Содержание
ЛУЦИЙ АННЕЙ СЕНЕКА
Авторские права
Трагедии
БЕЗУМИЕ ГЕРАКЛА
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ГЕРКУЛЕС ФУРЕНС
ТРОЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ТРОАДЫ
ФИНИКИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
PHOENISSAE
ФЕДРА
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ФЕДРА
ТИЕСТЕС
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ТИЕСТЕС
ГЕРКУЛЕС НА ЭТЕ
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ГЕРКУЛЕС ЭТЕЙ
АГАМЕМНОН
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
АГАМЕМНОН
ЭДИП
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ЭДИП
МЕДЕЯ
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
МЕДЕЯ
ОКТАВИЯ
Содержание
ОКТАВИЯ
Введение
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ.
ОКТАВИЯ
Послания
МАРСИИ В УТЕШЕНИЕ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
МОЕЙ МАТЕРИ ГЕЛЬВИИ В УТЕШЕНИЕ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
ПОЛИБИЮ В УТЕШЕНИЕ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛАНИЯ
Содержание
Введение
I. Об экономии времени
II. О дискурсивности чтения
III. Об истинной и ложной дружбе
IV. Об ужасах смерти
V. О смысле философии
VI. Об обмене знаниями
VII. О толпе
VIII. Об уединении философа
IX. О философии и дружбе
X. О жизни для себя
XI. О румянце скромности
XII. О старости
XIII. О беспочвенных страхах
XIV. О причинах ухода из мира
XV. О мускулах и мозгах
XVI. О философии, путеводителе по жизни
XVII. О философии и богатстве
XVIII. О праздниках и посте
XIX. О мирской суете и уединении
XX. О практике того, что вы проповедуете
XXI. О славе, которую принесут вам мои Труды
XXII. О тщетности половинчатых мер
XXIII. Об истинной Радости, которая приходит от Философии
XXIV. О презрении к смерти
XXV. О Реформации
XXVI. О старости и смерти
XXVII. О Благе, которое Пребывает
XXVIII. О путешествиях как лекарстве от недовольства
XXIX. О критическом состоянии Марцеллина
XXX. О покорении Завоевателя
XXXI. О Песнях сирен
XXXII. О прогрессе
XXXIII. О тщетности заучивания Максим
XXXIV. О многообещающем ученике
XXXV. О дружбе родственных умов
XXXVI. О ценности выхода на пенсию
XXXVII. О верности добродетели
XXXVIII. О тихой беседе
XXXIX. О благородных устремлениях
XL. О надлежащем стиле философского дискурса
XLI. О Боге внутри нас
XLII. О ценностях
XLIII. Об относительности славы
XLIV. О философии и родословных
XLV. О софистической аргументации
XLVI. О новой книге Луцилия
XLVII. О главном и Ведомом
XLVIII. О придирках , недостойных философа
XLIX. О краткости жизни
Л. О нашей слепоте и ее лечении
LI. О байях и морали
LII. О выборе наших Учителей
LIII. О недостатках Духа
ЛИВ. Об астме и смерти
LV. На вилле Ватии
LVI. О тишине и изучении
LVII. Об испытаниях Путешествия
LVIII. О Том , Чтобы Быть
ЛИКС. Об удовольствии и утехе
LX. О вредных молитвах
LXI. Радостно Встречая Смерть
LXII. В Хорошей Компании
LXIII. О скорби по потерянным друзьям
LXIV. О задаче философа
LXV. О Первой причине
LXVI. О различных аспектах добродетели
LXVII. О плохом здоровье и стойкости к страданиям
LXVIII. О мудрости и выходе на Пенсию
LXIX. Об отдыхе и беспокойстве
LXX. В нужное время отсоединить кабель
LXXI. О Высшем Благе
LXXII. О бизнесе как враге философии
LXXIII. О философах и королях
LXXIV. О добродетели как прибежище от мирских забот
LXXV. О болезнях души
LXXVI. Об обучении мудрости в старости
LXXVII. О самоубийстве
LXXVIII. О целительной силе разума
LXXIX. О вознаграждении за научные открытия
LXXX. О мирских обманах
LXXXI. О преимуществах
LXXXII. О естественном страхе смерти
LXXXIII. О Пьянстве
LXXXIV. О сборе идей
LXXXV. О некоторых тщетных силлогизмах
LXXXVI. На вилле Сципиона
LXXXVII. Несколько аргументов в пользу простой жизни
LXXXVIII. О гуманитарных и профессиональных исследованиях
LXXXIX. По части философии
XC. О роли философии в прогрессе человека
XCI. Об уроке, который следует извлечь из сожжения Лиона
XCII. О счастливой жизни
XCIII. О качестве жизни в сравнении с продолжительностью
XCIV. О ценности советов
XCV. О полезности базовых принципов
XCVI. О встрече с трудностями
XCVII. О вырождении века
XCVIII. О непостоянстве фортуны
XCIX. О утешении скорбящих
С. О трудах Фабиана
CI. О тщетности планирования на будущее
CII. О признаках нашего Бессмертия
CIII. Об опасностях общения с нашими собратьями
ГРАЖДАНСКОЕ общество. О заботе о здоровье и душевном спокойствии
РЕЗЮМЕ. О том, как уверенно смотреть на мир
CVI. О телесности добродетели
CVII. О повиновении Вселенской воле
CVIII. О подходах к философии
CIX. О братстве мудрецов
СХ. Об истинном и ложном Богатстве
CXI. О тщете умственной гимнастики
CXII. Об исправлении закоренелых грешников
CXIII. О жизненности Души и ее свойствах
CXIV. О стиле как зеркале характера
CXV. О поверхностных благословениях
CXVI. О самоконтроле
CXVII. О реальной этике как превосходящей силлогистические тонкости
CXVIII. О тщеславии поиска места
CXIX. О природе как о нашем лучшем поставщике
CXX. Еще о добродетели
CXXI. Об инстинкте у животных
CXXII. О тьме как покрове Зла
CXXIII. О конфликте между удовольствием и добродетелью
CXXIV. Об истинном Благе, достигаемом разумом
Приложение
Сочинения
О ГНЕВЕ
Содержание
Книга I.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
Книга II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
Книга III
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
XLI.
XLII.
XLIII.
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
ПРЕОБРАЖЕНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО КЛАВДИЯ В ТЫКВУ
Содержание
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
О ТВЕРДОСТИ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
О ПОМИЛОВАНИИ
Содержание
Книга I
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
Книга II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ
Содержание
Предисловие
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
НА ДОСУГЕ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ
Содержание
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ Л. АНН СЕНЕКИ , АДРЕСОВАННЫЕ ЛУЦИЛИЮ
КНИГА I. МЕТЕОРЫ, ГАЛО, РАДУГА, ЛОЖНОЕ СОЛНЦЕ И т.д.]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
КНИГА II. [ПРИРОДА ВОЗДУШНОГО ГРОМА И МОЛНИИ]
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
XXXI
XXXII
XXXIII
XXXIV
XXXV
XXXVI
XXXVII
XXXVIII
XXXIX
ХL
XLI
XLII
XLIII
XLIV
XLV
XLVI
XLVII
XLVIII
XLIX
L
LI
LII
LIII
ЛИВ
ЛВ
LVI
LVII
LVIII
ЛИКС
КНИГА III. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О РАЗЛИЧНЫХ ФОРМАХ ВОДЫ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
КНИГА IV. СОДЕРЖИТ ОБСУЖДЕНИЕ СНЕГА, ГРАДА И ДОЖДЯ [НИЛ]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
КНИГА V. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ВЕТРАХ И ДВИЖЕНИИ АТМОСФЕРЫ В ЦЕЛОМ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
КНИГА VI. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯХ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
XXXI
XXXII
КНИГА VII. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О КОМЕТАХ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
XXXI
XXXII
О ЛЬГОТАХ
Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ
ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ
О ЛЬГОТАХ.
КНИГА I.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
КНИГА II.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
КНИГА III.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
КНИГА IV.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
КНИГА V.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
КНИГА VI.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
XLI.
XLII.
XLIII.
КНИГА VII.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
О СПОКОЙСТВИИ УМА
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
О ПРОВИДЕНИИ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
Латинские тексты
СПИСОК ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ
Трагедии
БЕЗУМИЕ ГЕРКУЛЕСА - Геркулес Фуренс
ТРОЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ - Троады
ФИНИКИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ - Фениссы
ФЕДРА
ТИЕСТЕС
ГЕРКУЛЕС НА ЭТЕ - Hercules Oetaeus
АГАМЕМНОН
ЭДИП
МЕДЕЯ
ОКТАВИЯ
Послания
МАРСИИ В УТЕШЕНИЕ - Ad Marciam, De consolatione
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
К ПОЛИБИЮ, ОБ УТЕШЕНИИ - De Consolatione ad Polybium
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛАНИЯ - Epistulae morales ad Lucilium
Содержание
LIBER PRIMUS
I. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
II. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
III. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
IV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
V. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
VI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
VII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
VIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
IX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
X. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER SECUNDUS
XIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXI SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER TERTIUS
XXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER QUARTUS
XXX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XXXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XL. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER QUINTUS
XLII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
L. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER SEXTUS
LIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER SEPTIMUS
LXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER OCTAVUS
LXX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER NONUS
LXXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER DECIMUS
LXXXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER UNDECIMUS - TERTIUS DECIMUS
LXXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
Тексты XIV-XV
LIBER QUARTUS DECIMUS ET QUINTUS DECIMUS
LXXXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XC. СЕНЕКА ЛЕВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
XCI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCV. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО ЛИЧНО СПАСИТЕЛЬ
LIBER SEXTUS DECIMUS
XCVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
C. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER SEPTIMVS DECIMVS ET OCTAVVS DECIMVS
КИ. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
CII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
КИИ. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
РЕЗЮМЕ. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
CVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
Резюме. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
СVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER NONVS DECIMVS
CX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXI. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
CXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER VICENSIMUS
CXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
LIBER VICENSIMUS
CXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
LIBER VICENSIMVS SECVNDVS
EXCERPTA GELLII
Сочинения
О ГНЕВЕ - Де Ира
Содержание
LIBER I
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
LIBER II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
LIBER III
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
XLI.
XLII.
XLIII.
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ - De Brevitate Vitæ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIV.
XV.
XVI.
XVIII.
XIX.
XX.
О СТОЙКОСТИ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА - De Constantia Sapientis
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
О ПОМИЛОВАНИИ - De Clementia
Содержание
LIBER I
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
LIBER II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ - De Vita Beata
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
НА ДОСУГЕ - De Otio
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ - Naturales quaestiones
Содержание
PRAEFATIO
LIBER I
LIBER II
LIBER III
LIBER IV
LIBER V
LIBER VI
LIBER VII
О ЛЬГОТАХ - De Beneficiis
Содержание
LIBER I
LIBER II
LIBER III
LIBER IV
LIBER V
LIBER VI
LIBER VII
О СПОКОЙСТВИИ УМА - De Tranquillitate Animi
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
О ПРОВИДЕНСЕ - De Providentia
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
Биография
ВВЕДЕНИЕ В СЕНЕКУ Джона У. Басора
Каталог Delphi Classics
Содержание серии
Алфавитный список названий

        
Полное собрание сочинений
СЕНЕКА МЛАДШИЙ
(4 г. до н.э. – 65 г. н. э.)

Содержание
Трагедии
БЕЗУМИЕ ГЕРАКЛА
ТРОЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ
ФИНИКИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ
ФЕДРА
ТИЕСТЕС
ГЕРКУЛЕС НА ЭТЕ
АГАМЕМНОН
ЭДИП
МЕДЕЯ
ОКТАВИЯ
Послания
МАРСИИ В УТЕШЕНИЕ
МОЕЙ МАТЕРИ ГЕЛЬВИИ В УТЕШЕНИЕ
ПОЛИБИЮ В УТЕШЕНИЕ
НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛАНИЯ
Сочинения
О ГНЕВЕ
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ
ПРЕОБРАЖЕНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО КЛАВДИЯ В ТЫКВУ
О ТВЕРДОСТИ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА
О ПОМИЛОВАНИИ
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ
НА ДОСУГЕ
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ
О ЛЬГОТАХ
О СПОКОЙСТВИИ УМА
О ПРОВИДЕНИИ
Латинские тексты
СПИСОК ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ
Биография
ВВЕДЕНИЕ В СЕНЕКУ Джона У. Басора
Каталог Delphi Classics

(C) Delphi Classics 2014
Версия 1

        
Полное собрание сочинений 
ЛУЦИЙ АННЕЙ СЕНЕКА

От Delphi Classics, 2014
Авторские права
Полное собрание сочинений Сенеки Младшего
Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2014 году издательством Delphi Classics.
(C) Delphi Classics, 2014.
Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.
ISBN: 978 1 90949 630 9
Классика Delphi
является отпечатком
Издательство Delphi Publishing Ltd
Гастингс, Восточный Сассекс
Великобритания
Контакт: sales@delphiclassics.com
www.delphiclassics.com
 
Древние драматурги от Delphi Classics

Впервые в истории цифрового издательства Delphi Classics с гордостью представляет полное собрание сочинений этих драматургов с оригинальными латинскими / греческими текстами.
Познакомьтесь с Нашими Драматургами
Трагедии

Кордова, Андалусия, Испания. В 4 году до н.э. Сенека Младший родился в Кордове в Испании. Он был вторым сыном Гельвии и Луция Аннея Сенеки, богатого ритора, известного как Сенека Старший.

Римские руины в Кордове — археологический памятник Черкадилья, включающий остатки одного из дворцов Максимиана
БЕЗУМИЕ ГЕРАКЛА

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ГЕРКУЛЕС ФУРЕНС

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
ГЕРКУЛЕС, сын Юпитера и Алкмены, но предполагаемый сын Амфитриона.
ЮНОНА, сестра и жена Юпитера, царица Небес.
АМФИТРИОН, муж Алкмены.
ТЕСЕЙ, царь Афин и друг Геракла.
ЛИК, царь-узурпатор Фив, который до начала пьесы убил в битве царя Креонта.
МЕГАРА, жена Геракла и дочь Креонта.
ХОР фиванцев.
АРГУМЕНТ
Ревнивый гнев Юноны, действующий через Эврисфея, возложил двенадцать могущественных и разрушительных задач на Геракла, ее ненавистного пасынка. Но все это, вплоть до последнего и худшего - приведения Цербера в высший мир, он триумфально совершил. Отказавшись от своего плана сокрушить его подобными уловками, она обратит его руку против него самого и таким образом добьется его уничтожения. В день его возвращения из ада она навлекает на него безумие и таким образом ускоряет трагедию, которая формирует действие пьесы.
ГЕРКУЛЕС ФУРЕНС 
ЮНОНА
[1], сестра Громовержца (ибо мне осталось только это имя), я покинула Юпитера, всегда любившего других; овдовев, покинула небесные просторы и, изгнанная с небес, уступила свое место блудницам; Я должна жить на земле, ибо блудницы держат небо. Вон там, высоко на ледяном Севере, Медведь, величественное созвездие, направляет корабли аргивян; вон там, где теплой весной дни становятся длиннее, сияет тот, кто перенес тирскую Европу по волнам; там Атлантиды, далеко блуждающие, выставили свою группу, страшную как для кораблей, так и для моря. Здесь Орион грозным мечом наводит ужас на богов, и у золотого Персея есть свои звезды; яркое созвездие близнецов Тиндарид сияет там, и они, при рождении которых зыбкая земля стояла непоколебимо. И не только сам Бахус или мать Бахуса достигли небес; чтобы ни одно место не было свободным от поругания, небеса носят корону критской девы.
[19] Но я оплакиваю древние обиды; одна земля, пагубная и дикая земля Фив, кишащая бесстыдными любовницами, как часто она делала меня отчимом! И все же, хотя Алкмена возвысится и с триумфом займет мое место; хотя ее сын также получит свою обещанную звезду (из-за рождения которой мир потерял день, и Феб с запозданием воссиял из Восточного моря, получив приказ оставить свою блестящую колесницу погруженной в океанские волны), не так закончится моя ненависть; моя разгневанная душа будет поддерживать долгоживущий гнев, и мой неистовый разум, разрушающий мир, будет вести бесконечные войны.
[30] Какие войны? Какое бы устрашающее существо ни произвела на свет враждебная земля, что бы ни несло море или воздух, потрясающее, ужасное, ядовитое, дикое, необузданное, было сломлено и покорено. Он восстает заново и преуспевает на неприятностях; он наслаждается моим гневом; к своей чести он обращает мою ненависть; возлагая на меня слишком жестокие задачи, я всего лишь доказал его происхождение, но дал простор для славы. Там, где Солнце, когда оно возвращается, и где, когда оно покидает день, окрашивает обе расы соседних народов факелом, его непобедимой доблести поклоняются, и во всем мире о нем говорят как о боге. Теперь у меня не осталось чудовищ, и для Геркулеса выполнять мои приказы - меньший труд, чем для меня приказывать; он с радостью принимает мои приказы. Какие жестокие приказы его тирана могли навредить этому порывистому юноше? Ведь он носит в качестве оружия то, с чем когда-то боролся и что преодолел; он идет вооруженный львом и гидрой.
[46] И земля недостаточно обширна для него; смотрите, он разрушил врата адского юпитера и приносит обратно в верхний мир добычу побежденного короля. Я сам видел, да, видел его, рассеянного тенями ночи преисподней, гордо демонстрирующего своему отцу добычу брата. Почему он не вытаскивает вперед, связанный и отягощенный оковами, самого Плутона, которому выпал жребий, равный жребию Юпитера? Почему он не властвует над завоеванным Эребусом и не обнажает Стикс? Недостаточно просто вернуться; закон теней отменен, путь назад открыт для самых низких призраков, и тайны ужасной Смерти обнажены. Но он, ликующий оттого, что вырвался из тюрьмы теней, торжествует надо мной и высокомерной рукой ведет по городам Греции эту темную гончую. Я видел, как дневной свет померк при виде Цербера, а солнце побледнело от страха; меня тоже охватил ужас, и, глядя на три шеи побежденного чудовища, я задрожал по собственному приказу.
[63] Но я слишком много сокрушаюсь о тривиальных ошибках. Это за небеса мы должны бояться, как бы тот, кто победил низшие царства, не захватил их - он отнимет скипетр у своего отца. Он также не придет к звездам мирным путем, как это сделал Бахус; он будет искать путь через руины и возжелает править в пустой вселенной. Он преисполняется гордости за испытанную мощь и, выдержав их, понял, что небеса могут быть покорены его силой; он поднял голову к небу, и бремя этой неизмеримой массы не согнуло его плеч, и небесный свод лучше покоился на шее Геркулеса. Непоколебимый, его спина боролась со звездами, небом и мной, давя на землю. Он ищет путь к небесным богам.
[75] Тогда вперед, мой гнев, вперед и сокруши этого замышляющего большие дела; сблизься с ним, сам разорви его на куски своими собственными руками. Зачем другому доверять такую ненависть? Пусть дикие звери идут своими путями, пусть Эврисфей отдохнет, сам утомленный непосильными задачами. Освободите Титанов, которые осмелились вторгнуться в величие Юпитера; откройте горную пещеру Сицилии, и пусть земля Дорийцев, которая содрогается всякий раз, когда сражается великан, освободит погребенное тело этого ужасного чудовища; пусть Луна в небе произведет на свет еще больше чудовищных созданий. Но он побеждал таких, как эти. Значит, ты ищешь соперника Алсиду? Никого нет, кроме него самого; теперь пусть он сражается сам с собой. Поднимите эвменид из самой низкой бездны Тартара; пусть они будут здесь, пусть из их пылающих локонов вырвется огонь, и пусть их дикие руки размахивают змеевидными кнутами.
[89] Ступай же, гордец, ищи обители бессмертных и презирай человеческое сословие. Думаешь, теперь ты избежал Стикса и жестоких призраков? Сейчас я покажу тебе адские формы. Ту, что погребена в глубокой тьме, далеко внизу, под местом изгнания грешных душ, призову Я – богиню Дискорд, которую охраняет огромная пещера, отгороженная горой; Я выведу ее и вытащу из глубочайшего царства Зла все, что у тебя осталось; придет отвратительное Преступление и безрассудное Нечестие, запятнанное родственной кровью, Заблуждением и Безумием, вечно вооруженное против самого себя – это, это будет орудием моего жгучего гнева!
[100] Начинайте, служанки Дис, поспешите размахивать горящей сосной; пусть Мегера поведет свой отряд, ощетинившийся змеями, и зловещей рукой вырвет огромный хворост из пылающего погребального костра. За работу! требуйте мести за разгневанного Стикса. Разбейте его сердце; пусть более яростное пламя опалит его дух, чем бушует в печах Этны. Чтобы Алкид мог быть загнан вперед, лишенный всякого рассудка, сраженный могучей яростью, моим должно быть безумие в первую очередь – Юнона, почему ты не рав? Меня, вы, сестры, меня первого, лишенного рассудка, доведите до безумия, если я задумаю какой-нибудь поступок, достойный отчима. Пусть моя просьба будет изменена; пусть он вернется и найдет своих сыновей невредимыми, такова моя молитва, и пусть он вернется с твердой рукой. Я настал день, когда ненавистная доблесть Геракла станет моей радостью. Он победил меня; теперь пусть он победит себя и жаждет смерти, хотя и поздно вернулся из мира смерти. В этом мне поможет то, что он сын Юпитера, я буду рядом с ним, и, чтобы его стрелы безошибочно слетали с тетивы, я удержу их своей рукой, направлю оружие безумца и так, наконец, окажусь на стороне Геркулеса в схватке. Когда он совершит это преступление, пусть его отец отдаст эти руки небесам!
[123] Теперь моя война должна начаться; небо проясняется, и сияющее солнце крадется вверх в шафрановом рассвете.
ПРИПЕВ
[125] Теперь звезды сияют редко и тускло на опускающемся небе; побежденная ночь втягивает свои блуждающие огни, когда рождается новый день, и Фосфор замыкает тыл сияющего воинства; ледяной знак высоко на севере, Медведи Аркаса, с их семью звездами, с вращающимся шестом призывают рассвет. Теперь, подгоняемый своими лазурными конями, Титан выглядывает из-за гребня Оэты; теперь грубые тормоза, прославленные фиванскими вакханками, тронутые зарей, краснеют, и сестра Феба убегает, чтобы вернуться снова. Возникает тяжелый труд, пробуждающий все заботы, открывающий все двери.
[139] Пастух, выпроваживая свое стадо, срывает пастбище, все еще белое от морозного инея. На открытом лугу резвится молодой бычок, на лбу у которого еще не выросли молодые рога; коровы на досуге снова набивают свое вымя; резвый козленок нетвердой, бесцельной походкой бродит по мягкому дерну; взгромоздившись на самую верхнюю ветку, фракийская возлюбленная с пронзительным голоском среди своих жалующихся детенышей, горит желанием расправить крылья навстречу утреннему солнцу; и повсюду разноголосая толпа издает звуки, возвещая рассвет различными нотами. Моряк, жизнь которого постоянно подвергается риску, подставляет свой холст ветру, в то время как бриз наполняет его развевающиеся складки. Здесь рыболов, примостившись на изъеденных волнами камнях, либо насаживает наживку на обманутые крючки, либо, крепко ухватившись, с тревогой следит за своей добычей; тем временем его леска чувствует трепещущую рыбу.
[159] Таковы задачи тех, чья жизнь безобидна и безмятежна, чей дом радуется крошечному запасу, который является его собственным; самонадеянные надежды бродят по городам, а трепетные страхи - по всему миру. Один, не спящий, бродит по надменным вестибюлям и бесчувственным дверям своих богатых покровителей; другой бесконечно накапливает обильные богатства, злорадствует над своими сокровищами и все еще беден среди нагроможденных богатств. Вон тот ошеломленный негодяй, раздутый пустым ветром, под аплодисменты публики и волнение толпы более переменчивое, чем волнение моря; он, участвуя в безумных спорах шумного двора, бесстыдно дает волю своим страстям и своей речи. Лишь немногим известно безмятежное спокойствие, и они, помня о стремительном беге времени, крепко держат дни, которые никогда не вернутся. Пока позволяет судьба, живите счастливо; жизнь мчится вперед торопливым шагом, и с крылатыми днями колесо стремительного года поворачивается. Суровые сестры выполняют свои обязанности, но при этом не поворачивают нити жизни вспять. Но люди вынуждены, каждый неуверенный в себе, идти навстречу стремительной судьбе; мы ищем стигийские волны по собственной воле. Слишком храбрый сердцем, Алкид, ты спешишь навестить скорбящих призраков; в назначенное время приходят Парки. Никто не может медлить, когда они приказывают, никто не может отложить назначенный день; урна принимает народы, спешащие навстречу своей гибели.
[192] Пусть слава прославит другого во многих странах, и пусть шумная слава воспоет ему хвалу в каждом городе и вознесет его на уровень небесных звезд; пусть другой едет, возвышаясь в своей машине; но меня пусть защищает моя собственная земля, рядом с моим одиноким, защищенным очагом. Бездеятельные достигают седого возраста, и в скромном, но надежном сословии их ждет подлый удел скромного дома; с высокой высоты падает честолюбивое мужество.
[202] Но печальная Мегара приходит сюда с развевающимися волосами, ее окружает стайка детей, и медленно, с возрастом, движется отец Алкида.
[Из дворца выходят МЕГАРА со своими детьми и АМФИТРИОН. Они встают у алтаря.]
АМФИТРИОН
[204] О могущественный правитель Олимпа, судья всего мира, установи теперь, наконец, предел нашим сокрушительным заботам, конец нашим бедствиям. Ни один день никогда не наступал для меня безмятежно; никогда не давалась награда за труд моего сына; конец одной болезни - это всего лишь шаг к другой, идущей дальше. Сразу же по возвращении его поджидает новый враг; прежде чем он успеет добраться до своего счастливого дома, он отправляется в новую битву; у него нет возможности отдохнуть, не остается свободного времени, кроме как пока отдаются новые приказы. С самого его рождения неумолимая Юнона преследовала его; было ли исключением даже его младенчество? Он побеждал монстров еще до того, как узнал, что они монстры. Две змеи с хохлатыми головами обнажили против него свои клыки; младенец пополз им навстречу, кротко и нежным взглядом глядя в огненные глаза змей; с безмятежным лицом он приподнял их плотно свернутые складки и, сжимая их раздутые горлышки своими детскими ручонками, потренировался перед гидрой.
[222] Проворная лань Менала, поднявшая свою голову, щедро украшенную золотом, была настигнута его долгой погоней; лев, самый страшный в Немее, раздавленный руками Геракла, взревел в последний раз. Почему я должен рассказывать об ужасных стойлах бистонского стада и короле, отданном на съедение своим собственным стадам? о косматом кабане из Менала, который имел обыкновение на поросших густым лесом высотах Эриманта разорять рощи Аркадии? или о быке, наводящем ужас на сотни городов? Среди своих стад в далекой стране Испании трехликий пастух с тартезианского побережья был убит, а его скот угнан в качестве добычи с самого дальнего запада; Киферон однажды пас стадо до известного Океана. Когда ему было приказано войти в области летнего солнца, в те выжженные царства, которые обжигает полдень, он обогнул горы по обе стороны и, преодолев преграду, проложил широкий путь для стремительного потока океана. Затем он предпринял попытку проникнуть в жилища богатой рощи и унес золотую добычу бдительного дракона. Павшее чудовище Лерны, пестовое многообразие, разве он не усмирил наконец огнем и не научил умирать? И стимфалийских птиц, привыкших скрывать день своими закрывающими крыльями, разве он не спустил с самых облаков? Незамужняя королева вечно девственного ложа Термодонта не смогла одолеть его, и его руки, дерзнувшие совершить все славные подвиги, не уклонились от грязного труда авгиевых прилавков.
[249] Но к чему все это? Он изгнан из мира, который защищал. Вся земля почувствовала, что даритель ее мира потерян для нее. И снова процветающее и преуспевающее преступление носит имя добродетели; хорошие люди повинуются плохим, сила - это право, а страх подавляет закон. Перед моими глазами я видел, как сыновья, защитники королевства своего отца, пали замертво от руки убийцы, и пал сам король, последний отпрыск знаменитого рода Кадма; я видел, как королевская корона, украшавшая его голову, была сорвана с него, с головы и всего остального. Кто мог бы так оплакивать Фивы? О земля, изобилующая богами, перед каким господом ты трепещешь сейчас? Город, из полей и плодородных недр которого выступил отряд молодежи с обнаженными мечами, чьи стены строил сын Юпитера, Амфион, вытягивая камни своими мелодичными мелодиями, – город, к которому не однажды в одиночку приходил отец богов, покидая небо, – этот город, который приветствовал богов и создал богов и (да будет законно это слово), возможно, еще создаст их, угнетен позорным ярмом. О семя Кадма и расы Офиона, до каких глубин вы пали! Вы трепещете перед подлым изгнанником, лишенным своей собственной земли, ставшим бременем для нас. Но тот, кто мстит за преступления на суше и на море, кто праведной рукой ломает жестокие скипетры, теперь далеко терпит хозяина и терпит то, что он запрещает в других местах – и Лик, изгнанник, правит Фивами Геркулеса! Но ненадолго; Он будет присутствовать с нами и назначит наказание, и внезапно он явится взору звезд. Он найдет способ – или создаст его. О, присутствуй и возвращайся в безопасности, я молюсь, и приди, наконец, победителем в свой побежденный дом!
МЕГАРА
[279] Выйди, муж мой, прорвись сквозь тьму, содрогнувшуюся от твоей руки; если обратного пути нет, и дорога закрыта, разорви землю на части и возвращайся; и все, что сокрыто в объятиях мрачной ночи, выпусти с собой. Точно так же, как когда–то, раздирая холмы на части, ища стремительному потоку стремительный путь, ты стоял там, где Темпе времени, расколотое этим могучим толчком, широко раскрылось – перед ударом твоей груди гора уступила то одному, то другому пути, и сквозь разрушенную массу фессалийский поток устремился в своем новом русле - точно так же, ища своих родителей, детей, отечество, прорывайся, унося с собой границы вещей; и все это жадное время на протяжении всего хода лет прятало, восстанови; и выгони перед собой самозабвенных мертвых, народы которые боятся света. Недостойна тебя добыча, если ты вернешь только то, что было приказано. Но я говорю слишком сурово, не ведая о судьбе, уготованной нам. О, откуда придет для меня тот день, когда я обниму тебя и твою правую руку и буду оплакивать твое долгожданное возвращение, в котором нет ни малейшего упоминания обо мне? Тебе, о вождь богов, сотня быков, никогда не прикованных к ярму, склонят свои шеи; тебе, богиня плодов, я совершу твои тайные обряды; тебе в безмолвной вере безмолвный Элевсин бросит длинные вереницы факелов. Тогда я буду считать, что их жизни возвращены моим братьям, что мой отец сам управляет своим королевством и процветает. Но если какая-то более великая сила удерживает тебя в силе, мы следуем за тобой. Либо защити всех нас своим благополучным возвращением, либо потащи нас всех за собой – ты потащишь нас вниз, и никакой бог не восстановит наш разрушенный дом.
АМФИТРИОН
[309] О союзник моей крови, хранящий целомудренной верой ложе и детей великодушного Геркулеса, подумай получше и ободри свое мужество. Несомненно, он вернется домой, как обычно после выполнения любой более важной задачи.
МЕГАРА
[313] Они легко верят в то, чего так жаждут несчастные.
АМФИТРИОН
[314] Нет, то, чего они слишком боятся, по их мнению, никогда нельзя отбросить или покончить с этим. Доверие Страха все больше склоняет к худшему.
МЕГАРА
[317] Погруженный, глубоко погребенный, раздавленный всем миром, какой у него путь наверх?
АМФИТРИОН
[319] То же самое было с ним, когда через выжженную пустыню и пески, вздымающиеся, как штормовое море, он прокладывал свой путь и пересекал пролив с дважды отступающими и дважды возвращающимися волнами; и когда его барка была брошена, он оказался пленником на отмелях Сырта, и, хотя его судно крепко держали, он пересек моря пешком.
МЕГАРА
[325] Неправедная удача редко щадит самых ценных; никто, находящийся в безопасности, не может долго противостоять столь частым опасностям. Того, мимо кого часто проходит беда, она наконец находит.
[Входит ЛИК.]
[329] Но смотрите, свирепый, с угрозой на челе, такой же походкой и духом, приближается Лик, размахивая чужим скипетром в руке.
ЛИК
[332] Правящий богатыми владениями Фив и всей отлогой Фокидой с ее богатой почвой, какими бы ни были воды Исмена, какой бы вид ни открывался на Киферон со своей высокой вершины, и тонким перешейком, разделяющим его двойные проливы, я, ленивый наследник, не обладаю древними правами на дом предков; не мои благородные предки и не раса, прославленная высокими титулами, но доблесть великолепна. Тот, кто превозносит свою расу, превозносит то, что принадлежит другим. Но узурпированный скипетр держится в тревожных руках; вся безопасность - в оружии; то, что, как ты знаешь, ты удерживаешь против воли граждан, должен охранять обнаженный меч. Царствование на чужой земле не гарантировано; но есть тот, кто может поставить мою власть на прочные основы, если соединит меня королевским узом факела и ложа – Мегары. Благодаря ее благородной линии моя новизна приобретет более насыщенный оттенок. Я также не думаю, что она откажется и с презрением ляжет в мою постель; но если она будет упрямо и своевольно отказываться, я твердо решил полностью разрушить весь дом Геркулеса. Удержат ли ненависть и разговоры простых людей мою руку? Это первое искусство королей - способность переносить ненависть. Поэтому давайте попробуем; случай дал нам повод; ибо сама Мегара, ее голова закрыта траурным одеянием, стоит у алтаря своих богов-покровителей, а рядом с ней находится истинный отец Геракла.
МЕГАРА
[358] Что нового планирует этот парень, это разрушение и мор нашей расы? Что он пытается сделать?
ЛИК
[359] О ты, чье прославленное имя происходит из царского рода, милостиво выслушай мои слова терпеливым ухом. Если смертные будут лелеять вечную ненависть и если безумная ярость, однажды испытанная, никогда не покинет наши сердца, но если победитель сохранит, а побежденные приготовят оружие, войны не оставят нас в покое; тогда на опустошенных фермах поля останутся невозделанными, факелы будут подожжены к домам, и глубокий пепел завалит погребенные народы. Для победителя целесообразно восстановить мир; для побежденного это необходимость. – Приди, раздели мой трон; давай соединимся в цели; прими этот обет веры – коснись моей руки. Почему ты стоишь в мрачном молчании?
МЕГАРА
[372] Я прикасаюсь к руке, запятнанной кровью моего отца и двойным убийством моих братьев? Скорее Восток погаснет, а Запад вернет день; скорее снег и пламя войдут в вечную гармонию, и Сцилла соединится с берегами Сицилии и Авзонии; и скорее стремительный Еврипид с его чередующимися приливами вяло опустится на берег Эвбеи! Ты отнял у меня моего отца, мое королевство, братьев, дом моих предков – что там еще есть? У меня осталось одно, что дороже брата и отца, королевства и дома – моя ненависть к тебе, и это мое горе, которое я должен разделить со всем населением. Как мала часть этого моего! Правь дальше, раздутый гордыней, воспрянь духом; Бог-мститель преследует гордых. Я знаю фиванское царство; зачем упоминать о преступлениях, которые матери претерпели и на которые отважились? Зачем говорить о двойном позоре и путанице имен мужа, сына и отца? Зачем говорить о двух лагерях братьев? о двух погребальных кострах? Дочь Тантала, самонадеянная мать, застывает от горя и, скорбя по фригийскому Сипилу, роняет слезы – камень. Нет, сам Кадм поднял свирепую голову с гребнем и, пересекая в бегстве владения Иллирии, оставил длинный след своего волочащегося тела. Тебя ждут подобные прецеденты гибели. Владей им, как хочешь, только привычные судьбы нашего королевства призывают тебя.
ЛИК
[397] Иди сюда, безумная женщина, прекрати эти дикие разговоры и научись у Алкида выполнять приказы королей. Хотя я держу в руках скипетр, схваченный моей победоносной рукой, хотя я правлю всем, не боясь законов, которые являются оружием повелителя, все же я скажу несколько слов в защиту моего собственного дела. Говоришь, твой отец пал на жестокой войне? твои братья тоже? Оружие не знает границ; и гнев меча, однажды обнаженного, не может быть легко остановлен; война наслаждается кровью. Но он сражался за свое королевство, говоришь ты; мы, движимые ненасытным честолюбием? На войне люди спрашивают об исходе, а не о причине. Но теперь пусть все прошлое будет забыто; когда победитель сложит оружие, хорошо, что побежденный тоже сложит свою ненависть. Я не прошу, чтобы ты, преклонив колена, молился мне как своему суверену; это само по себе приятно мне, что ты принимаешь свое низвержение с возвышенным духом. Достойна ли ты быть супругой короля; тогда давай поженимся.
МЕГАРА
[414] Холодный ужас пробегает по моим обескровленным конечностям. Какое возмущение поразило мои уши? Я не испытывал ужаса, когда мир был нарушен и громкий грохот войны раздавался у наших стен; я бесстрашно переносил все это; но брак – я содрогаюсь от этого; теперь я действительно кажусь пленником. Пусть цепи скуют мое тело, и пусть я умру медленной голодной смертью; все равно никакая сила не сможет вернуть мне верность. Алкид, я умру за тебя.
ЛИК
[422] Производит ли муж, погребенный в глубинах, такой дух?
МЕГАРА
[423] Он достиг глубин, чтобы достичь высот.
ЛИК
[424] Тяжесть бескрайней земли сокрушает его.
МЕГАРА
[425] Тот, кто разрушил небеса, не будет сокрушен никакой тяжестью.
ЛИК
[426] Ты будешь вынужден.
МЕГАРА
[426] Тот, кого можно заставить, не научился умирать.
ЛИК
[427] Скажи лучше, какой царственный подарок я приготовлю своей новой невесте.
МЕГАРА
[428] Твоя смерть или моя.
ЛИК
[429] Глупец, ты умрешь.
МЕГАРА
[429] Так я познакомлюсь со своим мужем.
ЛИК
[430] Разве раб для тебя больше, чем я, царь?
МЕГАРА
[431] Скольких царей предал смерти этот раб!
ЛИК
[432] Почему же тогда он служит царю и терпит иго?
МЕГАРА
[433] Покончи с суровыми приказами – в чем тогда будет доблесть?
ЛИК
[434] Противопоставлять себя зверю и чудовищам - это, по-твоему, доблесть?
МЕГАРА
[435]Победить то, чего боятся все люди, - это часть доблести.
ЛИК
[436] Тени Тартара глубоко погребают хвастуна.
МЕГАРА
[437] С земли нет легкого пути к звездам.
ЛИК
[438] Кто его отец, что он надеется на дом на небесах?
АМФИТРИОНА
[439] Несчастная жена великого Геракла, успокойся; мое дело восстановить Алкиду его отца и истинное происхождение. [ЛИКУСУ.] После всех достопамятных деяний великого героя, после того, как его рукой был достигнут мир для всего, что видит солнце, восходящее и заходящее, после того, как укрощено столько чудовищ, после Флегры, запятнанной нечестивой кровью, после защиты богов, разве его происхождение еще не ясно? Утверждать, что мы любим Юпитера ложно? Тогда поверьте ненависти Юноны.
ЛИК
[447] Зачем богохульствовать юпитеру? Раса смертных не может породниться с небесами.
АМФИТРИОН
[449] Таково общее происхождение многих богов.
ЛИК
[450] Но были ли они рабами до того, как стали божественными?
АМФИТРИОН
[451] Делиец в качестве пастуха пас стада в Ферах –
ЛИК
[452] Но он не скитался в изгнании по всему миру.
АМФИТРИОН
[452] Что? Тот, кого мать-изгнанница родила на кочующем острове?
ЛИК
[453] Сталкивался ли Феб с дикими чудовищами или дикими зверями?
АМФИТРИОН
[454] Дракон был первым, кто запятнал стрелы Феба.
ЛИК
[455] Разве ты не знаешь, какие тяжелые болезни он перенес в младенчестве?
АМФИТРИОН
[456] Вырванный ударом молнии из чрева своей матери, мальчик из позднего времени стоял рядом со своим отцом, Громовержцем. Что? тот, кто правит звездами, кто разгоняет облака, разве не прятался он в младенчестве в пещере скалистой Иды? За такое высокое рождение приходится расплачиваться заботой, и рождение богом всегда дорого обходится.
ЛИК
[463] Кого бы ты ни увидел несчастным, знай его человеком
АМФИТРИОН
[464] Кого бы ты ни увидел храбрым, не называй его несчастным.
ЛИК
[465] Должны ли мы называть храбрым того, с чьих плеч упали львиная шкура и дубина, подаренные девушке, и чей бок сиял великолепием, облаченный в тирские одежды? Назвать храбрым того, с чьих колючих кудрей капал нард, кто своими знаменитыми руками не по-мужски бренчал на тамбурине, чье воинственное чело венчал варварский тюрбан?
АМФИТРИОН
[472] Но изящный Бахус не краснеет, когда окропляет благовониями свои ниспадающие локоны, и нежной рукой не обнимает стройную трису, когда семенящей походкой волочит за собой одежду, пестрящую варварским золотом. После долгих трудов доблесть все еще ищет облегчения.
ЛИК
[477] Тот факт, что разрушенный дом Эврита признается, и стада дев загнаны, как стадо овец; ни Юнона, ни Эврисфей не заказывали этого; эти работы принадлежат ему самому.
АМФИТРИОН
[480] Ты знаешь не все; его собственная работа заключается в том, что Эрикс был раздавлен своими собственными перчатками и что ливиец Антей разделил судьбу Эрикса; что алтари, с которых капала кровь чужеземцев, пили, и справедливо, кровь Бусириса; его собственная работа - Кикнус, хотя и защищенный от ран и меча, вынужденный принять смерть, не тронутый ранами; и троекратный Герион, побежденный одной рукой. Ты разделишь судьбу этих – и все же они никогда не оскверняли похотью брачное ложе.
ЛИК
[489] То, что является правом Юпитера, является также правом короля. Ты отдал свою жену Юпитеру, королю он отдаст свою; и, наученная твоим примером, твоя дочь усвоит этот старинный урок – когда муж тоже дает согласие, брать мужчину получше. Но если она упрямо откажется выйти за меня замуж по обряду факелов, я даже силой добьюсь от нее благородного происхождения.
МЕГАРА
[495] Вы, тени Креонта, вы, домашние боги Лабдака, вы, брачные факелы кровосмесительного Эдипа, теперь даруйте нашему союзу его обычную гибель. Теперь, теперь, вы, кровавые дочери царя Эгипта, будьте здесь, ваши руки глубоко запятнаны кровью. В сказке не хватает одной Данаиды – я доведу преступление до конца.
ЛИК
[501] Поскольку ты упрямо отвергаешь мое предложение и угрожаешь своему царю, теперь ты узнаешь, на что способна королевская власть. Обними алтарь – ни один бог не отнимет тебя у меня, даже если земная масса будет отброшена в сторону и Алкид с триумфом вернется в верхний мир. [Слугам.] Сложите высоко бревна; пусть храм рухнет, пылая, на своих просителей; поднесите факел, и пусть один костер поглотит жену и весь ее выводок.
АМФИТРИОН
[509] Я прошу тебя об этом благе как отец Алкида, о котором мне подобает просить, чтобы я пал первым.
ЛИК
[511] Тот, кто налагает на всех смертную казнь, не знает, как быть царем. Налагайте противоположные наказания: запрещайте несчастному, приказывайте счастливому человеку умереть. Теперь, когда костер питается горящими балками, обещанными дарами я буду поклоняться тому, кто правит морем.
[Уходит.]
АМФИТРИОН
[516] О могущественнейший из богов, о правитель и повелитель бессмертных, от чьих летящих стрел трепещут смертные, останови нечестивую руку этого безумного короля – зачем возносить богам напрасные молитвы? Где ты, услышь меня, сын мой. Но почему от внезапного движения шатается храм-качалка? Почему сотрясается земля? Адский грохот донесся из самой нижней ямы. Наша молитва услышана; это, это звучная поступь Геркулеса!
ПРИПЕВ
[524] О Фортуна, ревнивая к храбрым, раздавая свои милости, как несправедлива ты к добрым! “Пусть Эврисфей безмятежно правит этим; пусть сын Алкмены в бесконечных войнах применит к чудовищам руку, державшую небеса; пусть он перережет кишащие шеи гидре; пусть он вернет яблоки обманутым сестрам, когда дракон, приставленный стеречь драгоценные плоды, усыпит свои вечно бодрствующие глаза”.
[533] Он вторгался в кочевые жилища Скифии и народов, чуждых своим исконным убежищам; он ступал по замерзшему морскому хребту, тихому океану с безмолвными берегами. Там замерзшие воды без волн, и там, где только что корабли распускали все паруса, тропинку протоптали длинноволосые сарматы. Там раскинулось море, меняющееся со сменой времен года, готовое услышать то корабль, то всадника. Там она, правящая племенами, незамужняя, с золотым поясом на чреслах, сняла со своего тела великолепную добычу, свой щит и перевязи на белоснежной груди, стоя на коленях и глядя на своего победителя.
[547] С какой надеждой, устремленный очертя голову в глубины, дерзающий идти по пути, не прослеживаемому, видишь ты царства сицилийской Прозерпины? Там ни под южным, ни под западным ветром моря не вздымаются вздутыми волнами; там звезды-близнецы Тиндариды не приходят на помощь робким кораблям; вяло стоит море с черной бездной, и, когда Смерть, бледнолицая, с жадными зубами, привела бесчисленные племена в мир теней, один паромщик перевозит эти многие народы.
[558] О, если бы ты мог подчиниться законам жестокого Стикса и безжалостным прялкам Судеб. Тот, кто как царь повелевает бесчисленными народами, в то время, когда ты воевал с Пилосом, землей Нестора, поднял на бой с тобой свои руки, наносящие чуму, размахивая своим трехзубым копьем, но бежал прочь, получив лишь легкую рану, и, хотя был повелителем смерти, боялся, что умрет. Прутья судьбы разорвал ты своими руками; в печальные преисподние области открывается вид света, и пусть теперь нехоженый путь даст легкий проход в высший мир!
[569] Орфей обладал силой подчинить безжалостных повелителей теней песней и просительной молитвой, когда он искал свою Эвридику. Искусство, нарисовавшее деревья, птиц и скалы, остановившее течение рек, при звуке которого звери останавливались, чтобы прислушаться, успокаивает подземный мир непривычными звуками и яснее звучит в этих неслышащих мирах. Эвридика, фракийские невесты, оплакивают; даже боги, которых не могут тронуть никакие слезы, оплакивают ее; и те, кто с грозными бровями расследуют преступления людей и отсеивают древние обиды, когда они заседают в суде, оплакивают Эвридику. Наконец повелитель смерти восклицает: “Мы признаем поражение; отправляйся в верхний мир, но этим предначертанным судьбой прощай как товарищ своего мужа, и ты, не оглядывайся на свою жену, пока яркий день не откроет небесных богов, и открытие спартанского Тенара не будет близко”. Истинная любовь ненавидит промедление и не терпит его; пока он спешит взглянуть на свою добычу, она потеряна.
[590] Царство, которое может быть преодолено песней, это царство должно обладать силой, способной победить.
[Входит ГЕРАКЛ, только что вернувшийся из нижнего мира в сопровождении ТЕСЕЯ; по-видимому, он также ведет собаку ЦЕРБЕРА, хотя по мере развития пьесы этот момент кажется менее ясным.]
ГЕРКУЛЕС
[592] О владыка благого света, слава небес, который в своей огненосной колеснице объезжает оба пространства неба и являет свой сияющий лик широким землям, прости, о Феб, если твои глаза узрели какое-либо недозволенное зрелище; по чужому приказу Я пролил свет на скрытые вещи земли. И ты, о судья и повелитель небесных существ, спрячь свое лицо за своей молнией; и ты, следующий по могуществу, повелевающий морями, беги в свои самые низкие воды. Тот, кто с высоты смотрит свысока на земные вещи и не хочет быть оскверненным странным, новым зрелищем, пусть отведет свой взор, поднимет глаза к небу и избегнет предзнаменования. Пусть только двое посмотрят на этого монстра – тот, кто привел, и та, кто его заказала. Чтобы назначать мне наказания и задания, земля недостаточно широка для ненависти Юноны. Я видел места, недоступные никому, неизвестные Фебу, те мрачные пространства, которые нижний полюс уступил инфернальному Юпитеру; и если бы области третьего сословия понравились мне, я мог бы царствовать. Хаос вечной ночи, и кое-что похуже ночи, и мрачные боги, и судьбы – все это я видел, и, презрев смерть, я вернулся. Что еще осталось? Я видел и раскрыл нижний мир. Если осталось что-то сделать, дай это мне, о Юнона; слишком долго ты позволяла моим рукам бездействовать. Что ты велишь мне завоевать?
[616] Но почему враждебные солдаты охраняют святилище, а ужасное оружие окружает священный портал?
АМФИТРИОН
[618] Может ли быть, что мои надежды обманывают мое зрение, или этот покоритель миров, гордость Греции, вернулся из безмолвных залов скорбного мрака? Это мой сын? Мои конечности онемели от радости. О сын, верный, хотя и запоздалый, избавитель Фив, действительно ли я держу тебя вознесенным в небеса, или надо мной смеются, наслаждаясь лишь пустой тенью? Это действительно ты? Да, теперь я узнаю выпуклые брови, плечи, руку, известную своей огромной дубинкой.
ГЕРКУЛЕС
[626] Откуда это убогое одеяние, отец? Почему моя жена одета в траурные одежды? Почему мои сыновья одеты в отвратительные лохмотья? Какое бедствие обрушилось на мой дом?
АМФИТРИОН
[629] Отец твоей жены убит; Лик захватил трон; твоих сыновей, твоего отца, твою жену он требует смерти.
ГЕРКУЛЕС
[631] О неблагодарная земля, неужели некому было помочь дому Геркулеса? Увидел ли он эту чудовищную неправоту, мир, которому я помог? – но зачем тратить день на пустые жалобы? Пусть жертва будет принесена в жертву, пусть мое мужское достоинство понесет это клеймо позора, и пусть последним врагом Геркулеса будет Лик. Я спешу, Тесей, пролить его ненавистную кровь; ты останься здесь, чтобы не напала какая-нибудь неожиданная сила. Война призывает меня; задержи свои объятия, отец; жена, задержи их. Пусть Ликус сообщит Дису новость о том, что я вернулся.
[Выходит из "ГЕРКУЛЕСА".]
ТЕСЕЙ
[640] Убери этот слезливый взгляд из своих глаз, о царица, и, поскольку твой сын в безопасности, останови свои слезы. Насколько я знаю Геракла, Лик заплатит штраф, который он должен Креонту. “Заплатит” медленно – он платит; это тоже медленно – он заплатил.
АМФИТРИОН
[645] Пусть бог, который может, исполнит наше желание и облагодетельствует наше падшее сословие. И ты, великодушный спутник нашего великого сына, расскажи о его героических деяниях по порядку; расскажи, как долог путь, ведущий к мрачным теням, и как татарский пес перенес свои тяжкие оковы.
ТЕСЕЙ
[650] Ты заставляешь меня вспоминать поступки, которые вселяют ужас в мою душу даже в безопасности. Я еще не уверен, что смогу дышать живительным воздухом; зрение моих глаз затуманилось, и мое притупленное зрение с трудом переносит непривычный свет.
АМФИТРИОН
[654] Но, Тесей, справься со всем ужасом, что еще живет глубоко в твоем сердце, и не лишай себя лучших плодов трудов; то, что было трудно вынести, приятно вспоминать. Расскажу тебе эту ужасную историю.
ТЕСЕЙ
[658] Все святые силы мира, и ты, кто правит всеохватывающим царством, и ты, кого твоя мать, похищенная у Энны, тщетно искала, да будет справедливо, я молюсь, смело говорить о силах, скрытых и погребенных под землей.
[662] Земля Спартанцев знаменитый горный хребет возвышается там, где Тэнарус с его густыми лесами выходит к морю. Здесь обиталище ненавистного Плутона раскрывает свою пасть; близкий утес раскалывается, и огромная пропасть, бездонная пропасть широко раскрывает свои огромные челюсти и открывает для всех народов широкий путь. Не в полной темноте начинается путь; слабый отблеск света, оставшийся позади, и сомнительное сияние, подобное солнечному затмению, падает туда и обманывает зрение. Такой свет обычно дает день, смешанный с ночью, на раннем рассвете или в поздних сумерках. Отсюда простираются обширные пространства, области пустоты, куда обращается и спешит вся человеческая раса. Идти - это не тяжелый труд; дорога сама тянет их вниз. Как часто волны набегают на неповинующиеся корабли, так и нисходящий ветер подгоняет и жадную пустоту, и никогда цепляющиеся тени не позволяют сделать шаг назад. В бездне Лета, безмерная в размахе, плавно скользит спокойным потоком и уносит наши заботы; и, чтобы не было сил вернуться по пути, с многочисленными извилинами она совершает свой медленный путь, подобно тому, как бродячий Меандр с его непостоянными водами подыгрывает ей, то отступая от себя, то продвигаясь вперед, в сомнении, искать ли берег моря или его исток. Здесь находится грязная заводь вялого ручья Коцита; здесь издает свой крик стервятник, там - сова, приносящая пособие по безработице, и звучит печальное предзнаменование в виде ужасной совы-визгуна. Листья вздрагивают, черные от мрачной листвы, где вялый Сон цепляется за нависающий тис, где печальный Голод лежит с опустошенными челюстями, и Стыд, слишком запоздалый, скрывает ее отягощенное виной лицо. Там крадется Ужас, мрачный Страх и скрежещущая Боль, соболиная Скорбь, изматывающая Болезнь и окованная железом Война; и, наконец, медленный Век опирается на посох.
АМФИТРИОН
[697] Есть ли там земля, плодородная для зерна или вина?
ТЕСЕЙ
[698] На лугах нет распускающихся почек, радующих зеленым видом, созревшая кукуруза не колышется на легком ветерке; ни в одной роще нет плодоносящих ветвей; бесплодная пустыня бездонных полей лежит совершенно невозделанная, и грязная земля лежит вялая в бесконечной лени – печальный конец вещей, последнее достояние мира. Воздух висит неподвижно, и черная ночь нависает над вялым миром. Все вещи растрепаны горем, и хуже самой смерти обитель смерти.
АМФИТРИОН
[707] Что насчет того, кто правит царством тьмы? Где сидит он, управляя своими разбегающимися племенами?
ТЕСЕЙ
[709] В темном углублении Тартара есть место, которое тяжелой пеленой окутывает густой туман. Отсюда вытекают из одного источника два непохожих потока: один, спокойная река (этим боги иссушают), с тихим течением несется к священному Стиксу; другой с могучим ревом яростно мчится, скатываясь по камням в своем потоке, Ахерон, который невозможно переплыть. Королевский зал Диса находится напротив, окруженный двойным рвом, а огромный дом скрыт тенистой рощей. Здесь, в просторной пещере, нависают двери тирана; это дорога для духов, это врата царства. Вокруг раскинулась равнина, где восседает бог, где с надменным видом его ужасное величество разбирает вновь прибывающие души. Опущено его чело, но такое, которое носит облик его братьев и его высокой расы; его облик - облик Юпитера, но Юпитера-громовержца; главная составляющая мрачности этого царства - его собственный повелитель, облик которого внушает ужас тому, кого боятся.
АМФИТРИОН
[731] Верно ли сообщение, что в подземном мире правосудие, хотя и запоздалое, свершается, и что виновные души, забывшие свои преступления, несут должное наказание? Кто этот владыка истины, этот вершитель справедливости?
ТЕСЕЙ
[731] Не один инквизитор в одиночку восседает на высоком судилище и выносит свои запоздалые приговоры дрожащим преступникам. В том дворе они предстают перед критянином Миносом, в том - перед Радамантом, здесь отец супруга Фетиды дает аудиенцию. Каждый страдает от того, что сделал; преступление возвращается к его автору, и виновная душа раздавлена своей собственной формой вины. Я видел кровавых вождей, замурованных в тюрьме; спину наглого тирана, разорванную руками плебеев. Тот, кто царствует мягко и, хотя и является властелином жизни, сохраняет невинные руки, кто милосердно и без кровопролития правит своим царством, обуздывая собственный дух, тот пройдет долгие отрезки счастливой жизни и, наконец, достигнет небес, или же в блаженстве достигнет радостной земли Элизиума и предстанет там перед судом. Воздерживайтесь от человеческой крови, все вы, правящие: более суровым наказанием будут осуждены ваши грехи.
АМФИТРИОН
[747] Заключает ли какое-либо определенное место виновного? и, как ходят слухи, неужели грешники терпят жестокое наказание в бесконечных узах?
ТЕСЕЙ
[750] Иксион кружится, раскачиваясь на летающем колесе; огромный камень покоится на шее Сизифа; посреди потока старик с пересохшими губами хватается за волны; вода омывает его подбородок, и, когда, наконец, она дала ему, хотя и часто обманутому, клятву веры, волна исчезает у его губ; плоды издеваются над его голодом. Стервятнику Титий устраивает нескончаемые пиры; данаиды напрасно несут свои наполненные до краев урны; нечестивые Кадмеиды бродят в своем безумии, и прожорливая птица терзает Финея за его столом.
АМФИТРИОН
[760] Теперь расскажи о знаменитой борьбе моего сына. Что он приносит - подарок своего доброго дядюшки или свою добычу?
ТЕСЕЙ
[762] Погребальная скала нависает над ленивыми отмелями, где волны вялые, а унылое море оцепенело. За этим потоком ухаживает старик, одетый в грязную одежду и с отвратительным видом, и переправляется через дрожащие тени. Его борода неопрятно свисает; бесформенные складки одежды завязаны узлом; его впалые щеки измождены; он сам себе лодочник, с помощью длинного шеста он управляет своим судном. Теперь, разгрузив свой груз, он поворачивает лодку к берегу, снова разыскивая призраков; Алсидес требует прохода, в то время как толпа расступается. Свирепый Харон кричит: “Куда ты так спешишь, смелый человек? Останови там свои торопливые шаги”. Не терпя промедления, сын Алкмены подталкивает паромщика его собственным шестом и забирается на борт. Судно, вмещающее целые нации, низко опускается под одним человеком; когда он садится, утяжеленная лодка с качающимися бортами по обе стороны от него наполняется Летой. Тогда побежденные им чудовища впадают в панику, свирепые кентавры и лапифы, которых слишком много вина разожгло на войну; и в поисках самых дальних зарослей стигийского болота труд Лерны глубоко погружает их плодородные головы.
[782] Следующим после этого появляется дворец жадного Диса. Здесь свирепый стигийский пес пугает тени; мотая взад-вперед своими тройными головами, с огромным лаем он охраняет царство. Вокруг его головы, пропитанной тлением, вьются змеи, его косматый мужчина ощетинился гадюками, а в его скрученном хвосте шипит длинная змея. Его ярость соответствует его облику. Как только он чувствует топот ног, он поднимает голову, покрытую шершавыми змеями, и, навострив уши, ловит приближающийся звук, хотя он не привык слышать даже тени. Когда сын Юпитера подошел ближе, собака в своей пещере нерешительно присела на корточки и почувствовала укол страха. Затем внезапно, с глубоким лаем, он наводит ужас на безмолвные места; змеи угрожающе шипят по всем его плечам. Грохот его ужасного голоса, исходящего из трех глоток, наполняет ужасом даже благословенные тени. Затем герой снимает со своей левой руки свирепо оскаленную пасть, выставляет перед собой голову Клеонея и, пригнувшись под этим огромным щитом, победоносно взмахивает своей могучей дубиной правой рукой. То здесь, то там, с неослабевающими ударами он раскручивает его, удваивая удары. Наконец побежденный пес прекращает свои угрозы и, измученный борьбой, опускает все свои головы и сдает всю охрану своей пещеры. Оба правителя дрожат на своих тронах и просят увести собаку. Меня они также отдают как благо молитве Алсидеса.
[807] Затем, поглаживая угрюмые шеи чудовища, он сковывает его адамантовыми цепями. Забыв о себе, бдительный страж сумеречного царства опускает уши, дрожа и желая, чтобы его вели, признает своего хозяина и, опустив морду, следует за ним, ударяя себя по бокам змеиным хвостом. Но когда он подошел к границам Тенарии, и странный отблеск неведомого света ударил ему в глаза, хотя и побежденный, он вновь обрел мужество и в бешенстве затряс своими тяжелыми цепями. Он почти унес своего победителя прочь, волоча его за собой, наклонив вперед и заставив уступить место. Тогда даже ко мне на помощь пришел Алкид, и с удвоенной силой мы потащили пса за собой, обезумевшего от ярости и пытающегося вести бесплодную войну, и спустили его на землю. Но когда он увидел яркий дневной свет и увидел чистые просторы сияющего неба, черная ночь поднялась над ним, и он обратил свой взор к земле, крепко зажмурился и не дал ненавистному свету проникнуть внутрь; он повернул лицо назад и всей своей шеей потянулся к земле; затем в тени Геркулеса он спрятал голову. – Но смотрите, приближается плотная толпа с радостными криками, с лавровыми венками на челах и скандирующая заслуженные похвалы великому Гераклу.
ПРИПЕВ
[830] Эврисфей, появившийся на свет благодаря безвременному рождению, повелел тебе исследовать основы мира; только этого не хватало в твоем рассказе о трудах, чтобы ограбить царя третьего сословия. Ты был смел вступить на слепой путь, где путь ведет к далеким теням, мрачный путь, наводящий страх, с темными лесами, но переполненный огромными сопровождающими толпами.
[838] Велико, как воинство, которое движется по городским улицам, желая увидеть представление в каком–нибудь новом театре; велико, как то, что изливается на Элейского Громовержца, когда пятое лето возвращает священные игры; велико, как толпа, которая (когда снова приходит время удлинения ночи и уравновешенные Весы, жаждущие спокойного сна, останавливают колесницу Феба) устремляется на тайные ритуалы Цереры, и посвященные Аттики, покидая свои дома, стремительно спешат отпраздновать свою ночь, - так велико это событие. толпа, которую ведут по безмолвным равнинам. Некоторые с возрастом становятся медлительными, печальными и пресыщенными долгой жизнью; некоторые все еще могут бегать, будучи в более счастливом возрасте – девушки, еще не вступившие в законный брак, юноши с еще не остриженными локонами и младенцы, которые совсем недавно узнали имя “мать”. Только этим последним, чтобы они не боялись, дано рассеивать ночной мрак факелами, которые несут впереди; остальные печально бредут во тьме. О вы, мертвые, о чем вы думаете, когда свет теперь изгнан, каждый с грустью почувствовал, что его голова скрыта шлемом под всей землей? Здесь густой хаос, отвратительная тьма, зловещий оттенок ночи, летаргия безмолвного мира и пустые облака.
[864] Пусть поздняя старость приведет нас туда! Никто не приходит слишком поздно в ту страну, откуда он никогда, однажды придя, не сможет вернуться. Почему нам нравится ускорять жестокую судьбу? Ибо вся эта толпа, бродящая взад и вперед по бескрайним пространствам земли, отправится в мир теней и отправится в плавание по безжизненному потоку Коцита. Для тебя, о Смерть, все растет; все, что видит заходящее солнце, все, что восходящее, – о, пощади тех, кто обязательно придет, – для тебя мы все готовимся. Хотя ты медлишь, мы сами торопимся; час, впервые давший жизнь, отнимает ее.
[875] Настал радостный день Фив. Хватайтесь за алтари, вы, просители; убивайте жирные жертвы; пусть мужья и жены вместе начнут праздничный танец; пусть землепашцы плодородных полей лягут под ярмо и отдохнут.
[882] Рукой Геркулеса царит мир от страны рассвета до вечерней звезды, и там, где солнце, стоящее посреди неба, не отбрасывает теней на фигуры. Любая земля, омываемая далеко идущим круговоротом Тефии, была завоевана трудом Алкида. Он пересек потоки Тартара, подчинил богов подземного мира и вернулся. И теперь не осталось никакого страха; ничто не лежит за пределами подземного мира.
[893] Теперь, священник, укрась свои щетинистые волосы его любимым тополем.
[Входит ГЕРАКЛ, только что убивший ЛИКА.]
ГЕРКУЛЕС
[895] Поверженный моей победоносной рукой, Лик лицом вниз врезался в землю. Далее, тот, кто был товарищем тирана, залегает на дно, товарищем также и по его наказанию. И теперь, как победитель, я принесу подношения моему отцу и небесным богам, принесу жертвы и почту алтари подобающими жертвоприношениями.
[900] Тебе, тебе, о союзница и помощница в моих трудах, я молюсь, о воинственная Паллада, на чьей левой руке камень с окаменевшим лицом посылает свирепые угрозы; пусть он тоже будет рядом, укротитель Ликурга и багрового моря, который носит наконечник копья, спрятанный под его увитым виноградом посохом; и вы, божества-близнецы, Феб и сестра Феба, сестра, более готовая со своими стрелами, Феб со своей лирой; и любой мой брат, обитающий в небе, - но не вы, боги–близнецы. родился брат от моего отчима.
[908] [Своим слугам.] Сюда пригоняйте тучные стада; все, что выращивают поля индийцев, все благоухающее, что арабы собирают со своих деревьев, складывайте на алтари; пусть густой дым поднимается ввысь. Пусть тополиные венки украсят наши волосы; но тебя, о Тесей, увенчает оливковая ветвь с листьями твоего собственного народа. Громовержцу будет поклоняться моя рука; призови основателей нашего города, лесистых пещер дикого Зетуса, Дирса из знаменитой воды и тирских домашних богов нашего короля-пилигрима. Подбросьте благовоний в огонь.
АМФИТРИОН
[918] О сын, сначала очисти свои руки, с которых капает кровь твоего убитого врага.
ГЕРКУЛЕС
[920] Если бы я мог излить богам кровь человека, которого я ненавижу; ни один более приятный поток не запятнал алтарей; никакая более великая и богатая жертва не может быть принесена Юпитеру, чем неправедный король.
АМФИТРИОН
[924] Молись, чтобы твой отец положил конец твоим трудам, чтобы усталым был дан хотя бы покой.
ГЕРКУЛЕС
[926] Я сам составлю молитвы, достойные Юпитера и меня: Пусть небеса пребудут на своем месте, земля и море; пусть вечные звезды беспрепятственно продолжают свой путь; пусть глубокий мир воцарится над народами; пусть в тяжелом труде безобидной страны используется все железо, и пусть мечи будут спрятаны; пусть не бушующая буря не всколыхнет море, никакие пожары не вырвутся из разгневанного Юпитера, никакая река, питаемая зимними снегами, не сметет выжженные поля. Пусть перестанут существовать яды. Пусть ни одна губительная трава не набухнет вредным соком. Пусть дикие и жестокие тираны больше не правят. Если земле все еще суждено творить какое-либо зло, пусть она поторопится, и если она готовит какого-нибудь монстра, пусть это буду я.
[Безумие, запланированное существами ЮНОНЫ, чтобы обрушиться на него.]
[939] Но что это? Тени приблизились к полудню. Феб стоит с потемневшим лицом, хотя на небе нет ни облачка. Кто обращает день в бегство и возвращает его к рассвету? Откуда незнакомая ночь поднимает свою черную голову? Откуда на небе так много звезд, хотя сейчас день? Посмотри, где лев, мой первый труд, сияет в немалой части небес, весь горит от ярости и обнажает свои клыки. Немедленно он схватит какую-нибудь звезду; угрожающий, он стоит с разинутой пастью, и выдыхает пламя, и встряхивает гривой на своей пылающей шее; какие бы звезды ни принесли болезненная осень и холодная зима с ее замерзшими участками, одним прыжком он перепрыгнет, нападет и сокрушит шею весеннего Быка.
АМФИТРИОН
[952] Что это за внезапная болезнь? Почему, сын мой, ты обращаешь свои зоркие глаза то сюда, то туда и смотришь на нереальное небо встревоженным взглядом?
ГЕРКУЛЕС
[955] Земля покорилась, вздувшиеся моря успокоились, адские царства почувствовали мое наступление; небеса еще не опробованы, задача, достойная Алкида. Позволь мне проложить свой путь в высшие области Вселенной, позволь мне искать небеса; звезды - это обещание моего отца. А что, если он не сдержит своего слова? На Земле нет места для Геркулеса, и в конце концов он возвращается на небеса. Смотри, вся компания богов по своей собственной воле призывает меня и широко открывает дверь небес, и только один запрещает. И откроешь ли ты небо и примешь меня? Или мне снести двери упрямых небес? Ты даже сомневаешься в моей силе? Я освобожу Сатурна от его уз, и вопреки беззаконной власти моего нефилимоватого отца я освобожу своего деда. Пусть Титаны готовятся к войне, а я возглавлю их ярость; я принесу камни, леса и все остальное, и своей правой рукой я наберу хребты, полные кентавров. Теперь с помощью гор–близнецов я проложу путь в высшие царства; Хирон увидит свой собственный Пелион под Оссой, а Олимп, занимающий третье место по порядку, достигнет чистых небес - иначе я швырну его туда!
АМФИТРИОН
[973] Покончи с этими ужасными фантазиями: подави безумную ярость своего гордого сердца, утратившего рассудок.
ГЕРКУЛЕС
[976] Что это? зловещие гиганты берутся за оружие. Титиос вырвался из тени и с разорванной и пустой грудью почти достиг неба. Киферон шатается, высокий Пеллен дрожит, и красота Темпе увядает. Здесь один Гигант захватил вершину Пинда, там другой захватил Оэте, в то время как ужасный Мимас бушует. Огненная Эринис взмахивает своим бичом и все ближе, еще ближе протягивает перед моим лицом головни, сожженные на погребальных кострах. Жестокая Тисифона с обвитой змеями головой с тех пор, как была украдена собака, загородила пустые ворота своим протянутым факелом.
[Он замечает своих детей.]
[987] Но посмотрите! здесь скрываются дети царя, моего врага, гнусного отродья Лика; к твоему ненавистному отцу эта рука немедленно отправит тебя. Пусть тетива моего лука выпускает быстрые стрелы – так подобает лететь стрелам Геркулеса.
АМФИТРИОН
[991] К какому поступку побуждает его слепая ярость? Он натянул свой огромный лук, кончики его были плотно прижаты друг к другу; он открыл свой колчан; пронзительно звякнуло древко, выпущенное с силой – оно пробило шею насквозь и вышло мимо раны.
ГЕРКУЛЕС
[995] Я разгоню остальной выводок и все их укрытия. Зачем медлить? Более великая борьба ожидает меня в Микенах, чтобы там, поверженный этими руками, могли рухнуть Циклопические скалы.
[Он начинает ломиться в двери святилища, в котором укрылись его оставшиеся сыновья.]
[999] Пусть двери разлетятся, одна здесь, другая там, преграды рухнут и разнесут столбы на части; пусть рухнет пробитая крыша. Весь дворец в огне; я вижу, что там прячется сын проклятого отца.
[Он хватает ребенка и утаскивает его со сцены.]
АМФИТРИОН
[Стоит так, чтобы ему было видно, что происходит во дворце.]
[1002] Посмотрите, как он протягивает умоляющие руки к коленям своего отца и жалобным голосом умоляет – о нечестивое преступление, мрачное и ужасное зрелище! Правой рукой он схватил умоляющего ребенка и, бешено крутя его снова и снова, швырнул; его голова громко ударилась о камни; комната залита разбросанными мозгами. Но Мегара, бедная женщина, приютившая у себя на груди своего маленького сына, убегает, как безумное существо, из своего убежища.
ГЕРАКЛ
[Из-за кулис в МЕГАРУ, тоже из-за кулис.]
[1010] Хотя ты бежишь и прячешься на груди Громовержца, отовсюду эта рука будет искать тебя и тащить за собой.
АМФИТРИОН
[1012] [В МЕГАРУ.] Чахнешь ли ты, бедное дитя? Какого бегства, какого укрытия ты ищешь? Нет места, безопасного от разгневанного Геракла. Скорее обними его и постарайся успокоить его успокаивающими молитвами.
ГОЛОС МЕГАРЫ
[1014] Муж, пощади меня сейчас, умоляю. Смотри, я Мегара. Это твой сын, с твоей внешностью и осанкой. Смотри, как он протягивает руки.
ГОЛОС ГЕРКУЛЕСА
[1017] Я поймал своего отчима. Приди, отдай мне свой долг и освободи покоренного Юпитера от унизительного ярма. Но прежде мать пусть это маленькое чудовище погибнет.
ГОЛОС МЕГАРЫ
[1021] Чего бы ты хотел, безумец? Свою собственную кровь ты прольешь?
АМФИТРИОН
[1022] Пораженный ужасом перед пылающими глазами своего отца, ребенок умер прежде, чем почувствовал удар; страх лишил его жизни. Теперь он обрушивает на свою жену свою тяжелую дубину – ее кости раздроблены, голова отделилась от искалеченного тела, исчезла полностью.
[1026] [Самому себе.] Осмелишься ли ты вынести это зрелище, о слишком упрямый век? Если ты устал от горя, смерть тебе уготована; подставь их грудь под эти стрелы или обрати против них дубину, измазанную кровью наших детей. [Взывает к ГЕРАКЛУ.] Сними с твоего мнимого отца это пятно на твоем имени, чтобы он не внес раздора в твою похвалу.
ПРИПЕВ
[1032] Почему, старик, ты бессмысленно бросаешь вызов смерти? Куда бы ты направился, бесчувственный? Беги и надежно спрячь себя, и спаси руки Геркулеса от оставленного преступления.
[Снова входит ГЕРКУЛЕС.]
ГЕРКУЛЕС
[1035] Все хорошо; дом бесстыдного короля полностью разрушен. Ради тебя, жена всемогущего Юпитера, я убил это преданное стадо; достойные тебя клятвы я принес с радостью, и Аргос принесет еще другие жертвы.
АМФИТРИОН
[1039] Ты еще не совершил полного искупления, сын; заверши жертвоприношение. Смотрите, жертва стоит перед алтарем; со склоненной шеей он ожидает удара. Я предлагаю себя смерти, я бегу ей навстречу, я следую за ней; поражаю – но что это? Взгляд его глаз блуждает, и слабость затуманивает зрение. Вижу ли я, что руки Геркулеса дрожат? Его веки опускаются во сне, и усталая шея опускается под опущенной головой; теперь его колени подкашиваются, и все его тело рушится на землю, как ясень, срубленный в лесу, или падающая каменная глыба, которая образует волнорез в море.
[1048] [ГЕРАКЛУ.] Жив ли ты еще, или то же безумие привело тебя к смерти, которое послало твоих сородичей на верную гибель? [Он осматривает распростертое тело.] Он спит; его грудь вздымается от размеренного дыхания. Дайте ему время отдохнуть, этот глубокий сон может сломить силу его безумия и оживить его встревоженное сердце. Вы, рабы, уберите его оружие, чтобы в ярости он не взялся за него снова.
ПРИПЕВ
[1054] Пусть скорбят небеса и великий отец высоких небес, и плодородной земли, и блуждающих волн беспокойного моря; и ты превыше всего, кто когда-либо на земли и просторы моря проливал свои лучи и разгонял ночь прекрасным ликом, о сияющее Солнце; наравне с тобой Алкид видел земли твоего заката и твоего восхода и познал оба твоих жилища.
[1063] О, освободите его душу от таких чудовищных недугов, освободите его, вы, боги, и направьте к лучшему его омраченный дух. И ты, о Сон, победитель бед, покой души, лучшая часть человеческой жизни, ты, крылатый сын своей матери Астреи, медлительный брат жестокой Смерти, ты, кто смешивает ложь с правдой, надежный, но мрачный проводник к тому, что будет; О ты, кто есть покой после скитаний, прибежище жизни, дневная передышка и ночной товарищ, кто приходит одинаково к царю и рабу, кто заставляет человеческий род, трепещущий перед смертью, готовиться к бесконечной ночи – сладко и нежно успокаивай его усталых дух; крепко держите его связанным в тяжелом оцепенении; пусть дремота скует его неукротимые члены и не покидает его дикую грудь, пока его прежний разум не придет в норму.
[1082] Смотри, распростертый на земле, он лелеет в своем свирепом сердце свои дикие мечты; еще не преодолена зловещая сила столь великого горя; по обыкновению опуская усталую голову на свою тяжелую дубину, он нащупывает ее увесистый ствол пустой рукой, бесплодно размахивая руками. Он еще не избавился от всего своего нахлынувшего безумия, но подобно тому, как волны, поднятые могучим ветром, все еще продолжают свой долгий, бурный накат и все еще вздуваются, хотя ветер утих, [так и его прежняя ярость все еще терзает героя.] Изгони безумные страсти из своей души; пусть к тебе снова вернутся благочестие героя и мужественная отвага. Или, скорее, пусть его разум все еще будет взбудоражен неконтролируемыми эмоциями; пусть его слепая ошибка продолжается тем же путем, каким она началась; только безумие может теперь сделать тебя невинным. Следующее лучшее, что можно сказать о невиновных руках, - это незнание вины.
[1100] Теперь пусть грудь Геркулеса зазвучит под ударами его ладоней; пусть те руки, которые привыкли укорять вселенную, будут поражены его победоносными руками; пусть небеса услышат его могучие стоны, пусть услышит королева темного мира и свирепый Цербер, скорчившийся в своей самой низкой пещере, его шеи все еще скованы цепями; пусть Хаос вновь отзовется воплями его горя, и распространяющимися волнами широкой бездны, и воздушными просторами, которые, тем не менее, испытали на себе твои стрелы; грудь, охваченная столь великими бедствиями. ни один легкий удар не должен быть поражен; единым плачем должны прозвучать три царства. И ты, храбрый тростник, который так долго висел украшением и оружием на его шее, и ты, тяжелый колчан, наносишь жестокие удары по его необузданной спине; пусть крепкая дубовая дубина калечит его сильные плечи своими жесткими узлами, ранит его грудь; пусть его оружие заставит оплакивать его великие беды.
[1135] Идите вы, злополучный выводок, вы, мальчики, по мрачному пути знаменитого дела вашего отца, вам не суждено разделить его славу, совершив кровавую месть диким царям; вас никогда не учили в аргивской школе борьбы владеть конечностями, смело обращаться с боксерскими перчатками и отважными руками, вас еще не учили ранить гривастого льва метко брошенным дротиком, но все же вы уже отважились держать в равновесии и метать твердой рукой тонкий скифский дротик и стрелять в оленей, которые ищут спасения в бегстве, - идите в гавань Стикса, идите, безобидные тени, которых на самом пороге жизни постигло безумное преступление вашего отца; идите, идите к разгневанным королям.
ГЕРКУЛЕС
[Просыпается в здравом уме.]
[1138] Что это за место? В каком регионе, в какой части света? Где я нахожусь? Под восходом солнца или под курсом движения замерзшего Медведя? Это граница, установленная океанским потоком у самой дальней земли западного моря? Каким воздухом я дышу? Какая почва лежит под моим усталым телом? Конечно , я вернулся на землю ...
[Его взгляд падает на его убитых детей.]
[1143] Как так получилось, что я вижу окровавленные трупы, лежащие перед моим домом? Неужели мой разум все еще не свободен от адских призраков? Даже после моего возвращения полчища ужасных существ все еще толпятся перед моими глазами? Со стыдом я признаюсь в этом – я боюсь; что-то, какое-то великое бедствие предчувствует мое сердце. Где ты, отец? Где моя жена, которая так гордится своим выводком сыновей? Почему на моем левом плече нет львиной добычи? Куда он делся, этот мой щит, который одновременно стал и мягким ложем для сна Геракла? Где мои стрелы? мой лук? Кто смог украсть мое оружие, пока я еще жив? Кто получил от меня такую большую добычу и не содрогнулся даже при виде спящего Геркулеса? Рад был бы я увидеть своего победителя, рад. Выходи, ты, храбрый герой, которого мой отец, покинув небеса, родил, более поздний сын, при рождении которого ночь стояла неподвижно, дольше, чем при моем –
[Он узнает свою мертвую жену и детей.]
[1159] Какой ужас я вижу? Мои сыновья, уничтоженные кровавым убийством, лежат здесь, моя жена убита. Какой Лик правит сейчас? Кто осмелился творить такие безобразия в Фивах, хотя Геракл вернулся? Тот, кто живет у ручья Исмена, на Аттических равнинах, в царстве Дарданийского Пелопса, омываемом двумя морями, приди мне на помощь, скажи мне, кто совершил это жестокое убийство. Пусть на всех обрушится мой гнев; мой враг - тот, кто не указывает на врага. Победитель Алкида, скрываешься ли ты? Выходи; ищешь ли ты мести за свирепых коней кровавого фракийца, или за стадо Гериона, или за ливийских героев, я готов к битве. Здесь я стою беззащитный, хотя ты должен был бы напасть на меня без доспехов моими собственными руками.
[1173] Почему Тесей избегает моего взгляда, почему мой отец? Почему они прячут свои лица? Отложи свои слезы. Кто предал моих близких смерти, всех их сразу, скажи мне – почему, отец, ты молчишь? Но ты скажи, Тесей! Нет, Тесей, скажи мне своей верностью! – Они оба молча отворачиваются и прячут свои лица, словно от стыда, в то время как слезы текут по их щекам. В таких больших горестях есть ли место для стыда? Неужели безжалостный владыка Аргоса, неужели враждебная банда умирающего Лика, находящаяся в таком огромном разорении, сокрушила меня? О отец, славой моих деяний, я молю тебя, и твоим священным именем, всегда следующим освященным в моих глазах, говори! кто разрушил мой дом? Жертвой кого я стал?
АМФИТРИОН
[1186] Пусть неприятности проходят в тишине, насколько это возможно.
ГЕРАКЛ
[1187] И я останусь не отмщенным?
АМФИТРИОН
[1187] Часто месть приводила к гибели.
ГЕРКУЛЕС
[1188] Переносил ли кто-нибудь такие беды бездумно?
АМФИТРИОН
[1189] Да, тот, кто боялся больших бед.
ГЕРКУЛЕС
[1189] Но, кроме этих, отец, можно ли опасаться чего-то еще более тяжкого?
АМФИТРИОН
[1191] Как мала та часть твоего бедствия, которую ты знаешь!
ГЕРКУЛЕС
[1192] Сжалься, отец; смотри, я протягиваю умоляющие руки. Что? от моих рук он отскочил назад – здесь таится грех. Откуда эта кровь? Что с тем древком, все еще сочащимся кровью мальчиков? Его окунули в кровь Гидры – ах, теперь я узнаю свое собственное оружие. Не нужно спрашивать руку, которая им пользовалась! Кто мог натянуть лук или чья рука натянула тетиву, которая мне с трудом поддается? Я снова обращаюсь к тебе: отец, это мое дело? Все так же тихо – это мое.
АМФИТРИОН
[1200] Воистину, горе твое; преступление твоего отчима. Это несчастье не связано с грехом.
ГЕРАКЛ
[1202] Ныне со всех сторон неба, о отец, гремит гнев твой; хотя ты и забыл меня, но, по крайней мере, с опозданием отомсти за своих внуков. Пусть зазвучат звездные небеса, и небеса метнут молнии от полюса к полюсу; пусть каспийские скалы заявят права на мое скованное тело, и пусть хищная птица – Почему скалы Прометея пустуют? Почему голый, крутой склон Кавказа, который на своей высокой вершине служит пищей для зверей и хищных птиц? Пусть эти сталкивающиеся скалы, ограничивающие Скифское море, раскинут мои скованные руки в разные стороны над пучиной, и, когда с повторяющимися изменениями они сойдутся вместе, и когда, когда скалы обрушиваются с обеих сторон, скалы поднимают к небесам промежуточный поток, пусть я останусь там истерзанным горами. Нет, я сложу себе огромную кучу бревен и сожгу свое тело, забрызганное нечестивой кровью. Так, так я должен поступить – нижним богам я верну Геракла.
АМФИТРИОН
[1219] Его сердце, еще не успокоившееся от смятения безумия, изменило цель своего гнева, и теперь, верный признак безумия, он бушует против самого себя.
ГЕРКУЛЕС
[1221] Вы, ужасные обители демонов, тюрьма мертвых, вы, регионы, отведенные для толпы виновных, если какое-либо место изгнания скрыто под самим адом, неизвестное Церберу и мне, спрячьте меня там, о земля; в самые отдаленные пределы Тартара я отправлюсь и останусь там. О слишком ожесточенное сердце! Кто может достойно оплакать вас, дети мои, рассеянных по всему моему дому? Это лицо, ожесточенное горем, разучилось плакать. Дай сюда мой лук, дай мне мои стрелы, дай мне мою огромную дубину.
[Он наклоняет трупы и обращается к каждому по очереди.]
[1231]Ради тебя я сломаю свои стрелы, ради тебя, бедный мальчик, я разорву свой лук; но в твоих тенях сгорит моя тяжелая дубинка; сам мой колчан, полный дротиков Лерны, отправится с тобой на погребальный костер. Так пусть же мое оружие заплатит за это наказание. И тебя я сожгу своим оружием, о проклятый, О руки отчима.
АМФИТРИОН
[1237] Какой человек где-либо назвал ошибку виной?
ГЕРКУЛЕС
[1238] Часто место вины занимала великая ошибка.
АМФИТРИОН
[1239] Теперь ты должен быть Геркулесом; неси ты этот груз неприятностей.
ГЕРКУЛЕС
[1240] Стыд, утоленный безумием, не настолько ушел от меня, чтобы своим неосвященным присутствием я пугал все народы. Оружие, Тесей, мое оружие! Молю тебя, поскорее верни то, что ты украл. Если мой разум в здравом уме, верни моим рукам их оружие; если безумие все еще остается, беги, о мой отец; я найду путь к смерти.
АМФИТРИОН
[1247] Святыми узами рождения, по праву обоих моих имен, называешь ли ты меня приемным отцом или истинным отцом, ради этих седых волос, которые почитают благочестивые сыновья, пощади себя, я молю, до моего одинокого возраста и моих утомительных лет. Единственная опора моего рухнувшего дома, единственный свет в моей омраченной горем жизни, спаси себя для меня. На мою долю не выпало ни наслаждения тобой, ни плодов твоих трудов; но мне всегда приходилось бояться либо бурных морей, либо чудовищ; каждый жестокий король, который свирепствует по всему миру с виной на руках или алтарях, внушает мне ужас; я, твой отец, всегда жажду радости прикосновения и вида тебя, моего вечно отсутствующего сына.
ГЕРКУЛЕС
[1258] Почему я должен дольше оставаться душой при свете дня и задерживаться здесь, причины нет; все, что было мне дорого, я потерял: разум, оружие, честь, жену, детей, силу – и безумие тоже! Никакая сила не может очистить запятнанный дух; смертью должен быть исцелен грех.
АМФИТРИОН
[1263] Ты убьешь своего отца.
ГЕРКУЛЕС
[1263] Иначе я умру.
АМФИТРИОН
[1264] На глазах у твоего отца?
ГЕРАКЛ
[1264] Я научил его смотреть на нечестивые поступки.
АМФИТРИОН
[1265] Нет, лучше подумай о своих деяниях, славных для всех, и попроси у себя прощения за один грех.
ГЕРАКЛ
[1267] Даст ли он прощение самому себе, который никому другому его не давал? Что касается моих славных деяний, я совершал их по приказу других; только это принадлежит мне. Помоги мне, отец; движет ли тобой любовь, или моя печальная судьба, или запятнанная слава моего мужества. Принесите мне мое оружие; моей десницей пусть будет побеждена судьба.
ТЕСЕЙ
[1272] Достаточно того, что молитвы твоего отца имеют силу тронуть, но пусть мои рыдания тронут и тебя. Поднимайся! и с присущей тебе силой преодолевай невзгоды. Теперь верни себе свое мужество, которое никогда не было неравным ни перед какими трудностями; теперь ты должен изо всех сил изображать из себя мужчину – не дай Геркулесу разгневаться!
ГЕРКУЛЕС
[1278] Если я останусь в живых, я совершил зло; если я умру, я понесу это. Я спешу очистить землю. Давным-давно чудовищная фигура, нечестивая, дикая, неумолимая, необузданная, бродила перед моими глазами; приди, рука, справься с этой задачей, более великой, чем последняя из всех твоих работ. Трус, ты боишься, храбрый против одиноких мальчиков и дрожащих матерей? Мои руки, говорю я! Если они не будут даны мне, либо я вырублю все леса фракийского Пинда, рощи Бахуса и хребты Киферона и сожгу их вместе со своим телом; либо все жилища Фив с их домочадцами и хозяевами, храмы со всеми их богами я обрушу на себя и похороню под развалинами города; и если стены, брошенные на мои плечи, рухнут под слишком легким весом, и если, погребенный под семью воротами, я не буду раздавлен достаточно, то вся масса разрушенных зданий обрушится на меня. то, что лежит в центре вселенной и отделяет богов от людей, я низвергну на свою голову.
АМФИТРИОН
[1295] Я возвращаю твое оружие.
ГЕРКУЛЕС
[1295] Эти слова достойны отца Геркулеса. Видишь, сраженный этой стрелой, пал мой мальчик.
АМФИТРИОН
[1297]Это Юнона пустила стрелу твоей рукой.
ГЕРКУЛЕС
[1298]Теперь им воспользуюсь я.
АМФИТРИОН
[1298] О, как мое горестное сердце трепещет от страха и бьется о мою встревоженную грудь!
ГЕРКУЛЕС
[1300] На древке насечка.
АМФИТРИОН
[1300] Ах, теперь ты будешь грешить по своей собственной воле и знанию.
ГЕРКУЛЕС
[1301] Говори; что ты хочешь, чтобы я сделал?
АМФИТРИОН
[1302] Я не молюсь; горе мне обеспечено – ты один можешь сохранить моего сына для меня, но даже ты не можешь отнять его у меня. Я миновал свой величайший страх; несчастным ты меня сделать не можешь, но благословенным ты можешь. Решай же, как тебе угодно, но знай, что при этом твое дело и слава подвергаются риску и сомнительный исход; либо ты останешься в живых, либо убьешь меня. Эту порхающую душу, измученную возрастом и не менее измученную горем, я держу на своих устах. Так неохотно любой человек дарует жизнь своему отцу? (Он хватает меч и приставляет его острие к своей груди.) Я больше не потерплю промедления; смертельным ударом стали я пронзу свою грудь; здесь, здесь будет совершено преступление здравомыслящего Геркулеса.
ГЕРКУЛЕС
[1314] Теперь держись, отец, держись, вспомни свою руку! Сильная душа моя, уступи, исполни волю отца; добавь эту задачу также к трудам Геракла – и живи! Тесей, подними ты с земли слабеющие члены моего отца. Мои оскверненные руки сжимаются от этого благочестивого прикосновения.
АМФИТРИОН
[1319] Но я радостно сжимаю эту руку; с ее помощью я буду ходить и, прижимая ее к своему ноющему сердцу, изгоню свои печали.
ГЕРКУЛЕС
[1321] Куда мне бежать? Где мне себя спрятать или в какой земле похоронить? Какой Танаис, какой Нил, какой Тигр, бушующий персидскими потоками, какой воинственный Рейн или Тахо, покрытые золотыми песками Испании, могут очистить эту руку? Даже если холодная Меотида прольет на меня свое северное море, даже если весь океан потечет по моим рукам, глубокие пятна все равно останутся. В какие страны, человек греха, ты отправишься? Восходящее или заходящее солнце не будет искать? Знай, в каждой стране я потерял место для изгнания. Мир сжимается от моего присутствия, звезды, двигаясь косо, сворачивают со своего пути; сам Титан смотрел на Цербера с более добрым выражением лица. О верный друг Тесей, найди для меня убежище, отдаленное, безвестное; поскольку, хотя ты и свидетель чужих грехов, ты всегда любишь грешников, даруй мне сейчас милость и воздаяние за прошлые милости. Забери меня обратно, молю тебя, и верни меня в нижние тени; поставь меня на твое место, закованного в твои цепи; это место скроет меня – но оно тоже знает меня!
ТЕСЕЙ
[1341] Моя земля ждет тебя. Там Градив однажды очистил свои руки от крови и вернул их на войну; тебя, Алкид, зовет эта земля, земля, которая может освободить бессмертных от их пятен.
ТРОЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ТРОАДЫ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АГАМЕМНОН, царь греческих войск в войне против Трои
ПИРР, сын Ахилла, один из активных лидеров заключительных событий войны.
УЛИСС, царь Итаки, один из самых могущественных и хитрых греческих вождей до Трои.
КАЛХАС, священник и пророк среди греков.
ТАЛТИБИУС, греческий посланник.
СТАРИК, верный Андромахе.
АСТИАНАКС, маленький сын Гектора и Андромахи.
ГЕКУБА, вдова Приама, одного из троянских пленников.
АНДРОМАХА, вдова Гектора, троянский пленник.
ЕЛЕНА, жена Менелая, царя Спарты, а затем Париса, принца Трои; волнующая причина Троянской войны.
ДЕЙСТВИЕ происходит на берегу моря, на заднем плане - тлеющие руины Трои.
ЭТО ВРЕМЯ - за день до отправления греков домой.
АРГУМЕНТ
Долгая и изнурительная осада Трои завершена. Ее величественные дворцы и массивные стены были разрушены и лежат, затемняя небо своими все еще тлеющими руинами. Ее героические защитники либо убиты, либо рассеяны в поисках других домов в далеких землях. Победоносные греки собрали на берегу богатую добычу из Трои, среди них троянских женщин, которых постигла обычная участь женщин при разграблении города. Они ожидают жребия, который определит их к их греческим владыкам и рассеет их по городам их врагов. Все готово к началу.
Но теперь призрак Ахилла восстал из могилы и потребовал принести ему в жертву Поликсену, прежде чем грекам будет позволено уплыть. И Калхас также требует, чтобы Астианакс был убит, ибо только так Греция может быть в безопасности от любой будущей троянской войны. И таким образом, троянские пленники, которые так долго терпели муки войны, все еще должны страдать от этой двойной трагедии.
ТРОАДЫ
ГЕКУБА
[1] Тот, кто верит в верховную власть и твердо правит ею в своем княжеском чертоге, кто не боится непостоянных богов и отдал свою доверчивую душу радости, пусть он посмотрит на меня и на тебя, о Троя. Никогда еще фортуна не давала большего доказательства того, на какой хрупкой почве держатся гордецы. Повержена и повержена могучая опора Азии, знаменитое творение богов; та, к чьей помощи пришел тот, кто пьет холодный Танаис, раскрывающий свои семичастные уста, тот, кто первым встречает новорожденный день, где смешиваются теплые воды Тигра с красноватым морем, и та, кто видит на своих границах кочующих скифов и своими девственными ордами бичевает Понтийский берег – и когда она мечом разрушена, Пергам пал сам по себе. Смотрите! Величественное великолепие ее стены с высокими сваями рухнуло, ее жилища охвачены огнем; языки пламени лижут ее дворец, и весь дом Ассарака дымится со всех сторон. Пламя не останавливает жадных рук победителя; Троя разграблена, даже когда она горит; лик дня, скрытый, словно непроницаемым облаком, черен и зловонен пеплом Илиона. Со все еще не затаенным гневом стоит победитель, глядя на затянувшийся Илион, и наконец, несмотря на свою дикую ненависть, прощает десять долгих лет; он содрогается даже на его руинах и, хотя видит, что он свергнут, все же не доверяет собственному свидетельству о том, что она могла быть свергнута. Грабитель спешит увезти добычу дарданов, добычу, которую не вместит и тысяча кораблей.
[28] Я призываю в свидетели божественность враждебных мне богов, пепел моей страны, тебя, правителя Фригии, которого, погребенного под всем твоим царством, прикрывает Троя, и тени тебя, благодаря которым устоял Илион, и вас, великое воинство детей моих, вы, меньшие тени: какое бы бедствие ни постигло нас, какое бы зло ни предсказала невеста Феба, бредившая исступленными устами, хотя бог запретил верить ей, я, Гекуба, беременная, увидела первой. Я также не скрывала своих страхов, и до Кассандры я была незамеченной пророчицей. Это не хитрый итаканец, и не крадущийся по ночам товарищ итаканца, который подбросил тебе головни, и не лживый Синон – мой это огонь, моими головнями ты горишь.
[41] Но почему ты скорбишь о падении разрушенного города, о старости, которая слишком долго цепляется за жизнь? Подумай ты, несчастный, об этих недавних горестях; Падение Трои - теперь древнее горе. Я видел проклятое убийство царя и у самого алтаря (преступление, в которое невозможно поверить) руки Эакида, когда он, схватив левой рукой старика за волосы, откинул царственную голову назад и в глубокую рану свирепо вонзил нечестивую сталь; и когда по доброй воле он выдернул глубоко вонзенный меч, он вышел незамутненным из горла старика. Ах, чей гнев, возможно, не был бы остановлен от жестокой резни одним приближением к последнему периоду жизни смертного, богами, которые наблюдали за преступлением, и тем, что когда-то было святилищем павшего царства? Приам, отец стольких принцев, лежит без погребального огня, хотя Троя горит. И все же боги недовольны; смотрите, урна по жребию выбирает владык для матрон и служанок дома Приама, а я, не получивший добычи, последую за каким-нибудь новым владыкой. Один обещает себе стать женой Гектора, другой молится, чтобы жена Хелена была его женой, а другой - женой Антенора; нет недостатка и в том, кто ищет твоего ложа, Кассандра; моя участь ужасна, я внушаю ужас только грекам.
[63] Твои стенания прерываются? О толпа моя, какие бы вы ни были пленники, бейте себя в грудь ладонями, издавайте громкие стенания, совершайте надлежащие обряды для Трои. Давным-давно пришло время зазвучать "роковой Иде", дому злополучного судьи.
ПРИПЕВ
[68] Нет неподготовленной компании, чуждой слез, ты велишь скорбеть; это мы делали годами, не переставая, с тех пор, как фригийский гость коснулся греческих Амиклей, и волны рассекла сосна, посвященная матери Кибеле. Десять раз Ида белела своими снегами, десять раз ее раздевали для наших погребальных костров, и на сигейских полях десять урожаев срезал дрожащий жнец, с тех пор ни дня не обходилось без скорби. Но теперь у нас есть новый повод для слез. Продолжай свои стенания, и ты, о королева, высоко подними свою несчастную руку. Мы, обычная толпа, последуем за нашей госпожой; мы хорошо обучены скорби.
ГЕКУБА
[83] Верные товарищи моей судьбы, развяжите свои локоны; пусть они струятся по вашим измученным плечам, оскверненные теплой пылью Трои. Наполните свои руки – так много мы можем взять от Трои. Пусть приготовят перевязь их обнаженные руки; распусти свои одежды и свяжи их складками; пусть обнажатся твои формы до пояса. Ибо какой муж прикрывает твою грудь, о плененная скромность? Пусть наши мантии подпоясывают свободные туники, пусть безумные руки будут свободны для нанесения ударов горя – хорошо, этот наряд хорош; теперь я узнаю свой троянский отряд. Повтори еще раз свои старые причитания; превзойди свою обычную манеру плакать; мы плачем по Гектору.
ПРИПЕВ
[99] Все мы распускали локоны на многих разорванных похоронах; наши волосы выбились из узла, и горячий пепел посыпал наши лица. С наших обнаженных плеч ниспадают наши одежды, прикрывая складками только наши чресла. Теперь обнаженные груди приглашают наши руки; сейчас, сейчас, о Горе, прояви свою силу. Пусть берега Ретии огласятся нашим трауром, и пусть Эхо, обитающее в горных пещерах, не повторит, по своему обыкновению, коротко только наши последние слова, но вернет наш полный траур по Трои. Пусть нас услышит море и небо. Бейте, руки, сокрушайте груди могучими ударами; Я не довольствуюсь привычным звуком – мы плачем по Гектору.
ГЕКУБА
[117] За тебя моя правая рука бьет меня по рукам, и кровоточащие плечи она бьет за тебя; за тебя моя рука бьет меня по голове, за тебя искалечены мои груди материнскими ладонями. Пусть течет и струится кровь, истекая заново, какая бы рана ни была нанесена мной на твоих похоронах. О опора твоей страны, баловень судьбы, ты оплот усталых фригийцев, ты был стеной нашей страны; опираясь на твои плечи, она простояла десять лет; вместе с тобой она пала, и последний день Гектора был днем и его страны тоже.
[130] Прекрати теперь свою скорбь, ибо Приам пролил твои слезы; с Гектора хватит.
ПРИПЕВ
[132] Прими нашу скорбь, о правитель Фригии; прими наши слезы, дважды плененный старик. За время твоего правления Троя ни разу не пострадала; более того, дважды она выдерживала сокрушительный удар греческой стали по своим дарданским стенам и дважды испытала на себе стрелы Геракла. После того, как сыновей Гекубы вынесли на похороны, после того, как этот отряд принцев, ты, отец, замыкаешь длинную похоронную процессию и, убитый как жертва могущественному Юпитеру, лежишь без головы на берегу Сигея.
ГЕКУБА
[142] Обращайте ваши слезы в другое место; смерть моего Приама не заслуживает сожаления, вы, троянцы. Воскликните все: “Счастливый Приам!” - Он свободно отправится в глубинную страну духов и никогда не взвалит на свою побежденную шею ярмо греков; он не взглянет на двух сыновей Атрея и не узрит хитрого Улисса; он не склонит шею, как добыча арголийского триумфа, к их трофеям; он не отдаст связанным руки, державшие скипетр, и, следуя за колесницей Агамемнона, в золотых оковах, не покажет широко раскинувшиеся Микены.
ПРИПЕВ
[157] “Счастливый Приам”, - говорим мы все. Уходя, он забрал с собой свое королевство; теперь он бродит в мирных тенях элизиумской рощи и, счастливый среди благочестивых душ, ищет своего Гектора. Счастливый Приам, счастливый человек, погибший в битве, своей смертью положил конец всему.
(Входит ТАЛТИБИУС.]
ТАЛТИБИЙ
[164] О, греки, вечно пребывающие в гавани, жаждут ли они войны или ищут отечества!
ПРИПЕВ
[166] Скажи тебе, какая причина задерживает греческий флот, какой бог преграждает пути домой.
ТАЛТИБИУС
[168] Дух мой охвачен страхом; дрожь ужаса заставляет мои члены дрожать. Предзнаменования, превосходящие истину, редко вызывают доверие – но я видел это, я видел своими собственными глазами. Солнце только что коснулось вершин холмов своими утренними лучами, и день победил ночь, как вдруг земля со скрытым грохотом конвульсивно содрогнулась и обнажила свои сокровенные тайники; леса качнули своими вершинами, и величественный лес и священная роща огласились оглушительным грохотом; и камни посыпались с содрогнувшихся высот Иды. Содрогнулась не только земля; море тоже почувствовало близость своего Ахилла и успокоило свои воды. Затем долина раскололась на части, обнажив бесчисленные пещеры, и зияющий Эреб проложил проход через расселину земли в верхний мир и открыл гробницу. Вперед выпрыгнула могучая тень фессалийского вождя, такая, как тогда, когда, сражаясь за твою судьбу, о Троя, он опускал фракийское оружие или поражал сына Нептуна сверкающими белыми перьями; или когда среди рядов, бушующих в яростной битве, он заваливал реки трупами, а Ксанф, ища свой путь, медленно брел вдоль кровавого потока; или когда он победоносно стоял на своей гордой колеснице, натягивая поводья и таща за собой Гектора – и Трою.
[190] Крик разъяренного героя заполнил весь берег: “Идите, идите, трусы, откажитесь от почестей, причитающихся моему духу; отпустите свои неблагодарные корабли, чтобы уплыть по моим морям. Немалой ценой Греция предотвратила гнев Ахилла, и великой ценой она предотвратит его. Пусть Поликсена, некогда обещанная мне, будет принесена в жертву моему праху рукой Пирра и обновит мою могилу ”. Сказав это глубоким голосом, он попрощался с дэем и, снова нырнув в Дис, закрыл огромную пропасть, когда земля снова объединилась. Спокойные воды лежат неподвижно, ветер перестал угрожать, спокойное море ропщет нежными волнами, из глубины стая тритонов зазвучала свадебный гимн.
[Входят ПИРР и АГАМЕМНОН.]
ПИРР
[203] Когда ты распускал радостные паруса для своего возвращения по морю, был совершенно забыт Ахилл, который одной своей рукой заставил Трою пошатнуться, так что – какая задержка была добавлена после его смерти – она лишь стояла, колеблясь, в какую сторону пасть. Хотя бы ты пожелал и поспешил дать ему то, что он ищет, ты дал бы слишком поздно; все вожди уже сделали выбор своей добычи. Какая более скромная награда может быть присуждена его великим достоинствам? Или он был всего лишь ничтожеством, которому было велено уклониться от войны и праздно провести долгую старость, превосходящую годы древнего Пилиана, сбросить уловки своей матери и эти маскировочные одежды, признав себя мужчиной благодаря своему выбору оружия? Когда Телеф, необузданный правитель негостеприимного королевства, отказал ему в проезде через воинственную Мизию, он своей царской кровью впервые окрасил эту неопытную руку и нашел ту же самую руку храброй и милосердной. Фивы пали и завоеваны, Ээтион увидел, как его царство было взято; в результате подобной катастрофы маленький Лирнес, расположенный на высоком холме, был низвергнут, и земля прославилась захватом Брисеиды; Херс тоже лежит на дне, причина раздоров царей, и Тенедос, хорошо известный своей славой, и плодородный Скирос, который на своих богатых пастбищах кормит фракийские стада, и Лесбос, разделяющий надвое Эгейское море, и Силла, священная для Феба; а что из земель, которые разделяют Эгейское море? Каик моется, его воды вздулись от весенних паводков?
[229] Это великое сокрушение народов, этот повсеместный террор, все эти города, разрушенные, словно взрывом торнадо, для другого могли бы стать славой и вершиной славы; для Ахилла они были всего лишь подвигами на пути. Так пришел мой отец, и столько великих войн он вел, пока только готовился к войне. Хотя я не говорю о других заслугах, разве одного Гектора было бы недостаточно? Мой отец завоевал Илион, а вы разграбили его. Я горжусь тем, что повторяю прославленные похвалы и славные деяния моего великого отца: Гектор лежит смирно, убитый на глазах у своего отца, а Мемнон - на глазах у своего дяди, скорбя о смерти которого, его мать с изможденным лицом возвестила скорбный день, в то время как победитель содрогнулся от урока своего собственного дела, а Ахилл узнал, что даже сыновья богинь могут умереть. Тогда пала свирепая Амазонка, наш последний ужас. Ты должник Ахилла, если правильно оценишь его ценность, даже если он попросит девушку из Микен и Аргоса. Вы колеблетесь, а теперь вдруг считаете неправильным то, что уже было одобрено, и считаете жестоким приносить дочь Приама в жертву сыну Пелея? И все же ты, ее отец, принес в жертву свою собственную дочь ради Елены. Я утверждаю лишь то, что уже используется и имеет прецедент.
АГАМЕМНОН
[250] Неуправляемое насилие - порок молодости; у других людей это первый пыл в молодости, который охватывает их, но у Пирра это пыл его отца. Буйный вид и угрозы высокомерных Эацидов, которые я когда-то переносил равнодушно. Чем больше мощь, тем больше должно быть терпения, чтобы сносить.
[255] Почему жестоким кровопролитием ты порочишь благородную тень прославленного вождя? Сначала следовало бы узнать, что должен делать победитель, а побежденные - страдать. Неконтролируемую власть никто не может долго удерживать; контролируемая, она сохраняется; и чем выше Удача возвысила могущество человека, тем больше ему подобает быть скромным в достатке, дрожать при меняющихся обстоятельствах и бояться богов, когда они чересчур добры. То, что величие может быть свергнуто в одно мгновение, я узнал, победив. Делает ли Троя нас слишком высокомерными и дерзкими? Мы, греки, стоим на том месте, откуда она пала. В прошлом, я допускаю, я был своеволен в правительстве и вел себя слишком надменно; но такая гордость была сломлена той причиной, которая могла бы привести к ней в другом случае, если бы Судьба была благосклонна. Ты, Приам, заставляешь меня гордиться – и бояться тоже.
[271] Должен ли я считать суверенитет чем-либо иным, кроме имени, украшенного пустым блеском, чела, украшенного лживой короной? Краткий шанс разграбит их, может быть, без помощи тысячи кораблей или десяти долгих лет: Судьба не висит над всеми так долго. Со своей стороны, я признаюсь – прости меня за эти слова, о земля Аргивян! – Я желал видеть фригийцев разбитыми и покоренными; но свергнутыми и стертыми с лица земли – если бы я мог избавить их от этого. Но гнев, огненный враг, победа, данная ночной атаке, - их нельзя держать в руках. Все, что кто-либо мог бы счесть во мне недостойным или жестоким, это порожденное негодование и тьма, благодаря которой ярость перерастает в еще большую ярость, и победоносный меч, чья жажда крови, когда она однажды обагрена кровью, становится безумием. Все, что может уцелеть от разрушенной Трои, пусть уцелеет; достаточно и еще больше наказаний было взыскано. Я не допущу, чтобы королевская служанка упала, была принесена в жертву могиле, поливала водой прах умерших и чтобы люди называли грязное убийство браком. Вина за все возвращается ко мне; тот, кто, когда может, не запрещает грех, а повелевает им.
ПИРР
[292] И призрак Ахиллеса не получит награды?
АГАМЕМНОН
[293] Так и будет; все будут петь ему дифирамбы, и неизведанные земли услышат его могущественное имя. Но если его прах можно умилостивить только пролитой кровью, пусть фригийский скот, богатый добычей, будет убит, и пусть льется кровь, которая не вызовет слез матери. Что это за обычай? Когда человеческая жертва приносилась в честь умершего человека? Спаси своего отца от презрения и ненависти, которого ты предлагаешь нам почтить смертью девушки.
ПИРР
[301] О ты, раздутый гордыней, пока процветание возвышает твою душу, но малодушный, когда раздаются сигналы войны, тиран царей! Воспламенилось ли теперь твое сердце внезапной любовью к новой любовнице? Неужели ты так часто бываешь один, чтобы растаскивать нашу добычу? Этой правой рукой я воздам Ахиллесу должное. Если ты откажешься и удержишь ее у меня, я дам тебе нечто большее, достойное дара Пирра; слишком долго моя рука воздерживалась от убийства царей, и Приам претендует на равную ему.
АГАМЕМНОН
[310] Нет, я не отрицаю, что самым славным военным подвигом Пирра является то, что Приам лежит убитый твоим жестоким мечом, и он проситель твоего отца.
ПИРР
[313] Да, я знаю просителей моего отца – и врагов тоже. И все же в присутствии моего отца молился Приам; ты, дрожа от всепоглощающего страха, недостаточно храбрый, чтобы обратиться с мольбой к самому себе, передал свои молитвы Аяксу и итаканцу, спрятавшись в своем убежище и трепеща перед своим врагом.
АГАМЕМНОН
[318] Но тогда, я допускаю это, не боялся твой отец, и срединной греческой резни, и их пылающих кораблей, он лениво лежал, не думая о войне и оружии, бренча изящным пером на мелодичной лире.
ПИРР
[322] Тогда могучий Гектор, хотя и презирал твое оружие, все же боялся песен Ахилла, и среди столь великого всеобщего ужаса глубокий мир воцарился в фессалийском лагере кораблей.
АГАМЕМНОН
[325] Да, и в том же самом корабельном лагере в Фессалии отец Гектора снова обрел глубокий покой.
ПИРР
[327]Это высокий, царственный поступок - дать жизнь царю.
АГАМЕМНОН
[328] Почему же тогда твоя правая рука отняла жизнь у царя?
ПИРР
[329] Милосердный часто дарует смерть вместо жизни.
АГАМЕМНОН
[330] И теперь из милосердия ты ищешь девушку для гробницы?
ПИРР
[331] Так что теперь ты считаешь принесение в жертву служанок преступлением?
АГАМЕМНОН
[332] Ставить страну превыше детей подобает царю.
ПИРР
[333] Ни один закон не щадит пленника и не отменяет наказание.
АГАМЕМНОН
[334] То, чего не запрещает закон, запрещает делать стыд.
ПИРР
[335] Что бы он ни сделал, это право победителя.
АГАМЕМНОН
[336] Меньше всего должен хотеть тот, у кого много прав.
ПИРР
[337] Осмеливается ли бросать такие слова тем, кого Пирр освободил от ярма, находясь под твоим тяжелым влиянием в течение десяти долгих лет?
АГАМЕМНОН
[339] Неужели Скир напускает на себя такой вид?
ПИРР
[339]Свободен от преступления братьев.
АГАМЕМНОН
[340], Окруженный волнами –
ПИРР
[340] Да, из родственного моря. Атрей и Фиест – хорошо я знаю их благородный дом.
АГАМЕМНОН
[342] Ты сын тайного стыда девичьего и Ахилла, но едва ли еще мужчина –
ПИРР
[344] Того Ахилла, который по праву происхождения простирается по всему царству бессмертных и претендует на вселенную: море - через Фетиду, тени - через Эака, небеса - через Юпитера.
АГАМЕМНОН
[347] О том Ахилле, который лежит убитый рукой Париса.
ПИРР
[348], С которым ни один бог не стал бы сражаться лицом к лицу.
АГАМЕМНОН
[349] Я мог бы остановить твои слова и обуздать твое безрассудство наказанием; но мой меч знает, как пощадить всех пленников. Лучше пусть будет призван Калхас, толкователь богов. Если судьба потребует, я откажусь от нее.
[Входит КАЛХАС.]
[353] Ты, кто освободил пеласгийский флот от уз и положил конец задержкам в войнах, кто своим искусством открывает небо, кому тайны внутренностей, кому рушащиеся небеса и звезда с ее длинным пылающим следом раскрывают судьбы, ты, чьи высказывания когда-либо дорого стоили мне: какова воля Бога, объяви, о Калхас, и своей мудростью веди нас.
КАЛХАС
[360] Обычной ценой судьба дарует "Данаям" их путешествие. Девушка должна быть принесена в жертву на могиле фессалийского вождя; но в барбе, где венчаются фессалийские невесты, или ионийские, или микенские, пусть Пирр приведет к нему невесту своего отца. Так что она будет отдана должным образом. Но не только это задерживает наши корабли; кровь благороднее, чем твоя, Поликсена, должна быть пролита. Кого ищет судьба, пусть он упадет с высокой сторожевой башни, внук Приама, сын Гектора, и пусть он погибнет там. Тогда флот под тысячью парусов сможет заполнить моря.
ПРИПЕВ
[371]Правда ли это, или сказка обманывает робкие души, что духи продолжают жить, когда тела похоронены, когда жена закрыла глаза своему мужу, когда последний день затмил солнце, когда скорбная урна крепко хранит наш прах? Выгодно ли не отдавать душу смерти, но оставлять ее несчастным смертным жить еще дольше? Или мы полностью умираем, и от нас ничего не остается, когда с мимолетным дыханием дух, смешиваясь с парами, поднимается в воздух, и зажженный огонь касается обнаженного тела?
[382] Все, что знает восходящее солнце и все, что знает заходящее, все, что океан омывает своими голубыми водами, дважды убывающими и дважды текущими, время с быстротой Пегаса соберет в себя. С такой вихревой скоростью, с какой летят двенадцать знаков, с такой стремительностью, с какой повелитель звезд спешит сквозь века, и с такой мудростью, с какой Геката спешит по своим косым путям, так все мы ищем судьбу, и никогда больше не существует того, кто достиг пруда, в котором клянутся высшие боги. Как дым от горящих костров рассеивается, окрашивая воздух на краткий миг; как облака, которые только сейчас, как мы видели, опускаются, рассеиваются холодными порывами Борея, так и этот дух, который управляет нашими телами, улетучится. После смерти ничего нет, и сама смерть - ничто, конечная цель стремительного прохождения курса. Пусть нетерпеливые оставят свои надежды; их страхи, беспокойство; жадное время и хаос поглотят нас полностью. Смерть - это нечто, не допускающее расщепления, разрушительное для тела и беспощадное для души. Тенарус, королевство жестокого тирана и Цербер, охраняющий портал, через который нелегко пройти, – все это всего лишь досужие слухи, пустые слова, сказка, легкая, как тревожный сон. Ты спрашиваешь, где ты будешь лежать, когда смерть заберет тебя? Где лежат те, кто никогда не рождался.
[Входит АНДРОМАХА, ведя своего маленького сына АСТИАНАКСА в сопровождении пожилого слуги.]
АНДРОМАХА
[409] Фригийская женщина, скорбный оркестр, зачем ты рвешь на себе волосы, бьешь себя в несчастную грудь и орошаешь свои щеки безудержными рыданиями? Мы пережили ничтожные беды, если о наших страданиях можно рассказать по слезам. Илион пал, но теперь для тебя; для меня он пал давным-давно, когда жестокий враг, стоявший за быстрой колесницей, потащил свои конечности – мои собственные, и его ось, срубленная на Пелионе, громко застонала, прогибаясь под весом Гектора. В тот день, ошеломленный и разрушенный, что бы ни случилось с тех пор, как я выношу, оцепеневший от горя, окаменевший, бесчувственный. И теперь, спасаясь от греков, я последовала бы за своим мужем, если бы этот ребенок не удержал меня. Он укрощает мой дух и предотвращает мою смерть; он заставляет меня все еще просить о чем-то богов, продлевает мои страдания. Он отнял у меня самый богатый плод скорби, презрение страха. У меня отняли все шансы на счастье; у бедствия все еще есть входная дверь. Самое ужасное - это бояться, когда ты ни на что не можешь надеяться.
СТАРИК
[426] Какой внезапный ужас всколыхнул твою пораженную душу?
АНДРОМАХА
[427] Возникает еще большее горе из горя, уже великого. Судьба падающего Илиона еще не решена.
СТАРИК
[429] Какие новые бедствия, хотя он и пожелает, откроет бог?
АНДРОМАХА
[430] Решетки глубокого Стикса и его мрачных пещер открыты, и, чтобы ужас не желал нашего свержения, наши погребенные враги выходят из самых низов. Только грекам дан обратный путь? Смерть, несомненно, беспристрастна. Этот ужас одинаково тревожит всех фригийцев; но это видение ужасной ночи ужасает только мою душу.
СТАРИК
[437] Какое видение ты хочешь рассказать? Выскажи свои страхи перед всеми нами.
АНРОМАХА
[438] На двух отрезках своего пути любезно миновала ночь, и семь звезд повернули свою сияющую колесницу; наконец долгое, непривычное спокойствие снизошло на мое встревоженное сердце, и краткая дремота овладела моими усталыми щеками - если, конечно, оцепенение всего ошеломленного разума было сном, – когда внезапно Гектор предстал перед моими глазами, но не в таком обличье, как тогда, когда, навязывая битву аргивянам, он атаковал греческие корабли факелами из сосен Иды, не в том, когда он бушевал в обильной резне против Данаи он отнял настоящую добычу у притворного Ахиллеса; не такое у него лицо, пылающее светом битвы, но усталое, понурое, отяжелевшее от слез, как у меня, покрытое спутанными локонами. И все же было радостно смотреть на него. Затем, покачав головой, он сказал: “Пробуди себя ото сна и спаси нашего сына, о верная жена! спрячьте его; это единственная надежда на спасение. Долой слезы! Ты скорбишь, потому что Троя пала? Хотела бы она пасть окончательно! Поторопись, убери куда угодно маленького отпрыска нашего дома”. Холодный ужас и дрожь прогнали сон; дрожа от ужаса, я переводила взгляд то сюда, то туда, не думая о моем сыне и жалобно ища Гектора; но из самых моих объятий исчез его обманчивый призрак.
[461] О сын, истинный отпрыск могущественного отца, единственная надежда фригийцев, единственное утешение нашего пострадавшего дома, отпрыск древнего, слишком прославленного рода, слишком похожий на своего отца, ты; такие черты лица были у моего Гектора, такая у него была походка, такая осанка; так держал он свои храбрые руки, так высоко держал он плечи, такой величественный, повелительный вид был у него, когда, гордо откинув голову назад, он отбрасывал свои ниспадающие локоны. О сын, рожденный слишком поздно для фригийцев, слишком рано для твоей матери, наступит ли когда-нибудь то время и тот счастливый день, когда, как защитник и мститель за троянскую землю, ты восстановишь Пергаму, вернешь ее рассеянных граждан из бегства и снова дашь их имя отечеству и фригийцам? Но, вспоминая свою собственную судьбу, я уклоняюсь от таких гордых молитв; этого достаточно для пленников – пусть мы только будем жить!
[476] Ах, я, какое место будет верным моим страхам? где мне спрятать тебя? Эта цитадель, некогда богатая сокровищами, с ее возведенными богом стенами, прославленная среди всех народов и вызывающая зависть, теперь превратилась в глубокую пыль, полностью опустошенная огнем; и от этого огромного города не осталось даже того, где мог бы спрятаться ребенок. Какое место мне выбрать, чтобы обмануть их? Там находится великая гробница моего дорогого господа, освященная, внушающая благоговейный трепет врагу, которую огромных размеров и огромной ценой вырастил его отец, принц, не скупящийся в своем горе. Лучше всего доверить ребенка его отцу. Холодный пот струится по всему моему телу. Ах, я! Я содрогаюсь при виде предзнаменования места смерти.
СТАРИК
[497] В несчастье хватайся за любое убежище; в безопасности выбирай.
АНДРОМАХА
[496] Что такого, что он не может скрыть без большой опасности предательства?
СТАРИК
[492] Пусть никто не увидит твоего коварства.
АНДРОМАХА
[493] Если враг спросит?
СТАРИК
[498] Он погиб при падении города; только эта причина спасла многих от разрушения – вера в то, что они погибли.
У АНДРОМАХИ
[490] Осталось мало надежды; сокрушительный груз его благородного происхождения давит на него. Какая ему польза от того, что он что-то спрятал, когда он должен попасть к ним в руки?
СТАРИК
[495] Первые атаки победителя самые смертоносные.
АНДРОМАХА
[498] [АСТИАНАКСУ.] Какое место, в каком отдаленном и недоступном месте ты будешь в безопасности? Кто принесет помощь в нашей острой нужде? Кто защитит? О Гектор, который всегда защищал своих, защищай их даже сейчас; сохрани благочестивую кражу жены и возьми ее к своему верному праху, чтобы она снова ожила. Войди в гробницу, сын мой – почему ты отступаешь и отвергаешь это безопасное убежище? Я узнаю твое происхождение; ты стыдишься страха. Но отбрось свой высокий дух и былую отвагу; облекись в такой дух, какой дарует несчастье. Посмотри, как мало нас осталось – могила, ребенок, плененная женщина; мы должны уступить невзгодам. Приди, смело войди в священный дом твоего погребенного отца. Если судьба покровительствует несчастным, у тебя есть безопасное убежище; если судьба лишает тебя жизни, у тебя есть могила.
[АСТИАНАКС входит в гробницу, и ворота за ним закрываются на засов.]
СТАРИК
[512] Решетки защищают своего подопечного; и, чтобы твой страх не погнал его вперед, отойди подальше отсюда и уединись.
АНДРОМАХА
[515] Тот, кто боится, находясь поблизости, боится часто меньше; но если ты хорошо подумаешь, мы отправимся в другое место.
[Видно приближающегося УЛИССА.]
СТАРИК
[517] Помолчи немного, не произноси ни слова и не кричи; предводитель кефалленцев направляется сюда своими проклятыми шагами.
АНДРОМАХА
(С последним умоляющим взглядом в сторону гробницы.]
[519] Зевни поглубже, о земля, и ты, мой муж, разорви землю до самых нижних пещер и спрячь поручение, которое я даю тебе, в глубоких недрах Стикса. Улисс здесь, походка и взгляд человека в нерешительности; в глубине души он плетет какую-то хитрую уловку.
[Входит УЛИСС.]
УЛИСС
[524] Как посланец суровой судьбы, я прошу тебя прежде всего, чтобы, хотя эти слова произносятся моими устами, ты не считал их моими словами; это голос всех греческих вождей, которых сын Гектора удерживает от их позднего возвращения домой; этого требует от него судьба. Тревожное недоверие к ненадежному миру всегда будет владеть данаями, и страх всегда будет заставлять их оглядываться назад и не позволять им сложить оружие, пока твой сын, Андромаха, и сын Гектора будут поддерживать побежденных фригийцев. Калхас, авгур, дает такой ответ; и если Калхас, авгур, промолчал по этому поводу, то Гектор, бывало, говорил это, и я боюсь даже его сына; великодушный отпрыск вырастает по подобию своего родителя. Так этот маленький спутник могучего стада, чьи первые рожки еще не проросли сквозь кожу, внезапно, с высоко поднятой шеей и гордо поднятым лбом, ведет стадо своего отца и правит стадом; тонкий побег, выросший из обрубленного ствола, через некоторое время вырастает, чтобы соответствовать родительскому дереву, возвращает тень земле и священную рощу небесам; так небрежно оставленные угли большого костра вновь обретают силу. Я знаю, что горе - не беспристрастный судья; и все же, если ты взвесишь это дело сам с собой, ты простишь солдата, если после десяти зим и стольких же сезонов сбора урожая, став ветераном, он боится войны, боится еще других кровопролитных сражений и Трои, которая так и не была полностью завоевана. Великое дело будоражит дурные предчувствия Данаи – другого Гектора. Освободите греков от страха. Это единственное дело удерживает наши корабли, уже спущенные на воду; это дело удерживает флот. И не считай меня жестоким, потому что по велению судьбы я ищу сына Гектора; я бы искал Ореста. Неси то, что вынес твой победитель.
АНДРОМАХА
[556] О, если бы ты был в пределах досягаемости своей матери, сын мой, и если бы я знала, что держит тебя сейчас вырванным из моих объятий, или в каком месте - даже если бы моя грудь была пронзена вражескими копьями, а руки скованы режущими цепями, даже если бы палящее пламя окружило меня с обеих сторон, я бы никогда не отказалась от материнской верности. О сын, какое место, какая судьба завела тебя теперь? Каким-то неведомым путем бродишь ты по полям? Поглотил ли твое тело обширный пожар твоего отечества? или какой-нибудь грубый завоеватель упивался твоей кровью? Убитый клыками какого-нибудь дикого зверя, ты кормишь птиц Иды?
УЛИСС
[568] Покончи с ложью; тебе нелегко обмануть Улисса; мы превзошли хитрости матерей и даже богинь. Прочь тщетные замыслы; где твой сын?
АНДРОМАХА
[571] Где Гектор? Где все фригийцы? Где Приам? Ты ищешь одного; я ищу всех.
УЛИСС
[573] Ты будешь вынужден рассказать о себе то, чего не хочешь.
АНДРОМАХА
[574] В безопасности тот, кто способен, кто должен, кто жаждет умереть.
УЛИСС
[575] Когда смерть приближается, она вытесняет хвастливые слова.
АНДРОМАХА
[576] Если ты хочешь, Улисс, заставить Андромаху преодолеть страх, пригрози ей жизнью, ибо я молюсь о смерти.
УЛИСС
[578] Удары, огонь и все виды пыток заставят тебя против твоей воли, через боль, высказать то, что ты скрываешь, и из твоего сердца вырвут его сокровенные тайны; необходимость часто оказывается большей силой, чем любовь.
АНДРОМАХА
[582] Вызови свое пламя, раны, дьявольское искусство жестокой боли, голода и неистовой жажды, язвы всех видов из любого источника, и меч, вонзенный глубоко в эти жизненно важные органы, чумной мрак подземелья, да, все, на что отваживается победитель в ярости – и страхе.
УЛИСС
[587] Глупая самонадеянность скрывать то, что ты должен сразу же выдать.
АНДРОМАХА
[588] Моя бесстрашная материнская любовь не допускает никаких страхов.
УЛИСС
[589] Та самая любовь, в которой ты сейчас упрямо противостоишь нам, предупреждает Данаев, чтобы они подумали о своих маленьких сыновьях. После такой далекой войны, после десяти лет раздоров, я бы меньше боялся Калхаса, если бы боялся за себя. Ты готовишь войну против Телемаха.
АНДРОМАХА
[594] Неохотно, Улисс, я дам Данаям повод для радости, но я должен дать его; признайся, о горе, в горестях, которые ты хотел скрыть. Возрадуйтесь, сыны Атрея, и по своему обыкновению принесите пеласгам радостную весть – сын Гектора мертв.
УЛИСС
[598] Какую гарантию даешь ты, Данаи, что это правда?
АНДРОМАХА
[599] Так пусть же постигнет худшая угроза завоевателя, пусть судьба освободит меня ранней и легкой кончиной, пусть я буду похоронен на своей земле, пусть его родная земля озарит светом Гектора, согласно тому, как мой сын, лишенный света, лежит среди мертвых и, преданный могиле, получил должное от тех, кого больше нет в живых.
УЛИСС
[605] Что судьба свершилась благодаря изъятию запасов Гектора и что мир в безопасности, эту новость я с радостью принесу Данае – [В сторону.] Что делаешь ты, Улисс? Данаи поверят твоему слову, но чьему слову, твоему? Материнская – или любая мать инсценировала бы смерть своего отпрыска и не испугалась бы предзнаменования отвратительного слова? И все же предзнаменований боятся те, кому нечего бояться хуже. Она подтвердила свою правоту клятвой; если клятва ложная, чего худшего она может опасаться? Теперь, сердце мое, призови на помощь свое мастерство, свои уловки, свои уловки, теперь весь Улисс; истина никогда не теряется. Наблюдай за матерью. Она скорбит, она плачет, она стонет; то здесь, то там она беспокойно бродит, напрягая слух, чтобы уловить каждое произносимое слово; страх этой женщины больше, чем ее горе. Теперь мне нужны навыки.
[619] [АНДРОМАХЕ.] Слова других родителей подобают утешать в горе; но тебя, бедняжка, следует поздравить с тем, что ты потеряла своего сына, ибо его ожидала жестокая смерть, выброшенного очертя голову из башни, которая все еще одиноко стоит среди рухнувших стен.
АНДРОМАХА
[623] [В сторону.] Жизнь покидает мои конечности, они дрожат, они слабеют; моя кровь застывает, застыв от ледяного холода.
УЛИСС
[625] [В сторону.] Она дрожит; этим, да, этим способом я должен испытать ее. Ее страх выдал мать; я удвою этот страх.
[627] [Своим слугам.] Уходи, уходи скорее! Этот враг, спрятанный хитростью своей матери, эта последняя чума пеласгов, где бы он ни прятался, выследи его и приведи сюда. [Делая вид, что мальчика обнаружили, а затем обращаясь как бы к человеку, который его нашел.] Хорошо! Он пойман! Приди, поспеши и приведи его сюда! [АНДРОМАХЕ.] Почему ты оглядываешься вокруг и дрожишь? Наверняка он уже мертв.
АНДРОМАХА
[632] О, как я боялась. Это всего лишь мой привычный страх, возникший в результате длительного использования. Разум медленно разучивает то, чему он долго учился.
УЛИСС
[634] Поскольку мальчик воспрепятствовал проведению обрядов очищения, которые мы должны были провести за стенами, и не может выполнить приказ жреца, отнятый у нас лучшей судьбой, слово Калхаса гласит, что только так наши корабли смогут мирно вернуться домой, если волны будут усмирены рассеянием праха Гектора и его могила будет полностью сровнена с землей. Теперь, поскольку мальчик избежал смерти, которой был обязан, необходимо возложить руки на его священное место упокоения.
АНДРОМАХА
[642] [В сторону.] Что мне делать? Мой разум охвачен двойным страхом: здесь - за моего сына; там - за священный прах моего мужа. Что возобладает? Я призываю в свидетели безжалостных божеств, и это истинное божество, тень моего мужа, что в моем сыне нет ничего более привлекательного для меня, Гектор, чем ты сам. Пусть он будет жив, чтобы он мог вспомнить твое лицо. – Но должен ли твой прах, извлеченный из могилы, быть опущен на дно моря? Должен ли я позволить, чтобы твои разбросанные кости были брошены в безбрежную пучину? Скорее позволь мальчику встретить смерть. – Но можешь ли ты, его мать, видеть, как его отдают на расправу позорному убийце? Можешь ли ты видеть, как его швыряют через высокие зубчатые стены? Я могу, я вынесу это, буду страдать, так что мой Гектор после смерти не будет рассеян рукой победителя. – Но он все еще может чувствовать страдание, в то время как смерть сделала другого недосягаемым. Почему ты колеблешься? решай, кого ты спасешь от мести. Неблагодарная женщина, ты колеблешься? На той стороне твой Гектор – нет, здесь ты ошибаешься – Гектор в обоих; но мальчик все еще может чувствовать боль, и, возможно, ему суждено отомстить за смерть своего отца – обоих спасти невозможно. Что тогда? Кроме них двоих, душа моя, того, кого боятся данаи.
УЛИСС
[663] Я исполню оракул; гробницу я сровняю с землей до основания.
АНДРОМАХА
[664] Гробницу, которую ты продал?
УЛИСС
[664] Я продолжу путь и с вершины кургана стащу гробницу.
АНДРОМАХА
[665] Я взываю к вере небес и к вере Ахилла; Пирр, защити дар твоего отца.
УЛИСС
[667] Этот холм сразу же должен лечь вровень с равниной.
АНДРОМАХА
[668] На такое святотатство, поистине, греки не отважились. Храмы ты осквернил, даже своих любимых богов; но наши гробницы пощадил твой безумный гнев. Я буду сопротивляться, противопоставлю тебе свои безоружные руки, вооруженные; страсть придаст сил. Подобно свирепой Амазонке, рассеявшей аргивские отряды, или подобно какой-нибудь богопротивной менаде, которая, вооруженная только тирсом, бешеным маршем наводит ужас на лесные поляны и, вне себя, наносит раны, не чувствуя их, так и я ринусь против тебя и паду под защитой гробницы, союзница ее праха.
УЛИСС
[678] [Своим людям.] Сдерживаетесь ли вы, и трогают ли вас слезливые вопли женщины и бесплодная ярость? Мои приказы – выполняйте быстро.
АНДРОМАХА
[680] [Борется с мужчинами.] Меня, меня скорее уничтожь здесь мечом. Ах, меня отбрасывают назад. О Гектор, разрушь прутья смерти, подними землю, чтобы ты мог усмирить Улисса. Даже в виде тени тебя достаточно – он размахивает руками, он швыряет головни – ты, Даная, видишь Гектора? или я один вижу его?
УЛИСС
[685] Я разрушу это до основания, все это.
АНДРОМАХА
[686] [В сторону, пока мужчины начинают разбирать гробницу.] Что ты делаешь? ты лежишь на дне вместе в общей погибели, и сын, и муж? Возможно, ты сможешь умилостивить Данаю молитвой. – Но даже сейчас огромный вес бомбы раздавит спрятавшегося мальчика – беднягу! пусть он погибнет, неважно где, так что сир, а не сын твоего шлема, а сын не причинит вреда сир.
[Она бросается на колени УЛИССУ.]
[691] Я падаю на твои колени, умоляющий, Улисс, и эту руку, которой не знали ноги ни одного человека, я кладу на твои ноги. Пожалей мать, спокойно и терпеливо выслушай ее благочестивые молитвы, и чем выше боги возвысили тебя, тем мягче относись к падшим. То, что дается страданию, - это подарок Фортуне. Так пусть ложе твоей целомудренной жены снова увидит тебя; так пусть Лаэрт продлит свои годы, пока не примет тебя дома еще раз; так пусть твой сын унаследует тебя и, благодаря счастливым дарам своей природы, превосходящим все твои молитвы, превзойдет годы своего деда, дары своего отца: пожалей мать. Это единственное утешение осталось в моем горе.
УЛИСС
[704] Роди своего сына – и молись.
АНДРОМАХА
[Подойдя к гробнице, зовет АСТИАНАКСА.]
[706] Выйди сюда из своего укрытия, печальный объект кражи несчастной матери.
[АСТИАНАКС появляется из гробницы.]
[708] Вот он, Улисс, вот ужас тысячи кораблей! [АСТИАНАКСУ.] Опусти руки и, припав к ногам твоего господина, молись умоляющим прикосновением; и не считай ничего низменным, что судьба навязывает несчастным. Забудь о своем царственном происхождении, о прославленном влиянии твоего благородного деда на все земли, забудь и Гектора; разыгрывай пленника и, преклонив колени, если ты еще не чувствуешь своей собственной участи, подражай слезам своей матери.
[Она поворачивается к УЛИССУ.]
[718] Некогда Троя тоже видела слезы мальчика-царя, и маленький Приам предотвратил угрозы свирепого Алкида. Он, да, он, свирепый воин, перед огромной силой которого пасовали все дикие создания, который ворвался через двери Диса и сделал тьму доступной для возвращения, побежденный слезами своего маленького врага, воскликнул: “Возьми бразды правления и правь своим государством, высоко восседая на троне твоего отца; но держи скипетр с большей верой”. Это место должен был взять такой победитель; познай милосердный гнев Геркулеса. Или тебя радует только оружие Геркулеса? Смотри, у твоих ног лежит проситель, не меньший, чем тот, другой проситель, и умоляет сохранить ему жизнь – что же касается трона Трои, пусть Судьба несет его, куда ей заблагорассудится.
УЛИСС
[736] Горе убитой горем матери трогает меня, это верно, но еще больше трогают меня матери-пеласги, к великой скорби которых растет твой мальчик.
АНДРОМАХА
[739] Эти руины, эти руины города, обращенного в прах, пробудится ли он к жизни? Эти руки снова поднимут Трою? У Трои нет надежд, если у нее есть только такие, как эти. Не такое уж наше поражение, чтобы мы, троянцы, могли внушать страх кому бы то ни было. Мысль об отце пробуждает в нем гордость? Это был отец, поверженный в прах. Этот отец сам после падения Трои утратил бы мужество, которое ломают великие несчастья. Если ты стремишься отомстить, какой еще большей мести ты мог бы желать? Пусть ярмо рабства будет возложено на его высокородную шею, пусть ему будет дарован жребий раба. Разве кто-нибудь откажет в этом принцу?
УЛИСС
[749]Это не Улисс, а Калхас отказывает тебе в этом.
АНДРОМАХА
[750] О ты, изобретательница обмана, искусная мастерица преступлений, благодаря чьей воинской доблести никто никогда не пал, благодаря чьим уловкам и коварству, из-за чьего порочного ума погибли даже пеласги, ты пытаешься спрятаться за спинами провидцев и безупречных богов? Это поступок твоего собственного сердца. Ты, ночной солдат, отважившийся убить простого мальчишку, наконец-то ты отваживаешься на какой-нибудь поступок в одиночку и при свете дня.
УЛИСС
[757] Храбрость Улисса хорошо известна данаям, и слишком хорошо - фригийцам. Но у нас нет досуга тратить день на пустые слова; флот снимает якорь.
АНДРОМАХА
[760] Великодушно предоставь мне небольшую отсрочку, пока я, его мать, окажу последнюю услугу моему сыну и прощальными объятиями утолю свою тоску.
УЛИСС
[762] Хотел бы я иметь сострадание к тебе; но, насколько это в моих силах, я дам тебе время и передышку. Плачь досыта; плач облегчает горе.
АНДРОМАХА
[766] [АСТИАНАКСУ.] О сладостный залог любви, о слава нашего павшего дома, последняя потеря Трои, ты ужас Данаи, тщетная надежда твоей матери, о ком в своем безумии я так часто молился, о заслуженных войной похвалах твоему отцу, о годах твоего деда; Бог отверг мои молитвы. Ты не должен с царственной мощью владеть скипетром Илиона в своем царском зале, не должен давать законы народам, не должен посылать покоренные племена под свое ярмо; ты не должен поражать бегущих греков и не должен тащить Пирра к колесницам своей колесницы. Твоя тонкая рука не должна владеть мальчишеским оружием, и ты не должен смело преследовать диких зверей, рассеянных по широким лесным полянам, и в назначенный светлый день, празднуя священный праздник Троянской игры, ты, царственный мальчик, не должен вести в атаку свои эскадроны; и среди алтарей быстрыми и проворными ногами, в то время как изогнутый рог оглашает волнующие ритмы, ты не должен во фригийских святилищах исполнять древний танец. О способ смерти, более печальный, чем жестокая война! Стены увидят зрелище более слезливое, чем смерть великого Гектора.
УЛИСС
[785] Прекрати же теперь свои слезы, ты, мать; великое горе не имеет себе предела.
АНДРОМАХА
[787] Из-за моих слез, Улисс, отсрочка, о которой я прошу, невелика; даруй мне еще несколько слез, чтобы я мог собственноручно закрыть ему глаза, пока он еще жив. [АСТИАНАКСУ.] Ты умираешь, правда, маленький, но уже внушающий страх. Твоя Троя ждет тебя; иди, отправляйся на свободе; иди, посмотри на троянцев, которые свободны.
АСТИАНАКС
[792] Пожалей меня, мать.
АНДРОМАХА
[792] Почему ты прижимаешься к моей груди и хватаешься за тщетную защиту рук твоей матери? Как при звуке львиного рыка молодой бычок прижимается поближе к дрожащему боку своей матери, но смотрите! дикий лев отталкивает плотину и, схватив огромными челюстями меньшую добычу, раздавливает и уносит ее, так твой враг вырвет тебя из моей груди. А теперь, сынок, прими мои поцелуи и слезы, возьми мои растрепанные локоны и, наполненный мной, поспеши к своему отцу. Но запомни также несколько слов материнской жалобы: “Если духи все еще чувствуют свои прежние заботы, и если любовь не угасла в погребальном пламени, позволишь ли ты Андромахе служить греческому повелителю, о жестокий Гектор? Равнодушно и вяло лжешь ли ты? Ахилл вернулся. ” Возьми теперь еще раз эти локоны и возьми эти слезы, все, что осталось от похорон моего бедного мужа, прими поцелуи, чтобы передать их твоему отцу. Этот плащ оставь как утешение для твоей матери; моя могила коснулась его, и моих любимых теней. Если здесь спрятан хоть какой-то его прах, я найду его своими губами.
УЛИСС
[812] [Своим слугам.] Ее рыданиям нет предела – прочь это препятствие аргивскому флоту.
[УЛИСС и его сопровождающие уходят, первый ведет маленького АСТИАНАКСА.]
ПРИПЕВ
[814] Какое место обитания взывает к нашей плененной группе? Фессалийские горы и тенистая долина Темпе, или Фтия, земля, более подходящая для выращивания воинов, и скалистый Трахин, известный своими отважными стадами, или Иохос, владычица бескрайних морей? Крит, просторный, с его сотнями городов, маленькой Гортинией и бесплодной Трикче, или Мотоне, изобилующий крошечными ручьями, страна пещер под лесистыми высотами Эты, которая не раз посылала к падению Трои смертоносный лук? Оленос, страна разбросанных домов, Плеврон, который ненавидит богиня-девственница, или Трезен на изгибающемся берегу широкого моря? Пелион, гордое королевство Протоус, третья ступень к небесам? (Здесь, вытянувшись во весь рост в своей выдолбленной горной пещере, Хирон, наставник юноши, и без того безжалостного, своим пером, извлекающим звенящие аккорды, уже тогда разжигал могучие страсти мальчика воинственными песнями.) Или Каристос, богатый разноцветным мрамором, или Халкиду, расположенную на берегу беспокойного моря, где вечно текут стремительные приливы и отливы Еврипида? Калидна, к которой легко подойти при любом ветре, или Гоносса, никогда не свободная от ветров, и Эниспе, которая дрожит перед северным порывом? Пепаретос, лежащий недалеко от Аттического берега, или Элевсин, радующийся своим священным таинствам? Отправимся ли мы на истинный Саламин, родину Аякса, или в Калидон, знаменитый дикими кабанами, или в те земли, которые омывает Титарес, обреченный течь своими ленивыми водами под водой? или в Бессу, в Скарфе, или в Пилос, в дом старика? к Фарису или Пизе, посвященным Юпитеру, и Элиде, прославившейся победными коронами?
[851] Пусть скорбные взрывы несут наши страдания куда угодно и отправят нас в любую страну, лишь бы Спарта, навлекшая столько горя как на Трою, так и на греков, была далеко, а далеко - Аргос и Микены, родина свирепого Пелопса, и Неритос, меньше маленького Закинфа, и зловещая Итака с ее коварными скалами.
[858] Какая судьба, какой господь ждет тебя, Гекуба, или в какую страну он поведет тебя, чтобы выставить на всеобщее обозрение? В чьем царстве ты умрешь?
[Входит ХЕЛЕН.]
ХЕЛЕН
[861] [В сторону.] Любой брак, пагубный, безрадостный, с трауром, убийствами, кровью и стенаниями, достоин покровительства Елены. Даже после их гибели я вынужден быть проклятием фригийцев. Моя задача - рассказать ложную историю о браке с Пирром; моя задача - одеть невесту по греческой моде; благодаря моему искусству она попадет в ловушку, а из-за моего предательства падет сестра Париса. Позволь ей быть обманутой; для нее, я полагаю, это более легкая участь; это желанная смерть, умереть без страха смерти. Почему ты не решаешься выполнить твой приказ? К его автору возвращается вина в совершении преступления вынужденная.
[871] [ПОЛИКСЕНЕ.] Ты, благородная дева из дома Дардана, небеса начинают относиться к страждущим с большей благосклонностью и готовятся одарить тебя счастливой невестой; такого брака ни сама Троя, пока она еще в безопасности, ни Приам не могли бы предложить тебе. Ибо величайшее украшение пеласгийской расы, чьи владения широко раскинулись на равнинах Фессалии, ищет тебя в священных узах законного брака. Тебя великая Тефия назовет своей, тебя, всех богинь глубин, и Фетиду, спокойное божество вздымающегося моря; женатый на Пирре, Пелей, как твой тесть, назовет тебя дочерью, и Нерей назовет тебя дочерью. Сними свое траурное одеяние, надень праздничный наряд, забудь, что ты пленница; пригладь свои растрепанные локоны и позволь моей умелой руке расчесать твои волосы. Это падение, возможно, вернет тебе более возвышенный трон. Многие извлекли выгоду из плена.
АНРОМАХА
[888] Этого единственного горя не хватало разоренным фригийцам – радоваться. Вокруг пылают руины Пергамы – подходящее время для брака! Кто-нибудь посмеет отказаться? Будет ли кто-нибудь колебаться пойти на свадьбу, когда Хелен пригласит? Ты чума, разрушение, зараза обоих народов, видишь ли ты эти могилы вождей, голые кости, которые повсюду лежат нетронутыми по всей равнине? Их разбросал твой брак. За тебя лилась кровь Азии, лилась кровь Европы, в то время как ты радостно взирала на своих воюющих мужей с трепетной молитвой. Вперед, готовьте свои браки! Какая нужда в сосновых головешках, в торжественном свадебном факеле, в огне? Для этого странного брака Трой поставляет факел. Вы, троянские дамы, отпразднуйте бракосочетание Пирра, отпразднуйте его достойно: пусть раздадутся удары и стоны.
ЕЛЕНА
[903] Хотя великому горю не хватает причины, и его нельзя отвести в сторону, и иногда он ненавидит самих участников своих страданий, все же я могла бы отстаивать свое дело даже перед враждебным судьей, пережив вещи похуже, чем ты. Андромаха оплакивает своего Гектора, а Гекуба - своего Приама; только Париса Елена должна оплакивать втайне. Тяжело ли, ненавистно и раздражающе терпеть рабство? Это ярмо я терпел долго, десять лет в плену. Повержен ли Илион, свергнуты ли ваши домашние боги? Тяжело терять родную страну, еще труднее бояться ее. Тебя утешает товарищество в столь великом несчастье; против меня одинаково гневаются как победители, так и побежденные. Кого из вас каждый господин должен утащить в качестве своего раба, долгое время зависело от неопределенной случайности; меня мой господин утащил сразу, не дожидаясь жребия. Был ли я причиной войн и всего этого разорения для тевкрийцев? Считайте это правдой, если это был спартанский корабль, бороздивший ваши моря; но если, увлекаемый фригийскими гребцами, я был беспомощной добычей, если торжествующая богиня отдала меня в награду своему судье, пожалейте беспомощную добычу. Это будет разгневанный судья по моему делу; решение по этому делу зависит от Менелая. Но теперь забудь ненадолго о своих горестях, Андромаха, и убеди ее – я едва могу удержаться от слез.
АНДРОМАХА
[926] Как велико, должно быть, горе, о котором плачет Елена! Но зачем плакать? Расскажи нам, какие уловки, какие преступления замышляют итаканцы. Должна ли девушка быть низвергнута со скал Иды или сброшена с высокой скалы величественной цитадели? Должна ли она быть сброшена в безбрежную пучину с этих утесов, которые возвышает Сигеум с отвесными склонами, глядя на свой мелководный залив? Говори, говори, что бы ты ни скрывал под своей лживой внешностью. Все беды переносить легче, чем то, что Пирр будет зятем Гекубы и Приама. Расскажи нам, объясни, какие страдания уготованы тебе, и вычти это из наших бедствий – незнание нашей судьбы. Ты видишь нас готовыми принять смерть.
ЕЛЕНА
[938] О, если бы пророк богов повелел и мне покончить мечом с этой затянувшейся, ненавистной жизнью или пасть перед могилой Ахилла от безумной руки Пирра, спутника твоей судьбы, бедной Поликсены, которую Ахиллес велит отдать ему и принести в жертву перед его прахом, чтобы на Елисейских полях он мог обвенчаться с тобой.
АНДРОМАХА
[945] Посмотри, с какой радостью ее могучая душа услышала о своей гибели! Подходящего облачения в королевские одежды она ищет и позволяет руке Елены прикоснуться к ее локонам. Смерть она считала той, другой, этой, своей невестой. Но, услышав горестную весть, ее несчастная мать впадает в оцепенение; ее пошатнувшийся рассудок уступает место. Восстань, наберись мужества, бедная королева, укрепи свой слабеющий дух.
[ГЕКУБА падает в обморок.]
[952] На каком тонком волоске висит ее хрупкая жизнь! Но очень немногого не хватает– чтобы осчастливить Гекубу. Она дышит, она снова живет. Первыми убегают несчастные от смерти.
ГЕКУБА
[955] Жив ли еще Ахилл, чтобы отомстить фригийцам? Он все еще воюет против них? О рука Парижа, слишком легкая! Даже его прах и его могила жаждут нашей крови. Но позже счастливая толпа детей окружила меня, и я устала делить материнскую любовь со столькими поцелуями и таким большим стадом; но теперь осталась только эта дочь, предмет моих молитв, моя спутница, утешение в беде, место моего упокоения; она - все потомство Гекубы, ее единственный голос, который теперь называет меня матерью. О упрямая, несчастная душа, приди, ускользни и избавь меня хотя бы от вида этой смерти. Слезы текут по моим щекам, и из моих побежденных глаз внезапно льется ливень.
АНДРОМАХА
[969]Это мы, Гекуба, мы, мы, Гекуба, кого следует оплакивать, кого флот, однажды отправившись в путь, рассеет по всем землям; но ее покроет дорогая почва ее родной земли.
ЕЛЕНА
[972] Еще больше ты будешь завидовать ей, когда узнаешь свою судьбу.
АНДРОМАХА
[973] Мне все еще неизвестна какая-то часть моих страданий?
ЕЛЕНА
[974] Урна закружилась и пленникам даны владыки.
АНДРОМАХА
[975] Кому я отдана в рабство? Говори! Кого я называю мастером?
ЕЛЕНА
[976] Тебе, по первому жребию, досталась молодежь Скироса.
АНДРОМАХА
[977] Счастливая Кассандра, которую безумие и Феб освобождают от жребия.
ЕЛЕНА
[978] Ее принимает могущественнейший царь царей.
ГЕКУБА
[967] [ПОЛИКСЕНЕ.] Радуйся и веселись, дочь моя! Как бы Кассандра, как бы Андромаха жаждала твоего брака!
[979] [Елене.] Есть ли кто-нибудь, кто хотел бы, чтобы Гекуба называлась его?
ЕЛЕНА
[980] Итаканцу, против его воли, достался ты, недолговечный приз.
ГЕКУБА
[981], Столь безрассудная и бесчувственная, столь жестоко тянувшая жребий из неправедной урны, отдала царственность царственной особе? Какой бог так извращенно распределяет пленников? Какой арбитр, бессердечный и жестокий к несчастным, так слепо выбирает наших повелителей и соединяет мать Гектора с Ахиллесом? К Улиссу я призван; теперь я действительно кажусь побежденным, теперь я пленник, теперь меня постигают все бедствия – это хозяин позорит меня, а не рабство. Эта бесплодная земля, окруженная бушующими морями, не содержит моей могилы – веди, веди вперед, Улисс, я не сдерживаюсь, я следую за своим хозяином; но за мной последует моя судьба: на глубине не наступит спокойного мира; море будет бушевать ветрами и поглотит твоих товарищей; и тебя, когда ты снова окажешься дома в безопасности, ждут войны и пожары, злые судьбы мои и Приама, о рулевой. И пока они не придут, тем временем это служит тебе местью – я узурпировал твою долю, я украл у тебя твои награды.
[999] Но смотрите, Пирр приближается торопливым шагом с мрачным выражением лица. Пирр, почему ты медлишь? Приди, вонзи свой меч в мою грудь и так соедини родителей невесты твоего Ахиллеса. Действуй, ты, убийца стариков, эта моя кровь также становится твоей. [Указывая на ПОЛИКСЕНУ.] Хватай! утащите ее отсюда! Оскверните, вы, греки, богов наверху смертельной резней, оскверните тени внизу – нет, зачем молиться вам? Я молюсь о морях, подходящих для таких обрядов, как эти; пусть такая участь постигнет весь флот и пеласгов, пусть такая участь постигнет их тысячи кораблей, которые я призову сам, когда отправлюсь в плавание.
ПРИПЕВ
[1009] Сладок скорбящему сонм скорбящих, сладок плач множества людей; легче жало стенаний и слез, которые сопровождает подобная толпа. Всегда, ах, всегда горе злобно; радует, что его собственная судьба постигает многих, и что ему одному не суждено страдать. Нести участь, которую терпят все, никто не может отказаться.
[1018] Удали счастливчика: каким бы несчастным он ни был, никто не будет так думать о себе. Уберите тех, кто одарен грудами золота, уберите тех, кто пашет богатые поля сотней волов: подавленный дух бедняков снова поднимется. Никто не несчастлив, разве что по сравнению с другими. Приятно тому, кто живет в повсеместном запустении, не видеть ни у кого радостного лица; но он сожалеет и сетует на свою тяжелую судьбу, когда, рассекая волны на одиноком судне, был нагишом выброшен в гавань, которую он искал. Более спокойно перенес бурю и бедствие тот, кто видел тысячи судов, охваченных одними и теми же волнами, и кто возвращается, уносимый на обломках, в безопасное место, в то время как Корус, обуздывая волны, препятствует их натиску на сушу. Фрикс оплакивал гибель Эллы, когда вожак стада, блистающий золотым руном, вместе нес брата и сестру на спине и посреди моря потерял половину своей ноши; но и Пирра, и ее муж прекратили свой траур, хотя они видели море и не видели ничего, кроме моря, оставшегося, поскольку они были единственными остатками человеческой расы на земле.
[1042] Но этот флот, ведомый то туда, то сюда, разделит эти наши стенания и рассеет наши слезы, когда однажды моряки, по звуку трубы приказав поднять паруса, достигнут глубины, благодаря ветрам и ускоряющейся работе весел, и берег ускользнет прочь. Что будут чувствовать несчастные пленники, когда вся суша уменьшится, море станет огромным, а величественная Ида исчезнет вдали? Тогда сын матери, мать своему сыну, указывая на место, где лежит поверженная Троя, укажут на это издалека указующим перстом, говоря: “Вон Илион, где дым поднимается высоко к небесам, где висят зловонные испарения”. Троянцы только по этому знаку увидят свое отечество.
[Входит ПОСЫЛЬНЫЙ.]
ПОСЛАННИК
[1056] О жестокая судьба, суровая, жалкая, ужасная! Какое столь жестокое преступление видел Марс за десять долгих лет? О ком мне прежде всего рассказать среди своих стенаний, о твоих горестях, Андромаха, или о тебе, ты, пожилая женщина?
ГЕКУБА
[1060] О чьем бы горе ты ни плакала, ты будешь плакать о моем. Каждый ощущает тяжесть только своего собственного несчастья, но я - несчастья их всех; для меня все гибнет. Кто несчастлив, тот принадлежит Гекубе.
ГОНЕЦ
[1063] Девушка убита; мальчик сброшен со стен. Но каждый встретил гибель с благородством духа.
АНДРОМАХА
[1065] Излагает их смерти по порядку и описывает двойное преступление; в великом горе есть радость, чтобы размышлять обо всех своих горестях. Выкладывай, расскажи нам всю историю.
ВЕСТНИК
[1068] От Трои осталась одна высокая башня, которой часто пользовался Приам; на ее зубчатых стенах и высоких шпилях он сидел, наблюдая за войной и руководя боевыми порядками. На этой башне, баюкая внука в своих любящих объятиях, когда Гектор с мечом и факелом преследовал убегающих в ужасе Данаев, старик рассказывал юноше о битвах его отца. Вокруг этой башни, некогда знаменитой, как слава стен, но теперь превратившейся в одинокие развалины, со всех сторон собирается толпа вождей и простых людей. Для одних далекий холм открывает прекрасный вид на открытое пространство; для других - высокий утес, на вершине которого нетерпеливая толпа балансирует на цыпочках. Сосна держит одного, лавровое дерево - другого, буковое дерево - другого; и весь лес качается от цепляющихся за него людей. Один взбирается на самую высокую вершину крутой горы, другой ищет тлеющую крышу или стоит на нависающем камне осыпающейся стены, а третий (о, позор!) бездушно сидит и наблюдает за зрелищем из гробницы Гектора.
[1088] Теперь по равнине, со всех сторон запруженной народом, величавым шагом идет итаканец, ведя за руку маленького внука Приама; и мальчик, не отставая ни на шаг, приближается к высоким стенам. Стоя на вершине башни, он обращал свой острый взгляд то сюда, то туда, неустрашимый духом. Как детеныш какого-нибудь крупного зверя, крошечный и молодой, еще недостаточно сильный, чтобы причинить вред своими клыками, все еще ощетинивается, кусается без вреда и раздувается от ярости; так и мальчик, хотя и находился в руках своего врага, был гордо отважен. Он довел толпу до слез, и вождей, и даже Улисса. Из всей толпы он один, о ком они плакали, не плакал; и пока Улисс повторял слова и молитвы, назначенные раскрывающим судьбу жрецом, и призывал жестоких богов к жертвоприношению, по собственной воле сбросил мальчика вниз, в самую гущу царства Приама -
АНДРОМАХА
[1104] Какой колхидец, какой скиф из переселения домой когда-либо совершал подобное преступление, или какое неизвестное по закону племя у Каспийского моря осмелилось на это? Кровь детей не запятнала алтарей Бусириса, каким бы жестоким он ни был, и Диомед не отдавал конечности младенцев на съедение своим стадам. Который возьмет твои конечности и предаст их могиле.
ПОСЛАННИК
[1110] Какие ветви остались от этого крутого места? Его кости были раздроблены и разбросаны при тяжелом падении; знакомые черты его благородной фигуры, его лицо, прославленное сходство с его отцом, были обезображены весом его тела, упавшего на землю внизу; его шея была сломана при ударе о камень, его череп был раздроблен, мозги выбиты – он лежит бесформенным трупом.
АНДРОМАХА
[1117] Так же он похож на своего отца.
ВЕСТНИК
[1118] После того, как мальчик упал головой вниз с высокой башни, а толпа греков оплакивала совершенное им преступление, то же самое воинство перешло ко второму преступлению и к могиле Ахилла. Его дальняя сторона мягко омывается водами Ретея; его передняя часть окружена равниной, в то время как долина, плавно поднимающаяся вверх, окаймляет среднее пространство. Вздымающаяся масса увеличивается, как будто толпится в театре, и заполнила весь берег. Некоторые думают, что с этой смертью промедлению флота положен конец; некоторые радуются, что запасы врага сокращены; большая часть беспечной толпы ненавидит преступление – и глазеет. Точно так же троянцы толпятся на собственных похоронах и, дрожа от страха, наблюдают за последним актом падения Трои; как вдруг, как на свадьбе, появляются факелы, впереди всех идет дочь Тиндарея в качестве сопровождающей невесты, с печально поникшей головой. “Так пусть Гермиона выйдет замуж, ” молятся фригийцы. “ Так пусть же низменная Елена будет возвращена своему мужу”. Ужас повергает оба народа в благоговейный трепет. Сама девушка выходит вперед, скромно опустив глаза, но все же ее лицо сияет, и угасающее великолепие ее красоты сияет сверх обычного; подобно тому, как свет Феба обычно кажется более сияющим в момент его захода, когда звезды возвращаются на свои места и неуверенный дневной свет меркнет из-за приближения ночи. Изумленные взгляды всей толпы, ибо все всегда больше восхищаются тем, что скоро должно от них уйти. Кого-то трогает ее красота; кого-то - ее нежная юность; кого-то - переменчивость ее судьбы; но всех без исключения - ее мужество, бесстрашие и умение противостоять смерти. Она идет, и Пирр следует за ней; сердца всех наполняются ужасом, удивлением, жалостью.
[1149] Как только молодой человек достиг вершины крутого кургана и встал на высокую вершину могилы своего отца, бесстрашная девушка не отступила, но, встретив удар лицом к лицу, встала там с суровым видом и отвагой. Столь смелый дух поражает сердца всех, и – странное чудо – Пирр не спешит убивать. Когда его вытянутая вперед рука глубоко вонзила меч, со смертельным ударом ее кровь внезапным потоком хлынула из зияющей раны. И все же, хотя в самом акте смерти она действовала не духом; она упала ничком, как бы для того, чтобы сделать землю тяжелой для Ахиллеса, с сердитым глухим стуком. Толпа обоих народов плакала; но фригийцы оплакивали ее робким плачем, в то время как победители громко стенали. Так был совершен обряд. Пролитая кровь не задерживалась и не стекала на поверхность земли; мгновенно дикий холм высосал ее и выпил всю порцию крови.
ГЕКУБА
[1164] Идите, идите, Данаи, ищите теперь свои дома в безопасности; пусть ваш флот сейчас расправит паруса и спокойно бороздит вожделенное море. Девушка и юноша пали; война окончена. Но я, куда мне девать свои слезы? Куда в старости я извергну эту затянувшуюся жизнь? Дочь или внук, муж или страна – о ком мне оплакивать? Буду ли я оплакивать всех или, в моем одиночестве, только себя? О смерть, предмет моей молитвы, к мальчикам и девочкам, куда бы ты ни приходила со скоростью и дикой жестокостью; меня одного ты боишься и избегаешь; ища среди мечей, копий и головешек всю долгую ночь, ты уклоняешься от моих нетерпеливых поисков. Ни враг, ни падающая стена, ни огонь не поглотили мои члены; и все же как близко я стоял к Приаму!
ГОНЕЦ
[1177] Спешите к морю, пленники; корабли уже поднимают паруса, и флот отчаливает.
ФИНИКИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
PHOENISSAE

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
ЭДИП, покойный царь Фив.
АНТИГОНА, дочь Эдипа, верная ему в его несчастьях.
ИОКАСТА, жена и мать Эдипа.
ПОЛИНИК, сын Эдипа и соперник за трон.
ЭТЕОКЛ, сын Эдипа и соперник за трон.
ПОСЛАННИК.
ДЕЙСТВИЕ происходит сначала в дикой местности, куда отправился Эдип в сопровождении Антигоны, затем в Фивах и, наконец, на равнине перед Фивами.
ЭТО происходит через три года после падения Эдипа.
АРГУМЕНТ
Удар судьбы, угрожавший Эдипу задолго до его рождения, наконец-то свершился, и он сделал то, чего боялся. И теперь, ослепленный и изгнанный из своей страны, он в течение трех лет скитался по труднопроходимым местам, сопровождаемый Антигоной, своей дочерью, которая единственная из всех его друзей простила его предначертанные грехи и осталась привязана к нему.
Тем временем его сыновья, хотя и согласились править поочередно, вскоре сойдутся в смертельной схватке; ибо Этеокл, хотя год его царской власти подошел к концу, отказывается уступить трон; и теперь Полиник, который в изгнании женился на дочери Адраста, царя Аргоса, выступает к воротам Фив с семью великими армиями, чтобы отстаивать свои права.
[По версии, отличной от “Эдипа”, Иокаста не покончила с собой сразу, как в той сказке, но все еще живет в горе и стыде и пытается примирить своих сыновей.]
PHOENISSAE
ЭДИП
[АНТИГОНЕ, которая последовала за ним в изгнание.]
[1] Ты путеводительница по стопам твоего слепого отца, единственная опора его усталого тела, дочь, обретение которой, несмотря на это, стоило мне такой цены, оставь своего проклятого небесами отца. Почему мои блуждающие стопы хотели свернуть с правильного пути? Позволь мне продолжать спотыкаться; лучше в одиночестве я найду путь, который ищу, путь, который избавит меня от этой жизни и освободит небо и землю от взгляда этой нечестивой головы. Как мало я сделал этой рукой! Я не вижу света, свидетель моего преступления, но я виден. Поэтому сейчас разожми свою цепкую руку и позволь моим незрячим ногам бродить, где им заблагорассудится. Я пойду, я пойду туда, где мой собственный Киферон вздымает свои скалистые утесы; где, мчась по каменистым тропам горы, Актеон наконец лег, став странной добычей для своих собственных гончих; где через тусклые заросли сумеречной поляны мать вела своих сестер, побуждаемая богом, и, радуясь преступлению, заранее несла голову, насаженную на дрожащий тирс; или где бык Зета мчался вперед, волоча за собой изуродованный труп, в то время как сквозь колючие заросли ежевики было видно бегство безумного существа. следы крови; или где утес Ино выступает в глубокое море с возвышающейся вершиной, где, совершив мимолетное странное преступление и все же совершив странное преступление, мать прыгнула в пролив, чтобы потопить и сына, и себя. О, счастливы те, кому судьба подарила таких добрых матерей!
[27] В этих лесах есть другое место, мое собственное место, которое зовет меня; я хотел бы поспешить к нему; мои шаги не замедлятся; туда я пойду без всякого проводника. Зачем заставлять ждать мое собственное место? Смерть, о Киферон, верни меня; восстанови мне это место моего упокоения, чтобы я мог умереть в возрасте, в котором я должен был умереть в младенчестве. Требуйте теперь этого старого наказания. О вечно окровавленный, дикий, жестокий, свирепый, и когда ты убиваешь, и когда щадишь, это мое тело издавна принадлежало тебе; исполни завет моего отца – да, а теперь и моей матери тоже. Моя душа жаждет понести наказание давних лет. Почему, дочь, ты держишь меня связанным своей пагубной любовью? Почему ты держишь меня? Мой отец зовет. Я иду, я иду; наконец, отпустите меня – Лай бушует вон там, на нем окровавленный знак его поруганного королевства; смотрите! смотрите! там он нападает и пытается разорвать мое незрячее лицо своими угрожающими руками. Дочь, ты видишь моего отца? Я, конечно, вижу его. (Он произносит монолог.) Наконец извергни свое ненавистное дыхание, о душа-предательница, отважься обрести лишь часть себя. Покончи с медленными отсрочками твоего давно ожидаемого наказания; прими смерть сполна. Почему я вяло влачу эту жизнь? Теперь я не могу совершить никакого преступления. Я могу, какой бы я ни был негодяй, это я предчувствую – вдали от твоего отца, вдали, пока я еще девица. После моей матери я боюсь любых событий.
АНТИГОНА
[51] Никакая сила, отец мой, не ослабит моей хватки над тобой; никто никогда не оторвет меня от тебя. Владычество благородного дома Лабдакуса и все его богатства – пусть мои братья сражаются за это; лучшая часть могущественного королевства моего отца принадлежит мне, самому моему отцу. Его ни один брат не отнимет у меня, ни тот, кто держит фиванский скипетр по украденному праву, ни тот, кто ведет за собой аргивское воинство; нет, хотя Юпитер должен разорвать вселенную своими громами, и его стрела упадет между нашими объятиями, я не выпущу своих рук. Ты можешь запретить мне, отец; я поведу тебя против твоей воли, я направлю твои невольные стопы. Хочешь пойти на ровную равнину? Я иду. Хочешь искать скалистые горы? Я не противлюсь, но иду впереди. Куда бы ты ни пожелал, используй меня как проводника; вдвоем будут избраны все пути. Без меня ты не можешь погибнуть; со мной ты можешь. Здесь возвышается утес, высокий, обрывистый, и смотрит на длинные просторы лежащего под ним моря; неужели вы хотите, чтобы мы искали его? Вот нависает голая скала, вот расколотая земля зияет разверстой пастью; пойдем ли мы сюда? Здесь падает бушующий поток и катится по истертым обломкам рухнувших гор; должны ли мы погрузиться в это? Куда бы ты ни захотел, я пойду, пусть это будет первым. Я не противлюсь и не настаиваю. Жаждешь быть уничтоженным, и смерть, отец, твое высшее желание? Если ты умрешь, я пойду впереди тебя; если ты будешь жить, я последую за тобой. Но измени свою цель; собери свое былое мужество; победи свои печали и изо всех сил будь хозяином им, сопротивляйся им; среди таких бед быть побежденным - значит умереть.
ЭДИП
[80]Откуда этот редкий тип в столь нечестивом доме? Откуда эта девушка, столь непохожая на свою расу? Как ты думаешь, это удача? Родился ли от меня хоть один послушный ребенок? Никогда бы этого не случилось, потому что я хорошо знаю свою судьбу, если бы не пагубные цели. Сама природа отменила свои законы; теперь река повернет и понесет свои быстрые воды обратно к истоку, факел Феба осветит ночь, а Геспер возвестит день; и, чтобы что-то прибавилось к моим горестям, я тоже стану святым. Для Эдипа единственное спасение - не быть спасенным. Позволь мне отомстить за моего отца, до сих пор не отмщенного; почему, вялая рука, ты медлишь с наказанием? Все, что ты до сих пор требовал, ты отдал моей матери. Отпусти руку своего отца, отважная девушка; ты лишь оттягиваешь мои похороны и продлеваешь похоронные обряды живого отца. Закопай, наконец, в землю это ненавистное тело; ты причинил мне зло, хотя и с добрыми намерениями, и считаешь благочестием тащить за собой непогребенного отца. Это все одно – заставить того, кто боится смерти, и остановить того, кто стремится умереть; это то же самое, что убить, чтобы запретить смерть тому, кто этого хочет; и все же это не все одно; второй вариант я считаю хуже. Я предпочел бы, чтобы у меня отняли насильственную смерть. Воздержись, девочка, от своей попытки; право жить или умереть в моих собственных руках. Я с радостью уступил власть над своим королевством; власть над собой я сохраняю. Если ты настоящий товарищ, вручи своему отцу меч, но пусть это будет меч, прославленный убийством его отца. Ты дашь это? или сохранишь моим сыновьям и это вместе с моим королевством? Где бы ни возникла необходимость в преступлении, пусть оно будет – я отказываюсь от него; пусть оно будет у моего сына – нет, у обоих моих сыновей.
[110] Пламя, если ты предпочитаешь, и приготовь огромный курган; сам я брошу себя на высокий погребальный костер, обниму пламя и спрячусь в погребальной куче. Там я освобожу эту упрямую душу и обращу в прах это – все, что осталось от меня живого. Где бушующее море? Веди меня туда, где какая-нибудь извилистая скала выступает своим высоким скалистым утесом, или туда, где быстрый Исмен катит свои бурные воды. Если ты мой проводник, я бы отправился умирать туда, где на высоком утесе когда-то сидела Сфинкс и плела коварную речь своими полуживотными губами. Направь мои стопы туда, там восседает твой отец. Пусть это ужасное кресло не пустует, но помести на него еще большее чудовище. На этой темной скале я буду сидеть и разгадывать мрачную загадку своей судьбы, на которую никто не сможет ответить. Все вы, кто возделывает поля, некогда принадлежавшие ассирийскому царю, кто молится в роще Кадма знаменитому змею, где лежит священный Кинжал; все вы, кто пьет Евроту, кто живет в Спарте, прославленной своими братьями-близнецами; и все же земледельцы, пожинающие плодородные поля Элиды, Парнаса и Беотии, прислушайтесь. Эта ужасная вредительница из Фив, которая облекала смертоносные слова в загадочные формы, какую загадку, подобную этой, она когда-либо предлагала? Какой лабиринт настолько сбивает с толку? Он был зятем своего деда и соперником своего отца, братом его детей и отцом его братьев; при одном рождении бабушка родила детей своему мужу, а внуков - себе. Кто может развернуть столь чудовищный клубок? Даже я, получивший добычу от покоренного Сфинкса, не замедлю разгадать свою собственную судьбу.
В этот момент речь Антигоны, возможно, оборвалась, или Эдип может вернуться к более ранней речи Антигоны после драматической паузы. Лев считает, что паузу, как считает Свобода, оставил сам поэт.
[140] Зачем ты тратишь лишние слова? Зачем пытаешься молитвами смягчить мое ожесточенное сердце? Моя воля направлена на то, чтобы излить эту жизнь, которая долгое время боролась со смертью , и искать нижнюю тьму; ибо эта глубокая ночь недостаточно глубока для моего преступления; в Тартаре я был бы похоронен, или, если есть что-то глубже Тартара; приятно наконец сделать то, что я должен был сделать давным-давно. Меня нельзя уберечь от смерти. Не Уберечь ли меч? Не преградить ли пути, по которым я могу разбиться насмерть? Не уберечь ли мою шею от удушающей петли? Увядают травы, приносящие смерть? Чего, скажи на милость, достигнет эта твоя забота? Смерть повсюду. Это предусмотрел Бог с великой мудростью: жизнь у человека может отнять любой, но смерть - никто; для этого открыты тысячи дверей. Я ни о чем не прошу. Этой правой рукой, хотя и обнаженной, моя душа научилась хорошо пользоваться – О рука моя, приди сейчас со всей своей силой, со всей своей жгучей яростью, со всей своей мощью. Я не выделяю только одного места для раны – я весь грех; причиняй смерть, где пожелаешь. Прорвись сквозь мою грудь и вырви мое сердце, в котором есть место для стольких преступлений; обнажи мои жизненно важные органы, каждый уголок; обрушивай оглушительные удары на мою шею, пока она не сломается, и позволь моим венам течь, разорванным моими раздирающими пальцами. Или направь свою безумную атаку на привычное место; эти раны снова откроются; омой их потоками крови; через этот проход протяни мою упрямую жизнь, неприступную. И ты, отец мой, где бы ты ни был арбитром моих страданий – я никогда не считал, что это мое тяжкое преступление было в достаточной степени искуплено какими-либо страданиями, и я не был доволен такой смертью, как эта, и я не покупал свое прощение частью самого себя; часть за частью я желал умереть за тебя – наконец, вернуть долг. Теперь я расплачиваюсь за это; раньше я всего лишь приносил жертвы твоему духу. Приди ко мне на помощь, помоги мне погружать мою ослабевшую руку все глубже и глубже; робко, прежде, и лишь скудным излиянием оросила она мою голову, едва привлекая взоры, которые жаждали последовать за ней. Даже сейчас эта моя душа останавливается, да, останавливается, когда мое лицо склоняется к моим сжимающимся рукам. Ты услышишь правду, Эдип: ты вырвал себе глаза менее смело, чем решился это сделать. Приложи теперь свою руку к мозгу; через ту дверь, через которую я начал умирать, исполни мою смерть.
АНТИГОНА
[182] Отец, великая душа, я умоляю тебя, со спокойной душой выслушай несколько слов твоей несчастной дочери. Я не стремлюсь вернуть тебя обратно к великолепию твоего древнего дома и в твое королевское поместье, процветающее в могуществе и славе; и я не прошу тебя переносить со спокойной душой ту бурю страстей, которую не утихомирило даже время; и все же подобает, чтобы такой стойкий человек не уступал боли и не обращался в бегство, преодолев бедствие. Это не мужественность, отец, как ты полагаешь, - уклоняться от жизни, но противостоять могучим бедствиям, не поворачиваться и не уступать. Тот, кто попрал ногами судьбу, кто лишил и отбросил жизненные блага и сам взвалил на себя бремя своих горестей, кто не нуждается в Боге, зачем ему желать смерти или зачем искать ее? Каждый из них - поступок труса; никто не презирает смерть, если все же жаждет ее. Тот, чьи несчастья не могут продолжаться дальше, находится в безопасности.
[200] Кто теперь из богов, если на то его воля, может что-нибудь добавить к твоим несчастьям? Теперь ты даже не можешь добавить ничего, кроме этого, чтобы считать себя достойным смерти. ты недостоин, и никакая тень вины не коснулась твоего сердца. И за это тем более, отец, считай себя невиновным; ибо ты невиновен, хотя даже боги пожелали иного. Что же так свело тебя с ума, что с новой силой разожгло твое горе? Что толкает тебя в адские области? Что заставляет тебя покинуть их? Чтобы ты мог избегать дневного света? Ты избегаешь его. Чтобы ты мог бежать из своего благородного дворца с его высокими стенами и из своей родной земли? Твоя родная земля, хотя ты все еще жив, мертва для тебя. Ты бежишь от своих сыновей и матери? От глаз всех людей судьба удалила тебя, и все, что смерть может отнять у любого человека, это отняла бы у тебя жизнь. Хочешь избежать суматохи вокруг трона? Те, кто когда-то в достатке толпились вокруг тебя, по твоему приказу покинули тебя. От кого ты бежишь, отец мой?
ЭДИП
[216] Сам я убегаю; Я убегаю от своего сердца, сознающего все преступления; я убегаю от этой руки, от этого неба, от богов; я убегаю от ужасных преступлений, которые я совершил, хотя и был невиновен. Ступаю ли я по этой земле, из которой вырастает полезное зерно? Этот воздух я вдыхаю губами, пораженными гнилью? Утоляет ли вода мою жажду, или я наслаждаюсь каким-либо даром доброй матери-земли? Прикасаюсь ли я, нечестивый, кровосмесительный, проклятый, к твоей чистой руке? Улавливают ли мои уши звук, при помощи которого я все еще могу услышать имя родителя или сына? Я действительно хотел бы уничтожить эти пути и мог бы своими глубоко загнанными руками вырвать все места, куда проникают голоса и где узкий проход дает доступ к словам людей; тогда, дочь, твой несчастный отец полностью избавился бы от мысли о тебе, которая является неотъемлемой частью моих преступлений.
[231] Моя вина крепко сидит во мне, грозя каждое мгновение вспыхнуть с новой силой, и мои уши изливают на меня все, чем ты, мои глаза, одарила меня. Почему я не погружаю эту жизнь, отягощенную мраком, в вечные тени Смерти? Почему здесь я задерживаю свой призрак? Почему я обременяю землю и скитаюсь среди живых? Какое зло осталось для меня? Мое королевство, родители, дети, а также моя мужественность и блистательная слава о моем хитром уме – все это погибло, все это было отнято у меня враждебной случайностью. У меня все еще оставались слезы – и их я тоже лишил себя.
[241] Отойди! Моя душа не желает слушать никаких молитв и ищет какого-нибудь нового наказания, соответствующего ее преступлениям. И о каком совпадении может идти речь? Даже в младенчестве я был обречен на смерть. Кому выпадал такой печальный жребий? Я еще не увидела свет, все еще была заключена в утробе матери, и меня уже держали в страхе. Есть такие, кого сразу же при рождении схватила ночь и отняла у их первого рассвета; но ко мне смерть пришла еще до рождения. Некоторые, еще находясь в утробе матери, пережили безвременную смерть; но согрешили ли они также? Спрятанный, ограниченный, само мое существо в сомнении, бог сделал меня виновным в невыразимом обвинении. По этому обвинению мой отец осудил меня, насадил мои тонкие лодыжки на раскаленное железо и отправил в глухой лес в качестве добычи для диких зверей и свирепых птиц, которых разводит злобный Киферон, часто запятнанный королевской кровью. И все же того, кого Бог осудил, кого отверг его отец, избежала и смерть. Я сохранил верность Дельфам; я напал на своего отца и нечестивым смертельным ударом убил его. Искуплю это другим актом благочестия; я убил своего отца, это верно, но свою мать я любил. О, стыдно говорить о браке и моих брачных факелах. Но и это наказание заставляй себя претерпевать против своей воли; объявляй о своем преступлении, неслыханном, зверском, беспримерном, от которого содрогнулись бы народы, которое, как ни верила бы ни одна эпоха, когда-либо случалось, которое посрамило бы даже отцеубийцу: в постели моего отца я нес руки, обагренные кровью моего отца, и там, в награду за мое преступление, я совершил преступление похуже.
[270] Тривиальный грех - это убийство моего отца; моя мать, приведенная в мою брачную комнату, чтобы моя вина была полной, зачата – большего преступления, чем это, природа допустить не может. И все же, если даже сейчас есть преступление похуже, мы дали миру тех, кто может его совершить. Я отбросил скипетр, цену убийства моего отца, и это, опять же, вооружило другие руки. Я сам лучше всех знаю судьбу моего королевства; никто, не запятнанный священной кровью, не будет править там. Ужасные несчастья предвещает моя душа-отец. Уже посеяны семена грядущего бедствия; заключенный договор презирается. Один не откажется от трона, который он узурпировал; другой провозглашает свое право, призывает богов в свидетели разорванных уз и, скитаясь в изгнании, поднимает к оружию Аргос и города Греции. Это не легкое разрушение надвигается на усталые Фивы; оружие, пламя, раны давят вокруг нее, и еще большее зло, чем это, если только может быть большее, – чтобы все знали, что у меня родились сыновья.
АНТИГОНА
[288] Если, отец мой, у тебя нет другой причины жить, то этой более чем достаточно, чтобы ты, как отец, мог удержать своих сыновей от их фатального безумия. Ты один можешь предотвратить угрозу нечестивой войны, можешь обуздать этих безумных юнцов, дать мир нашим гражданам, покой нашей земле, веру в нарушенный пакт. Если ты отрицаешь жизнь для себя, то для многих ты отрицаешь ее.
ЭДИП
[295] Есть ли у них хоть капля любви к отцу или праву, у тех, кто жаждет крови, власти, оружия, предательства, у жестоких, проклятых, – короче говоря, у моих сыновей? Они соперничают друг с другом в каждом преступлении и не испытывают угрызений совести там, где страсть гонит их безудержно; нечестиво рожденные, они не считают ничего нечестивого. Ими не движет ни сочувствие к их убитому горем отцу, ни к их отечеству; их сердца обезумели от жажды империи. Я хорошо знаю, куда они стремятся, какие чудовищные деяния они замышляют, и по этой причине я ищу скорейший путь к разрушению, спешу навстречу своей смерти, пока в моем доме нет никого более виновного, чем я сам. Дочь, почему ты с плачем припадаешь к моим коленям? Почему стремишься молитвой победить мою непоколебимую решимость? Это единственное средство, с помощью которого фортуна может взять меня в плен, непобедимого во всем остальном; только ты можешь смягчить мое ожесточенное сердце, только ты можешь научить благочестию в нашем доме. Для меня нет ничего тяжелого или прискорбного, чего, я знаю, ты желал. Только прикажи; Я, Эдип, по твоему приказу переплыву Эгейское море, выпью пламя, которое извергает земля с сицилийских гор, низвергая огненные водопады, сражусь с драконом, все еще свирепствующим в роще после похищения Геракла; по твоему приказу предложу птицам мою печень – по твоему приказу я буду жить.
На этом первый эпизод, кажется, завершен, за исключением комментирующего припева, который, естественно, последует. ЭДИП временно подчинился воле своей дочери.
Следующий отрывок, как нельзя кстати, открывает второй эпизод. Хотя некоторые редакторы приписали бы его АНТИГОНЕ, кажется, правильнее было бы отнести его к только что прибывшему посланцу по двойной причине: в нем содержится более свежая информация из Фив, чем та, которой, естественно, располагала АНТИГОНА; и что ЭДИП после речи к своей дочери, которой закончился предыдущий эпизод, вряд ли обратился бы к ней с таким грубым ответом, какой он использует в своей следующей речи.
ПОСЛАННИК
[320] Тебя, происходящую от царственных предков, чтобы стать нашим великим примером, Фивы призывают к себе на помощь, трепеща от братоубийственной распри, и молятся, чтобы ты убрал с домов твоей страны следы войны. Это не просто угрозы; разрушение уже у наших ворот; ибо брат требует своей очереди править в соответствии с узами и призывает к войне все народы Греции. Семь отрядов расположились лагерем у стен Фив. Спешите к нам на помощь; предотвратите одним действием и войну, и преступление.
ЭДИП
[328] Тот ли я, кто запрещает преступления и учит руки воздерживаться от крови любимых? Являюсь ли я учителем праведности и любви к родственникам? Именно в моих преступлениях они ищут образец для подражания, именно моему примеру они следуют сейчас. Я хвалю их и с радостью признаю как сыновей; я призываю их сделать что-то достойное такого отца. Продолжай, дорогой отпрыск, докажи свое благородное происхождение своими поступками; превзойди мою славу и восхваления и соверши какой-нибудь поступок, от которого твой отец может порадоваться, что дожил до сих пор. Ты сделаешь это, я знаю: с таким умом ты был рожден; ни одно тривиальное, ни одно обычное преступление не может быть совершено таким высоким происхождением. Вперед руки! С факелами принимайте богов в вашем доме; пожинайте огнем созревшее зерно вашей родной земли; смешайте все вещи, поторопите все к разрушению; со всех сторон разрушайте стены, сровняйте их с землей; похороните богов под их собственными храмами; оскверненные божества ваших очагов растают в огне, и пусть весь наш дом рухнет с фундамента; пусть город будет сожжен – и пусть мои брачные покои первыми почувствуют пламя.
АНТИГОНА
[347] Оставь эту бушующую бурю горя; пусть общественные бедствия восторжествуют над тобой; иди к своим сыновьям как советник спокойного мира.
ЭДИП
[350] Видишь ли ты старика, преданного нежным мыслям? ты призываешь меня, как любителя спокойного мира, встать на ее сторону? Мое сердце переполняется яростью, мое жгучее горе безмерно жгуче, и я жажду какого-нибудь преступления, более ужасного, чем то, на что покушается случайное безумие молодых людей. Мне недостаточно войны, которая пока еще идет между гражданами; пусть брат бросится на брата. И этого недостаточно; чтобы, как и подобает, был сотворен ужас по моему образцу, тот, который может приличествовать моему брачному ложу, вооружи свою мать. Пусть никто не вытаскивает меня из леса! Я буду прятаться в размытых волнами пещерах скал или в густом подлеске. Здесь я уловлю слова смутного слуха и, насколько смогу, услышу о страшной борьбе братьев.
Возможно, что следующие фрагменты принадлежат к другой пьесе. Присутствие АНТИГОНЫ в Фивах, несмотря на ее решение остаться с отцом, укрепило бы эту точку зрения.
ИОКАСТА
[363] Счастливая Агава! она несла свое ужасное преступление в руке, совершившей его, и, как окровавленная менада, несла добычу своего расчлененного сына. Она совершила преступление, но эта несчастная женщина не зря наказала бога за свое преступление. То, что я виновен, - это всего лишь мелочь; я сделал виноватыми других. Это тоже, как бы плохо это ни было, тривиально; я родила провинившихся сыновей. В моих горестях еще не хватало, чтобы я любила даже своего врага. Трижды за зиму выпадал снег, три урожая уже были собраны серпом, в то время как мой сын в изгнании скитается, изгнанный, и как изгнанник просит помощи у греческих королей. И теперь он зять Адраста, чья власть господствует над водами, которые рассекает Перешеек, и который приводит с собой свои собственные племена и семь королевств на помощь своему зятю. О чем мне следует молиться или чью сторону принять, я не знаю. Он требует вернуть королевство; повторная просьба - честная просьба, но плохо добиваться ее таким образом. Какой должна быть молитва матери? С обеих сторон я вижу сыновей; я не могу сделать ничего благочестивого, что не было бы нечестивым. Какого бы благословения я ни попросила для одного, для другого оно обернется проклятием. Но, хотя я одинаково люблю и то, и другое, куда влечет лучшее дело и худшая судьба, мое сердце склоняется, всегда принимая более слабую сторону. Несчастье теснее привязывает несчастных к их родственникам.
[Поспешно входит ПОСЫЛЬНЫЙ.]
ВЕСТНИК
[387] О царица, пока ты произносишь слезливые жалобы и теряешь время, приближается свирепый боевой строй с обнаженными мечами; рев труб призывает к войне, знаменосец с орлом подает сигнал к состязанию; короли, каждый на своем месте, выстраивают свою семеричную битву в боевой порядок, в то время как с равной отвагой продвигается род Кадма; с удвоенной скоростью солдаты с обеих сторон устремляются вперед. Ты их видишь? Темное облако пыли скрывает день; равнина вздымает к небу густые, похожие на дым клубы, которые поднимает земля, взбитая лошадиными копытами; и, если пораженные ужасом глаза видят что-нибудь правильно, там сверкают вражеские штандарты; передняя шеренга с поднятыми копьями совсем близко, а на боевых знаменах имена вождей четко обозначены золотыми буквами. Иди, верни любовь братьям, мир всем нам, и пусть мать будет преградой на пути нечестивых рук.
АНТИГОНА
[403] Спеши, мать, спеши на летящих ногах! отведи их оружие, выбей сталь из рук моих братьев, подставь свою обнаженную грудь под их враждебные мечи! Либо останови войну, мать, либо почувствуй это первой.
ИОКАСТА
[407] Я иду, я иду, и я поставлю свою собственную жизнь против их рук; я встану между их руками; и тот, кто захочет напасть на своего брата, должен сначала напасть на свою мать. Пусть более почтенный сложит руки по материнской молитве; пусть нефилим начнет с меня. Этих пылких юношей, каким бы старым я ни был, я обуздаю; на моих глазах не будет совершено ни одного нечестивого преступления; или, если когда-либо на моих глазах может быть совершено одно преступление, оно не должно быть только одним.
АНТИГОНА
[414] Противоположные знамена сверкают лицом к лицу, звучит враждебный боевой клич, преступление близко; предотвратишь его, мать, своими молитвами! И видите, вы могли бы счесть, что они тронуты моими слезами, так вяло продвигается шеренга с оружием в руках.
ПОСЫЛЬНЫЙ
[419] Шеренга продвигается медленно, но лидеры спешат.
ИОКАСТА
[420] Какой быстрый ветер с безумным вихрем штормового ветра пронесет меня по небесному воздуху? Какой сфинкс, какая стимфалийская птица, с ее темными облаками, застилающими день, понесется сломя голову на нетерпеливых крыльях? Или какая Гарпия, парящая над изголодавшимся бортом короля варваров, поторопит меня по воздушным магистралям, поторопит и швырнет меня между двумя линиями фронта? [Уходит.]
ПОСЫЛЬНЫЙ
[427] [Присматривает за ней.] Она ходит как сумасшедшая, или действительно сумасшедшая. Стремительная, как дротик, брошенный рукой какого-нибудь парфянина, или как судно, гонимое дикими, бушующими ветрами, или как звезда, сорвавшаяся с небосвода, когда, проносясь по небесам, быстрым огнем прокладывает себе непоколебимый путь, так мчалась вперед неистовая царица и разом разделила две боевые линии. Молитва матери остановила битву; и теперь банды, жаждущие присоединиться с обеих сторон к взаимной резне, держат свои мечи наготове в поднятых руках. Они склоняются к миру, мечи у всех опущены или лениво вложены в ножны; но они все еще дрожат в руках братьев. Мать показывает им свои седые волосы, рвет их, умоляет их, а они упрямо отказываются, и заливает ее щеки слезами. Тот, кто долго колеблется, может сказать своей матери “Нет!”
[Сцена переносится на поле перед Фивами, между линиями сражений.]
ИОКАСТА
[Опускается на колени между двумя своими враждебно настроенными сыновьями.]
[443] Против меня поверните свое оружие и факелы; только против меня пусть нападет каждый воин, как те, кто с большим мужеством идет из города Инах, так и те, кто спускается из фиванской цитадели, жаждя битвы. Горожанин и враг, вместе нападите на это чрево, которое родило братьев моего мужа. Разорвите эти члены на части и разбросайте их повсюду. Я родила вас обоих – не сложите ли вы оружие поскорее? Или мне тоже сказать, от какого отца? Твои правые руки – отдай их своей матери, отдай, пока они еще сыновние. Невежество до сих пор против нашей воли делало нас виновными; все преступление было совершено Фортуной, которая согрешила против нас; это первое преступление, совершенное между теми, кто знает. Вам решать, что вам угодно: если вам приятна святая привязанность, даруйте своей матери покой; если понравилось преступление, под рукой есть нечто большее – ваша мать встает между вами. Поэтому избавьтесь от раздора или от этого прекращения раздора.
[459] К кому из вас теперь обратится ваша встревоженная мать с попеременными молитвами? Кого я в моем несчастье обниму первым? К обеим сторонам меня влечет одинаковая любовь. Этого сына у меня не было; но если братья сдержат свой договор, теперь другого не будет. И неужели я никогда не увижу вас обоих, кроме как так?
[464] [Обращаясь к ПОЛИНИКЕ.] Приди сначала в объятия своей матери, ты, перенесший столько трудов, столько несчастий и, измученный долгим изгнанием, наконец увидишь свою мать. Подойди ближе, вложи в ножны свой нечестивый меч, и твое копье, которое даже сейчас дрожит и жаждет быть брошенным, воткни его в землю. Твой щит не дает тебе приблизиться к твоей матери, грудь к груди; убери и его. Развяжи чело, сними мрачный шлем с твоей воинственной головы, и пусть твоя мать увидит твое лицо. Почему ты отводишь взгляд и со страхом смотришь на руку твоего брата? Я покрою все твое тело своими защищающими объятиями и позволю твоей крови течь только через мою собственную. Почему ты все еще пребываешь в сомнении? Боишься клятвы своей матери?
ПОЛИНИК
[478] Я в страхе; законы природы больше не действуют. Поскольку это пример неверности брата, нельзя доверять даже обещанию матери.
ИОКАСТА
[480] Теперь снова положи руку на рукоять, надень свой шлем, пусть твоя левая рука обхватит щит; и пока твой брат безоружен, оставайся вооруженной ты.
[483] [Она поворачивается к ЭТЕОКЛУ.] Положи ты меч на того, кто является первопричиной меча. Если ты ненавидишь мир, если тебе доставляет удовольствие бушевать на войне, твоя мать просит у тебя краткого перемирия, чтобы она могла поцеловать своего сына, вернувшегося из изгнания, – первого, а может быть, и последнего. Пока я молю о мире, послушайте вы, безоружные. Боится ли он вас; вы - его? Я боюсь вас обоих, но ради обоих. Почему ты отказываешься вложить в ножны свой обнаженный меч? Радуйся любой отсрочке; вы оба стремитесь вести войну, в которой лучше всего оказаться в стороне. Боишься ли ты козней своего враждебного брата? Когда приходится либо обманывать, либо быть обманутым самим собой, страдаешь ли ты сам, вместо того чтобы совершить преступление. Но не бойся; твоя мать защитит тебя от ловушек с обеих сторон. Я одержу верх? или я должен завидовать твоему отцу? Я пришел предотвратить преступление? или увидеть, как оно совершается у меня на глазах? (ЭТЕОКЛ уступает ей.) Он вложил свой меч в ножны, его копье опущено, руки разведены в стороны.
[500] [Она поворачивается обратно к ПОЛИНИКУ.] Теперь к тебе, сынок, твоя мать обратится со своими молитвами, но сначала со слезами. Спустя долгое время я держу лицо, которое молился увидеть. Тебя, изгнанного с родной земли, защищают боги чужеземного короля; тебя многие моря далеко-далеко, многие судьбы уводят в странствия. Твоя мать, находившаяся рядом с тобой, не вела тебя в твои первые брачные покои, не собственноручно украшала праздничный зал, не украшала священными лентами радостные факелы. В качестве свадебных подарков ни богатых золотых сокровищ, ни полей, ни городов не подарил твой тесть: война - твой свадебный подарок. Ты стал сыном своего врага, вдали от своей земли, гостем в чужом доме, ищущим чужого, изгнанным из своего собственного, изгнанным без всякой вины. Чтобы ты ни в чем не испытывал недостатка в судьбах своего отца, это у тебя тоже есть. Что ты допустил ошибку в браке.
[515] О сын, вернулся ко мне после стольких лет, сын, страх и надежда твоей встревоженной матери, о встрече с которой я всегда молила богов, хотя твоему возвращению было суждено отнять у меня столько, сколько мог дать твой приход: “Когда я перестану бояться за тебя?” Я плакал; и бог, насмехаясь надо мной, ответил: “Ты должен бояться самого себя”. Конечно, если бы не было войны, я был бы без тебя; конечно, если бы тебя не было здесь, я был бы свободен от войны. О, горькая и тяжелая цена, которую приходится платить за вид тебя; но твоя мать платит ее охотно. Только позволь твоим враждебным войскам отступить, пока дикий Марс еще не отважился на нечестивое преступление. Даже то, что они подошли так близко, является возмутительным преступлением. Я потрясен; я бледен и трепещу, видя, как два брата стоят, один здесь, другой там, под ударом вины. Члены мои дрожат от страха: как близко я, твоя мать, была к тому, чтобы увидеть еще больший позор, чем тот, который твой несчастный отец не мог вынести. Хотя я свободен от страха перед столь тяжким преступлением и теперь ничего подобного не вижу, я все равно несчастлив, потому что почти увидел это.
[535] Клянусь утробой, которая вынашивала тебя десять томительных месяцев, преданностью твоей благородной сестры, глазами твоего ненавидящего себя отца, которые он, хотя и невинный, все же, стремясь навлечь на себя страшное наказание за свою ошибку, вырвал из орбит, – спаси стены своей страны от проклятого факела; верни знамена этого воинствующего воинства. Хотя тебе следовало бы удалиться, все равно большая часть твоего греха уже совершена; твоя страна видела, как ее равнины были захвачены враждебными ордами, видела вооруженные эскадроны, сверкающие издалека, Кадмейские луга, растоптанные летящими копытами, принцев в их мчащихся ввысь колесницах, дым и пламя пылающих факелов, которые стремятся сжечь наши дома, и братьев (преступление, новое даже для Фив), бросающихся друг на друга. Об этом преступлении говорит вся армия, об этом говорит весь народ, это видели обе твои сестры и я, твоя мать, – ибо твой отец обязан своему собственному поступку тем, что он не видел подобных деяний. Позволь Эдипу предстать сейчас перед тобой, в чьем суде даже за ошибку полагается наказание.
[555] Умоляю тебя, не уничтожай мечом свою страну и своих домашних богов и не низвергай Фивы, которыми ты стремишься править. Что за безумие овладело тобой? Ища свою землю, ты бы разрушил ее? чтобы сделать ее своей, ты бы вообще лишил ее земли? Нет, ты вредишь своему собственному делу самим этим актом опустошения земли враждебным оружием, вытаптывания взошедших посевов и распространения террора по всей стране. Никто не творит такого опустошения в одиночку; то, что ты велишь разграбить огнем и пожать мечом, ты считаешь чужим. Сомневайся, будешь ли ты царем, но пусть царство стоит. Эти дома ты ищешь мечом и огнем? Хватит ли у вас духу долбить эти стены, которые построил Амфион, чьи камни никто не ставил на место, передвигая медленный вес скрипучим краном, но, направляемый звуками пения и лиры, каждый камень сам по себе поднимался на вершину башен – хотите долбить эти камни? Понесешь ли ты отсюда добычу как победитель, и будут ли твои грубые солдаты уводить в цепях побежденных вождей, друзей твоего отца и матрон, вырванных из объятий своих мужей? Пойдут ли взрослые девушки из Фив, смешавшись с плененным стадом, в подарок аргосским дамам? Или меня, твою мать, со связанными за спиной руками понесут в качестве приза за твою победу над братом? Сможешь ли ты вынести, что твои соотечественники повсюду подвергаются смерти и разрушению? Можешь ли ты повести врага против этих дорогих стен, можешь ли залить Фивы кровью и огнем? Ты такой дикий, твое сердце такое жесткое, такое полное дикой ярости? И ты еще не король – что будет делать скипетр? О, я умоляю тебя, уйми безумное брожение в своей душе и вернись к исполнению долга.
ПОЛИНИКИ
[586] Что я могу скитаться отверженным? Что я могу быть навсегда изгнан из своей страны и как чужак взирать на щедрость чужой расы? Что может быть хуже для меня, если я нарушил веру, если я отрекся от самого себя? Должен ли я понести наказание за чужой грех, в то время как он наслаждается выгодой от своих преступлений? Ты велишь мне уйти; я подчиняюсь воле моей матери. Покажи мне, куда я должен вернуться. Пусть мой надменный брат поселится в моем дворце, пусть маленькая хижина укроет меня; это дарование изгнанному брату, пусть оно будет моим, чтобы сочетать королевство с ничтожным очагом. Простая движимость жены, должна ли я терпеть суровую власть богатой невесты и, как скромный приверженец табора, прислуживать ее властному отцу? Тяжело попасть из королевского поместья в рабство.
ИОКАСТА
[599] Если ты ищешь королевского поместья и суровый скипетр, от которого твоя рука не может отказаться, любая страна во всем мире предложит множество королевств, которые можно завоевать. Здесь Тмол поднимает свои хребты, пристанище бога Вина, где простираются широкие равнины зерновых земель, и где Пактол, катя свои богатые волны, наполняет поля золотом; и не менее радостно изгибаются его блуждающие воды, извиваясь по лугам, и быстрый Гермус рассекает плодородные равнины. Вот Гаргара, возлюбленная Цереры, и плодородная почва Ксанфа, припухшая от снегов Иды; вот земля, где Ионическое море отказывается от своего названия, а Сестос напротив Абидоса омывает узкий пролив; или где, теперь ближе к востоку, оно изгибается и видит Ликию в безопасности с ее многочисленными гаванями. Эти королевства ищут тебя с мечом; против этих народов пусть твой храбрый тесть возьмет в руки оружие; эти племена пусть он приобретет и отдаст под твою власть. Что касается этого царства, считай, что твой отец все еще крепко держит его. Лучше изгнание для тебя, чем такое возвращение, как это. Через чужой грех ты живешь в изгнании, через свой собственный ты вернешься. С такими силами было бы лучше искать новые царства, запятнанные нынешним преступлением. Нет, сам твой брат, сопровождающий твое оружие, будет сражаться за тебя.
[622] Тогда иди и веди такую войну, чтобы, сражаясь, твои отец и мать могли молиться о твоем успехе. Королевства, завоеванные преступлением, тяжелее любого изгнания. Теперь представь себе неудачи войны, колеблющиеся шансы неуверенного Марса: хотя ты приводишь с собой всю мощь Греции, хотя твоя вооруженная армия распространяется повсюду, удача в войне всегда остается сомнительной, в зависимости от того, что определяет Марс. Меч делает двух воинов равными, хотя они не подходят друг другу; и надежда, и страх в руках слепой Фортуны. Награда, которую ты ищешь, неопределенна; несомненно преступление. Даруй, чтобы все боги были благосклонны к твоим молитвам; даруй, чтобы горожане уступили, чтобы они повернулись и бежали, чтобы солдаты, лежащие кровавыми кучами, покрывали поля – хотя ты должен был восторжествовать и, когда победитель заберет добычу твоего побежденного брата, ладонь победителя должна быть сломана. Какой вид войны ты считаешь таковой, когда победитель принимает на себя проклятие вины, если он радуется? Тот, кого, несчастный, ты так жаждешь обрести, когда ты обретешь его, ты будешь оплакивать. О, тогда откажись от этой нечестивой борьбы, освободи свою страну от страха, от агонии своих родителей.
ПОЛИНИКЕС
[643] Чтобы мой проклятый брат не понес наказания за свое преступление и предательство?
ИОКАСТА
[645] Не бойся. Наказание, да, тяжелое наказание он заплатит: он будет царствовать. Это наказание. Если ты сомневаешься в этом, верь своему деду и отцу; Кадмус скажет тебе это, и род Кадмуса. Ни один фиванец никогда не носил скипетр без наказания, и никто не удержит его, кто нарушил веру. Теперь можешь причислить к ним своего брата.
ЭТЕОКЛ
[651] Так пусть он считает меня; по-моему, ложиться с царями того стоит. [ПОЛИНИКУ.] Тебя я зачисляю в толпу изгнанников.
ИОКАСТА
[653] Тогда царствуй, но ненавидимая твоим народом.
ЭТЕОКЛ
[654] Царствовать не желает тот, кто боится быть ненавидимым; бог, сотворивший мир, соединил эти две вещи вместе - ненависть и верховенство. Я думаю, это удел великого государя - попирать ногами ненависть. Любовь народа запрещает правителю многое; против их гнева у него больше прав. Тот, кто хотел бы быть любимым, правит безвольной рукой.
ИОКАСТА
[660] Но ненавистный суверенитет никогда надолго не перевоспитывается.
ЭТЕОКЛ
[661] Лучше дать правила владычества царям; ты создаешь правила для изгнанников. За суверенитет я бы упала в обморок –
ИОКАСТА
[663] Предать огню страну, дом, жену?
ЭТЕОКЛ
[664] Суверенитет хорошо обеспечить любой ценой.
ФЕДРА

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ФЕДРА

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
ИППОЛИТ, сын Тесея и Антиопы, амазонка.
ФЕДРА, жена Тесея и мачеха Ипполита.
ТЕСЕЙ, царь Афин.
КОРМИЛИЦА Федры.
ПОСЫЛЬНЫЙ,
РАБЫ И СЛУГИ,
ХОР афинских граждан.
ДЕЙСТВИЕ происходит при дворе перед королевским дворцом в Афинах, и действие ограничено одним днем.
АРГУМЕНТ
Тесей женился на Антиопе, амазонке, и от их союза родился Ипполит. Этот юноша вырос, полюбив охоту, суровую и красивую, избегая пристанищ мужчин и презирая любовь женщин. Тесей тем временем убил Антиопу и женился на Федре, дочери критянина Миноса.
И вот уже четыре года, как царя не видели на земле, ибо после безумного приключения своего закадычного друга Пиритоя он спустился в Тартар, чтобы помочь ему похитить его царицу, и оттуда, как думают люди, он никогда не вернется.
Покинутая своим господином, несчастная Федра воспылала безнадежной страстью к Ипполиту; ибо Венера, помня о своих старых доспехах с Марсом, которые обнажил предок Федры, Аполлон [Феб или Сол Солнце], наслала на нее это безумие, даже когда Пасифая, ее мать, была проклята самой безумной и смертельной болезнью.
ФЕДРА
ИППОЛИТ
[Ранним утром во дворе дворца в Афинах. Входит ИППОЛИТ с большой компанией охотников, вооруженных различным охотничьим оружием, и ведущих на поводке множество собак. ИППОЛИТ продолжает распределять различные задачи дня между своими последователями.]
[1] Идите, опоясывайте тенистые леса и самые верхние гребни гор, вы, сыны Кекропса! Быстрыми шагами, широко шагая, исследуйте укрытия, лежащие под скалистыми склонами и в долине Фрии, чей стремительный поток омывает свои берега; взбирайтесь на холмы, вечно белые от рипейского снега. Сюда, сюда пусть приходят другие, где ольховые заросли окаймляют рощу, где раскинулись луга, которые Зефир успокаивает своим насыщенным росой дыханием и вызывает весеннюю зелень, где скудный Илиссос медленно течет по скудным полям и небогатым потоком стелется по бесплодным пескам.
[17] Идите левой тропой, где Марафон открывает свои лесные прогалины, где со своими маленькими последователями молочные матери ищут ночной корм; и вы, где суровый Ахарней умеряет свои морозы под теплым южным ветром.
[23] Пусть один ступит на утес милого Гиметта, другой - на малую Афидну; слишком долго незастроенным остается то место, где Суний выступает из берегов изгибающегося моря. Если кто-нибудь почувствует соблазн леса, Флай позовет его; там находится логово кабана, наводящее ужас на земледельцев, прославившееся к настоящему времени многими ранами.
[31] Но снимайте ли вы поводки с собак, которые охотятся в тишине; пусть ремни все еще крепко держат пылких молоссов, и пусть дикие критяне натягивают крепкие путы с изношенными шеями. Но спартанцы (ибо их порода отважна и жаждет добычи) тщательно затягивают узел покрепче. Придет время, когда полые скалы вновь зазвучат их лаем; а теперь, низко опустив головы, позвольте им втягивать воздух острыми ноздрями и, обратив морды к земле, бродить по лесным закоулкам, пока свет еще тусклый, пока на влажной земле все еще остается хорошо заметный след.
[44] Пусть одни из вас поспешат нагрузить свои шеи тяжелыми сетями с широкими ячейками, а другие - ловушками гладкой работы. Пусть леска, украшенная алыми перьями, оградит оленя от пустого ужаса. Ты будешь размахивать дротиком, ты правой и левой рукой одновременно метнешь тяжелое дубовое древко с широким железным наконечником; ты будешь прятаться и криками подгонять дичь в стремительном броске; и ты, когда победа будет одержана, будешь освобождать плоть от шкуры своим кривым охотничьим ножом.
[54] И будь ты со своей последовательницей, о человекоподобная богиня, для владычества которой зарезервированы тайные места земли, чьи стрелы с безошибочной точностью выискивают добычу, пьющую прохладные Араксы или резвящуюся в замерзших ручьях Истера. Твоя рука нацелена на гаэтульских львов, твоя - на критских оленей; и теперь легким ударом ты пронзаешь быстро убегающих тварей. Полосатые тигры сталкиваются с тобой, но бизоны с косматыми спинами убегают, а дикий бык с широко раскинутыми рогами. Все, что питается на пустынных полях, знает ли их араб в своих богатых лесах, или нуждающийся гарамантиец и странствующий сармат на своих пустынных равнинах, что бы ни скрывали суровые Пиренейские высоты или гирканские поляны, все страшатся твоего лука, Диана. Если, уплатив свои подношения, твой почитатель берет твою милость с собой на поляны, его сети удерживают запутавшуюся добычу, ни одна нога не прорвется сквозь его силки; его дичь привозят на стонущих телегах, морды его гончих красны от крови, и вся деревенская толпа возвращается домой длинной победоносной вереницей.
[81] Вот, богиня, ты слышишь меня: гончие с острым языком подали знак. Меня зовут в лес. Сюда, сюда я поспешу кратчайшим путем.
[Exuent.]
[Входит ФЕДРА из дворца.]
ФЕДРА
[85] О могучий Крит, владычица безбрежного моря, чьи бесчисленные суда вдоль всех берегов удерживали глубокие, да, какие угодно, земли, вплоть до Ассирии, прокладывая путь носам кораблей, старый Нереус рассекает – зачем ты заставляешь меня здесь, отданную в дом врага в качестве заложницы, жену моего врага, проводить мои дни в нищете и рыданиях? Смотри, бежал мой господин издалека и держит свою брачную клятву, как это принято у Тесея. Сквозь глубокие тени пруда, который никто не пересекает, пробирается он, этот храбрый новобранец сумасбродного поклонника, чтобы с самого трона адского короля ограбить и увезти свою жену. Он спешит вперед, соучастник безумного безумия; его не сдерживают ни страх, ни стыд. И там, в глубинах Ахерона, он ищет прелюбодеяния и незаконной постели, этот отец Ипполита.
[99] Но другой, больший покой отягощает мою скорбную грудь. Ни покой ночью, ни глубокий сон не освобождают меня от забот. Болезнь питается и растет в моем сердце, и она горит там жарко, как ручей, бьющий из пещер Этны. Ткацкий станок Паллады простаивает, и моя задача ускользает из моих вялых рук; мне больше не доставляет удовольствия украшать храмы жертвоприношениями по обету, ни у алтарей, среди толп афинских дам, размахивать факелами в знак молчаливых ритуалов, ни с чистыми молитвами и благочестивым поклонением приближаться к богине, которая охраняет землю, когда-то дарованную ей! Моя радость - преследовать испуганных зверей и мягкой рукой метать жесткие дротики.
[112] Куда, душа моя, стремится искусство? Откуда эта безумная любовь к лесным полянам? Я узнаю роковое проклятие моей несчастной матери; ее любовь и моя любовь знают, как грешить в лесной чаще. Мать, мое сердце болит за тебя; охваченная невыразимым злом, ты смело любила дикого вожака дикого стада. Свиреп был он и нетерпелив к ярму, беззаконен в любви, вожак дикого стада; и все же он что-то любил. Но что касается меня, то какой бог, какой Дедал мог бы облегчить мою жалкую страсть? Хотя он сам должен был вернуться, могущественный в аттической хитрости, который запер наше чудовище в темном лабиринте, он ничем не мог помочь моему бедствию. Венера, ненавидящая отпрысков ненавистного Солнца, мстит через нас за цепи, которые приковали ее к любимому Марсу, и навлекает на весь род Фебов невыразимый позор. Ни одна дочь дома Миноса не находила света рабства любви; оно всегда было связано с чувством вины.
КОРМИЛИЦА
[129] О жена Тесея, прославленное дитя Юпитера, поскорее изгони грешные мысли из своей чистой груди, погаси эти огни и не показывай себя послушной этой ужасной надежде на любовь. Тот, кто с самого начала сопротивлялся любви и разгромил ее, был в безопасности и победителем; но тот, кто флиртом утолил сладкую муку, слишком поздно отказывается нести принятое ярмо.
[136] Я знаю, как упрямая гордость принцев, плохо переносящая правду, отказывается склоняться к праведности; но какой бы исход ни преподнесла судьба, я готов вынести; близкая свобода делает стариков храбрыми.
[140] Лучше всего иметь честную цель и непоколебимый путь; следующим является стыд, который знает некоторую меру в преступлении. Чего ты добиваешься, несчастная женщина? Зачем навлекать новый позор на свой дом и на свою мать? Нечестивый грех хуже чудовищной страсти; ибо чудовищную любовь ты можешь приписать судьбе, а преступление - характеру. Если из-за того, что твой муж не видит земных миров, ты считаешь свою вину безопасной и лишенной страха, ты ошибаешься. Предположим, что Тесей действительно крепко связан, спрятан в глубинах Леты и должен вечно страдать на Стиксе; что будет с ним, твоим отцом, который держит моря под своей обширной властью и дает закон сотне народов? Позволит ли он скрыть столь великое преступление? Мудра забота отцов. И все же предположи, что хитростью мы скроем от него это великое зло; что же будет с тем, кто проливает свой свет на все сущее, отцом твоей матери? Что насчет того, кто заставляет небеса раскачиваться, размахивая этнейскими стрелами в своей сверкающей руке, отца богов? Веришь ли ты, что можешь так согрешить, чтобы ускользнуть от всевидящих очей обоих твоих дедов?
[159] Но допустим, что благосклонная милость небес скрывает это нечестивое общение; допустим, что к кровосмешению проявляют лояльность, которой никогда не проявляют великие преступления; как насчет вездесущего наказания, сознательного страха души и сердца, наполненного преступлением и боящегося самого себя? Некоторые женщины согрешили, чувствуя себя в безопасности, но ни одна не обрела душевного покоя. Тогда погаси огонь нечестивой любви, я молюсь, и избегни поступка, которого никогда не совершала ни одна варварская страна, ни геты, скитающиеся по своим равнинам, ни негостеприимные тавры, ни рассеянные скифы. Изгони эту отвратительную цель из своего целомудренного разума и, помня о своей матери, избегай странных связей. Намереваешься ли ты разделить ложе с отцом и сыном и получить в кровосмесительном чреве смешанное потомство? Тогда иди дальше и опрокинь всю природу своим неосвященным пламенем. Почему монстры исчезают? Почему лабиринт твоего брата пустует? Услышит ли мир о странных чудесах, отступят ли законы природы всякий раз, когда критянка полюбит?
ФЕДРА
[177] Я знаю, няня, что то, что ты говоришь, правда; но страсть заставляет меня избрать более худший путь. С полным знанием моя душа движется к бездне и тщетно ищет обратный путь в поисках разумных советов. Даже в этом случае, когда моряк направляет свое груженое судно против течения, его труды пропадают даром, и побежденный корабль уносится стремительным приливом. Что может сделать разум? Страсть победила и теперь правит безраздельно, и, могущественный бог, повелевает ею всей моей душой. Этот крылатый бог безжалостно правит всей землей и воспламеняет самого Юпитера, израненного неугасимым пламенем. Градивус, бог-воин, почувствовал это пламя; его почувствовал тот бог, который создает трехгранные молнии, да, тот, кто ухаживает за раскаленными печами, вечно бушующими под вершинами Этны, воспламенен таким сильным огнем, как этот. Нет, сам Феб, который точно направляет свои стрелы с тетивы, мальчик с более точной меткостью пронзает своей летящей стрелой и порхает повсюду, губительный как для неба, так и для земли.
НЯНЯ
[195]Именно низменная и безумная от греха похоть превратила любовь в бога и, чтобы наслаждаться большей свободой, присвоила страсти титул нереального божества. Богиня Эрикса посылает своего сына бродить по всем землям, и он, летящий сквозь небесную пустоту, держит в своих мальчишеских руках ужасное оружие и, хотя он наименьший из богов, все еще владеет такой могущественной империей! Это обезумевшие от любви души, которые переняли это тщеславное тщеславие и вообразили божественность Венеры и божественную стрельбу из лука. Тот, кто радуется чрезмерному процветанию и изобилует роскошью, всегда ищет непривычных радостей. Тогда этот ужасный товарищ высокого положения, непомерное желание, проникает внутрь; привычные пиры больше не радуют, как и дома простой моды или скромные кубки. Почему этот смертоносный вредитель все реже проникает в скромные дома, предпочитая дома изысканности? Почему священная любовь обитает под скромными крышами, а у толпы в целом есть благотворные побуждения? Почему скромное состояние обладает самоконтролем? Почему, с другой стороны, богатые люди, опирающиеся на империю, когда-либо хватаются за большее, чем позволяют небеса? Тот, кто слишком силен, ищет власти, превышающей его возможности. Что становится с человеком, наделенным высоким положением, ты хорошо знаешь; тогда бойся и уважай скипетр своего возвращающегося господа.
ФЕДРА
[218] Любовь, я думаю, самая могущественная власть надо мной, и я не боюсь возвращения господа. Никогда больше он не видел сводчатых небес, который, однажды погрузившись в вечную ночь, ушел в безмолвный дом.
МЕДСЕСТРА
[222] Не доверяй Дис. Хотя он загораживает свое царство, и хотя стигийский пес охраняет мрачные двери, Тесей один находит запретные пути.
ФЕДРА
[225] Возможно, он удовлетворит мою любовь.
КОРМИЛИЦА
[226] Суров был он даже к добродетельной жене; иностранка Антиопа находила его руку суровой. Но предположи, что ты сможешь подчинить своего разгневанного мужа; кто сможет подчинить упрямую душу этого юноши? Ненавидя само название женщины, он бежит от них всех, сурово посвящает свои годы холостяцкой жизни и избегает брачных уз. Ты бы узнал в нем амазонскую породу.
ФЕДРА
[233] Хотя он ведет его к вершинам заснеженных холмов, хотя он быстро взбирается на неровные скалы, по-прежнему через дремучие леса, через горы, я твердо решил следовать за ним.
НЯНЯ
[236] Остановится ли он ради тебя и отдастся ли твоим ласкам? Откажется ли он от своих чистых практик ради нечистой любви? Откажется ли он от своей ненависти к тебе, когда, возможно, именно из-за ненависти к тебе он отталкивает всех женщин? Никакими молитвами его не одолеть.
ФЕДРА
[240] Он необуздан; но, как мы узнали, дикие вещи можно преодолеть любовью.
МЕДСЕСТРА
[241] Он убежит.
ФЕДРА
[241] Хотя он бежит через самые моря, я все равно последую за ним.
НЯНЯ
[242] Помни своего отца.
ФЕДРУ
[242] Свою мать я тоже помню.
МЕДСЕСТРА
[243] Он сторонится всей женской расы.
ФЕДРА
[243] Тогда мне не нужно бояться соперника.
МЕДСЕСТРА
[244] Мой муж будет здесь.
ФЕДРА
[244] Да, товарищ из Пиритоса!
НЯНЯ
[245] И твой отец будут здесь.
ФЕДРА
[245] Он будет добрым, отец Ариадны.
НЯНЯ
[246] Ради этих блестящих от старости локонов, ради этого сердца, которое бережно носят, ради этих дорогих грудей, я умоляю тебя, прекрати заниматься любовью и приди к своему собственному облегчению. Желание исцеления всегда было половиной здоровья.
ФЕДРА
[250] Теперь стыд полностью покинул мою благородную душу. Я сдаюсь, дорогая няня. Позволь любви, которая не поддается контролю, победить. Честная слава, я не допущу, чтобы ты была осквернена. Это единственный путь, единственное спасение от зла: позволь мне последовать за моим мужем; смертью я предотвращу свой грех.
ВОСПИТЫВАЙ
[255] Сдерживай, о дитя мое, порыв твоего необузданного духа; обуздывай свою страсть. По этой причине я считаю тебя достойным жизни, поскольку ты объявляешь себя достойным смерти.
ФЕДРА
[258] Я решился на смерть; я ищу лишь пути моей судьбы. С петлей я покончу свою жизнь или паду от меча? или мне броситься сломя голову из цитадели Паллады?
НЯНЯ
[262] Может ли моя старость позволить тебе вот так сломя голову идти навстречу своей смерти? Сопротивляйтесь этому безумному порыву. Никого нельзя легко вернуть к жизни.
ФЕДРА
[265] Никакие доводы не могут удержать от гибели того, кто решил умереть и должен умереть. А потому, защищая свою честь, позвольте мне протянуть руку.
КОРМИЛИЦА
[267] О госпожа, единственное утешение моих утомительных лет, если столь необузданная страсть тяготит твою душу, презри эту славу; едва ли слава благоприятствует истине, будучи лучше для тех, кто хуже заслуживает, хуже для добрых. Давайте испытаем эту мрачную и упрямую душу. Моя задача - приблизиться к дикому юноше и подчинить непреклонную волю жестокого человека.
[Проникают во дворец.]
ПРИПЕВ
[274] Ты, богиня, рожденная жестоким морем, которую называют матерью обеих Любовей, этот твой распутный, улыбающийся мальчик, одинаково безрассудно обращающийся с факелами и стрелами, с какой уверенностью он направляет свои стрелы! Его безумие проникает до глубины души, в то время как ползучим огнем он опустошает вены. Рана, которую он наносит, не имеет широкого фронта, но она проникает глубоко в скрытый костный мозг. С этим твоим мальчиком нет открытого мира; по всему миру он проворно рассыпает свои летящие стрелы. Берег, взирающий на новорожденное солнце, и берег, лежащий у этой далекой западной цели, земля, лежащая под горящим Крабом, и холодный край Аркадского Медведя, который кормит своих вечно кочующих земледельцев, - все знают эти его огни. Он разжигает яростное пламя юности, и в изможденном возрасте он снова пробуждает потухшие огни; он с неведомым жаром ударяет в грудь девушек и повелевает самим богам покинуть небеса и обитать на земле в заимствованных формах.
[296] Феб, как пастух фессалийского стада, погнал свой скот вперед и, отложив перо в сторону, созвал своих быков на неравные пастбища. Как часто он принимал низшие формы, даже тот, кто сотворил небеса и облака: теперь, как птица, он взмахивал своими белыми крыльями, издавая звуки слаще, чем умирающий лебедь; теперь, свирепый, как распутный бык, он опустил спину ради забавы дев и через странное царство волн своего брата, используя копыта вместо гибких весел, он бороздил морские глубины и преодолел их, паромщик, дрожащий за награду, которую он нес. Лучезарная богиня темного неба воспылала любовью и, покинув ночь, отдала свою сверкающую колесницу своему брату, чтобы он управлял ею не так, как он сам. Он научился управлять ночной упряжкой и ездить по более узкому кругу, в то время как ось стонала под большим весом автомобиля; ночи не были такими долгими, как обычно, и с запоздалым рассветом наступил день. Сын Алкмены положил свой колчан и грозную шкуру огромного льва, позволив надеть на пальцы изумруды и закрепить закон на своих жестких волосах; он связал свои ноги золотыми подвязками и обул ступни в желтые сандалии; и в той руке, в которой он только что держал дубинку, он прял нити летающим веретеном.
[325] Персия и богатое, плодородное королевство Лидия увидели, что свирепая львиная шкура сброшена в сторону, а на плечах, на которых покоилось царственное строение высокого неба, - прозрачный плащ из тирской паутины. Это проклятый огонь (поверьте тем, кто пострадал), и он слишком силен. Там, где земля окружена соленой пучиной, где яркие звезды пронизывают само небо, над этими царствами властвует безжалостный мальчик, чьи стрелы ощущаются в самых глубоких слоях Нереид цвета морской волны, и они не могут ослабить свой жар океанскими водами. Этот огонь чувствует раса крылатых существ. Подстрекаемый любовью, смелый бык вступает в битву за все стадо; если они чувствуют, что их самки в опасности, робкие олени бросают вызов на войну. В это время в Южной Индии полосатые тигры внушают особый страх; в это время кабан точит свои смертоносные клыки, а его челюсти сплошь покрыты пеной; африканские львы встряхивают гривами и своим ревом выдают зародившуюся в них страсть. Когда Любовь пробуждает их, тогда лес стонет от их мрачного шума. Любовь правит чудовищами бушующего моря, правит луканскими быками, считает своей собственностью всю природу; ничто не является исключением, и ненависть погибает по велению Любви. Старые обиды уступают его огню. Зачем рассказывать о большем? Любовными заботами руководят суровые мачехи.
[Входит КОРМИЛИЦА из внутреннего дворца.]
[358] Кормилица, расскажи новости, которые ты принесла. Как обстоят дела с королевой? Сдержан ли ее яростный огонь?
МЕДСЕСТРА
[360] Нет никакой надежды, что такие страдания можно облегчить, и ее безумному пламени не будет конца. Она иссушена безмолвной лихорадкой, и хотя это скрыто, заперто в ее сердце, ее страсть отражается на ее лице; огонь исходит из ее "да"; снова ее усталый взгляд уклоняется от света; ничто долго не радует ее неуравновешенную душу, и ее члены из-за постоянно меняющихся болей сотрясаются в непостоянстве. Теперь, делая неуверенные шаги, она опускается, словно умирающая, и едва может поднять голову на слабеющей шее; теперь она ложится отдохнуть и, потеряв голову ото сна, проводит ночь в причитаниях; она просит их поднять ее и снова уложить, распустить ей волосы и снова привести их в порядок; ее одежда, недовольная собой, постоянно меняется. Теперь она не заботится ни о еде, ни о здоровье. Она бесцельно ходит, растратив силы. Ее былая жизнерадостность исчезла, и румянец здоровья больше не сияет на ее сияющем лице; заботы питают ее члены, ее шаги становятся нетвердыми, и нежная грация ее некогда прекрасной фигуры исчезает; ее глаза, которые когда-то сияли, как факел Феба, больше не горят своим наследственным огнем. Слезы текут по ее лицу, и щеки мокры от постоянных капель, как тогда, когда на вершине Тауруса тают снега, пронизанные теплым ливнем.
[384] Но смотрите, двери дворца открываются, и она сама, лежащая на золотом ложе, вся измученная душой, отвергает свои привычные одежды.
ФЕДРА
[387] Прочь, вы, рабы, в одеждах, украшенных пурпуром и золотом; прочь, алый тирский панцирь, паутина, которую далекие сересы собирают с деревьев. Пусть узкий пояс удержится в свободных складках моего одеяния, пусть на моей шее не будет ожерелья, пусть белоснежные жемчужины, дар индийского океана, не отягощают мои уши, и пусть мои волосы будут распущены, без запаха ассирийского нарда. Итак, распущенные наугад локоны ниспадают мне на шею и плечи и, движимые быстрым бегом, развеваются по ветру. Моя левая рука будет занята колчаном, а правая - фессалийским копьем. В таком обличье, как жительница Танаиса или Меотиды, оставив позади урочище холодного Понта, повела свои орды по афинской земле и, завязав локоны в узел, позволила им свободно струиться, ее бок защищен щитом в виде полумесяца; так и я уйду в леса.
ПРИПЕВ
[404] Прекрати свои жалобы; скорбь не помогает несчастным. Умилостивьте деревенскую божественность нашей богини-девственницы.
КОРМИЛИЦА
[406] О королева рощ, ты, кто в уединении любит свои горные пристанища, и кто один в уединенных горах почитается святым, измени к лучшему эти темные, зловещие угрозы. О великая богиня лесов и рощ, яркое светило небес, слава ночи, в изменчивых лучах которой вселенная сияет ясно, о трехликая Геката, вот, ты рядом, способствуешь нашему начинанию. Покори непреклонную душу сурового Ипполита; пусть он, уступчивый, услышит нашу молитву. Смягчи его свирепое сердце; пусть он научится любить, пусть он почувствует ответное пламя. Поймай в ловушку его разум; мрачный, враждебный, свирепый, пусть он вернет его к верности любви. С этой целью направь свои силы; так пусть у тебя будет сияющее лицо и, когда все облака рассеются, ты продолжишь путь с неизменными рогами; так что, когда ты поведешь свою машину по ночному небу, пусть никакие колдовства Фессалии не одолеют тебя и пусть ни один пастух не будет хвастаться тобой. Будь рядом, богиня, в ответ на наш призыв; услышь теперь наши молитвы.
[Видно, как приближается ИППОЛИТ.]
[424] Я вижу самого человека, идущего исполнять твои священные обряды, и рядом с ним нет товарища. [Самой себе.] Почему ты колеблешься? Случай дал тебе и время, и место. Ты должна применить свое искусство. Почему я дрожу? Нелегко отважиться на преступление, предложенное другим, но тот, кто боится повелений государя, должен отложить в сторону и изгнать из своего сердца всякую мысль о чести; стыд - всего лишь плохой слуга повелений государя.
ИППОЛИТ
[431] Почему ты устало брешьшь сюда своими старческими шагами, о верная кормилица, с озабоченным челом и удрученным лицом? Уверен, что мой отец в безопасности, Федра в безопасности и двое их сыновей?
КОРМИЛИЦА
[435] Изгони свой страх. Королевство находится в процветающем состоянии, твой дом силен, процветающий под улыбкой Небес. Но в этой счастливой судьбе покажи себя менее суровым; ибо горе за тебя терзает мое встревоженное сердце, видя, что ты вопреки себе подвергаешь себя тяжким карам. Если судьба вынуждает, быть несчастным простительно; но тот, кто по собственной воле предается несчастью и причиняет себе мучения, заслуживает того, чтобы потерять счастье, которым он не знает, как воспользоваться. Нет, вспомни свою молодость и расслабь свой дух; выходи по ночам, поднимая праздничный факел; позволь Бахусу облегчить твои тяжкие заботы.
[446] Наслаждайся жизнью; она быстро уносится прочь. Теперь сердца легки, теперь любовь к юности приятна. Позволь своему сердцу возрадоваться. Зачем ты лежишь на одиноком ложе? Освободи свою молодость от мрака; прими участие в удовольствиях; ослабь поводья; не позволяй лучшим дням жизни ускользнуть от тебя. Бог распределил соответствующие обязанности для каждого периода жизни и провел этот наш отрезок через его собственные этапы; радость подобает молодым, серьезное лицо - пожилым. Зачем держать себя в узде и душить свою истинную природу? Этот урожай принесет фермеру наилучшую отдачу, которая в нежном стебле буйно разливается радостным ростом, и это дерево с горделивой макушкой увенчает рощу, которую не вырубит и не подстрижет злорадная рука. Так праведные умы будут взращены для более обильных плодов похвалы, если полная свобода будет питать высокородную душу.
[461] Хочешь ли ты, как суровый лесной житель, не знающий жизни, провести свою юность во мраке и позволить Венере быть забытой? Полагаешь ли ты, что предназначение человека - переносить трудности, обуздывать коней в их стремительном беге и вести жестокие войны в кровавых битвах? Как разнообразны формы смерти, которые не захватывают толпы смертных и не насыщают их! море, сталь и предательство! Но предположим, что этого нет: твоим путем мы бессмысленно идем к мрачной смерти. Незамужней жизни позволь аплодировать бесплодной юности; тогда все, что ты видишь, будет достоянием только одного поколения и само по себе превратится в руины. В своем провидении всемогущий отец Вселенной, когда он увидел, какими жадными были руки Судьбы, всегда заботился о том, чтобы новое потомство компенсировало потери. Итак, пусть любовь будет изгнана из человеческой жизни, любовь, которая питает и обновляет обедневшую расу: весь земной шар будет лежать в отвратительном запустении; в море не останется рыбы; в небесах не будет птиц, в лесах - диких зверей, и воздушные пути будут пересекаться только ветрами. Итак, следуйте за природой как жизненному ориентиру; часто бывайте в городе; ищите пристанища людей.
ИППОЛИТ
[482] Нет жизни более свободной и невинной, нет жизни, которая лучше хранила бы древние обычаи, чем та, которая, оставив города, любит леса. Сердце того, кто посвятил себя безобидному скитанию по горным вершинам, не воспламеняется безумной жадностью к наживе; здесь нет кричащего населения, нет толпы, неверующей хорошим людям, нет ядовитой ненависти, нет хрупкой благосклонности. Он не раб королей, и в поисках царствования он не гонится за пустыми почестями или неуловимым богатством, свободный в равной степени от надежды и страха; его ядовитая злоба не нападает с укусом низкого происхождения; он не знает тех криков, которые раздаются среди кишащей толпы города, и в сознании вины он не вздрагивает при каждом звуке и не произносит лживых слов. Он не стремится из гордости за богатства укрыться под крышей, воздвигнутой на тысяче столбов, и не в наглости украшает большим количеством золота свои стропильные балки. Потоки крови не орошают его благочестивых алтарей, гекатомбы белоснежных быков, окропленных священной трапезой, не склоняют низко шеи; но его светлость стоит над пустыми полями, и под открытым небом он бродит непорочный.
[502] Его единственное ремесло - расставлять хитроумные силки на диких зверей, и, когда он устает от тяжелого труда, он освежает свое тело в ручье Илиссоса, охлажденном снегами. Теперь он плывет вдоль берега быстротекущего Алфея, теперь пересекает глухие места высокой рощи, где прозрачна прохладная Лерна с ее хрустальными отмелями, и тихие лесные глубины, где жалобно поют птицы, а ясени и древние буки трепещут, мягко колышась на ветру. Сладко лежать на берегу какого-нибудь бродячего ручья или на голой лужайке, наслаждаясь крадущим свет сном, будь то там, где какой-нибудь обильный источник изливает свои стремительные воды, или среди распускающихся цветов сладко журчит, скользя, какой-нибудь ручей.
[515] Плоды, сорванные с лесных деревьев, утоляют его голод, а ягоды, сорванные с низких кустов, позволяют легко перекусить. Это его страсть - убегать подальше от королевской роскоши. Гордые пьют из золотых чаш с тревогой! как сладко зачерпнуть голой рукой воду из источника! Здесь сон более уверенно успокаивает, когда он беззаботно укладывает его на свою жесткую кровать. Он не замышляет тайных делишек в тайной комнате и на потайном ложе и не прячется в страхе в своем лабиринтообразном дворце; он ищет воздух и свет, и свидетелем его жизни являются небеса.
[525]Мне кажется, именно так жили те, кого породила первобытная эпоха, в дружеском общении с богами. У них не было слепой любви к золоту; никакой священный пограничный камень, разделяющий народы, не разделял поля на расстилающейся равнине; еще не бороздили моря опрометчивые суда; каждый человек знал только свои родные воды. Тогда города не были окружены массивными стенами со множеством башен; ни один солдат не прикладывал свою свирепую руку к оружию, и метательные машины не врывались через закрытые ворота с тяжелыми камнями. Земля, страдающая от правления хозяина, еще не стала плодородной сама по себе, не накормила народы, которые больше ничего не просили; леса дали людям их естественное богатство, а тенистые пещеры стали естественными домами.
[540] Нечестивая страсть к наживе нарушила эту мирную жизнь, безудержный гнев и похоть воспламеняют сердца людей. Затем пришла жестокая жажда власти; более слабый стал добычей более сильного, и сила заняла место права. Сначала мужчины сражались голыми кулаками (затем они начали браться за смертоносное оружие) и использовали камни и грубые дубинки в качестве оружия. Тогда еще не было легкого кизилового древка с заостренным железным наконечником; сбоку не висело длинного, заостренного меча; издалека не поблескивали шлемы, увенчанные плюмажами; ярость давала оружие. Воинственный Марс изобрел новые способы борьбы и тысячи форм смерти. Из этого источника потоки крови окрасили все земли, и море стало красным. Тогда преступление беспрепятственно разгуливало по каждому дому, и ни одно нечестивое деяние не имело прецедента. Брат был убит братом, отец - рукой сына, муж лежал мертвым от меча жены, а неестественные матери уничтожали своих собственных отпрысков. Я ничего не говорю о мачехах; они ничуть не более милосердны, чем звери. Но предводительница всего зла - женщина; это она, коварная повелительница преступлений, овладевает нашими умами; это из-за ее грязных прелюбодеяний так много городов дымятся, так много наций воюют, так много народов лежат раздавленными под развалинами своих королевств, совершенно поверженными. Пусть имена других останутся неназванными; одна только жена Эгея, Медея, докажет, что женщины - проклятая раса.
МЕДСЕСТРА
[564] Зачем возлагать вину за преступление немногих на всех?
ИППОЛИТ
[565] Я ненавижу их всех, я боюсь, избегаю, проклинаю их всех. Будь то разум, будь то инстинкт, будь то дикая ярость: мне приятно ненавидеть их. Скорее вы соедините огонь и воду, скорее опасные Сирты предложат кораблям дружеский проход, скорее Тетис со своего далекого западного берега принесет яркий рассвет, и волки будут смотреть на вас ласкающими глазами, чем я, мой ненавистный о'эрком, доброжелательно относился к женщине.
НЯНЯ
[574] Часто Любовь обуздывает упрямые сердца и изменяет их ненависть. Взгляни на царство твоей матери; эти воинственные женщины чувствуют на себе ярмо Венеры. Ты свидетель этого, единственный сын ее расы.
ИППОЛИТ
[578] Я считаю единственным утешением для моей погибшей матери то, что теперь я могу ненавидеть всех женщин.
МЕДСЕСТРА
[580] [Всторону.] Как твердая скала, неприступная со всех сторон, сопротивляется волнам и далеко отбрасывает назойливый поток, так и он отвергает мои слова.
[583] Но Федра спешит к нам, не терпя промедления. Куда направится фортуна? Куда приведет безумие?
[Входит ФЕДРА и падает как в обморок.]
[585] Ее обморочное тело внезапно упало на землю, и смертельная бледность разлилась по ее лицу.
[ИППОЛИТ спешит поднять ее на руки.]
[587] Подними лицо, наруши молчание. Смотри, дочь моя, твой собственный Ипполит обнимает тебя.
ФЕДРА
[589] [выздоравливает.] Кто возвращает меня к горю и снова разжигает в моей душе эту ужасную лихорадку? Каким благословенным было мое самосознание!
ИППОЛИТ
[591] Почему ты избегаешь сладкого дара восстановленной жизни?
ФЕДРА
[592] [В сторону.] Мужайся! душа моя, эссей, исполни свое собственное повеление. Бесстрашны будут твои слова и тверды; кто обращается с робкой просьбой, тот напрашивается на отказ. Главная часть моей вины давно совершена; слишком поздно для меня проявлять скромность – я любил подло. Если я продолжу то, что начал, возможно, я смогу скрыть свой грех за факелом брака. Успех делает некоторые грехи честными. Ну же, душа моя, начинай! [ИППОЛИТУ.] Прошу тебя, выслушай меня наедине немного. Если кто-нибудь из твоих товарищей здесь, пусть уходит.
ГИППОЙТ
[601] Смотрите, это место свободно от всех свидетелей.
ФЕДРА
[602] Но мои губы отказываются произносить слова, которые я пытаюсь сформулировать; какая-то сильная сила побуждает меня говорить, и более сильная удерживает меня. Я призываю вас всех в свидетели, силы небесные, что то, чего Я желаю, – 
ИППОЛИТ
[606] Твое сердце чего-то желает, но не может сказать этого?
ФЕДРА
[607] Легкие неприятности говорят; тяжелые немеют.
ИППОЛИТ
[608] Доверь свои беды моим ушам, мать.
ФЕДРА
[609] Мать – это имя слишком гордое и возвышенное; более скромное имя лучше соответствует моим чувствам. Называй меня сестрой, Ипполитом, или рабыней – да, рабыня лучше; я вынесу рабство. Если бы ты приказал мне идти по глубоким снегам, я бы не побоялся пройти вдоль холодных вершин Пинда; если бы ты послал меня сквозь огонь и гущу смертельных сражений, я бы, не колеблясь, подставил свою грудь обнаженным мечам. Прими ты вместо меня скипетр, вверенный моим заботам, прими меня своим рабом; тебе подобает властвовать, мне повиноваться твоим приказам. Следить за королевскими городами - задача не для женщины. В расцвете сил твоей юности правь гражданами, сильный властью твоего отца; возьми в свои руки своего просителя и защити своего раба. Пожалей мое вдовство –
ИППОЛИТ
[623] Всевышний Боже, отврати это предзнаменование! Мой отец скоро вернется в безопасности.
ФЕДРА
[625] Повелитель крепкого царства и безмолвного Стикса, однажды покинувший его, не проложил пути в верхний мир; и позволит ли он вернуться похитителю своего ложа? Если, конечно, даже Плутон не улыбается любви!
ИППОЛИТ
[629] Его, несомненно, милостивые божества приведут снова. Но пока Бог все еще сомневается в наших молитвах, я с должной любовью буду заботиться о моих дорогих братьях и настолько заслуживаю тебя, что ты не будешь считать себя вдовой, и я сам займу для тебя место моего отца.
ФЕДРА
[634] [В сторону.] О доверчивая надежда влюбленных, о лживый! Разве он недостаточно сказал? Я обращу к нему свои молитвы и нападу.
[636] [ИППОЛИТУ.] Сжалься! прислушайся к молитвам, которые не может выразить мое сердце. Я жажду – и стыжусь – высказаться.
ИППОЛИТ
[637] Скажи на милость, в чем твоя беда?
ФЕДРА
[638] Беда, в которую ты вряд ли поверишь, может постигнуть мачеху.
ИППОЛИТ
[639] Слова сомнительного значения ты произносишь загадочными устами. Говорите прямо.
ФЕДРА
[640]Эта жгучая любовь опаляет мое обезумевшее сердце. Жаркий огонь пылает глубоко в моих сокровенных жизненно важных органах и мрачно разливается по венам, как когда проворные языки пламени пробиваются сквозь глубоко посаженные бревна.
ИППОЛИТ
[644]Ты горишь чистой любовью к Тесею?
ФЕДРА
[645] Ипполит, со мной так: я люблю черты Тесея, тот его прежний облик, который был у него когда-то в юности, когда первая борода покрыла его гладкие щеки, когда он смотрел на темное жилище критского чудовища и собирался в длинную нить на извилистом пути. Каким славным он был тогда! Его локоны были заплетены в космы, а юное лицо горело румянцем скромности; под мягкостью его рук угадывались сильные мускулы; и черты его лица были как у твоей Фиби или у моего Феба – или, скорее, были твоими собственными. Таким, да, таким он был, когда завоевал доблесть своего врага; именно так он держал свою голову высоко поднятой. В тебе ярче сияет неприкрашенная красота; в тебе весь твой отец, и все же некоторая доля суровости твоей матери сочетается с таким же очарованием; на греческом лице проступает скифская суровость. Если бы ты с твоим отцом прибыл на берега Крита, для тебя, а не для него, моя сестра сплела бы эту нить. Тебя, тебя, о сестра, где бы среди звездных небес ты ни сияла, Я призываю на помощь в деле, подобном твоему собственному. Один дом погубил двух сестер: тебя, отца, и меня, сына.
[Она преклоняет колени перед ИППОЛИТОМ.]
[666] Смотри, у твоих колен лежит царская дочь, просительница. Без единого пятнышка, чистый, невинный, Я изменился для тебя одного. С определенной целью я смирил себя до молитвы; этот день положит конец либо моим страданиям, либо моей жизни. Сжалься над той , кто любит –
ИППОЛИТ
[671] Великий повелитель богов, ты так спокойно выслушиваешь преступления, так спокойно смотришь на них? И когда же ты пошлешь свою молнию гневной рукой, если сейчас безоблачно? Пусть все небо превратится в руины, а день в мрачные тучи; пусть звезды повернутся вспять и, сорванные в сторону, пойдут поперек своего пути. И ты, звезда из звезд, о лучезарное Солнце, видишь ли ты этот позор своего рода? Скрой свой свет и найди убежище во тьме. Почему твоя правая рука пуста, о повелитель богов и людей? почему мир не охвачен пламенем от твоей раздвоенной молнии? Я позволю твоему грому поразить, пронзить меня, я позволю твоему стремительному огню поглотить. Я виновен, я заслужил смерть; я пробудил любовь в своей мачехе.
[684] [ФЕДРЕ.] Смотри! Гожусь ли я для прелюбодеяний? Для такого преступления я один видел в тебе легкое орудие? Заслужил ли это мой аскетизм? О ты, затмившая весь род женщин, отважившаяся на большее зло, чем твоя мать-чудовище, ты хуже, чем та, кто родила тебя! Она всего лишь осквернила себя своей постыдной похотью, и все же ее отпрыск своим двуличным позором показал ее преступление, хотя и долго скрываемое, и своим свирепым видом гибридный ребенок ясно показал вину своей матери. Это было чрево, которое родило тебя. О, трижды и снова благословлены судьбой те, кого ненависть и предательство уничтожили, поглотили и предали смерти! О отец, я завидую тебе; это проклятие больше, чем у твоего колхидского отчима, гораздо большее!
ФЕДРА
[698] Я тоже признаю судьбу моего дома: мы ищем того, чего следовало бы избегать; но я не хозяйка себе. Я буду преследовать Тебя даже сквозь огонь, через безумное море, да, по скалам и рекам, вздувшимся от бурных потоков; куда ты направишь свои стопы, туда я буду безумно мчаться. Еще раз, гордый человек, я пресмыкаюсь у твоих ног.
ИППОЛИТ
[704] Прочь твое нечистое прикосновение к моему целомудренному телу! Что? Даже бросайся в мои объятия! Достань меч и назначь ей справедливое наказание. Смотри, запустив левую руку в ее спутанные волосы, я откинул назад ее бесстыдную голову. Никогда еще кровь так справедливо не проливалась на твой алтарь, о богиня лука.
ФЕДРА
[710] Ипполит, ныне ты даруешь мне исполнение моей молитвы; ты исцеляешь меня от моего безумия. Это выше моих молитв о том, чтобы, сохранив мою честь, я умер от твоих рук.
(Она хватает меч и приставляет его к своей груди.]
ИППОЛИТ
[713] Уходи, живи, иначе твое желание исполнится; и пусть этот меч, оскверненный твоим прикосновением, покинет мою целомудренную сторону.
[Он отбрасывает от себя меч.]
[715] Какой Танаис очистит меня, какая Меотида с ее варварскими волнами, устремляющимися в Понтийское море? Ни сам великий Отец Нептун, ни весь его океан не смогли бы смыть столько вины. О леса! О звери!
(Он убегает в глубь леса.]
МЕДСЕСТРА
[719] Ее грех был раскрыт. О душа, почему ты бездействуешь и ошеломлена? Мы должны свалить преступление на него самого и сами обвинить его в кровосмесительной любви. Преступление должно быть скрыто преступлением. Когда ты в страхе, безопаснее всего форсировать атаку. Осмелились ли мы первыми совершить грех или пострадали от него, поскольку это было совершено втайне, кто из своих осведомленных должен свидетельствовать?
[Она повышает голос в громком крике.]
[725] Помогите, Афины, помогите! Верный отряд рабов, придите к нам на помощь! Насильник, Ипполит, с гнусными, похотливыми намерениями преследует нас; он на нас и угрожает нам смертью; мечом он наводит ужас на нашу целомудренную царицу – ах! он опрометью бросился вперед и, ошеломленный, в паническом бегстве оставил свой меч. У нас есть доказательство вины. Но сначала приведите в чувство пораженную королеву. Пусть ее растрепанные волосы, ее растрепанные локоны останутся такими, какие они есть, - знаками этой великой вины. Отнеси ее в город. Теперь приди в сознание, моя госпожа. Почему ты разрываешь себя и избегаешь взглядов всех нас? Нечистыми становятся мысли, а не обстоятельства.
[Exuent.]
ПРИПЕВ
[736] Он бежал подобно бушующей буре, быстрее, чем собирающий облака Корус, быстрее, чем пламя, которое ускоряется на своем пути, когда звезда, гонимая ветрами, распространяет свой длинный шлейф огня.
[741] Пусть слава сравнится с тобой во всей древней красоте, слава, почитатель старины; настолько же прекраснее сияет твоя красота, насколько ярче сияет полная луна, когда, встретившись рогами, она соединила свои огни, когда на полной скорости мчащейся колесницы краснеющая Фиби показывает свое лицо, а меньшие звезды исчезают из виду. Такой, как он, является посланником ночи, который возвращает первые тени, Геспером, свежевымытым в океане; и когда тени снова рассеиваются, также Люцифером.
[753] И ты, Вакх, из Индии, несущей тирс, с нестрижеными локонами, вечно молодой, ты, кто пугает тигров своим копьем, увитым виноградной лозой, и тюрбаном обвивает твою рогатую голову’ – ты не превзойдешь хрустящие локоны Ипполита. Не преувеличивай своей красоты; по всем народам разнеслась история о том, кого сестра Федры предпочла Бромию.
[761] О красота, сомнительное благо для смертных, краткий дар лишь на короткое время, как быстро ты ускользаешь быстрым шагом! Не так стремительны луга, прекрасные ранней весной, опустошенные жарким летним сиянием, когда во время солнцестояния бушует пожар полудня, а ночи стремительно проносятся в своем коротком течении. Как увядают лилии и бледнеют их листья, так и наши красивые локоны ниспадают с головы, а яркий румянец, сияющий на юных щеках, исчезает в одно мгновение, и ни один день не может быть испорчен красотой нашего тела. Красота - вещь мимолетная. Кто из мудрых доверился бы столь хрупкому благословению? Наслаждайся им, пока можешь. Время безмолвно подрывает тебя, и час, худший, чем предыдущий, все приближается.
[777] Зачем искать пустынные места? Красота ничуть не безопаснее в регионах без троп. Спрячь себя в лесах, когда Титан принесет полдень, и дерзкие Наиды, распутная толпа, окружат тебя, привыкшие в своих водах заключать в тюрьму стройных мальчиков, и для твоего сна резвые богини рощ расставят свои ловушки, Дриады, которые преследуют Панов, блуждающих по горам. Или же, глядя на тебя сверху вниз со звездных небес, сфера, родившаяся после древних аркадцев, потеряет контроль над своей сияющей белизной машиной. И в последнее время она покраснела огненно-красным, хотя ни одно пятнистое облачко не омрачало ее светлого лица; но мы, беспокоясь за нашу встревоженную богиню, думая, что она измучена фессалийскими чарами, издавали громкие звенящие звуки: и все же это ты был причиной ее беспокойства, ты причина ее задержки; глядя на тебя, богиня ночи остановила свой быстрый курс.
[795] Пусть это твое лицо реже опустошают морозы, пусть это лицо реже добивается солнца; саржа будет сиять ярче паросского мрамора. Как приятна мужественная суровость твоего лица и суровое достоинство твоего, кажущегося старческим чела! Да сочетается с Фебом эта блестящая шея. Его локоны, которые не будут стеснены, струящиеся по его плечам, украшают и мантию; но у тебя косматый лоб, твои более короткие локоны, лежащие в беспорядке, становятся. Ты обладаешь мужественной силой, чтобы осмелиться встретиться с корытом и воинственными богами и размахом своего огромного тела победить их; ибо даже в юности ты не уступаешь мускулами Геркулесу, у тебя грудь шире, чем у воинственного Марса. Если бы тебе было угодно скакать на рогоногом коне, с рукой, более проворно держащей поводья, чем у Кастора, ты мог бы управлять спартанцем Килларом. Натяни ремень указательными пальцами и изо всех сил метни дротик прямо; все же критяне, хотя и умеют метать дротики, не так далеко пошлют свое тонкое древко. Или, если тебе угодно будет пустить свои стрелы в небо, по парфянскому обычаю, ни одна не упадет без своей птицы, но, глубоко засев в теплой груди, принесет добычу из самых облаков.
[820] Немногим мужчинам красота (просматривайте прошедшие века) не принесла своего наказания. Пусть Бог, более милосердный, пройдет мимо тебя невредимым, и пусть твоя прославленная красота преодолеет порог бесформенной старости.
[824] Что безудержное безумие женщины оставило бы без ответа? Она готовит возмутительные обвинения против этого простодушного юноши. Узрите ее преступные уловки! Своими растрепанными волосами она добивается, чтобы ей поверили; она портит всю красоту своих локонов, орошает щеки слезами. Она выстраивает свой сюжет с помощью всех искусств, известных этой женщине.
[Видно приближающегося человека, который оказывается ТЕСЕЕМ.]
[829] Но кто это, с царственным достоинством на лице и высоко поднятой головой? Как бы он походил на молодого Пиритоуса лицом, если бы его щеки не были такими мертвенно-бледными, а в его щетинистых волосах не застыла неопрятность. Смотрите, это сам Тесей, вернувшийся в верхний мир.
ТЕСЕЙ
[835] Наконец-то я вырвался из царства вечной ночи, темного мира, который в огромной тюрьме скрывает мертвых, и мои глаза с трудом выносят вожделенный свет. И вот уже в четвертый раз Элевсин пожинает плоды Триптолема, столько же раз Весы приравнивали день к ночи, поскольку сомнительная борьба с неизвестной судьбой удерживала меня между бедами смерти и жизни. Хотя я был мертв для всего остального, одна часть жизни оставалась для меня – мое чувство зла. Алкид был концом, который, насильно вытащив собаку из Тартара, привел с собой в верхний мир и меня. Но мои силы иссякли, они утратили былую бодрость, и мои шаги действительно спотыкаются. Увы, как тяжела была борьба низшего Флегетона за то, чтобы достичь далеких воздушных царств, сразу же спастись от смерти и последовать за Гераклом!
[850] Но что это за жалобный вопль, который доносится до моих ушей? Пусть кто-нибудь скажет мне. Жажда, и слезы, и горе, и у самого моего порога печальный плач? – покровительство, которое вполне приличествует гостю из ада.
МЕДСЕСТРА
[854] Федра твердо намерена покончить с собой; она презирает наши слезы и находится на самом краю смерти.
ТЕСЕЙ
[856] Какова причина смерти? Зачем умирать теперь, когда ее муж вернулся?
МЕДСЕСТРА
[857] Именно эта причина привела к скорой смерти.
ТЕСЕЙ
[858] В твоих загадочных словах скрывается какая-то весомая материя. Скажи мне прямо, какое горе тяготит ее душу.
НЯНЯ
[860] Она никому не раскрывает этого; хотя и скорбит, она скрывает свое тайное горе и полна решимости унести с собой горе, от которого умирает. Но приди сейчас, молю тебя, приди; нужно спешить.
ТЕСЕЙ
[863] Открывает закрытые порталы царского дома.
[Двери распахиваются, и ТЕСЕЙ встречает свою жену прямо внутри.]
[854] О спутница моего ложа, так ли ты приветствуешь возвращение твоего господа и лик твоего долгожданного мужа? Приди, убери меч из своей правой руки, верни мне сердце, и что бы ни вытесняло тебя из жизни, объяви об этом.
ФЕДРА
[868] Увы, о Тесей, великий душой, ради скипетра твоего царства, ради жизней твоих детей, ради твоего возвращения и ради моего тела, уже обреченного на прах, позволь мне умереть.
ТЕСЕЙ
[871] Какая причина вынуждает тебя умереть?
ФЕДРА
[872] Если будет названа причина моей смерти, ее плоды будут потеряны.
ТЕСЕЙ
[873] Никто другой не услышит этого, кроме меня.
ФЕДРА
[874] целомудренная женщина боится одних только ушей своего мужа.
ТЕСЕЙ
[875] Говори; в моем истинном сердце я скрою твою тайну.
ФЕДРА
[876] Там, где ты хотел бы еще раз промолчать, помолчи сначала сам.
ТЕСЕЙ
[877] Тебе не будет даровано никаких средств к смерти.
ФЕДРА
[878] Если человек желает умереть, смерть никогда не подведет.
ТЕСЕЙ
[879] Скажи мне, какой грех должен быть очищен смертью.
ФЕДРА
[880] Что я все еще жив.
ТЕСЕЙ
[880] Разве мои слезы не трогают тебя?
ФЕДРА
[881]Лучше умереть такой смертью, чтобы друзья оплакивали тебя.
ТЕСЕЙ
[882] Она продолжает молчать. Тогда с помощью бича и уз ее старая кормилица откроет то, чего она не скажет. [слугам.] Свяжите ее цепями. Пусть сила плети вытащит наружу тайны ее души.
ФЕДРА
[885] Подождите! Я сам признаюсь.
ТЕСЕЙ
[886] Почему ты отворачиваешь свое скорбящее лицо и прячешь покрывалом слезы, которые внезапно текут по твоим щекам?
ФЕДРА
[888] Тебя, тебя, о сир небесных богов, призываю я в свидетели, и тебя, яркое сияние небесного света, от которого зависит основатель этого нашего дома – несмотря на жестокие искушения, я устоял перед его молитвами; мечу и угрозам не поддалась душа моя; но тело мое выдержало его насилие. Это пятно позора смоет моя кровь.
ТЕСЕЙ
[894] Кто, скажи мне, был погубителем моей чести?
ФЕДРА
[895] О ком ты меньше всего думаешь.
ТЕСЕЙ
[895] Кто он? Я требую услышать.
ФЕДРА
[896] Расскажет этот меч, который в своем паническом ужасе насильник оставил позади, опасаясь скопления горожан.
ТЕСЕЙ
[898] Ах я! Что за злодейство я вижу? Что чудовищного я вижу? Царственная рукоять из слоновой кости, украшенная крошечными фигурками, сияет передо мной, олицетворяя славу афинской расы. Но он, куда он сбежал?
ФЕДРА
[901] Здешние рабы видели, как он стремительно уносился прочь в стремительном бегстве.
ТЕСЕЙ
[903] О святое благочестие, о владыка небес, и ты, кто своими волнами правишь вторым царством, откуда пришла эта зараза бесчестия в наш род? Был ли этот человек взращен на земле Греции или скифским Тавром и колхидским фазисом? Порода возвращается к своим прародителям, и испорченная кровь воспроизводит первобытную породу. Это, поистине, безумие этой воинственной расы ’ пренебрегать законами Венеры и выставлять свое давно целомудренное тело на продажу толпе. О отвратительная раса, не подчиняющаяся законам лучшей страны! Даже звери избегают кровосмесительной любви, и инстинктивное целомудрие стоит на страже законов Природы. Где эти черты, эта притворная строгость мужчины, эта грубая одежда, имитирующая старомодность и архаичность? Где твои суровые манеры и кисловатая суровость возраста? О двуличная жизнь, ты скрываешь свои истинные мысли и облекаешь грязные намерения в красивый облик - целомудренное поведение скрывает нецеломудрие; кротость, бесстыдство; благочестие, невыразимый грех; лживые люди одобряют истину, а мягкость – мужество.
[922] О ты, любитель лесов, хваленый дикарь, континент, грубый, незапятнанный, это ради меня ты держишь себя в узде? На моем ложе, совершив такое преступление, как это, доставляло ли тебе удовольствие подвергать меня первому испытанию на мужественность? Теперь, теперь я благодарю небесные силы за то, что Антиопа пала, сраженная моей рукой, и за то, что, спускаясь в стигийскую яму, я не оставил тебе твою мать. Беглец, пересекающий страны далекие, неизвестные; хотя земля на самых отдаленных границах мира разделяет тебя океанскими просторами, хотя ты поселяешься в мире у наших ног, хотя ты убегаешь в трепещущие царства высокого севера и прячешься глубоко в его самом дальнем уголке, и хотя, оказавшись вне досягаемости зимы и ее хмурых снегов, ты оставляешь позади угрожающую ярость холодного Борея, ты все равно заплатишь наказание за свое преступление. Беглец, я буду неустанно преследовать тебя по всем твоим убежищам; я пройду отдаленные, заблокированные, спрятанные, далеко обособленные, непроходимые области, и никакое место не остановит меня – ты знаешь, откуда я вернулся. Туда, куда нельзя метнуть оружие, туда я буду метать свои молитвы. Мой морской отец трижды даровал мне сотворить молитвы, к которым склонится бог, и, призвав Стикс, подтвердил это дарование.
[945] [НЕПТУНУ.] Теперь исполни печальное благо, о повелитель моря! Пусть Ипполит больше не увидит светлого дня и в юности перейдет к призракам, которые гневаются на его отца. Теперь окажи помощь, которую моя душа ненавидит, о отец, твоему сыну; никогда бы я не упустил это последнее твое благо, если бы не великие беды над шлемом; в глубинах Тартара, в присутствии ужасного Зла и неминуемой угрозы владыки ада, я пощадил эту молитву. Храни теперь обещанную тобой веру. Отец, ты медлишь? Почему волны твои все еще молчат? Теперь укройте ночь темными облаками, гонимыми ветром; скройте звезды и небо из виду; излейте глубины; и, поднимаясь высоко, призовите потоки из самого Океана.
ПРИПЕВ
[959] О Природа, могучая мать богов, и ты, владыка огненосного Олимпа, кто в быстром небесном своде вращает рассеянные звезды и блуждающие орбиты планет, кто заставляет небеса быстро вращаться вокруг оси, почему ты так заботишься о том, чтобы сохранить вечными пути высокого неба, что теперь зимние морозы могут обнажить леса, теперь на плантации снова обрушивается их гнев, что теперь летом Львиная жара может дать созревать зерну, а год регулировать его рост? силы? Но почему, опять же, ты, обладающий такой широкой властью, и чьими руками тяжеловесные массы огромной вселенной уравновешиваются и направляются своим предначертанным курсом, – почему ты живешь вдали, слишком равнодушный к людям, не стремящийся принести благословение добру и злу, бэйн?
[978] Судьба без порядка правит делами людей, рассеивает свои дары невидящей рукой, способствуя худшему; ужасная похоть преобладает над чистыми людьми, и преступление правит в высоком дворце. Чернь радуется, отдавая власть подлым, воздавая высокие почести даже там, где они ненавидят. Искажены награды за честность, которые получает печальная добродетель; жалкая бедность преследует непорочных, и прелюбодей, сильный во зле, царит безраздельно. О порядочность, честь, как это пусто и как фальшиво!
[989] Но почему этот гонец спешит сюда быстрыми шагами, а его печальное лицо мокро от горьких слез?
[Входит ПОСЫЛЬНЫЙ.]
ВЕСТНИК
[991] О горький и тяжелый жребий, о жестокое рабство, зачем призывает судьбу принести мне невыразимую весть?
ТЕСЕЙ
[993] Не бойся смело говорить о бедствии, каким бы жестоким оно ни было; Мое сердце не готово к страданиям.
ПОСЛАННИК
[995] Мой язык отказывается произносить слова, приносящие горе.
ТЕСЕЙ
[996] Расскажи, какое несчастье обрушилось на этот разрушенный дом.
ПОСЛАННИК
[997] Ипполит, горе людям, лежит прискорбной смертью.
ТЕСЕЙ
[998] То, что его сын был мертв, сир знал давно; теперь похититель мертв. Но расскажите, как он кончил.
ГОНЕЦ
[1000] Когда неспокойными шагами он покинул город, беглец, прокладывая свой быстрый путь летящими ногами, он быстро подвел своих гарцующих коней под высокое ярмо и заткнул им рты туго натянутыми поводьями. Тогда он много говорил, разговаривая сам с собой, и, проклиная свою родину, часто взывал к своему отцу и, отпустив поводья, яростно тряс плетью; как вдруг из глубин прогремело безбрежное море и вздыбилось к звездам. Над соленым морем не дул ветер, ни с какой стороны покрытого моллюсками неба не доносился шум, но саморожденная буря всколыхнула мирные глубины. Южный ветер не так сильно беспокоит Сицилийские проливы, и Ионическое море не так безумно вздувается под тиранией северо-запада, когда скалы дрожат под ударами волн, а белые брызги ударяются о вершину Левкаты. Могучая пучина вздымается огромным валом, и море, вздувшись от чудовищного рождения, устремляется к суше.
[1017] И эти огромные разрушения не грозят кораблям; это земля, которой они угрожают. Без малейшего размаха поток катится вперед; что-то странное несет тяжелая волна в своем обремененном чреве. Какая новая земля поднимает голову к звездам? Поднимается ли новая Циклада? Были скрыты скалы, священное местопребывание эпидаврского бога, и утесы, прославившиеся преступлением Скирона, и земля, омываемая двумя морями.
[1025] Пока мы в немом изумлении гадаем, что это значит, вот, все море ревет, и скалы со всех сторон отзываются эхом на звук; самая высокая вершина мокра от взметающихся брызг; она пенится, а затем, в свою очередь, извергает поток, подобно тому, как пещерообразный кит плывет по глубоким водным путям океана, извергая потоки воды изо рта. Затем огромный шар вод задрожал, затрясся и раскололся, и принес на берег нечто более ужасное, чем наши страхи; море устремилось к суше, следуя за своим чудовищем. Мои губы дрожат, когда я рассказываю. Как эта штука выглядела! какая огромная! Это был бык, высокий, с темно-синей шеей, и он вздыбил высокую гриву на своем зеленом гребне; его косматые уши встали торчком; его глаза вспыхивали, меняя цвет, то такие, какие могли быть у повелителя дикого стада, то такие, как у рожденного на дне моря – то его глаза метали пламя, то они вспыхивали чудесным лазурным блеском. Его мускулистая шея с мощными мышцами бугрится, а широкие ноздри раздуваются от жадных глотков воздуха. Его грудка и подгрудок зеленые от прилипшего мха, а длинные бока покрыты красными водорослями. Его задние части соединены в чудовищную форму, и, весь покрытый чешуей, огромный зверь волочит за собой свою неизмеримую длину. Таково морское чудовище внешнего океана, которое заглатывает или давит быстролетящие корабли. Земли дрожали от страха; стада в бешенстве разбегались во все стороны по полям, и пастух забывал следить за своим скотом. Все звери разбежались из своих лесных убежищ; все охотники стояли, дрожа, бледные от леденящего душу страха. Один Ипполит, совершенно бесстрашный, крепко натянув поводья, держит своих лошадей и, хотя они в ужасе, подгоняет их своим знакомым голосом.
[1057] Через изломанные холмы есть глубокий проход к полям, рядом с соседними участками моря внизу. Здесь это огромное существо обостряет свой гнев и готовит свой гнев. Собравшись с духом и отрепетировав свой гнев, он бросается вперед, быстро бежит, едва касаясь поверхности земли летящими ногами, и с мрачной угрозой останавливается перед дрожащими конями. Твой сын, встав, встречает его свирепым, угрожающим взглядом, и при этом он не меняется в лице, но громко гремит: “Этот пустой ужас не может сломить мой дух, ибо это было задачей моего отца - побеждать быков”. Но тотчас же его лошади, не повинуясь поводьям, схватили колесницу и, сбившись с дороги, понеслись туда, куда их в своем безумном бегстве увлекал безумный ужас, там они устремлялись вперед и разбивались о скалы.
[1072] Но он, как кормчий удерживает свой корабль устойчивым на бушующем море, чтобы он не отдал свой борт волнам, и искусно справляется с наводнениями, подобным же образом направляет своих быстроходных коней. Теперь он затягивает их рты, сдерживаемые туго натянутыми поводьями, и теперь, часто взмахивая изогнутой плетью, он принуждает их к своей воле. Его спутник упрямо продолжает преследование, то мчась рядом с лошадьми, то делая крюк, чтобы встретиться с ними лицом к лицу, со всех сторон наполняя их страхом.
[1080] Но теперь они не могли бежать дальше; ибо он бросился на них во весь опор, это ощетинившееся рогатое чудовище глубин. Тогда, действительно, ныряющие лошади, движимые безумным страхом, потеряли контроль над собой, изо всех сил пытались вырвать шеи из ярма и, встав на дыбы, сбросили свою ношу на землю. Он бросился вниз головой и, падая, запутался всем телом в цепляющихся поводьях; и чем больше он боролся, тем туже затягивал эти прочные кольца. Лошади почувствовали содеянное, и теперь, с легкой колесницей, которой никто не управлял, они мчались туда, куда велел страх. Именно так, не признавая своей привычной ноши и возмущенные тем, что день был доверен притворному Солнцу, лошади отбросили Фаэтона далеко от его небесной тропы. Повсюду поля залиты кровью, и его голова, разбитая о камни, отскакивает от них. Ежевика вырывает у него волосы; твердые камни опустошают это прекрасное лицо, и его злополучная красота испорчена множеством ран. Быстрые колеса волочат его умирающие конечности; и наконец, когда его несет вперед, дерево с обугленным стволом, превратившееся в кол, останавливает его, вонзив приклад прямо в пах, и крепко держит, и некоторое время машина стоит неподвижно, удерживаемая своим пронзенным хозяином. Какое-то время эта рана остается в команде – затем с такой же задержкой и их хозяин тоже ломаются. После этого заросли полосуют его полумертвое тело, грубые заросли ежевики с их острыми шипами терзают его, и каждый ствол дерева берет с него свою дань.
[1105] Теперь отряды его скорбящих слуг прочесывают поля в тех местах, где волокли Ипполита, отмеченные на длинном пути кровавыми следами, а его скулящие собаки выслеживают конечности своего хозяина. Но кропотливый труд его скорбящих друзей еще не помог заполнить его тело. Дошла ли до этого его великолепная красота? Тот, кто только что был прославленным наследником трона своего отца, кто только что, его признанный наследник, сиял подобно звездам, его собирают со всех сторон для его последнего сожжения и собирают для его погребального костра.
ТЕСЕЙ
[1114] [Плач.] О природа, всемогущая, какими крепкими узами крови ты удерживаешь родителей! как мы лелеем тебя, даже против нашей воли! Виноватый, я желал ему смерти; потерянный, я оплакиваю его.
ПОСЛАННИК
[1118] Никто по праву не может плакать о том, что он пожелал.
ТЕСЕЙ
[1119] Воистину, я считаю это венцом всех бед, если удача делает то, что мы должны ненавидеть, к чему мы должны стремиться.
ПОСЛАННИК
[1121] Если ты все еще хранишь свою ненависть, почему твои щеки мокры от слез?
ТЕСЕЙ
[1122] Я плачу не о том, что проиграл, а о том, что убил.
ПРИПЕВ
[1123] Как случайности кружат голову в делах человеческих! Меньше бушует фортуна среди смиренных людей, и легче Бог поражает более легких, благословенных, Незаметная легкость сохраняет людей в мире, а хижина дарует старость безмятежной.
[1128] Горные вершины, вознесенные на воздушную высоту, ловят восточные, южные ветры, угрозы безумного Борея и грозный северо-западный шторм, чреватый дождями. Редко влажная долина страдает от удара молнии; но огромный Кавказ и фригийская роща матери Кибелы содрогаются под ударом высоко-громоподобного Юпитера. Ибо в ревнивом страхе Юпитер целится в то, что соседствует на высоких небесах; но обычный дом с низкой крышей никогда не чувствует его могучих ударов. Вокруг тронов он гремит.
[1141] На сомнительных крыльях летит непостоянный час, и быстрая Фортуна никому не обещает верности. Тот, кто с радостью созерцал чистое звездное небо и яркий день, ночь теперь осталась позади, в печали оплакивает свое печальное возвращение и находит прием в доме своего отца более печальным, чем сам Аверн.
[1149] О Паллада, вечно почитаемая афинской расой, за то, что твой Тесей смотрит на небо и высший мир и сбежал из озер Стикса, целомудренная, ты ничем не обязана своему дяде, всепожирающему; неизменной история остается для адского царя.
[1154] Какой вопиющий голос звучит из высокого дворца? А что привело бы в бешенство Федру с обнаженным мечом?
[Входит ФЕДРА с обнаженным мечом в руке.]
ТЕСЕЙ
[1156] Какая ярость терзает тебя, обезумевшего от горя? Зачем этот меч? Что означают твои крики и причитания над ненавистным трупом?
ФЕДРА
[1159] Нападай на меня, на меня, о свирепый правитель океанских глубин; против меня пошли чудовищ синего моря, то, что в объятиях его беспокойных волн скрывается Океаном в его самом отдаленном потоке. О Тесей, всегда суровый, который никогда не возвращается без вреда для своих близких, сын и отец заплатили за твое возвращение своей смертью. Ты разрушитель своего дома, причиняющий боль всегда, будь то из-за любви или ненависти к своим женам.
[Поворачиваясь к изуродованному трупу.]
[1168] О Ипполит, таким ли я вижу твое лицо? таким ли я его сделал? Какой дикий Синис, какой Прокруст так рассеял твои члены, или какой критский бык, свирепое двуликое чудовище, наполняющее лабиринт Дедала своим оглушительным ревом, разорвал тебя на части своими рогами? Ах, горе мне! куда сбежала твоя великолепная красота и твои глаза, мои звезды? Ты лежишь на дне смерти? Вернись ненадолго и прислушайся к моим словам – я не говорю ничего постыдного – этой рукой я заглажу вину перед тобой, в мое злое сердце я вонзу меч и освобожу Федру в равной степени от жизни и преступления. Тогда через воды, через татарские пруды, через Стикс, через огненные реки я безумно последую за тобой. Позволь мне успокоить твою тень; возьми добычу с моей головы и прими эту прядь, сорванную с моего израненного лба. Не нам было соединяться при жизни, но, несомненно, нам суждено соединиться в смерти.
[1184] [Самой себе.] Теперь умри, если ты чиста, ради своего мужа; если нечиста, ради своей любви. Должна ли я снова искать ложе моего мужа, оскверненное таким великим преступлением? Единственный ужас, которого не хватало, заключался в том, что, будучи чистой, ты должна была наслаждаться его ложем, на которое претендовала как на свое право. О смерть, ты единственное утешение злой любви, О смерть, ты главная милость к поруганной чести, я лечу к тебе; широко раскинь свои прощающие руки.
[1191] Услышь меня, о Афины, и ты, его отец, хуже зловещего отчима: я солгал тебе, и в преступлении, которое, обезумев от страсти, замыслил я в своей безумной груди, я ложно обвинил его. Ты, отец, наказал напрасно; и целомудренный юноша, обвиненный в нецеломудрии, лежит там, весь чистый и невинный.
[1196] [ИППОЛИТУ.] Восстанови теперь свою честь. Моя нечестивая грудь обнажена для меча правосудия, и моя кровь искупает невиновного человека.
[1199] [ТЕСЕЮ.] Что ты, его отец, должен делать теперь, когда твой сын убит, узнай от его отчима: спрячь себя в Ахероне.
[Она падает на свой меч и умирает.]
ТЕСЕЙ
[1201] Вы, челюсти ван Авернуса, вы, Тенарийские пещеры, вы, волны Леты, добро пожаловать в жалкие, вялые пруды, спрячьтесь в моем нечестивом "я", погрузитесь глубоко и похороните меня в бесконечных горестях. Придите же, свирепые чудовища глубин, сейчас же, бескрайнее море, и то, что Протей спрятал в самой дальней впадине своих вод, и поторопите меня, меня, почувствовавшего триумф в столь великом преступлении, к вашим глубоким заводям. И ты, отец, который слишком быстро согласился на мою гневную молитву, я не достоин легкой смерти, я, кто навлек неслыханные разрушения на моего сына и разбросал его искалеченные конечности по полям; кто, в то время как я, как суровый мститель, наказывал за нереальное преступление, сам впал в истинную вину. Небеса, ад и океан наполнил я своим грехом; больше ничего не осталось; три королевства знают меня.
[1213] Для этого ли я вернулся? Был ли открыт путь к небесному свету, чтобы я мог посмотреть на два похороны и двойное убийство, чтобы, оставшись без жены и бездетным, я мог одним факелом зажечь погребальные костры сына и жены? О податель света, который есть всего лишь тьма, Алкид, верни его милость Дису; отдай меня снова призракам, от которых я сбежал. Нечестиво, я тщетно молюсь о смерти, которую оставил позади. Ты, кровавый человек, искусный в смертоносном искусстве, который изобрел неслыханные, варварские способы умерщвления, теперь сам наложи на себя подобающее наказание. Неужели сосна, склонившая свою вершину к земле, расколет меня надвое, подбросит обратно в воздух? Неужели я буду сброшен вниз головой со скиронских утесов? Я видел более ужасные вещи, от которых Флегетон заставляет страдать заключенных грешников, окружая их своим потоком огня; какое наказание ждет меня и в каком месте, я знаю.
[1229] Вы, грешные тени, освободите место и возложите на эти плечи, на эти, пусть камень отдохнет, бесконечный труд престарелого сына Эола, и утяжелит мои усталые руки; пусть вода, стекающая с самых моих губ, насмехается над моей жаждой; пусть падший гриф покинет Тития и прилетит сюда, пусть моя печень постоянно обновляется для наказания; и ты отдохни немного, отец моего Пиритоя – пусть колесо, которое никогда не прекращает своего вращения, несет эти мои конечности на своем быстро вращающемся ободе. Зевни, земля; возьми меня, ужасный Хаос, возьми меня; этот путь к теням мне больше подходит – я следую за моим сыном. И не бойся, ты, кто правит тенями; Я прихожу с чистыми руками; прими меня в свой вечный дом, чтобы я больше не выходил оттуда. Мои молитвы не трогают богов; но если бы я попросил о нечестивых вещах, как бы они склонились к ответу!
ПРИПЕВ
[1244] Тесей, время без конца ожидает твоих стенаний. Теперь воздай должное твоему сыну и быстро похорони разбросанные конечности, искалеченные таким позорным образом.
ТЕСЕЙ
[1247] Сюда, туда отнесите останки его дорогого тела и сложите вместе, по мере их поступления, ношу его конечностей. Это Ипполит? Мой грех, я признаю это; это я убил тебя, и, чтобы однажды, только или единолично, я не мог быть виновен, когда я, его отец, осмелился бы на преступление, я призвал себе на помощь моего собственного отца. Смотри, я наслаждаюсь милостью моего отца. О бездетность, горькое несчастье за прожитые годы! Приди, обними его члены и все, что осталось тебе от твоего сына, несчастный, и, лаская своей печальной грудью, лелей их.
ПРИПЕВ
[1256] Разбросанные части его растерзанного тела приведи ты, его отец, в порядок и верни на место случайные части. Здесь должна быть его сильная правая рука, сюда мы должны приложить его левую, искусную в управлении поводьями; следы его левой стороны я узнаю. Но какой большой роли все еще не хватает нашим слезам!
ТЕСЕЙ
[1262] Будь тверд, мои дрожащие руки, в исполнении своего печального долга; будь сух, мои щеки, удержи текущие слезы, пока отец раздает члены своему сыну и лепит его тело. Что это за бесформенный, уродливый кусок, со множеством рваных ран со всех сторон? Что это за часть тебя, я не знаю; но это часть тебя. Вот, вот положи его, не на свое место, а на пустое. Это то лицо, которое когда-то горело огнем, как звезды, которое отвело глаза его врага в сторону? Неужели из-за этого пала его красота? О страшная судьба, о жестокая милость богов! Так сын возвращается к отцу в ответ на его молитву?
[Возлагает несколько украшений на растерзанное тело.]
[1273] Вот, это последние дары твоего отца. Возьми их, о ты, кого часто несут на погребение. Теперь пусть огонь сожжет эти конечности.
[1275] [Слугам.] Открой настежь мой дворец, мрачный и зловонный от резни, и пусть все Афины огласятся громкими стенаниями. Готовишь ли ты пламя для царского погребального костра; ищешь ли ты в полях части его тела, которые все еще блуждают.
[Указывая на труп ФЕДРЫ.]
[1279] Что касается ее, то пусть она будет похоронена глубоко в земле, и пусть тяжелая почва ляжет на ее нечестивую голову!
ТИЕСТЕС

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ТИЕСТЕС

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
ФИЕСТ, брат Атрея, в изгнании из своего отечества.
ПРИЗРАК ТАНТАЛА, обреченный за свои грехи вернуться на землю и вдохновить свой дом на еще больший грех.
ФУРИЯ, которая заставляет призрака выполнять отведенную ему роль.
СЛУГА АТРЕЯ.
ТРОЕ СЫНОВЕЙ ФИЕСТА, Тантал, Плисфен и еще один, только один из которых, Тантал, принимает участие в диалоге.
ВЕСТНИК.
ПРИПЕВ, граждане Микен.
ДЕЙСТВИЕ происходит частично за пределами города Аргос, а частично внутри царского дворца.
АРГУМЕНТ
Пелопс, сын Тантала, изгнал своих сыновей за убийство их сводного брата Хрисиппа, наложив на них проклятие, чтобы они и их потомство погибли от рук друг друга. После смерти Пелопса Атрей вернулся и завладел троном своего отца. Фиест также претендовал на трон и стремился заполучить его самыми подлыми способами. Ибо он соблазнил жену своего брата, Эропу, и украл с ее помощью волшебного барана с золотой шкурой из стада Атрея, от обладания которым, как говорили, зависело право на власть. За этот поступок он был изгнан королем.
Но Атрей уже давно обдумывал более полную месть своему брату; и теперь в мнимой дружбе отозвал его из изгнания, предложив ему место на троне рядом с собой, чтобы таким образом Фиест был полностью в его власти.
ТИЕСТЕС
ПРИЗРАК ТАНТАЛА
[1] Кто из проклятых областей мертвых выносит меня вперед, хватая пищу, которая вечно ускользает с моих голодных губ? Какой бог на свою погибель снова показывает Танталу обители живых? Было ли найдено что-нибудь хуже, чем иссушающая жажда среди воды, хуже, чем вечно зияющий голод? Придет ли скользкий камень Сизифа, чтобы взвалить его на мои плечи? или колесо, раздвигающее мои конечности в своем стремительном вращении? или муки Титиуса, который, растянувшись в огромной пещере, с вырванными жизненно важными органами, кормит сумеречных птиц и, по ночам восстанавливая то, что он потерял днем, устраивает неуменьшающийся пир для новых монстров? К какому новому страданию я перенесен? О, кто ты такой, суровый судья теней, назначающий новые наказания мертвым, если что-то может быть добавлено к моим страданиям, от чего содрогнулся бы страж нашей ужасной тюрьмы, от чего печальный Ахерон был бы охвачен ужасом, от страха, от которого я тоже должен был бы трепетать, узнай ты это. Теперь из моего семени вырастет множество людей, которых превзойдет их собственная раса, которые заставят меня казаться невинным и отваживаться на то, на что еще не отважился. Какое бы пространство ни осталось пустым в нечестивом царстве, я заполню его; никогда, пока стоит дом Пелопса, Минос не успокоится.
ЯРОСТЬ
[23] Вперед, проклятая тень, и доведи свой грешный дом до безумия. Пусть будет соперничество в вине любого рода; пусть меч будет обнажен с той и с другой стороны; пусть их страсти не знают ни границ, ни стыда; пусть слепая ярость терзает их души; пусть бессердечен будет гнев родителей, а к детям детей пусть ведет длинный след греха; пусть никому не будет дано времени ненавидеть старые грехи – пусть всегда возникают новые, многие в одном, и пусть преступление, несмотря на его наказание, увеличивается. Пусть королевства падут от рук надменных братьев, и, в свою очередь, пусть они призовут обратно беглецов; пусть шаткая судьба дома насилия среди сменяющихся королей движется к своему падению; от власти к нищете, от нищеты к могуществу – пусть это случится, и пусть случай с его вечно беспокойными волнами несет королевство дальше. Изгнанные за преступления, когда Бог вернет их домой, пусть они вернутся к преступлению и пусть они будут так же ненавистны всем людям, как и самим себе; пусть не будет ничего, что страсть считает недопустимым; пусть брат боится брата, отец боится сына, а сын отца; пусть дети подло погибают и рождаются еще более подло; пусть жена-убийца поднимет руку на своего мужа, пусть войны пройдут над морем, пусть потоки крови зальют каждую землю, и над могущественными вождями земли пусть Похоть ликует, торжествуя. В этом запятнанном грехом доме пусть постыдное осквернение будет обычным делом; пусть братская святость, вера и всякое право будут попраны ногами. Пусть наши грехи не оставят небеса незапятнанными – почему звезды сверкают на небе? Почему их огни сохраняют славу, подобающую миру? Пусть изменится лик ночи, пусть день сойдет с небес. Поссори своих домашних богов, призови ненависть, резню, смерть и наполни весь дом Танталом.
[54] Укрась высокий столб лавром, пусть праздничные двери будут зелеными; пусть сияют факелы, достойные твоего приближения, – тогда пусть фракийское преступление совершится в большем количестве. Почему рука дяди бездействует? Фиест еще не оплакивает своих сыновей – и когда он поднимет руку? Теперь разведите огонь, пусть котлы вспенятся; пусть члены рента один за другим войдут внутрь; пусть родовой очаг обагрится кровью, пусть разольется пир - ни к одному новому преступному пиршеству не придут более пирующие. Сегодня мы освободили тебя, утолили твой голод на том пиру; иди, насыти свой пост досыта, и пусть кровь, смешанная с вином, будет выпита перед твоими глазами. Я нашел пиршество, от которого ты сам сбежал бы – но останься! Куда ты стремглав мчишься?
ПРИЗРАК ТАНТАЛА
[68] Возвращаюсь к моим прудам, ручьям и убегающим водам, возвращаюсь к нагруженному дереву, которое избегает даже моих губ. Позволь мне вернуться на черное ложе моей тюрьмы; пусть оно будет моим, если я кажусь тебе слишком ничтожным, чтобы изменить свое течение; посреди твоего ложа, о Флегетон, позволь мне остаться, окруженным волнами огня.
[74] Кто ты такой, по закону судьбы приговоренный понести назначенное наказание; кто лежит, дрожа, под выдолбленными скалами и боится падения горной массы, даже сейчас надвигающейся на тебя; кто больше всего содрогается при виде свирепой пасти алчных львов и, запутавшись в их сетях, содрогается при виде ужасных рядов фурий; кто, наполовину сожженный, избегает их угрожающих факелов, услышь ты слова Тантала, обращенные сейчас к тебе. вы: поверьте мне, знающему и любящему ваши наказания. О, когда же мне выпадет возможность сбежать из высшего мира?
ЯРОСТЬ
[83] Сначала повергни дом твой в ужасное смятение, принеси с собой раздор, принеси жажду меча, зло для правителей, и возбуди безумную страсть в груди дикаря.
ПРИЗРАК ТАНТАЛА
[96] Мне суждено понести наказание, а не быть наказанием. Я послан как некое смертоносное дуновение из расколотой земли или как мор, распространяющий тяжкую чуму среди людей, чтобы я, дед, мог подтолкнуть своих внуков к ужасному преступлению. О могущественный отец богов, и мой отец тоже, как бы к твоему стыду я ни говорил это, хотя на жестокое наказание обречен мой болтливый язык, я не буду молчать; Я предупреждаю вас, не оскверняйте своих рук проклятой резней и не пятнайте своих алтарей преступлением безумца. Здесь я буду стоять и предотвращу злодеяние. [В ЯРОСТИ.] Зачем своим бичом пугаешь мои глаза и яростно угрожаешь своими извивающимися змеями? Почему глубоко в моем сокровенном мозгу пробуждаются голодные боли? Мое сердце иссушено жгучей жаждой, и в моих опаленных внутренностях бушует огонь – я следую за тобой.
ЯРОСТЬ
[100] Эту, эту самую ярость твою распространи по всему дому твоему! Так что, такие же, как ты, пусть они будут гонимы вперед, неистовствуя, чтобы утолить свою жажду кровью друг друга. Твой дом чувствует твое близкое приближение и съежился в крайнем ужасе от твоего проклятого прикосновения. Довольно! более чем достаточно! Иди ты к адским пещерам и хорошо известному потоку; теперь скорбящая земля устала от твоего присутствия. Видишь ли ты, как вода, загнанная далеко внутрь, покидает источники, как пустеют берега рек, как огненный ветер разгоняет рассеянные облака? Каждое дерево бледнеет, и с голых ветвей осыпаются плоды; и там, где с той и с другой стороны Перешейка обычно шумят соседние волны, разделяя ближние моря узким перешейком, берег лишь слабо слышит далекий звук. Теперь Лерна отступила, Форонейский поток исчез, священный Алфей больше не несет своих вод, с вершин Киферона сошли снега, и теперь нигде нет седин, а величественный Аргос боится своей древней засухи. Lo! Сам Титан сомневается, стоит ли приказывать дэю следовать за ним и, натягивая поводья, заставлять его идти навстречу своей гибели.
ПРИПЕВ
[122] Если какой-либо бог любит Ахейский Аргос и дома Пизы, прославленные колесницами; если кто-либо любит царство Коринфского перешейка, его гавани-близнецы, его раздвоенное море; если кто–либо любит видимые издалека снега горы Тайгет, снега, которые зимой, когда сарматские порывы покрывают их вершины, тают летом с его наполняющими паруса этесийскими бризами; если кто-либо уносится прохладным, чистым потоком Алфея, знаменитым своими Олимпийский курс - пусть его милостивое божество обратится сюда, пусть он запретит повторяющимся волнам преступлений повториться, запретит, чтобы за его дедом последовал внук похуже, и большее преступление доставит удовольствие меньшим людям. Устав наконец, пусть нечестивая раса жаждущих Тантала отдаст свою жажду дикости. Было совершено достаточно грехов; ничто не принесло пользы, как и общая несправедливость. Сам себя предавший, пал Миртил, предавший своего господина, и, поверженный проявленной верой, прославил море сменой названия; об ионических кораблях нет истории более известной. В то время как маленький сын бежал навстречу поцелую своего отца, приветствуемый грешным мечом, он пал безвременной жертвой у очага, и по правую руку от него было вырезано: "О Тантал, чтобы ты мог устроить пир для богов, твоих гостей". Такую пищу преследует вечный голод, такая вечная жажда; и за такие звериные яства нельзя было бы назначить более достойного наказания.
[152] Усталый, с пустым горлом, стоит Тантал; над его повинной головой висит еды в изобилии, птицы Финея более неуловимы; с обеих сторон, с отягощенными ветвями, над ним склоняется дерево и, сгибаясь и дрожа под тяжестью плодов, забавляется своими широко раскрытыми челюстями. Приз, хотя он жаждет и не терпит промедления, так часто обманывается, что больше не пытается прикоснуться к нему, отводит глаза, плотно сжимает губы и за стиснутыми зубами скрывает свой голод. Но затем вся роща подводит свои богатства еще ближе, и спелые плоды над его головой дразнят его поникшими ветвями и снова разжигают голод, который заставляет его напрасно возиться с руками. Когда он протягивает их вперед и с радостью оказывается сбит с толку, весь спелый урожай изгибающихся лесов оказывается далеко за пределами досягаемости. Затем приходит неистовая жажда, которую переносить труднее, чем голод; когда от этого его кровь становится горячей и пылает, как от пылающих факелов, бедняга стоит, ловя волны, которые, кажется, приближаются к его губам; но их неуловимая вода отворачивает в сторону, оставляя на небольших отмелях, и полностью покидает его, стремящегося преследовать; тогда глубоко из бурлящего потока он пьет – но пыль.
АТРЕЙ
[176] [В монологе.] О бесстрашный, неумелый, нервничающий и (что в высоких материях я считаю худшим упреком царя) все же не отмщенный, после стольких преступлений, предательств брата, и все права разрушены, ты занят пустыми жалобами – простой гневный Атрей? К настоящему времени весь мир должен был бы греметь твоим оружием, по обе стороны от него флоты бороздили бы оба моря; к настоящему времени поля и города были бы объяты пламенем, а обнаженный меч сверкал бы повсюду. Пусть вся земля Арголида оглашается топотом наших коней; пусть ни леса не укрывают моего врага, ни цитадели, построенные на вершинах высоких гор; пусть весь народ покинет Микены и затрубит в военную трубу; и тот, кто прячет и защищает эту ненавистную голову, пусть умрет тяжкой смертью. Сам этот могущественный дворец, дом прославленного Пелопса, пусть он когда-нибудь падет на меня, хотя бы и на моего брата тоже. Вставай! душа моя, делай то, чего не одобрит грядущий век, но и не забудет никто. Я должен отважиться на какое-нибудь преступление, жестокое, кровавое, такое, какого бы больше желал на его месте мой брат. За преступления ты не мстишь, разве что превзойдешь их. И какое преступление может быть настолько ужасным, чтобы превзойти его грех? Лежит ли он подавленный? Терпит ли он контроль в состоянии процветания и успокаивается ли в поражении? Я знаю неукротимый дух этого человека; сломить его невозможно, но его можно сломить. Поэтому, прежде чем он укрепит себя или соберет свои силы, мы должны начать атаку, чтобы, пока мы ждем, на нас не напали. Убей он или будешь убит; между нами лежит преступление для того, кто совершит его первым.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[204] Разве общественное неодобрение тебя не останавливает?
АТРЕЙ
[205] Величайшее преимущество царской власти в том, что деяния их господина народ вынужден также сносить, как и восхвалять.
СЛУГА
[207] Кого страх заставляет восхвалять, тех страх тоже превращает во врагов; но тот, кто ищет славы истинного благоволения, скорее пожелает сердцем, чем голосом воспевать ему хвалу.
АТРЕЙ
[211] Истинная похвала часто достается даже низшим; ложная - только сильным. Чего не выбирают мужчины, пусть выбирают они.
СЛУГА
[213] Пусть король выберет правильное; тогда никто не выберет то же самое.
АТРЕЙ
[214] Там, где допускается только право на монарха, суверенитет держится на терпении.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[215] Там, где нет стыда, нет заботы о праве, нет чести, добродетели, веры, суверенитет ненадежен.
АТРЕЙ
[217] Честь, добродетель, вера - достояние простых людей; пусть короли идут, куда им заблагорассудится.
СЛУГА
[219] О, считай неправильным причинять вред даже злому брату.
АТРЕЙ
[220] То, что неправильно делать брату, правильно делать ему. Ибо что он оставил нетронутым преступлением или где ему не удалось согрешить? Мою жену он развратил, мое королевство украл; древний символ нашей династии он приобрел обманом, обманом перевернул наш дом. В величественных владениях Пелопса скрывается величественное стадо и чудесный баран, вожак богатого стада. По всему его телу свисает золотое руно, а на спине у новоиспеченных королей дома Тантала украшенные золотом скипетры. Правит его хозяин; от него зависит судьба всего дома. Освященный и обособленный, он пасется на безопасных лугах, огороженных камнем, который своей скалистой стеной ограждает обреченное пастбище. Это сделал вероломный, отважившийся на чудовищное преступление, похититель, а партнер по моей постели помогал в греховном поступке. Из этого источника вытекает весь злой поток взаимного уничтожения; по всему моему королевству я скитался, дрожащий изгнанник; ни одна часть моей семьи не находится в безопасности и свободна от ловушек; моя жена соблазнена, наша клятва империи нарушена, мой дом разрушен, мое потомство под сомнением – ни в чем нельзя быть уверенным, кроме вражды моего брата. Почему бездействуешь? Наконец начни, облекись в мужество; Тантал и Пелопс – посмотри на них; мои руки призваны работать, как они. Скажи тебе, какими средствами я могу навлечь гибель на его грешную голову.
СЛУГА
[246] Убитый мечом, пусть извергнет свою ненавистную душу.
АТРЕЙ
[247] Ты говоришь о завершении наказания; я желаю самого наказания. Пусть убьет кроткий тиран; в моих владениях смерть - благо, о котором стоит молиться.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[249] Разве тебя не трогает благочестие?
АТРЕЙ
[250] Уходи, о Благочестие, если когда-либо в нашем доме у тебя было место. Пусть придет ужасная банда Фурий, дьявол Дискорд и Мегера, размахивающая двумя своими факелами; недостаточно велико безумие, которым горит моя грудь; каким-нибудь еще большим ужасом наполнилась бы я.
СЛУГА
[254] Что за странный замысел замышляет твоя безумная душа?
АТРЕЙ
[255] Нет ничего, что могло бы выдержать меру привычного гнева; ни одно преступление я не оставлю нераскрытым, и ни одного преступления недостаточно.
СЛУГА
[257] Меч?
АТРЕЙ
[257]Этого недостаточно.
ДЕЖУРНЫЙ
[257] Тогда пожар?
АТРЕЯ
[257] Все еще недостаточно.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[258] Каким оружием, скажи на милость, воспользуется твоя великая мука?
АТРЕЙ
[259] Сам Фиест.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[259] Эта чума хуже страсти.
ATREUS
[260] Я действительно признаюсь в этом. Неистовое смятение сотрясает и вздымает глубоко мое сердце. Я спешу, я знаю, что не увядаю, но я спешу дальше. Земля сотрясается из самых своих глубин, ясное небо гремит, весь дом рушится, как будто раскалывается на части, и дрожащие Лары отворачивают свои лица – да свершится это, да свершится преступление, от которого, о боги, вы испугаетесь.
ДЕЖУРНЫЙ
[266] Что, скажите на милость, вы бы сделали?
АТРЕЙ
[267] Что-то большее, чем обычное и находящееся за пределами человеческого использования, набухает в моей душе и давит на мои вялые руки – я не знаю, что это, но это что-то могущественное. Да будет так. Поспеши, душа моя, и сделай это. Это подвиг, достойный Фиеста и достойный Атрея; пусть каждый совершит его. Дом Одрисийцев однажды видел неописуемый пир – это чудовищное преступление, я согласен, но оно совершалось и раньше; пусть мой ум найдет что-нибудь похуже этого. Вдохнови мою душу, о даулианская мать, да, и сестра тоже; мой случай похож на твой; помоги мне и поддержи мою руку. Пусть отец с радостной жадностью растерзает своих сыновей и пожрет свою собственную плоть. Этого хорошо, более чем достаточно. Такой способ наказания приятен.
[280] Между тем, где он? Почему Атрей так долго живет безвредным? Перед моими глазами уже проносится вся картина резни; его потерянные дети, сбитые в кучу перед лицом своего отца – О душа, почему ты в страхе отступаешь и останавливаешься перед свершившимся? Приди! ты должен осмелиться на это! Что является высшим оскорблением в этом преступлении, которое он совершит сам.
СЛУГА
[286] Но какими уловками пойманный он попадет в наши сети? Он считает всех нас врагами.
ATREUS
[288] Его нельзя было бы поймать, если бы он не стремился к поимке. Даже сейчас он надеется завоевать мое королевство; в этой надежде он встретится с Юпитером, размахивая своей громовой стрелой, в этой надежде преодолеет ярость водоворота и войдет в коварные воды ливийских песков; в этой надежде (что он считает величайшим проклятием из всех) он увидит своего брата.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[294] Кто даст ему уверенность в мире? Чьему слову он будет так сильно доверять?
АТРЕЙ
[295] Низменная надежда легковерна. И все же моим сыновьям я передам послание, которое они должны передать их дяде: пусть изгнанный странник покинет чужие дома ради трона вместо своего жалкого состояния и будет править в Аргосе, как партнер моего влияния. Если Фиест слишком упрямо отвергнет мою молитву, его сыновья, простодушные, измученные тяжелыми невзгодами, которых легко уговорить, будут тронуты. С одной стороны, его старая безумная жажда власти, с другой - жестокая нужда и бесчувственный труд из-за множества невзгод заставят человека, каким бы упрямым он ни был, уступить.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[305] К настоящему времени время прояснило его проблемы.
АТРЕЙ
[306] Это не так; чувство несправедливости растет день ото дня. Переносить несчастье легко; продолжать переносить его - тяжелая задача.
СЛУГА
[308] Выбери других исполнителей твоего мрачного замысла.
АТРЕЙ
[308] К плохо обучающимся юношам прислушивается.
СЛУГА
[310] По отношению к своему отцу они будут поступать так, как ты наставляешь их по отношению к своему дяде; часто его плохие учения обращены против учителя.
АТРЕЙ
[312] Хотя никто не должен учить их путям предательства и преступлений, трон научит их. Чтобы они не стали злыми, боишься ли ты? Они были рождены злыми. То, что ты называешь диким, жестоким, думаешь, совершается безжалостно, без оглядки на закон небес, возможно, даже там совершается.
СЛУГА
[316] Узнают ли твои сыновья, что расставлена эта ловушка?
АТРЕЙ
[317] В столь неопытные годы не найдешь молчаливой осмотрительности; возможно, они раскроют заговор; искусству молчания учат многие жизненные невзгоды.
СЛУГА
[320] Даже тех, с помощью кого ты планируешь обмануть другого, обманешь ли ты?
АТРЕЙ
[321] Чтобы они сами могли быть свободны даже от вины в преступлении. Зачем впутывать моих сыновей в вину? Я сам позволю проявиться моей ненависти. – Ты творишь зло, ты отступаешь, душа моя. Пусть Агамемнон будет исполнителем моего плана, а Менелай сознательно поможет своему отцу. Этим поступком пусть будет доказано их неопределенное происхождение: если они откажутся от боя, если они не будут вести войну ненависти, если они признают, что он их дядя, он их отец. Пусть они приступают к делу. – Но обеспокоенное выражение лица часто говорит о многом; великие планы выдают своего носителя даже против его воли; пусть они не знают, служителями какого важного дела они являются. И ты скрываешь мои планы.
СОПРОВОЖДАЮЩИЙ
[334] Нет необходимости увещевать меня; и страх, и верность укроют их в моем сердце, но скорее верность.
ПРИПЕВ
[336] Наконец-то наш благородный дом, раса древних Инахов, уняла братскую вражду.
[339] Какое безумие толкает вас по очереди проливать кровь друг друга и преступлением завоевывать трон? Вы не знаете, ибо жадны до высокого места, где лежит истинное царствование. Короля не делают ни богатство, ни одежды тирского оттенка, ни корона на королевском челе, ни двери с ярко сверкающим золотом; король - это тот, кто отбросил страх и низменные стремления злого сердца; кого не трогают безудержные амбиции и непостоянная благосклонность безрассудной толпы, ни все добытые сокровища Запада, ни золотые пески, которые Тахо рассыпает на своем сверкающем ложе, ни все зерно, вытоптанное на гумнах горящей Ливии; кого не поколеблет ни стремительный удар косой молнии, ни непостоянная благосклонность безрассудной толпы. Эврус, бороздящий море, ни обдуваемая ветрами зыбь Адриатики, бушующая жестокой волной; которого никогда не одолевали ни копье воина, ни обнаженная сталь; который, находясь в безопасности, видит все под своими ногами, с радостью идет навстречу своей судьбе и не скорбит о смерти.
[369] Хотя цари должны собраться вместе, и те, кто досаждает рассеянным скифам, и те, кто обитает на границе Красного моря, кто широко господствует над кроваво-красным материком с его сверкающими жемчужинами, те, кто оставляет без охраны Каспийские высоты смелым сарматам; хотя тот сражается против него, кто осмеливается пешком ступать по волнам Дуная и (где бы они ни жили) славиться рунами серианцев, – это честный разум, который обладает истинной властью. Ему не нужны лошади, не нужно оружие трусов, которое парфянин швыряет издалека, когда притворяется беглецом, не нужны машины, швыряющие камни, предназначенные для разрушения городов до основания. Царь - это тот, у кого нет страха; царь - это тот, кто ничего не желает. Такое царство дарует себе каждый человек.
[391] Пусть тот, кто захочет, в гордости за власть встанет на скользкую высоту империи; пусть я буду наполнен сладостным покоем; закрепившись на скромном посту, позволь мне наслаждаться безмятежной легкостью, и, неизвестный моим согражданам, пусть поток моей жизни течет в тишине. Так что, когда мои дни бесшумно пройдут, пусть я умру смиренным и преисполненным лет. На нем тяжким бременем лежит смерть, который, хотя и слишком хорошо известен всем, умирает для самого себя неизвестным.
[Входит ФИЕСТ, возвращающийся из изгнания в сопровождении трех своих сыновей.]
ФИЕСТ
[404] Наконец-то я вижу гостеприимные жилища моего отечества, богатства Арголиды и, что является величайшим и лучшим зрелищем для несчастных изгнанников, участок родной земли и богов моих предков (если, в конце концов, боги существуют), священные башни, воздвигнутые Циклопами, по красоте далеко превосходящие человеческие усилия, ипподром, переполненный молодежью, где не раз, вознесенный к славе, я на колеснице моего отца завоевывал пальму первенства. Аргос выйдет мне навстречу, и толпы народа придут сюда – но, конечно же, и Атрей тоже! Лучше поищи снова свое убежище в глубине леса, на непроходимых полянах, и жизнь, разделяемую со зверями и подобную их жизни; это сверкающее великолепие трона - ничто, что должно ослеплять мои глаза своей фальшивой мишурой; когда ты смотришь на дар, внимательно изучи и дарителя. В последнее время, среди такой удачи, которую все считают тяжелой, я был храбр и весел; но теперь ко мне вернулись страхи; мое мужество дрогнуло, и, стремясь вернуться назад, я неохотно продвигаюсь вперед.
ТАНТАЛ
[421] [В сторону.] Мой отец (что это может значить?) идет нетвердой походкой, словно ошеломленный, все время отворачивается и держит неуверенный курс.
ФИЕСТ
[423] [В монологе.] Почему, о душа, ты колеблешься, или почему так долго обдумываешь такой простой план? Ты доверяешь вещам самым ненадежным, брату и королевской власти? Ты боишься трудностей, с которыми уже справился, которые уже легче переносить, и ты бежишь от невзгод, хорошо работая? Сейчас так сладко быть несчастным. Поворачивай назад, пока еще можешь, и спаси себя.
ТАНТАЛ
[429] Какая причина заставляет тебя, отец, отворачиваться от вида твоей родной земли? Почему от столь великих благословений ты удерживаешь свою грудь? Твой брат возвращается к тебе с обрушившимся на него гневом, возвращает тебе половину королевства, объединяет членов твоего разделенного дома и возвращает тебя самому себе.
ТИЕСТЕС
[434] Причина моего страха, о которой я сам не знаю, ты требуешь от меня. Я не вижу ничего страшного, но все же я боюсь. Я бы с радостью пошел, но мои конечности подкашиваются, колени подкашиваются, и все остальное - куда бы я ни стремился, меня уносит в рабство. Точно так же, как корабль, подгоняемый веслом и парусом, прилив, сопротивляясь и веслу, и парусу, несет обратно.
ТАНТАЛ
[440] Приди к тому, что противостоит твоей воле и препятствует ей, и посмотри, какие великие награды ожидают тебя по возвращении. Отец, ты можешь быть королем.
ТИЕСТЕС
[442] Да, поскольку я могу умереть.
ТАНТАЛ
[443] Вершина власти – 
ТВОЕ ЖЕЛАНИЕ
[443] Ничто, если ты ничего не желаешь.
ТАНТАЛ
[444] Ты завещаешь это своим сыновьям.
ФИЕСТ
[444] Трон не допускает двоих.
ТАНТАЛ
[445] Пожелал бы ли бы он несчастья тому, кто может быть благословен?
ФЬЕСТЫ
[446] Ложные, поверь мне, титулы придают величию очарование; пустые наши страхи перед трудностями. Пока я стоял у власти, я никогда не переставал бояться, да, бояться самого меча на моем бедре. О, как хорошо стоять на ничейной дороге, беззаботно есть свой хлеб, полулежа на земле! Преступление не проникает в скромные дома, и за скромным столом в безопасности принимают пищу; яд пьют из золотых кубков. Я говорю, что я действительно знаю: злую судьбу следует предпочесть доброй. Скромный гражданин не боится моего дома, возвышающегося высоко и угрожающе на вершине горы; мои высокие крыши не сверкают сверкающей слоновой костью, ни один стражник не охраняет мой сон; без флота лодок я ловлю рыбу, без громоздящихся волнорезов я отгоняю море; Я не насыщаю свое мерзкое брюхо за счет мира; для меня не убирают поля за пределами Гетов и парфян; для меня не горят благовония, и мои святилища не украшены в пренебрежении к Юпитеру; ни посаженные рощи не колышутся на моих зубчатых стенах, ни множество бассейнов, подогреваемых водой. искусство для меня пара; мои дни не посвящены сну, а ночи не связаны с бодрствующим разгулом; но меня не боятся, мой дом в безопасности без оружия, и моему маленькому поместью дарован великий покой. Это безграничное королевство, власть без королевств, которыми можно довольствоваться.
ТАНТАЛ
[471] Нельзя отказываться от империи, если бог дарует ее, и тебе не нужно ее искать; твой брат приглашает тебя стать царем.
ФИЕСТ
[473] Приглашает? Тогда я должен бояться. Какой-то трюк бродит поблизости.
ТАНТАЛ
[474] Братское отношение часто возвращается в сердце, откуда оно было изгнано, и истинная любовь вновь обретает утраченную силу.
ФИЕСТ
[476] Его брат любит Фиеста? Скорее океан омоет небесных Медведей, и всепожирающие волны сицилийских приливов остановятся; скорее созревающее зерно взойдет из Ионического моря, и темная ночь окутает мир; скорее огонь смешается с водой, жизнь со смертью смешаются, а ветры соединят веру и договор с морем.
ТАНТАЛ
[482] И все же какого предательства ты боишься?
ФИЕСТ
[483] Все предательство; моему страху какой предел я должен установить? Его сила безгранична, как и его ненависть.
ТАНТАЛ
[484] Какую силу имеет он против тебя?
ФИЕСТ
[485] За себя я теперь не боюсь; это вы, мои сыновья, внушаете мне страх перед Атреем.
ТАНТАЛ
[486] Боишься ли ты попасть в ловушку, если будешь настороже?
ФИЕСТ
[487]Слишком поздно быть начеку’ когда ты среди опасностей; но пойдем дальше. И все же вот что заявляет твой отец: я следую за тобой, а не веду за собой.
ТАНТАЛ
[489] Бог защитит нас, если мы будем хорошо следить за своими путями. Уверенным шагом спеши ты дальше.
[Входит АТРЕЙ. Видя ФИЕСТА и его сыновей, он злорадствует по поводу того факта, что его брат наконец-то в его власти.]
АТРЕЙ
[491] [В сторону.] Добыча быстро запутывается в сетях, которые я расставляю; я вижу и самого отца, и, вместе с отцом, отпрысков его ненавистной расы. Теперь моя ненависть в безопасности. Наконец-то Фиест попал в мою власть; он пришел, и он весь! Едва ли я могу контролировать свой дух, едва ли мой гнев допускает сдерживание. Поэтому, когда зоркая умбрийская гончая выслеживает добычу и, удерживаемая на длинном поводке, с опущенной мордой вынюхивает след, в то время как по слабому запаху она издалека замечает кабана, послушно и беззвучно рыщет по полю; но когда дичь приближается, изо всей силы шеи она вырывается, громко протестует против безделья своего хозяина и вырывается из его узды. Когда ярость чует кровь, ее невозможно скрыть; и все же позвольте ей быть скрытой. Посмотрите, как его густые волосы, совершенно растрепанные, закрывают его горестное лицо, какая грязная борода свисает вниз. [С горькой иронией.] Теперь позволь мне сдержать свое обещание. [ФИЕСТУ.] Так приятно снова увидеть своего брата. Обними меня так, как я давно мечтал. Пусть все наши гневные чувства пройдут; с этого дня пусть лелеются узы крови и любви, и пусть проклятая ненависть исчезнет из наших сердец.
ФИЕСТ
[512] Я мог бы простить все свои поступки, если бы ты не был таким. Но я признаюсь, Атрей, я признаюсь, что я сделал все, что ты от меня ожидал. Твоя любовь сегодня сделала мое дело самым подлым. Поистине, грешен тот, кто оказался грешным по отношению к такому хорошему брату. Мои слезы должны умолять за меня; ты первый, кто видит меня умоляющим. Эти руки, которые никогда не касались ног человека, умоляют тебя: убери весь свой гнев и позволь набухшему гневу выйти из твоего сердца и быть забытым. В залог моей веры, о брат, прими этих ни в чем не повинных мальчиков.
АТРЕЙ
[521] Убирают они руки С моих колен и скорее приходят в мои объятия. И вы тоже, мальчики, все вы, утешители в возрасте, обнимите меня за шею. Сними свои грязные одежды, пощади мои глаза и надень царские одеяния, равные моим собственным, и с радостным сердцем раздели царство брата. Моя великая слава - вернуть брату все невредимое достоинство предков; обладание властью - дело случая, ее дарование - дело добродетели.
ФИЕСТ
[530] Пусть боги, брат мой, должным образом воздадут тебе за столь великие заслуги. Королевская корона, которую отвергает мое жалкое состояние, и скипетр, который отвергает моя зловещая рука. Пусть мне достанется возможность спрятаться среди толпы.
АТРЕЙ
[534] На нашем троне хватит места для двоих.
ТИЕСТ
[535] Я считаю, брат мой, все твое своим.
ATREUS
[536] Кто откладывает в сторону приток подарков судьбы?
ТИЕСТ
[537] Чей обнаружил, как легко они исчезают.
АТРЕЙ
[538] Ты запрещаешь своему брату снискать великую славу?
ТИЕСТ
[539] Твоя слава уже завоевана; мне еще предстоит завоевать ее: отказаться от трона - мое твердое намерение.
АТРЕЙ
[541] Я должен отказаться от Своей славы, если ты не примешь свою долю.
ТИЕСТ
[542] Я принимаю; имя короля, данное мне, я буду носить; но тебе будут подвластны законы и оружие, а также я сам.
АТРЕЙ
[544] [Возлагает корону на голову своего брата.] Эту корону, возложенную на твою преподобную голову, носишь ты; но я буду играть предназначенную богам жертву. [Уходит.]
ПРИПЕВ
[546] В такие вещи невозможно поверить. Там Атрей, свирепый и дикарь, безрассудный душой и жестокий, при виде своего брата застыл в изумлении. Теперь есть сила сильнее истинной любви; гневная борьба между незнакомцами продолжается, но кого связала истинная любовь, того она свяжет навсегда. Когда венок, вызванный великими причинами, разорвет узы дружбы и забьет тревогу войны; когда придут эскадры флота со звенящими уздечками; когда обнаженный меч сверкает то здесь, то там, которым безумный бог войны, жаждущий свежей крови, осыпает градом ударов, - тогда Любовь остановит сталь и поведет людей, даже против их воли, к протянутым рукам Мира.
[560] Это внезапное затишье после столь великого шума, что сотворил бог? Но теперь по всем Микенам гремело оружие междоусобицы; бледная мать крепко держала своих сыновей, жена боялась за своего господина во всеоружии, когда в его руки неохотно попал меч, покрытый ржавчиной мира; один старался починить шатающиеся стены, другой - укрепить башни, рушащиеся от долгого небрежения; другой старался наглухо запереть ворота железными прутьями, в то время как на зубчатых стенах дрожащая стража несла вахту тревожной ночью – ибо хуже войны сам страх войны. Теперь страшные угрозы меча пали; теперь затихает низкий рев трубы; теперь смолкает пронзительный звук кларнета; глубокий мир в радостном городе восстановлен. Итак, когда наводнения поднимаются из глубин океана и Корус хлещет воды Бруттии; когда Сцилла ревет в своей потревоженной пещере, а моряки в гавани трепещут при виде моря, которое жадная Харибда осушает и извергает снова; когда дикий Циклоп, сидя на горящей скале Этны, страшится гнева своего отца, чтобы набегающие волны не погасили огонь, ревущий в незапамятных печах; и когда нищий Лаэрт думает, в то время как Итака содрогается от потрясения, что его царство могут быть затоплены – тогда, если сила ветров иссякнет, море снова успокоится, как заводь; и глубокие воды, которые корабль боялся рассекать, теперь повсюду усеяны вздымающимися парусами, прекрасное зрелище для прогулочных лодок, расправляющих свои волны; и теперь вы можете сосчитать рыб, плавающих далеко внизу, где совсем недавно под могучим ураганом дрожали выброшенные на берег циклады.
[596] Никакая участь не длится долго; боль и удовольствие, каждое по очереди, сменяются; гораздо быстрее приходит удовольствие. Самый низкий с самым высоким - непостоянные часовые обмены. Тот, кто носит корону на челе, перед кем преклоняют колена трепещущие народы, по чьему знаку мидяне складывают оружие, и индийцы с близкого солнца, и дахи, бросающие своих коней на парфян, – он дрожащей рукой держит скипетр, и оба предвидят переменчивый случай и изменчивое время, которые меняют все.
[607] О ты, кому владыка моря и суши дал неограниченное право на жизнь и смерть, умерь свою раздутую, раздувающуюся гордыню; все, чего боится от тебя меньший подданный, получит от тебя более великий повелитель; вся власть подвластна более могущественной силе. Того, кого восходящее солнце видело высоко в гордости, того, кого заходящее солнце видело лежащим низко. Пусть никто не будет чрезмерно самоуверенным, когда фортуна улыбается; пусть никто не отчаивается в лучшем, когда фортуна терпит неудачу. Клото смешивает благо и горе, не оставляет жребия неизменным, постоянно изменяет судьбе. Никто не находил богов настолько милостивыми, чтобы завтра пообещать это самому себе. Бог держит все смертное в быстром вращении.
[Входит МЕССЕНДЖЕР, затаив дыхание, объявляет об ужасе, который только что разыгрался за кулисами.]
ПОСЛАННИК
[623] Какой вихрь стремглав понесет меня по воздуху и окутает мрачным облаком, чтобы увести этот ужасный ужас с моих глаз? О дом, даже для Пелопса и для Тантала это позор!
ПРИПЕВ
[626] Какие новости принес ты?
ПОСЛАННИК
[627] Что это за место? Это Аргос? Это Спарта, которой судьба подарила любящих братьев? Коринф, покоящийся на узкой границе двух морей? Или Истр, дающий шанс на бегство варварским аланам? Или земля гирканцев под ее вечными снегами? Или скитающиеся по просторам скифы? Что это за место, где совершаются такие отвратительные преступления?
ПРИПЕВ
[633] Выскажись и скажи этому злу, что это такое.
ПОСЛАННИК
[634] Когда мой дух спокоен, когда оцепенелый страх отпускает свои оковы на моих конечностях. О, но я все еще вижу это, картину того ужасного деяния! Унесите меня далеко отсюда, дикие ветры, о, унесите меня туда, куда уносит ушедший день.
ПРИПЕВ
[638] Еще печальнее ты держишь наши умы в сомнении. Скажи тебе, что это такое, что заставляет тебя содрогаться, и укажи на того, кто это делает. Я спрашиваю не кто это, а что. Говори громко и быстро.
ВЕСТНИК
[641] На вершине цитадели часть дворца Пелопса обращена на юг; его самая дальняя сторона поднимается на гору и оттуда открывается вид на город, которому угрожают жители, дерзкие по отношению к своим царям. Здесь сверкает большой зал, который мог бы вместить множество людей, чьи позолоченные архитравы украшают колонны самых разных оттенков. За этим общим залом, в котором толпятся народы, великолепный дворец простирается на большое пространство; и в глубине его находится тайное место, в глубокой долине которого находится древняя роща, самое сокровенное убежище королевства. Здесь ни одно дерево никогда не дает веселой тени и его не подрезают никаким ножом; но тис, кипарис и рощи мрачных илексов стоят в тени, а над ними, высоко возвышаясь, возвышается дуб, который смотрит вниз и нависает над рощей. С этого места сыновья Тантала обычно вступают в свое правление, здесь ищут помощи среди бедствий и сомнений. Здесь висят их дары по обету; здесь звучат трубы и сломанные колесницы, трофеи Миртойского моря, там висят колеса, оторванные от коварных осевых деревьев, и памятники каждому преступлению расы; на этом месте висит фригийский тюрбан Пелопса, здесь добыча врага, и расшитое одеяние, знак триумфа над врагами-варварами.
[665] Мрачный источник берет начало под тенью и медленно ползет в черной заводи; таковы уродливые воды ужасного Стикса, на котором боги приносят клятву. Говорят, что с этого места темной ночью стонут боги смерти; звоном цепей оглашается роща, и призраки жалобно воют. О чем бы ни было ужасно слышать, там можно увидеть; толпы давным-давно умерших выходят из своих древних гробниц и разгуливают повсюду, и существа, более чудовищные, чем те, которые когда-либо встречались людям, выходят из этого места; более того, по всем дровам пробегает мерцающее пламя, и высокие балки светятся без помощи огня. Часто роща оглашается трехголосым лаем; часто дом пугают огромные, призрачные очертания. Ужас не ослабевает и днем; роща сама по себе подобна ночи, и ужас подземного мира царит даже в полдень. С этого места даются верные ответы тем, кто ищет оракулов; из святилища с оглушительным шумом изрекаются судьбы, и пещера ревет, когда бог посылает свой голос.
[682] Когда сюда пришел обезумевший Атрей, волоча за собой сыновей своего брата, алтари были украшены – но кто мог бы достойно описать содеянное? За их спиной он сковывает юношам царственные руки, а их печальные брови перевязывает пурпурными повязками. Ни в чем нет недостатка: ни в благовониях, ни в жертвенном вине, ни в ноже, ни в соленой пище, которой можно посыпать жертвы. Все соблюдается по заведенному ритуалу, чтобы не было должным образом совершено столь тяжкое преступление.
ПРИПЕВ
[690] Кто кладет руку на нож?
ПОСЛАННИК
[691] Он сам священник; он сам с зловещей молитвой неистово поет песнь смерти; он сам стоит у алтаря; он сам обращается с обреченными на смерть, приводит их в порядок и кладет руку на нож; он присматривает за всеми – ни одна часть священного обряда не остается невыполненной. Роща начинает дрожать; весь дворец раскачивается вместе с дрожащей землей, не зная, куда швырнуть свою тяжелую массу, и, кажется, колеблется. Из левой четверти неба несется звезда, волоча за собой мутный след. Вино, вылитое на огонь, превращается в вино и льется рекой; с головы короля дважды и снова падает корона, и статуи из слоновой кости в храмах плачут.
[703] Эти предзнаменования взволновали всех, но только Атрей, верный своей цели, остался на ногах и с тех пор приводит в ужас угрожающих богов. И вот теперь, когда задержка подошла к концу, он стоит перед алтарем, опустив взгляд искоса. Как в джунглях у реки Ганг голодная тигрица мечется между двумя быками, жаждущими каждой добычи, но сомневающимися, куда сначала вонзить свои клыки (к одному она поворачивает челюсти, затем к другому, выжидая свой голод), так и жестокий Атрей смотрит на жертвы, обреченные его нечестивым гневом. Он колеблется внутри себя, кого убить первым, кого следующим принести в жертву вторым ударом. Это не имеет значения, но он все еще колеблется и злорадствует над заказом своего жестокого преступления.
ПРИПЕВ
[716] Кого, несмотря на все это, он первым атакует сталью?
ПОСЛАННИКУ
[717] Отведено почетное место (чтобы вы не сочли его лишенным почтения) его деду – Тантал - первая жертва.
ПРИПЕВ
[719] С каким духом, с каким выражением лица перенес юноша свою смерть?
ВЕСТНИК
[720] Не заботясь о себе, он встал и не умолял, зная, что такие молитвы тщетны; но дикарь вонзил меч в его рану и, сделав глубокий выпад, прижал руку к горлу. Меч был извлечен, труп все еще стоял прямо, и когда он долго колебался, падать ему или нет, он упал на дядю. Тогда Плисфен подтащил этого мясника к алтарю и поставил его рядом с его братом. Он отрубил ему голову ударом; тело упало, когда была перебита шея, и голова откатилась в сторону, скорбя с невнятным бормотанием.
ПРИПЕВ
[730] Что он сделал потом после двойного убийства? Пощадил ли он одного мальчика или нагромоздил преступление на преступление?
ВЕСТНИК
[732] И вот, как гривастый лев в армянских лесах после большой резни победоносно обрушивается на стадо (его пасть воняет кровью, и все же, хотя голод утолен, он продолжает бушевать; то здесь, то там нападая на быков, он угрожает телятам, теперь вяло и с усталыми клыками) – не иначе, Атрей бушует и раздувается от гнева и, все еще сжимая свой меч, пропитанный двойной резней, едва ли понимая, на кого он нападает, смертоносной рукой он пронзает насквозь тело; и меч, войдя в грудь мальчика, сразу же вышел у него из спины. Он падает и, обагрив алтарь своей кровью, умирает от двойной раны.
ПРИПЕВ
[743] О, жестокое преступление!
ПОСЛАННИК
[744] Ты в таком ужасе? Если только преступление прекратится на этом, это будет благочестие.
ПРИПЕВ
[745] Допускает ли природа преступление еще большее или более ужасное?
ПОСЛАННИК
[746] Ты считаешь это пределом преступности? Это первый шаг преступления.
ПРИПЕВ
[747] Что еще он мог сделать? Может быть, он бросил тела на растерзание зверям и отказал им в огне?
ПОСЛАННИК
[749] Лучше бы он отказался! Я не молюсь, чтобы земляной покров или огонь поглотили мертвых! Он может отдать их птицам на съедение, может вытащить их как ужасную пищу для хищных зверей – о, после того, что случилось, можно было бы молиться о том, что часто считается наказанием – пусть непогребенный отец смотрит на своих сыновей! О преступление, невероятное для любого века, которое грядущие поколения будут отрицать – вырванные из еще живой груди жизненно важные органы трепещут; легкие все еще дышат, а трепещущее сердце все еще бьется. Но он берется за органы, интересуется судьбами и замечает отметины на еще теплых внутренностях.
[759] Когда с жертвами он покончил, теперь он свободен готовить банкет для своего брата. Своими собственными руками он разрезает тело на части, отсекает широкие плечи у туловища и тормозящие руки, бессердечно сдирает плоть и отсекает кости; он спасает только головы и руки, которые были даны ему в залог веры. Часть мякоти нанизывают на вертела и, поджарив на медленном огне, обволакивают; другие части кипятком бросают в нагретые чайники. Огонь обгоняет накрытое перед ним угощение и, дважды за разом подбрасываемый обратно в дрожащий очаг и вынужденный оставаться там, горит неохотно. Печень потрескивает на вертелах; и я не могу точно сказать, что вызывало больше жалоб - тела или пламя. Огонь гаснет в смолистом дыму; и сам дым, мрачное и тяжелое пятно, не поднимается прямо вверх и не поднимается в воздух – он оседает на самих домашних богов уродливым облаком.
[776] О всесокрушающий Феб, хотя ты и отступил вдаль, и в середине неба похоронил потемневший день, все же ты зашел слишком поздно. Отец разрывает своих сыновей на части и зловещими челюстями пережевывает собственную плоть; с волос капает жидкий нард, он сидит блистательный, отяжелевший от вина; часто еда застревает в его пересохшем пищеводе. Посреди этих твоих горестей, Тиестес, остается единственное хорошее, что ты не знаешь своих горестей. Но даже это исчезнет. Хотя сам Титан должен повернуть свою колесницу вспять, взяв обратный курс; сквозь тяжелую ночь, вставая на рассвете и в чужое время, со странными тенями должен похоронить это ужасное деяние, все же оно должно выйти наружу. Греха нет, но он будет раскрыт.
[Неестественная тьма опустилась на мир.]
ПРИПЕВ
[789] Куда, о отец земель и небес, перед чьим восходом убегает густая ночь со всем ее великолепием, куда поворачиваешь ты свой путь и почему затмеваешь день посреди Олимпа? Зачем, о Феб, ты отнимаешь свое лицо? Еще не Вечер, вестник сумерек, призывает огни ночи; еще не твое колесо, поворачивая к западной цели, освобождает твоих коней от их завершенной задачи; еще не прозвучала третья труба, когда день переходит в ночь; пахарь с еще не утомленными волами стоит, пораженный быстрым приближением часа своего ужина. Что сбило тебя с твоего небесного пути? По какой причине их твердая колея свернула в сторону от твоих коней? Распахнута ли тюрьма Дис, и побежденные Гиганты снова затевают войну? Возрождает ли израненный Титий в своей усталой груди свой древний гнев? Сбросил ли Тифей с себя гористую массу и освободил ли свое тело? Строит ли шоссе враг-флегрей, и давит ли фессалийский Пелион на фракийскую Оссу?
[813] Привычных чередований небес больше нет; ни захода солнца, ни восхода больше не будет. Покрытая росой мать раннего рассвета, обычно вручающая богу его утренние поводья, с изумлением взирает на беспорядочный порог своего царства; она не умеет ни омыть его усталую колесницу, ни погрузить его коней, воняющих потом, в море. Сам пораженный таким непривычным приемом, заходящее солнце видит Полярное Сияние и приказывает теням подняться, хотя ночь еще не готова. Не появляются звезды; небеса не озаряются никакими огнями; ни одна луна не рассеивает тяжелую пелену тьмы.
[827] Но что бы это ни было, если бы эта ночь была здесь! Трепещут, трепещут наши сердца, истерзанные страхом, как бы все вещи не рухнули, разбившись вдребезги, и снова боги и люди не оказались во власти бесформенного хаоса; как бы земли, окружающее море и звезды, блуждающие в усыпанном блестками небе, природа не исчезла еще раз. Больше не будет предводитель звезд, направляющий шествие лет, восходом своего неугасимого факела отмечать летние и зимние времена; больше не будет Луна, отражающая лучи Феба, рассеивать ночные ужасы и обгонять поводья своего брата, поскольку в более ограниченном пространстве она мчится по своему кружному пути. В одну бездну упадет нагроможденная толпа богов. Зодиака, которые, делая проход через священные звезды, кресты зон наклонно, руководство и знак-носитель для тихоходных лет, падает сам, увидим падших созвездий; оперативная память, кто, где необходимо весна пришла, снова паруса для теплого западного ветра, с головой окунетесь в волны над которой он держал дрожащую Хелле; бык, кто перед ним на светлые рога медведи Гиады, потащим Близнецов с собой и краба с широкими изогнутыми когтями; Алкид Льва, с палящей жары разгорелись вновь падут с неба; в Деве упадет на землю, она когда-то отказались, и весы правосудия с весами падут, а вместе с ними, перетаскивать свирепого Скорпиона вниз; старый Хирон, который устанавливает пернатыми стрелами на Haemonian аккорд, утрачивают свои стрелы из щелкнула тетива; холодных козла, который возвращает вялой зимы, должна упасть и сломать твою урну, кто бы ты ни был; с тобою падут рыба, последние звезды небесные, и Уэйн, которая была непутевого омывается морем, должны быть погружаются все-поглощение волн; скользкая змея, который, скользя, как река, разделяющая медведи, падете, и ледяной Cynosura, Малый медведь, вместе с драконом огромный, застывший с холодной, и, медленно передвигающиеся проехать его Уэйн, Arctophylax, больше не фиксируется на месте, не упасть.
[875] Считались ли мы из всего человечества достойными того, чтобы небеса с их верхними полюсами сокрушили нас? В наше ли время настал последний день? Увы нам, порожденным горькой судьбой, обреченным на страдания, потеряли ли мы солнце или изгнали его! Прочь стенания, прочь, о страх! Поистине жаден до жизни тот, кто не хочет умирать, когда мир гибнет вместе с ним.
[Входит ликующий АТРЕЙ.]
АТРЕЙ
[885] Я двигаюсь среди звезд и, возвышаясь над всеми, касаюсь гордой головой высоких небес. Теперь я владею славой королевства, теперь трон моего отца. Я отпускаю богов, ибо я достиг предела своих молитв. Это хорошо, это более чем хорошо, теперь этого достаточно даже для меня. Но почему достаточно? Нет, я пойду вперед, хотя отец сыт по горло своими мертвыми сыновьями. Чтобы стыд не удерживал меня, день ушел. Вперед! пока на небесах нет жильцов. О, если бы я мог остановить убегающих божеств, мог бы заставить и привлечь их сюда, чтобы все они могли увидеть пиршество возмездия! Но этого достаточно, если только отец увидит. Даже если дневной свет откажет мне в помощи, я развею от тебя тьму, под которой скрываются твои беды. Слишком долго ты пребывал на пиру с беззаботным и веселым выражением лица; теперь достаточно времени было отведено столам, достаточно вину; для таких чудовищных бедствий нужен трезвый Тиест. [Рабам.] Вы, толпа слуг, откройте двери храма, пусть откроется пиршественный зал. Приятно наблюдать, когда он видит головы своих детей, какой румянец появляется на его щеках, какие слова произносит его первое горе, как одеревеневает его тело, затаившее дыхание от потрясения. Это плод всех моих трудов. Меня не волнует видеть его несчастным, но видеть, как несчастье обрушивается на него.
[Двери распахиваются, показывая ФИЕСТА за пиршественным столом.]
[908] Открытый зал освещен множеством факелов. Там он сам растягивается во весь рост на золотом и пурпурном одеянии, подпирая отяжелевшую от вина голову левой рукой. Он удовлетворенно рыгает. О, я самый возвышенный из богов и царь царей! Я превзошел свои надежды. Его трапеза закончена; он отпивает вина из большого серебряного кубка – не жалей пить; там еще осталась кровь всех жертв, и цвет старого вина хорошо скроет ее. Этим, из этого кубка можно было закончить трапезу. Смешанная кровь его сыновей позволила отцу напиться; он выпил бы мою собственную. Вот, теперь он возвышает свой радостный голос в песне и плохо контролирует свой дух.
[ФИЕСТ сидит один за пиршественным столом, наполовину опьяненный вином; он пытается петь и быть веселым, но, несмотря на это, какое-то смутное предчувствие беды тяготит его душу.]
ТИЕСТЕС
[920] О сердце, притупленное долгими страданиями, теперь отложи тревожные заботы. Прочь горе, прочь ужас, прочь горькую нужду, спутницу преследуемых изгнанников, и стыд, который тяжким бременем ложится на несчастье; более важно, откуда ты падаешь, чем к чему. Это великое дело, упав с высокой вершины, твердо ступить на равнину; великое дело - среди руин огромных и сокрушительных бед, с несгибаемой шеей выдержать тяжесть разрушенного королевства, и с душой героической, непокоренной бедами, выпрямленной, чтобы нести бремя несчастий. Но теперь разогни тучи горькой судьбы и удали все следы тех несчастливых дней; встречай нынешнее счастье с радостным выражением лица и выбрось старые мысли из головы.
[938] Но этот странный недостаток преследует несчастных, они никогда не верят, что счастье здесь; хотя удача приходит снова, тем, кто пострадал, все равно трудно улыбнуться. Почему ты сдерживаешь меня и препятствуешь празднованию этого радостного дня? Почему ты велишь мне плакать, о горе, которое возникает без причины? Почему ты запрещаешь украшать мои волосы прекрасными цветами? Это запрещает, это действительно запрещает! Весенние розы опали с моей головы; мои волосы, пропитанные драгоценным нардом, встрепенулись от внезапного ужаса, по моим непослушным щекам градом катятся слезы, и посреди речи раздаются стоны. Горе любит свои привычные слезы, и к несчастным приходит зловещее желание поплакать. Тем не менее, я жажду испустить зловещий плач, я жажду разорвать эти одежды, богато окрашенные тирским пурпуром, я жажду громко закричать. Мой разум предупреждает о приближающемся бедствии, предвещая свое собственное горе; часто свирепый шторм приближается к морякам, когда без ветра спокойные воды вздымаются. Какие огорчения, какие потрясения ты воображаешь для себя, глупец? Позволь своему сердцу довериться твоему брату. Чего бы это ни было, ты боишься либо беспричинно, либо слишком поздно. Я бы очень хотел не быть несчастным, но внутри меня бродит смутный ужас, внезапные слезы льются из моих глаз, и все напрасно. Это от горя или страха? Или великая радость сдерживает слезы?
АТРЕЙ
(Подходит к своему брату с выражением бурной любви.]
[970] По взаимному согласию, брат, давайте сохраним этот праздничный день; это день, который укрепит мой скипетр и скрепит узы гарантированного мира.
ФИЕСТ
(Отодвигая от себя остатки угощения.]
[973] Я насытился едой и не меньше вином. Мое удовольствие от этой высшей радости может возрасти, если я смогу разделить свое счастье со своими сыновьями.
АТРЕЙ
[976] Будь уверен, что здесь, в лоне своего отца, твои сыновья; здесь сейчас и здесь будут; никто из твоих детей не будет отнят у тебя. Лица, которых ты желаешь, будут твоими, и я полностью заполню отца его семьей. Ты будешь удовлетворен, не бойся этого. Прямо сейчас, в компании со своими, за детским столом, они разделяют радостное застолье; но я позову их. Возьми ты эту чашу, семейную реликвию, наполненную вином.
ТИЕСТ
[983] Я принимаю щедрость пиршества моего брата; пусть вино будет налито богам наших предков, а затем выпито. – Но что это? Мои руки отказываются служить, и кубок тяжелеет и оттягивает мою руку; поднятое вино отскакивает от самых моих губ; оно течет по моим разинутым челюстям, обманывая мой рот, и сам стол подскакивает с дрожащего пола. Огни горят тускло; более того, сами небеса, отяжелевшие, стоят в изумлении между днем и ночью, пустынные. Что дальше? Теперь все больше, еще больше шатается свод расколотого неба; сгущается более густой мрак с плотными тенями, и ночь скрылась в еще более черной ночи; каждая звезда находится в полном полете. Что бы это ни было, я умоляю, пусть это пощадит моего брата и моих сыновей, и пусть буря со всей своей силой обрушится на эту мерзкую голову. Верни мне сейчас же моих сыновей!
ATREUS
[998] Я верну их, и ни один день не оторвет их от тебя. [Уходит.]
ФИЕСТ
[999] Что это за суматоха, которая беспокоит мои жизненно важные органы? Что трепещет во мне? Я чувствую груз, который не перенесу я, и моя грудь стонет от стонов, которые не принадлежат мне. О, придите, сыновья мои, ваш несчастный отец зовет вас, придите; эта боль пройдет при виде вас – откуда доносятся их укоризненные голоса?
(Возвращается АТРЕЙ с накрытым блюдом в руках.)
АТРЕЙ
[1004] Теперь, отец, раскинь свои руки; они здесь. [Он открывает блюдо, показывая отрубленные головы сыновей ФИЕСТА.] Узнаешь ли ты своих сыновей?
ФИЕСТ
[1006] Я узнаю своего брата. Сможешь ли ты вынести, о Земля, столь чудовищное преступление? Почему бы тебе не разорваться на части и не погрузиться в адские стигийские тени и огромным отверстием в бездонный хаос не вырвать это королевство вместе с его королем? Почему ты не сровнял весь этот дворец с землей и не перевернул Микены? Мы оба давно должны были быть с Танталом. Разорви свои тюремные решетки со всех сторон, и если есть какое-нибудь место под Тартаром и нашими прародителями, там огромной бездной опусти свою пропасть и спрячь нас, погребенных под всем Ахероном. Пусть виновные души блуждают над нашей головой, и пусть огненный Флегетон с пылающим потоком, заливающим все его пески, бушует над местом нашего изгнания – но земля лежит совершенно неподвижной, бесчувственной массой; боги убежали.
АТРЕЙ
[1021] Теперь, скорее, прими с радостью то, чего ты так долго желал. Твой брат не задерживает тебя; наслаждайся ими, целуй их, раздели свои объятия с этими тремя.
ТИЕСТЕС
[1024] Это твои узы? Это твоя милость, это твой братский обет? Так избавляешься ли ты от ненависти? Я не прошу, чтобы я, отец, оставил своих сыновей невредимыми; то, что может быть даровано при неповрежденном преступлении и ненависти, я, брат, прошу у брата: чтобы я мог похоронить их. Отдай мне то, что ты можешь увидеть сожженным сразу. Отец ничего не просит у тебя в надежде получить, но потерять это.
АТРЕЙ
[1030] Все, что осталось у твоих сыновей, есть у тебя; все, чего не осталось, есть у тебя.
ФИЕСТЫ
[1032] Служат ли они добычей диких птиц? Предназначены ли они для монстров? Являются ли они пищей для зверей?
АТРЕЙ
[1034] Ты Сам пировал своими сыновьями, нечестивая трапеза.
ФИЕСТ
[1035]Именно это посрамило богов; это отбросило рассвет дня назад. Какие крики в моем страдании я должен произнести, какие жалобы? Каких слов мне будет достаточно? Я вижу отрубленные головы, оторванные руки, ступни, вывернутые из сломанных ножек, – этого отец, при всей своей жадности, не смог проглотить. Их плоть переворачивается внутри меня, и мое заключенное в тюрьму преступление тщетно пытается вырваться наружу и ищет пути к бегству. Дай мне твой меч, о брат, меч, пропитанный моей кровью; пусть сталь принесет избавление моим сыновьям. Ты отказываешься от меча? Тогда пусть зазвучит моя грудь, израненная сокрушительными ударами – держи свою руку, несчастный, давай пощадим тени. Кто когда-либо видел подобное преступление? Какой гениохиец, обитающий на грубых скалах дикого Кавказа, или какой Прокруст, наводящий ужас на кекропийскую землю? Вот, я, отец, сокрушаю своих сыновей, и мои сыновья сокрушают меня – преступлениям нет предела?
АТРЕЙ
[1052] Преступлению должен быть предел, когда преступление совершено, а не когда оно погашено. Но для меня этого недостаточно. Прямо из самой раны я должен был влить горячую кровь тебе в горло, чтобы ты мог выпить кровь своих живых сыновей – моя поспешность смягчила мой гнев. Глубоко вонзенным мечом я поражал их; Я убивал их у алтарей; их предложенной кровью я умиротворял священные огни; разрубая их безжизненные тела на мелкие кусочки, я разрывал их, и часть я бросал в кипящие котлы, а часть оставлял капать перед медленным огнем. Их конечности и сухожилия я разорвал на части, пока они были еще живы, и я видел их печень, насаженную на тонкие вертела и шипящую, и собственноручно подкормил пламя. Все это отец мог бы сделать лучше; мое горе оказалось бесплодным; нечестивыми зубами он растерзал своих сыновей, но невольно, но они сами того не желая.
ТИЕСТЕС
[1068] Услышьте, о вы, моря, заключенные в тюрьму изменяющимися берегами, и вы тоже услышьте это преступление, от кого бы вы ни бежали, вы, боги; услышьте, владыки подземного мира; услышьте, земли и Ночь, отягощенные черными татарскими туманами, прислушайтесь к моим крикам; (к тебе я брошен, ты взираешь только на мое горе, ты также покинут звездами;) никаких злых просьб я не обращу, ничего для себя не прошу – и о чем теперь я могу просить от своего имени? ? За тебя будут вознесены мои молитвы. О ты, возвышенный владыка неба, восседающий в величии на небесном троне, окутываешь всю вселенную ужасными облаками, заставляешь ветры воевать со всех сторон, и со всех сторон неба пусть гремят громкие раскаты грома; не той рукой, которой ты ищешь дома и жилища, недостойные тебя, используя свои меньшие стрелы, но той рукой, которой рухнула тройная масса гор, и Гиганты, которые стояли вровень с горами, – эти руки высвобождают и извергают твой огонь. Возмести изгнанный день, зажги их пламенем и светом, который был схвачен с небес вспышкой твоей молнии. Пусть причина каждого из нас, чтобы ты долго не колебался, будет злом; если нет, пусть моя будет злом; прицелись в меня, в это сердце пошли свою трехгранную пылающую стрелу. Если я, их отец, отдам своих сыновей на погребение и предам их погребальному огню, я сам должен быть сожжен. Но если ничто не трогает богов, и ни одно божество не метает дротики в нечестивых, пусть ночь продлится вечно и покроет бесконечной тьмой безграничные преступления. Я не стану возражать, о солнце, если ты будешь непоколебим.
АТРЕЙ
[1096] Теперь я восхваляю дело своих рук, теперь завоевана настоящая пальма первенства. Я напрасно совершил свое преступление, разве ты не страдал так. Теперь я верю, что мои дети - мои собственные, теперь я могу еще раз поверить, что мое брачное ложе чисто.
ФИЕСТ
[1100] В чем был грех моих детей?
АТРЕЙ
[1100] Что они были твоими.
ФИЕСТ
[1101] Сыновья отцу –
АТРЕЙ
[1101] Да, и что доставляет мне радость, так это, конечно, твои сыновья.
ФИЕСТ
[1102] Я взываю к богам, которые охраняют невинных.
АТРЕЙ
[1103] Почему не боги брака?
ФИЕСТ
[1103] Кто наказывает преступление преступлением?
ATREUS
[1104] Я знаю, на что ты жалуешься: ты скорбишь о том, что я опередил тебя в преступлении, и огорчен не потому, что ты съел это ужасное угощение, а потому, что ты не предложил его мне. Такова была твоя цель - приготовить для твоего ничего не подозревающего брата такой же пир и с помощью их матери напасть на его сыновей и подвергнуть их такому же уничтожению. Одно останавливало тебя – ты считал их своими.
ФИЕСТ
[1110] Боги будут присутствовать, чтобы отомстить; к ним в наказание мои молитвы доставят тебя.
АТРЕЙ
[1112] Твоим сыновьям в наказание я предаю тебя.
ГЕРКУЛЕС НА ЭТЕ

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ГЕРКУЛЕС ЭТЕЙ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
ГЕРКУЛЕС, сын Юпитера и Алкмены.
ХИЛЛУС, сын Геракла и Деяниры.
АЛКМЕНА, дочь Электриона, царя Микен.
ДЕЯНИРА, дочь Энея, царя Этолии, и жена Геракла.
ИОЛА, дочь Эврита, царя Эхалии.
КОРМИЛИЦА Дейаниры.
ФИЛОКТЕТ, принц Фессалии, сын Поэя и верный друг Геракла.
ЛИЧАС, посланник (личный мута) Дейаниры к Гераклу.
ХОР этолийских женщин, верных Деянире.
ХОР эхалийских дев, страдающих в плену вместе с Иоле.
ДЕЙСТВИЕ происходит сначала на Эвбее, а позже в доме Геракла в Трахине.
АРГУМЕНТ
Долгая героическая жизнь Геракла подошла к концу. Двенадцать великих задач, возложенных на него Эврисфеем из-за ненависти Юноны, выполнены. Его последняя победа была над Эвритом, царем Охалии. Его он убил и сверг его дом, потому что монарх не отдал ему Иолу в жены.
И теперь герой, преодолев мир и подземное царство Плутона, стремится на небеса. Он приносит жертву кенейскому Юпитеру и молится, чтобы его наконец приняли в его настоящий дом.
ГЕРКУЛЕС ЭТЕЙ
[На Эвбее, близ Охалии, после свержения Эврита, царя этого города.]
ГЕРАКЛ
[1] О отец богов, брошенный рукой которого оба дома Феба ощущают удар молнии, царствуй безмятежно; я установил для тебя мир везде, где Нерей запрещает земле расширять свои границы. Теперь тебе не нужен гром; ложные короли затаились, а жестокие тираны. Я сокрушил всех, кто заслуживал твоих ударов. Но мне, отец, все еще отказано в рае? Несомненно, я везде доказал, что достоин Юпитера; и что ты мой отец, свидетельствует моя отчима. Но почему ты все еще измышляешь отсрочки? Я причина страха? Неужели Атлас не сможет выдержать возложенного на него Геркулеса вместе с небом? Почему, о отец, почему ты отказываешь мне в звездах? Воистину, смерть вернула меня тебе; и все зло, которое произвели земля, море, воздух, нижний мир, подчинилось моей мощи. Никакой лев не бродит среди городов Аркадии; птица Стимфалиан сражена; зверя Менала больше нет; дракон, убитый, окропил золотой сад своей кровью; сила гидры иссякла; стада, хорошо известные Гебру, жирные от крови чужаков, я уничтожил и увез военные трофеи Термодонта. Я узрел удел безмолвной толпы; и не один я вернулся, но содрогающийся день видел черного Цербера, а он - солнце. Ливийский Антей больше не восстанавливает свои силы; перед его собственными алтарями пал Бусирис; моей единственной рукой был свергнут Герион, а бык наводил ужас на сотни племен. Все, что породила враждебная земля, пало от моей десницы; гнев богов был обращен в ничто.
[30] Если на земле больше нет монстров, если с моим отчимом покончено из-за гнева, верни сейчас отца его сыну, да, звезды герою. Я прошу тебя не указывать мне путь, но даруй свое разрешение, отец, и я найду этот путь. Или, если ты боишься, что земля еще породит чудовищ, пусть злые поспешат, что бы это ни было, пока земля еще хранит и взирает на Геракла; ибо кто еще нападет на злых тварей или кто во всех аргивских городах будет достоин ненависти Юноны? Мои почести в безопасности; нет земли, которая не воспевала бы меня. Раса, которая дрожит от страха перед Скифским Медведем, познала меня; опаленный солнцем индеец и тропик Африки. О сияющее Солнце, будь свидетелем: я встретил тебя там, где ты сиял, и твои лучи не могли угнаться за моим победоносным курсом; Я вышел за пределы изменений солнца, и день остановился далеко в моих пределах. Природа уступила мне, и земля подкосилась под моими ногами; она устала первой. Ночь и полнейший хаос напали на меня, и оттуда я снова пришел в этот мир, откуда никто не возвращается. Я перенес угрозы Океана, и ни один его шторм не смог разрушить корабль, который я отягощал. Как ничтожны деяния Персея по сравнению с моими! Как пустой воздух может больше не удовлетворять ненависти твоей жены, и страхи земли порождают зверей, которых я должен победить, и как она не может найти больше чудовищ. Зверям пришел конец; теперь место чудовища занимает Геркулес. Ибо сколько великих зол я сокрушил, сколько преступлений совершил, и все безоружные! Какая бы чудовищная тварь ни противостояла мне, я подавлял ее одними руками; и никогда не было такой дикой твари, которой я боялся в юности или младенчестве. Все мои заповеданные труды кажутся легкими, и ни один праздный день никогда не забрезжил для меня. О, каких великих чудовищ я поверг, с которыми ни один король не повелевал мне встречаться! Моя храбрость, более безжалостная, чем сама Юнона, подстегивала меня.
[63] Но какая польза от того, что мы освободили расу людей от страха? Теперь богам нет покоя; освобожденная земля видит в небе всех существ, которых она боялась; ибо туда поместила их Юнона. Краб, которого я убил, облетает жаркую зону, известную как созвездие Ливии, и взращивает ее зерно; лев Астреи дает летящий год; но он, откинув назад свою огненную гриву, осушает пронизывающий южный ветер и пожирает облака. Смотрите, теперь все звери вторглись на небеса, опережая меня; через виктора я смотрю на свои труды с земли; ибо сначала чудовищам и диким зверям Юнона дала звезды, чтобы для меня она могла сделать небо местом ужаса. И все же, хотя в своей ярости она рассеивает их по небу, хотя она делает небеса хуже земли, да, хуже Стикса, Алсиду будет предоставлено место. Если после зверей, после войн, после стигийского пса я еще не заслужил звезд, пусть сицилиец Пелорус коснется гесперийского берега, и они оба станут одной землей; оттуда я обращу моря в бегство. Если ты прикажешь морям соединиться, пусть Перешеек даст проход волнам, и по их объединенным водам пусть аттические корабли пойдут новым путем. Пусть земля изменится; пусть Истер течет по новым долинам, а Танаис получит новые каналы. Дай, дай мне, о Юпитер, хотя бы богов на стражу; пусть ты отложишь свои молнии в сторону, где я буду на страже. Прикажешь ли ты мне охранять ледяной полюс, или знойную зону, считай, что боги в безопасности. Святилище Сирры и место на небесах Пеан заслужил одним убийством змеи – о, сколько Питонов в гидре повержено! Бахус и Персей уже достигли богов; но каким маленьким клочком земли был завоеванный восток или какой скудной добычей была Горгона! какой сын из твоих и моего отчима своими похвалами заслужил звезды? Я ищу небеса, которые я сам вынес.
[99] [Он поворачивается к ЛИЧАСУ.] Но ты, Лихас, товарищ по трудам Геракла, возвещай о его триумфах – о побежденном доме Эврита, о низвергнутом его царстве. (Другим слугам.) Быстро ли ты ведешь стада туда, где берег, высоко поднимающий святилище Кенейского Юпитера, смотрит на Эвбейское море, грозное южными штормами.
[Покидает ГЕРАКЛА по пути к Кенейскому мысу, намереваясь там принести жертву Юпитеру.]
ХОР ПЛЕНЕННЫХ ЭХАЛИЙСКИХ ДЕВ В КОМПАНИИ С ИОЛЕ
[104] Спутник богов - тот, чья жизнь и удача шли бок о бок; но когда это медленно затягивается среди стенаний, у жизни есть жребий смерти. Тот, кто положил под свои ноги алчную судьбу и барку последней реки, тот не отдаст свое плененное оружие в руки бондов и не возьмет в свите победителя благородной добычи; никогда не будет несчастен тот, для кого смерть легка. Если его лодка потерпит крушение далеко на глубине, где южный ветер борется с северным, а восточный с Западным, раздирая морскую гладь, он не собирает обломки своего разбитого корабля, чтобы посреди океана надеяться на сушу; тот, кто может сразу вернуть жизнь, тот только от крушения может ничего не пострадать.
[119] Но нас, грязных расточительных претензий, и слез, и волос, оскверненных пылью отечества; нас не одолели ни жадное пламя, ни рушащаяся стена. Счастливых ты преследуешь, о Смерть, несчастных ты убегаешь. Мы стоим здесь, но, увы! это место больше не будет отведено под посевы нашей страны, но превратится в дикие леса, и убогими лачугами станут наши павшие святыни. Сюда скоро поведет свои стада холодный долопиец, где погребенный пепел, единственный остаток руин Охалии, все еще теплеет. Здесь, в самом нашем городе, фессалийский пастух, играя на грубой свирели и распевая свои песни, будет петь о нашей истории с печальными нотами; и прежде чем Бог положит конец еще нескольким поколениям, люди будут спрашивать, где находится наша страна. Когда-то я был благословлен; не опустошен домашний очаг и не голодны акры фессалийской земли, на которой я жил; но не к Трахину я призван, к грубой и каменистой земле, к ежевике, ощетинившейся на ее выжженных холмах, к лесам, которыми пренебрегают даже бродячие козы. Но если кого-то из пленников постигнет более мягкая участь, то либо быстрый Инах вынесет их отсюда, либо они останутся в стенах Диркеи, где течет медленный Исмен со скудным ручейком, где когда-то была выдана замуж мать надменного Геракла.
[147] Ложной является история о двойной ночи, когда звезды надолго задержались на небе, когда Люцифер поменялся местами с Геспером, а Делия, слишком медлительная, задержала солнце. Какая скифская скала, какой скалистый утес породил тебя? Родопа произвела тебя на свет, Как какого-нибудь свирепого Титана, или суровый Атос? Какой-нибудь дикий каспийский зверь, какая-нибудь полосатая тигрица сосала тебя? Никакие раны не могут повредить его конечности; железо кажется ему тупым, сталь слишком тупой; о его обнаженное тело ломаются мечи, и камни отскакивают; и поэтому он презирает судьбу и всем своим непобедимым телом бросает вызов смертности. Острые наконечники копий не могли пронзить его, ни скифские стрелы, выпущенные из натянутого лука, ни дротики, которыми владеют хладнокровные сарматы, ни парфяне, которые в стране восходящего солнца с большей точностью, чем когда-либо у критян, направляют свои стрелы против соседних арабов. Голыми руками он сокрушил стены Охалии, и ничто не может устоять против него; ибо то, что он планирует преодолеть, уже преодолено. Как мало врагов пало от его ран! Его гневный лик был смертью на виду, и достаточно было увидеть угрозы Геракла. У какого огромного Бриарея, у какого Гиаса, раздувшегося от гордости, когда они стояли на горном массиве Фессалии и цеплялись за небо змеиными руками, были такие же непреклонные черты лица, как у него? Но великие бедствия имеют великое воздаяние. Больше страдать не осталось – мы видели, о горе! разгневанный Геркулес.
ИОЛЕ
[173] Но я, несчастный, не оплакиваю храмы, павшие из-за своих богов, или рассеянный огонь в очагах, или отцов, сожженных вперемешку с сыновьями, и богов с людьми, храмы с гробницами, - нет, я не оплакиваю общего несчастья; куда-то еще судьба призывает мои слезы, о других руинах судьба велит мне плакать. Какой плач я должен сотворить первым? О чем я должен оплакивать последним? В равной степени все вещи достойны оплакивания. О я, если бы Мать-Земля не дала мне больше глаз для слез, больше грудей, чтобы удары моих потерь могли отзвучать.
[185] Перенесите меня на плачущую скалу на Сипиле, вы, небесные боги, преобразуйте, или перенесите меня на берега По, где леса возвращают печаль печальным сестрам Фаэтона; или перенесите меня на скалы Сицилии, где, как Сирена, я смогу оплакивать судьбу Фессалии; или перенесите меня в леса Эдонии, где я смогу оплакивать, как в тени Исмарии птица Даулиан всегда оплакивает своего сына. Дай мне форму, соответствующую моим слезам, и позволь грубому Трахину справиться с моими горестями. Мирра, кипрская дева, все еще сдерживает слезы; жена Кейкса оплакивает его уход; а Ниоба продолжает жить, пережив саму себя; Филомела сбежала из ее человеческого обличья, и все еще чердачная дева оплакивает своего сына. Почему мои руки до сих пор не превратились в быстрые крылья? Счастлив, ха, счастлив буду я, когда леса назовут моим домом, и, отдыхая на родных лугах, с жалобными звуками я буду вспоминать свою судьбу, и слава будет рассказывать о крылатой Иоле.
[207] Я видел, я видел жалкую судьбу моего отца, когда, сраженный смертоносной дубинкой, он лежал, разбросанный осколками по всему залу. Ах, если бы судьба даровала ему похороны, как часто, отец, тебя бы искали! Как мог бы я смотреть на твою смерть, о Токсей, когда на твоих мальчишеских щеках еще не было бороды, а твои вены еще не наполнились мужской силой? Но почему я оплакиваю ваши судьбы, моих родителей, которых добрая смерть унесла в безопасное место? Это моя собственная судьба требует моих слез. Скоро, скоро в плену я буду вертеть прялку и веретено моей госпожи. О жестокая красота и облик, обреченные принести мне смерть, ибо только из-за тебя погиб весь мой дом, из-за того, что мой отец отказал мне в Алкиде и побоялся взять Геркулеса в зятья. А теперь я должен отправиться в дом любовницы.
ПРИПЕВ
[225] Почему ты, глупец, когда-либо оглядываешься назад на прославленное королевство твоего отца и свои собственные несчастья? Изгони с лица твоего прежнее состояние. Счастлив тот, кто знает, как переносить положение раба или царя, и может соответствовать своему облику любому из этих уделов. Ибо тот, кто переносит свои беды с чистой душой, лишил несчастье его силы и тяжести.
[Сцена меняется на пространство перед дворцом Геркулеса и Деяниры в Трахине. Входит НЯНЯ ДЕЙАНИРЫ.]
МЕДСЕСТРА
[233] О, как кровава ярость, подстрекательствующая женщин, когда для любовницы и двух жен открылся один дом! Сцилла и Харибда, кружащие волны Сицилии, не страшнее, и ни один дикий зверь не страшнее. Ибо, когда открылась красота ее плененной соперницы, и Иоле засияла, как безоблачный день или яркая звезда в ясной ночи, сверкая, даже когда обезумевшая жена Геракла стояла там, опустив взгляд (как тигрица, лежащая с детенышами под какой-нибудь армянской скалой, при виде врага выпрыгивает вперед; или как менада, которой приказано бросить тирс, когда она носит бога в своей груди, в сомнении, куда ей направиться, стоит некоторое время); затем через дом Геракла она вошла в дом Геракла. Геркулесом она безумно металась, и едва ли во всем доме оставалось достаточно места. Она бросается вперед, бесцельно блуждает, останавливается. Вся ее страсть отразилась на ее лице; в глубине ее сердца почти ничего не осталось; слезы тяжело сменяются угрозами. Ни одна поза не выдерживает, ни одно выражение лица не может сдержать ее ярости; то ее щеки пылают гневом, то бледность прогоняет румянец, и от формы к форме переходит ее жгучая мука; она плачет, она умоляет, она стонет.
[254] Зазвонили двери – смотрите, она идет сломя голову, сбивчивыми словами раскрывая все тайны своей души.
[Войдите в ДЕЙАНИРУ из дворца.]
ДЕЯНИРА
[256] Жена Громовержца, в какую бы часть своего небесного жилища ты ни ступила, пошли Алсиду дикого зверя, которого мне будет достаточно. Если какой-нибудь змей, более огромный, чем все болота, поднимает свою голову, чтобы покорить все неизвестное; если что-нибудь хуже других зверей, чудовищное, страшное, ужасное, от вида которого Геркулес отвернул бы свои глаза, пусть это выйдет из его огромного логова. Или, если звери будут отвергнуты, измени, я молю тебя, это мое сердце на что–нибудь... любое зло, каким я могу стать с этим нынешним умом. Придай мне форму, соответствующую моему жгучему горю; моя грудь не может сдержать его ярости. Зачем ты исследуешь складки самой далекой земли и переворачиваешь мир? Зачем просишь зла у Диса? В такой груди ты найдешь всех зверей, внушающих ему ужас; возьми это оружие своей ненависти – позволь мне быть сводной матерью. Ты можешь уничтожить Алсидеса; используй только эти руки для любой цели, какую пожелаешь. Почему ты колеблешься, о богиня? Используй меня, безумную, – какое преступление ты велишь мне совершить? Решай. Почему ты колеблешься? Хотя сейчас ты сам отступаешь, этого моего гнева достаточно.
НЯНЯ
[275] Дорогое дитя, сдержи жалобы твоего безумного сердца, утоли огонь страсти и обуздай свое горе. Покажи себя женой Геракла.
ДЕЯНИРА
[278] Даст ли плененная Иоле братьев моим сыновьям? Должна ли рабыня стать невесткой Юпитера? Пламя и поток никогда не будут течь вместе, и изнывающий от жажды Медведь из синего моря никогда не напьется – и я не уйду неотмщенным. Хотя ты воздвиг небеса, хотя весь мир обязан тебе своим спокойствием, тебя ждет худшая зараза, чем Гидра, – гнев разгневанной жены. Какое пламя, столь же жаркое, как это, бушует до небес от горящей Этны? То, что было побеждено твоей мощью, моя страсть победит. – И раб овладеет ли мной на моем брачном ложе? До сих пор я боялся чудовищ, но теперь зла больше нет; вредители исчезли, и на место зверей пришла ненавистная блудница. О всевышний повелитель богов, о сияющее Солнце, я была женой Геракла, но в его опасностях; молитвы, которые я возносила к небесным, были дарованы рабыне; мне повезло с блудницей; ради нее вы услышали мои молитвы, о боги, ради нее он вернулся целым и невредимым. – О горе, которое не может быть утолено местью, ищи себе какое-нибудь ужасное наказание, немыслимое, невыразимое; научи себя Юноне, на что способна ненависть; она знает, что недостаточно яростна. Ради меня ты сражался; ради меня Ахелоус окрасил свои блуждающие волны собственной кровью, когда теперь он стал упрямым змеем, теперь превратился в свирепого быка, изменил свои угрозы, отбросил змеиный облик, и ты в этом единственном враге победил тысячу зверей. Но теперь я тебе не нравлюсь; пленница предпочтительнее меня – но она не будет предпочтительнее; ибо тот день, который положит конец нашим брачным радостям, положит конец и твоей жизни.
[307] Но что это? Моя страсть угасает и ослабляет свои угрозы. Теперь гнев утихает; почему ты томишься, о несчастная печаль? Ты избавляешься от своего безумия, снова делаешь меня верной, безропотной женой. – Почему вы запрещаете подкармливать пламя? Зачем сдерживать огонь? Сохрани во мне только эту страсть; рука об руку пойдем дальше – в молитвах не будет нужды; сводная дама будет рядом, чтобы направлять мои руки, и без просьбы.
НЯНЯ
[314] Какое преступление, обезумевшая, ты замышляешь? Убьешь своего мужа, чьи похвалы вечер и утро прекрасно знают, чья слава, возвышаясь до небес, держит под собой весь мир? Земля Греции поднимется на защиту этого дома, и этот дом твоего отца и вся этолийская раса будут свергнуты первыми; вскоре в тебя будут брошены камни и головни, поскольку каждая земля объединится со своим защитником. Сколько наказаний заплатишь ты, одна женщина! Предположим, ты сможешь сбежать от мира и расы людей – отец Алсидеса владеет громовой стрелой. Теперь, даже сейчас, узрите его грозные огни, вспыхивающие на фоне неба, и небеса, гремящие от удара молнии. Даже самой смерти, которую ты считаешь безопасным местом, бойся, ибо там правит дядя твоего Алкида. Повернись, куда пожелаешь, бедная женщина, там ты увидишь родственных ему богов.
ДЕЙАНИРА
[330] В том, что я совершаю ужасное преступление, я сам признаюсь; но страсть побуждает меня совершить это.
МЕДСЕСТРА
[332] Ты умрешь.
ДЕЯНИРА
[332] Да, воистину, я умру, но женой славного Геркулеса; и никакой рассвет, прогоняющий ночь, не заклеймит меня как вдову; и плененное создание не завладеет моим ложем. Скорее на западе зародится день, скорее индусы побледнеют под ледяным полюсом или скифы загорят под горящей колесницей Феба, чем дамы Фессалии увидят меня покинутым. Своей кровью я погасну факелы ее брака. Либо позволь ему умереть, либо убей меня. К убитым животным пусть он добавит еще и жену, и пусть он посчитает меня тоже "после трудов Геракла; к ложу Алкида, да, своим умирающим телом я прильну". Ах, сладко, как сладко уйти в тень в качестве невесты Геркулеса, но не без моей мести. Если Иоле от моего Геркулеса зачала ребенка, я своими собственными руками преждевременно вырву его, и при свете ее свадебных факелов я предстану перед блудницей. Пусть он в гневе убьет меня как жертву в день своего бракосочетания, чтобы я пал на труп Иоле. Счастлив тот, кто сокрушает тех, кого ненавидит.
ЛЕЛЕЯТЬ
[351] Зачем ты сам подпитываешь свое пламя и бессмысленно лелеешь неизмеримое горе? Бедняжка, почему ты лелеешь напрасный страх? Он действительно любил Иолу; но это было, когда ее отец еще правил в безопасности, и он искал королевскую дочь. Принцесса теперь превратилась в рабыню; любовь утратила свою силу, и многое из ее очарования было украдено ее несчастной судьбой. Мы любим то, что запрещено; если это дано, это выпадает из нашего желания.
ДЕЯНИРА
[358] Нет, но падшие судьбы еще больше разжигают пламя любви; именно за это он любит ее, за то, что она потеряла дом своего отца, что в ее волосах нет золота и драгоценных камней; возможно, из жалости он любит ее до глубины души; таков обычай Геракла любить плененных девушек.
НЯНЯ
[363]Это правда, что он любил плененную сестру Дарданийца Приама, но отдал ее другому; добавьте всех дам, всех служанок, которых он любил раньше. Он был странником на земле, влюбленным странником. Ведь аркадийская девушка Оге, исполняя священный танец Паллады, пострадала от насилия его похоти, но потеряла его расположение, и Геракл не сохранил никаких следов своей любви к ней. Зачем упоминать других? Феспиады забыты; ради них Алкид сгорел лишь мимолетным пламенем. Будучи гостем на Тимоле, он ласкал лидийскую женщину и, обезумев от любви, сидел рядом с ее быстрой прялкой, скручивая смоченную нитку крепкими пальцами. На его плечах действительно была сброшена знаменитая львиная шкура, волосы скрывал тюрбан, и вот он стоит, как любой раб, с его лохматых локонов капает сабейская мирра. Повсюду он горел любовью, но горел слабым пламенем.
ДЕЙАНИРА
[378] Часто после блуждающих огней влюбленные цеплялись друг за друга.
КОРМИЛИЦУ
[379] Рабыню и дочь своего врага предпочтет ли он тебе?
ДЕЙАНИРА
[380] Как радостная красота покрывает распускающиеся рощи, когда первое весеннее тепло одевается на голые лесные деревья, но когда северный ветер обращает в бегство мягкий Юг и жестокая зима сбрасывает все листья, ты видишь лишь бесформенную рощу из одних стволов; так и моя красота, продолжая удлиняться, что-то постоянно теряет и сияет не так ярко, как прежде. То, что во мне искали в прежние дни, исчезло или угасает вместе со мной. Старость ускоряющими шагами отняла многое, и многое из этого украло у меня материнство. Но видишь ли ты, что эта рабыня не утратила своего великолепного очарования? Исчезли ее украшения, и убожество плотно окутало ее; и все же, несмотря на все ее невзгоды, сияет красота, и ничто не было украдено у нее несчастьем и этим жестоким ударом судьбы, кроме ее царства. О кормилица, этот страх перед ней разрывает мое сердце; этот ужас разрушает мой сон. Я была женой, прославленной во всех странах, и о браке, подобном моему, все женщины молились с завистью; или какая бы душа ни просила чего-либо у какого-либо бога, для молитв греческих дам я была мерилом. Какой тесть, подобный Юпитеру, о кормилица, должен быть у меня? Кто под этими небесами будет дан мне в мужья? Хотя сам Эврисфей, который правит Алкидом, должен жениться на мне при помощи своих собственных факелов, этого недостаточно. Это тривиально - потерять царское ложе; но с большой высоты упала та, кто потеряла Геркулеса.
НЯНЯ
[407] Дети часто возвращают любовь мужей.
ДЕЙАНИРА
[408] Эти дети, возможно, сами разорвут связь.
КОРМИЛИЦА
[409] Тем временем тебе принесут в дар этого раба.
ДЕЯНИРА
[410] Тот, кого ты видишь идущим, преисполненный славы, из города в город, с добычей в виде рыжевато-коричневого льва на спине; кто дает королевства смиренным и отнимает их у гордых, в его грозной руке тяжелая дубина; о чьих триумфах поют далекие Сереи, и кто, кроме того, обитает во всем известном мире, – он пустяк, и очарование славы не побуждает его двигаться дальше. Он странствует по земле не в надежде, что сможет соперничать с Юпитером или прославиться в греческих городах. Он ищет кого-то, кого мог бы полюбить; его поиски - покои дев. Если кому-то из них отказывают, она подвергается насилию; он бушует против народов, среди руин ищет этих невест, и безудержное излияние называется героизмом. Эхалия, прославленная, пала; одно солнце, один день видели, как она встала и пала; и страсть была матерью этой борьбы. Как часто отец отказывается от своего ребенка ради Геракла, как часто враг отказывается быть его тестем, так часто у него будут причины для страха; если его не принимают как зятя, он разит. После всего этого, почему я безвредно сдерживаю эти руки, пока он не симулирует очередной приступ безумия, смертоносной рукой не натянет свой лук и не убьет меня и моего сына? Так Алсид разводится со своими женами; таков его способ развода. И все же ничто не может сделать его виновным! Он заставил мир поверить, что его мачеха несет ответственность за его преступления. Почему же ты бездействуешь, вялая ярость? Его преступление должно быть предотвращено; действуй, пока горяча твоя рука!
НЯНЯ
[436] Хочешь убить своего мужа?
ДЕЯНИРА
[436] Воистину, муж моей соперницы.
НЯНЯ
[437] Но сын Юпитера?
ДЕЯНИРА
[437] Да, но и сын Алкмены тоже.
МЕДСЕСТРА
[438] С мечом?
ДЕЙАНИРА
[438] Меч.
КОРМИЛИЦА
[438] Если ты не можешь?
ДЕЯНИРА
[438] Я убью хитростью.
МЕДСЕСТРА
[439] Что это за безумие?
ДЕЙНИРА
[439] То, чему меня учит мой муж.
НЯНЯ
[440] Которого даже его мачеха не смогла убить - убьешь ли ты его?
ДЕЯНИРА
[441] Небесный гнев лишь делает несчастными тех, на кого он обрушивается; гнев человека превращает их в ничто.
КОРМИЛИЦА
[442] Пощади его, о несчастный, и бойся.
ДЕЯНИРА
[443] Он презрел всех людей, кто первым презрел смерть; сладко идти против меча.
НЯНЯ
[444] Твой ум слишком велик для такого проступка, дитя мое, пусть его вина требует лишь равной ненависти. Почему ты так сурово осуждаешь легкое преступление? Скорби в соответствии с тем, что тебе причинили.
ДЕЯНИРА
[447] Думаешь, любовница - легкое зло для жены? Что бы ни порождало тоску, считайте это выходящим за все рамки.
КОРМИЛИЦА
[449] Улетучилась ли твоя любовь к славному Алсиду?
ДЕЯНИРА
[450] Не сбежала, дорогая няня; это все еще остается, поверь мне, глубоко укоренившимся в сердцевине моего сердца; но злиться на свою любовь - сильное безумие.
КОРМИЛИЦА
[452] Смешанными магическими искусствами и молитвами жены часто крепко держат своих мужей. Я повелел деревьям зазеленеть посреди зимних морозов и устоять сверкающим молниям; Я всколыхнул бездны, хотя ветры были тихими, и успокоил вздымающееся море; иссушенная земля открылась свежими фонтанами; скалы пришли в движение; я разорвал врата, и тени исчезли, и по требованию моей молитвы духи заговорили, адский пес затих; полночь увидела солнце, а день - ночь; море, суша, небеса и Тартар подчинились моей воле, и ничто не удерживает меня. закон против моих заклинаний. Мы согнем его; мои чары найдут выход.
ДЕЙАНИРА
[465] Какие травы выращивает Понт или что питает Пинд под скалами Фессалии, где я могу найти проклятие, чтобы победить его? Пусть Луна покинет звезды и спустится на землю, послушная волшебству; пусть зима увидит спелые зерна; пусть быстрая стрела остановится, остановленная твоим обаянием; пусть времена изменятся, и полдень загорится среди скопления звезд: это не согнет его.
НЯНЯ
[472] Но любовь победила всех небесных богов.
ДЕЯНИРА
[473] Возможно, только одним человеком он будет побежден и отдаст свою добычу, а Любовь станет венцом труда Алсидеса. – Но тебя, клянусь всеми божествами небес, я молюсь этим моим страхом: какую бы тайну я ни готовил, спрячь ее поглубже и в верном молчании крепко держи.
НЯНЯ
[478] Что ты хочешь сохранить в тайне?
ДЕЯНИРА
[479] Это не копья, не оружие, не угрожающий огонь.
НЯНЯ
[480] Я признаю, что могу хранить верное молчание, если в нем нет ничего преступного; но само молчание иногда преступно.
ДЕЯНИРА
[482] Приди, оглянись, чтобы кто-нибудь не разгадал мою тайну, и во все стороны обрати свой вопрошающий взгляд.
МЕДСЕСТРА
[484] Смотрите, это место безопасно и свободно от всех наблюдателей.
ДЕЙАНИРА
[485] В отдаленном углу королевского жилища есть тайник, который безмолвно охраняет мою тайну. Ни первые лучи солнца не могут достичь этого места, ни все же его последние, когда Титан, завершая день отдыхом, погружает свое усталое ярмо в красноватое море. В этом таится уверенность в любви Алсидеса. Кормилица, я признаюсь тебе: подателем зловещей вещи был Несс, которого Нефела, тяжело беременная, родила фессалийскому вождю, где величественный Пинд к звездам поднимает голову, а Офрис стоит неподвижно, возвышаясь над облаками. Ибо, когда Ахелой, вынужденный дубиной ужасного Геркулеса с легкостью переходить из формы в форму, все его звериные формы были истощены, он, наконец, выступил вперед и, склонив голову, обезображенный, с одним рогом, победоносный Геракл, со мной, своей невестой, отправился в Аргос.
[500] Случилось так, что Эвенус, бродивший по равнинам, закатывая свои глубокие водовороты к морю, теперь был затоплен почти до уровня верхушек деревьев. Несс, привыкший переходить вброд бурлящий поток, предложил перевезти меня за определенную плату; и, неся меня на своей спине, где позвоночник, покидая лошадиную форму, переходит в человеческую, вскоре уже сдерживал даже угрожающие волны разлившегося потока. Теперь дикий Несс полностью вышел из воды, а Алкид все еще бродил посреди потока, рассекая стремительный поток своими могучими шагами; но когда кентавр увидел Алкида еще издали, “Ты будешь моей добычей”, - воскликнул он, - “и женой; волны скрывают его от тебя”; и, схватив меня на руки, он понес меня галопом прочь.
[513] Но волны не удержали Геркулеса; “О неверный перевозчик, ” воскликнул он, “ хотя бы Ганг и Гистер, слившись в единое русло, потекли, я настигну их обоих и своей стрелой остановлю твой полет”. Его лук был быстрее его слов. Затем стрела из тростника, ранив издалека, остановила его затрудненный полет и посеяла смерть. Кентавр, теперь нащупывающий свет, правой рукой поймал яд, вытекающий из раны, и отдал его мне, вылив себе в копыто, которое он изменил, чтобы вырвать безумной рукой. Затем своими предсмертными словами он произнес: “С помощью этого заклинания, как говорили маги, любовь может быть прочно закреплена; так наставлял фессалийских жен мудрый Микале, единственный, среди всех творящих чудеса старух, Луна оставит звезды и последует за ними. Одежду, испачканную этой самой кровью, ты отдашь ему, если когда-нибудь ненавистная любовница захватит твою комнату, а твой непостоянный муж отдаст другую дочь своему громоподобному отцу. Да не узрит этого свет; пусть только тьма, густая и скрытая, покроет это; так могущественная кровь сохранит свою силу ”. Тишина поглотила его слова, и к его усталым конечностям пришел сон смерти.
[535] Не спеши ты, кого верность делает причастным к моей тайне, чтобы яд, испачкавший сверкающее одеяние, прошел через его сердце и конечности и, бесшумно прокрадываясь, проник в самый его мозг.
НЯНЯ
[538] Я быстро исполню твою просьбу, дражайшее дитя; а ты молись богу непобедимому, который нежной рукой посылает безошибочные стрелы. (Медсестра уходит.]
ДЕЯНИРА
[541] Я молюсь Тебе, обитателями земли и небес, которых держит в страхе море, тем, кто владеет этнейскими молниями, и твоей безжалостной матерью, которой следует бояться, о крылатый мальчик; безошибочной рукой направь быструю стрелу, а не свои более легкие стрелы. Выбери, прошу тебя, одну из своих стрел потяжелее, из которых твои руки еще ни разу не стреляли; ибо ты не должен пользоваться легким оружием, чтобы Геркулес мог ощутить силу любви. Вытяни вперед напряженные руки и согни свой лук до тех пор, пока кончики его не соприкоснутся. Теперь, теперь выпущена та стрела, которой ты когда-то целился в Юпитера грозного, в то время, когда бог метнул свою молнию и, как бык с быстрорастущими на лбу рогами, ринулся сквозь бушующее море, унося ассирийскую девушку. Наполни его любовью; пусть он превзойдет все прецеденты, – пусть он научится любить свою жену. Если красота Иоле зажгла огонь в груди Геркулеса, погаси его каждый, и пусть он напьется моей красоты. Часто ты побеждал Юпитера, громовержца, часто того, кто владеет темным скипетром сумеречного мира, царя великой толпы и владыку Стикса; и теперь, о бог, более ужасный, чем гнев падчерицы, одержи ты эту победу в полном одиночестве и победи Геркулеса.
[Снова входит МЕДСЕСТРА в халате и с шармом.]
МЕДСЕСТРА
[563] Амулет был извлечен, и одеяние снято с прялки Паллады, над ткачеством которой все твои служанки трудились усталыми руками. Теперь пусть яд будет приготовлен, и пусть одеяние Геркулеса впитает его язву; и своими заклинаниями я увеличу его зло.
[Пока они возятся с одеждой, видно приближение ЛИЧАСА.]
[567] Но в самый последний момент появляется ревностный Личас; ужасная мощь мантии должна быть скрыта, чтобы наши козни не были наказаны.
[Входит ЛИЧАС.]
ДЕЯНИРА
[569] О Личас, будь вечно верен своим повелителям, хотя гордые преданностью дома никогда не обладают, прими это одеяние, сотканное моими руками, пока он странствовал по земле, или, опьяненный вином, держал в своих отважных объятиях лидийскую королеву, или искал Иолу. И все же, может быть, я смогу снова обратить его грубое сердце ко мне, проявив свое достоинство; ибо пустыни часто побеждают тех, кто причиняет нам зло. Прежде чем мой муж наденет это одеяние, прикажи ему воскурить благовония и умилостивить богов, при этом его жесткие локоны обвивают ветви седого тополя.
[ЛИЧАС берет мантию и отправляется выполнять свою миссию.]
[579] Я сам войду в королевский дворец и с молитвами поклонюсь матери неустанной Любви.
[581] [Своим этолийским слугам.] Вы, кого я привел в качестве товарищей из дома моего отца, вы, калидонские девы, оплакиваете судьбу, которая требует ваших слез. [Уходит.]
ХОР ЭТОЛИЙСКИХ ЖЕНЩИН
[583] О дитя Энея, воистину, мы оплакиваем твои несчастья, группу твоих товарищей в годы твоего детства, мы оплакиваем твое обесчещенное ложе, госпожу, которую мы почитаем. Часто с тобою мы плескались на отмелях Ахелоуса, когда теперь, по прошествии весны, он успокоил свои вздувшиеся воды и тонким ручейком пополз дальше спокойным течением, и Ликормас больше не катил свои стремительные воды, окрашенные в темный цвет бьющими фонтанами. Мы вместе ходили в святилища Паллады и участвовали в танцах девственниц, принося тайны в скрытых фиванских корзинах, когда зимняя звезда скрылась, и каждое третье лето вызывало солнце, и когда священное место богини, дающей зерно, Аттический Элевсин, запирался для своих мистических почитателей. И теперь, какой бы участи ты ни боялся, прими нас как надежных товарищей своей судьбы; ибо редка верность, когда удача отвернулась от тебя.
[604] О ты, тот, кто ты есть, кто держит скипетр, хотя весь народ толпится в твоем чертоге, протискиваясь сквозь его тысячи дверей; хотя, когда ты выходишь за пределы, целые народы окружают тебя; во всех этих нациях едва ли один человек верен. Эринис охраняет позолоченные врата, и когда великие двери широко распахиваются, приходят предательства, хитрые уловки и притаившийся кинжал; и когда ты хочешь идти среди людей, зависть идет рядом с тобой. Так же часто, как рассвет прогоняет ночь, так же часто верят в рождение короля. Немногие поклоняются королям, а не их тронам; ибо больше всего волнует блеск королевского зала. Один человек жаждет прославиться в обширных городах рядом с самим королем; ибо жадность к славе сжигает его жалкую грудь. Другой жаждет сокровищ, чтобы утолить свой голод; и все же не все богатые драгоценными камнями угодья Гистера утолили бы его жажду, и не вся Лидия не утолила бы его жажды, и не земля, которая, лежа под западным ветром, восхищается, видя, как ярко поблескивает золотая вода Тахо; и даже если бы весь Гебр принадлежал ему, и к его полям добавился бы богатый Гидасп, и он не мог бы любоваться Гангом, текущим со всеми его потоками в пределах его границ. Для жадности, для жадности всей природы слишком мало.
[632] Один человек ухаживает за королями и домами королей, не для того, чтобы его пахарь, вечно склоняющийся над глубоко вкопанной долей, никогда не прекращал свой труд, или чтобы крестьяне могли обрабатывать свои тысячи полей; но он ищет только богатства, которое он может копить. Другой человек ухаживает за королями, чтобы растоптать всех, многих разорить и никого не утвердить; он жаждет власти только для того, чтобы причинить ею вред.
[640] Как немногие доживают отведенный им срок! Кого Синтия видела счастливым, новорожденный день видит несчастным. Редко можно встретить старость и счастье в одном лице. Ложе из дерна, мягче тирского пурпура, часто располагает к бесстрашному сну; но позолоченные потолки нарушают наш покой, а пурпурные покрывала продлевают бессонные ночи. О, если бы сердца богатых людей были обнажены! Какие страхи пробуждает в них высокое состояние! Волны Бруттия, когда Корус взбаламучивает море, намного спокойнее. Сердце бедняка свободно от забот; он держит чашки, вырезанные из раскидистого бука, но рука его не дрожит; он ест только дешевую и обычную пищу, но не видит обнаженного меча, висящего над его головой! Именно в золотых кубках кровь смешивают с вином.
[658] Жена, вышедшая замуж за человека со скромным достатком, не украшена ожерельями из жемчуга, даром красного моря, и камни, собранные на восточных берегах, не отягощают ее усыпанные драгоценностями уши; для нее никакая мягкая шерсть, дважды окунутая в сидонские котлы, не впитывает алые краски; не ее мейонская игла для вышивания тканей, которые серианцы под залитыми солнцем небесами собирают с восточных деревьев. Не обычные травы окрашивают паутину, сотканную ее неумелыми руками; но она дорожит нетронутым брачным ложем. С жестоким факелом Ярость преследует невесту, чью свадьбу праздновали огромные толпы; и бедняк не считает себя полностью благословенным, пока не увидит, как блаженные падают с высоты своего роста.
[675] Тот, кто сошел со среднего пути, никогда не будет в безопасности на этом пути. В то время как в течение одного дня юноша искал источник света и занял свою позицию в машине своего отца, и в то время как он шел не по привычной колее, а искал блуждающим колесом звезды, неизвестные лучам Феба, он погубил себя и весь мир. Дедал, проложив свой путь посреди небес, достиг мирных берегов, и ни одному морю не дал своего имени; но в то время, как юный Икар осмеливался соперничать в полете с настоящими птицами, смотрел сверху вниз на крылья своего отца и парил близко к самому солнцу, неизвестному морю он дал свое имя. К нашей погибели, высокие состояния уравновешиваются разорением.
[692] Пусть о другом заговорят повсюду как о благословенном и великом; но пусть никакая толпа не приветствует меня как могущественного. Пусть мое хрупкое суденышко держится поближе к берегу, и пусть никакой сильный ветер не заставляет мою посудину бороздить огромные глубины; несчастье проходит мимо тихих портов и ищет корабли, плывущие в открытом море, чьи марсели бьют по облакам.
[Появляется ДЕЯНИРА, рассеянно спешащая из дворца.]
[700] Но почему в ужасе и с лицом, искаженным страхом, как у какой-нибудь разгневанной Вакханки, появляется Вакханка, неуверенной походкой выходит королева?
[Входит ДЕЙАНИРА.]
[703] Какой новый поворот судьбы закружил тебя? Бедная леди, расскажи нам. Хотя сама ты ничего не говоришь, твое лицо говорит о том, что ты скрываешь.
ДЕЙАНИРА
[706] Смутная дрожь пробирает мои дрожащие конечности, волосы встают дыбом от ужаса; страх поселяется в моей душе, до сих пор охваченной страстью; мое сердце бешено колотится, и моя дрожащая печень пульсирует вместе с пульсирующими венами. Как когда бушующее штормом море все еще вздымается, хотя небо чистое и ветры утихли, так и моя душа все еще встревожена, хотя мой страх рассеялся. Несомненно, когда Бог однажды начинает притеснять удачливых, он действует жестко. К такому концу приходят великие удачи.
НЯНЯ
[715] Что за своевольная судьба, бедняжка, кружит тебя вокруг да около?
ДЕЯНИРА
[716] Когда я отослала одежду, помазанную кровью Несса, и, опечаленная сердцем, удалилась в свою комнату, моя душа испугалась, сама не знаю чего – не замышлял ли умирающий кентавр мести моему мужу и какого-нибудь предательства? Я был рад сделать этот тест. Ужасный Нессус запретил мне подвергать дикую кровь воздействию солнечных лучей и огня; и сама эта уловка предупреждала меня о предательстве.
[722] Случилось так, что палящее солнце, сияние которого не было затуманено ни одним облачком, высвобождало пылкую голову этого дня. – Даже сейчас мой страх едва позволяет мне говорить. – Прямо на жаркий солнечный свет я бросил пропитанную кровью шерсть, которой была пропитана мантия, и испачкал одежду. Окровавленная шерсть, которую я бросил, ужасно корчилась и, нагретая солнечными лучами, загорелась – у меня не хватает слов, чтобы рассказать об этом ужасе. Как восточный или теплый южный ветер растапливает снега, выпадающие ранней весной на сверкающем Мимасе; как скалы Левкадии, омывающие Ионическое море, разбиваются о вздымающиеся волны и с иссякшей яростью набрасывают пену на берег, или как благовония, которыми окропляют святыни, тают в жарких алтарных кострах; так и вся шерсть засохла и потеряла свой начес. И пока я стоял, удивляясь этому, объект моего удивления исчез; более того, даже сама земля начала пениться, и все, чего коснулся этот яд, начало сжиматься.
[Видно, как приближается ХИЛЛУС.]
[740] Но я вижу, как приближается мой сын со страхом на лице и торопливыми шагами. [ХИЛЛУСУ.] Говори – какие вести ты несешь?
ХИЛЛУС
[742] (Спешит на место происшествия.) Вперед! беги! ищи любое место, которое находится далеко на суше, в море, под огромными звездами, в Океане, в подземном мире – далеко за пределами трудов Алкида, мать, беги!
ДЕЙАНИРА
[745] Мой разум предвещает какое-то великое бедствие.
ХИЛЛУС
[746] Она царствует, она торжествует; Ищи храм Юноны. Это святилище ждет тебя; все остальные убежища закрыты.
ДЕЯНИРА
[748] Расскажи, какую катастрофу навлекло на себя мое невинное "я".
ХИЛЛА
[749] Той славы и единственного хранителя мира, которого судьба даровала землям на месте Юпитера, о мать, больше нет. Конечности и предплечья Геркулеса опустошает таинственная чума; и тот, кто победил чудовищ, он, он, победитель, побежден, пребывает в горе, в агонии. Чего еще ты хочешь?
ДЕЯНИРА
[754] Несчастные спешат услышать о своем несчастье. Скажи мне: в каком состоянии сейчас наш дом? О дом, о несчастный дом! Теперь я действительно овдовела, изгнана, подавлена.
ХИЛЛУС
[758] Не ты один оплакиваешь Геракла; низко он лежит, чтобы весь мир оплакивал его. И не думай, мать, что это твоя личная потеря; теперь вся раса кричит от горя. Смотри, все люди издают те же самые стоны горя, что и ты; общим для всех стран является то, что ты страдаешь. Ты опередил их горе; первым, но не в полном одиночестве, ты, бедная душа, оплакиваешь Геракла.
ДЕЙАНИРА
[764] Ты скажи мне, скажи, умоляю, насколько близок к смерти мой Алкид.
ХИЛЛУС
[766] Смерть, которая однажды в его собственном царстве была побеждена, убегает от него; и судьба не смеет потворствовать столь великому преступлению. Быть может, Клото выбросила из дрожащих рук свою прялку и боится завершить судьбу Геракла. О день, о ужасный день! И будет ли это для великого Алсидеса последним?
ДЕЙАНИРА
[772] К теням смерти и в тот более темный мир, ты говоришь, он уже ушел? Не могу ли я пойти раньше и предвидеть его смерть? Говори, если он еще не пал.
ХИЛЛУС
[775] Берег Эвбеи, вздымающийся могучим мысом, со всех сторон избит волнами. Каперейя рассекает Фриксийское море, с этой стороны дует южный ветер; но с той стороны, которая ощущает порывы снежного Аквилона, неугомонный Еврип обращает свои блуждающие волны, течения которых семь раз приливают и семь раз снова отливают, пока Титан не погружает своих усталых коней в море. Здесь, на высоком утесе, заслоненный множеством грозовых туч, сверкает древний храм Кенейского Юпитера.
[784] Когда все приносящее обет стадо встало у алтарей, и вся роща наполнилась ревом позолоченных быков, он снял свою львиную шкуру, всю в пятнах крови, положил свою тяжелую дубину и освободил плечи от тяжести колчана. Затем, сияющий в твоем одеянии, с его жесткими волосами, увитыми седым тополем, он зажег огни на алтаре. “Прими эти дары, ” сказал он, “ от твоего святилища, о отец, на которое не претендуют ложно, и пусть твой священный огонь ярко пылает обильными благовониями, которые богатые арабы собирают с сабейских деревьев в знак поклонения Солнцу. Мир был дарован земле, небу, морю; всех чудовищ я покорил и с триумфом возвращаюсь снова. Опусти свою молнию”.
[796] Когда он молился таким образом, стон сорвался с его губ, даже он стоял в ужасе; затем ужасные крики наполнили воздух. Подобно тому, как бык, спасаясь от глубоко вошедшего топора, неся на себе и рану, и оружие, наполняет своим оглушительным ревом перепуганное святилище, или когда в небе гремит гром; так и он своим ревом поразил звезды и море; возвышающаяся Халкида отозвалась эхом, и все Киклады услышали его крики; тогда все скалы Каперея и весь лес огласились криками Геракла. Мы видели, как он плакал. Палата общин подумала, что к нему вернулось древнее безумие; тогда его слуги сбежали.
[808] Но он, с лицом, искаженным болью от жгучего жара, преследовал и отыскал Личаса, единственного среди них всех. Мальчик, обнимавший алтарь дрожащими руками, от чистого ужаса испытал муки смерти и оставил небольшую часть своей жизни для наказания. Тогда Геракл, схватив своей рукой дрожащий труп, воскликнул: “Такой рукой, такой рукой, как эта, о вы, судьбы, можно ли сказать, что я погиб? Победил ли Личас Геракла? Узрите еще одну бойню; Геракл, в свою очередь, убивает Личаса. Пусть мои деяния будут обесчещены; пусть это будет моей высшей задачей”. Мальчик устремился к звездам и окропил облака своей разбрызганной кровью. Так стрела гетана, выпущенная из руки, пущенной в полет, устремляется к небу от древка, выпущенного сидонийцем; но далеко внизу даже это оружие ускорит свой полет. Его тело падает в море, голова разбивается о скалы; один юноша лежит убитый в обоих случаях.
[823] “Но подождите!” - сказал Геракл. - “Это не безумие лишило меня рассудка; это проклятие хуже безумия и ярости; я готов бушевать против самого себя”.  Едва успел он назвать чуму, как вот, он бредит, он разрывает свою собственную плоть на части, собственной рукой раня и раздирая свои огромные конечности. Он пытается сбросить мантию; только в этом я видел, что Алсидес потерпел неудачу. Тем не менее, пытаясь разорвать мантию, он разрывает и свои конечности. Халат - неотъемлемая часть его крепкого тела; вредитель сливает его с кожей. Причина его ужасных страданий скрыта, но все же причина есть; и, едва способный выносить свою боль, теперь он лежит измученный, лицом вниз на земле, теперь просит воды – вода не утоляет его боли; он ищет шумящий волнами берег и ныряет в море, но рука раба удерживает его бесцельно блуждать там – о, горький удел! мы были равны Олсиду!
[839] И вот судно везет его с берегов Эвбеи, и легкий южный ветер развевает его огромное тело; его дух покинул его тело; ночь застилает его глаза.
ДЕЙАНИРА
[842] Почему, душа, ты колеблешься? Почему искусство поражено? Преступление совершено. Юпитер требует вернуть своего сына от тебя, Юнона, ее соперница; да, миру он должен быть возвращен. То, что ты еще можешь, отдай, возмести ущерб; позволь мечу, глубоко вонзенному, пройти сквозь мое тело. Так, так должно быть сделано. Но так ли велика такая хрупкая рука, как это точное наказание? Твоими молниями, о сир, уничтожь свою виновную дочь. И пусть твоя рука не будет вооружена обычным оружием; пусть с небес упадет та стрела, которой, если бы Алкид не спрыгнул с тебя, ты опалил бы Гидру. Уничтожь меня, как какого-то странного вредителя, как бич, гораздо худший, чем гнев мачехи. Брось такую стрелу, какую когда-то ты метнул в заблудившегося Фаэтона; ибо я, и я сам, в лице одного только Геркулеса погубил народы.
[855] Но зачем ты просишь оружия у богов? Пощади, наконец, своего отца. Жене Геркулеса должно быть стыдно молить о смерти; эта рука исполнит мою молитву; пусть от меня самого ищут смерти. Тогда быстро хватайся за меч. – Зачем тогда меч? Что бы ни привело к смерти, оружия вполне достаточно - с пронзающего небо утеса я сброшусь вниз. Пусть будет выбран этот утес Оэта, который первым встречает новорожденный день; отсюда лучше всего сбросить меня. Пусть его сломанные скалы расколются на части, и каждый камень получит свою долю от меня; пусть мои искалеченные руки повиснут там, и пусть весь неровный горный склон станет красным. Одна смерть – это слишком легко - легко? но все же это можно продлить. Ты не можешь выбирать, о душа, от какого оружия тебе пасть. О, если бы меч Геркулеса висел в моей комнате! От этой стали мне лучше умереть. Но достаточно ли того, что я погибну от одной правой руки? Придите, все вы, народы; пусть мир бросает в меня камни и огромные головни; пусть ни одна рука не уклоняется от своей задачи; хватайтесь за оружие, ибо я убил вашего мстителя. Теперь безнаказанно будут орудовать скипетрами жестокие короли; да, теперь безнаказанно будут рождаться свирепые чудовища; снова появятся алтари, привыкшие созерцать жертву, подобную поклоняющемуся. Я приготовил путь к преступлению; Я выставил тебя напоказ тиранам, королям, чудовищам, диким зверям и жестоким богам, убив твоего мстителя. Ты уклоняешься от своей задачи, жена громовержца? Почему бы тебе, в подражание твоему брату, не рассыпать огонь, не вырвать из рук Юпитера его стрелу, не метнуть ее и самому не уничтожить меня? Прославленная слава и великий триумф были отняты у тебя; Я опередил тебя, Юнона, в смерти твоего соперника.
ХИЛЛУС
[884] Зачем разрушать дом, который и так уже пошатнулся? Из ошибки полностью вытекает любое преступление, о котором здесь идет речь. Тот не грешит, кто грешит без умысла.
ДЕЯНИРА
[887] Тот, кто по воле судьбы оправдывает и щадит себя, заслужил ошибку. Мой приговор - смертная казнь.
ХИЛЛУС
[889] Хотел бы казаться виновным тот, кто стремится умереть.
ДЕЙАНИРА
[890]Только смерть может сделать обманутого невинным.
ХИЛЛУС
[891] Убегающий от солнца –
ДЕЯНИРА
[891] Само солнце убегает от меня.
ХИЛЛУС
[892] Хочешь расстаться с жизнью?
ДЕЙАНИРА
[892] Да! жалкая жизнь – за этим Олсидом я, возможно, последую.
ХИЛЛУС
[893] Но он все еще живет и дышит воздухом хейвена.
ДЕЙАНИРА
[894] Когда Геракла удалось победить, он начал умирать.
ХИЛЛУС
[895] Оставишь своего сына? Порвется ли нить твоей жизни?
ДЕЯНИРА
[896] Та, кого похоронил ее сын, прожила долго.
ХИЛЛУС
[897] Следуй за своим мужем.
ДЕЯНИРА
[897] Верные жены идут впереди.
ХИЛЛУС
[898] Если ты сам обрекаешь себя, ты, несчастный, обвиняешь себя в грехе.
ДЕЙАНИРА
[899] Ни один виновный сам не отменяет своего наказания.
ХИЛЛУС
[900] Жизнь была дарована многим, чья вина заключалась в неправильном суждении, а не в действии. Кто винит свою собственную судьбу?
ДЕЙАНИРА
[902] На кого бы ни пала недобрая судьба.
ХИЛЛУС
[903] Но Геракл сам убил Мегару, пронзенную его стрелами, а также своих собственных сыновей, яростной рукой выпустив лернейские стрелы; все же, хотя он и был трижды убийцей, он простил себя, но не свое безумие. У источника Кинипса под ливийскими небесами он смыл свою вину и очистил руки. Куда, бедная душа, спешишь ты? Зачем осуждаешь свои руки?
ДЕЙАНИРА
[910] Свержение Алсидеса осуждает мои руки. Хорошо наказывать за преступления.
ХИЛЛУС
[911] Если я знаю Геракла, он скоро будет здесь, возможно, победив жестокую чуму; и боль, подавленная, уступит твоему Алсиду.
ДЕЯНИРА
[914] Яд твоей гидры, как гласит отчет, поглотил его тело; смертельная чума истощила его гигантские конечности.
ХИЛЛУС
[916] Думаешь ли ты, что яд убитой змеи не может быть побежден тем, кто встретил и победил чудовище живым? Он сокрушил гидру и глубоко в болоте, с вонзившимися в его плоть клыками, вышел победителем, в то время как его конечности были пропитаны ядом. Неужели кровь Нессуса уничтожит человека, который победил его руками дикаря Нессуса?
ДЕЯНИРА
[922] Тщетно сдерживается тот, кто стремится к смерти; моя воля направлена прямолинейно бежать от света. Тот, кто умер вместе с Геркулесом, прожил достаточно.
КОРМИЛИЦА
[925] Вот, клянусь этими старческими локонами и этой грудью, которые были тебе почти как у матери, я смиренно молюсь; избавься от диких угроз своего израненного сердца и изгони свое ужасное решение жестокой смерти.
ДЕЯНИРА
[929] Тот, кто, возможно, отговаривает несчастных от смерти, тот жесток; иногда смерть - это наказание, но часто это благо, и для многих это оказалось способом прощения.
МЕДСЕСТРА
[932] По крайней мере, отпусти свою руку, несчастный, чтобы он знал, что это дело рук вероломного врага, а не его жены.
ДЕЙАНИРА
[934] Там я получу прощение; низшие боги оправдают преступника, хотя я и осуждаю себя. Пусть Плутон очистит эти руки. На твоих берегах, о Лета, я буду стоять, прошлое забыто, и моя скорбящая тень снова встретит своего повелителя.
[938] Но ты, кто терзает царства темного подземного мира, приготовься к тяжелому труду – ибо эта моя вина перевешивает все грехи, на которые когда–либо отваживался человек; Юнона никогда не была достаточно смелой, чтобы отнять у мира Геркулеса - приготовься к ужасному труду. Пусть шея Сизифа будет расслаблена, и пусть его камень тяжело давит на мои плечи; пусть непостоянная вода стекает с моих губ, моя жажда пусть обманет неуловимые волны. Твоим вихрям я заслужил отдать свои руки, каким бы колесом ты ни был, терзающим царя Фессалии; пусть со всех сторон жадный стервятник вырвет мои внутренности. Не хватает еще одной из Данаид; я пополню их число – ye ghosts освобождает для меня место. Прими меня как свою спутницу, о фазийская жена; мой поступок хуже, гораздо хуже обоих твоих преступлений, будь то как мать или как жестокая сестра, которыми ты согрешила; позволь мне быть также соучастницей твоих преступлений, фракийская жена; Алтея, мать, прими свою дочь, теперь узнай во мне свое истинное дитя – но какое столь великое преступление когда-либо совершили твои руки? Закрой Элизиум от меня, о все вы, верные жены, живущие в его священной роще; но если кто-нибудь обагрил свои руки кровью мужа и, забыв о своем целомудренном брачном факеле, встал с обнаженным мечом, как окровавленное дитя Бела, пусть узнает во мне и восславит дело своих рук. К такой компании жен хорошо пройти – но тогда эта компания будет избегать таких проклятых рук.
[964] О мой непобедимый муж, душа моя невинна, хотя руки мои согрешили. О слишком легковерный разум! О Несс, лживый и полуживотный! Пытаясь вырвать его у наложницы, я вырвал его у себя. Прочь! ты солнце и жизнь, которые своим искусством обмана удерживают несчастных при свете дня; бесполезен этот свет без моего Геркулеса. Я назначу тебе наказание, отдам свою жизнь – или мне отложить свою судьбу, о муж, и сохранить себя для смерти от твоих собственных рук? У тебя еще есть немного сил, и могут ли твои вооруженные руки натянуть лук и пустить стрелу? Или твое оружие подводит тебя, и твой лук больше не слушается твоей ослабевшей руки? Если ты способен нанести разрушение, о неустрашимый муж, я жду твоего удара. Позволь смерти задержаться ненадолго; сокруши меня, как ты сделал с безобидными Личами; разбросай меня по другим городам, да, забрось меня в мир, тебе неизвестный. Уничтожь меня, как ты это сделал с аркадским чудовищем и кем бы то ни было еще, кто поддался тебе; и все же от них, мой муж, ты вернулся.
ХИЛЛУС
[982] Давай же, мать, умоляю тебя, прости свою судьбу; ошибка не считается преступлением.
ДЕЯНИРА
[984] Если, Хиллус, ты хочешь быть по-настоящему сыновним, приди, убей свою мать – почему твоя рука дрожит? Зачем отворачиваешь лицо свое? Это преступление будет проявлением сыновней почтительности. Смиренно ли ты колеблешься? Эта рука лишила тебя Геркулеса, да, эта правая рука уничтожила того, кому как отцу ты обязан происхождением от Юпитера. Я лишил тебя большей славы, чем дал тебе при твоем рождении. Если ты неискушен в чудовищных преступлениях, учись у своей матери. Угодно ли тебе вонзить меч в мое горло, или это твоя воля напасть на утробу твоей матери, сама твоя мать придаст тебе непоколебимого мужества. Не тобой будет совершено это ужасное преступление; воистину, от твоей руки я паду, но по моей воле. Сын Алкида, ты боишься? Неужели ты не сделаешь, как тебе велено, не сокрушишь чудовищ и не станешь таким, как твой отец? Твоя бесстрашная рука готова. Узри мою грудь, столь полную забот, распахнутую: поражай; Я прощаю содеянное, сами Эвмениды оправдают твою руку – но я слышу свист их бичей.
[1003] О, кто та, в чьих локонах извиваются ядовитые змеи, кто размахивает смертоносными стрелами у ее грязных висков? Зачем ты преследуешь меня, ужасная Мегера, с пылающим факелом? Ты требуешь наказания за убийство Алсидеса? Я заплачу. Ужасный, арбитры ада уже вынесли мне приговор? Они вынесли. Я вижу, двери тюрьмы широко распахнуты. Кто этот древний человек, который несет огромный камень на своей измученной трудом спине? Но смотрите! уже ли освоенный камень стремится снова откатиться назад? Чьи конечности на колесе сломаны? Смотрите! вот Тисифона заняла свою позицию, ужасную; она требует мести. О, пощади свою плеть, молю тебя, Мегера, пощади! Уберите стигийские факелы; мое преступление было совершено из любви.
[1015] Но что это? Земля сотрясается, дворец оглашается шумом рушащихся крыш – откуда-то несутся на меня, со всех сторон бушуют народы, и вся вселенная требует от меня своего спасителя. О, пощадите меня сейчас, вы, города. Куда мне броситься в безрассудном бегстве? Одна только смерть будет дарована мне как убежище от моих забот. Клянусь сверкающей колесницей Феба, я клянусь небесными богами: хотя я иду на смерть, я оставляю Алкида все еще на земле.
[Она в бешенстве убегает со сцены.]
ХИЛЛУС
[1024] Ах я! в бешенстве она убежала. Моя мать уже сыграла свою роль – она решила умереть; теперь остается моя роль - помешать ее смертоносному замыслу. О жалкое положение любви! если ты запрещаешь смерти своей матери, ты обижаешь своего отца; если ты позволяешь ей умереть, ты все равно грешишь, обижая свою мать. Преступление исходит с обеих сторон; я все еще должен сдерживать ее, чтобы спасти от истинного преступления.
[Выходит вслед за матерью.]
ПРИПЕВ
[1031] Верно пел бард под высотами Фракийских Родоп, подбирая слова к своей пиерийской лире, и Орфей, благословенный сын Каллиопы, что ничто для бесконечной жизни не создано. При его сладостных звуках рев стремительных потоков стих, и, забыв о своем стремительном бегстве, воды прекратили свое течение; и, хотя река оставалась, чтобы послушать, жители дальнего Бистония думали, что их Гебрус подвел гетан. Леса прилетали к нему со своими птицами, да, они прилетали, сидя среди деревьев; или, если в вышине какая-нибудь странствующая птица улавливала звуки чарующей песни, ее поникшие крылья опускались к земле. Атос сломал свои скалы, приведя с собой кентавров, и встал рядом с Родопой, его снега растаяли от музыки; дриада, покинув свои дубовые убежища, поспешила к певице. Чтобы услышать твою песню, к самым их логовищам пришли дикие звери, и рядом с бесстрашными стадами притаился мармарийский лев; он не испытывал страха перед волками, и змея покинула свое мрачное логово, позабыв наконец о своем яде.
[1061] Нет, когда через врата Тенариана к безмолвным призракам он пришел, ударяя на своей скорбной лире, своей печальной песней он покорил Тартар и угрюмых богов Эреба; не устрашили его и озера Стикса, которыми клянутся высшие боги. Никогда не останавливающееся колесо стояло неподвижно, вялое, с покоренным вращением; печень Тития росла, не съеденная, в то время как очарованный певец держал птиц. Озорной камень допустил поражение и оказал помощь барду. Тогда первый престарелый фригиец, хотя волны стояли неподвижно, утолил свою неистовую жажду, забывшись совсем, и к яблокам не протянул руки. Ты тоже, перевозчик, услышал, и твоя лодка, бороздящая адское море, плыла дальше без весел. Итак, когда своей песней Орфей окончательно одолел адских богов, богини снова возобновили истощенную нить Эвридики. Но пока Орфей бездумно оглядывался назад, не веря, что его Эвридика вернулась к нему и следует за ним, он потерял вознаграждение за свое пение; и она подошла к грани жизни только для того, чтобы умереть еще раз.
[1090] Затем, все еще ища утешения в песне, в скорбных песнях Орфей так пел гетанам: что боги подчиняются закону, и тот, кто управляет временами года, кто устроил четыре смены летящего года; что ни для кого Парки не прядут снова нити жадной прялки, и что все, что было и будет рождено, умрет.
[1100] Свержение Геракла заставляет нас поверить фракийскому барду. Скоро, очень скоро, когда во вселенной наступит день, когда закон будет смещен, южные небеса обрушатся на равнины Ливии и все, чем владеют рассеянные гарамантийцы; северные небеса сокрушат все, что лежит под полюсом, и Борей поразит их испепеляющими взрывами. Тогда с потерянного неба упадет испуганное солнце и прогонит день. Небесный дворец затонет, увлекая за собой Восток и Запад, и смерть в той или иной форме и хаос возьмут верх над всеми богами в едином разрушении; и смерть, наконец, навлечет на себя гибель. Какое место тогда примет мир? Широко ли раскроются врата Тартара, чтобы нашлось место для расколотых небес? Или пространство между небом и землей достаточно велико (возможно, даже слишком велико) для мирового зла? Какое место будет достаточно велико, чтобы вместить (о, ужас!) такую огромную смерть, какое место, боги? Море, Тартар и небеса – три царства должны быть в одном месте.
[1128] Но что за возмутительный шум обрушивается на наши встревоженные уши? Это, это звук Геркулеса.
[Входит ГЕРКУЛЕС в крайнем страдании.]
ГЕРКУЛЕС
[1131] Поверни назад, о сияющее Солнце, своих тяжело дышащих коней и отпусти ночь; пусть этот день, в котором я умираю, исчезнет для мира, и пусть небеса содрогнутся в непроглядной тьме. Так помешай же моему отчиму. Теперь, отец, если бы было уместно восстановить слепой хаос, то теперь с той и с другой стороны рама небес была бы разорвана и оба полюса разлетелись бы на части. Почему ты щадишь звезды? Ты теряешь Геркулеса, о отец. Теперь, Юпитер, внимательно посмотри на каждую часть небес, чтобы какие-нибудь Гиасы, швыряющие фессалийские скалы и Офрисы, не стали легкой ракетой для Энцелада. Сейчас, сейчас надменный Плутон откроет ворота своей мрачной тюрьмы, снимет цепи с его отца и вернет его на небеса. Поскольку я, твой сын, который на земле был вместо твоей молнии, возвращаю меня обратно на Стикс, Энцелад свирепый восстанет, и массу, под которой он сейчас сокрушен, он бросит против богов; да, отец, все твое воздушное царство подвергнет опасности моя смерть. Тогда, прежде чем ты окончательно лишишься небес, похорони меня, отец, под всем разрушенным миром; разрушь небеса, которые ты обречен потерять.
ПРИПЕВ
[1151] Не напрасны твои страхи, сын Громовержца. Скоро Пелион сокрушит Фессалийскую Оссу, и Атос, возвышающийся на Пинде, раскинет свои леса среди небесных звезд; тогда Тифей преодолеет скалы и поднимет Тосканский Инариме; тогда этнейские печи поднимут Энцелад, еще не пораженный твоей стрелой, и разорвут зияющий склон горы. И вот теперь небесные царства следуют за тобой.
ГЕРАКЛ
[1161] Вот я, кто избежал смерти, кто презрел Стикс, кто через бассейн Леты вернулся с добычей, при виде которой Титан чуть не выпал из своей падающей колесницы, я, чье присутствие почувствовали три царства богов, погибаю. Ни один меч с глубоким вонзением не пронзает мой бок, и не все Отрисы являются орудием моей смерти; ни один гигант со свирепыми и разинутыми челюстями не погребал мое тело под всем Пиндом; нет, без врага я побежден, и, мысль, которая мучает меня больше (позор моему мужскому достоинству!), в последний день Алкида не было убито ни одно чудовище. Ах, горе мне! Я растрачиваю свою жизнь безвозвратно.
[1173] О ты, правитель мира, вы, боги, некогда бывшие свидетелями моих деяний, О вся земля, решено ли твоему Геркулесу погибнуть такой смертью, как эта? О, жестокий позор для меня, о, самый отвратительный конец – женщину назовут виновницей смерти Алсидеса! И за кого умирает Алсидес? Если неизменной судьбе было угодно, чтобы я пал от женской руки, если через столь низкую прялку протянулась нить моей смерти, ах я! что я мог пасть от ненависти Юноны! Это могло быть сделано рукой женщины, но того, кто держит небеса. Если бы, о вы, боги, я просил слишком многого, Амазонка, рожденная под скифскими небесами, могла бы вернуть мне силу. Но от руки какой женщины погиб враг Юноны? Это для тебя, отчим мой, более тяжкий позор. Почему ты называешь этот день радостным? Какого монстра, подобного этому, породила земля, чтобы утолить твой гнев? Смертная женщина превзошла твою ненависть. До сих пор ты считал, что один Алкид превзошел тебя; двое превзошли тебя – да устыдятся небеса такого гнева! О, если бы немейский лев наполнил моей кровью свою разинутую пасть, или если бы я, окруженный сотней змей, накормил гидру своей кровью! О, если бы я был отдан в добычу кентаврам или если бы я сидел среди теней, прикованный к вечной скале, в несчастье! Но теперь я притащил сюда свою последнюю добычу, пока Смерть изумленно смотрела на меня; теперь из адского Стикса я вернул себе свет, завоеванные мною прутья Зла – смерть со всех сторон избегала меня, чтобы я, наконец, лишился славного конца. О звери, о побежденные звери! Ни трехголовый пес, увидев солнце, не утащил меня обратно в Стикс, ни под западными небесами испанский разгром дикого пастуха не победил меня, ни две змеи – ах, горе мне! как часто я упускал славную смерть! Мои последние претензии на славу – что это?
ПРИПЕВ
[1208] Видишь ли ты, как добродетель, сознающая свою славу, не уклоняется от потока Леты? Он не скорбит о смерти, но краснеет за ее причину; он жаждет под необъятной тушей какого-нибудь огромного гиганта закончить последний день жизни, понести тяжесть какого-нибудь вздымающего горы Титана, быть обязанным своей смертью какому-нибудь дикому, разъяренному зверю. Но нет, бедняга, из-за твоей собственной руки не осталось ни зверя, ни великана; ибо что еще достойного виновника смерти Геракла осталось, кроме твоей правой руки?
ГЕРКУЛЕС
[1218] Увы, какой скорпион, какой краб, вырванный из знойной зоны, жжет глубоко, въевшись в мой костный мозг? Мое сердце, когда-то наполненное пульсирующими потоками крови, горячо растягивает пересохшие волокна моих легких; моя печень пылает, ее желчь совершенно высохла, и медленный огонь истощил всю мою кровь. Сначала ужасная чума пожирала мою кожу, затем перешла на конечности, пожрала бока, затем глубоко в суставах и ребрах паразит проел себе путь и выпил самый мой мозг. Оно таится в моих полых костях; да и сами мои кости не сохраняют своей твердости, а, раздробленные разрушенной структурой, рассыпаются крошащейся массой. Мое огромное тело сморщилось, и даже конечности Геркулеса не утоляют чуму. – О, как сильна болезнь, которую я признаю великой! О, жестокое проклятие! Смотрите, вы, города, смотрите, что теперь осталось от того великого Геркулеса. Узнаешь ли ты своего Геркулеса, отец мой? Не этим ли оружием я сокрушил немейскую чуму? Не этой ли рукой я натянул лук, сбивший стимфалийских птиц с самых звезд? Этими ногами схватил я быстро убегающего зверя с золотыми рогами, сверкающими на его голове? Этими раздробленными руками Кальпе выпустил море? Так много зверей, так много чудовищ, так много королей, неужели мои руки опустили их? На этих плечах покоились небеса? Это мое массивное тело, это моя шея? Эти руки я противопоставил падающему небу? Какого стигийского сторожевого пса впоследствии вытащит моя рука? Где мои силы, похороненные до моего погребения? Почему, ради Юпитера, я зову тебя отцом? Почему, несчастный, по праву Громовержца я претендую на небеса? Теперь, теперь Амфитрион будет считаться моим отцом.
[1249] О вредитель, что ты такое, что таится в моих жизненно важных органах, выходи наружу – почему ты нападаешь на меня скрытым умом? Какое скифское море под ледяным полюсом, какая ленивая Тефия, какая испанская Кальпа, теснящаяся на мавританском побережье, породили тебя? О проклятый бич! Ты что, какой-то змей, размахивающий своей грязной головой с полным гребнем, или еще какая-то злая тварь, неизвестная даже мне? Порожден ли ты кровью лернейского чудовища, или стигийский пес оставил тебя здесь, на земле? Ты болен всем, чем угодно, и все же не болен – какую форму ты носишь? Дай мне, по крайней мере, знать, от какого зла я погибаю. Каким бы вредителем или зверем ты ни был, выступи против меня открыто! Кто дал тебе место в моем сокровенном мозгу? Смотри, моя рука содрала кожу и обнажила плоть; но еще глубже должно быть найдено ее тайное место – о горе, непобедимый, как Геркулес!
[1265] Но откуда этот плач? Откуда слезы на этих щеках? Мое лицо, прежде невозмутимое и никогда не имевшее обыкновения выражать свое горе слезами, наконец (о, позор!) научилось плакать. В какой день, в какой стране видели слезы Геркулеса? С сухими глазами нес я свои заботы. Тебе одному уступила та сила, которая сокрушила стольких чудовищ; ты первый из всех вызвал слезы из моих глаз; мое лицо, тверже грубой скалы, тверже стали и блуждающих Симптомов, расслабило мой лик и изгнало мои слезы. Меня, плачущего и стенающего, о всевышний владыка небес, видела земля, и, мысль, которая мучает меня больше, увидела моя мачеха. Но вот, снова палящий жар разгорается и сжигает мои жизненно важные органы. О, где же вспышка молнии, которая принесет мне смерть?
ПРИПЕВ
[1279] Что не может преодолеть страдание? Но теперь, когда скалы фракийского Гемуса тверже, чем парразийские небеса спокойнее, он предался страшным мукам; его голова устало опускается на шею, из стороны в сторону он поворачивает свое могучее тело, и часто его стойкость осушает слезы. Поэтому, каким бы яростным лучом он ни сиял, Титану не удается растопить арктические снега, чье ледяное великолепие не поддается воздействию факелов палящего солнца.
ГЕРКУЛЕС
[1290] О отец, обрати свои взоры на мое бедствие. Никогда до сих пор Алкид не прибегал к тебе за помощью, даже когда гидра обвила мои конечности своими плодородными головами. Посреди адских озер, окутанный черной пеленой ночи, Я стоял рядом со Смертью и не взывал к тебе. Так много ужасных зверей было у меня, да, королей и тиранов; но я ни разу не поднял своего лица к звездам. Эта моя рука всегда была надежной в моих молитвах; никакие молнии ради меня не сверкали со священного неба – но этот день побудил меня кое о чем попросить тебя. Ты первый, кто услышал мои молитвы, и будешь последним. Я прошу только об одной ударе молнии; считай меня великаном. Я мог бы возложить руки на небеса не меньше, чем они; но пока я искренне считал тебя своим отцом, я пощадил небеса. О, будь ты суров, мой сир, или милосерден, возложи руки на своего сына, даруй ему скорую смерть и даруй тебе эту великую славу.
[1307] Или, если твоя рука неохотно уклонится от нечестивого задания, ‘помоги мне освободить с горы Этны пылающих Титанов, которые в своих руках могут поднять Пинда или, Осса, тебя и сброшенной горой сокрушить меня полностью. Пусть Беллона сломает прутья Эребуса и с обнаженным мечом бросится на меня; или пошлет свирепого Марса; пусть грозный бог поможет мне быть вооруженным. Он мой брат, это верно, но рожден от моей падчерицы. Ты тоже, сестра Алкида, но только от нашего отца, метни свое копье, о Паллада, против своего брата Херла. И к тебе, моя сводная дама, я протягиваю умоляющие руки; молю тебя, по крайней мере, пусти свою стрелу (я готов погибнуть от женской руки); о, наконец-то уступив, наконец насытившись, зачем все еще питать свою месть? Чего ты ищешь дальше? Ты видишь Алсидеса умоляющим; тогда как ни одна страна, ни одно чудовище никогда не видели, чтобы я умолял тебя о пощаде. Теперь мне нужна гневная, неистовая мачеха – теперь твоя страсть остыла? Теперь ты смиряешься со своей ненавистью? Ты щадишь меня, когда я молюсь только о смерти. О земля и города земли, неужели вам некому принести факелы для вашего Геркулеса, некому принести оружие? Вы отказываете мне в оружии? Так что пусть ни одна страна больше не порождает диких чудовищ, когда я умру, и пусть мир никогда не просит моей помощи; если восстанет какое-нибудь зло, пусть восстанет и мститель. Со всех сторон сокруши мою несчастную жизнь камнями, укрой мои беды. О неблагодарный мир, ты дрогнул? Ты совсем забыл меня? И теперь ты был бы добычей болезней и диких зверей, если бы ты не родил меня. Тогда, о вы, народы, спасите своего защитника от его бед. Этот шанс дан тебе, чтобы отплатить за мои услуги – смерть будет наградой для всех.
[Входит АЛКМЕНА.]
АЛКМЕНА
[1337] Какие земли будет искать несчастная мать Алкида? Где мой сын, о, где? Если мои глаза видят правильно, вот он лежит, тяжело дыша, в лихорадке; он стонет, его жизнь подходит к концу. В последнем объятии позволь мне обнять тебя, о сын мой, и собрать твой прощальный дух в своих устах; подними мои обнимающие руки к своим - но где твои конечности? Где та звездоносная шея, что подпирала небеса? Кого она оставила, кроме тени тебя самого?
ГЕРКУЛЕС
[1345] Геркулеса ты действительно видишь, мать моя, но это тень и что-то мерзкое от меня самого. Взгляни на меня, мать, почему ты отводишь глаза и прячешь лицо? Тебе стыдно, что Гераклом назвали твоего сына?
АЛКМЕНА
[1349] Какой мир, какая земля породили нового монстра? Что за ужасный ужас торжествует над тобой? Кто победил Геракла?
ГЕРКУЛЕС
[1352] По воле его жены ты видишь Алкида униженным.
АЛКМЕНА
[1353] Какая хитрость достаточно велика, чтобы навредить Алсиду?
ГЕРКУЛЕС
[1354] Чего бы ни было, мать, достаточно для гнева женщины.
АЛКМЕНА
[1355] А как вредитель проник в твои суставы и кости?
ГЕРКУЛЕС
[1356] Халат, отравленный руками женщины, открыл ему доступ.
АЛКМЕНА
[1357] Где это одеяние? Я вижу только обнаженные конечности.
ГЕРКУЛЕС
[1358]Это поглотило меня.
АЛКМЕНА
[1358] Был ли когда-нибудь обнаружен столь разрушительный мор?
ГЕРКУЛЕС
[1359] Поверь мне, мать, в моих сокровенных уголках бродит гидра, а с лернейской - тысяча диких зверей. Какое пламя, столь же жаркое, как это, пронзает сицилийские облака, какие лемнийские пожары или пылающий небесный тракт, в пределах которого может не лежать путь солнца? О товарищи, бросьте меня в само море, в середину реки – увы! какой Истории мне хватит? Хотя он больше всех земель, сам Океан не охладит мою жгучую боль; чтобы облегчить мое горе, вся вода высохнет, вся влага иссякнет. Почему, правитель Эребуса, ты отправил меня обратно на Юпитер? Более прилично было бы крепко держать меня. К твоему мраку верни меня и покажи такого Геркулеса призракам, которых я победил. Я ничего не заберу; зачем бояться Геркулеса во второй раз? Напади на меня, Смерть, и не бойся; теперь я готов умереть.
АЛКМЕНА
[1374], по крайней мере, сдержи свои слезы, обуздай свои страдания; даже в таких горестях покажи Геракла непобедимым; прогони смерть; победи владык ада, как это принято у тебя.
ГЕРКУЛЕС
[1377] Если бы суровый Кавказ предложил меня, скованного своими цепями, на съедение жадным птицам, в то время как Скифия скорбела вокруг, ни один скорбный крик не сорвался бы с моих губ; если бы блуждающие Симплегады раздавили меня между обоими своими утесами, я бы стойко перенес их ответные натиски; если бы Пинд лежал на мне, и Гем, и Атос, который сопротивляется фракийским волнам, и Мимас, который приветствует удары Юпитера; мать, если бы даже это небо упало мне на голову, и над моей головой не было бы ни единого печального крика. на моих плечах должна пылать огненная колесница Феба, ни один крик труса не покорит душу Алкида. Хотя бы тысяча зверей сразу бросилась на меня и растерзала меня до боли; хотя бы здесь с небес с диким лязгом спикировала птица Стимфала, и там с полной силой угрожающий бык бросился на меня, и какое бы огромное чудовище ни поднялось из земли; хотя бы рощи Синиса встали с той и с другой стороны, и грубый великан прострелил мои конечности вдаль; разрывая конечность за конечностью, я все равно буду молчать – ни звери, ни оружие, ничто, что можно встретить и победить, не исторгнет из меня ни единого стона.
АЛКМЕНА
[1396] Сын, не женский яд расплавляет твое тело; но твой тяжелый круговорот трудов, твой непрестанный труд, возможно, вскормили в тебе какую-то смертельную болезнь.
ГЕРКУЛЕС
[1399] Болезнь? Где она? Где она, скажите на милость? Есть ли еще что-нибудь злое в мире, пока я жив? Пусть это произойдет; пусть кто-нибудь протянет мне мой лук - нет, моих голых рук будет достаточно. Пусть это продолжается, говорю я. [Он погружается в глубокий, похожий на обморок сон.]
АЛКМЕНА
[1402] Увы! слишком сильное потрясение от агонии лишило его рассудка. [Слугам.] Уберите его оружие, уберите эти смертоносные стрелы подальше от его досягаемости, молю вас; его горящие щеки предвещают какое-то насилие. Где может спрятаться старая женщина? Это признак безумия; только оно одолевает Геркулеса. Но почему я, такой глупый, должен стремиться к бегству или прятаться? Храброй рукой Алкмена заслуживает смерти; так пусть же я погибну, пусть даже нечестиво, прежде чем какой-нибудь трус объявит о моей смерти или подлая рука восторжествует надо мной.
[1412] Но смотри, весь измученный горем, его боль крепко сковывает его измученное сердце во сне, а его тяжело дышащая грудь вздымается от затрудненного дыхания. Помогите ему, боги! Если, к моему несчастью, вы отреклись от моего славного сына, по крайней мере, пощадите этого мира, я молю, его защитника. Пусть его разум будет окончательно изгнан, а тело Геркулеса восстановит свою силу.
[Входит ХИЛЛУС.]
ХИЛЛУС
[1419] Горький свет, о день, полный преступлений! Дочь Громовержца мертва, его сын лежит при смерти, а я, его внук, все еще жив. Из-за преступления моей матери он погибает, но она была хитростью поймана в ловушку. Какой пожилой человек на протяжении всего своего жизненного цикла сможет рассказать о столь великих горестях? Обоих родителей в один прекрасный день не стало; не говоря уже о других бедах и щадя судьбу, я теряю Геркулеса, моего отца.
АЛКМЕНА
[1427] Придержи свои слова, дитя прославленного отца, внук несчастной Алкмены, подобный ей по судьбе; возможно, долгий сон смягчит его страдания. Но видите, покой покидает его усталое сердце и возвращает его тело страданию, а меня - горю.
ГЕРКУЛЕС
[1432] [Пробуждение в бреду.] Почему, что это? Вижу ли я Трачин среди ее скалистых холмов, или я, окруженный звездами, наконец-то оставил позади расу людей? Кто открывает мне небеса? Тебя, тебя, отец мой, теперь я вижу, и мою мачеху тоже, наконец-то успокоенную, я вижу. Какой небесный звук поражает мои уши? Юнона называет меня сыном! Я вижу сияющий дворец ярких небес и колею, протоптанную горящими колесами Феба. Я вижу ложе Ночи; ее тени зовут меня отсюда.
[1441] [Начинает выходить из своего бреда.] Но что это? Кто закрывает передо мной небесные врата, о отец, и низводит меня даже со звезд? Но теперь забота Феба горячим дыханием коснулась моего лица, теперь я был близок к небесам – но я вижу Трахин. Кто снова дал мне землю? Мгновение назад Оэта стоял подо мной, и весь мир лежал у моих ног. Как хорошо, о боль, что ты покинула меня! Ты вынуждаешь меня исповедаться – но останься, опереди это слово.
[1448] [ХИЛЛУСУ.] О Хиллус, это, это дар твоей матери, ее подарок мне. Хотел бы я, подняв дубинку, покончить с ее порочной жизнью точно так же, как я сразил амазонского вредителя на склонах заснеженного Кавказа. О возлюбленная Мегара, была ли ты моей женой, когда на меня нашло безумие? Дай мне мою дубинку и лук, пусть моя правая рука будет осквернена, позволь мне запятнать свою славу, и пусть женщина будет выбрана в качестве последнего подвига Геракла.
ХИЛЛУС
[1456] Сдержи страшные угрозы своего гнева, отец мой; она получила его, все кончено, наказание, которого ты желал, она понесла; убитая своей собственной рукой, моя мать лежит при смерти.
ГЕРАКЛ
[1459] Она пала вероломно; от рук разъяренного Геракла она должна была умереть; Личас потерял товарища. Я прихожу в ярость, когда набрасываюсь на ее безжизненное тело, и гнев побуждает меня. Почему даже ее труп в безопасности от моих нападок? Пусть дикие звери устроят на нем пир.
ХИЛЛУС
[1464] Несчастная женщина страдала больше, чем тот, кого она ранила; ты хотел бы еще кое-что прояснить в этом. Она пала от своей собственной руки, из-за горя о тебе; она перенесла больше страданий, чем ты требуешь. Но ты лжешь низко не из-за преступлений жены-убийцы и не из-за коварства моей матери; Несс замыслил эту ловушку, и твоя стрела лишила его жизни. Отец, одежда была пропитана кровью этого полузверя, и Несс этими твоими страданиями воздает за свои собственные.
ГЕРКУЛЕС
[1472]Все хорошо, все кончено, моя судьба разворачивается сама собой; это мой последний день на земле. Это предсказание некогда дал мне вещий дуб, и парнасский грот, сотрясая грохочущими звуками святилища Кирры, провозгласил: “От руки того, кого, побеждая, ты убил, Алкид, однажды ты ляжешь на дно; этот конец, когда ты пересечешь моря, земли и тени, ждет тебя в конце концов”. Мы больше не жалуемся; такой конец был неизбежен, и ни одно живое существо не могло победить Геркулеса. Теперь позволь мне выбрать смерть славную, прославленную, прославленный, полностью достойный меня. В этот день я прославлюсь. Идите, вырубите все леса, свалите рощу Оэты в кучу, чтобы могучий погребальный костер мог принять Геракла, и это до того, как он умрет. Ты, сын Поэя, дорогой юноша, соверши для меня это печальное служение; освети все небо пламенем Геркулеса.
[1488] А теперь к тебе, Хиллус, я обращаюсь со своей последней молитвой. Среди пленниц - прекрасная девушка, в очертаниях которой раскрывается ее раса и царское положение, Иола, дочь царя Эврита. Веди ее в свои покои со свадебным факелом. Победоносный, окровавленный, я отнял у нее родину и дом, а несчастной девушке не дал ничего, кроме Алсидеса; и теперь его у нее нет. Позволь ей возместить свои печали и лелеять внука Юпитера и сына Геркулеса; от тебя родится то семя, которое она зачала от меня.
[1497] [АЛКМЕНЕ.] Молю тебя, прекрати свои предсмертные стенания по мне, прославленная мать; твой Алкид жив; своими героическими подвигами я заставил мою мачеху казаться всего лишь наложницей. Правдива ли история о ночи зачатия Геракла, или мой отец смертен – хотя меня ложно называют сыном Юпитера, я заслужил быть его сыном; слава небесам, я даровал ей славу, и во славу Юпитера моя мать произвела меня на свет. Более того, он сам, хотя и Юпитер, рад, что его считают моим отцом. Осуши теперь свои слезы, мать моя; гордой среди греческих матерей будешь ты. Какого сына, подобного твоему, родила Юнона, хотя она владела небесным скипетром и была невестой Громовержца? И все же, хотя она и была царицей небес, она завидовала смертной женщине и желала, чтобы Алкида можно было назвать ее родным.
[1512]Теперь, о солнце, ты должен ускорять свой путь в одиночестве, ибо я, который был твоим спутником повсюду, направляюсь в Тартар и страну теней. И все же до самых глубин я понесу эту славную славу о том, что ни один вредитель открыто не поверг Алсидеса, и что все вредители открыто уничтожили Алсидеса.
(Он идет к погребальному костру, который был приготовлен для него.]
ПРИПЕВ
[1518] О слава мира, о Солнце, опоясанное лучами, при первом тепле которого Геката отстегивает удила от усталых коней своей ночной колесницы, скажи сабейцам, которые лежат под рассветом, скажи иберийцам, которые лежат под твоим закатом, скажи тем, кто страдает под повозкой Медведя, и тем, кто тяжело дышит под твоей горящей колесницей: Геркулес спешит к бесконечным теням, в царство бессонного Цербера, откуда он больше никогда не вернется. Пусть твои яркие лучи будут затянуты облаками; взгляни на скорбящий мир с бледным лицом, и пусть уродующий туман бродит над твоей головой. Когда, о Титан, где, под каким небом ты последуешь за другим Геркулесом на земле? К чьей помощи обратится несчастный мир, если в болотах Лерны какой-нибудь многоголовый вредитель из сотни змей распространит свою ядовитую ярость; если для древних племен Аркадии какой-нибудь вепрь нарушит тишину лесов; если какой-нибудь сын фракийских Родоп, более твердых, чем земля покрытой снегом Хелисы, забрызгает свои стойла человеческой кровью? Кто даст трепещущим народам мир, если разгневанные боги воздвигнут над миром новых чудовищ? Наравне со всеми людьми лежит тот, кого земля породила наравне с Громовержцем. Пусть по бесчисленным городам разнесутся короткие крики; пусть женщины с развевающимися волосами бьют себя по обнаженным рукам; пусть будут закрыты храмы всех богов, кроме только его мачехи, ибо только она свободна от забот.
[1550] Ты ближе всего к Лете и стигийскому берегу, откуда ни один киль никогда не вернет тебя обратно; ты ближе всего, оплакиваемый, к призракам, откуда, победив Смерть, ты когда-то вернулся с триумфом, а теперь превратился в тень, с бесплотными руками, бледным лицом и поникшей шеей; и та лодка, которая когда-то несла тебя одного и боялась, что она погрузится под волны, не вынесет тебя одного. И все же ты не будешь жить среди обычных теней; среди Эака и двух критян будешь ты, судящий о человеческих деяниях, уничтожающий царей-тиранов. Пощади, о ты, могущественный, придержи свои руки. Хвала тебе за то, что ты сохранил меч незапятнанным и что в то время, когда ты был у власти, судьба среди своих бурь имела меньше силы против твоих городов.
[1564] Но теперь твое мужское достоинство занимает место среди звезд. Будешь занимать просторы севера, или там, где Титан посылает свои гнетущие лучи? Или в теплом западном небе будешь сиять, где ты услышишь, как Кальпе перекликается с бушующим морем? Какую область безоблачных небес ты отягощаешь? Какое место, когда придет Алкид, будет в безопасности среди звезд? Только пусть Юпитер уступит тебе твое место вдали от ужасного Льва и пылающего Краба, чтобы при виде тебя испуганные звезды не нарушили свои законы и Титан не затрепетал. Пока цветы будут цвести, когда весенние дни станут теплыми; пока зима оборвет листву с деревьев, а лето вернет деревьям их листву; пока плоды будут опадать, когда осень уйдет в свой полет, никакое течение времени не вырвет тебя из мира; товарищ Феба, товарищ звезд, ты уйдешь дальше. Скорее пшеница прорастет с поверхности глубин; скорее ревущие волны моря станут сладостными; скорее ледяной Медведь спустится и насладится запретными водами, чем народы замолчат, восхваляя тебя.
[1587] Тебе, отцу всего сущего, в нищете мы молимся: пусть не родится ни один ужасный зверь, ни одна зараза; от страха перед дикими королями сохрани этот несчастный мир свободным; пусть никто не господствует в дворцовом зале, кто считает единственной славой своего королевства то, что всегда угрожал мечом. Если какая-нибудь ужасная тварь снова придет на землю, о, дайте покинутой земле защитника.
[1595] Но что это? Вселенная звучит. Смотрите, он скорбит, отец скорбит об Алкиде; или это вопль богов или голос его испуганной падчерицы? При виде Геркулеса Юнона убегает от звезд? Пошатнулся ли Атлас под могучей тяжестью? Или это ужасные призраки задрожали, и при виде Геркулеса адский пес в ужасе разорвал свои цепи и убежал? Нет, мы ошибаемся; вот, с радостным лицом идет сын Поэя, и на плечах у него известные всем стрелы и колчан, наследник Геркулеса.
[Входит ФИЛОКТЕТ.]
[1607] Говори, добрый юноша, и, молю тебя, расскажи о конце Геракла и о том, с каким выражением лица Алкид перенес свою смерть.
ФИЛОКТЕТ
[1609] С таким, как никто другой, прожил свою жизнь.
ПРИПЕВ
[1609] С такой радостью он взошел на свой погребальный костер.
ФИЛОКТЕТ
[1610] Показал, что теперь пламя для него ничто. Что под небесами оставил Геракл после поражения невредимым? Вот, все было покорено.
ПРИПЕВ
[1613] Среди жаркого пламени где было место доблести?
ФИЛОКТЕТ
[1614] Единственный враг на земле, с которым он не справился, - огонь, побежден; он также был добавлен к животным; огонь занял свое место среди трудов Геркулеса.
ПРИПЕВ
[1617] Но скажи нам, каким образом возникло пламя?
ФИЛОКТЕТ
[1618] Когда весь скорбящий отряд обрушился на леса Оэты, руками одного буковое дерево потеряло свою тень и лежало во всю длину, пригвожденное к земле; один яростно срубил сосну, возвышающуюся до звезд, и призвал ее из гущи облаков; падая, она сотрясла каменистый склон и вместе с собой повалила лес поменьше. Стоял огромный дуб, широко раскидистый, такой же, как дуб пророчества Чаонии, закрывающий дневной свет и простирающий свои ветви далеко за пределы всей рощи. Угрожающе он застонал от множества ударов и сломал клинья; разящая сталь уперлась в спину; ее лезвие было притуплено, слишком мягкое для такой задачи. Когда дерево, наконец, сорванное с места и падающее, приносит повсеместные разрушения, это место сразу же впускает солнечные лучи в полную силу; птицы, согнанные со своих насестов, бесцельно летают весь день среди вырубленной рощи и, громко жалуясь, усталыми крыльями ищут свои гнезда. И теперь звучало каждое дерево, и даже священные дубы почувствовали страшную руку со стальными руками, и их древние леса не помогли священной роще. Весь лес был свален в кучу; и бревна, слоями поднимавшиеся к звездам, были слишком малы для погребального костра Геркулеса – сосна, быстро сгорающая, дуб с крепкими волокнами, изгиб более короткого ствола; но тополь, чья листва украшает лоб Алкида, заполнял погребальный костер.
[1642] Но он, подобно огромному страдающему льву, который, лежа в ливийском лесу, рычит от боли, поспешил вперед, – кто бы мог подумать, что он бросится в огонь? Его взгляд был взглядом человека, который ищет звезды, а не огни земли, когда он ступил на Оэту и окинул взглядом погребальный костер. Огромные балки сломались под ним. Затем он потребовал свои стрелы и лук и сказал: “Возьмите это, сыны Поя, примите их как подарок Алсидеса и залог любви. Это почувствовала Гидра; рядом с ними притаились стимфалийские птицы и все другие вредители, которых я одолел на расстоянии. О юноша, благословенный доблестью, никогда напрасно ты не пошлешь этих врагов на помощь; или если ты соберешь птиц с самых облаков, птицы упадут вниз, и с неба полетят твои стрелы, уверенные в своей добыче; и никогда этот лук не подведет твою руку. Он хорошо научился направлять оперенные стрелы и безошибочно посылать их в полет, в то время как сами стрелы, спущенные с тетивы, никогда не попадают в цель. Только ты, я молюсь, разведи огонь и подожги для меня последний факел. Пусть эта дубинка, ” сказал он, “ которой не владела ни одна рука, кроме моей, сгорит в пламени вместе со мной; только это оружие последует за Геркулесом. Это тоже должно было быть у тебя, - сказал он, - если бы ты мог владеть им. Пусть оно подольет масла в костер своего хозяина”. Затем он приказал сжечь вместе с ним косматую шкуру немейского чудовища; "под шкурой был спрятан погребальный костер.
[1667] Вся толпа подняла плач, и скорбь наполнила глаза всех слезами. Его мать, охваченная горем, обнажила свою жаждущую грудь и била себя в грудь, обнаженная до пояса, в бесконечных стенаниях; и своими криками, обрушивающимися на богов и самого Юпитера, она наполнила всю округу женскими стенаниями. “Мать, ” сказал он, “ ты позоришь смерть Геракла; сдержи свои слезы и запри свое женское горе в своем сердце. Почему из-за твоего плача Юнона должна считать этот день радостным? Ибо она радуется, видя слезы своей соперницы. Обуздай свое малодушие, мать моя; грех разрывать груди и чрево, вынашивавшее Алкида”. Затем с ужасным бормотанием, как тогда, когда через аргивские города он тащил пса, как тогда, торжествуя над адом, презирая Смерть и трепеща от страха, он вернулся на землю, так же он положил его на погребальный костер. Какой победитель когда-либо стоял в своей колеснице с таким радостным триумфом? Какой царь-тиран с таким выражением лица когда-либо давал законы народам? Как спокойно он переносил свою судьбу! Даже наши слезы утихли, шок от горя прошел, никто не скорбит о том, что он должен погибнуть. Теперь нам было стыдно плакать; сама Алкмена, чей пол побуждает к скорби, стояла с сухими щеками, мать, теперь почти равная своему сыну.
ПРИПЕВ
[1691] Не обращался он с мольбами к небесам, к богам, когда был зажжен огонь? Не обращался ли он к Юпитеру, чтобы тот услышал его молитвы?
ФИЛОКТЕТ
[1693], Не заботясь о себе, он лежал и, устремив взгляд на небо, вопрошал глазами, смотрит ли откуда-нибудь на него его отец. Затем, протянув руки, он заговорил: “О отец, с какой стороны ты смотришь на своего сына (он воистину мой отец, ради которого ночь соединилась с днем и однажды день перестал существовать), если оба предела Феба поют мне хвалу, племена Скифии и каждая пылающая прядь, которую опаляет дневной свет; если мир наполняет всю землю; если ни один город не стонет и ни один человек не пятнает грехом огни на своих алтарях; если преступления прекратились, прими эту душу, молю тебя, к звездам. Я не боюсь адского царства смерти, и печальные царства темного Юпитера не пугают меня; но идти, всего лишь тенью, к тем богам, которых я победил, о сир, мне стыдно. Разогни тучи, раздвинь день шире, чтобы глаза богов могли смотреть на пылающего Геркулеса. Хотя ты отказываешь мне в звездах и месте на небесах, о сир, ты даже будешь вынужден – ах! если боль извинит какие-либо мои слова, тогда открой стигийские пруды и предай меня смерти снова; но сначала докажи мне, что я твой сын. Этот день заставит меня казаться достойным звезд. Ничего не стоит все, что было сделано; этот день, отец мой, выведет Геркулеса на свет божий или погубит его”.
[1715] Сказав это, он призвал огонь. “ Вставай, верный друг Алсидеса, - сказал он, - подними этейский факел; покажи моей сводной сестре, как я переношу пламя. Почему дрожала твоя правая рука? Дрогнула ли твоя рука от такого нечестивого поступка? Тогда верни мне мой колчан, ты, бесстрашный, неумелый, невоинственный – рука, натягивающая мой лук! Почему бледнеют твои щеки? Приди, возьми факел с мужеством, с лицом, которое ты видишь на распростертом Алсидесе. Бедняга, прояви хоть немного уважения к тому, кто скоро сгорит.
[1725] “Но вот! теперь мой отец призывает меня и он открывает небеса. Я иду, о сир”. Тогда его лицо уже не было прежним. Дрожащей рукой я поднесла пылающую сосну; пламя отступило, факел сопротивлялся и не касался его конечностей; но Геркулес последовал за уменьшающимся пламенем. Ты мог бы подумать, что Кавказ, или Пинд, или Афон охвачены пламенем; не раздавалось ни звука, только казалось, что огонь стонет. О упрямое сердце! Если бы на этом погребальном костре лежал огромный Тифон, он бы громко застонал, а свирепый Энцелад, который нес на своих плечах Оссу, оторвался от земли.
[1736]Но Геркулес, окруженный ревущим пламенем, весь обугленный и искалеченный, бесстрашно огляделся вокруг и воскликнул: “Теперь ты истинный родитель Геркулеса; так подобает тебе стоять, моя мать, у погребального костра, и так подобает, чтобы Геркулеса оплакивали”. Посреди палящего зноя и угрожающего пламени, невозмутимый, непоколебимый, ни в какую сторону не поворачивающий свои измученные конечности, он подбадривает, советует, все еще активен, хотя весь в огне. Всем своим служителям он дарит твердость души; вы бы сочли, что он весь в огне, чтобы сгореть. Вся толпа стоит в безмолвном изумлении, и пламя едва верит, так спокойно его чело, герой так величествен. Он также не ускоряет своего горения; но когда теперь он решил, что проявил достаточно мужества перед смертью, со всех сторон он подтащил горящие бревна, на которые огонь распространялся меньше всего, и в эту пылающую массу он шагнул туда, где пламя бушевало сильнее всего, совершенно бесстрашный, вызывающий. Некоторое время он любовался огнем. Но теперь его густая борода ярко горела; и даже когда угрожающий огонь коснулся его лица и горячие языки лизнули его голову, он не закрыл глаза. – Но что это такое? Я вижу печальную мать, носящую на груди останки великого Алкида, и Алкмену, тряхнувшую своими грязными локонами, оплакивающую своего сына.
[Входит АЛКМЕНА, неся на груди погребальную урну.]
АЛКМЕНА
[1758] Бойтесь судьбы, о силы небесные! [Поднимает урну.] Посмотрите на скудный прах Геркулеса – до этого, до этого уменьшилось это могучее тело! О Солнце, какая великая масса ушла в небытие! О боже, эта старческая грудь может вместить Алсидеса, это могила для него. Смотри, Геркулес едва ли наполнил всю урну; как легок для меня его вес, на плечах которого покоились все небеса, как легкий груз. Однажды в самые дальние царства Тартара, о сын, ты отправился лишь для того, чтобы вернуться – О, когда же из адского Стикса ты придешь снова? Не настолько мудро, чтобы прихватить с собой добычу, и не для того, чтобы Тесей снова смог вернуть тебе дневной свет, – но когда, хотя и в полном одиночестве? Сможет ли весь мир, навалившийся на тебя, удержать твою тень от адского пса, чтобы удержать тебя? Когда ты разрушишь тенарианские врата, или в какую зияющую пасть попадет моя мать, где приближение смерти? Ты отправляешься в путь к мертвым, и я буду твоим единственным. Почему я трачу время на стенания? Зачем ты терпишь, о несчастная жизнь? Зачем цепляться за свет? Какого Геркулеса я могу снова явить Юпитеру? Какой такой великий сын назовет меня матерью, назовет меня своей Алкменой? О, слишком, слишком счастлив ты, мой фиванский супруг, ибо ты спустился в царства Тартара, когда твой сын все еще был жив; при твоем приближении адские существа, возможно, преисполнились страха только потому, что ты был отцом Геркулеса, пусть и названного ложно. – Какие земли должна искать пожилая женщина, ненавидимая дикими царями, если, несмотря ни на что, хоть один дикий король остался в живых? О, горе мне! Все сыновья, которые оплакивают своих убитых предков, будут мстить мне; все они сокрушат меня. Если какой-нибудь юный Бусирис или какой-нибудь юный Антей наведет ужас на территорию зоны огня, меня уведут в качестве добычи; если какой-нибудь исмарянин захочет отомстить за стада кровавого царя Фракии, на моих конечностях будут накормлены его ужасные стада. Юнона, быть может, в гневе захочет отомстить; против меня обрушится вся сила ее гнева; хотя ее душа еще больше встревожена Алсидом, о, приди наконец, я, наложница, осталась – ах! какие наказания она наложит, чтобы я снова не стала матерью! Этот сын превратил мое чрево в предмет страха.
[1796] Куда бежать Алкмене? Какое место, какой регион, в какой части света примет мою сторону, или в какое укромное место отправится твоя мать, знающая все, кроме тебя? Должен ли я искать свою родину и свой несчастный дом? Эврисфей - царь Аргоса. Искать ли мне Фивы, царство моего мужа, Исмен и мои брачные покои, где когда-то, горячо любимая им, я смотрела на Юпитера? О, счастлив, слишком счастлив был бы я, если бы я сам тоже познал молнию Юпитера! О, если бы из моего чрева был вырван младенец Алкид! Но теперь мне был дан шанс, да, мне было дано увидеть, как мой сын соперничает в восхвалениях с Юпитером, чтобы и это могло быть дано мне – узнать, насколько судьба властна обокрасть меня.
[1809] Какой народ будет жить, помня о тебе, о сын? Теперь весь род неблагодарен. Должен ли я искать Клеону? искать аркадские племена и разыскивать земли, прославленные твоими праведными трудами? Здесь пал ужасный змей, здесь чудовище-птица, здесь пал кровавый король, и здесь твоей рукой побежден лев, который, пока ты лежишь здесь похороненный, занимает место на небесах. Если земля благодарна, пусть каждый народ защитит твою Алкмену. Должен ли я пойти к фракийским народам и к племенам Гебруса? ибо и эта земля была защищена твоими трудами; низко лежат конюшни королевства. Здесь был дарован мир, когда был свергнут кровавый король; ибо где он не был дарован?
[1821] Какую могилу для тебя будет искать несчастная старуха? Пусть весь мир поборется за твои останки. Прах могучего Геркулеса, какие люди или какие храмы, какие расы желают иметь? Кто же тогда, кто ищет, кто требует ношу Алкмены? Какая гробница, о сын, какая гробница достаточно велика для тебя? Твоя могила - это весь широкий мир, и слава будет твоей эпитафией. Почему, душа моя, ты боишься? Ты держишь прах Геркулеса; обними его кости; простой его прах принесет тебе помощь, будет достаточной защитой; даже твой призрак заставит трепетать королей.
ХИЛЛУС
[Который, кажется, присутствовал при предыдущей сцене.]
[1831] Хотя они действительно принадлежат твоему сыну, сдерживай слезы, мать Алкида прославленного. Его нельзя ни оплакивать, ни преследовать горестными молитвами, кто своей доблестью остановил поступь судьбы; его бессмертная доблесть запрещает оплакивать Геракла. Храбрецы запрещают скорбеть, трусы командуют.
АЛКМЕНА
[1837] Когда ее избавитель потерян, должна ли мать уменьшить свое горе?
ХИЛЛУС
[1838] И на суше, и на море, и там, где сияющее солнце из его яркой машины смотрит вниз на оба океана, (не ты один скорбишь) все скорбят о своем потерянном избавителе.
АЛКМЕНА
[1840] Скольких сыновей похоронила его несчастная мать в нем одном! Царства мне не хватало, но я мог дать царства. Я единственная из всех матерей, которых содержит земля, воздержалась от молитвы; я ничего не просила у богов, пока оставался мой сын; ибо чего не могла даровать мне любовь Геркулеса? Какой бог мог отказать мне в чем-либо? В моих собственных руках были ответы на мои молитвы: все, что отвергал Юпитер, мог даровать Геракл. Какого такого сына родила смертная мать? Однажды мать окаменела, когда, лишившись всего своего выводка, она стояла и, оставшись одна, оплакивала своих дважды семерых детей; но со сколькими выводками, подобными ее, мог сравниться мой сын? До сих пор для горя матери не хватало достаточно обширной меры – Алкмена предоставит ее. Тогда прекратите, вы, матери, кого непрекращающееся горе все еще заставляет оплакивать, кого сокрушительная скорбь превратила в камень; уступите вы, да, все вы, этим моим горестям. Тогда подойди, ударь в эту дряхлую грудь, о несчастные руки, – и можешь ли ты одна восполнить столь огромную потерю, старая, измученная старуха? Скоро весь мир объединится, чтобы скорбеть вместе с тобой. И все же подними свои руки, какими бы усталыми они ни были, в плаче; чтобы своим горем ты мог возбудить зависть в богах, призови весь род человеческий к твоему плачу.
[Далее следует официальная траурная песня АЛКМЕНЫ, сопровождаемая обычными восточными жестами скорби.]
[1863] Придите, оплакайте сына Алкмены и могучего Юпитера, для зачатия которого был потерян один день, и медленный рассвет соединил две ночи в одну; потеряно нечто большее, чем сам день. Вместе скорбите, все народы, чьим жестоким тиранам он повелел спуститься в обители Стикса и сложить меч, обагренный кровью народов. Таким пустынникам воздайте должное своими слезами; пусть все, да, весь мир откликнется эхом на ваши стенания. Алкид, пусть опоясанный морем Крит оплакивает, земля дорога великому Громовержцу; пусть его сотни народов бьют в ладоши. Теперь критяне, теперь жрецы Кибелы, вашими руками ударяйте в кимвалы Иды; это встречайте с оружием в руках, вы оплакиваете его. Теперь, теперь сделай ему справедливые похороны; низко лежит Алкид, равный, о Крит, самому Громовержцу. Оплакивайте кончину Алкида, о аркадийцы, которые были народом еще до рождения луны; пусть гремят высоты Парфения и холмы Немеи, а Меналус нанесет тяжелые удары горя. Щетинистый кабан, затаившийся на ваших полях, требует оплакивания великого Алсидеса, а огромная птица, чьи крылья закрыли все небо, бросилась навстречу его стрелам. Плачь, аргивянка Клеона, плачь; здесь давным-давно лев, который держал в страхе твои стены, был уничтожен правой рукой моего сына. Вы, бистонские дамы, бейте себя в грудь, и пусть холодный Гебрус отзовется на ваши побои; плачьте по Алсиду, ибо ваши дети больше не рождаются для стойл, а ваше потомство - пищей для стад. Плачьте вы, о земля, избавленная от Антея, вы, регионы, спасенные от свирепого Гериона; да, вместе со мной, вы, несчастные народы, плачьте; пусть оба моря повторят эхо ваших побоев.
[1903] И вы, вы, многолюдные божества вращающихся небес, оплакиваете судьбу Геракла; ибо мой Алкид нес ваши небеса на своих плечах, ваше небо, вы, боги небесные, когда Атлас, опора звездного Олимпа, ненадолго освободился от своей ноши. Где теперь твои высоты, о Юпитер? Где обещанный дворец в небесах? Алкид, смертный, мертв! смертный, похоронен! Как часто Он берег тебе твои молнии, как редко твой огонь нуждался в метании! По крайней мере, направь на меня свою молнию и почитай меня Семелой.
[1916] И ныне, о сын, удерживаешь ли ты Елисейские престолы, удерживаешь ли берег, куда природа зовет все народы? Или после того, как собака была украдена, темный Стикс преградил тебе путь, и на самом пороге Этого судьба задерживает тебя? Что за смятение теперь, сын мой, овладевает призрачными духами? Увлекает ли лодочник свою лодку в полете? Поражают ли фессалийские кентавры летящими копытами испуганных призраков? Неужели гидра в ужасе погружает свои змеиные головы в волны, и все твои трудности пугают тебя, о сын мой? Одураченный, одураченный я, сбитый с толку, безумный! Ни призраки, ни тени не боятся тебя; устрашающая шкура, содранная с арголийского льва, с его рыжевато-коричневой гривой больше не прикрывает твою левую руку, и его свирепые зубы не прикрывают твоих висков; ты отдал свой колчан, и теперь рука поменьше нацелит твои стрелы. Безоружный, сын мой, ты прошел сквозь тени, и с ними ты пребудешь вечно.
ГОЛОС ГЕРКУЛЕСА
[1940] [Сверху.] Почему, поскольку я владею царствами звездного неба и, наконец, достиг небес, ты своим плачем предлагаешь мне вкусить смерть? Отдавай, ибо теперь моя доблесть вознесла меня к звездам и к самим богам.
АЛКМЕНА
[1944] [Сбитая с толку.] Откуда, о, откуда доносится этот звук до моих пораженных ушей? Откуда громоподобные звуки призывают прекратить мой плач? Теперь я знаю, что наступил хаос.
[1947] Со Стикса, о сын, искусство снова пришло ко мне? Сломлена ли сила ужасной смерти во второй раз? Ты еще раз избежал цитадели смерти и темных омутов адского ялика? Можно ли вернуться в тусклый ручей Ашерона и можешь ли ты в одиночку пересечь его? И после твоей смерти судьба больше не удерживает тебя? Неужели Плутон преградил тебе путь, трепеща за свою собственную власть? Несомненно, я видел тебя лежащим на пылающих бревнах, когда огромное, страшное пламя бушевало до небес. Ты был поглощен – почему, почему бездонная пропасть не обрела твою тень? Какой части тебя боялись призраки, я молюсь? Так ли страшна для них твоя тень”
ГЕРКУЛЕС
[Его фигура теперь обретает очертания в воздухе над головой.]
[1963] Озера стонущего Коцита не удерживают меня, и темный ялик не уносит моей тени; тогда прекрати свои стенания, мать моя; раз и навсегда я увидел призрачных призраков. То, что было смертным во мне и в тебе, побежденное пламя унесло часть моего отца на небеса, твоя часть была предана пламени. Прекрати же тогда свои стенания, которые вполне могли бы быть обращены к ничтожному сыну. Пусть льются слезы о бесславном; доблесть уносится к звездам, страх - в царство смерти. В живом присутствии, мать, со звезд говорит Алкид; скоро кровавый Эврисфей сполна воздаст тебе; над его гордой головой ты будешь торжествующе скакать. Но теперь пришло время мне перейти в царство небесное; Алкид снова победил ад.
[Он исчезает из виду.]
АЛКМЕНА
[1977] Останься хоть ненадолго! – он исчез с моих глаз, ушел, устремившись к звездам. Я обманут, или моим глазам только кажется, что они видели моего сына? Моя душа от горя не может в это поверить. – Но нет! ты божественен, и бессмертные небеса владеют тобой. Я верю В твое триумфальное появление.
[1981] Теперь я отправлюсь в царство Фив и там провозгласю нового бога, добавленного к их храмам. [Уходит.]
ПРИПЕВ
[1983] Славная доблесть не достанется стигийским теням. Храбрые продолжают жить, и жестокая судьба не унесет вас над водами Леты; но когда последний день принесет последний час, слава широко откроет путь к небесам.
[1989] Но ты, о могучий победитель зверей, приносящий мир миру, все еще будь с нами; по-прежнему, как в старину, относись к нашей земле; и если какое-нибудь чудовище со странным обликом заставит нас трепетать от ужаса, порази его раздвоенными молниями – да, громы гремят сильнее, чем сам твой отец.
АГАМЕМНОН

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
АГАМЕМНОН

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АГАМЕМНОН, царь Аргоса и предводитель всех греков в их войне против Трои.
ПРИЗРАК ФИЕСТА, вернувшийся на землю, чтобы призвать своего сына к мести, для свершения которой он был рожден.
ЭГИСТ, сын Фиеста от кровосмесительного союза с его дочерью; любовник Клитемнестры.
ХОР аргивянок.
ЭВРИБАТ, посланец Агамемнона.
КАССАНДРА, дочь Приама, пленница Агамемнона.
ЭЛЕКТРА, дочь Агамемнона и Клитемнестры.
СТРОФИЙ, царь Фокиды.
ОРЕСТ, сын Агамемнона (persona muta).
ПИЛАД, сын Строфия (персона мута).
ГРУППА плененных троянских женщин.
ДЕЙСТВИЕ происходит частично внутри, частично за пределами дворца Агамемнона в Аргосе или Микенах, в день возвращения царя из его долгого отсутствия в Трое, начиная с периода темноты, непосредственно предшествующего рассвету.
АРГУМЕНТ
Кровная вражда между Атреем и Фиестом не была прекращена ужасной местью, которую Атрей обрушил на своего брата. И все же судьба распорядилась так, что Фиест остался жив и произвел на свет от своей собственной дочери сына Эгисфа, который убьет Атрея и принесет разорение и смерть великому Атриду Агамемнону.
Троянская война окончена. И теперь объявлено о скором приближении царя-победителя, который привезет своих пленников и сокровища домой, в Аргос. Но он даже не подозревает, в какой дом возвращается. Ибо Клитемнестра, разгневанная на Агамемнона за то, что он принес в жертву ее дочь Ифигению в Авлиде, чтобы умиротворить ветры, и полная ревности из-за того, что он привел Кассандру в качестве ее соперницы домой, отчужденная также долгим отсутствием своего господина, но более всего отчужденная своим собственным преступным союзом с Эгистом, теперь замышляет убить своего мужа по его возвращении, получив таким образом одновременно месть и безопасность от его гнева.
АГАМЕМНОН
ПРИЗРАК ФИЕСТА
[1] Покидая мрачные области инфернального Диса, я прихожу, посланный из глубокой ямы Тартара, сомневаясь, какой мир я ненавижу больше – Фиест бежит из нижнего, верхний он обращает в бегство. Вот, дух мой содрогается, члены мои трясутся от страха; я вижу дом моего отца, более того, дом моего брата. Это древняя резиденция рода Пелопса; здесь пеласги по обычаю короновали своих царей; на этом троне восседают высокие лорды, чьи гордые руки держат скипетр; здесь находится их зал совета - здесь они пируют.
[12] С большим удовольствием я повернул бы назад. Не лучше ли бродить даже по мрачным заводям, не лучше ли смотреть на стража Стикса, вскидывающего свою тройчатую шею с соболиной гривой? где человек, привязанный телом к быстролетящему колесу, возвращается к самому себе; где тщетный труд в гору высмеивается, когда камень постоянно катится назад; где жадная птица разрывает постоянно обновляющуюся печень; и старик, измученный жаждой среди вод, ловит мимолетные волны обманутыми губами, обреченный дорого заплатить за пиршество богов. Но насколько мала доля моего проступка в его проступке? Давайте посчитаем всех, кого за их нечестивые поступки осуждает критский судья с вращающейся вазой; всех их я, Фиест, завоюю своими преступлениями. Но я буду побежден моим братом, исполненный трех моих сыновей, погребенных во мне; я поглотил свою собственную плоть.
[28] До сих пор не только Фортуна осквернила отца, но, отважившись на большее преступление, чем совершенное, она велела ему искать кровосмесительных объятий своей дочери. Бесстрашно и до дна я осушил ее просьбу, но это был нечестивый поступок, который я совершил. И поэтому, чтобы власть отца могла распространиться на всех его детей, моя дочь, вынужденная судьбой, родила мне ребенка, достойного называть меня отцом. Природа была смешана; отец с дедом, да, чудовищно! мужа с отцом, внуков с сыновьями, я перепутала день с ночью.
[37] Но, наконец, хотя и поздно и грядет после смерти, обещание смутного пророчества исполнилось для меня, измученного моими горестями; этот царь царей, этот вождь вождей, Агамемнон, под знаменем которого тысячи кораблей некогда покрывали своими парусами воды Трои, теперь, когда после десяти ходов Феба Илион повержен, теперь он совсем рядом – отдать свое горло во власть своей жены. Теперь, теперь этот дом будет купаться в крови, отличной от моей; я вижу мечи, топоры, копья, голову короля, разрубленную тяжелым ударом топора; теперь преступления близки, теперь распространяются предательство, резня, кровавые пиршества. Пришел творец твоего рождения, Эгисф. Почему ты опускаешь голову от стыда? Почему опускается твоя дрожащая рука, сомневающаяся в цели? Зачем советуешься сам с собой, зачем все чаще и чаще задавать вопрос, подходит ли тебе этот поступок? Подумай о своей матери; тебе это идет на пользу.
[53] Но почему вдруг летняя ночь продлевается до зимы? или что удерживает заходящие звезды на небе? Мы задерживаем Феба? [Готовимся к выходу.] Верните этот день вселенной. [Призрак исчезает.]
ПРИПЕВ
[57] О Фортуна, дарующая высшие блага трона насмешливой рукой, в опасное и сомнительное положение ты ставишь слишком возвышенных. Никогда еще скипетры не обретали спокойного мира или определенного владения; забота о заботе тяготит их, и всегда новые бури терзают их души. Не так бушует море на зыбучих песках Ливии, накатывая волну за волной; не так, всколыхнувшись из своих самых низких глубин, вздымаются воды Эвксина у ледяного полюса, где, не погруженный в лазурные волны, Боотес следует за своей сверкающей повозкой, как Фортуна управляет стремительными судьбами королей. Они жаждут, чтобы их боялись, и боятся, чтобы их боялись; добрая ночь не дает им безопасного убежища, и сон, побеждающий заботы, не успокаивает их грудь.
[77] В каком дворце не совершалось преступление, отвечающее на преступление? Какому дворцу не досаждают нечестивые руки? Закон, стыд, священные узы брака - все это ускользает от судов. Упорно преследуя, приходит мрачная Беллона кровавой длани, и та, кто раздражает гордых, Эринис, вечно преследующая слишком высокие дома, которые в любой час низвергают с высокого положения.
[87] Хотя оружие бездействует и предательство сдается, великие королевства падают под собственным весом, и Фортуна уступает место под бременем самой себя. Паруса раздуваются от попутных бризов, страх слишком сильно раздувает их; башня, поднимающая голову к самым облакам, избита суровым дождем; в роще, раскинувшей вокруг густую тень, видны расколотые вековые дубы; молнии ударяют в высокие холмы; крупные тела более подвержены болезням, и в то время как обычные стада бродят по бродячим пастбищам, голова, высоко поднятая, обречена на смерть.
[101] Что бы Фортуна ни подняла высоко, она поднимает, но для того, чтобы низвести низко. Скромное сословие живет дольше; тогда счастлив тот, кто, довольствуясь общей участью, с легким ветерком обнимает берег и, боясь доверить свою лодку широкому морю, бесцеремонно гребет веслом поближе к суше.
КЛИТЕМНЕСТРА
[108] Зачем, ленивая душа, ищешь ты надежного совета? Зачем колебаться? Лучший путь уже закрыт. Когда-то ты могла бы охранять свое целомудренное ложе и свой вдовий скипетр с чистой, женственной верой; ушли хорошие манеры, праведные поступки, честь, благочестие, вера – и скромность, которые, однажды ушед, не знают возврата. Отпусти поводья и, наклонившись вперед, подвигни вперед все беззаконие; преступный путь всегда безопасен для преступления. Измысли теперь в своем собственном сердце женские уловки – то, на что осмелилась любая неверная жена, вне себя от слепой страсти, на что осмелились руки мачехи, или на что осмелилась она, эта девушка, пылающая нечестивой любовью, которая бежала из своего фазийского царства на той фессалийской ладье; осмелись нанести удар мечом, осмелись отравить; или же тайно сбежать из Микен с сообщником твоей вины на ладье. Но зачем робко говорить о хитрости, изгнании и бегстве? То, что совершила твоя сестра, становится для тебя еще большим преступлением.
НЯНЯ
[125] Королева греков, прославленное дитя Леды, о чем размышляешь ты в тишине, какой безумный поступок, неуправляемый в своей цели, замышляешь с беспокойной душой? Хотя ты не говоришь ни слова, на твоем лице отражается вся твоя мука. Поэтому, что бы это ни было, дайте себе время и простор; то, чего не может разум, часто излечивает отсрочка.
КЛИТЕМНЕСТРА
]131] Страсти терзают меня слишком сильно, чтобы терпеть промедление; пламя сжигает самый мой костяк и мое сердце; здесь страх, смешанный с тоской, подстегивает меня, и моя грудь трепещет от ревности; там низменная любовь накладывает свое ярмо на мой разум и запрещает мне уступать. И среди такого огня, который охватывает мою душу, стыд, действительно усталый, побежденный и совершенно уничтоженный, все еще борется. Я движим сменяющимися потоками, подобно тому, как когда здесь ветер, там прилив разрушают пучину, и воды останавливаются, не зная, какому врагу они уступят. Поэтому я выпустил руль из своих рук – куда поведет меня гнев, куда уменье, куда надежда, туда я и отправлюсь; волнам я отдал свою лодку. Там, где разум подводит, лучше всего следовать воле случая.
НЯНЯ
[145] Слеп и опрометчив тот, кто следует случаю.
КЛИТЕМНЕСТРА
[146] Когда фортуна наихудшая, зачем бояться ее опасности?
КОРМИЛИЦА
[147] Таков твой грех и скрыт, если ты это допускаешь.
КЛИТЕМНЕСТРА
[148] Открыта для обозрения во всех грехах королевского дома.
НЯНЯ
[149] Ты раскаиваешься в старом преступлении, но планируешь новое?
КЛИТЕМНЕСТРА
[150] Конечно, глупо останавливаться на полпути в грехе.
МЕДСЕСТРА
[151] Тот, кто нагромождает преступление на преступление, усиливает то, чего он боится.
КЛИТЕМНЕСТРА
[152] И нож, и прижигание часто заменяют лекарства.
МЕДСЕСТРА
[153] Отчаянные средства никто не пробует сразу.
КЛИТЕМНЕСТРА
[154] Посреди бед мы должны отчаянно хвататься за что попало.
НЯНЯ
[155] Но пусть священное имя брака обратит тебя вспять.
КЛИТЕМНЕСТРА
[156] Овдовев десять лет, должна ли я все еще думать о муже?
ВОСПИТЫВАЙ
[157] Своего отпрыска от него, которого ты должна помнить.
КЛИТЕМНЕСТРА
[158] Я помню свадебные огни моей дочери, моего зятя Ахилла; истинную веру в мать он проявил!
КОРМИЛИЦА
[160] Она освободила наш застывший флот от промедления и пробудила ленивое море от его глубокого покоя.
КЛИТЕМНЕСТРА
[162] О, стыд! о, мучение! Я, дитя Тиндара, небесного происхождения, принес жертву ради греческого флота! Еще раз в памяти всплывают свадебные обряды моей дочери, которые он сделал достойными дома Пелопса, когда отец с молитвой на устах стоял перед алтарями, как это годится для бракосочетания! Калхас содрогнулся от своих собственных оракулов и от колеблющихся огней на алтаре. О дом, который всегда побеждал преступление преступлением! Кровью мы купили ветры, а войну - убийством! Но, скажете вы, таким образом тысяча кораблей подняли паруса вместе? Флот был освобожден не по милости бога; нет! Авлиды выводят из порта нечестивые корабли. Начав таким образом, он не стал вести войну более счастливо. С любовью пораженного пленника, не тронутого молитвой, он обнимал как баловня дитя престарелого жреца Аполлона Синтийского, тогда, как и сейчас, обезумевшего от страсти к священной деве. Ни Ахиллес, равнодушный к угрозам, не мог сломить его, ни тот, кто один видит тайны вселенной (для меня и моего верного провидца, для невольниц без веса), ни пораженный чумой народ, ни пылающие костры. Посреди смертельной борьбы падающей Греции, завоеванной, но не врагом, он томится, находит досуг для любви, ищет новых любовниц; и, чтобы его овдовевшее ложе никогда не освободилось от какой-нибудь варварской любовницы, он возжелал лирнезийскую девушку, добычу Ахилла, и не покраснел, чтобы унести ее прочь, вырванную из объятий ее господина – он, враг Парижа! Теперь, вновь уязвленный, он неистовствует от страсти к вдохновенной фригийской девушке; и после завоевания Трои, после падения Илиона он возвращается домой зятем пленницы Приама!
[193] Теперь препояшься, душа моя; ты готовишь не пустую распрю. Преступление должно быть предотвращено. Ленивый, какого дня ты ждешь? Пока фригийские жены не возьмут в руки скипетр нашего Пелопса? Удерживают ли тебя девственные дочери твоего дома и Орест, образ своего отца? Нет, это беды, которые угрожают им, должны подстегивать тебя; над ними нависает буря бед. Почему, несчастная женщина, ты колеблешься? Через твой собственный бок, если иначе это невозможно сделать, пусть вонзится меч, и так убей двоих. Смешай свою кровь с его кровью, своей смертью уничтожь своего мужа; смерть не причиняет боли, когда ты разделяешь ее с тем, с кем хочешь.
КОРМИЛИЦА
[203] О царица, обуздай себя, обуздай свой безудержный гнев и подумай, на что ты отваживаешься; завоеватель дикой Азии уже близко, мститель Европы, с триумфом тащащий плененную Пергаму и фригийцев, давно покоренных. Против того ныне коварством и хитростью пытаешься ты сразиться, кому Ахилл своим свирепым мечом не причинил вреда, хотя в мрачном гневе он вооружил свою дерзкую руку, ни против лучшего Аякса, бушующего и стремящегося к смерти, ни против Гектора, единственного оплота против воинствующих греков, ни против метких стрел Париса, ни против смуглого Мемнона, ни против Ксанфа, валяющегося среди трупов и перепутанного оружия, ни против Симоиса, волны которого красны от крови, ни против Кикна, белоснежного отпрыска бога Океана, ни против воинственного Резун и его фракийская орда, или Амазонка с ее раскрашенным колчаном, боевым топором в руке и щитом в виде полумесяца? Его, возвращающегося домой, готовишься ли ты убить и осквернить алтари твои нечестивой резней? Оставит ли победоносная Греция такое деяние неотмщенным? Кони и оружие, море, усеянное кораблями, представь это своим глазам, земля, по которой текут потоки крови, и вся судьба захваченного дома Дардана обернулась против греков. Обуздай свои неистовые страсти и сам приведи свою душу в покой. [Выход.]
[Входит ЭГИСТ.]
ЭГИСТ
[226] [В монологе.] Час, которого я всегда страшился в своем сердце и душе, действительно настал, час судьбы для меня. Почему ты боишься встретить его лицом к лицу? Почему при первом натиске ты складываешь оружие? Будь уверен, что безжалостные боги уготовили тебе разрушение и страшный рок. Тогда подвергни свою мерзкую жизнь всем наказаниям и, встретив грудью и меч, и пламя, Эгисф; для того, кто родился таким, смерть - не наказание.
[234] [КЛИТЕМНЕСТРЕ.] Ты, участница моей опасности, ты, дочь Леды, будь по-прежнему моим товарищем; тогда кровью за кровь он отплатит тебе, этот трусливый воин и доблестный отец. Но почему бледность разливается по твоим дрожащим щекам, и почему на твоем вялом лице твои глаза такие тусклые и опущенные?
КЛИТЕМНЕСТРА
[239] Любовь к моему мужу побеждает и обращает меня вспять. Возвращаемся мы туда, откуда лучше бы никогда не уходили. А теперь давайте заново исследуем чистоту и истину, ибо никогда не поздно пройти путь к честности; тот, кто раскаивается в своем грехе, почти невиновен.
ЭГИСТ
[244] Куда тебя понесло, безумный? Ты веришь или надеешься, что Агамемнон все еще верен своим брачным обетам? Хотя в твоем собственном сердце не было ничего, что могло бы вызвать серьезные опасения, все равно его высокомерное, неумеренное, чрезмерно раздутое состояние раздуло бы его гордыню. Суров был он к своим союзникам, пока Троя еще стояла; как ты думаешь, что Троя добавила к духу, по своей природе свирепому? Он был царем Микен; он вернется ее тираном; – процветание побуждает гордыню превзойти саму себя. С каким великолепием прибывает бурлящая толпа блудниц! Но один выделяется среди толпы и держит в рабстве короля, служанку бога, открывающего судьбу. Сдашься ли ты и будешь ли терпеть соучастника на своем брачном ложе? Но она этого не сделает. Самое большое горе жены - это любовница, открыто правящая в доме своего мужа. Ни трон, ни постель не могут допустить партнерства.
КЛИТЕМНЕСТРА
[260] Эгист, зачем ты снова гоняешь меня сломя голову и раздуваешь пламя моего гнева, которое уже остывает? Предположим, победитель позволил себе некоторую вольность по отношению к плененной девушке; ни жене, ни любовнице не пристало обращать на это внимания. Для тронов один закон, для личной постели - другой. Что? Позволяет ли мне мое собственное сердце, само сознающее низкую вину, выносить суровые суждения о моем муже? Пусть она простит свободно того, кто нуждается в прощении.
ЭГИСТ
[268] Ты так говоришь? Можешь ли ты договориться о взаимном прощении? Права королей тебе неизвестны или странны? Для нас, суровых судей, неравнодушных к самим себе, они считают это величайшим залогом королевской власти, если то, что для других является незаконным, является незаконным только для них.
КЛИТЕМНЕСТРА
[273] Он простил Елену; вместе со своим Менелаем она возвращается, который разорил Европу и Азию.
ЭГИСТ
[275] Да, но ни одна женщина тайной любовью не похитила Атрида и не завладела его сердцем, закрытым от жены. Твой господин уже ищет обвинения против тебя, намеревается вызвать раздор. Предположим, что ты не совершил никакой низости; что способствует честной и безгрешной жизни? Кого ненавидит господин, того обвиняют в неслыханной вине. Отвергнутый, вернешься ли ты в Спарту к своему Евроту, убежишь ли в дом своего отца? Отверженным царям нет спасения. С ложной надеждой ты избавляешься от своих страхов.
КЛИТЕМНЕСТРА
[284] Никто не знает моей вины, кроме одного верного друга.
ЭГИСТ
[285] Вера никогда не переступает порога царя.
КЛИТЕМНЕСТРА
[286] Богатством я куплю, взятками я ослеплю веру.
ЭГИСТ
[287] Вера, приобретенная взятками, побеждается взятками.
КЛИТЕМНЕСТРА
[288] Остатки моего прежнего целомудрия возрождаются; почему ты кричишь против этого? Почему с оскорбительными словами даешь мне дурные советы? Покинув царя царей, женюсь ли я на тебе, высокородной женщине, на отверженной?
ЭГИСТ
[292] И почему я кажусь тебе менее сыном Атрея, чем сын Фиеста?
КЛИТЕМНЕСТРА
[293] Если этого недостаточно, скажите "внук" тоже.
ЭГИСТ
[294] Феб был источником моего зачатия; мое рождение не позорит меня.
КЛИТЕМНЕСТРА
[295] Называешь ли ты источником кровосмесительного рождения Феба, которого, отозвав его коней во внезапной ночи, ты изгнал с небес? Зачем порочить богов? Ты, обученный хитростью похищать брачное ложе, которого мы знаем только как человека незаконной любви, немедленно уходи, убери с моих глаз позор нашего дома; этот дом ждет своего короля и повелителя.
ЭГИСТ
[302] Изгнание для меня не ново; я привык к горю. Если ты прикажешь, о царица, я не один убегу из дома и Аргоса: я готов по твоему приказу вонзить меч в мое сердце, отягощенное горем.
КЛИТЕМНЕСТРА
[306] [В сторону.] И все же, должна ли я, жестокая дочь Тиндарея, позволить этому свершиться? [ЭГИСТУ.] Кто совместно грешит, тот также обязан верой преступлению. Пойди со мной, чтобы мрачное и угрожающее состояние наших дел привести в порядок совместными планами.
{Exeunt.}
ПРИПЕВ
[310] Пойте вы, о прославленные девы, о Фебе! Тебе, Феб, праздничная толпа венчает голову, тебе, размахивая лавровой ветвью, аргивянка по обычаю распускает свои девственные локоны; и ты, кто пьет прохладные воды Эразина, кто из Эвротаса, а кто из Исмена, пьет, тихо струясь по его зеленым берегам; ты тоже, хотя и чужестранец в Фивах, присоединяйся к нашему хору, кого Манто, предсказательница судьбы, дочь Тиресия, согрела подобающими обрядами поклонения богам, отпрыску Эразина. Латона.
[326] Твой лук, теперь мир вернулся, всепобеждающий Феб, свободен, и твой колчан, полный быстрых стрел, спусти с плеча и позволь зазвучать, ударяя твоими летящими пальцами, мелодичной лире. Я бы хотел, чтобы это звучало не суровыми, высокими тонами в возвышенных пропорциях, а такой простой песней, какую ты обычно переливаешь на более легкой оболочке, когда ученая Муза обозревает твои забавы. Это и твое право, на более тяжелых струнах звучать так, как ты пел, когда боги видели Титанов побежденными громом, даже когда горы, на возвышенных вершинах, проложили путь мрачным чудовищам, когда Пелион стоял на Оссе, расположенной внизу, и облачный Олимп давил на обоих.
[348] Будь рядом и ты, кто как жена и сестра разделяет могущество скипетра, Юнона царственная! Мы, избранный тобой отряд, в Микенах поклоняемся тебе. Ты - единственный защитник Аргоса, который взывает к тебе с трепетными молитвами; ты держишь в своих руках войну и мир. Прими же теперь лавры Агамемнона, богини-победительницы. Для тебя флейта из самшитового дерева с множеством отверстий издает свои торжественные звуки; для тебя искусные девы трогают струны в успокаивающей мелодии; для тебя греческие матери машут факелом по обету; у твоих святилищ падет белая пара быка, которая не знает плуга, на чьей шее ярмо никогда не оставляло шрамов.
[368] И ты, дитя великого Громовержца, славной Паллады, которая часто своим копьем нападала на дарданские башни, перед тобой в смешанном хоре матери, младшие и старшие, преклоняют колени, и при твоем появлении священник широко распахивает двери храма. К тебе приближается толпа, увенчанная сплетенными венками; к тебе престарелые и измученные старики, услышавшие свои мольбы, благодарят и дрожащей рукой возносят вино в возлиянии.
[382] И тебя, о Тривия, с внимательными сердцами и привычной молитвой мы тоже почитаем. Ты повелеваешь своему родному Делосу стоять твердо, Люцина, некогда Циклада, дрейфующая туда-сюда по воле ветров; теперь это устойчивая земля с прочными корнями, отражающая ветры и служащая якорной стоянкой для кораблей, хотя и привыкших следовать за ними. Победоносный, ты пересчитываешь трупы, по которым оплакивала их мать, дитя Тантала; теперь на высокой вершине Сипила она стоит, плачущая статуя, и по сей день с древнего мрамора капают свежие слезы. И девушка, и мужчина ревностно поклоняются божествам-близнецам.
[400] И ты прежде всех остальных, отец и правитель, бог грома, от простого кивка которого трепещут самые дальние полюса, о Юпитер, создатель нашей расы, милостиво прими наши дары и с отеческой заботой подумай о своем собственном истинном потомстве.
[408] Но вот, солдат, спешащий огромными шагами, спешит сюда с ясно видимыми признаками радостной вести (ибо на железном наконечнике его копья изображен лавровый венок), и Эврибат, всегда верный слуга царя, здесь.
[Входит ЕВРИБАТ с копьем, увенчанным лавровым венком.]
ЕВРИБАТ
[392a] Вам, святилища и алтари небесных богов, вы, домашние божества моих отцов, после долгих странствий, утомленный и едва доверяющий собственным глазам, Я смиренно оказываю почтение. [Обращаясь к народу.] Принеси теперь свои обеты высшим богам; гордость и слава земли Аргивян наконец возвращается в свой дом, Агамемнон, победоносный!
[Входит КЛИТЕМНЕСТРА как раз вовремя, чтобы услышать заключительные слова герольда.]
КЛИТЕМНЕСТРА
[397a] Благословенная весть, которая дошла до моих ушей! Но где задерживается мой муж, которого я искала десять долгих лет? Покоится он на море или на суше?
ЕВРИБАТ
[400a] Невредимый, преумноженный славой, прославленный похвалами, он ступил домой, на вожделенный берег.
КЛИТЕМНЕСТРА
[402a] Давайте священными обрядами поприветствуем этот день, наконец-то ставший счастливым, и богов, пусть даже благосклонных, но медлительных в удовлетворении нашей просьбы. Но скажи мне, ты, жив ли брат моего мужа и где моя сестра, скажи.
ЕВРИБАТ
[406a] Лучше наших надежд я молюсь и умоляю богов; ибо сомнительный удел моря запрещает говорить наверняка. Когда наш разрозненный флот столкнулся с волнующимися морями, один корабль едва мог разглядеть свой корабль-побратим. Более того, сам Атридес, странствуя по бескрайнему океану, понес на море потери тяжелее, чем на войне, и, как побежденный, хотя и победитель, он возвращается, приводя лишь несколько разбитых судов из своего могучего флота.
КЛИТЕМНЕСТРА
[414] Расскажи, какое бедствие поглотило мои корабли или какое морское происшествие разогнало вождей.
ЕВРИБАТ
[416] Ты требуешь рассказа горького; ты велишь мне смешать несчастливую весть с радостной. Мой больной разум лишается дара речи и содрогается при мысли о таких катастрофах.
КЛИТЕМНЕСТРА
[419] Продолжает рассказывать; кто уклоняется от осознания своих бедствий, но усугубляет свой страх; наполовину видимые неприятности мучают еще больше.
ЕВРИБАТ
[421] Когда весь Пергам пал от дорического пожара, добыча была разделена, и все в нетерпеливой спешке устремились к морю. И вот воин снимает со своего бока тяжесть меча, и щиты, не обращая внимания, лежат вдоль высокой кормы; весло прилажено к рукам воина, и их нетерпеливой спешке любое промедление кажется слишком долгим. Затем, когда на королевском корабле засиял сигнал к возвращению и громкий звук трубы предупредил радостных гребцов, позолоченный нос королевского корабля, шедшего впереди, указал путь и открыл путь для тысячи кораблей.
[431] Сначала легкий ветерок проникает в наши паруса и гонит наши суда вперед; спокойные волны, едва колышущиеся, колышутся под мягким дыханием Зефира, и море отражает великолепие флота, скрывая его на время под собой. Сладко смотреть на голые берега Трои, сладко созерцать пустынные пустоши Сигея. Все молодые люди спешат налегать на весла, гребя вместе, помогая ветру руками и ритмично размахивая своими крепкими руками. Покрытые бороздами воды дрожат, борта судна с шипением рассекают волны и разбрасывают по синему морю седые брызги. Когда более свежий бриз раздувает паруса, воины налегают на весла, доверяют корабль ветру и, растянувшись на скамьях, либо наблюдают за удаляющейся землей, пока убираются паруса, либо репетируют свои сражения – угрозы храброго Гектора, колесницу и его выкупленное тело, преданное погребальному костру, геройского Юпитера, окропленного царской кровью. Кроме того, тирренская рыба играет взад и вперед в гладкой воде, прыгает по вздымающимся волнам, выгибая спину, и резвится вокруг, то носясь кругами, то проплывая рядом с нами, то весело ведя за собой, то снова следуя за нами; то группа в чистом веселье касается переднего носа, то они плавают вокруг тысячного корабля.
[456] Между тем весь берег скрыт, и равнины скрываются из виду, и смутно проступают хребты горы Ида; и теперь, то единственное, что может увидеть самый зоркий глаз, - дым Илиона виден лишь темным пятном. Титан уже освобождал от ярма усталые шеи своих лошадей; теперь к звездам низко опускаются его лучи, теперь день стремительно клонится к закату. Крошечное облачко, превращающееся в темную массу, окрашивает яркое сияние заходящего солнца, и разноцветный закат заставил нас усомниться в море.
[465] Ранняя ночь усыпала небо звездами; паруса, покинутые ветром, низко повисли. Затем с горных высот доносится глубокий угрожающий ропот, а широкий берег и скалистые мысы издают стонущий звук; волны, подхлестываемые усиливающимся ветром, перекатываются высоко – как вдруг луна прячется, звезды исчезают из виду, море поднимается ввысь, небеса исчезают. Сейчас двойная ночь; густой туман скрывает темноту, и, когда исчезает весь свет, море и небо смешиваются. Со всех сторон сразу обрушиваются ветры и опустошают море, поднимаясь из самых низких его глубин, западный ветер борется с восточным, Южный с Северным. Каждый владеет своим собственным оружием, и смертоносная атака всколыхивает глубины, в то время как смерч взбивает волны. Стримонский Аквило кружит глубокий снег, а ливийский Аустер взбаламучивает пески Сырта; не выдержите и борьбы с Аустером: Нотус, отяжелевший от облаков, взрывается, наполняя волны дождем, в то время как Эврус атакует рассвет, сотрясая набатейские королевства и восточные заливы. Что сотворил свирепый Корус, высунувший свою голову из океана? Все небо он срывает с его основания, и вы можете подумать, что сами боги падают с расколотых небес, и черный хаос окутывает мир. Наводнение борется с ветром, и ветер откатывает наводнение назад. Море не вмещает себя, и дождь и волны смешивают свои воды. Тогда даже это утешение не помогает им в их ужасном положении, по крайней мере, увидеть и осознать катастрофу, в результате которой они погибают. Тьма давит на их глаза, и это адская ночь ужасного Стикса. И все же вспыхивают пожары, и из разорванных туч вырывается зловещая вспышка молнии, и для бедных моряков велика сладость этого страшного отблеска; даже о таком свете они молятся.
[497] Флот сам способствует собственному уничтожению, ударяясь носом о нос и боком о борт. Один корабль зияющая пучина засасывает в бездну, поглощает и извергает снова, возвращая в море наверху; один тонет под собственным весом, другой поворачивает свой разбитый борт к волнам, а у одного десятая волна обрушивается на руль. Здесь, потрепанный и лишенный всех своих украшений, плавает один, без парусов, без весел, без прямой мачты, несущей высокие реи, сломанный остов, широко дрейфующий по Икарийскому морю. Разум, опыт бесполезны; мастерство уступает место страшному бедствию. Ужас сковывает их конечности; все матросы стоят ошеломленные, забросив свои дела; весла выпадают из рук. К молитве несчастных толкает низменный страх, и троянцы, и греки просят богов о том же. Чего может достичь близкий рок? Пирр завидует своему отцу, Улиссу Аяксу, младшему Атриду Гектору, Агамемнону Приаму; тот, кто лежит убитым в Трое, почитается благословенным, кто воинскими подвигами заслужил смерть, кого охраняет слава, кого хоронит завоеванная им земля. “Несут ли се и волна тех, кто не осмелился ни на что благородное, и обречет ли храбрецов на смерть трус? Неужели смерть должна быть растрачена впустую? Кто бы ты ни был из небесных богов, наши тяжкие беды еще не утолены, позволь, наконец, умилостивить твою божественность; о наших бедствиях заплакала бы даже Троя. Но если твоя ненависть упорна, и тебе доставляет удовольствие обречь греческую расу на гибель, почему ты хочешь, чтобы вместе с нами погибли те, ради кого мы погибаем? Утихомирьте бушующее море: этот флот несет на себе греков, но он несет и троянцев ”. Они больше не могут; море узурпирует их слова.
[528] Но вот! бедствие за бедствием! Паллада, вооруженная молнией разгневанного Юпитера, угрожает всем, чем только может, не копьем, не эгидой, не яростью Горгоны, а молнией своего отца, и по всему небу разражаются новые бури. Только Аякс, не испуганный катастрофой, продолжает борьбу. Его, укорачивающего парус натянутым фалом, задела "Стремительная молния". Пущен еще один болт; на этот раз Паллада запустила его изо всех сил, правда, с отведенной назад рукой, подражая своему отцу. Она прошла сквозь Аякса, и сквозь его корабль, и часть корабля вместе с ней, и Аякса она унесла прочь. Тогда он, ничем не тронутый, подобно какой-нибудь высокой скале, поднимается, опаленный пламенем, из соленой пучины, рассекает бушующее море, грудью прорывается сквозь потоки и, держась рукой за свое разбитое судно, увлекает за собой пламя, ярко сияет среди морской тьмы и озаряет волны. Наконец, добравшись до скалы, в безумной ярости он гремит: “Как сладко победить все сущее, наводнение и пламя, победить небо, Палладу, молнию и море. Если бы меня не привел в ужас бог войны; и Гектору сразу, и Марсу я одной рукой не противостоял; и вместе с их фригийцами я не победил; – и должен ли я отступить от тебя? Чужое оружие слабой рукой ты бросаешь. Что, если он сам бросит?– Когда в своем безумии он хотел осмелиться на большее, отец Нептун, оттолкнувшись своим трезубцем, обогнул скалу, высунув голову из глубин волн, и прекратил сопротивление. Это в своем падении Аякс увлекает за собой, и теперь он лежит, побежденный землей, огнем и волнами.
[557] Но американским морякам, потерпевшим кораблекрушение, грозит другое, худшее крушение. Там есть мелководье, обманчивая отмель, полная грубых валунов, где коварный Капереус прячет свое скалистое основание под бурлящими водоворотами; море кипит у скал, и всегда приливы и отливы бурлят. Нависает обрывистый мыс, который с обеих сторон выходит на оба участка моря. Отсюда ты можешь видеть свои собственные пелопийские берега и Перешеек, который, изгибаясь назад из-за своей узкой почвы, препятствует соединению Ионического моря с волнами Фрикса; отсюда также Лемнос, печально известный своими преступлениями, и Калхедон, и Авлида, надолго задержавшие флот. Захватив эту вершину, отец Паламеда проклятой рукой поднял с высокой вершины маяк и предательским факелом заманил флот на рифы. Там висят корабли, зацепившиеся за зазубренные скалы; некоторые разбиты вдребезги на мелководье; нос одного судна унесло, а часть намертво прилипла к скале; один корабль сталкивается с другим, когда тот отступает, оба разбитые и крушащиеся. Теперь корабли боятся суши и выбирают моря. К рассвету ярость бури иссякает; теперь, когда Илион был искуплен, Феб возвращается, и печальный день показывает хаос ночи.
КЛИТЕМНЕСТРА
[579] Оплакивать мне или радоваться возвращению моего господа? Я действительно рад снова видеть его дома, но из-за тяжелой утраты, постигшей наше королевство, я вынужден скорбеть. Наконец, о отец, сотрясающий громкоголосые небеса, верни грекам умиротворение их богов. Теперь пусть каждая голова будет увенчана праздничными венками, пусть жертвенная флейта издаст сладкие звуки, и белая жертва у великих алтарей упадет.
[586] Но смотрите, скорбная толпа с распущенными локонами, троянские женщины здесь, в то время как высоко над всеми ними, гордо шагая вперед, безумная жрица Феба машет вдохновенной лавровой ветвью.
[Входит группа троянских женщин во главе с КАССАНДРОЙ.]
ХОР ТРОЯНСКИХ ЖЕНЩИН
[589] Увы, какое заманчивое проклятие предназначено смертным, даже страшная любовь к жизни, хотя убежище от наследственных бед широко открыто, и смерть щедрой рукой приглашает несчастных в мирную гавань вечного покоя. Ни страх, ни буря бушующей Удачи не нарушают этого спокойствия, ни удар сурового Громовержца. Столь глубокому миру не страшны ни заговоры граждан, ни угрожающий гнев победителя, ни бурные моря, взбаламученные штормовыми ветрами, ни свирепые линии фронта, ни темные тучи, поднятые копытами варварских эскадронов, ни народы, падающие с полным разрушением своего города, в то время как враждебное пламя опустошает стены, ни жестокая, неуправляемая война. Все узы разорвет тот, кто осмелится презирать непостоянных богов, кто на лицо темного Ахерона, на страшный Стикс может смотреть бесстрашно и достаточно смел, чтобы положить конец жизни. Он будет равным королям, равным высшим богам. О, как это жалко - не знать, как умереть!
[612] Мы видели, как пала наша страна в ту ночь смерти, когда вы, дорические огни, разорили дома Дардании. Она, побежденная не на войне, не оружием, не, как прежде, стрелами Геракла, пала; она, а не погибший сын Пелея и Фетиды, и не он, горячо любимый сверхъестественным Пелидом, когда в чужом оружии он блистал и обращал в бегство сыновей Трои, ложный Ахилл; и не тогда, когда сам Пелид из-за горя выказал свое свирепое негодование, и троянские женщины, наблюдавшие с крепостных валов, испугались его стремительной атаки, она не утратила среди своих горестей венца страдающей победы. храбро; десять долгих лет она стояла, обреченная погибнуть из-за предательства одной ночи.
[627] Мы видели этот притворный дар, безмерный по объему, и своими собственными руками доверчиво тащили смертоносное подношение греков; и часто на пороге ворот спотыкалось шумное чудовище, унося в своих объятиях скрытых вождей и войну. Мы могли бы обратить их коварство против них самих и привести пеласгов к падению их же собственной хитростью. Часто раздавался стук их щитов, и тихое бормотание достигало наших ушей, когда Пирр ворчал, едва уступая воле хитрого Улисса.
[638] Совершенно бесстрашный троянский юноша с радостью прикоснулся к роковым веревкам. Компании их ровесников Астианакс ведет сюда, она - к фессалийскому погребальному костру обрученной, она ведет служанок, он - юношей. Весело матери приносят обетные подношения богам; весело отцы подходят к святилищам; у каждого на лице только один облик города; и, чего мы никогда не видели со времен похорон Гектора, Гекуба была довольна. И теперь, несчастная скорбь, о чем первом, о чем последнем будешь ты оплакивать? Стены, воздвигнутые божественными руками, разрушенные нашими собственными? Храмы, посвященные своим собственным богам, уничтожены? Не хватает времени оплакивать такие беды – о великий отец, о тебе плачут троянские женщины. Я видел, я видел в горле старика меч Пирра, едва намокший в его скудной крови.
КАССАНДРА
[659] Сдерживайте свои слезы, которые будут литься все время, вы, троянские женщины, и сами оплакивайте своих погибших стонами и причитаниями; мои потери отказываются быть разделенными. Прекрати же скорбеть о моих бедствиях. Я сам справлюсь с горестями моего собственного дома.
ПРИПЕВ
[664] Сладко смешивать слезы со слезами; печали приносят больше пользы там, где они ранят в одиночестве, но сладко в компании оплакивать своих друзей; и ты, хотя и сильный, героический и привыкший к горю, не сможешь оплакивать столь великие бедствия. Не печальный соловей, который с весенней ветви изливает свою текучую песню, напевая ее в постоянно меняющихся тонах; не птица, которая, сидя на зубчатых стенах Бистона, рассказывает все о скрытых грехах своего жестокого господа, никогда не сможет со всем своим страстным плачем достойно оплакать твой дом. Должен ли светлый Кикнус, бродящий среди белоснежных лебедей Истера и Танаиса, испустить свою предсмертную песню; должны ли халкионы оплакивать своих Цейксов среди плеска легкой волны, когда, хотя и недоверчиво, смело они снова доверяются спокойному океану и с тревогой в зыбком гнезде лелеют своих детенышей; должна ли печальная толпа, которая следует за безлюдными людьми, ломать руки вместе с тобой, толпа, которая под пронзительный звук флейты, сведенной с ума, подставлять свои груди матери, увенчанной башней, что за Фригийский Аттис, они могут сокрушаться: "Не так, Кассандра, нашим слезам нет меры, ибо то, что мы страдаем, превзошло всякую меру".
[693] Но зачем ты срываешь священную повязку с твоей головы? Мне кажется, несчастные души должны больше всего почитать богов.
КАССАНДРА
[695] Теперь наши беды победили все страхи. Я также не могу умилостивить небесных богов никакой молитвой, и, если бы они захотели разгневаться, у них нет средств причинить мне вред. Сама Фортуна исчерпала все свои силы. Какое отечество остается? Какой отец? Какая теперь сестра? Алтари и гробницы выпили мою кровь. Что с той счастливой толпой братьев? Все ушли! в пустом дворце остались только печальные старики; и во всех этих многочисленных покоях они видят, что все женщины, кроме нее из Спарты, овдовели. Эта мать стольких царей, царица фригийских, Гекуба, плодовитая для погребальных костров, доказывая новые законы судьбы, приняла звериный облик: вокруг своих разрушенных стен она безумно лаяла, пережив Трою, сына, мужа - и саму себя!
ПРИПЕВ
[710] Невеста Феба внезапно замирает, бледность заливает ее щеки, и постоянная дрожь овладевает всем ее телом. Ее бедра выпрямляются, мягкие локоны встают дыбом от ужаса, ее учащенно бьющееся сердце громко стучит от сдерживаемого ропота, ее взгляд блуждает неуверенно, ее глаза кажутся обращенными назад, в нее саму, но вскоре они смотрят неподвижно. То она поднимает голову выше, чем обычно, и идет величественной поступью; то пытается разомкнуть сопротивляющиеся губы, то тщетно пытается сомкнуть их, чтобы не произнести ни слова, безумная жрица, сражающаяся с богом.
КАССАНДРА
[720] Зачем, о священные высоты Парнаса, вы снова укололи меня остриями ярости, зачем вы увлекаете меня, лишенного разума? Прочь! О Феб, я больше не твоя; погаси ты пламя, горящее глубоко в моей груди. Ради кого брожу я теперь в безумии? ради кого в исступлении брежу? Теперь Троя пала – что мне, лжепророчице, остается делать?
[726] Где я нахожусь? Исчез добрый свет, глубокая тьма ослепляет мои глаза, и небо, погруженное во мрак, скрыто. Но смотри! с двойным солнцем воссияет день, и двойной Аргос воздвигнет двойные дворцы! Я вижу рощи Иды; там сидит пастух, роковой судья среди могущественных богинь. – Бойтесь его, вы, короли, я предупреждаю вас, бойтесь ребенка украденной любви; этот деревенский подкидыш перевернет ваш дом. Что означает эта безумная женщина с обнаженным мечом в руке? Какой герой ищет ее правой рукой, спартанку в своем одеянии, но с амазонским топором? – Что это за другой вид, которым сейчас пользуются мои глаза? Царь зверей со своей гордой шеей, низко пригнувшийся к основанию клыком, африканский лев, страдающий от кровавых укусов своей смелой львицы. – Зачем ты зовешь меня, спасенного только из моего дома, из моих родственных теней? За тобой, отец, я следую, очевидец погребения Трои; за тобой, брат, помощник фригийцев, ужас греков, Я вижу тебя не в твоем былом великолепии и не с твоими руками, горячими от пожара кораблей, но искалеченными конечностями, с руками, израненными глубоко вошедшими ремнями; за тобой, Троил, я следую, чтобы рано встретиться с Ахиллом; неузнаваемый лик, который ты носишь, Деифоб, дар твоей новой жены. Сладко плавать по самым стигийским заводям; сладко созерцать свирепого пса Тартара и царства жадного Диса! Сегодня этот ялик из мрачного Флегетона доставит царственные души, побежденные и еще более непобедимые. Вы, тени, я молюсь; вы, поток, на котором боги приносят клятву, я молюсь не меньше вас: немного приоткройте покров этого темного мира, чтобы на Микены могла выглянуть призрачная толпа фригийцев. Смотрите, бедные души, судьбы оборачиваются вспять к самим себе.
[759] Они наступают, убогие сестры, размахивая окровавленными ресницами; в их левых руках наполовину сгоревшие факелы; раздуты их бледные щеки, и темные одежды смерти облегают их впалые чресла; раздаются страшные крики ночи, и кости огромного тела, гниющие от долгого разложения, лежат в илистом болоте. И смотрите! этот изможденный старик, забыв о жажде, больше не хватается за насмешливые воды, скорбя о грядущей смерти; но отец Дардан ликует и идет величественной поступью.
ПРИПЕВ
[775] Теперь ее бессвязное безумие иссякло, и она падает, как падает на колени бык перед алтарем, получив меткий удар по шее. Давайте поднимем ее тело. Но вот! наконец, его собственные боги, окутанный победоносной лаврой, приходит Агамемнон; его жена с радостью вышла ему навстречу и теперь возвращается, ступая в унисон с его шагами.
[Входит АГАМЕМНОН. Его встречает и приветствует его жена, которая входит вместе с ним и дальше идет одна во дворец.]
АГАМЕМНОН
[782] Наконец я благополучно вернулся в дом моего отца. О дорогая земля, радуйся! Тебе многие варварские народы отдали добычу, тебе сдалась гордая Азиатская Троя, давно благословленная небом. – Почему тамошняя жрица теряет сознание и падает, пошатываясь, с поникшей головой? Рабы, поднимите ее, приведите в чувство прохладной водой. Теперь томным взором она снова созерцает свет. [КАССАНДРЕ.] Пробудись к жизни! долгожданное убежище от наших бед уже здесь; сегодня праздничный день.
КАССАНДРА
[791]В Трое тоже был праздник.
АГАМЕМНОН
[792] Преклоним колени перед алтарем.
КАССАНДРА
[792] Перед алтарем пал мой отец.
АГАМЕМНОН
[793] Ради всего Святого, давайте помолимся вместе.
КАССАНДРА
[793] Герцог юпитер?
АГАМЕМНОН
[794] Думаешь ли ты, что смотришь на Илион?
КАССАНДРА
[794] И Приам тоже.
АГАМЕМНОН
[795] Здесь нет Трои.
КАССАНДРА
[795] Там, где находится Елена, я думаю, находится Троя.
АГАМЕМНОН
[796] Не бойся своей госпожи, хотя бы и рабыни.
КАССАНДРА
[796] Свобода совсем рядом.
АГАМЕМНОН
[797] Живи дальше, в безопасности.
КАССАНДРА
[797] Для меня смерть - это безопасность.
АГАМЕМНОН
[798] Тебе нечего бояться.
КАССАНДРА
[798] Но много для тебя.
АГАМЕМНОН
[799] Чего может бояться победитель?
КАССАНДРА
[799] Чего он не боится.
АГАМЕМНОН
[800] Вы, верные рабы, удерживайте ее, пока она не сбросит бога, иначе в своем диком безумии она причинит какой-нибудь вред. Но тебя, о отец, кто гремит страшный гром и разгоняет тучи, кто правит звездами и землями, кому победители с триумфом приносят свою добычу; и тебя, сестру твоего всемогущего господа, арголианку Юнону, я с радостью буду обожать со стадами по обету, с дарами из Аравии и с просительными приношениями внутренностей.
[Выхожу во дворец.]
ХОР АРГИВЯНОК
[808] О Аргос, облагороженный своими благородными гражданами, Аргос, дорогой мачехе, хотя и разгневанный, вечно могучих сыновей ты воспитываешь и сотворил четное число богов. Этот твой герой своими двенадцатью подвигами заслужил право быть избранным для небес, великий Геркулес, для которого, нарушив мировой закон, Юпитер удвоил количество часов росистой ночи, повелел Фебу медленнее вести свою несущуюся колесницу, а твоей упряжке медленно поворачивать назад, о бледная Феба. Звезда повернула свои шаги вспять, звезда, которая меняет имя за именем и удивляется, что ее все еще называют Геспером, вечерней звездой. Аврора встрепенулась в обычный рассветный час, но, откинувшись назад, положила голову и шею на грудь своего престарелого мужа. Восход, да, и заход солнца свидетельствовали о рождении Геркулеса; столь могущественный герой не мог родиться за одну ночь. Для тебя вращающаяся вселенная остановилась, о мальчик, которому суждено взойти на небеса.
[829] Молниеносный лев Немеи почувствовал твою силу, сокрушенный твоими напряженными руками, и парразийская лань, опустошительница полей Аркадии, тоже почувствовала тебя, и громко взревел дикий бык, покидая поля Крита. Гидру, плодовитую в смерти, он одолел и запретил новые рождения из каждой уничтоженной шеи; совокупившихся братьев, породивших трех чудовищ из одного тела, он сокрушил, набросившись на них своей сокрушительной дубиной, и привел на восток западное стадо, добычу трехформного Гериона. Он гнал фракийское стадо, которое пас тиран, не на траве Стримона и не на берегах Гебруса; жестокий, он предлагал своим диким лошадям кровь чужаков – и кровь их погонщика была последней, кто окрасил красным их челюсти. Воинственный Ипполит увидел добычу, снятую с ее груди; и от его стрел с расколотого неба с высоких небес упала стимфалийская птица. Дерево, усыпанное золотистыми плодами, выскользнуло из его рук, непривычных к такому ощипыванию, и ветка, освободившись от своей ноши, взмыла в воздух. Замерзший, бессонный страж услышал звон металла только тогда, когда тяжело нагруженный Олси покидал рощу, полностью лишенный своего рыжевато-золотистого цвета. Втащенный в верхний мир тройными оковами, адский пес молчал и не скалил пасти, уклоняясь от оттенков неопытного света. Под твоим руководством пал лживый дом Дардана и пострадал от стрел, которых снова следует опасаться; под твоим руководством за столько дней пала Троя, сколько потребовалось лет после этого.
КАССАНДРА
[867] [Одна на сцене.] Внутри совершается великое дело, достойное десяти лет войны. Ах! Что это? Восстань, душа моя, и прими награду за свое безумие – мы победители, мы покорили фригийцев! Это хорошо! Троя восстала снова! Своим падением, о отец, ты разрушил Микены; твой победитель уступает дорогу! Никогда прежде пророческое безумие моего разума не придавало моим глазам такой ясности; я вижу, я посреди всего этого, я упиваюсь этим; этот сомнительный образ не обманывает мое зрение; позволь мне всматриваться досыта.
[875] В царском доме устраивается пир, переполненный гостями, подобный тому последнему пиршеству фригийцев; ложа сверкают троянским пурпуром, а вино пьют из золотых кубков старого Ассарака. Вот, он сам в расшитом одеянии возлежит на высоком ложе, нося на своем теле гордые трофеи Приама. Его жена велит ему сбросить одежды его врага и надеть вместо них мантию, сотканную ее собственными любящими руками – я содрогаюсь, и душа моя трепещет при виде этого! Неужели изгнанник убьет короля? супруг-прелюбодей? Роковой час настал. По окончании пира мы увидим кровь хозяина, и кровь упадет в вино. Смертоносная мантия, которую он надел, предательски обрекает его на верную гибель; свободные, непроницаемые складки не дают выхода его рукам и окутывают голову. Дрожащей правой рукой получеловек наносит удар себе в бок, но не заносит его глубоко; на середине удара он застывает, как пораженный. Но он, как в глухом лесу ощетинившийся кабан, хотя и опутанный сетью, все еще пытается вырваться на свободу, и своей борьбой затягивает свои путы и бушует напрасно, – он стремится сбросить с себя плывущие вокруг него ослепляющие складки, и, хотя тесно опутан, ищет своего врага. Теперь Тиндарис в безумной ярости выхватывает обоюдоострый топор, и, как у алтаря священник отмечает взглядом шеи быков, прежде чем нанести удар, так и она целится своей нечестивой рукой то сюда, то туда. У него это есть! дело сделано! Едва отрубленная голова висит тонкой частью; вот кровь струится по его обезглавленному туловищу, вот лежат его стонущие губы. И все же они не сдаются; он нападает на уже безжизненного мужчину и продолжает кромсать труп; она помогает ему наносить удары ножом. Каждый в этом ужасном преступлении отвечает перед своими родственниками – он сын Фиеста, она - сестра Елены. Видишь, Титан, сделав дневную работу, стоит в нерешительности, куда бежать - ему самому или Фиесту.
[Остается у алтаря.]
[Входит ЭЛЕКТРА, ведя за собой своего младшего брата ОРЕСТА.]
ЭЛЕКТРА
[910] Лети, о единственный мститель за смерть нашего отца, лети и спасайся от злодейских рук наших врагов. Наш дом разрушен до основания, наше королевство пало.
[913] Но кто тот незнакомец, который мчится на своей колеснице? Подойди, брат, я укрою тебя под своей одеждой. Почему, глупое сердце, ты уклоняешься? Незнакомцев боишься? Бояться следует нашего дома. Оставь теперь свой трепетный страх, Орест; я вижу надежную защиту друга.
[Въезжает СТРОФИЙ в колеснице в сопровождении своего сына ПИЛАДА.]
СТРОФИЙ
[918] Я, Строфий, оставил Фокиду, и теперь возвращаюсь домой, прославленный элеанской пальмой. Причиной моего прихода сюда было поздравить моего друга, от руки которого пал Илион, сокрушенный десятилетней войной. [Он замечает огорчение ЭЛЕКТРЫ.] Но кто это там, поливает слезами ее печальное лицо, испуганное и опечаленное? Одного из королевского дома я узнаю. Электра! Какая причина для слез может быть в этом веселом доме?
ЭЛЕКТРА
[925] Мой отец лежит убитый преступлением моей матери; они ищут сына, чтобы разделить смерть его отца; Эгист удерживает трон благодаря обеспеченной преступной любви.
STROPHIUS
[928] Увы! никакого счастья, если продлить пребывание.
ЭЛЕКТРА
[929] Памятью моего отца я умоляю тебя, его известным всему миру скипетром, непостоянными богами: возьми этого мальчика, Орест, и спрячь священную кражу.
СТРОФИЙ
[932] Хотя убитый Агамемнон предупреждает меня об осторожности, я не побоюсь опасности и с радостью, Орест, украду тебя. Удача требует веры, невзгоды требуют ее. [Сажает ОРЕСТА в колесницу.] Возьми ты эту корону, выигранную на играх, как украшение для своей головы, и, держа эту ветвь победителя в левой руке, прикрой свое лицо ее огромной ветвью, и пусть эта пальма, дар Юпитера Пизейского, послужит тебе одновременно покровом и предзнаменованием. И ты, Пилад, который стоит как товарищ, чтобы вести колесницу твоего отца, научись вере на примере своего отца. А теперь, мои кони, скорость которых видела вся Греция, убегайте из этого предательского места сломя голову.
[Убегает с огромной скоростью.]
ЭЛЕКТРА
[944] [Смотрит им вслед.] Он уехал, его машина на бешеной скорости исчезла из поля моего зрения. Теперь, свободный от забот, я буду ждать своих врагов и добровольно пойду навстречу смерти.
[947] [Она видит приближающуюся КЛИТЕМНЕСТРУ.] Вот кровавая победительница своего господа, со следами убийства на ее окровавленном одеянии. Ее руки все еще воняют свежей кровью, а свирепые черты лица свидетельствуют о совершенном ею преступлении. Я отведу себя к алтарю. Позволь мне соединиться, Кассандра, с твоим филе, поскольку я боюсь вместе с тобой рока.
[Входит КЛИТЕМНЕСТРА.]
КЛИТЕМНЕСТРА
[953] Враг твоей матери, непочтительная и холодная девушка, по какому обычаю ты, девица, ищешь публичных собраний?
ЭЛЕКТРА
[955] Из-за того, что я служанка, я покинула дом прелюбодея.
КЛИТЕМНЕСТРА
[956] Кто поверит тебе, девица?
ЭЛЕКТРА
[956] Твое дитя?
КЛИТЕМНЕСТРА
[957] Помягче со своей матерью!
ЭЛЕКТРА
[957] Ты учишь благочестию?
КЛИТЕМНЕСТРА
[958] У тебя мужественная душа, гордое сердце; но, укрощенная страданиями, ты научишься играть женскую роль.
ЭЛЕКТРА
[960] Если, возможно, я не ошибаюсь, меч подобает женщине.
КЛИТЕМНЕСТРА
[961] И думаешь ли ты, безумный, что можешь сравниться с нами?
ЭЛЕКТРА
[962] Для тебя? Какой еще твой Агамемнон? Говори ты как вдова; безжизненный ли твой господин.
КЛИТЕМНЕСТРА
[964] Необузданный язычок неподобающей дочери отныне я буду царицей, а пока поторопись и скажи, где мой сын, где твой брат.
ЭЛЕКТРА
[967] Далеко от Микен.
КЛИТЕМНЕСТРА
[967] Верни мне сейчас моего сына.
ЭЛЕКТРА
[968] И ты восстановишь моего отца.
КЛИТЕМНЕСТРА
[968] Где он прячется?
ЭЛЕКТРА
[969] В мире и безопасности, где он не боится новоиспеченного короля; для праведной матери этого достаточно.
КЛИТЕМНЕСТРА
[970] Но слишком маленькая для разгневанной. Ты умрешь в этот день.
ЭЛЕКТРА
[971] Да будет так, но только от руки твоей. Я покидаю алтарь. Если тебе угодно вонзить мне в горло меч, я предлагаю тебе свое горло; и если, как люди поражают овец, ты отрубишь мне шею, моя склоненная шея ждет твоего удара. Преступление готово; твоя правая рука, запятнанная убийством мужа, очистись этой моей кровью.
[Входит ЭГИСТ.]
КЛИТЕМНЕСТРА
[978] Ты в равной степени разделяешь мои опасности и мой трон, Эгисф, приди. Мой ребенок неоправданно оскорбляет свою мать и прячет своего брата.
ЭГИСТ
[981] Безумная девочка, придержи свой нечестивый язык и не говори слов, недостойных ушей твоей матери.
ЭЛЕКТРА
[983] Должен ли он еще давать наставления, совершивший нечестивое преступление, порожденный преступным путем, которого даже его собственные родители не могут назвать, сын его сестры, внук его отца?
КЛИТЕМНЕСТРА
[986] Эгисф, почему ты медлишь отсечь мечом ее мерзкую голову? Пусть она немедленно отдаст своего брата или свою жизнь.
ЭГИСТУС
[988] Заточенная в темном скалистом подземелье, она проведет свою жизнь и, подвергнувшись всевозможным пыткам, возможно, согласится вернуть того, кого сейчас скрывает. Лишенная ресурсов, голодающая, запертая в тюрьме, утопающая в грязи, овдовевшая раньше, чем вышла замуж, в изгнании, всеми презираемая, лишенная дневного света, тогда она, хотя и слишком поздно, уступит своей участи.
ЭЛЕКТРА
[994] О, даруй мне смерть.
ЭГИСТУС
[994] Должен был бы выступить против, я бы согласился. Неумелый тиран тот, кто наказывает смертью.
ЭЛЕКТРА
[996] Есть ли что-нибудь хуже смерти?
ЭГИСТ
[996] Да, жизнь, если ты хочешь умереть. Прочь, рабы, с этой неестественной девушкой; унесите ее подальше от Микен и в самом отдаленном уголке королевства закуйте в цепи, замуровав в черной темноте камеры, чтобы тюремные стены могли обуздать неуправляемую служанку.
[ЭЛЕКТРУ утаскивают.]
КЛИТЕМНЕСТРА
[1001] [Указывает на КАССАНДРУ.] Но она заплатит за свое наказание смертью, эта плененная невеста, эта хозяйка царского ложа. Утащи ее, чтобы она могла последовать за мужем, которого она украла у меня.
КАССАНДРА
[1004] Нет, не тащи меня, я опередлю тебя. Я спешу первым принести весть моим фригийцам – о море, покрытом обломками кораблей, о взятых Микенах, о предводителе тысячи предводителей (чтобы он мог встретить судьбу, равную горестям Трои), убитом женским даром – прелюбодеянием, коварством. Забери меня; я не сдерживаюсь, а скорее благодарю тебя. Теперь, теперь так мило пережить Трою, так мило.
КЛИТЕМНЕСТРА
[1012] Безумное создание, ты умрешь.
КАССАНДРА
[1012] И на тебя тоже надвигается безумие.
ЭДИП

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
ЭДИП

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
ЭДИП, царь Фив; сын, как он предполагал, Полиба, царя Коринфа, и Меропы, его жены, но оказалось, что это сын Лая и Иокасты.
ИОКАСТА, жена Эдипа, оказалась также его матерью.
КРЕОНТ, фиванский принц, брат Иокасты.
ТИРЕСИЙ, фиванский пророк, ныне старый и слепой.
МАНТО, дочь Тиресия.
СТАРИК, посланный из Коринфа сообщить Эдипу о смерти Полиба.
ФОРБАС, пастух, отвечающий за царские стада в Фивах.
ВЕСТНИК, который объявляет о саморазрушительной слепоте Эдипа и самоубийстве Иокасты.
ХОР фиванских старейшин.
ДЕЙСТВИЕ происходит перед царским дворцом в Фивах; пьеса начинается ранним утром того дня, в течение которого завершается трагедия.
АРГУМЕНТ
Однажды оракул явился Лаю, царю Фив, предсказав, что он погибнет от рук собственного сына. Поэтому, когда у него родился сын, он отдал младенца своему главному пастуху, чтобы тот выставил его на обозрение на горе Киферон. Но сердобольный крестьянин вместо этого отдал младенца странствующему пастуху Полибу, царю Коринфа.
Годы спустя предполагаемый сын Полиба, Эдип по имени, испугавшись оракула, который приговорил его убить своего отца и жениться на своей матери, бежал из Коринфа, чтобы избежать этой ужасной участи. Продвигаясь на север, он встретил и убил старика, который властно оспаривал у него узкий путь. Прибыв в фиванскую страну, он разгадал загадку Сфинкса и таким образом уничтожил чудовище, которое Юнона послала терзать землю, которую она ненавидела; и за эту услугу Эдип стал мужем Иокасты, овдовевшей царицы Лая (недавно убитой, как говорится в сообщении, бандой разбойников на большой дороге), и воссел на освободившийся трон.
Прошли другие годы, и у королевской четы родились сыновья и дочери. Но теперь Государство поражает ужасная эпидемия. Эдип послал Креонта посоветоваться с оракулом, узнать причину и найти средства избавления от бедствия. И пока он ждет возвращения своего посланника, пасмурный рассвет все еще застает его скорбящим о плачевном положении своего королевства.
ЭДИП
ЭДИП
[1] Теперь ночь изгнана; колеблющееся солнце возвращается и восходит, печально скрывая свои лучи в мрачных облаках; горестным пламенем оно несет свет мрака и взглянет на наши дома, пораженные свирепой чумой, и день покажет опустошение, которое принесла ночь.
[6] Радуется ли кто-нибудь королевской власти? О лживый добряк, сколько бед скрывается под твоим улыбающимся лицом! Как высокие пики всегда подвергаются порывам ветра, и как утес, который своими выступающими скалами рассекает огромную пучину, разбивается о волны даже спокойного моря, так и возвышенная империя оказывается беззащитной перед судьбой. Как счастливо я избежал скипетра моего отца, Полиба! Изгнанник, свободный от забот, бесстрашный, странствующий, в царстве (да будут небо и боги мне свидетелями) Я попал сюда случайно. Я боюсь невыразимого – что от моей руки будет убит мой отец. Об этом предупреждают меня дельфийские лавры, и они приписывают мне другое, еще более тяжкое преступление. Есть ли зло большее, чем убитый отец? О несчастная сыновняя любовь! – Мне стыдно говорить о своей участи – Феб угрожает сыну комнатой его отца, постелью, пользующейся дурной славой, оскверненной нечестивой страстью. Именно страх перед этим выгнал меня из владений моего отца. Я покинул свой дом не как беглец; по собственной воле, не доверяя самому себе, о Природа, я установил твои законы в безопасности. Когда ты боишься какого-нибудь великого бедствия, хотя и думаешь, что оно не может случиться, ты все равно боишься. Я чрезвычайно боюсь всего сущего и не доверяю самому себе.
[28] Теперь, даже сейчас судьба нацеливала на меня какой-то удар; ибо что я должен думать, когда эта чума, столь смертоносная для расы Кадма, столь широко распространенная в своем уничтожении, щадит меня? Для какого зла я припасен? Среди руин моего города, среди похорон, которые нужно оплакивать вечно свежими слезами, среди резни нации, я стою невредимый – да! Заключенный в баре Феба. Мог ли ты надеяться, что преступникам, подобным твоему, будет даровано благодатное царство? Я сделал небеса чумными.
[37] Ни легкий ветерок с его прохладным дыханием не успокаивает наши груди, изнывающие от жара, ни нежное дуновение Зефира; но Титан усиливает пылающие огни собачьих звезд, тесно прижимаясь к спине Немейского Льва. Вода сбежала из ручьев и с травяной зелени. Дерсе пересох, ручей Исмена течет скудно, и его скудная волна почти не смачивает голые пески. С бледнеющим светом сестра Феба скользит по небу, и мрачные небеса бледнеют в предрассветных сумерках. Ясными ночами не мерцает ни одна звезда, но над землями нависает тяжелый черный туман. Цитадели небесных богов и их жилища на небесах окутаны адской пеленой. Созревшая кукуруза задерживает свой плодотворный урожай, и хотя золотистый колос высоко взмахивает пшеничными колосьями, зерно умирает сморщенным на своем иссохшем стебле. Ни один класс не свободен от смерти; но каждый возраст и пол поражены одинаково. Молодых людей со стариками, отцов с сыновьями объединяет смертельная чума; мужа и жену сжигают на одном костре, и на похоронах не хватает горьких слез и причитаний. Нет, постоянное проклятие нашего столь великого горя само по себе высушило наши глаза, и, как часто бывает в величайшем несчастье, наши слезы высохли. Здесь к последнему огню убитый горем отец несет своего сына; там обезумевшая мать несет своего ребенка и спешит обратно, чтобы принести другого на тот же костер. Более того, в самом их горе возникает новое горе, и туманные похоронные обряды совершают их собственные обряды. Вскоре на чужих кострах они сжигают свои собственные тела; да, огонь украден, ибо у несчастных нет стыда. Никакие отдельные курганы не прикрывают освященные кости. Простого сожжения достаточно; какая малая часть превращается в пепел! Не осталось земли для могил; и леса не отказываются от новых погребальных костров. Ни молитвы, ни какие-либо умения не помогают страждущим. Целители становятся жертвами; болезнь затягивает тех, кто стремится помочь.
[71] Падая ниц у алтарей, я в мольбе простираю руки, умоляя судьбу ускорить мою, чтобы я мог предвидеть гибель моей страны и не пасть вслед за всеми остальными, и мои похороны стали последними похоронами моего королевства. О, божества слишком суровы, О, тяжелая судьба! Мне одному во всем этом народе отказано в смерти, поэтому я готов ко всем остальным? Приди, улетай с земли, которую осквернила твоя зловещая рука, оставь слезы, смерти, пропитанный вредителями воздух, который ты несешь с собой, зловещий гость; улетай скорее! (давно уже все хорошо) – даже для твоих родителей!
ИОКАСТА
[Вошедшая как раз вовремя, чтобы услышать последние слова своего мужа.]
[81] Что мешает тебе, муж, усугублять горе плачем? Именно это, как мне кажется, царственно - встречать невзгоды лицом к лицу, и чем сомнительнее твое положение и чем больше величие империи движется к падению, тем тверже стоять, храбрее, непоколебимой ногой. Не по-мужски поворачиваться спиной к Фортуне.
ЭДИП
[87] Преступление и позор трусости далеки от меня, и моя доблесть не знает подлых страхов. Если бы против меня обнажили мечи, я бы смело противостоял даже свирепым Великанам. Сфинкс, сплетающая свои слова в мрачные такты, я не бежал; я стоял лицом к лицу с окровавленными челюстями поверженной пророчицы и землей, белой от разбросанных костей. И когда с высокой скалы, уже нависнув над своей добычей, она приготовила свои крылья и, хлеща хвостом, как дикий лев, вызвала в себе угрожающий гнев, я задал ей загадку. Вслед за этим раздался крик ужаса; ее челюсти клацнули, и когти, не терпящие промедления, стремясь к моим жизненно важным органам, вонзились в камни. Сложные, запутанные слова лота, мрачную загадку крылатого зверя я разгадал.
[103] [Самому себе.] Почему ты слишком поздно, в безумии, молишься о смерти? У тебя был шанс умереть. Этот скипетр - твое средство восхваления, это твоя награда за уничтоженного Сфинкса. Эта пыль, эта проклятая пыль коварного чудовища все еще воюет против меня; та зараза, которую я уничтожил, теперь уничтожает Фивы. Теперь нам остается одно-единственное спасение, если Феб укажет какой-нибудь способ спасения.
ПРИПЕВ
[110] Ты падаешь, о благородный род Кадма, со всем твоим городом. Без ее земледельцев ты видишь свою землю, о жалкие Фивы. Разрушение питает, о Вакх, твоих воинов, твоих товарищей до самых дальних пределов Индии, которые осмелились проехать верхом по восточным равнинам и водрузить твои знамена на первом краю мира. Арабы, одаренные своими коричными рощами, они видели спины вероломных парфян и убегающих всадников, которых следовало опасаться из-за их летящих стрел; они прорвались к берегам красного моря, откуда Феб освещает свои восходящие лучи, открывает врата дня и более близким факелом затемняет обнаженных индийцев.
[124] Мы, отпрыски непокоренного племени, погибаем, падаем под яростным натиском судьбы. Каждый час новый поезд движется навстречу Смерти; длинный строй скорбного оркестра спешит к теням; мрачная процессия застревает, и для толпы, ищущей погребения, семь врат раздвигаются недостаточно широко. Ужасная резня прекращается, и похоронные толпы выстраиваются в непрерывную линию.
[133] Сначала чума поразила медлительных овец; к их погибели, шерстистое стадо пожинало богатую траву. Готовый ударить свою жертву по шее, священник занял стойку; в то время как его поднятая рука наносила безошибочный удар, бык с мерцающим золотом рогом тупо опустился вниз. Раздробленная ударом тяжелого топора, шея зияла, но крови не было, только зловонная кровь, сочащаяся из темной раны, пятнала сталь. Гарцующий скакун, сбавив скорость на середине пути, упал и перекинул своего всадника через опускающееся плечо.
[145] Брошенный скот лежит пораженный в полях; бык чахнет среди своих умирающих коров. Пастух покидает свое сокращающееся стадо, среди этого истощающегося бычьего стада умирают. Олени больше не боятся хищных волков; утихает рев бешеного льва; нет больше свирепости среди косматых медведей. Затаившийся змей потерял свое проклятие; иссушенный и умирающий, он лежит, его яд высох.
[154] Леса, увенчанные собственной листвой, больше не отбрасывают сумеречных теней на склоны гор; поля больше не зеленеют плодородной листвой, полные ветви виноградной лозы больше не склоняются под тяжестью своего собственного божества; все на себе ощутило нашу язву.
[160] Они прорвали решетки бездонного Эреба, толпы сестер с тартарским факелом, и Флегетон, изменив свое собственное течение, смешал Стикс с нашими сидонскими потоками. Темная Смерть широко раскрывает свою жадную, разинутую пасть и расправляет все свои крылья, и лодочник, который бороздит неспокойный поток на просторном ялике, крепкий и выносливый в своей энергичной старости, едва может разжать руки, уставшие от постоянной работы шестом, измученные переправой свежей толпы. Более того, они говорят, что пес разорвал свои цепи из тенарийского железа и бродит по нашим полям; что земля содрогнулась; что призраки крадутся по рощам, превосходя размерами смертных; что дважды кадмианские леса дрожали и сбрасывали свои снега; дважды Кинжал наливался кровью; в безмолвной ночи лаяли псы Амфиона.
[180] О ужасный облик и новая форма смерти, гораздо более тяжелая, чем смерть! Ошеломляющая истома сковывает вялые конечности; болезненные щеки горят красным; мелкие прыщи покрывают лицо. Тогда горячие пары опаляют саму крепость тела и щеки наливаются кровью; глаза застывают вытаращенными, и проклятый огонь пожирает конечности. В ушах звенит; черная кровь капает из напряженных ноздрей и разрывает набухшие вены. Часто пронзительный кашель сотрясает внутренности. Теперь они прижимают холодные камни к своей груди; или, когда позволяет новая свобода в доме, с тех пор как появился наблюдатель, вы спешите к источникам и полными глотками утоляете свою лихорадочную жажду. Поверженные толпы лежат у алтарей и молят о смерти – только это даруют уступчивые боги. Они ищут святилища не для того, чтобы задобрить божества дарами, а для того, чтобы насытить самих богов.
[Видно, как КРЕОН возвращается со своей миссии.]
ЭДИП
[202] Кто, скажите на милость, тот, кто торопливыми шагами стремится во дворец? Рядом ли Креонт, благородный по крови и деяниям, или мое больное воображение принимает ложь за истину?
ПРИПЕВ
[205] Он близок, Креонт, всеми желанными нашими молитвами.
[Входит КРЕОНТ.]
ЭДИП
[206] Я потрясен ужасом, опасаясь поворота судьбы, и мое трепещущее сердце колеблется между двумя настроениями; там, где смешались радость и горе, лежит сомнение, неуверенная душа боится, хотя и жаждет узнать.
[210] О брат моей супруги, если ты приносишь усталым сердцам хоть какую-то помощь, быстро сообщи свои новости.
КРЕОНТ
[212] Ответ сомнителен и влечет за собой гибель.
ЭДИП
[213], оказывающий сомнительную помощь страждущим, не оказывает никакой.
КРЕОНТ
[214] В запутанных загадках дельфийский бог имеет обыкновение скрывать свои секреты.
ЭДИП
[215] Говори, хотя это и сомнительно; разгадывать загадки дано одному Эдипу.
КРЕОНТ
[217] Бог повелевает, чтобы убийство царя было искуплено изгнанием, а убитый Лай был отомщен. Не раньше, чем яркое солнце взойдет над небесами и подарит полезные глотки незагрязненного воздуха.
ЭДИП
[221] А кто был убийцей прославленного царя? Скажи, кого назовет Феб, чтобы он мог заплатить штраф.
КРЕОНТ
[223] Да будет безопасно, я молюсь, иметь золото вещей, ужасающих для зрения и слуха. Онемение охватило мои конечности; моя холодная кровь застывает. Когда я благоговейно ступил в святилище Феба и воздел благочестивые руки в должной мольбе к богу, двойные вершины покрытого снегом Парнаса издали сердитый рев; нависающий лавр Феба задрожал и затряс своей листвой, и внезапно священные воды кастальского источника замерли. Жрица сына Лито начала распускать свои щетинистые локоны и, глубоко взволнованная, понесла Феба. Она еще не добралась до пещеры, когда с могучим ревом вырвались слова, более громкие, чем человеческий голос:
[233] “Добрыми вернутся звезды к фиванскому городу Кадму,
Если, о беглый гость, Исменский кинжал ты покинешь,
Обагренный кровью царя, с младенчества известного Аполлону.
Краткой будет для тебя радость твоей нечестивой резни:
С собой ты принесешь войну, и войну своим сыновьям оставишь после себя,
Предательски вернувшись, еще раз в нечестивое лоно твоей матери”.
ЭДИП
[239] То, что, по предупреждению Небес, я сейчас готов совершить, следовало бы совершить в честь праха умершего царя, дабы никто не мог вероломно осквернить священный скипетр. Короли больше всего нуждаются в том, чтобы охранять жизнь королей; никому нет дела до того, кто мертв, кого он боится при жизни.
КРЕОНТ
[244] Наша забота об умерших - это большее избавление от страха.
ЭДИП
[245] Мешал ли какой-нибудь страх исполнению благочестивого долга?
КРЕОНТ
[246] Да, Сфинкс и страшные угрозы ее проклятого песнопения.
ЭДИП
[247] Теперь, по велению небес, пусть преступление будет искуплено. Кто бы из богов ни взирал с благосклонностью на королевства – ты, ты, чьи законы быстро вращающихся небес; и ты, величайшая слава безоблачного неба, кто управляет двенадцатью знаками в твоем меняющемся курсе, кто быстрым колесом разворачивает медленные века; и ты, его сестра, всегда идущая вразрез со своим братом, Фиби, ночной странницей; ты, кому повинуются ветры, кто над ровной бездной ускоряет свою лазурную заботу; и ты, кто выделяет дома, лишенные света, - вы все внимаете: Тому, чьим рука Лая пала, пусть не будет ни мирного жилища, ни дружелюбных домашних богов, ни гостеприимной страны в изгнании; пусть он оплакивает постыдную свадьбу и нечестивое потомство; пусть он тоже убьет своего собственного отца собственной рукой и сделает - можно ли просить о чем–то более тяжком? – от чего бы я ни бежал. Здесь не будет места для прощения. Я клянусь властью, которую я теперь, чужестранец, несу, и тем, что я оставил; моими домашними богами; тобой, о отец Нептун, который двойным потоком набегает на мои берега с обеих сторон скудными волнами. И ты сам стань свидетелем моих слов, ты, кто вдохновляет говорящие о судьбе уста жрицы Кирры: Так пусть мой отец проведет мирную старость и закончит свои дни в безопасности на своем высоком троне; так пусть Меропа познает брачные огни только своего Полиба, ибо никакой милостью виновный не избежит моей руки.
[274] Но скажи мне, где было совершено это нечестивое преступление? Погиб ли он в открытом бою или от предательства?
КРЕОНТ
[276] В поисках лиственных рощ святой Касталии он прошел путь, окруженный густыми зарослями, где дорога, разветвляясь на три части, выходит на равнины. Одна дорога пролегает через Фокиду, землю, которую любит Бахус, откуда величественный Парнас, покидая низменности, пологим склоном возносит к небесам две свои вершины; но одна ведет в страну Сизифа, омываемую двумя морями; третья ведет в Оленные поля, через низкую извилистую долину, достигает бродячих вод и пересекает прохладные отмели потока Элиды. Здесь, когда он жил, полагаясь на мирные времена, банда разбойников внезапно напала на него с мечом и совершила преступление, не подозревая об этом.
[Видно приближение ТИРЕСИЯ.]
[288] Но в самый последний момент, встревоженный оракулом Феба, Тиресий медленно, с дрожащими конечностями, спешит, а с ним Манто, ведущая своего незрячего отца.
[Входит ТИРЕСИЙ, старый и слепой, ведомый своей дочерью МАНТО.]
ЭДИП
[291] О, ты, посвященный богам, ты рядом с самим Фебом, объясни оракулу; скажи, кого требуют судьбы.
TIRESIAS
[293] То, что мой язык медлит говорить, что он жаждет отсрочки, не пристало тебе, о великодушный Эдип, удивляться; от слепых скрыта большая часть истины. Но я последую туда, куда зовет меня моя страна, куда зовет меня Феб. Давайте узнаем судьбу; если бы моя кровь была свежей и теплой, я принял бы бога в свою собственную грудь. Ведите к алтарям чистокровного белого быка и телку, чья шея никогда не носила изогнутого ярма. Поведай же ты, дитя мое, ведущее своего слепого отца, о ясных признаках пророческой жертвы.
[Жертвы располагаются у алтарей, как указано.]
МАНТО
[303] Совершенная жертва стоит перед священными алтарями.
ТИРЕСИЙ
[304] К нашим обетам призовите присутствие Небес привычной молитвой и наполните алтари восточным даром ладана.
МАНТО
[306] Теперь я вознес благовония в священный очаг богов.
ТИРЕСИЙ
[307] Что с пламенем? Неужели он уже наслаждается щедрым угощением?
МАНТО
[308] Он вспыхнул внезапным светом и внезапно погас.
ТИРЕСИЙ
[309] Был ли огонь чистым и ярким? Поднимало ли оно чистое, остроконечное пламя прямо к небу и, распространяясь, разворачивало свой верхний гребень в воздухе, или же оно ползло вбок, не зная своего курса, и с колеблющимся дымом мрачно опускалось?
МАНТО
[314] Не только в одном облике было изменчивое пламя. Подобно тому, как приносящий дождь Ирис переплетает свои различные цвета, который, проносясь по огромному пространству небес, своим раскрашенным луком возвещает бурю, так и ты будешь сомневаться, какого цвета не хватает, что присутствует в пламени; темно-синее, смешанное с желтыми пятнами, оно парило, затем стало кроваво-красным и, наконец, исчезло в черноте.
[321]Но смотри, воинственное пламя разделяется на две части, и разноголосые угли одной священной груды раскалываются надвое – О отец, я трепещу, когда смотрю: излившийся дар Бахуса превращается в кровь, и густой дым окутывает голову царя; еще плотнее он оседает у самого его лица и своим густым облаком скрывает свет во мраке. О отец, скажи нам, что это значит.
ТИРЕСИЙ
[328] Что я могу сказать, останавливаясь посреди противоречивых голосов пораженной души? Что мне сказать? Это ужасные бедствия, но они скрыты в тайне. Боги имеют обыкновение явными знаками проявлять свой гнев. Что это такое, что они хотели и снова не захотели раскрыть? Какую мрачную угрозу они скрывают? Что-то, что позорит богов. Быстро, принесите сюда жертвы и посыпьте бычьи шеи подсоленной мукой. С безмятежным видом переносят ли они обряды и протянутые руки?
МАНТО
[337] Обращенный на восток бык, высоко подняв голову, отшатнулся от дневного света и в ужасе отвернулся от яркого лика солнца.
ТИРЕСИЙ
[340] Сраженные одним ударом, падают ли они на землю?
МАНТО
[341] Телка бросилась на готовую сталь и одним ударом упала; но бык, дважды сраженный, неуверенно бродит туда-сюда и слабо борется со своей едва сопротивляющейся жизнью.
ТИРЕСИЙ
[345] Быстро ли бьет кровь при узком уколе или она лишь медленно вытекает при глубоком ударе?
МАНТО
[347] Кровь одного из них течет ручьем по правильному пути, там, где широко раскрывается грудь; на тяжелых ранах другого остаются лишь скудные капли; более того, при повороте назад кровь обильно течет изо рта и глаз.
ТИРЕСИЙ
[351] Эти зловещие жертвоприношения вызывают страшные предчувствия. Но опишите мне точные следы внутренностей.
МАНТО
[353] Отец, что это? Отнюдь не нежными движениями, как это у них обычно бывает, внутренности трясутся, но они заставляют дрожать всю мою руку, и кровь снова хлещет из вен. Сердце, пораженное болезнью насквозь, иссохло и лежит глубоко спрятанным, а поводья имеют багровый оттенок. Отсутствует большая часть внутренностей, а из гниющей печени сочится черная желчь, и смотрите – всегда роковое предзнаменование единоличной власти – две головы поднимаются бок о бок с одинаковой выпуклостью; однако каждая раздвоенная голова скрыта лишь тонкой оболочкой, отказывающей тайному месту для тайных вещей. Враждебная сторона поднимается с огромной силой и показывает семь набухающих вен; но все это пересекает линия перехвата, препятствующая их возвращению. Положения были изменены; ни один орган не лежит на своем месте, но все наоборот: с правой стороны находятся легкие, полностью забитые кровью, и в них нет места для дыхания; слева нет области сердца; никакая оболочка с мягким покровом не простирает своих богатых складок над внутренностями. Природа ниспровергнута; даже матка не следует ее законам. Давайте присмотримся повнимательнее и увидим, откуда берется эта скованность во внутренностях. Что это за чудовищность? Зародыш у беспородной телки! и лежит он не привычным образом, а наполняет свою мать в неестественном месте. Со стонами оно двигает конечностями, и его слабые члены конвульсивно подергиваются. Мертвенно-бледная кровь окрасила внутренности в черный цвет. [Она прекращает осмотр, поскольку тела жертв внезапно начинают двигаться.] Печально искалеченные формы пытаются двигаться, и одно выпотрошенное тело пытается подняться и угрожает жрецам своими рогами; внутренности вылетают из моей руки. И та рана, которая поражает твой слух, не является низким мычанием стада, и нигде не мычит испуганный скот; это мычание огней на алтаре, испуганное бормотание очага.
ЭДИП
[384] Что предвещают эти знаки ужасающих обрядов? Провозглашай; я буду внимать твоим словам без робости. Самые страшные беды обычно успокаивают людей.
ТИРЕСИЙ
[387] Ты будешь с завистью смотреть на эти беды, от которых ты ищешь помощи.
ЭДИП
[388] Скажи мне одну вещь, которую боги хотели, чтобы я знал: кто осквернил свои руки убийством царя?
ТИРЕСИЙ
[390] Ни птицы, которые на легкой шестерне рассекают глубины небес, ни внутренности, вырванные из еще живых грудей, не могут вызвать этого имени. Мы должны избрать какой-то другой путь: самого царя нужно отозвать из царства вечной ночи, чтобы, освободившись от Эребуса, он мог указать на своего убийцу. Мы должны вскрыть землю, должны воззвать к неумолимому божеству Диса, должны привлечь сюда народ адского Стикса. Скажи, на кого ты возложишь эту ужасную миссию, ибо тебе, обладающему высшей государственной властью, не подобает смотреть на тени.
ЭДИП
[399] Тебя, Креонт, требует эта задача, на кого следующим по очереди смотрит мое королевство.
ТИРЕСИЙ
[401] Пока мы освобождаем прутья бездонного Стикса, пусть звучит народный гимн во славу Вакха.
[Источают КРЕОНТА, ТИРЕСИЯ и МАНТО.]
ПРИПЕВ 
[403] Обвяжи свои струящиеся локоны вьющимся плющом, и в своих нежных руках держи нисейский тирс!
[405] Сияющая слава неба, приди сюда на молитвы, которые твои собственные прославленные Фивы, о Вакх, возносят тебе с умоляющими руками. Сюда обрати с благосклонностью свой девственный лик; своим сияющим, как звезда, лицом разгони тучи, мрачные угрозы Эреба и алчную судьбу. Тебе подобает обвить свои локоны весенними цветами, тебе покрыть голову тирийским тюрбаном или твой гладкий лоб обвить гроздьями ягод плюща; теперь распустить свои беззаконно струящиеся локоны, снова завязать их тугим узлом; в таком обличье, как тогда, когда, опасаясь гнева своего отчима, ты дорос до зрелости с фальшивыми конечностями, притворной девушкой с золотыми локонами, с шафрановым поясом, скрепляющим твои одежды. Так что после этого тебе понравилось это мягкое одеяние, свободно свисающее складками и длинно ниспадающая мантия. Восседая в твоей золотой колеснице, твои львы покрыты длинными попонами, все обширное побережье Востока видело тебя, как того, кто пьет из Ганга, так и того, кто разбивает лед на заснеженных берегах Аракса.
[429] Верхом на неприличном осле старый Силен сопровождает тебя, его раздутые виски обвиты гирляндами плюща; в то время как твои распутные посвященные устраивают мистические пирушки. Вместе с тобою отряд Бассаридов в эдонийском танце сотрясает землю, то на вершине горы Пангей, то на вершине фракийского Пинда; то среди кадмейских дам появилась менада, нечестивая спутница огигийского Вакха, со священными оленьими шкурами, опоясывающими ее чресла, в руке у нее легкий тирс, которым она размахивает. Их сердца обезумели от тебя, матроны распустили волосы; и, наконец, после того, как Пенфею разорвали конечности, вакханки, чьи тела теперь освободились от безумия, смотрели на свое позорное деяние так, словно не знали о нем.
[444] Кадмеан Ино, приемная мать сияющего Вакха, владеет царствами бездны, окруженная танцующими группами Нереид; над волнами могучей бездны властвует мальчик, новоприбывший, родственник Вакха, не обычный бог, Палаэмон.
[449] Тебя, о мальчик, некогда захватил тирренский отряд, и Нерей успокоил вздувшееся море; темно-синие воды он превратил в луга. Оттуда расцветают платаны с весенней листвой и лавровая роща, дорогая Фебу; сквозь ветви громко доносится щебет птиц. быстрорастущий плющ обвивает весла, а виноградные лозы обвивают верхушку мачты. На носу рычит идейский лев; на корме притаился тигр Ганга. Затем испуганные пираты плывут по морю, и, погрузившись в воду, их тела принимают новые формы: сначала руки разбойников отпадают; их груди ударяются о животы и соединяются в одну; крошечная ручка опускается сбоку; изогнув спину, они ныряют в волны, а хвостом в форме полумесяца рассекают море; и теперь, как изогнутые дельфины, они следуют за убегающими парусами.
[467] По его богатому потоку тебя носил Лидиец Пактол, ведя по его пылающим берегам золотые воды; массгетанец, смешивающий кровь с молоком в своих кубках, натянул тетиву своего побежденного лука и выпустил гетанские стрелы; владения Ликурга, владеющего топором, ощутили власть Бахуса; свирепые земли Залаков почувствовали это, и те кочующие племена, которых поражает соседний Борей, и народы, которых омывает холодная вода Меотиды, и те, на кого обрушился гнев Вакха. Аркадийское созвездие смотрит вниз из зенита, и повозки соединяются. Он покорил рассеянных гелонийцев; он вырвал их оружие у дев-воительниц; с поникшими лицами они пали на землю, эти термодонтийские орды, выпустили наконец свои легкие стрелы и стали менадами. Священный Киферон обагрился кровью офионской резни; Претиды бежали в леса, а Аргос в присутствии своей отчимы отдал дань уважения Вакху.
[487] Наксос, окруженный Эгейским морем, отдал ему в жены покинутую девушку, компенсировав ее потерю лучшим мужем. Из сухих скал бил никтелианский ликер; журчащие ручейки разделяли травянистые луга; глубокая земля впитывала сладкие соки, белые фонтаны белоснежного молока и лесбийского вина, смешанного с ароматным тимьяном. Новоиспеченную невесту возносят к высоким небесам; Феб поет величественный гимн, его локоны ниспадают на плечи, а купидоны-близнецы размахивают своими факелами. Юпитер откладывает в сторону свое огненное оружие и, когда приходит Вакх, испытывает отвращение к его молнии.
[504] Пока яркие звезды древних небес будут идти своим чередом; пока океан будет окружать заключенную в тюрьму землю своими водами; пока полная луна вновь обретет свое утраченное сияние; пока Дневная Звезда будет возвещать утреннюю зарю и пока высокие Медведи ничего не будут знать о керулийском Нереусе; так долго мы будем поклоняться сияющему лику прекрасного Лея.
[Входит КРЕОНТ, вернувшийся с обрядов некромантии.]
ЭДИП
[509] Хотя само твое лицо выражает признаки горя, объяви, чьей жизнью мы должны умилостивить богов.
КРЕОНТ
[511] Ты велишь мне сказать то, что страх оставил бы невысказанным.
ЭДИП
[512] Если падения Фив недостаточно, чтобы тронуть тебя, то, по крайней мере, будь тронут шатающимся скипетром родственного дома.
КРЕОНТ
[514] Ты будешь долго не знать того, что так сильно желаешь узнать.
ЭДИП
[515] Бесполезное средство от болезней - невежество. Что! будете ли вы хоронить разоблачения на благо общества?
КРЕОНТ
[517] Где скверно лекарство, там отвратительно исцеляться.
ЭДИП
[518] Скажи свою весть, или, преодолев жестокие страдания, ты узнаешь, на что способна сила разгневанного царя.
КРЕОНТ
[520] Цари ненавидят слова, произносить которые они принуждают.
ЭДИП
[521] К Эребу будешь отправлен ты, дешевая жертва для всех, если своей речью ты не раскроешь тайны, которые раскрывают обряды.
КРЕОНТ
[523] Позволь мне промолчать. Можно ли требовать от королей меньшей свободы?
ЭДИП
[524] Часто больше, чем речь, царю и королевству немая свобода приносит погибель.
КРЕОНТ
[526] Когда молчание запрещено, что тогда разрешено?
ЭДИП
[527] Тот ослабляет власть, кто молчит, когда ему велят говорить.
КРЕОНТ
[528] Слова, вырванные у меня силой, я молю тебя выслушать спокойно.
ЭДИП
[529] Был ли кто-нибудь когда-нибудь наказан за принуждение к речи?
КРЕОН
[530] Вдали от города есть роща, затененная илексовыми деревьями, недалеко от хорошо орошаемой долины источника Дирс. Кипарис, возвышающий свою голову над высоким лесом, с могучим стволом держит всю рощу в своих вечнозеленых объятиях; и древний дуб раскидывает свои узловатые ветви, рассыпающиеся в гниении. Бок одного из них, пожираемого временем, оторвался; другой, упавший, с разорванными надвое корнями, висит, прислоненный к соседнему стволу. Здесь растут лавр с горькими ягодами, стройные липы, пафианский мирт и ольха, которым суждено плыть на веслах по бескрайнему морю; а здесь, поднимаясь навстречу солнцу, сосна поднимает свой безузловатый ствол навстречу ветрам. В середине возвышается дерево могучего обхвата, и его густая тень накрывает деревья поменьше, и, широко раскинув свои ветви, стоит оно, одинокий страж леса. Под этим деревом течет мрачный источник, не знающий ни света, ни солнца, оцепеневший от вечного холода; илистый омут окружает ленивый пруд.
[548] Когда сюда пришел престарелый священник, задержки не последовало; место погрузилось в ночь. Затем выкапывается ров и в него бросаются головни, сорванные с погребальных костров. Священник окутывает свое тело траурным покрывалом и машет веткой. Его мрачное одеяние волочится по ногам; в убогом траурном одеянии старик приближается, его седые волосы перевязаны венком из смертоносного тиса. Чернорунных овец и быков соболиного окраса волокут назад. Пламя пожирает пиршество, и живые жертвы корчатся в смертоносном огне. Затем он призывает духов умерших, и тебя, кто управляет духами, и того, кто загораживает вход в летейский поток; снова и снова и снова он повторяет магическую руну и яростно, исступленными губами произносит заклинание, которое либо умиротворяет, либо принуждает порхающих призраков. Он совершает возлияние крови на алтари, сжигает жертвы целиком и обильно заливает кровью ров. Точно так же он совершает возлияние из белоснежного молока, наливает вино левой рукой, повторяет свои песнопения и, устремив взгляд в землю, призывает призраков более глубоким тоном и дико.
[569] Громко залаяла стая Гекаты; трижды глубокая долина издавала скорбный звук; все это место сотрясалось, и земля сотрясалась снизу. “Мои молитвы услышаны”, - говорит священник; “повелевающие слова, которые я произнес; слепой Хаос разверзся, и племенам Дис дан путь в верхний мир”. Весь лес съежился, его листва ощетинилась; могучие дубы раскололись, и вся роща содрогнулась от ужаса; земля тоже отпрянула назад, и из ее глубин донесся стон – то ли Ад плохо перенес то, что его глубокая бездна подверглась нападению, то ли сама Земля, чтобы дать проход мертвым, с треском прорвала свои тесные преграды; то ли в безумной ярости трехглавый Цербер потряс своими тяжелыми цепями.
[582] Внезапно земля разверзлась и широко разверзлась бездной неизмеримой. Я сам видел оцепеневшие озера среди теней; я сам, бледные боги и ночь в самой истине. Моя замерзшая кровь застыла и забила вены. Вперед выскочила свирепая когорта и встала в полном вооружении, весь гадючий выводок, отряд братьев, вышедших из зубов диркея. Тогда мрачная Эринис пронзительно закричала, и слепая Ярость, и Ужас, и все формы, которые порождаются и скрываются среди вечных теней: Горе, рвущее на себе волосы; Болезнь, едва поддерживающая ее усталую голову; Старость, обремененная самой собой; надвигающийся Страх и жадный Мор, проклятие огигианского народа. Наш дух умер внутри нас. Даже она, знавшая обряды и искусство своего престарелого отца, была поражена. Но он, неустрашимый и смелый из-за своего потерянного зрения, созывает обескровленную толпу жестоких Диссидентов.
[598] Тотчас же, подобно облакам, призрачные формы выплывают вперед и наполняют воздухом открытые небеса. На Эриксе не так много опадающих листьев; на Гибле в середине весны не распускается столько цветов, когда плотными массами слетаются роящиеся пчелы; на Ионическом море не разбивается столько волн; птицы, спасаясь от угроз холодного Стримона, не покидают зимнюю землю и, рассекая небо, не меняют арктические снега на теплую долину Нила; толпы, которых вызвал призыв жреца. Дрожащие призраки нетерпеливо ищут убежища в тенистой роще. Первыми из гончих, держа правой рукой дикого быка за рога, выходят Зетус и Амфион, в левой держащий раковину, которая своей сладкой музыкой притягивала камни. И среди своих детей Танталис, наконец-то уверенная в своей гордости, с дерзким высокомерием поднимает голову и пересчитывает свои тени. Приходит мать хуже, чем она, Агава, все еще разъяренная; за ней следует вся банда, которая разрывает своего короля на куски, а после искалеченных Вакханок приходит Пенфей, даже сейчас свирепый и сдерживающий свои угрозы.
[619] Наконец, когда его часто окликают, человек поднимает свою пристыженную голову и, отпрянув подальше от всей толпы, пытается спрятаться. Провидец настойчиво следует за ним и удваивает свои стигийские молитвы, пока не открывает взору черты, которые фейн хотел бы скрыть – Лаюс! Я содрогаюсь, рассказывая это. Там он стоял, являя собой ужасное зрелище, по его конечностям текла кровь, растрепанные волосы были перепачканы вонючей грязью; и дрожащими губами он говорил: “О дикий дом Кадма, радующийся даже родственной крови, размахивай тирсом, бешеными руками разрывай своих сыновей – так будет лучше; ибо главное преступление Фив - любовь к матери. О отечество, не гневом Небес, но грехом осквернено ты. Не чумной южный ветер с его разрушительными порывами, и все же не земля, слишком мало орошаемая дождем с небес, своим сухим дыханием вредит тебе; но твой запятнанный кровью король, который ценой жестокого убийства захватил скипетр и кровосмесительную комнату своего отца, ненавистного сына! – но мать хуже сына, снова беременная в своем неосвященном чреве; и к своему собственному происхождению он вернулся и принес своей матери нечестивое потомство, и (что редко делают звери) сам зачал себе братьев - воплощение зла, чудовище, более запутанное, чем его собственный Сфинкс. Тебя, тебя, кто в твоей окровавленной руке держит скипетр, тебя и весь твой город буду преследовать я, твой отец, все еще не отмщенный; и со мной я приведу Эринию в качестве подружки невесты на твоем бракосочетании, да, я оглушу ее плетью; твой кровосмесительный дом я опрокину, и твой дом противоестественной враждой я уничтожу.
[647] “А потому поскорее изгоните вы короля из своих пределов, в изгнании вгоните его в любое место, куда угодно, с его зловещим шагом. Позволь ему покинуть землю; тогда, расцветая весенними цветами, она обновит свою зелень, животворящий воздух снова наполнит чистым дыханием, и их красота вернется в леса; Разруха и мор, Смерть, Страдание, Разложение и Невзгоды, подходящие для него, уйдут все вместе. И сам он стремительными шагами будет стремиться покинуть наше королевство, но я положу к его ногам утомительные отсрочки и удержу его. Он будет ползти, неуверенный в своем пути, с посохом возраста, нащупывающим его мрачный путь. Отнимите у него землю; его отец отнимет у него небо”.
ЭДИП
[659] Ледяной холод пробрал мои кости и члены; меня обвиняют во всем, чего я боялся сделать. Но Меропа, все еще замужем за Полибом, опровергает обвинение в кровосмешении; и Полиб, живой и невредимый, очищает мои руки. Каждый родитель снимает с меня обвинение в крови и кровосмешении: какое место остается преступлению? Что касается Лая, то Фивы оплакивали его потерю задолго до того, как я ступил на беотийскую землю. Лжет ли старый жрец, или какой-то бог угнетает Фивы? – Теперь, теперь я подозреваю сообщников в коварном заговоре: жрец выдумывает эти обвинения, используя богов как ширму для обмана, а тебе он обещает мой скипетр.
КРЕОНТ
[671] Должен ли я желать, чтобы мою сестру свергли с трона? Если бы священная верность моему родственному дому не удерживала меня на моем нынешнем положении, все же само это высокое положение, всегда сопряженное с заботой, напугало бы меня. Пусть тебе будет безопасно сбросить с себя это бремя, и пусть оно не покинет тебя, когда ты захочешь отступить. Теперь тебе будет безопаснее занять более скромное место.
ЭДИП
[678] Ты даже призываешь меня по доброй воле сложить с себя тяжелые государственные заботы?
КРЕОНТ
[679] Так бы я посоветовал тем, для кого путь еще открыт для любого выбора; но что касается тебя, то сейчас необходимо нести свою судьбу.
ЭДИП
[682] Тот, кто жаждет царствовать, самый верный способ для него - восхвалять скромную жизнь и разглагольствовать о легкости и сне. Спокойствие часто подделывается беспокойной душой.
КРЕОНТ
[685] Разве моей долгой верности недостаточно для меня?
ЭДИП
[686] Предателям верность открывает дорогу к измене.
КРЕОНТ
[687] Свободный от царского бремени, я пользуюсь царскими преимуществами; мой дом почитают толпы горожан, и ни один день, отличающийся от ночи рассветом, не отличается от ночи, когда щедрость моего царственного родственника не переполняет мой дом; одежда, богатая пища, освобождение - все это даровано многим по моей милости. Чего, я должен думать, все еще не хватает многим таким благословенным?
ЭДИП
[694] Чего не хватает подоконнику; процветание не имеет границ.
КРЕОНТ
[695] Должен ли я тогда, когда мое дело не услышано, пасть как преступник?
ЭДИП
[696] Проявили ли вы должное уважение к моей жизни? Слышал ли Тиресий мои доводы? И все же вы считаете меня виновным. Вы подаете пример; я лишь следую ему.
КРЕОНТ
[699] Что, если я невиновен?
ЭДИП
[699] Сомневается, как будто цари привыкли бояться несомненных вещей.
КРЕОНТ
[700] Тот, кто дрожит от напрасного страха, заслуживает истинного страха.
ЭДИП
[701] Освободил виновных, и он ненавидит; пусть все сомнительное погибнет.
КРЕОНТ
[703] Так рождается ненависть.
ЭДИП
[703] Тот, кто чрезмерно боится ненависти, знает, что не должен править; страх - страж царств.
КРЕОНТ
[705] Тот, кто сурово владеет скипетром с тиранической властью, боится тех, кто боится; ужас обрушивается на голову его автора.
ЭДИП
[707] [Слугам.] Заточите виновного в каменную темницу и хорошенько охраняйте его. Я вернусь в королевский дворец.
[Слуги уводят КРЕОНТА. Выход из "ЭДИПА".]
ПРИПЕВ
[709] Не ты причина наших великих опасностей, не из-за тебя судьбы нападают на дом Лабдака; нет, это древний гнев богов преследует нас. Касталийская роща давала тень сидонскому скитальцу и омывала в водах Тира колонистов из Тира, в то время как сын великого Агенора, уставший выслеживать кражи Юпитера по всему миру, в страхе остановился под нашими деревьями, поклоняясь похитителю своей сестры; и, по совету Феба, которому было велено следовать за отбившейся от стада телкой, которая никогда не сгибалась под плугом или изгибающимся ярмом медленной телеги, он отказался от своих поисков и назвал нацию в честь этой зловещей телки.
[725] С тех пор наша земля всегда порождала странных чудовищ: либо змей, поднимающийся из глубин долины, шипит высоко над древними дубами и над вершинами сосен; все выше, над деревьями Хаона, он оставляет свою темно-синюю голову, хотя большая ее часть все еще лежит на земле; либо земля, изобилующая нечестивыми рождениями, рождает вооруженных людей: громко раздается боевой клич изогнутого рога, и медная труба издает свои пронзительные звуки. Их языки и губы, никогда прежде не отличавшиеся ловкостью, впервые были задействованы в боевом кличе их незнакомого голоса.
[738] Родственные племена заполнили равнины, и это потомство, достойное посеянного семени, измерило их жизнь одним днем; родившись после захода Утренней Звезды, они погибли до того, как возник Геспер. Странница трепетала при виде столь странных чудес и со страхом ожидала нападения новорожденного народа; пока дикий юноша не пал смертью храбрых, и их мать не увидела, что дети, которых она только что произвела на свет, вернулись в ее собственное лоно. Пусть с этим исчезнет ужас гражданской войны! Пусть Геркулесовы Фивы познают только эту братоубийственную борьбу!
[751] А как же судьба внука Кадма, когда рога долгоживущего оленя покрыли его лоб своими странными ветвями, а его собственные гончие погнались за хозяином? Стремглав бросился из лесов и гор быстрый Актеон, и на ногах у него были еще проворнее, он обыскивал поляны и каменистые места, вздрагивал от трепещущих на ветру перьев и избегал расставленных им самим ловушек; наконец он заглянул в тихую воду пруда и увидел свои рога и звериную морду. Именно в этом бассейне богиня слишком сурового целомудрия омывала свои девственные конечности!
ЭДИП
[764] Моя душа размышляет о своих заботах и возрождает свои страхи. То, что из-за моего преступления пал Лай, подтверждают боги и рая, и ада; и все же моя душа, сознающая свою невиновность и известная самой себе лучше, чем богам, отрицает это. Возвращаясь по смутной тропинке памяти, я вижу, как один из встреченных на пути пал под ударом моего крепкого посоха и был отдан на растерзание; но сначала старик из своей машины высокомерно оттолкнул младшего с дороги. Однако это было далеко от Фив, где земли Фокиды разделяются тремя разветвленными дорогами.
[Входит ИОКАСТА.]
[773] О ты, родственная душа моей души, разреши сомнения, молю тебя; какой срок жизни имел Лай после своей смерти? В расцвете сил умер он или в преклонном возрасте?
ИОКАСТА
[776] На полпути между возрастом и юностью, но ближе к возрасту.
ЭДИП
[777] Опоясывал ли царя большой ремень?
ИОКАСТА
[778] Большинство сбилось с пути и сбилось с пути; немногие преданным трудом держались рядом с его колесницей.
ЭДИП
[780] Разделил ли кто-нибудь из спутников королевскую судьбу?
ИОКАСТА
[781] Одна из тех, кого вера и доблесть заставили разделить его судьбу.
ЭДИП
[782] [В сторону.] У меня есть виновный; количество подсчитано, и место выбрано. [ИОКАСТЕ.] Но добавь время.
ИОКАСТА
[783] Сейчас собирают десятую жатву.
[Входит пожилой посланник из Коринфа.]
СТАРИК
[784] [ЭДИПУ.] Коринфяне призывают тебя к трону твоего отца. Полиб обрел свой вечный покой.
ЭДИП
[786] Какая бессердечная Фортуна осаждает меня со всех сторон! Но скажи мне, какой судьбой пал мой отец.
СТАРИК
[788] Мягкий сон освободил его престарелый дух.
ЭДИП
[789] Мой отец умер, и не от насилия. Я призываю в свидетели, что теперь я могу поднять чистые руки к небесам, руки, которым не нужно бояться обвинений в преступлении. Но самая страшная часть моей судьбы остается.
СТАРИК
[793] Все страхи царства твоего отца рассеются.
ЭДИП
[794] Я бы стремился к царству моего отца, но я уклоняюсь от своей матери.
СТАРИК
[795] Ты боишься своей матери, которая в тревожном ожидании ждет твоего прихода.
ЭДИП
[796]Сама любовь побуждает меня бежать.
СТАРИК
[797] Хочешь оставить ее вдовой?
ЭДИП
[797] Ты касаешься именно того, чего я боюсь!
СТАРИК
[798] Говори; какой скрытый страх тяготит твою душу? У меня есть привычка дарить королям верноподданническое молчание.
ЭДИП
[800] Предупрежденный дельфийским оракулом, я боюсь постели моей матери.
СТАРИК
[801] Тогда прекрати свои пустые страхи, свои ужасные предчувствия; на самом деле Меропа не была твоей матерью.
ЭДИП
[803] Чего она надеялась добиться от сына-подменыша?
СТАРИК
[804] Дети королей держат в узде грубую лояльность.
ЭДИП
[805] Тайны комнаты – расскажи, откуда ты их знаешь.
СТАРИК
[806]Именно эти руки отдали тебя, крошечного младенца, твоей матери.
ЭДИП
[807] Ты отдал меня моей матери; но кто отдал тебе?
СТАРИК
[808] Пастух под снежной вершиной Киферона.
ЭДИП
[809] Какая случайность привела тебя в этот лес?
СТАРИК
[810] На том склоне горы я пас свои рогатые стада.
ЭДИП
[811] Теперь назови также явные отметины на моем теле.
СТАРИК
[812] Твои подошвы были пробиты железом, и ты получил свое имя из-за своих распухших и искалеченных ног.
ЭДИП
[814] Кто был тот, кто подарил тебе мое тело? Я стремлюсь узнать.
СТАРИК
[815] Он пас царские стада; под его началом была более скромная группа пастухов.
ЭДИП
[817] Скажи мне его имя.
СТАРИК
[817] Ранняя память старика слабеет из-за слабости и длительного неиспользования.
ЭДИП
[819] Мог ли ты узнать этого человека по лицу и чертам лица?
СТАРИК
[820] Может быть, я и смог бы; какая-нибудь незначительная отметина часто возвращает память о вещах, которые время похоронило и сделало тусклыми.
ЭДИП
[822] Пусть все стада будут пригнаны сюда, к священным алтарям, и их проводники с ними; идите, рабы, и быстро позовите тех, кто управляет стадами.
[Рабы отправляются выполнять поручение.]
СТАРИК
[825] Независимо от того, скрывает ли это замысел или случайность, терпи вечно скрывать то, что так долго скрывалось; истина часто становится ясной для проклятия первооткрывателя.
ЭДИП
[828] Можно ли опасаться какого-либо бедствия, большего, чем все это?
СТАРИК
[829] Велико, будь уверен, то проклятие, которого ты ищешь таким тяжким трудом. Здесь сходятся, с той и с этой стороны, общественное благо и благо короля, и то и другое находится в равном равновесии. Держи свою руку подальше от обоих; ничему не бросай вызов; позволь судьбам разворачиваться самим собой.
ЭДИП
[833]нецелесообразно нарушать счастливое состояние; то есть с изменением безопасности, которое является наихудшим.
СТАРИК
[835] Ты ищешь чего-то более благородного, чем королевское происхождение? Остерегайся, как бы тебе не пожалеть о том, что ты узнал о своем происхождении.
ЭДИП
[837] Я буду искать уверенности даже в печальном рождении; я так твердо намерен узнать.
[Входит ФОРБАС.]
[838] [Самому себе.] Взгляните на древнего, отяжелевшего от лет, некогда хранителя королевских стад, Форбаса. [СТАРИКУ.] Ты помнишь имя или черты лица старика?
СТАРИК
[841] Его облик легко всплывает в моей памяти; но это лицо, хотя и не очень хорошо знакомое, опять же не является для меня незнакомым.
[843] [ФОРБАСУ.] Пока Лай занимал трон, ты когда-нибудь в качестве раба перегонял богатые стада по участкам Киферона?
ФОРБАС
[845] Киферон, всегда изобилующий свежими пастбищами, в летнее время давал корм моим стадам.
СТАРИК
[847] Ты узнаешь меня?
ФОРБАС
[847] Моя память подводит меня и вызывает сомнения.
ЭДИП
[848] Отдавала ли ты когда-нибудь мальчика вот этому мужчине? Говори. Ты колеблешься? Почему твои щеки меняют цвет? Зачем подыскиваешь слова? Истина презирает промедление.
ФОРБАС
[851] Ты будоражишь дела, омраченные долгим течением времени.
ЭДИП
[852] Говори, чтобы боль не принудила тебя к истине.
ФОРБАС
[853] Я действительно подарил ему младенца, бесполезный подарок; он никогда не мог наслаждаться светом или небом.
СТАРИК
[855] Да будет это предзнаменованием! Он жив, и я молюсь, чтобы он жил.
ЭДИП
[856] Почему ты говоришь, что ребенок, которого ты родила, не выжил?
ФОРБАС
[857] Через обе его ступни был продет тонкий железный прут, связавший его ноги вместе. Опухоль,  .
ЭДИП
[860] [Самому себе.] Зачем искать дальше? Теперь судьба приближается. [ФОРБАСУ.] Кто был этот младенец? Высказывайся.
ФОРБАС
[861] Моя верность запрещает.
ЭДИП
[862] Сюда с огнем, кто-нибудь! Теперь пламя изгонит верность.
ФОРБАС
[863] Следует ли искать истину такими жестокими способами? Прошу прощения.
ЭДИП
[864] Если я кажусь тебе суровым и своевольным, месть в твоих руках; говори правду. Кем он был? От кого родился? От какой матери рожден?
ФОРБАС
[867] Рожденный от твоей жены.
ЭДИП
[868] Зевни, земля! И сделай ты, король темного мира, правитель теней, чтобы низший Тартар бросил этот неестественный обмен потомством. Граждане, обрушьте камни на мою проклятую голову; убейте меня оружием. Пусть отец, пусть сын нападут на меня с мечом; пусть муж и братья ополчатся против меня, и пусть больные люди выхватят головни из погребальных костров и швырнут их в меня. Преступление века, в который я странствую, ненависть к богам, разрушение святого закона, в тот самый день, когда я вдохнул неиспытанный воздух, уже достойный смерти. [Самому себе.] Теперь будь тверд душой, теперь отважись на поступок, достойный твоих преступлений. Ступай, поспеши во дворец; поздравь свою мать с тем, что ее дом обогатился детьми.
[Уходит.]
ПРИПЕВ
[882] Если бы мне выпало формировать судьбу по своей воле, я бы подрезал свои паруса под легкий ветер, чтобы мои реи не дрожали, согнувшись под сильным порывом ветра. Пусть мягкий бриз, мягко дующий, неизменный, несет мою безмятежную барку вперед; пусть жизнь благополучно несет меня средним курсом.
[892] В то время как в страхе перед критским царем юноша безумно искал звезды, доверяя странным приспособлениям, и стремился победить настоящих птиц в полете, и возлагал свои команды на слишком фальшивые шестерни, своим именем он лишил море его собственного имени. Но проницательный старый Дедал, балансируя на срединном пути, остановился посреди облаков, ожидая своего крылатого сына (как птица убегает от угрожающего ястреба и собирает свой рассеянный и напуганный выводок), пока мальчик в море не протянул руки, запутавшиеся в оковах его дерзкого полета. Все, что выходит за отведенные рамки, висит в неопределенном месте.
[Из дворца входит гонец.]
[911] Но что это? Двери со скрипом отворяются; вот, слуга короля, пораженный горем, зверь, держащийся рукой за голову. Скажи нам, какие новости ты принес.
ПОСЛАННИК
[915] Когда Эдип осознал свою предсказанную судьбу и свое невыразимое происхождение, он осудил себя как виновного в преступлении и, преследуя смертельную цель попасть во дворец, торопливым шагом вошел под эту ненавистную крышу. Как над полями свирепствует ливийский лев, угрожающе выставив вперед голову и тряся своей рыжевато-коричневой гривой; так и он, с лицом, искаженным страстью, с дико вытаращенными глазами, со стонами и глубоким бормотанием, с конечностями, по которым струится холодный пот, пенится и угрожает, и его могучая, глубоко спрятанная тоска переполняет его. Он, бушуя в душе, замышляет какой-то чудовищный поступок, соответствующий его судьбе.
[926] “Почему я откладываю наказание?” он кричит: “Пусть кто-нибудь с мечом нападет на эту преступную грудь или забросает меня пылающим огнем или камнями. Какая тигрица, какая хищная птица набросится на мои жизненно важные органы? Сделай это сам, ты, всесокрушающее пристанище преступлений, о проклятый Киферон, пошли на меня своих диких зверей из своих лесов, пошли своих обезумевших собак – еще раз пошли Агаву. О душа, почему ты боишься смерти? ”Только смерть спасает невинность от судьбы".
[935] С этими словами он кладет нечестивую руку на рукоять и обнажает свой меч. “Ну и что? Такими краткими страданиями можно ли искупить столь тяжкие преступления и одним ударом расплатиться со всеми долгами? Твоей смерти – для твоего отца этого достаточно; что же тогда ты отдашь твоей матери, что твоим позорно зачатым детям, что той, кто полным крахом искупает твое преступление, твоей стране, скорбящей по тебе? Ты не можешь заплатить! Пусть та же самая Природа, которая в одном только Эдипе переворачивает установленные законы, изобретая странные рождения, будет изменена заново для моего наказания. Да будет тебе дано снова жить, снова умирать, вечно возрождаться, чтобы при каждом рождении ты мог платить новые кары. Теперь воспользуйся своим умом, бедняга; пусть то, что случается не часто, случается с тобой надолго – выбери себе длительную смерть. Ищи путь, по которому можно странствовать, не смешиваясь с мертвыми и в то же время удаляясь от живых; умри ты, но не достигни своего родителя. Ты колеблешься, о душа?”
[952] Вот, внезапным ливнем поток воды заливает его лицо и орошает его щеки слезами. “И достаточно ли этого, чтобы плакать? Только до сих пор из моих глаз потекут несколько капель? Нет, изгнанные из своих орбит, пусть они следуют за слезами, которые они проливают. О боги брака, неужели этого достаточно? Эти глаза должны быть вырваны!” Он говорит и беснуется от гнева; его щеки горят угрожающим свирепым огнем, а глазные яблоки едва держатся на своем месте; его лицо полно безрассудной отваги и безумной дикости, как у человека, охваченного безграничной яростью; со стонами и ужасными криками он закрывает глаза руками. Но его испуганный взгляд устремляется им навстречу и, жадно следуя за их родственными руками, устремляется к их ране. Крючковатыми пальцами он жадно выискивает свои глаза и, вырвав их у самых корней, вырывает оба глазных яблока; по-прежнему держит руки в пустых глазницах и, глубоко зафиксировавшись, раздирает ногтями глубоко посаженные впадины своих глаз и пустые кариозные полости; тщетно он бушует, и с чрезмерной яростью бредит.
[971] Опасность появления света миновала; он поднимает голову, обозревает области неба своими пустыми глазницами и совершает испытание ночью. Неумело вырвав клочья, которые все еще свисают с глаз, он срывается с места и в триумфе громко взывает ко всем богам: “Пощадите теперь мою землю, молю вас; теперь я свершил правосудие, я заплатил свой долг; наконец-то я нашел ночь достойной моего брака”. Отвратительный ливень заливает его лицо, и из его изуродованного лба вытекают струйки крови из лопнувших вен.
ПРИПЕВ
[980] Мы ведомы судьбой; покорись судьбе. Никакие тревожные заботы не могут изменить нити его неизбежного веретена. Все, что мы, смертные, выносим, что бы мы ни делали, приходит свыше; и Лахесис придерживается предписаний своей прялки, которые никакая рука не может отменить. Все движется по назначенному пути, и наш первый день предопределил наш последний. Те вещи, скорость которых Бог не может изменить на их пути, тесно связаны с их причинами. Для каждого продолжается его налаженная жизнь, которую не поколеблет никакая молитва. Для многих сам их страх - проклятие; ибо многие обрекают себя на гибель, избегая ее.
[995] Зазвонили ворота, и он сам, незрячий, без проводника, ощупью пробирается к ним.
[Входит ЭДИП.]
ЭДИП
[998] Все хорошо, все кончено; я отдал долг моему отцу. Как сладостна темнота! Какой бог, наконец умилостивленный, окутал мою голову этим темным покрывалом? Кто простил мои преступления? Я скрылся от сознательного ока дня. Ты, отцеубийца, ничем не обязан своей правой руке; свет покинул тебя. Это лицо становится Эдиповым.
[Входит ИОКАСТА.]
ПРИПЕВ
[1004] Смотрите, там торопливым шагом, обезумевшая, вне себя, Иокаста бросается вперед, точно так же, как в неистовой ярости мать Кадмеянина оторвала голову своему сыну и осознала свой поступок. Она колеблется, жаждет и все же боится заговорить с больным. Теперь стыд уступил место горю; но первые слова срываются с ее губ.
ИОКАСТА
[1009] Как мне называть тебя? Son? Ты сомневаешься в этом? Ты мой сын; разве “сын” позорит тебя? Хотя ты и не хочешь, говори, сын мой, – почему ты отворачиваешь свою голову, свое незрячее лицо?
ЭДИП
[1012] Кто не желает, чтобы я наслаждался своей тьмой? Кто вернет мне зрение? Голос моей матери, о, голос моей матери! Я работал напрасно. Незаконно, что мы встретились снова. Пусть безбрежное море катится между нашими нечестивыми "я", пусть отдаленные земли разделяются, и если под этим миром висит другой, обращенный к другим звездам и блуждающему солнцу, пусть он заберет одного из нас.
ИОКАСТА
[1019] Вина твоя принадлежит судьбе: судьба никого не делает виновным.
ЭДИП
[1020] Теперь пощади свои слова, мать, пощади мои уши, этими остатками моего искалеченного тела, я умоляю тебя, неосвященным потомством моей крови, всем, что в наших именах правильно и неправильно.
ИОКАСТА
[1024] Почему искусство оцепенело, душа моя? Поскольку ты разделил его вину, почему ты отказываешься разделить его наказание? Из-за тебя, кровосмеситель, вся благодать человеческого закона была спутана и утрачена. Тогда умри и выпусти свой нечестивый дух вместе с мечом. Даже если сам отец богов, сотрясающий вселенную, смертоносной рукой метнет в меня свои сверкающие стрелы, я никогда не смогу понести наказание, равное моим преступлениям, – я, проклятая мать. Смерть - мое заветное желание; пусть будет найден путь к смерти.
[1032] [ЭДИПУ.] Приди, протяни руку против своей матери, если ты отцеубийца; этого недостаточно, чтобы увенчать твой труд.
[1034] [Самой себе.] Нет, позволь мне схватить его меч; этим клинком убит мой муж – нет, почему бы не называть его настоящим именем? – отец моего мужа. Проткнуть ли мне этим себе грудь или вонзить глубоко в мое обнаженное горло? Ты знаешь, что нельзя выбирать место? Ударь сюда, моя рука, по этому вместительному чреву, которое родило моего мужа и моих сыновей!
[Она закалывает себя и падает замертво.]
ПРИПЕВ
[1040] Там лежит она убитая. Ее рука замирает на ране, и меч выбивается сильными потоками крови.
ЭДИП
[1042] Тебя, о открывающий судьбу, тебя, хранителя и бога истины, я упрекаю. Я был обязан судьбе только своему отцу; дважды отцеубийца и более виновный, чем я опасался, я убил свою мать, ибо из-за моего греха она приговорена к смерти. О лживый Феб, я превзошел нечестивую судьбу.
[1047] Дрожащим шагом следуй своими темными путями; дрожащими ногами ощупывай слепую ночь опасливой рукой. Торопись, делая неуверенные шаги, иди, ускоряй шаг, лети! – но остановись, чтобы не споткнуться и не упасть на свою мать.
[1052] Все вы, кто утомлен телом и отягощен болезнью, чьи сердца слабеют внутри вас, смотрите, я улетаю, я оставляю вас; поднимите свои головы. Когда меня не станет, небо станет мягче. Тот, кто, хотя и близок к смерти, все еще сохраняет слабую жизнь, может теперь свободно вдыхать глубокие, животворящие глотки воздуха. Идите, окажите помощь тем, кто обречен на смерть; все чумные испарения земли я забираю с собой. Вы, разрушительные Судьбы, вы, трепещущий ужас Болезней, Истощения, черной Чумы и безумного Отчаяния, пойдемте со мной, со мной. Приятно иметь таких гидов.
[Выход.]
МЕДЕЯ

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
АРГУМЕНТ
МЕДЕЯ

ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
МЕДЕЯ, дочь Эета, царя Колхиды, и жена Ясона.
ЯСОН, сын Эсона и племянник Пелия, царя-узурпатора Фессалии; организатор и руководитель аргонавтической экспедиции в Колхиду в поисках Золотого руна.
КРЕОНТ, царь Коринфа, который принял в свое гостеприимное королевство Медею и Ясона, беглецов из Фессалии, после того, как Медея замыслила смерть Пелия.
КОРМИЛИЦА Медеи.
ПОСЛАННИК.
ДВА СЫНА Медеи и Ясона (personae mutae).
ХОР КОРИНФЯН, дружелюбный к Ясону и враждебный к Медее.
ВРЕМЯ действия пьесы ограничено единственным днем кульминации трагедии, днем, предложенным Креонтом для изгнания Медеи и женитьбы Ясона на Креусе, дочери Креонта.
ДЕЙСТВИЕ происходит в Коринфе, во дворе дома Ясона.
АРГУМЕНТ
Хотя игра ограничена во времени, чтобы в последний день катастрофы в Коринфе, фон целую романтическую историю об аргонавтах: как Джейсон и его герой-товарищи, по поручению Пелия, то узурпировал король Фессалии Iolchos, совершил первое плавание в поисках Золотого Руна, как после многих приключений, эти первые моряки достигли царства пещеры, которые ревностно охранял руно, поскольку на его владения зависело от него царство; как три смертельных труды были введены против Джейсона перед флис могла бы быть выиграна – в впряжет огненных Быков, конкурса с гигантами, которые выросли из посеянных змеиных зубов, и преодоление Бессонный дракон что-либо охраняет флис; как, охваченный любовью к нему, красивая варварская Медея, дочь царя, с помощью ее магии автоматизированного Джейсона все эти труды и сопровождал его в полете; как оттягивают ее отца гонке преследования она убила своего брата и рассеял его изувеченные останки в путь, как они бежали, как раз, из-за любви к Джейсону, она восстановила его отец в молодости и обманом Пелия собственных дочерей убивая их возрасте сир, как я, за этот поступок, Медея с мужем были изгнаны из Фессалии и поселились в Коринфе; как, для десяти счастливых лет, она жила с мужем и двумя сыновьями в этой чужой земле, ее бурное прошлое почти забыто, ее магию нетронутой.
Но теперь Ясона отвоевали у его жены, и он собирается жениться на Креусе, дочери Креонта, царя Коринфа. Свадебные торжества уже начались, когда пьеса открывается и показывает Медею, призывающую все силы небес и ада в наказание своему ложному господину.
МЕДЕЯ
МЕДЕЯ
[1] Вы, боги брака, и ты, Люцина, хранительница брачного ложа, и ты, научившая Тифиса вести его новую ладью к покорению морей, и ты, мрачный правитель глубин Океана, и Титан, ниспосылающий миру яркий день, и ты, являющий свой светлый лик свидетелем безмолвных мистерий, о трехликая Геката, и вы, боги, божественностью которых поклялся мне Ясон, к которым Медея может более законно обратиться. - ты, хаос бесконечной ночи, вы, царства, удаленные от небес, вы, неосвященные призраки, ты, владыка царства мрака, и ты, его королева, побежденная насилием, но с большей верой, с зловещими речами я обращаюсь к тебе с молитвой. Присутствуйте, присутствуйте, вы, богини, мстящие за преступление, ваши волосы испачканы извивающимися змеями, ваши окровавленные руки сжимают дымящийся факел, присутствуйте сейчас, как когда-то вы стояли в ужасном строю у моего брачного ложа; этой новой жене принесите разрушение, этому тестю и всему королевскому роду разрушение.
[19] У меня есть еще более страшное проклятие, чтобы призвать его на моего мужа – да будет он жив. Пусть он скитается по незнакомым городам, в нужде, в изгнании, в страхе перед жизнью, ненавистный и бездомный; пусть он ищет гостеприимства у чужих дверей, теперь уже знакомый проситель; пусть он желает меня в жены, и, о чем я не могу молиться хуже, пусть его дети будут похожи на своего отца и на свою мать. – Уже понесена, понесена моя месть! Я родила детей! Но зачем обрастать жалобами и пустыми словами? Неужели я не пойду против своих врагов? Я вырву свадебные факелы из их рук и свет с небес. Видит ли он это, Солнце, отец моей расы, и видят ли люди все еще его, когда, сидя в своей колеснице, он мчится по привычным просторам ярких небес? Почему он не возвращается к своему восходу и не отмеряет день? Даруй, о, даруй мне прокатиться по воздуху в колеснице моего отца; дай мне поводья, о сир, дай мне право направлять твоих огненосных коней пылающими поводьями; тогда пусть Коринф с его берегами-близнецами, вызывающими задержку кораблей, будет поглощен пламенем и соединит два моря.
[37] Остается только одно: я сам несу свадебный факел в зал и, после жертвенных молитв, закалываю жертвы на освященных алтарях. В самых недрах ищи ты способ для наказания, если ты жива, о душа, если в тебе осталось хоть что-то от твоей былой силы. Прочь женские страхи, облеки свое сердце бесчувственным Кавказом. Какой бы ужас ни узрел Понт или Фазис, Истм узрит. Дикие деяния, неслыханные, ужасные, бедствия, от которых содрогнутся небо и земля, мое сердце глубоко внутри планирует – раны, резню, смерть, переползающую с конечности на конечность. Ах, слишком банальны поступки, которые я отрепетировала; все это я совершала в девичестве. Пусть мое горе возрастет до более смертоносной силы; теперь, когда я мать, я совершаю еще большие преступления. Препояшься гневом и приготовься к смертоносным деяниям со всей силой безумия. Пусть история твоего отвержения будет соответствовать истории твоего брака. Как ты оставишь своего мужа? Так же, как ты последовал за ним. Прекрати сейчас скучное промедление; дом, который был завоеван преступлением, должен быть оставлен преступлением.
ПРИПЕВ
[Поем эпиталамию ЯСОНУ и КРЕУСЕ.]
[56] Пусть высшие боги, правящие небесами, и ты, правящий морем, с милостивой божественностью посетят свадьбу наших принцев под торжественные аплодисменты народа. Первым Громовержцам со скипетром пусть предложит свою высоко поднятую шею бык с сияющей белизной шкурой. Люцина, пусть успокоится телка, белоснежная, нетронутая ярмом; и пусть той, кто сдерживает окровавленные руки грубого Марса, кто приносит мир воюющим народам и хранит изобилие в своем богатом роге, кроткой богине, будет дарована нежная жертва. И ты, кого сопровождают факелы законного брака, рассеивающие ночь благосклонной рукой, приди сюда, шатаясь пьяной поступью, обвивая свои храмы гирляндами из роз. И ты, звезда, предвестница сумерек, которая всегда медленно возвращается за влюбленными – тебя, матери, тебя, невесты, с нетерпением ждут, чтобы вскоре увидеть, как рассеиваются твои яркие лучи.
[75] Наша девушка по красоте намного превосходит кекропийских невест, и тех, кто на хребтах Тайгета обучается подлости у города без стен, и тех, кто купается в водах Эонии и священном ручье Алфея. Если он пожелает, чтобы его оценили по красоте, все уступят сыну Эсона, нашего вождя – сыну безжалостной молнии, который сражается с дикими тиграми, и тому, кто заставляет дрожать треножник, брату суровой девы; со своим близнецом Кастором, Поллуксом уступчивым, более искусным в боксе. Итак, итак, вы, небожители, я молю вас, пусть эта невеста превзойдет невест, а этот муж намного превзойдет мужей. Когда она занимает свое место среди своей свиты дев, ее единственная красота сияет ярче всех. Точно так же великолепие звездного света убывает с восходом солнца, и сбившаяся в кучу стая Плеяд исчезает, когда Фиби, сияющая заимствованным светом, обрамляющими ее рога кругами закрывает свой полный диск.
[98] Пока юный влюбленный смотрит на такую красоту, ее щеки внезапно покрываются розовым румянцем. Так краснеет белоснежная шерсть, обмакнутая в пурпурную краску; так сияет солнце, когда пастух на рассвете, мокрый от росы, созерцает его.
[102] Ты, о жених, освобожденный от брачных уз варварского Фазиса, привыкший со страхом и неохотой ласкать непокорную жену, радостно прими в свои объятия эолийскую деву – теперь, наконец, это по воле родителей.
[107] Развлекайтесь, молодежь, свободным подтруниванием и шуточками; пусть ваши песни звучат, о молодежь, в отзывчивом ритме; редко против наших лордов дается неисполненная лицензия. Миловидный, благородный отпрыск Лиея, носителя тирса, сейчас самое время зажечь твой факел из истертого соснового дерева; подбрось повыше ритуальный огонь слабеющими пальцами. Позвольте дерзкому, острому остроумию излиться в праздничные подшучивания и дайте толпе волю шуткам. – Пусть пройдет в молчаливом унынии та, кто крадется прочь, чтобы выйти замуж за мужа-иностранца.
МЕДЕЯ
[116] Мы погибли! В моих ушах прозвучал брачный гимн. Столь великое бедствие, которое едва ли я сам, едва ли даже еще могу постичь? Хватило ли у Джейсона духу сделать это; лишив меня отца, родной земли и королевства, мог ли он оставить меня одну в чужой жестокой стране? Неужели он презирал мои заслуги, видевший пламя и море, побежденные моим преступлением? Неужели он думает, что все мои силы зла настолько истощены? Сбитая с толку, с трудом соображающая, я брошена во все стороны. Где я могу отомстить? Я хотела бы, чтобы у него был брат! У него есть жена; пусть вонзится меч в ее сердце. Достаточно ли этого, чтобы компенсировать мои горести? Все чудовищные деяния, которые знают пеласги, какие варварские города, все, чего не знают твои собственные руки, должны быть приготовлены сейчас. Пусть твои собственные преступления подстегивают тебя, и пусть все они вернутся в памяти – яркое украшение королевства украдено, и маленький товарищ злой девушки разрублен на куски мечом, его убийство совершено на глазах у отца, его тело разбросано по пучине, а конечности престарелого Пелиаса сварены в медном горшке. Убийства и нечестивое кровопролитие теперь часто совершал я! – и все же ни одного преступления я не совершил в гневе; то была зловещая любовь, взволновавшая меня.
[137] Но что еще мог сделать Джейсон, когда-то подчиненный чужой воле и силе? Он должен был обнажить свою грудь для меча – нет, ах, нет, безумное горе, не говори так! Если возможно, пусть он будет жив и, помня обо мне, сохранит невредимым мой дар. Виноват Креонт, все, кто с необузданной властью расторгает браки, отрывает матерей от их детей и нарушает обещания, связанные самой строгой клятвой; пусть я нападу на него, пусть он один заплатит то наказание, которое ему причитается. Я засыплю его дом пеплом; его темные вершины, объятые пламенем, увидит Малеа. где, выступая, он задерживает корабли в утомительной задержке.
НЯНЬКА
[150] Молю тебя, замолчи и доверь тайному горю свои скрытые жалобы. Тот, кто молча переносил тяжелые удары с терпеливой и спокойной душой, смог отплатить за них; вредит скрытый гнев; провозглашенная ненависть теряет шанс на месть.
МЕДЕЯ
[155] Свет - это горе, которое может посоветоваться и спрятаться; великие беды не скрываются. Приятно встретиться лицом к лицу с врагом.
НЯНЯ
[157] Прекрати этот неистовый порыв, дитя мое; даже безмолвное спокойствие вряд ли сможет защитить тебя.
МЕДЕЯ
[159] Храбрых боится фортуна, трусливых побеждает.
МЕДСЕСТРА
[160] Если есть место для мужества, то оно должно быть одобрено.
МЕДЕЯ
[161] Никогда не может быть, чтобы для мужества не было места.
МЕДСЕСТРА
[162] Никакая надежда не указывает путь нашим разбитым судьбам.
МЕДЕЯ
[163] Тому, кому не на что надеяться, пусть ни в чем не отчаивается.
НЯНЯ
[164] Колхидцы больше не на твоей стороне, клятвы твоего мужа нарушены, и от всего твоего богатства ничего не осталось.
МЕДЕЯ
[166] Медея, оставшаяся – в ней ты видишь море и сушу, и меч, и огонь, и богов, и молнии.
НЯНЯ
[168] Короля следует опасаться.
МЕДЕЯ
[168] Мой отец был царем.
КОРМИЛИЦА
[169] Не боишься ли ты оружия?
МЕДЕЯ
[169] Хотя они и не произошли от земли.
МЕДСЕСТРА
[170] Ты умрешь.
МЕДЕЯ
[170] Я желаю этого.
МЕДСЕСТРА
[170] Беги!
МЕДЕЯ
[170] В бегстве я раскаялся.
КОРМИЛИЦА
[171] Медея,
МЕДЕЯ
[171] Буду ли я.
КОРМИЛИЦА
[171] Ты - мать.
МЕДЕЯ
[171] Кем, ты видишь.
МЕДСЕСТРА
[172] Вы задерживаете рейс?
МЕДЕЯ
[172] Я убегу, но сначала отомщу.
МЕДСЕСТРА
[173] Мститель будет преследовать.
МЕДЕЯ
[173] Может быть, я найду способ остановить его.
НЯНЬКА
[174] Сдержи свои слова, избавься теперь от своих угроз, глупец, и смири свой гордый дух; это вполне соответствует твоим временам.
МЕДЕЯ
[176] Удача может отнять у меня богатство, но не мой дух. – Но под чьими ударами скрипит на петлях царская дверь? Это сам Креонт, одутловатый пеласгийской мощью.
[МЕДЕЯ удалилась за сцену. Медсестра выходит. Входит КРЕОНТ.]
КРЕОНТ
[179] Медея, злобное дитя колхидского Аэта, разве она еще не покинула мои владения? Она замышляет зло; Я знаю ее коварство, я знаю ее силу. Кого она пощадит? Кому она позволит жить в мире? Я готовилась избавиться от этого возмутительного вредителя с помощью меча и как можно скорее, но молитвы мужа моей дочери возобладали. Я даровал ей жизнь; позволь ей освободить мои границы от страха и уйти в безопасности.
[Он видит приближающуюся МЕДЕЮ.]
[186] Она смело движется мне навстречу и с угрожающим видом ищет слова поближе. Не позволяйте ей, вы, рабы, прикасаться к себе и приближаться издалека; прикажите ей хранить молчание; пусть она, наконец, научится повиноваться приказам короля. [МЕДЕЕ.] Отсюда стремительным бегством! немедленно убери свое отвратительное присутствие, ужасное, гнусное!
МЕДЕЯ
[192] За какое преступление, за какую вину меня наказывают изгнанием?
КРЕОНТ
[193] Какая причина ее изгоняет – об этом может спросить невинная женщина.
МЕДЕЯ
[194] Если ты мой судья, то выслушай меня; если мой король, прикажи.
КРЕОНТ
[195] Повелениям короля, справедливым или несправедливым, ты должен повиноваться.
МЕДЕЯ
[196] Несправедливое правление никогда не длится вечно.
КРЕОНТ
[197] Иди, пожалуйся колхидцам.
МЕДЕЯ
[197] Я ухожу; но пусть заберет меня тот, кто привел меня оттуда.
КРЕОНТ
[198] Твоя молитва запоздала; мое решение твердо.
МЕДЕЯ
[199] Слышала ли ты Пелиаса до того, как он понес наказание? Но говори дальше; будь удостоен слушания по твоему превосходному делу.
МЕДЕЯ
[203] Как трудно отворачиваться от гнева духа, когда он однажды пробудился, и каким царственным кажется тому, кто взял скипетр в свои гордые руки, продолжать то, что он начал, я узнал в моем собственном королевском доме. Ибо, хотя я сокрушен горестным бедствием, изгнанник, проситель, одинокий, покинутый, обиженный со всех сторон, когда-то я имел славу от моего благородного отца и от моего деда, Солнца, прослеживал прославленное происхождение. Вся земля, которую Фазис орошает своим спокойным извилистым потоком, весь Скифский Понт, видимый за ним, где море становится сладким от болотистых вод, все, что наполняют тревогой незамужние орды, защищенные полумесяцем, окруженные берегами Термодонта, – всем этим правит мой отец. Высокородная, благословенная небом, тогда я блистала в королевской власти и великолепии; тогда принцы подали в суд на брак со мной, и теперь я должна подать в суд. Быстра и непостоянна фортуна, и, обрушившись на меня, она оторвала меня от королевской власти и отправила в изгнание.
[221] Положись на королевскую власть, хотя случайности то и дело подбрасывают тебе огромные богатства! Это славная, великая привилегия королей, которую время никогда не сможет отнять – помогать страждущим, у надежного очага укрывать просителей. Единственное, что я привез из моего колхидского царства, это то, что я сам спас эту великую славу и прославленный цветок Греции, оплот ахейцев, отпрысков богов. Орфей - мой дар, который смягчает камни своим пением и влечет за собой деревья; мои также близнецы, Кастор и Поллукс, и сыновья Борея, и Линкей, который широким взором видит вещи, удаленные даже за пределы Понта, – и все минийцы. Ибо о предводителе предводителей я не говорю ни слова; ему ничего не должен; я никого не считаю должником ради него. Для тебя я вернул все остальное; его - только для себя.
[236] Ну же, свали на меня все виды постыдных поступков. Я признаюсь в них; но что касается преступлений, то вменить можно только это - спасение "Арго". Предположи, что скромность понравится девушке, предположи, что ее сыновний долг понравится ей; тогда вся пеласгийская земля погибнет вместе со своими вождями, и этот твой зять первым падет от огненного дыхания свирепого быка. Пусть судьба угнетает меня по своей воле; я не раскаиваюсь в славном спасении стольких королей. Какую бы награду я ни заслужил всеми своими преступлениями, она в твоих руках. Обвиняй и осуди меня, если тебе так угодно; но верни мне мой грех. Я виновен, я признаю это, Креонт; таким ты знал меня, когда я обнимал твои колени и, как проситель, искал верности твоей защищающей руки. Еще раз прошу тебя, о каком-нибудь уголке, о каком-нибудь пристанище для моих горестей, о каком-нибудь жалком укрытии; если тебе угодно изгнать меня из твоего города, позволь мне найти какой-нибудь отдаленный уголок в твоих владениях.
КРЕОНТ
[252] То, что я не из тех, кто жестоко орудует скипетром и надменной поступью попирает нищету, мне кажется, я не совсем ясно показал, выбрав в зятья изгнанника, раздавленного и пораженного тяжелым страхом – да, того, кого Акаст, владыка Фессалии, требует для наказания и смерти. Он жалуется, что его отец, парализованный и слабый от старости, отягощенный годами, был снят, а конечности убитого старика разорваны на части, когда, обманутые твоим коварством, его благочестивые сестры отважились на нечестивое преступление. Джейсон может защищать свое собственное дело, если оно отделено от твоего; никакая кровь не запятнала его невинность, в его руке не было меча, и он держался подальше от общества таких, как ты. Ты, ты, выдумщик зла, сочетающий в себе распутное безрассудство женщины и мужскую силу, не думая о репутации, прочь! Очисти мое королевство и забери с собой свои смертоносные травы; освободи граждан от страха; пребывая в какой-нибудь другой стране, уничтожь богов.
МЕДЕЯ
[272] Ты заставляешь меня бежать? Верни тогда беглянке ее корабль, да, верни ее товарища. Почему ты приказываешь мне бежать одному? Я пришел не один. Если ты боишься войны, изгони нас обоих из своего королевства. Зачем делать различие между двумя преступниками? Это из-за него Пелиас мертв, а не из-за меня. Добавьте сюда бегство, воровство, брошенного отца, искалеченного брата, любое преступление, которому сейчас жених учит своих новых жен, – это не мое преступление. Меня часто обвиняли, но никогда за себя.
КРЕОНТ
[281] Твой уход уже запоздал. Зачем ты умудряешься оттягивать время словами?
МЕДЕЯ
[282] Умоляющий, я обращаюсь к тебе с этой последней молитвой, уходя: пусть вина матери не погубит ее ни в чем не повинных сыновей.
КРЕОНТ
[284] Тогда ступай; их я приму как отца в свои отеческие объятия.
МЕДЕЯ
[285] Клянусь благословенным ложем этого царственного брака, твоими надеждами на будущее и состоянием тронов, которые переменчивая Судьба нарушает переменчивым жребием, я молю тебя быть щедрой и ненадолго задержать мое бегство, пока я, их мать, запечатлеваю на своих сыновьях последний поцелуй, возможно, мой предсмертный акт.
КРЕОНТ
[290] Для предательства ты ищешь времени.
МЕДЕЯ
[291] Какого предательства можно опасаться в столь скудное время?
КРЕОНТ
[292] Нет слишком короткого времени, чтобы причинить вред тем, кто склонен ко злу.
МЕДЕЯ
[293] Отказываешь ли ты бедной матери в небольшом времени для слез?
КРЕОНТ
[294] Хотя мой укоренившийся страх велит мне отклонить твою просьбу, один день будет дан мне на подготовку к изгнанию.
МЕДЕЯ
[296]Этого более чем достаточно, хотя ты и несколько сокращаешь его. Я тоже спешу.
КРЕОНТ
[298] Своей жизнью ты заплатишь наказание, если до того, как Феб принесет светлый день, ты не покинешь Истм.
[299] Но брачные обряды призывают меня, призывают в праздничный день помолиться Гименею.
[Exuent.]
ПРИПЕВ
[301] Слишком отважен человек, который на хрупкой барке впервые рассек коварные моря и, бросив последний взгляд назад, на хорошо знакомый берег, доверил свою жизнь переменчивым ветрам; который, бороздя воды неизвестным курсом, мог положиться на тонкую доску, слишком тонко разграничивающую пути жизни и смерти.
[329] Незапятнанными были века, которые видели наши отцы, с преступлениями, изгнанными издалека. Тогда каждый бездеятельный человек держался своих берегов и доживал до старости на полях предков, богатый немногим, не знающий богатства, кроме того, что дала его родная земля. Никто еще не умел читать по небу и пользоваться звездами, которыми усыпаны небеса; корабли еще не могли миновать дождливых Гиад; ни костры Оленьего козла, ни Чердачная обшивка, за которой следует и управляет медлительный старый Буот, ни Борей, ни Зефир еще не имели имен.
[318] Тифис набрался смелости расстелить свое полотнище на бескрайних глубинах и написать новые законы для ветров: то распускать пузатые паруса, то поднимать передний брезент и ловить встречный ветер, то устанавливать реи в безопасности посередине мачты, то привязывать их наверху, когда слишком нетерпеливый моряк молит о ветре наверху, чтобы трепетали красные марсели. Земли, до того разделенные законами природы, были объединены фессалийским кораблем, заставившим глубины терпеть удары, и изолированное море стало частью нашего человеческого страха.
[340] Тяжкие наказания, которые понесла эта отважная барка, привели к долгим ужасам, когда две горы, преграды бездны, с обеих сторон стремительно неслись, вздымаясь, как с раскатом грома, и море, оказавшееся между ними, окропило их вершины и сами облака. Отважный Тифис побледнел от страха и выпустил шлем из дрожащих рук; Орфей замер, его лира онемела от изумления, а сама "Арго" лишилась дара речи. Что, когда дева сицилийского Пелоруса, в юбке по пояс, облепленной собаками, открыла все свои зияющие глотки вместе взятые? Кто не содрогнулся всем телом, когда это чудовище завыло таким множеством языков? Что, когда смертоносные вредители успокоили авзонийское море своими мелодичными песнями, когда, зазвучав в ответ на своей пиерийской лире, фракиец Орфей почти заставил Сирену последовать за собой, хотя обычно ее песня сковывала корабли? Каким был приз за это плавание? Золотое руно и Медея, худшее зло, чем море, достойные стать товаром первого корабля.
[364] Теперь, в наше время, глубины перестали сопротивляться и полностью подчинились закону; никто не ищет знаменитого Арго, созданного рукой Паллады, с принцами на веслах; любое маленькое суденышко теперь свободно бродит по глубинам. Все границы были сняты, города воздвигли свои стены на новых землях, и мир, теперь доступный повсюду, не оставил ничего на том месте, где он когда-то был: индийцы пьют холодный Араз, персы пьют Эльбу и Рейн. В далекие годы наступит эпоха, когда Океан разорвет узы вещей, когда откроется вся обширная земля, когда Тетис откроет новые миры, и это не будет пределом земель.
НЯНЯ
[Видит МЕДЕЮ, выбегающую из дома.]
[380] Дорогое дитя, куда ты спешишь за границу? Останься, обуздай свою страсть, обуздай свою безудержную поспешность.
[МЕДЕЯ продолжает, не обращая внимания на богов.]
[382] Как менада неуверенно направляет свои бешеные шаги, когда теперь она бредит приближением бога, на заснеженной вершине Пинда или на хребтах Нисы, так и она бегает то сюда, то туда, с неистовой поспешностью, с признаками отвлеченной страсти на лице. Ее щеки пылают, она задыхается от глубоких рыданий, громко кричит, проливает потоки слез, сияет от радости; она принимает доказательство любой страсти. Куда склоняется тяжесть ее гнева, куда она направляет свои угрозы, все еще остается в сомнении; она угрожает, кипит от ярости, жалуется, громко стонет. Куда разобьется эта волна? Безумие выходит за рамки. Она не задумывается о простом или наполовину совершенном преступлении в своем сердце; она превзойдет саму себя. Я узнаю следы ее былой ярости. Надвигается что-то великое, дикое, чудовищное, нечестивое.
[Теперь подошла МЕДЕЯ]
[396] Я вижу безумие на ее лице. Пусть Небеса рассеют мои страхи!
МЕДЕЯ
[397] [В сторону.] Если ты ищешь, бедная душа, какой предел ты должна установить для ненависти, подражай своей любви. Может ли быть так, что неотмщенный я перенесу эту королевскую свадьбу? Неужели этот день пройдет впустую, о чем так трепетно просили, так трепетно даровали? Пока центральная земля будет поддерживать уравновешенные небеса, пока яркая вселенная будет совершать свои неизменные круги, пока пескам не будет числа, пока день сменяет солнце, а ночь - звезды, пока сухие Медведи вращаются вокруг полюса, а реки впадают в море, мое безумие никогда не прекратит своего стремления к мести и будет расти вечно. Какие свирепые звери, какая Сцилла, какая Харибда, поглощающая воды Авзонии и Сицилии, или какая Этна, тяжело покоящаяся на тяжело дышащем Титане, сгорит от таких угроз, как Я? Ни бурлящая река, ни бушующее море, ни Понт, бушующий под порывами северо-западного ветра, ни буйство огня, раздуваемого штормом, не могли сравниться с натиском моего гнева. Я паду ниц и уничтожу все сущее.
[415] Боялся ли он Креонта и угроз царя Фессалии? Настоящая любовь не может бояться мужчины. Но допустим, что под давлением он уступил и капитулировал; он мог бы, по крайней мере, прийти ко мне, мог бы сказать несколько последних слов своей жене. Этого он тоже, хотя и был смел сердцем, боялся сделать. Конечно, во власти королевского зятя было отсрочить время моего жестокого изгнания – один день был дан моим детям на двоих. Но я не жалуюсь, что времени мало; оно растянется надолго. Этот день совершит, совершит то, о чем ни один день не останется без внимания. Я брошу вызов богам и потрясу вселенную.
КОРМИЛИЦА
[425] Верни свое измученное горем сердце, моя госпожа; успокой свою душу.
МЕДЕЯ
[426] Единственное успокоение для меня - если со мной я увижу, что вселенная превратилась в руины; со мной пусть все исчезнет. Сладко тащить других на дно, когда сам погибаешь.
[Уходит.]
НЯНЯ
[Зовет МЕДЕЮ.]
[429] Остерегайся, скольких опасностей следует опасаться, если ты будешь упорствовать; никто не может безопасно напасть на сильного.
[Входит ДЖЕЙСОН.]
ЯСОН
[431] О судьба, всегда суровая, и фортуна жестокая – когда она бушует, и когда щадит, одинаково злобная! Как часто Бог находит для нас лекарства хуже, чем наши опасности; если бы я решил быть верным своей жене по ее заслугам, моя жизнь была бы предана смерти; если бы я отказался умирать, увы! Я должен быть неверующим. Не страх, а боязливая отцовская любовь победила веру; несомненно, мои дети разделили бы смерть своих родителей. О святая Справедливость, если ты обитаешь на небесах, я призываю твою божественность в свидетели: сыновья одержали верх над отцом. Более того, даже она сама, хотя у нее жестокое сердце и она плохо переносит ярмо, мне кажется, предпочла бы подумать о своих сыновьях, чем о своих брачных правах. Мой разум сосредоточен на том, чтобы обрушиться на ее гнев молитвами.
[Входит МЕДЕЯ.]
[445] И вот, при виде меня она вскакивает, впадает в ярость, выказывает свою ненависть; вся ее мука написана на ее лице.
МЕДЕЯ
[447] Мы убегаем, Ясон, убегаем. Нет ничего нового в том, чтобы менять наше жилище; но причина бегства нова – я привык убегать из-за тебя. Я удаляюсь, я ухожу прочь, кого ты вынуждаешь бежать из твоего дома; но куда ты возвращаешь меня? Должен ли я искать Фазиса и колхидцев, королевство моего отца, поля, залитые кровью моего брата? Какие земли ты велишь мне искать? Какие воды укажешь мне? Пасть Понтийского моря, через которую я вывел обратно благородный отряд принцев, следуя за тобой, распутница, сквозь Грохочущие Скалы? Я должен искать маленький Иолкос или Фессалийский Темпе? Все пути, которые я открыл для тебя, я закрыл для себя. Куда ты возвращаешь меня? Ты налагаешь изгнание на изгнанника, но не даешь места. Но позволь мне уйти. Зять короля приказал это; я не откажусь. Обрушьте на меня страшные кары; я их заслужил. Пусть разгневанный король подвергнет твою любовницу жестоким карам, наденет на ее руки цепи, заточит ее и похоронит в темницах вечной тьмы; я буду страдать меньше, чем заслуживаю.
[465] О неблагодарный человек, пусть твое сердце вспомнит огненное дыхание быка и, среди диких ужасов непокоренной расы, огнедышащее стадо на вооруженной равнине Ээта, оружие внезапно появившегося врага, когда по моему приказу рожденные на земле воины пали во взаимной резне. Подумай также о долгожданной добыче - овне Фрикса, неспящем драконе, которому велено закрыть глаза в неведомом сне, о моем брате, обреченном на смерть, о преступлении, не совершенном ни разу в одиночку ни в одном преступном акте; подумай о дочерях, которые, соблазненные моим коварством, осмелились расчленить старика, которому никогда не суждено было вернуться к жизни. Ради надежд твоих детей, ради твоего устоявшегося дома, ради побежденных чудовищ, ради этих рук, которых я никогда не щадил на службе тебе, ради опасностей, которым мы подвергались, ради неба и моря, свидетелей моего брака, сжалься надо мной; будь счастлив сам, дай твоей просительнице возможность обрести счастье. Ища царства для другого, я отказался от своего собственного; из всего того богатства, которое скифы награбили даже у далеких смуглых племен Индии, из того золотого сокровища, которое, поскольку битком набитый дворец едва может вместить его, мы развешиваем на деревьях, я ничего не увез в свое изгнание, кроме конечностей моего брата. Их я тоже растратил на тебя; ради тебя моя страна уступила место, ради тебя отец, брат, девичество – с этим приданым я женился на тебе. Верните беглянке ее собственное.
ДЖЕЙСОН
[490] Когда разгневанный Креонт вознамерился уничтожить тебя, мои слезы убедили его даровать тебе изгнание.
МЕДЕЯ
[492] Я счел это наказанием; теперь, как я вижу, изгнание - благо.
ЯСОН
[493] Уходи, пока еще можешь; убирайся отсюда; гнев королей всегда тяжел.
МЕДЕЯ
[494] Настаивая на этом, ты являешься защитником Креузы; ты хочешь устранить соперницу, которую она ненавидит.
ЯСОН
[496] Что? Медея обвиняет меня в любви?
МЕДЕЯ
[496] Да, убийство тоже и предательство.
ДЖЕЙСОН
[497] В каком преступлении, скажи на милость, ты можешь меня обвинить?
МЕДЕЯ
[498] Что бы у меня ни было, надевай.
ДЖЕЙСОН
[498] Мне все еще остается одно - стать виновным и в твоих грехах.
МЕДЕЯ
[500] Они принадлежат тебе; кто извлекает выгоду из греха, тот совершил грех. Хотя бы все почитали твою жену позорной, ты один защищай ее, ты один называй ее невинной; пусть она будет невиновна в твоих глазах, которая виновна ради тебя.
ДЖЕЙСОН
[504] Нежеланная жизнь - это то, что человек стыдится принять.
МЕДЕЯ
[505] Тогда человек не должен вести жизнь, которую ему стыдно принять.
ЯСОН
[506] Нет, успокой свое охваченное гневом сердце; ради твоих сыновей примирись.
МЕДЕЯ
[507] Я отвергаю, отрекаюсь от них! Родит ли Креуза братьев моим детям?
ЯСОН
[509] Да, королева для сыновей изгнанников; царственная дама для павших.
МЕДЕЯ
[510] Да не постигнет несчастных такой дурной день, когда низменная порода смешается с прославленным племенем, сыновья Феба с сыновьями Сизифа.
ЯСОН
[513] Почему, несчастная женщина, ты ведешь и меня, и себя к гибели? Уходи, молю тебя.
МЕДЕЯ
[514] Креонт услышал мою молитву.
ДЖЕЙСОН
[515] Что я могу сделать? Скажи мне.
МЕДЕЯ
[515] Для меня? Преступление.
ЯСОН
[516] Король по эту и по ту сторону –
МЕДЕЯ
[516] Есть (и это еще более устрашающе) Медея. Давайте бороться вместе, и пусть призом станет Джейсон.
ДЖЕЙСОН
[518] Я сдаюсь, измученный проблемами. И ты сам остерегайся, чтобы не искушать судьбу слишком часто.
МЕДЕЯ
[520] Все богатство всегда было у меня под ногами.
ЯСОН
[521] Акастус охотится за нами.
МЕДЕЯ
[521] Ближайший враг - Креонт; беги от них обоих. Медея не принуждает тебя поднимать руку на своего тестя и пятнать себя родственной кровью; оставайся невиновным и спасайся со мной.
ЯСОН
[525] А кто устоит, если на нас обрушится двойная война, если Креонт и Акастус объединят свои силы?
МЕДЕЯ
[527] Добавь к ним колхидцев, добавь также Эета, чтобы возглавить их, соедини скифов с пеласгами; я предам их всех уничтожению.
ДЖЕЙСОН
[529] Я трепещу перед высокими скипетрами.
МЕДЕЯ
[529] Смотри, чтобы ты не вожделела их.
ДЖЕЙСОН
[530] Прервал эту длинную речь, чтобы она не вызвала подозрений.
МЕДЕЯ
[531] Теперь, о всевышний Юпитер, прогреми по твоим небесам, простри руку твою, приготовь пламя возмездия, разорви облака и заставь содрогнуться весь мир. Пусть твои стрелы будут нацелены рукой, которая не выбирает ни меня, ни его; тот из нас, кто падет, погибнет виновным; против нас твоя стрела не допустит ошибки.
ДЖЕЙСОН
[537] Начни рассуждать здраво и говори спокойно. Если какое-нибудь утешение из дома моего тестя может облегчить твое бегство, попроси его.
МЕДЕЯ
[540] Презирать богатство королей, как ты хорошо знаешь, у моей души есть сила и привычка. Я прошу лишь об одном: чтобы мои дети были моими товарищами по бегству, чтобы на их груди я мог изливать свои слезы. Тебя ждут новые сыновья.
ДЖЕЙСОН
[544] Я признаю, что по праву с радостью уступил бы твоей молитве, но отцовская любовь запрещает; ибо если бы я позволил это, сам Креонт, мой царь и тесть, не смог бы заставить меня. В этом смысл моей жизни, в этом утешение моего сердца, поглощенного заботами. Раньше я мог бы расстаться с дыханием, с конечностями, со светом.
МЕДЕЯ
[549] [В сторону.] Так любит ли он своих сыновей? Это хорошо! Он у меня в руках! Раскрыта уловка, чтобы ранить его. [ДЖЕЙСОНУ.] Когда я ухожу, мое последнее послание, по крайней мере, дай мне выговориться; дай мне в последний раз обняться; и это будет благом. С моим последним высказыванием я умоляю тебя сейчас; пусть никакие слова, которые излила моя рассеянная скорбь, не останутся в моей памяти; пусть память о моем лучшем "я" останется с тобой, и пусть эти слова, сказанные в гневе, будут совершенно забыты.
ДЖЕЙСОН
[557] Все это я изгнал из своего разума, и я также молюсь тебе, чтобы ты обуздал свою горячую страсть и был спокоен; мир успокаивает душевные страдания.
[Уходит.]
МЕДЕЯ
[560] Он ушел! Неужели это так? Уходишь ли ты, забыв обо мне и обо всех деяниях, которые я совершил? Неужели мы выпали из твоей памяти? Нет, мы никогда не выпадем из нее. [Самой себе.] К своей задаче; призови все свои силы и искусство. Плод твоих преступлений - не считать ничего преступлением. Здесь мало места для мошенничества; нас держат в страхе. Совершайте нападения там, где никто ничего не может бояться. Поспеши же, дерзай, начни все, что Медея может – и не может – сделать.
[568] [КОРМИЛИЦЕ.] Ты, верная кормилица, товарищ в моем горе и в моей изменчивой судьбе, помоги моим несчастным планам. У меня есть одеяние, дар небес, слава нашего дома и королевства, данное Солнцем Эету в залог отцовства; есть также сверкающее ожерелье из тканого золота и золотая лента, украшенная блеском драгоценных камней, которыми окружен воздух. Пусть мои сыновья принесут это в подарок невесте, но пусть сначала они будут помазаны и пропитаны губительными ядами. Теперь призови Гекату. Подготовьте смертоносные обряды; пусть будут воздвигнуты алтари, и пусть теперь их пламя разносится по дворцу.
ПРИПЕВ
[579] Никакая ярость огня или усиливающегося шторма, никакая устрашающая сила метательного копья не сравнятся с тем, когда жена, лишенная своей любви, сгорает от ненависти; не тогда, когда пасмурный ветер принес зимние дожди, и наводнения Гистера набирают скорость, разрушая мосты на своем пути и разбредаясь по полям; не тогда, когда Рона сдерживает море, или когда снега тают, превращаясь в ручьи под сильными лучами солнца, а в середине весны Хаемус растаял. Слепой огонь любви, разжигаемый яростью, не желает, чтобы его контролировали, не терпит ограничений, не боится смерти; он стремится выступить даже против меча.
[595] Смилуйтесь, о боги, будьте милостивы, мы умоляем вас, чтобы тот, кто укротил море, мог жить в безопасности; но владыка глубин разгневан тем, что второе царство завоевано. Юноша, осмелившийся управлять вечной колесницей, не обращая внимания на цель своего отца, сам загорелся огнем, который в своем безумии он рассеял по небу. Знакомый путь не стоил дорого ни одному смертному; иди туда, где прежде было безопасно для людей, и не нарушай, опрометчивый человек, нерушимых заветов вселенной.
[607] Тот, кто управлял знаменитыми веслами этого дерзкого корабля и лишил Пелиона густой тени его священной рощи, тот, кто проник между бродячих скал и, миновав опасности морских глубин, пришвартовал свое судно к дикому берегу, чтобы вернуть похитителя чужеземного золота, – все это ужасным концом искупило поруганные законы моря.
[616] Наказание, на которое претендует оспариваемый океан. Прежде всего, Тифис, укротитель глубин, передал управление необученному рулевому; умирая на чужом берегу, вдали от царства своих предков, в жалкой гробнице он лежит среди незнакомых теней. Для этого Авлида, помня о своем погибшем короле, держит в своей тихой гавани корабли, недовольные задержкой.
[625] Тот сын мелодичной Музы, при сладких напевах которой быстрый ручей замирал, а ветры стихали, когда птица, прекратив свое пение, приближалась к нему, и весь лес следовал за ней, – он лежал разбросанным по фракийским полям, но голова его плыла по скорбному Гебру; он пришел к знакомым Стиксу и Тартару, чтобы никогда не вернуться.
[634] Алкид низверг сыновей Аквило, он убил сына Нептуна, обычно принимавшего бесчисленные обличья; но он сам, после установления мира на суше и на море, после открытия королевств дикого Диса, положил его живым на горящую Оэту и отдал его тело всепожирающему пламени, поглощенному растратой двойной крови, подношения его жены.
[643] Ощетинившийся вепрь, неотразимый в своем натиске, поверг Анкея на землю; ты, Мелеагр, нечестиво убиваешь брата своей матери и умираешь от руки своей матери, выгравированной на теле. Все это заслуживало обвинения, которое этот нежный мальчик, тщетно разыскиваемый могучим Геркулесом, был искуплен смертью – мальчик, увы, похищенный посреди мирных вод. Идите же, храбрецы, бороздите море, потоков которого вам следует бояться.
[652] Идмон, хотя и хорошо знал свою судьбу, был убит змеем на песках Ливии; верный всем, но неверный только себе, Мопсус пал и больше не видел Фив. Если он сказал правду относительно будущего, муж Фетиды будет скитаться в изгнании. Науплий, пытаясь погубить аргивян ложными сигнальными огнями, с головой упадет в пучину; его сын погибнет и понесет наказание за грех своего отца; Оилей тоже погибнет среди пламени и наводнения; спасая от смерти своего повелителя Фер, жена погибнет, отдав свою жизнь ради своего мужа. Сам Пелиас, который приказал увезти золотую добычу на первом корабле, кипел в кипящем котле, блуждал среди замкнутых вод, погиб в огне. Довольно теперь, о боги, вы отомстили морю; пощадите того, кому было приказано выполнить эту задачу.
МЕДСЕСТРА
[670] [Одна.] Мой дух содрогается от ужаса; приближается какое-то великое бедствие. Чудовищно разрастается ее горе, подпитывает его собственное пламя и обновляет его былую силу. Часто я видел, как она в исступлении нападает на богов, низвергая небо; но более велико, чем подобные деяния, более чудовищно то, что готовит Медея. Ибо теперь, когда безумными шагами она вышла и подошла к своему зловещему святилищу, она расточает все свои запасы и извлекает наружу все, чего она сама так долго боялась, и направляет всю свою череду злых сил, вещей оккультных, таинственных, сокрытых; и, взывая левой рукой к мрачному алтарю, она призывает разрушительные силы, все, что производят обжигающие пески Ливии, то, что Тавр, окоченевший от арктического холода, крепко держит в своих вечных снегах, и все чудовищные вещи. Привлеченные ее магическими заклинаниями, чешуйчатый выводок покидает свои логова и приходит к ней. Здесь свирепая змея волочит за собой свою огромную длину, высовывает раздвоенный язык и ищет того, против кого ей предстоит нанести смертельный удар; услышав ее заклинание, она останавливается в изумлении, сворачивает свое раздутое тело в извивающиеся складки и сворачивает их в кольца. “Мелки пороки, - кричит она, - и дешево оружие, которое порождает глубочайшая земля; с небес я буду искать свои яды. Сейчас, сейчас самое время привести в действие какой-то план, более глубокий, чем обычное коварство. Сюда пусть спустится тот змей, который лежит подобно огромному стремительному потоку, чьи огромные складки ощущают два зверя, больший и меньший (больший используется пеласгами; сидонцами - меньший); пусть Змееносец наконец ослабит свою удушающую хватку и выпустит яд; в ответ на мои заклинания пусть придет Пифон, который осмелился напасть на божества-близнецы. Пусть Гидра вернется, и каждая змея, отсеченная рукой Геракла, восстановит себя своим собственным уничтожением. И ты, вечно бдительный дракон, покинувший колхидцев, приди мне на помощь, ты, кто моими заклинаниями был первым убаюкан”.
[705] Когда она призвала все племя змей, она собрала свой зловещий запас зловещих трав. Что бы ни выращивал на своих каменистых склонах бездорожный Эрикс; растения, растущие на высотах, облаченных в непрерывную зиму, на высотах Кавказа, забрызганных кровью Прометея; растения, которыми богатые арабы смазывают свои стрелы, а отважный мидянин опоясывается своим колчаном, или легковооруженные парфяне; или те соки, которые под отважным шестом высокородные свебанские женщины собирают в гирканских рощах; все, что производит земля весной, когда морозная зима лишила леса их великолепия и связала их по рукам и ногам. все, что сковано ледяными оковами; все растения, которые распускаются смертоносными цветами, и все, чьи соки порождают смерть в их искривленных корнях, - со всем этим она справляется. Гемонийский Атос принес эти губительные травы, этот могучий Пинд; на хребтах Пангея это растение было срезано с нежной листвы окровавленным серпом; эти питал Тигр, сдерживая тем временем свое глубокое разлив; те - Дунай; эти - усыпанный драгоценными камнями Гидасп, текущий теплыми водами по измученным жаждой участкам, и Баэтида, давшая название своей собственной стране, вялым потоком устремляющаяся в западное море. Эти растения почувствовали прикосновение ножа, когда Феб готовился к наступлению дня; тот побег был срезан в полночь; в то время как этот был срезан ногтем пальца с пробормотанным заклинанием.
[731] Она собирает смертоносные травы, выдавливает змеиный яд, и к этому примешиваются нечистые птицы, сердце предчувствующей совы и внутренности хриплой совы-визгуна, вырезанные заживо. Другие предметы владычица зла раскладывает по отдельным кучам; в одних - всепожирающая сила огня, в других - ледяной холод ледяного мороза. Она добавляет к своим ядам слова, не менее устрашающие, чем они. – Но послушайте, прозвучали ее бешеные шаги, и она произносит свои заклинания. Вся природа содрогается, когда она начинает свою песню.
[Входит МЕДЕЯ, напевая заклинание.]
МЕДЕЯ
[740] Я взываю к толпе безмолвствующих и к вам, погребальные боги, к мрачному Хаосу и мрачному обиталищу теней Дис, к безднам мрачной Смерти, окруженным берегами Тартара. Оставив свои наказания, вы, призраки, поспешите к новому бракосочетанию; пусть остановится колесо, вращающее его тело, и Иксион останется на земле; пусть Тантал с миром напьется досыта пиренейского источника. И вы, над кем бесплодный труд издевается дырявыми урнами, вы, Данаиды, подойдите сюда: этому дню нужны ваши руки. Только для одного, новоиспеченного отца моего господина, пусть наказание будет тяжелее – пусть скользкий камень скатит Сизифа со скал навзничь.
[750] Теперь, призванный моими священными обрядами, ты, око ночи, надень свое самое злое лицо и приди, угрожающий во всех своих обличьях.
[752] Ради тебя, распустив волосы по обычаю моего народа, я босыми ногами ходил по тайным рощам и вызывал дождь из сухих облаков; Я загнал моря обратно на их самые низкие глубины, и Океан, превзойдя свои приливы, послал свои сокрушительные волны дальше вглубь суши; и подобным же образом, с нарушением небесного закона мир увидел солнце и звезды вместе, а вы, медведи, искупались в запретном море. Порядок времен года я изменил: летняя земля расцвела под моей волшебной песней, и по моему повелению Церера увидела урожай в зимнее время; Фазис повернул свои быстрые воды вспять, к их истоку, и Гистер, разделенный на множество устьев, остановил свои бурные потоки и лениво потек во всех своих руслах. Волны взревели, безумное море вздулось, хотя ветры стихли; сердце древних лесов утратило свои тени, когда яркий день вернулся к ним по велению моего голоса; Феб остановился посреди небес, и Гиады, тронутые моими заклинаниями, шатаются навстречу своему падению. Близок час, о Фиби, для твоих священных обрядов.
[Она предлагает ГЕКАТЕ различные дары.]
[771] Тебе я предлагаю эти венки, сплетенные окровавленными руками, каждый из которых обвит девятью змеиными кольцами; тебе эти змеиные конечности, которые носил мятежный Тифей, заставивший содрогнуться трон Юпитера. В этом кровь, которую пролил Несс, этот предатель-перевозчик, умирая. Вместе с этим пеплом опустился погребальный костер на Эте, который пил отравленную кровь Геркулеса. Здесь ты видишь одеяние благочестивой сестры, но нечестивой матери, Алтеи, мстительницы. Эти перья Гарпия оставила в своем безлюдном логове, когда бежала с Зетеса. Добавьте к этому иглы раненой стимфалийской птицы, почувствовавшей на себе стрелы Лерны. – Вы подали свой голос, вы, алтари; Я вижу, как мои треножники сотрясаются от благосклонности божества.
[787] Я вижу быстро скользящую машину Тривии, не так, как тогда, когда, сияющая, с полным лицом, она ведет машину долгой ночью, но как тогда, когда, страшная, со скорбным видом, измученная угрозами фессалийцев, она приближается к краю небес. Так что ты слабо разливаешь по воздуху мрачный свет своего факела; устраши народы новым ужасом, и пусть драгоценная коринфская бронза зазвучит тебе на помощь, Диктинна. Для тебя на окровавленном торфе алтаря мы совершаем твои торжественные обряды; для тебя факел, поднятый из середины погребального костра, осветил ночь; для тебя, запрокинув голову и склонив шею, я произнес свои волшебные слова; для тебя филе, лежащее погребальным образом, перевязывает мои развевающиеся локоны; для тебя размахивает мрачной ветвью из стигийского ручья; для тебя с обнаженной грудью я, как менада, разюблю свои руки жертвенным ножом. Пусть моя кровь прольется на алтари; приучи себя, моя рука, обнажать меч и терпеть вид любимой крови. [Она порезала себе руку, и кровь потекла на алтарь.] Пораженный сам собой, я излил священный поток.
[812] Но если ты жалуешься, что слишком часто я взываю к тебе в молитвах, прошу прощения; причина, о дочь Персея, того, что я слишком часто взываю к твоим поклонам, всегда одна и та же, Ясон.
[817] Сделай же ты сейчас [она берет пузырек] отравление одежды Креузы, чтобы, когда она наденет ее, ползучее пламя могло поглотить ее до мозга костей. В этом рыжевато-золотом [она берет шкатулку] таится огонь, скрытый во тьме; Прометей дал его мне, даже тот, кто все возрастающей жизнью искупает свою кражу с небес, и научил меня своим искусством накапливать его силу. Мульцибер также дал мне огни, которые неуловимо таятся в сере; и стрелы живого пламени я взял у моего родственника Фаэтона. У меня есть дары из средней части Химеры, у меня есть пламя, вырвавшееся из опаленного горла быка, которое, хорошо смешанное с желчью Медузы, я приказал молча охранять их погибель.
[833] Подействуй на мои яды, Геката, и в моих дарах спрячь семена огня. Пусть они обманывают зрение, пусть они выдержат прикосновение; пусть жгучий огонь проникнет в сердце и вены; пусть ее конечности расплавятся, а кости обратятся в дым, и пусть ее пылающие локоны затмят огни свадебных факелов.
[840] Мои молитвы услышаны: трижды отважная Геката громко лаяла и зажигала проклятый огонь своим зловещим светом. Теперь вся моя сила собрана; позови сюда моих сыновей, чтобы ты мог их руками послать эти дорогие подарки невесте.
[Приводят сыновей МЕДЕИ.]
[843] Идите, идите, сыновья мои, рожденные от несчастной матери, завоевывайте себе расположение с помощью подарков и долгих просьб вашей госпожи и мачехи. Уходи и поскорее возвращайся домой, чтобы я мог насладиться последним объятием.
[Выводит сыновей ко дворцу; МЕДЕЯ в противоположном направлении.]
ПРИПЕВ
[849] Куда эту окровавленную менаду уносит сломя голову безумная страсть? Какое преступление с безрассудной яростью готовит она? Ее обезумевшее лицо застыло в гневе, и, яростно тряхнув головой, она надменно угрожает королю. Кто бы мог подумать, что она изгнанница.
[858] Ее щеки пылают румянцем, бледность прогоняет румянец; ни один румянец в ее меняющемся облике не сохраняется надолго. Она бродит туда-сюда, как тигрица, у которой отняли детенышей, в безумном бегстве по джунглям Ганга.
[866] Как обуздать свой гнев, Медея не знает, как и свою любовь; теперь, когда гнев и любовь объединились, каков будет результат? Когда нечестивый колхидец уйдет с пеласгийских границ и сразу избавит от ужаса наше королевство и наших королей? Теперь, о Феб, ускорь свою колесницу, не останавливая поводьев; пусть дружелюбная тьма скроет свет, и пусть Геспер, авангард ночи, погрузится глубоко в этот страшный день.
[Входит ГОНЕЦ, бегущий со стороны дворца.]
ПОСЛАННИК
[879] Все потеряно! Подпорки королевства рухнули. Дочь и отец лежат в смешанном пепле.
ПРИПЕВ
[881] В какую ловушку попался?
ПОСЛАННИК
[881] Обычной ловушкой королей – подарками.
ПРИПЕВ
[882] Какая ловушка могла быть в них?
ПОСЛАННИК
[883] Я сам тоже поражаюсь, и, хотя прискорбное дело совершено, с трудом могу поверить, что это могло быть сделано. Что еще здесь можно разрушить? Жадный огонь бушует в каждой части дворца, как будто так было велено. Уже весь дом рухнул, город в опасности.
ПРИПЕВ
[897] Пусть вода погасит пламя.
ПОСЛАННИК
[898] Нет, в этой катастрофе тоже произошло это чудо: вода подпитывает пламя, и чем больше ее сдерживают, тем яростнее разгорается огонь; за саму защиту он хватается.
[Входит МЕДЕЯ как раз вовремя, чтобы услышать последние слова.]
КОРМИЛИЦА
[891] [МЕДЕЕ.] Быстро уходи, Медея, из земли Пелопса; стремглав ищи любую землю, какую захочешь!
МЕДЕЯ
[893] Что я – должен ли я уступить? Нет, если бы я уже сбежал, для этого я должен был бы вернуться. Странное бракосочетание вижу я здесь.
[Она погружается в свои собственные мысли.]
[895] Почему, душа, ты дрогнула? Продолжай атаку, так хорошо начатую. Как мала часть твоей мести, которой ты радуешься! Ты все еще любишь его, безумная, если тебе достаточно того, что Джейсон остался без жены. Ищи ты какую-нибудь непривычную форму наказания, а теперь приготовься таким образом: пусть все права отступят; пусть честь исчезнет, потерпев поражение; свет - это жезл, который поднимают невинные руки. Подчинись своему гневу, пробуди свою колеблющуюся цель и изо всех сил исторгни из самых глубин своего сердца былую жестокость. Пусть все, что еще было сделано, будет названо не иначе, как благочестием. К делу; пусть они узнают, какими мелкими, какого заурядного свойства были преступления, которые я совершил, чтобы служить ему. В них мое горе было лишь упражнением; какое великое дело могли совершить руки подмастерья? Что, девичья ярость? Теперь я Медея; мой ум вырос благодаря страданиям.
[911] Рад я, рад, что оторвал голову своему брату, рад, что порезал ему конечности, что лишил своего отца его охраняемого сокровища, рад, что вооружил дочерей для смерти старика. Ищи новых полей, горе мое; ни одну нетренированную руку ты не доведешь ни до какого преступления.
[916] Куда же тогда клонится гнев, или какое оружие ты нацеливаешь на покинутого врага? Темную цель, которую мой свирепый дух решил во мне и в которой еще не осмеливается признаться самому себе. Дурак! дурак! Я зашел слишком далеко – если бы у моего врага были дети от его любовницы! [Она делает паузу, а затем обращается к самой себе.] Все потомство, которое ты имеешь от него, - это выводок Креусы. Решен этот способ мести, правильно решен; к последнему преступному деянию, как я теперь вижу, должна быть готова моя душа. Дети, которые когда-то были моими, несете ли вы наказание за преступления вашего отца?
[926] Ужас сковал мое сердце! Мои конечности онемели от холода, а сердце трепещет от ужаса. Гнев уступил место; мать вернулась, жена изгнана. Могу ли я пролить кровь моих детей, моего собственного отпрыска? О, безумный гнев, не говори так! Даже я далек от этого неслыханного поступка, от этой проклятой вины! Какой грех искупят бедные мальчики? Их грех в том, что Ясон - их отец, и, еще больший грех, в том, что Медея - их мать. (Она делает паузу.) Пусть они умрут, они не мои; пусть они будут потеряны – они мои собственные. На них нет преступления и вины, да, они невиновны – я признаю это; таким же был и мой брат. Почему, душа, ты колеблешься? Почему мои щеки мокры от слез? Почему гнев и любовь то сюда, то туда влекут мое изменчивое сердце? Двойной прилив подбрасывает меня, неуверенного в моем курсе; как когда порывистые ветры ведут безумную войну, и с обеих сторон на моря обрушиваются противоречивые потоки, и колеблющиеся воды вскипают, так же бьется мое сердце. Гнев обращает любовь в бегство, а любовь - в гнев. О гнев, уступи любви.
[945] Сюда, дорогие дети, единственное утешение в моем разрушенном доме, идите сюда и соедините свои переплетающиеся конечности с моими. Позволь твоему отцу заполучить тебя целым и невредимым, чтобы твоя мать тоже могла заполучить тебя. Но изгнание и бегство тяжело давят на меня; сейчас, сейчас они будут вырваны из моей груди и унесены прочь от меня, среди слез, вздохов и поцелуев. – Пусть они будут потеряны для своего отца; они потеряны для меня. Мое горе снова растет, и моя ненависть пылает жарко; Эринис, как и прежде, требует моей руки, против моей воли. О гнев, я следую туда, куда ты ведешь. Я хотела бы, чтобы из моего лона возникла толпа гордой Ниобы, и чтобы я была матерью дважды семи сыновей! Я была слишком бесплодна для мести, но для моего брата и моего отца этого достаточно, ибо я родила двух сыновей.
[958] Куда спешит эта безудержная орда Фурий? Кого ищут они? Против кого они готовят свои огненные удары? Кому грозит адское воинство своими кровавыми клеймами? Шипит огромная змея, раскручиваемая извивающейся плетью. Кого ищет Мегера со своим смертоносным факелом? Чья тень появляется там, смутно различимая, все ее конечности разбросаны? Это мой брат, и он ищет наказания. Мы заплатим, да, весь долг. Вонзайте свои клейма в мои глаза, рвите, жгите; смотрите, моя грудь открыта для Фурий.
[967] О брат, прикажи богиням-мстительницам удалиться от меня и идти с миром к глубоко погребенным призракам; что касается меня, оставь меня и воспользуйся этой рукой, брат, которая обнажила меч – [Она убивает первого сына.] Этой жертвой я умиротворяю твой дух. – Что означает этот внезапный шум? Они готовят оружие и ищут меня, чтобы убить. Теперь, когда кровавая работа началась, я взойду на высокую крышу нашего дворца. (Своему оставшемуся сыну.) Пойди со мной. [Своему мертвому сыну.] И твое тело я заберу отсюда с собой. Теперь к делу, о душа; не в тайне должно быть утеряно твое великое деяние; чтобы люди одобрили дело твоих рук.
[Выходит МЕДЕЯ, неся тело своего мертвого сына и ведя за собой живых. Появляется ДЖЕЙСОН на улице внизу, кричащий горожанам.]
ДЖЕЙСОН
[978] Вы, верные души, которые оплакивают гибель ваших принцев, соберитесь ко мне, чтобы мы могли схватить саму виновницу этого ужасного преступления. Сюда, сюда, мой храбрый отряд воинов, принесите оружие, сровняйте этот дом с землей.
МЕДЕЯ
[,появляющаяся на крыше дома.]
[982] Теперь, теперь я вернула себе свое царственное положение, мой брат, мой отец; и у колхидцев снова есть добыча золотого руна; восстановлено мое королевство, моя поруганная девственность восстановлена. О, божества, наконец-то благоприятный, о, праздничный день, о, день бракосочетания! Вперед! преступление совершено; но месть еще не завершена; покончи с этим, пока они еще заняты этим. Почему ты медлишь сейчас, о душа? Зачем колебаться, хотя ты можешь это сделать? Теперь мой гнев умер во мне. Я сожалею о своем поступке, мне стыдно. Что, несчастная женщина, я натворил? – несчастный, говоришь, я? Хотя я и раскаиваюсь, но все же я это сделал! Великая радость овладевает мной по моей воле, и вот, она возрастает. [Она замечает ДЖЕЙСОНА в толпе внизу.] Вот чего мне не хватало, чтобы этот мужчина увидел. Я еще ничего не сделал; какое бы преступление я ни совершил, оно пропадет, если он этого не увидит.
ДЖЕЙСОН
[Обнаруживает ее.]
[995]Смотрите, вот она сама, перегнувшаяся через отвесную стену! Кто-нибудь, принесите огонь, чтобы она упала, охваченная собственным пламенем.
МЕДЕЯ
[997] Нет, Ясон, сложи для своих сыновей их последний погребальный костер; построй им гробницу. Твоей жене и отцу уже оказаны услуги, подобающие мертвым, похороненным мной; этот сын встретил свою участь, и его постигнет подобная участь на твоих глазах.
ДЖЕЙСОН
[1002] Клянусь всеми богами, нашим совместным бегством, нашим брачным ложем, которому я не был неверен, пощади мальчика. Если есть какая-то вина, то это моя. Я предаю себя смерти; уничтожь мою повинную голову.
МЕДЕЯ
[1006] Здесь, где ты запрещаешь это, где это огорчит тебя, я вонзу меч. Ступай же, надменный человек, бери себе в жены служанок, оставь матерей.
ДЖЕЙСОН
[1008] Одного достаточно для наказания.
МЕДЕЯ
[1009] Если бы эта рука могла быть удовлетворена смертью одного человека, она бы вообще не искала смерти. Хотя я убиваю двоих, их количество все равно слишком мало, чтобы утолить мое горе. Если в моем чреве еще таится хоть какой-то залог тебя, я обыщу мечом самые свои жизненно важные органы и извлеку его наружу.
ДЖЕЙСОН
[1014] Теперь закончи то, что ты начал – я больше не прошу – и, по крайней мере, избавь мои страдания от этого ожидания.
МЕДЕЯ
[1016] Наслаждайся медленной местью, не торопись, горе мое; мой день; мы всего лишь используем отведенное время.
ЯСОН
[1018] О бессердечный, убей меня.
МЕДЕЯ
[1018] Ты просишь меня сжалиться – [Она убивает второго сына.] Хорошо, дело сделано. Мне больше нечего было предложить тебе в качестве искупления, о горе. Подними сюда свои опухшие от слез глаза, неблагодарный Джейсон. Узнаешь свою жену? Вот так я обычно убегаю. Мне открылся путь по воздуху; две змеи протягивают свои чешуйчатые шеи, склоняясь к ярму. А теперь, отец, забери обратно своих сыновей. [Она бросает ему тела.] Я полечу по воздуху на своей крылатой машине.
[Она садится в машину и уезжает.]
ДЖЕЙСОН
[1026] [Зовет ее вслед.] Странствуй по величественным просторам высоких небес и свидетельствуй там, где ты едешь, что богов нет.
ОКТАВИЯ

Перевод Фрэнка Юстуса Миллера
Содержание
Введение
КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ИСТОРИИ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ, КОТОРАЯ ЛЕГЛА В ОСНОВУ "ОКТАВИИ" И На КОТОРУЮ ССЫЛАЮТСЯ НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕЙ ПЬЕСЫ.
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ.
ОКТАВИЯ

ОКТАВИЯ
A FABULA PRAETEXTA
ЕДИНСТВЕННАЯ СОХРАНИВШАЯСЯ РИМСКАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ДРАМА
Введение
Римская историческая драма занимала место среди самых ранних произведений римской литературы и, по-видимому, пользовалась определенной популярностью на протяжении всех последующих периодов. То, что римский литературный гений не нашел более полного выражения по этому каналу, не было связано ни с отсутствием национальной гордости и патриотизма, ни с нехваткой интересных и вдохновляющих сюжетов в римской истории. Истинную причину, вероятно, следует искать в том факте, что к тому времени, когда национальные условия созрели для развития любой формы литературы, греки уже работали, и хорошо работали, почти во всех доступных областях, и создали массу литературы, которая ослепила римский разум, когда, наконец, обстоятельства свели эти две нации в более тесный контакт.
Естественным и непосредственным результатом стала попытка римлян подражать этим великим образцам. И, следовательно, мы имеем в драме, как в трагедии, так и в комедии, полное подражание греческим драмам, часто не более чем их перевод, лишь кое-где предпринимая попытки воспроизвести что-то сугубо местного характера, совершенно независимое от греческого влияния.
Этот подражательный импульс усиливался тем фактом, что римляне шли по линии наименьшего сопротивления, поскольку имитировать всегда легче, чем создавать. Более того, у них еще не развилась национальная литературная гордость, которая удерживала бы их на их собственных путях национального развития; у них не было собственных форм, настолько прочно укоренившихся, чтобы простая сила литературного импульса неуклонно вела их к более полному развитию, несмотря на тревожные последствия притока других, более совершенных образцов. Они действительно разработали исконно сатурнианский стих, который, будь ему предоставлено свободное поле деятельности, мог бы достичь высокой ступени литературного мастерства. Но она быстро уступила место более элегантным импортным формам.
Огромное влияние греческой трагедии на римских драматургов можно увидеть с первого взгляда, когда мы рассматриваем драматические произведения римских трагиков. У нас есть названия и фрагменты девяти трагедий Ливия Андроника, семи Невия, двадцати двух Энния, тринадцати Пакувия, сорока шести Акция и множество фрагментов из каждой из них, не относящихся к определенным пьесам, которые указывают на множество других пьес того же характера. К ним следует добавить дополнительные фрагменты еще почти из двадцати римских авторов, написанных в течение следующих двухсот лет после Акция. Все вышеупомянутые пьесы написаны на греческие сюжеты; и большинство из тех, фрагменты которых достаточно обширны, чтобы позволить нам составить мнение об их характере, являются либо переводами, либо близкими подражаниями грекам, либо находятся под их таким влиянием, что носят явно греческий, а не римский характер.
А как насчет подлинного римского драматического произведения? Что касается только fabula praetexta, или римской исторической драмы, то весь материал, насколько позволяют наши данные, содержится в следующем списке авторов и названий.

От Невия (265-204 гг. до н. э.) у нас есть Классидиум, написанный в честь победы Марцелла (при Классидии в 222 г. до н.э.) над Видумаром, королем транспаданских галлов, которого Марцелл убил и снял с него доспехи, получив таким образом редкую сполию опима. Пьеса, вероятно, была написана по особому случаю либо триумфа Марцелла, либо празднования его похорон.
У Невия есть также пьеса под разными названиями "Люпус или Ромул или Алимониум Реми и Ромули, очевидно, одно из тех драматических воспроизведений сцен из жизни бога, которые разыгрывались как часть церемоний его поклонения. Эта пьеса сравнима с драматическими представлениями греков о поклонении Дионису.
В Амбрации и Сабинах Энния (239-169 гг. до н. э.) обычно классифицируются как претекстовые басни хотя Лукиан Миллер относит фрагменты Амбрации к Салурам Энния; в то время как Вален помещает Айнбрации под заголовком Comoediarum et ceterorum carminum reliquiae и классифицирует фрагменты Сабинянок из книги "ex incerlis saturarum libris". Амбрация, очевидно, названа в честь одноименного города в Эпире, прославившегося долгой и замечательной осадой, которую он выдержал против римлян под командованием М. Фульвия Нобилиора. Этот полководец окончательно захватил город в 189 году до н.э. Если пьесу следует рассматривать как пьесу, то она, как и "Классидиум"), была написана в честь римского полководца и разыгрывалась либо по случаю его триумфа, либо по случаю его похорон.
У нас есть четыре коротких фрагмента из "Павла Пакувия" (220-130 гг. до н.э.), написанных в честь подвигов Л. Эмилия Павла, который победил Персея, царя Македонии, в битве при Пидне, 168 г. до н.э.
Фрагменты уже упомянутых пьес слишком кратки, чтобы дать какое-либо адекватное представление об их характере или содержании. Но в "Бруте Акцийском" (170 г. до н.э.), в центре которого изгнание Тарквиниев и установление Республики, мы имеем более полное представление о пьесе благодаря двум наиболее интересным фрагментам, состоящим из двенадцати трезвучий ямба и десяти тетраметров хореи соответственно. В первом царь Тарквиний рассказывает своему провидцу зловещий сон, который ему приснился; во втором - толкование этого сна провидцем, указывающее на свержение Тарквиния Брутом. Другие короткие фрагменты дают представление о надругательстве Секста над Лукрецией в Коллатии и сцене на форуме, где Брут приносит присягу в качестве первого консула. Эта пьеса, в отличие от большинства ее предшественниц, была написана не во время событий, которые она изображает, но все же может быть отнесена к ним, поскольку это касается ее цели, поскольку обычно считается, что она была написана в честь Д. Юния Брута, который был консулом в 138 году до н.э., и с которым поэт поддерживал тесную дружбу.
Сохранилась еще одна претекста Акция, Деция, из которой сохранилось одиннадцать коротких фрагментов. Эта пьеса посвящена победе Квинта Фабия Максима и П. Деция Муса над самнитами и галлами при Сентинуме в 295 году до н.э. Кульминацией пьесы станет самосожжение Деция по примеру его отца в латинской войне 340 года до н.э.
A В дополнение к этим пьесам римских драматургов времен Республики, нам известно о нескольких, относящихся к более поздним временам. Была историческая драма под названием "Итэр" Л. Корнелия Бальба, который инсценировал события из путешествия, которое он совершил в лагерь Помпея в Диррахии в начале гражданской войны в 49 году до н.э. Бальб получил от Цезаря 404 г. поручение обсудить с консулом Л. Корнелием Лентулом и другими оптиматами, бежавшими из Рима, их возвращение в город. Путешествие потерпело полное фиаско в том, что касалось результатов; но тщеславию Бальба была настолько польщена эта (для него) важная миссия, что он должен был драматизировать свой опыт и представить пьесу под своим собственным руководством в своем родном городе Гадес.
У нас есть упоминание также о Энее Помпония Секундуса и о двух претекстах Куриация Матерна, озаглавленных Домиций и Катон.
Эти одиннадцать исторических пьес, как мы видели, по большей части представляют собой пьесы по случаю и в лучшем случае могут вызвать лишь временный интерес, порожденный особыми обстоятельствами, которые их вдохновили. Они ни в коей мере не сравнимы с такими историческими драмами на римские сюжеты, как "Юлий Цезарь Шекспира или "Кориолан", интерес к которым существует на все времена.
У нас есть еще двенадцатая пьеса этого класса, которая отличается тем, что является единственной римской исторической драмой, дошедшей до нас в законченном виде, — "Октавия". Его авторство неизвестно, хотя традиция отводит ему место среди трагедий философа Сенеки. Общее мнение современных критиков, однако, противоречит этой традиции, главным образом потому, что один отрывок в пьесе в форме пророчества слишком подробно описывает смерть Нерона, которая произошла через три года после смерти Сенеки. Общепризнано, что пьеса, должно быть, была написана вскоре после смерти Нерона кем-то, возможно Матерном, который был очевидцем событий и которого сочувствие к несчастной Октавии вдохновило написать эту историю о ее страданиях.
КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ИСТОРИИ ИМПЕРАТОРСКОЙ СЕМЬИ, КОТОРАЯ ЛЕГЛА В ОСНОВУ "ОКТАВИИ" И На КОТОРУЮ ССЫЛАЮТСЯ НА ПРОТЯЖЕНИИ ВСЕЙ ПЬЕСЫ.
ТИБЕРИЙ КЛАВДИЙ ДРУЗАС НЕРОН ЦЕЗАРЬ ГЕРМАНИК, более известный как Клавдий, четвертый император Рима, взял в качестве своей третьей жены дочь М. Валерия Мессалы Мессалину, которая родила ему двоих детей, Британика и Октавию. Всегда печально известная своим распутством, Мессалина увенчала свою карьеру, публично выйдя замуж за К. Силия в Риме во время временного пребывания ее мужа-императора в Остии. Клавдий долго колебался относительно ее наказания, но в конце концов, под влиянием своего фаворита Нарцисса, он подписал ей смертный приговор, и она была казнена гвардейским трибуном в 48 году н.э.
В следующем году благодаря интригам вольноотпущенника Палласа Клавдий женился на дочери своего брата Агриппине, которая привела с собой в дом императора Луция Домиция, своего сына от первого мужа, кн. Домиция Агенобарба.
Немедленно Агриппина начала строить планы по наследованию трона цезарей ее сыном. В 50 году нашей эры она убедила Клавдия усыновить, в ущерб Британику, ее собственного сына, который впоследствии был известен как Нерон. Она уже заставила отозвать Сенеку, который был сослан по настоянию Мессалины, чтобы он мог стать наставником Нерона. В 53 году нашей эры она продвинула свои планы дальше, заключив брак своего сына с Октавией, дочерью императора. Октавия уже была обручена Клавдием с Л. Силаном, который теперь, чтобы избежать мести Агриппины, покончил с собой.
Теперь, когда ее планы относительно заключительного акта были полностью разработаны, Агриппина тайно отравила Клавдия 12 октября 54 года н.э., и на следующий день Нерон унаследовал трон, когда ему было тогда семнадцать лет. В следующем году по совместному заговору матери и сына был отравлен и юный Британик.
Из-за молодости и неопытности своего сына Агриппина четыре года наслаждалась практически императорской властью; но, наконец, в 59 году н.э. Нерон, устав от господства своей матери, приказал убить ее после неудачного покушения на ее жизнь с помощью вероломного судна, в смертельную ловушку которого он отправил ее в море.
Нерон уже давно был влюблен в Поппею, красивую распутницу, которая оставила своего мужа, Руфина Криспина, чтобы жить с Отоном, а теперь стала любовницей императора. Стремясь стать его женой, она замыслила привести к смерти Агриппины, а затем и к разводу Октавии. Благодаря этим махинациям его любовницы и более чем легкому согласию самого Нерона Октавия была ложно обвинена в супружеской неверности и в 62 году нашей эры была сослана в Пандатарию, где вскоре после этого была казнена.

Сама Поппея умерла в 65 году нашей эры в результате, как говорили, пинка, нанесенного ее жестоким мужем, когда она была на позднем сроке беременности. В том же году по приказу императора Сенека покончил жизнь самоубийством; а три года спустя, в 68 году н.э., сам Нерон, низложенный преторианской гвардией, поддержавшей дело Гальбы, и приговоренный сенатом к смертной казни, бежал из Рима и после тщетных попыток спастись получил смертельный удар по собственной просьбе от рук верного слуги, бежавшего вместе с ним.
ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ.
ОКТАВИЯ, сводная сестра и жена Нерона. 
КОРМИЛИЦА ОКТАВИИ. 
ПОППЕЯ, любовница, а затем жена Нерона. 
Кормилица ПОППЕИ. 
ПРИЗРАК АГРИППИНЫ, матери Нерона, убитой им. 
НЕРОН, император Рима. 
СЕНЕКА, бывший наставник Нерона, а позже один из его главных советников. 
ПРЕФЕКТ римских солдат. 
ПОСЛАННИК. 
ХОР РИМЛЯН, сочувствующих ОКТАВИИ. 
ПРИПЕВ, связанный с интересами суда.
ДЕЙСТВИЕ происходит в разных покоях дворца Нерона и связано с событиями 62 года н. э.
ОКТАВИЯ
ОКТАВИЯ [1] Сейчас разгорающийся рассвет прогоняет блуждающие звезды с небес; сияющими лучами восходит солнце и снова дарит миру дневной свет. Тогда, отягощенный всеми твоими горестями, возобнови свои теперь уже привычные стенания и перекричи выведенных морем халкионов, перекричи птиц из дома старого Пандиона; ибо твоя участь более тяжела, чем их. О мать, постоянный источник моих слез, первопричина моих несчастий, внемли печальным жалобам твоей дочери, если среди теней остается хоть капля сознания. О, если бы древняя Клото собственноручно обрезала мои нити до того, как я с грустью увидел твои раны, твое лицо, запекшееся кровью! О свет, вечно губительный для меня, с тех пор, о свет, ты ненавистнее тьмы! Мы терпели приказы жестокой падчерицы, ее враждебный дух и свирепый облик. ’Это была она’, это была она, зловещая фурия, которая принесла стигийские факелы в мои брачные покои и погасила твой свет, о несчастный отец, которому еще вчера повиновался весь мир, даже за пределами Океана, от которого бежали бритты, некогда неизвестные и непокоренные нашим вождям. Увы, отец мой, козни твоей жены сокрушили тебя, и твой дом вместе с твоим ребенком покоряется воле тирана.
(Уходит в свою комнату. Входит медсестра.)
НЯНЯ 
Тот, кто, подавленный новым великолепием и хрупкими благословениями лживой королевской власти, стоит, охваченный благоговейным страхом и изумлением, вот, под внезапным ударом подстерегающей Судьбы, пусть он увидит, как низвергнуты дом и род Клавдия, но теперь всемогущего, под чьей властью оказался весь мир, кому Океан, жаждавший покорить неизвестное, подчинился и, совершенно неохотно, принял его корабли. Вот, тот, кто первым наложил ярмо на бриттов, кто покрыл неведомые наводнения своими могучими флотами, кто был в безопасности среди варварских племен, среди бушующих морей, из-за преступления своей жены пал; она вскоре пала от руки своего сына; и от его яда убит мой брат. Несчастная сестра, да, несчастная жена продолжает скорбеть и не может скрыть своих горьких страданий, вынужденная подчиняться гневной воле своего жестокого мужа. От него всегда отшатывается непорочная девушка, а ее муж, хотя и внушенный такой же ненавистью, пылает кровосмесительной страстью. Наша нежная любовь тщетно пытается утешить свое скорбящее сердце; ее жестокий ум побеждает наши советы, и благородной страстью ее души нельзя управлять, но в своих горестях она черпает новые силы. Увы! как мои страхи препятствуют какому-нибудь отчаянному поступку, которого да не допустят боги.
ОКТАВИЯ 
(слышно, как она разговаривает из своей комнаты)
О моя судьба, с которой не сравнятся никакие несчастья, хотя я и помню твои горести, Электра. Ты мог бы выплакать свое горе из-за убийства твоего отца, мог бы отомстить за преступление с твоим братом в качестве мстителя, которого твоя любовь вырвала у врага и твоя верная забота защитила; но мне страх запрещает оплакивать моих родителей, отнятых у меня жестокой судьбой, запрещает оплакивать уход моего брата, в котором была моя единственная надежда, мимолетное утешение в моих многочисленных горестях. И теперь, спасенный лишь из-за своих страданий, я остаюсь тенью благородного имени.
НЯНЯ 
Послушайте! голос моей печальной приемной дочери звучит в моих ушах. Ведет ли тебя твой медленный возраст в ее покои медленными шагами?
(Она направляется к комнате, но ее встречает выходящая ОКТАВИЯ.)
ОКТАВИЯ 
Прими мои слезы, дорогая няня, ты верный свидетель моих страданий.
НЯНЯ 
Какой день освободит тебя от твоих великих забот, бедное дитя?
ОКТАВИЯ 
День, который отправляет меня в Стигийские тени.
МЕДСЕСТРА 
Да пребудет вдали от нас предзнаменование этого слова, я молюсь.
ОКТАВИЯ 
Мою жизнь формируют больше не твои молитвы, а судьбы.
КОРМИЛИЦА 
Бог в своей милости принесет твоему недугу лучшие дни. Постарайся только успокоиться и завоюй своего мужа мягкой учтивостью.
ОКТАВИЯ 
Скорее я завоюю диких львов и свирепых тигров, чем жестокое сердце этого жестокого тирана. Он ненавидит всех, кто рожден в благородной крови, одинаково презирает богов и людей; сам он также не может распоряжаться своим высоким состоянием, которым в результате чудовищного преступления наградила его нечестивая мать. Да! хотя неблагодарный негодяй считает позором принимать эту империю как дар своей проклятой матери, хотя он платит за ее могущественный дар смертью, все равно эта женщина даже после смерти навеки завоюет ее славу на протяжении бесконечных веков.
ЗАБОТЬСЯ 
о том, чтобы сдерживать слова своего бушующего сердца; сдерживай слова, которые ты излил слишком опрометчиво.
ОКТАВИЯ 
Хотя я должен был вынести то, что должен был вынести, моим горестям никогда не было конца, кроме мрачной смерти. Когда моя мать убита, мой отец преступным путем отнят у меня, моего брата отняли, я подавлена несчастьем и горем, скорбь раздавлена, мой муж ненавидим и поставлен ниже моего раба, сладкий свет не приносит мне радости; ибо мое сердце всегда трепещет, не от страха смерти, а от преступления — будь оно преступлением, но без моих несчастий смерть будет наслаждением. Ибо это наказание гораздо хуже смерти - смотреть в лицо тирану, распухшему от ярости против меня, несчастного, целовать моего врага, бояться самого его кивка, повиновения которому мое жгучее горе не могло вынести после смерти моего брата, самым греховным образом уничтоженного, чей трон он узурпирует и радуется тому, что стал виновником невыразимой смерти. Как часто печальная тень моего брата предстает перед моими глазами, когда отдых расслабляет мое тело, и сон отягощает мои глаза, утомленные плачем. Теперь с дымящимися факелами он протягивает свои слабые руки и со смертельной целью целится в глаза и лицо своего брата; и теперь, дрожа от страха, укрывается в моей комнате; его враг преследует его, и, даже когда юноша сжимает меня в объятиях, он свирепо пронзает своим мечом наши тела. Тогда трепет и могучий ужас прогоняют мой сон и возвращают моему несчастному сердцу его скорбь и страх. Прибавьте ко всему этому гордую наложницу, украшенную добычей нашего дома, в качестве подарка для которой сын посадил свою собственную мать на стигийскую ладью; и когда она преодолела ужасное кораблекрушение и море, сам более безжалостный, чем океанские волны, убил ее мечом. Есть ли у меня надежда на спасение после столь великого преступления? Мой победоносный враг угрожает моим покоям, пылает ненавистью ко мне и в награду за свое прелюбодеяние требует от моего мужа голову его законной супруги. Восстань ты, отец мой, из тьмы и приведи на помощь свою дочь, которая взывает к тебе; или же, разорвав землю, обнажи стигийскую бездну, чтобы я мог броситься туда очертя голову.
НЯНЯ 
Напрасно ты взываешь к духу своего отца, бедная девочка, напрасно, ибо никакая забота о его ребенке не пребывает среди теней с тем, кто собственному сыну мог предпочесть женщину, рожденную от другой крови, и, взяв в жены дочь своего брата, женился на ней с кровосмесительной и мрачной любовью. Отсюда потянулась череда преступлений — убийств, обманов, жажды власти, жажды прославленной крови; в качестве жертвы, приносимой на брачное ложе отца, был убит зять, чтобы, женившись на тебе, он не стал слишком сильным. О, чудовищное преступление! Женщине Силан был отдан в дар и своей кровью осквернил богов предков, обвиненный в преступлении, которого не совершал. Затем вошел враг, ах я! в завоеванный дворец хитростью мачехи попал зять императора, а вместе с ним и его сын, юноша с неестественными наклонностями, склонный к преступлениям, страсть к которому разжигала твоя жестокая мать и из страха вынудила тебя выйти за него замуж против твоей воли. Торжествующая и ободренная таким успехом, она осмелилась устремиться к ужасной мировой империи. Кто может отрепетировать различные формы преступления, порочные надежды, коварные уловки той, кто всеми преступлениями будет постепенно завоевывать империю? Тогда святое Благочестие дрожащим шагом удалилось, и неистовая Ярость зловещими стопами вошла в пустой дворец, осквернила стигийским факелом святых домашних богов и в безумной ярости нарушила законы природы и все священное. Жена подмешала своему мужу смертельный яд, и вскоре из-за преступления ее сына пала та же самая жена. Ты тоже мертв, несчастный юноша, которого мы вечно будем оплакивать, но поздно стал мировой звездой, опорой благородного дома Британик, а теперь, ах, я! только легкий пепел и скорбная тень, над которой плакала даже твоя мачеха, когда на погребальном костре она отдала твое тело на сожжение, и когда скорбное пламя поглотило твои конечности и черты лица, которые были подобны крылатому богу.
ОКТАВИЯ 
Позволь ему уничтожить и меня, иначе он падет от моей руки.
КОРМИЛИЦА 
Природа не наделила тебя такой силой.
ОКТАВИЯ 
Страдание, гнев, печаль, убожество, скорбь принесут это.
УХАЖИВАЙ 
Скорее за своим бесчувственным господином уступчивостью.
ОКТАВИЯ 
Чтобы он вернул мне моего брата, злодейски уничтоженного?
ЗАБОТЬСЯ 
О том, чтобы тебе самой не пострадать, чтобы однажды ты смогла восстановить разрушенный дом твоего отца с помощью своих сыновей.
ОКТАВИЯ 
Королевский дом ожидает еще одного сына; жестокая судьба моего бедного брата тянет меня вниз.
КОРМИЛИЦА 
Пусть великая любовь горожан укрепит твою душу.
ОКТАВИЯ 
Это утешает мои горести, но не облегчает их.
МЕДСЕСТРА 
Народная власть могущественна.
ОКТАВИЯ 
Но император могущественнее.
ЗАБОТЬСЯ 
о себе, будет ли он уважать свою жену.
ОКТАВИЯ 
Его наложница запрещает.
МЕДСЕСТРА 
Наверняка ее все презирают.
ОКТАВИЯ 
Но своему мужу, дорогая.
МЕДСЕСТРА 
, Она еще не жена.
ОКТАВИЯ 
Но скоро станет ею, и матерью тоже.
НЯНЯ 
юношеская страсть вспыхивает неистово при первом порыве, но быстро притупляется и долго не сохраняется в грязном прелюбодеянии, подобно жару мерцающего пламени; но любовь целомудренной жены остается вечной. Та, кто первой осмелилась осквернить твое ложе и, хотя и была рабыней, долгое время держала в плену сердце своего господина, уже сама боится ... 
ОКТАВИЯ 
Да! более любимая любовница.
МЕДСЕСТРА 
 — покорна и смиренна и подает знаки, которыми признается в собственном большом страхе. Даже ее предаст крылатый Купидон, ложный и непостоянный бог; хотя она преходяще красива, хвастлива силой, ее радость будет лишь преходящей.
Сама царица богов подобные горести претерпела, когда владыка небес и отец богов во все формы переменился, и то крылья лебедя надел, то рога сидонского быка, и снова золотым дождем полились; звезды Леды сверкают на небе, Бахус на Олимпе своего отца обитает, Алкид как бог обладает Гебой и теперь больше не боится гнева Юноны; он ее зять, который был ее врагом. И все же мудрая уступчивость и сдержанный гнев принесли победу царственной жене; без соперницы, без заботы Юнона удерживает Громовержца на своем небесном ложе, и Юпитер, сраженный смертной красотой, больше не покидает небесный двор. И ты, вторая Юнона на земле, жена и сестра Августа, преодолеваешь свои тяжкие горести.
ОКТАВИЯ 
Скорее свирепые моря соединятся со звездами, вода с огнем, небеса с печальным Тартаром, добрый свет с тьмой, день с росистой ночью, чем нечестивая душа моего проклятого мужа, эта моя душа, которая вечно размышляет о смерти моего брата. И о, если бы господь небожителей, который часто сотрясает земли смертоносными разрядами и наводит ужас на наши души ужасными пожарами и странными предзнаменованиями, приготовился сокрушить пламенем этого нечестивого принца. Мы видели пылающее сияние в небе, комету, оставляющую за собой зловещий след, где медлительный Бутс, окоченевший от арктического холода, бесконечной, длящейся всю ночь каруселью ведет свою повозку. О, чумное дыхание этого разрушительного вождя отравляет сам воздух; звезды угрожают неслыханными бедствиями народам, которыми правит этот безбожный вождь. Не таким вредителем был Тифон, которого гневная мать-Земля произвела на свет в презрение к Юпитеру; этот бич, худший, чем он, этот враг богов и людей, изгнал небесных из их святилищ и граждан из их страны, у своего брата он отнял дыхание жизни и высосал кровь своей матери — и он все еще видит дневной свет, все еще живет и вдыхает свое губительное дыхание! О высокочтимый отец, почему тщетно, почему так часто наугад ты бросаешь свои непобедимые дротики своей императорской рукой? Против такого преступника, почему твоя правая рука остановлена? Хотел бы он понести наказание за свои преступления, этот фальшивый Нерон, сын Домиция, тиран мира, который он обременяет своим позорным ярмом и грязными способами оскверняет имя Августа!
КОРМИЛИЦА 
, он недостоин, я признаю это, сочетаться с тобой браком; но предоставь тебя судьбе и твоему жребию, дитя мое, умоляю, не вызывай гнева твоего неистового мужа. Может быть, какой-нибудь бог восстанет как твой мститель, и снова наступит день счастья.
ОКТАВИЯ 
С тех пор тяжкий гнев богов преследовал наш дом, который суровая Венера впервые сокрушила в безумии моей бедной матери; ибо она, уже вышедшая замуж, в безумном безрассудстве вышла замуж за другого с нечестивым факелом, забыв обо мне, о своем муже и не считаясь с законами. Против нее на это адское ложе, с развевающимися волосами, опоясанная змеями, пришла мстительная Ярость и погасила кровью украденные свадебные костры; в ярости она воспламенила сердце жестокого императора к нечестивому убийству; моя несчастная мать пала, увы, и, уничтоженная мечом, повергла меня в бесконечные страдания; своего мужа и своего сына она утащила на смерть и позорно предала наш падший дом.
КОРМИЛИЦА 
, Воздержись от плача, чтобы возобновить свои сыновние горести, и не огорчай дух твоей матери, которая жестоко искупила свое безумие. [Exeunt.]
ПРИПЕВ 
Какой слух только что дошел до наших ушей? Пусть это окажется ложью и не вызовет доверия, хотя об этом тщетно твердят снова и снова; и пусть новая жена не войдет в покои императора, и пусть его невеста, дочь Клавдия, сохранит свой законный дом и произведет на свет сыновей, залог мира, в котором безмятежный мир сможет радоваться, а Рим сохранит свою вечную славу. Брачный чертог своего брата могущественнейшая Юнона завоевала и удерживает; почему сестра Августа, ставшая партнершей его ложа, изгнана из дома своего отца? Какая ей польза от чистой преданности, обожествленного отца, девственности, незапятнанного целомудрия? Мы тоже после его смерти совершенно забыли нашего вождя и предали его ребенка по велению болезненного страха. Истинная римская добродетель древних наших отцов; в таких людях была истинная раса и кровь Марса. Они изгнали из этого города надменных королей, и они хорошо отомстили за твой призрак, о дева, убитый рукой твоего отца, чтобы ты не понесла тяжкого бремени рабства и чтобы победоносная жестокая похоть не получила свою бесстыдную награду. За тобой тоже последовала печальная война, дочь Лукреция, убитая, бедняжка, твоей собственной рукой, жестоким тираном, оскорбленным гневом. С Тарквинием Туллией, его женой, понесшей наказание за невыразимое преступление, которая над телом своего убитого отца бессердечно водила свою жестокую машину и, безумная дочь, отказала искалеченному старику в погребальном костре.
Этот век также был свидетелем страшного преступления сына, когда принц на смертоносном корабле отправил свою мать в Тирренское море, хитростью заманив ее в ловушку. По его приказу моряки спешат покинуть мирный порт, и под ударами весел шумит море. Судно уносит далеко на глубину; и там, с расшатанными обшивками, тонущее, переполненное, оно широко зевает и пьет море. Могучий крик поднимается к звездам, смешиваясь с женскими воплями. Смерть грозно крадется перед глазами у всех; каждый сам ищет убежища от гибели; одни голыми цепляются за доски разбитого корабля и сталкиваются с наводнением, в то время как другие вплавь стремятся достичь берега; судьба погружает многих в глубины внизу. Августа раздирает на себе одежду, рвет на себе волосы и орошает свои щеки горькими слезами.
Наконец, потеряв надежду на спасение, пылая гневом и теперь охваченная горем, она восклицает: “Такую награду, как эта, за мое великое благо, о сын, возвращаешь ли ты мне? Признаюсь, я достоин этого корабля, того, кто произвел тебя на свет, кто дал тебе свет, империю и имя Цезаря, каким бы глупцом я ни был. Отверни свое лицо от Ахерона и постигни себя моим наказанием, о муж; Я была причиной твоей смерти, бедная душа, была виновницей гибели твоего сына, и вот, как я того и заслуживаю, твоему духу я теперь принадлежу непогребенным, утонувшим в жестоких водах моря”.
Даже когда она говорит, волны омывают ее губы, и она погружается в глубину; вскоре она выныривает из соленой массы и руками, движимая страхом, хлещет море; но вскоре, утомленная, прекращает борьбу. В тайных сердцах все еще жила верность, которая презирала мрачный страх смерти. Многие осмеливаются прийти на помощь своей госпоже, когда море истощает ее силы, и, когда она, хотя и вяло, тянет за собой руки, их голоса подбадривают ее и поднимают на руки. Но что помогло тебе избежать вод жестокого моря? От меча твоего собственного сына ты умрешь, в чье преступление едва ли поверят потомки, постепенно все будущие века. Он бушует и скорбит из-за того, что его мать, выхваченная из моря, все еще жива, нечестивое чудовище, и нагромождает огромную вину на вину; переживая смерть своей несчастной матери, он не терпит отлагательств. Посланное на задание, его создание исполняет его волю и мечом вскрывает грудь своей любовницы. Несчастная женщина, умирая, умоляет своего убийцу вложить в ножны его упавший меч в ее чреве: “Это то, это то, что должно быть пронзено мечом, породившим такое чудовище!” После таких слов, сопровождаемых предсмертным стоном, наконец, сквозь жестокую рану она испустила свой печальный дух.
СЕНЕКА 
[один] Почему, могущественная Фортуна, с фальшивыми, льстивыми взглядами, высоко возвысила меня, когда я был доволен своей участью, что, вознесенный на высокую вершину, я мог пасть в еще большем разорении и мог смотреть на столько страхов? Лучше бы я прятался подальше от жала зависти, среди скал Корсики, лицом к морю, где у моего духа, свободного и самовластного, всегда было время поразмыслить над моими любимыми темами. О, это была радость — радость, превосходящая все, что мать-Природа, создательница этой бесконечной ткани, породила, - смотреть на небеса, на священную колесницу солнца, на движение вселенной и повторяющиеся круги солнца, и на сферу Фиби, которую окружают блуждающие звезды, и на далекое лучезарное великолепие могучего неба. Если это небо стареет, полностью обреченное еще раз упасть в слепое небытие, тогда для вселенной близок тот последний день, который сокрушит грешного человека под обломками небес, чтобы еще раз возрожденный и лучший мир мог произвести на свет новую расу, такую, какую она породила в юности, когда Сатурн владел небесными царствами. Тогда эта девственница, Справедливость, богиня могущественного могущества, с небес ниспосланная со святой Верой на землю, мягко управляла расой людей. Народы не знали ни войн, ни угрожающих трубных звуков, ни оружия, и они не привыкли окружать свои города стеной: путь был открыт для всех, польза от всего была общей; и сама радостная Земля охотно обнажила свою плодоносящую грудь, как мать, счастливая и в безопасности среди таких заботливых нянек.
Но возникла другая раса, оказавшаяся менее кроткой; еще одна, хитрая в неизвестных искусствах, но все равно святая; затем появилась беспокойная раса, которая осмеливалась преследовать диких зверей в погоне, вытаскивать рыбу из морских укрытий утяжеленной сетью или тонкой удочкой, ловить птиц, на крепком поводке удерживать непослушных собак, заставлять упрямых быков нести ярмо, бороздить землю, которая никогда не чувствовала плуга и которая, теперь столь оскорбленная, спрятала свои плоды поглубже в своей священной груди. Но в недра своей матери вторгся этот дегенеративный век; он добыл тяжелое железо и золото и вскоре вооружил дикие руки для войны. Обозначая границы, он основывал королевства, возводил города, доселе неизвестные, охранял свои собственные жилища или, стремясь к добыче, с оружием в руках нападал на чужие. Прочь от земли, которая презирала ее, от диких нравов людей и рук, оскверненных кровавой резней, бежала дева Астрея, главная слава небосвода. Жажда войны усилилась, и жажда золота распространилась по всему миру; возникла роскошь, смертельнейшее из бедствий, заманивающая зараза, которая приобрела силу в результате длительного использования и тяжких ошибок. Эти грехи, накапливавшиеся на протяжении многих веков, переполняют нас; тяжелый век давит на нас, в котором царит преступность, нечестие впадает в безумие, всемогущая похоть господствует над бесстыдной любовью, а торжествующая роскошь уже давно жадными руками захватывает безграничные запасы мира - чтобы она могла их растратить.
(Видно приближающегося Неро.)
Но смотрите, испуганным шагом и со свирепым выражением лица приближается Неро. При мысли о том, что он принесет, я трепещу.
(Сопровождает НЕРОНА, за ним следует префект.)
НЕРОН 
[префекту] Иди, исполни мой приказ; пошли кого-нибудь убить мне Плавта и Суллу и принести их отрубленные головы.
ПРЕФЕКТ 
, я исполню твое приказание: немедленно отведу себя в лагерь. [Уходит.]
СЕНЕКА 
Не подобает опрометчиво выступать против своих друзей.
НЕРО 
Легко быть справедливым, когда сердце свободно от страха.
СЕНЕКА 
Лучшее лекарство от страха - милосердие.
НЕРОН 
Уничтожать врагов - величайшее достоинство лидера.
СЕНЕКА 
Для отца своей страны спасение граждан - это еще важнее.
НЕРО 
Кроткий старик должен давать мальчикам образование.
СЕНЕКА 
Более необходимо, чтобы пылкой молодежью управляли.
НЕРО 
Я считаю, что в этом возрасте мы достаточно мудры.
СЕНЕКА 
Пусть твои деяния всегда будут угодны богам.
НЕРОН 
Глупо было бы бояться богов, если бы я сам их создал. 
СЕНЕКА 
Тем больше боишься ты, что столь великая сила принадлежит тебе.
НЕРО 
Мое состояние позволяет мне все.
СЕНЕКА 
Снисходительной фортуне доверяй с большей осторожностью; она непостоянная богиня.
НЕРО 
- это удел тупицы - не знать, что он может натворить.
СЕНЕКА 
Похвально делать не то, что можно, а то, что следует.
НЕРОН 
Тот, кто лежит, кого топчет толпа.
СЕНЕКА 
Того, кого они ненавидят, они раздавливают.
НЕРОН 
Меч защищает принца.
СЕНЕКА 
Еще лучше - верность.
НЕРОНА 
Цезаря следует бояться.
СЕНЕКА 
Но больше любили.
НЕРО 
Но люди должны бояться ... 
СЕНЕКА 
То, что вынуждено, обременительно.
НЕРО 
Пусть они подчиняются нашим приказам.
СЕНЕКА 
Отдавал праведные приказы — 
НЕРО 
Я сам решу.
СЕНЕКА 
, который может одобрить общее мнение.
Почтение НЕРОНА 
к мечу утвердит их.
СЕНЕКА 
Да упаси бог!
НЕРОН 
Должен ли я тогда продолжать терпеть, чтобы они жаждали моей крови, чтобы, не отмщенный и презираемый, я мог внезапно быть раздавлен? Изгнание не сломило Плавта и Суллу, хотя они и далеко отсюда, чья непрекращающаяся ярость побуждает виновников их вины совершить мою смерть, поскольку все еще, хотя и отсутствуют, велико расположение, которым они пользуются в этом нашем городе, питающем надежды изгнанников. Пусть меч уничтожит врагов, которых я подозреваю; пусть моя ненавистная жена погибнет и последует за братом, которого она любит. Все, что высоко, пусть падет.
СЕНЕКА 
Славно возвышаться среди великих людей, заботиться об отчизне, щадить угнетенных, воздерживаться от жестокого кровопролития, не торопиться с гневом, дарить покой миру, мир своему времени. Это венец добродетели, этим путем добиваются небес. Так первый Август, отец своей страны, достиг звезд, и ему поклоняются в храмах как богу. И все же Фортуна долго подбрасывала его на суше и на море в смертельных битвах, пока он не одолел врагов своего отца. Но тебе она уступила свою божественность, не запятнанную кровью; с легкой руки передала тебе бразды правления и подчинила твоему повелению земли и моря. Побежденная горькая ненависть уступила в верноподданнической гармонии; благосклонность сената и рыцарей благосклонна к тебе; и молитвами народа и судом Отцов ты - источник мира, вершитель человеческих судеб, избранный править миром с богоподобным видом, отец страны. Это имя Рим молит тебя сохранить и вверяет твоей заботе своих граждан.
НЕРОН 
Это дар небес, что сам Рим и сенат подчиняются мне, и что из невольных уст вырываются молитвы и раболепные слова из страха передо мной. Сохранять граждан, одинаково деспотичных по отношению к правителю и отечеству, раздутых расовой гордыней, — что за безумие, когда одним словом можно предать смерти тех, кого он подозревает? Брут за убийство своего вождя, которому он был обязан своей безопасностью, вооружил свои руки; и Цезарь, непобедимый в битвах, укротитель народов, идущий, как Юпитер, по восходящей тропе почестей, погиб от невыразимого преступления граждан. Какие потоки ее собственной крови видел тогда Рим, так часто раздираемый междоусобицами! Тот, кто заслужил небеса благочестием, обожествленный Август, скольких знатных людей он предал смерти, молодых мужчин и стариков, рассеянных по всему миру, когда они бежали из своих собственных домов из—за страха смерти и меча трехруких вождей - и все они по списку обвинений были преданы беспощадному уничтожению! Скорбящие отцы видели головы убитых, водруженные на ростры, но не осмеливались ни оплакивать своих умерших, ни стонать, в то время как форум вонял отвратительным разложением, и вялая кровь стекала по гниющим лицам. И это не было концом резни и крови: мрачные Филиппы долго кормили птиц и хищных зверей, а Сицилийское море поглощало флоты и людей, часто отступавших; мир был потрясен собственными противоборствующими силами. Великий полководец, побежденный отрядом вождей, с его кораблями, подготовленными к бегству, направил его к Нилу, сам обреченный на скорую гибель; кровосмесительный Египет во второй раз выпил кровь римского вождя и теперь покрывает его порхающую тень. Там похоронена гражданская борьба, которая велась нечестиво и долго. Наконец победитель, теперь уже утомленный, вложил свой меч в ножны, затупленный жестокими ударами, и поддерживал свою власть страхом. В безопасности, под защитой своих верных стражников, он жил, а когда умер, благодаря исключительному благочестию своего сына был провозглашен богом, освященным и почитаемым. Меня тоже будут ждать звезды, если я первым безжалостным мечом уничтожу все, что мне враждебно, и на достойном отпрыске основаю свой дом.
СЕНЕКА 
С небесной силой наполнит она твои чертоги, она, дочь бога [Клавдий, по учтивости и обычаю названный divus после смерти], слава рода Клавдиев, которая, подобно Юноне, заняла ложе своего брата.
НЕРОН 
Мать—блудница ставит под сомнение свое рождение; а душа моей жены никогда не была связана с моей.
СЕНЕКА 
В нежные годы любовь редко раскрывается, когда, преодолевая скромность, она скрывает свое пламя.
НЕРО 
В это, воистину, я тоже сам долгое время тщетно верил, хотя явные признаки ее нелюбящего сердца и лица выдавали ее ненависть ко мне; отомстить за которую наконец решился мое горячее горе. И теперь я нашел жену, достойную моего ложа по рождению и красоте, которой уступила бы Венера, затмевающая все, и жену Юпитера, и богиню, отважную в битве.
СЕНЕКА 
Но честь, супружеская вера, добродетель и скромность должны нравиться мужу; ибо только они, сокровища ума и сердца, никому не подвластные, остаются вечными; но цветок красоты увядает с каждым днем.
НЕРО 
Все прелести одной женщине даровал Бог, и такой она родилась, — так распорядилась судьба, — для меня.
СЕНЕКА 
Любовь покинет тебя, не будь слишком доверчивым.
НЕРО 
Что? Тот, от кого повелитель молний не может избавиться? Небесный тиран, который вторгается в дикие моря и царство Дис и низвергает богов с неба?
СЕНЕКА 
Это наше человеческое невежество заставляет Любить крылатого бога, неумолимого, вооружать стрелами и склонять его священные руки, вооружает его пылающим факелом и считает сыном Венеры, семенем Вулкана. Эта “Любовь” - могучая сила ума, нежный жар души; она рождена молодостью, ее вскармливают роскошь и непринужденность среди радостных даров Фортуны; и если ты перестанешь питать и лелеять ее, она угаснет, и ее сила быстро умрет и будет утрачена.
НЕРОН 
Это я считаю главным источником жизни, из которого рождается удовольствие; это бессмертная вещь, поскольку человеческий род постоянно обновляется приятной Любовью, которая смягчает даже диких зверей. Пусть этот бог пронесет передо мной свадебный факел и своим огнем соединит Поппею с моим ложем.
СЕНЕКА 
Горе народа едва ли могло вынести такой брак, да и святое благоговение не допустило бы этого.
НЕРО 
Неужели мне одному будет запрещено то, что могут делать все?
СЕНЕКА 
Величайший из высших, когда-либо созданных государством.
НЕРОН 
Хотел бы я испытать, не исчезнет ли из их сердец это опрометчиво взлелеянное чувство, сломленное моей мощью.
СЕНЕКА 
Лучше мирно подчинись воле своего народа.
НЕРО 
Плохо живется государству, когда королями правят простые люди.
СЕНЕКА 
Справедливо раздражает того, кому молитва ничего не дает
НЕРО 
Правильно ли вымогать то, чего нельзя получить молитвой
СЕНЕКА 
Отказываться жестоко.
НЕРОН 
принуждать принца - это возмутительно.
СЕНЕКА 
Сам должен уступить дорогу.
НЕРОН 
Но молва сообщит о его победе.
СЕНЕКА 
Тривиальная и пустая вещь - это слухи.
НЕРО 
Тем не менее, это позорит многих.
СЕНЕКА 
Боится возвышенного.
НЕРОН 
, Но от этого не менее злобный.
САРЖУ 
СЕНЕКИ легко раздавить. Пусть заслуги твоего святого отца сломят твою волю, а молодость твоей жены, ее веру, ее целомудрие - молодость твоей жены.
НЕРОН 
наконец-то закончил; твоя настойчивость стала уже слишком утомительной; позволь мне сделать то, что Сенека не одобряет. Давно уже я сам откладываю молитвы Поппеи, поскольку в своем чреве она носит залог и часть меня. Почему бы не назначить день свадьбы на завтра? [Exeunt.]
(Входит Призрак АГРИППИНЫ с пылающим факелом.) 
АГРИППИНА 
Сквозь разорванную землю из Тартара вышел я, неся в окровавленной руке стигийский факел для этих проклятых брачных обрядов. Этим пламенем позволь Поппее обвенчаться с моим сыном, которого мстительная рука матери и ее горе превратят в мрачные погребальные костры. Всегда среди теней память о моем нечестивом убийстве пребывает со мной, отягощая мой дух, все еще не отмщенный. Платой, которую я получил за все свои услуги, был этот смертельно опасный корабль и награда империи в ту ночь, когда я оплакивал свое крушение. Из—за убийства моих товарищей и бессердечного преступления моего сына я бы заплакал - на слезы не было времени, но преступлением он удвоил это ужасное преступление. Спасенный из моря, но побежденный мечом, покрытый отвратительными ранами, среди святых образов я испустил свой беспокойный дух. И все же моя кровь не утолила ненависти к моему сыну. Безумный тиран беснуется против имени своей матери, жаждет очернить ее заслуги; мои статуи, мои надписи он уничтожает, угрожая смертью всему миру — миру, который, к моему собственному наказанию, моя несчастная любовь отдала правительству мальчика.
(Ей кажется, что она видит призрак своего мужа.)
Мой покойный муж в гневе преследует мой призрак и с факелами нападает на мое виновное лицо; преследует меня, угрожает, обвиняет в своей смерти и могильном холме своего сына, требует виновника убийства. Я сделал; он будет дан; я не долго ищу. Мстительная Ярость готовит нечестивому тирану достойную участь; удары, низменный полет и страдания, благодаря которым он может превзойти даже жажду Тантала, ужасный труд Сизифа, птицу Тития и колесо, которое вращает конечности Иксиона. Хотя в своей гордыне он строит себе мраморные дворцы и покрывает их золотом, хотя вооруженная стража стоит у дверей своего вождя, хотя нищий мир посылает ему свои безграничные богатства, хотя парфяне в мольбе ищут его окровавленной руки, хотя царства приносят ему богатство; настанет день и час, когда за свои преступления он заплатит своей грешной душой, отдаст горло своим врагам, брошенный, уничтоженный, лишенный всего.
Увы! к чему мой труд и мои молитвы? Неужели твое безумие завело тебя так далеко в безумии и твоей судьбе, сын мой, что гнев матери, убитой твоей рукой, уступает место таким горестям? Если бы до того, как я произвела тебя, крошечного младенца, на свет и вскормила грудью, дикие хищные звери разорвали мои жизненно важные органы; тогда без преступления, без смысла и невинный, ты умер бы — мой собственный; крепко прижимаясь ко мне, ты всегда видел бы тихие уголки подземного мира, своих дедов и твоего отца, героев со славным именем, которых теперь ожидают позор и горе навеки из-за тебя, чудовище, и из-за меня, родившей такого сына. Но зачем медлить с тем, чтобы спрятать свое лицо в Тартаре, как мачеха, мать, жена, проклятие для меня самого?
[Призрак исчезает. Входит ОКТАВИЯ.]
ОКТАВИЯ 
(обращаясь к припеву) Сдержите свои слезы в этот радостный, праздничный день Рима, иначе ваша великая любовь и забота обо мне вызовут острый гнев императора, и я стану причиной ваших страданий. Эта рана - не первая, нанесенная моему сердцу; гораздо более тяжелую я перенес; но этот день положит конец моим заботам даже с моей смертью. Я больше не буду вынуждена смотреть в лицо моему жестокому мужу или входить в комнату рабыни, которую я ненавижу; я буду сестрой Августа, а не женой. Только пусть я буду избавлен от страшных наказаний и страшной смерти. — И можешь ли ты, бедная, глупая девушка, помня о преступлениях своего жестокого мужа, все же надеяться на это? Долго сдерживаемый для этого брачного праздника, ты, наконец, падешь, несчастная жертва. Но почему так часто ты оглядываешься на дом своего отца со слезами на глазах? Поспеши покинуть эту крышу; покинь окровавленный дворец императора. [Выход.]
ПРИПЕВ 
Вот, наступил день, который так часто предвещали слухи. Ушла Клавдия из покоев жестокого Нерона, которые даже сейчас Поппея удерживает с триумфом, в то время как наша любовь отстает от подавленного тяжкого страха, а скорбь притуплена. Где сейчас мужественность римского народа, который в былые времена часто сокрушал прославленных вождей, давал законы непокоренной стране, фасции достойным гражданам, объявлял войну и мир по своему усмотрению, покорял дикие расы и заключал в тюрьму пленных королей? О, горе нашему взору, теперь на каждой руке сияет изображение Поппеи вместе с изображением Нерона! Пусть жестокие руки швырнут их на землю, слишком похожие чертами на их госпожу; пусть они стащат ее с высокого ложа, а затем с пожирающим пламенем и свирепыми копьями нападут на дворец императора. [Завершающий ПРИПЕВ.]
(Входят КОРМИЛИЦА ПОППЕИ и сама ПОППЕЯ, которая, кажется, в смятении выходит из своей комнаты.)
НЯНЮШКА 
Куда, дорогое дитя, трепеща, уходишь ты из покоев твоего господа, или какое потаенное место ищешь ты с озабоченным лицом? Почему твои щеки мокры от слез? Несомненно, настал день, которого мы искали в наших молитвах и клятвах; с твоим Цезарем ты соединена брачным факелом, с тем, кого заманила в ловушку твоя красота, кого Венера отдала тебе в узах, Венера, над которой надругался Сенека, мать Любви, самое могущественное божество. О, как прекрасна и величава была ты на высоком ложе, раскинувшемся в зале! Сенат с изумлением взирал на твою красоту, когда ты подносила благовония богам и приятным вином окропляла священные места, твоя голова была покрыта прозрачным брачным покрывалом цвета пламени. А рядом с тобой, величественный, среди одобрительных возгласов горожан, шел сам принц, демонстрируя взглядом и осанкой свою радость и гордость. Так Пелей взял Фетиду себе в невесты, восставшую из пены Океана, на чью свадьбу, как говорят, толпились небожители и с одинаковой радостью каждое морское божество. Отчего так внезапно изменилось твое лицо? Скажи мне, что означают твоя бледность и слезы.
ПОППЕЯ 
Мое печальное сердце, дорогая няня, смущено и встревожено страшным видением прошлой ночи, и мои чувства пришли в смятение. Ибо после того, как радостный день сменился темными звездами, а небо - ночным, крепко обняв моего неро, я расслабленно лежала в дремоте. Но недолго мне было даровано наслаждаться сладким отдыхом; ибо мои брачные покои, казалось, были переполнены множеством скорбящих; с развевающимися волосами приходили римские матроны, издавая слезливые причитания; среди часто повторяющихся и устрашающих трубных звуков мать моего мужа с угрожающим видом размахивала забрызганным кровью факелом.
Пока я шел за ней, подгоняемый непреодолимым страхом, внезапно земля разверзлась подо мной огромной пропастью. Я нырнула через это вниз и там, как и на земле, увидела свое брачное ложе, удивляясь тому, что вижу его, на которое я опустилась в крайнем изнеможении, я увидела приближающихся, окруженных толпой, моего бывшего мужа и моего сына . Криспин поспешил заключить меня в объятия, поцеловать, как давным-давно; когда в мою комнату поспешно ворвался Нерон и вонзил свой свирепый меч в горло другого. Наконец сильный страх пробудил меня ото сна; мои кости и члены сотрясала сильная дрожь; мое сердце бешено билось; страх остановил мои слова, которые теперь твои любовь и верность вернули мне. Увы! Чем мне угрожают духи мертвых или что означает кровь моего мужа, которую я видела?
МЕДСЕСТРА 
За чем бы ни стремилась бодрствующая энергия разума, таинственное, тайное чувство, быстро действующее, возвращает во сне. Дивишься ли ты, что узрела мужа и брачное ложе, крепко удерживаемое в объятиях твоего нового господина? Но беспокоят ли тебя руки, бьющие в грудь, и развевающиеся волосы в день радости? Развод Октавии они оплакивали среди священных богов ее брата и в доме ее отца. Тот факел, за которым ты последовал, который держала в руке Августа, предвещает имя, которое ты получишь, озаренный завистью. Твое обиталище в нижнем мире обещает прочное брачное ложе в бесконечном доме. В то время как твой император вонзил свой меч в горло того другого, войн он не будет вести, но в мирное время вложит свой меч в ножны. Ободрись снова, вспомни свою радость, я молюсь; изгони свой страх и вернись в свою комнату.
ПОППЕЯ 
Скорее, я решил искать святилища и священные алтари и с убитыми жертвами приносить жертвы святым богам, чтобы угрозы ночи и сна были предотвращены, и чтобы мой безумный ужас обратился против моих врагов. Прими за меня обеты и благочестивыми молитвами умоляй небесных богов о том, чтобы мой нынешний удел оставался неизменным. [Exeunt.]
ХОР 
[римских женщин, сочувствующих ПОППЕЕ.] Если правдивы болтающие слухи о сладостных украденных любовях Громовержца (который теперь, говорят, в пышном оперении прятался, держа Леду в своих объятиях, а теперь над волнами, в свирепом бычьем обличье, несла украденная Европа), то даже сейчас он покинет звезды, над которыми правит, и будет искать твоих объятий, Поппея, которые он мог бы предпочесть даже объятиям Леды, и твоих, о Даная, перед чьими изумленными глазами в незапамятные времена он отливал желтым золотом. Пусть Спарта хвалится красотой своей дочери , и пусть фригийский пастух хвалится своей добычей; она затмит лицо Тиндариса , который развязал ужасную войну и сравнял царство Фригии с землей.
Но кто бежит взволнованными шагами? Какие вести несет он в своей вздымающейся груди?
(Входит ПОСЫЛЬНЫЙ.)
ПОСЛАННИК 
Какая бы стража ни охраняла дом нашего лидера, пусть она защищает дворец, которому угрожает народный гнев. Смотрите, в трепетной спешке военачальники приводят когорты для защиты города; и безумие толпы, необдуманно возбужденной, не отступает, охваченная страхом, она набирает силу.
ПРИПЕВ 
Что это за дикое безумие, которое будоражит их сердца?
ПОСЛАННИК 
, сраженный любовью к Октавии и вне себя от ярости, толпы устремляются дальше, готовые на любое преступление.
ПРИПЕВ 
На что они осмеливаются или каков их план, расскажи тебе.
ПОСЛАННИК 
Они планируют вернуть Клаудии дом ее покойного отца, постель ее брата и причитающуюся ей долю империи.
ПРИПЕВ 
, который даже сейчас Поппея разделяет со своим господином во взаимной верности?
ПОСЛАННИК 
Именно эта слишком упрямая любовь воспламеняет их умы и доводит до необдуманного безумия, сводя с ума. Какая бы статуя ни была воздвигнута из благородного мрамора или сверкающей бронзы, на которой были черты Поппеи, она лежит низко, поверженная руками, рожденными подлостью, и безжалостными перекладинами, опрокинутыми; конечности, стянутые веревками, они тащат по частям, топчут их снова и снова и покрывают вонючей грязью. Смешанные проклятия соответствуют их диким действиям, о которых я боюсь рассказывать. Они готовятся объять дом императора пламенем, если он не уступит народному гневу свою новоиспеченную невесту, не уступит Клавдии дом, который принадлежит ей по праву. Чтобы он сам узнал о восстании граждан, я собственными устами поспешу выполнить приказ префекта. [Уходит.]
ПРИПЕВ 
Зачем ты напрасно разжигаешь страшную вражду? Непобедимы стрелы, которые несет Купидон; своим собственным пламенем он сокрушит ваши пожары, которыми он часто гасил молнии и утаскивал Юпитера в качестве своего пленника с небес. Оскорбленному богу ты заплатишь страшное наказание даже своей кровью. Сияющий мальчик не замедлил разгневаться, и им было нелегко управлять; это он приказал свирепому Ахиллесу разбить лиру, сокрушил греков, сокрушил Атридов, низвергнул царства Приама и полностью разрушил знаменитые города; и теперь мой разум содрогается при мысли о том, что натворит необузданная сила безжалостного бога.
(Входит НЕРО.)
НЕРОН 
О, слишком медлительны руки моих солдат и слишком терпелив мой гнев после такого святотатства, как это, видя, что кровь граждан не погасила костров, которые они разжигали против меня, и что после резни своего народа траур по Риму не утихает, ибо он породил таких людей, как эти. Но та, из-за которой горожане гневаются на меня, моя сестра-жена, на которую я всегда смотрю с недоверием, наконец-то отдаст свою жизнь, чтобы утолить мое горе и утолить мой гнев своей кровью. Но теперь смерть - слишком легкое наказание за ее деяния. Неосвященная вина людей заслужила более тяжкую участь. Пусть скорее крыши Рима рухнут под моим пламенем; пусть пожары, пусть руины сокрушат виновное население, и ужасная нужда, и ужасные горе и голод. Огромная толпа становится буйной, смущенной благословениями моего века, она не понимает моего милосердия в своей неблагодарности и не может вынести мира; но здесь она охвачена неугомонной дерзостью, а там по собственному безрассудству несется сломя голову. Страданиями оно должно быть обуздано, вечно находиться под тяжким игом, чтобы никогда больше не осмелиться на подобное, и против священного лика моей жены поднять глаза; раздавленное страхом наказания, оно должно быть научено повиноваться повелению своего императора.
Но здесь я вижу человека, чья редкая преданность и доказанная вера сделали его капитаном моей королевской гвардии.
(Входит ПРЕФЕКТ.)
ПРЕФЕКТ 
Гнев народа из-за убийства нескольких человек, которые безрассудно долго сопротивлялись, подавлен: таков мой отчет.
НЕРОН 
И этого достаточно? Так солдат повиновался своему начальнику? “Отставить”, говоришь ты? Неужели это месть, причитающаяся мне?
ПРЕФЕКТ 
Виновные главари толпы пали от меча.
НЕРОН 
Но сама толпа, осмелившаяся напасть на мой дом с факелами, приказывает императору прямо из моей постели вытащить мою благородную жену, применить к ней насилие, насколько это в их силах, нечистыми руками и дерзкими голосами? Они все еще не понесли должного наказания?
ПРЕФЕКТ 
Будет ли гневная скорбь определять наказание для твоих граждан?
Это определит НЕРОН 
, сказку о котором никакая эпоха не изгладит из уст мужчин.
ПРЕФЕКТ 
, Которого не могут обуздать ни гнев, ни страх перед нами?
НЕРОН 
Она первая успокоит того, кто первым заслужил мой гнев.
ПРЕФЕКТ 
, Которого это требует, скажи тебе, чтобы моя рука не пощадила.
НЕРО 
Требует убийства моей сестры и ее ненавистной головы.
ПРЕФЕКТ 
Страшный, оцепенелый ужас крепко держит меня.
НЕРО 
Твое послушание ослабевает?
ПРЕФЕКТ 
Почему ты осуждаешь мою веру?
НЕРОН 
Потому что ты щадишь моего врага.
ПРЕФЕКТ 
Называешь ли ты женщину врагом?
НЕРО 
, если преступление, которое она совершила.
ПРЕФЕКТ 
Кто обвиняет ее в вине?
НЕРОН 
- гнев народа.
ПРЕФЕКТ 
Но кто может остановить их безумие?
НЕРО 
Та, кто могла пробудить его.
ПРЕФЕКТ 
, я думаю, не кто-нибудь.
НЕРОН 
Женщина, которой природа наделила разум, склонный к озорству, и снабдила ее сердце хитростями, чтобы причинить нам зло.
ПРЕФЕКТ 
Но это лишило ее сил.
НЕРО 
Что таким образом она не может быть неприступной, но страх или наказание могут сломить ее слабые силы, наказание, которое сейчас, хотя и запоздалое, сокрушит преступника, который слишком долго был виновен.
Но покончи с советами и молитвами и исполни мою просьбу: пусть ее доставят на корабле к какому-нибудь далекому берегу и там убьют, чтобы, наконец, ужас в моем сердце утих. [Exeunt.]
ПРИПЕВ 
О, страшную и смертельную для многих доказала благосклонность народа, которая наполнила паруса их судов благодатным бризом и унесла их вдаль, а затем, ослабев, подвела их в глубоком и опасном море. Несчастная мать Гракхов оплакивала своих сыновей, которых, хотя и благородного происхождения, прославивших своей верностью вере и красноречием, хотя и храбрых сердцем, увлеченных защитой закона, погубила великая любовь и чрезмерное благоволение граждан. И тебя, Ливий, судьба обрекла на подобную участь, которого не защитили ни жезлы ликторов, ни его собственный дом. Но нынешнее горе не позволяет нам приводить больше примеров. Ее, которой только что горожане предписали восстановить дом ее отца, постель ее брата, теперь пусть они увидят, как ее в слезах и страданиях тащат к наказанию и смерти. О, благословенная бедность, довольствующаяся тем, что прячешься под скромной крышей, в то время как высокие дома часто разрушаются штормами или фортуна ниспровергает тебя.
(Входит ОКТАВИЯ под охраной дворцовой стражи, которая грубо тащит ее прочь.)
ОКТАВИЯ 
О, куда ты меня тащишь? Какое изгнание назначает тиран или его королева, если, смягченная и побежденная всеми моими невзгодами, она дарует мне жизнь? Но если смертью она готова увенчать мои страдания, то почему, жестокая, она даже не желает мне смерти дома? Но теперь нет надежды на спасение — ах, горе мне, я вижу корабль моего брата. И вот, на том корабле, на котором когда-то была рождена его мать, теперь, изгнанная из его покоев, уплывет и его несчастная сестра. Теперь у благочестия больше нет божественности, и нет никаких богов; мрачная Ярость царит во вселенной. Кто достойно может оплакивать мое злое положение? Какой соловей может сравниться со своими жалобами в моих слезах? Чьи крылья даровала бы судьба несчастному мне! Тогда на быстрых крыльях я оставил бы свои тяжкие невзгоды далеко позади, мрачные людские пристанища и жестокую резню. Там, в полном одиночестве, в каком-нибудь уединенном лесу, взгромоздившись на тонкую ветку, я мог бы излить из жалобного горла свою песнь горя.
ПРИПЕВ 
Нашей смертной расой правит судьба, и никто не может обещать себе, что жизненный путь будет уверенным и непоколебимым, на котором каждый грядущий день с его постоянными страхами приносит постоянно меняющиеся шансы. Утешь теперь свое сердце теми многочисленными страданиями, которые выпали на долю твоего собственного дома. В чем фортуна была более сурова к тебе?
И прежде всего я должен назвать тебя, мать стольких сыновей, дочь Агриппы, невестку Августа, жену Цезаря, чье имя ярко сияло на весь мир, чье переполненное чрево произвело на свет стольких заложников мира; и все же ты была обречена терпеть изгнание, удары и раздражающие цепи, потерю друзей, горькое горе и, наконец, смерть в долгих мучениях . И Ливия, благословленная в покоях своего Друза, в своих сыновьях, совершила жестокое преступление — и понесла наказание. Юлию постигла судьба ее матери; хотя и с большим опозданием, она все же была убита мечом, хотя ни один мужчина не назвал ее виновной. Какой властью когда-то обладала твоя мать, которая правила дворцом императора, была дорога своему мужу и в безопасности своего сына? И все же она подчинилась своему рабу и пала от меча жестокого солдата. А как быть с той, кто, возможно, надеялся на сам небесный трон, великой матерью императора? Разве сначала над ней не надругался кровожадный лодочник, а затем, искалеченная мечом, она недолго оставалась жертвой своего жестокого сына?
ОКТАВИЯ 
Меня тоже к мрачным теням и призракам жестокий тиран, видите ли, отправляет. Почему я теперь напрасно и прискорбно медлю? Поторопите меня на смерть, вы, в чью власть отдала меня судьба. Свидетели, вы, небесные боги — чего бы ты хотел, глупец? Не молись божествам, которые презирают тебя. Свидетельствуй, о Тартар, вы, богини Эреба, карающие преступления, и ты, о отец: уничтожь тирана, достойного такой смерти и наказания. (Своим стражникам.) Я не боюсь смерти, которой вы угрожаете. Приведите свой корабль в готовность, поднимите паруса на глубину, и пусть ваш лоцман мчится навстречу ветру к берегам Пандатарии.
(Выходит ОКТАВИЯ со своей охраной.)
ПРИПЕВ 
О, нежный ветерок и мягкий зефир, которые однажды подхватили Ифигению, завернутую в воздушное облако, и унесли ее от алтаря жестокой девы, и эту деву, вдали от ее страшного наказания, перенесите, я молюсь, в святилище Тривии. Более милосердна, чем Рим, Авлида и варварская земля тавров: там кровью чужеземцев умиротворены боги; но радость Рима - в крови его детей.
Послания

Корсика, французский остров к западу от Италии. В 41 году нашей эры Клавдий сменил Калигулу на посту императора и по приказу своей жены Мессалины сослал Сенеку на Корсику по обвинению в супружеской неверности с сестрой Калигулы, Юлией Ливиллой. Сенека провел свое изгнание, занимаясь философией и естествознанием, как советовали римские стоики, и именно здесь он сочинил "Утешения".
МАРСИИ В УТЕШЕНИЕ

Перевод Обри Стюарта
Три утешительных сочинения Сенеки, "Об утешении Марциама", "Об утешении Полибия" и "Об утешении Гельвиам Матрем", написанные около 40 года нашей эры, демонстрируют основные принципы его стоического учения. Хотя они составлены как личные послания, они написаны скорее как эссе, чем как личные письма с утешением. В этих трех произведениях Сенека, по-видимому, больше озабочен представлением фактов о вселенной и состоянии человека, чем предложением утешения. 
Сенека, скорее всего, был мотивирован написать De Consolatione ad Marciam в качестве утешительного письма Марсии, чтобы завоевать ее расположение. Она была дочерью выдающегося историка Авла Кремуция Кордуса, и огромное богатство и влияние ее семьи, скорее всего, вдохновили Сенеку на создание этого труда. На протяжении всего эссе он придерживается философских абстракций, касающихся стоических принципов жизни и смерти. Для письма, предлагающего утешение, ему явно не хватает сочувствия к личному горю и утрате Марсии.
Марсия более трех лет активно оплакивала смерть своего сына Метилия. Сенека пытается убедить ее, что судьба ее сына, хотя и трагическая, не должна была быть неожиданностью. Она знала многих других матерей, потерявших своих сыновей; почему она должна ожидать, что ее собственный сын переживет ее? Признание и даже ожидание худшего из всех возможных исходов является повторяющейся концепцией стоической философии Сенеки. Хотя Сенека сочувствовал Марсии, он напомнил ей, что “мы рождаемся в мире вещей, которым всем суждено умереть”, и что если бы она могла смириться с тем, что никому не гарантирована справедливая жизнь (то есть такая, при которой сыновья всегда переживают своих матерей), она могла бы, наконец, прекратить свой траур и прожить остаток своей жизни в мире.

Древний бюст Сенеки, часть двойного герма, сейчас находится в Антикенсаммлунг Берлине
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.

Я.
ЕСЛИ бы я не знал, Марсия, что в тебе так же мало женской слабости, как и в других ее пороках, и что твоя жизнь считалась образцом античной добродетели, я бы не осмелился бороться с твоим горем, которое многие мужчины нежно лелеют и принимают, и не питал бы надежды убедить тебя считать фортуну невиновной, когда тебе приходится заступаться за нее в такое неблагоприятное время, перед таким пристрастным судьей и против такого отвратительного обвинения. Однако я черпаю уверенность в доказанной силе вашего ума и вашей добродетели, которые были подтверждены суровым испытанием. Все люди знают, как хорошо вы вели себя по отношению к своему отцу, которого вы любили так же нежно, как и своих детей, во всех отношениях, за исключением того, что вы не хотели, чтобы он пережил вас: действительно, насколько я знаю, вы, возможно, желали и этого: из-за большой привязанности рискуете нарушить некоторые золотые правила жизни. Ты сделал все, что было в твоих силах, чтобы предотвратить смерть твоего отца, Авла Кремуция Кордуса ; но когда стало ясно, что, поскольку он был окружен мирмидонцами Сеяна, другого способа спастись от рабства не было, ты на самом деле не одобрил его решение, но оставил все попытки противостоять ему; ты открыто проливал слезы и подавлял свои рыдания, но не прикрывал их улыбкой; и все это ты сделал в нынешнем столетии, когда не быть неестественным по отношению к своим родителям считается высшим достижением. из сыновней привязанности. Когда перемены нашего времени предоставили вам возможность, вы вернули человеку тот гений вашего отца, за который он пострадал, и сделали его по-настоящему бессмертным, опубликовав в вечную память о нем те книги, которые этот храбрейший из людей написал своей собственной кровью. Ты оказал большую услугу римской литературе: большая часть книг Кордуса была сожжена; большую услугу потомкам, которые получат правдивое изложение событий, которые так дорого обошлись их автору; и большую услугу самому себе, память о котором процветает и всегда будет процветать, пока люди придают хоть какую—то ценность фактам римской истории, пока жив любой, кто желает пересмотреть деяния наших отцов, узнать, каким был настоящий римлянин - тот, кто все еще оставался непокоренным, когда всем остальным ломали шеи, чтобы принять ярмо Сеяна. тот, кто был свободен в каждой мысли, чувстве и поступке. Клянусь Геркулесом, государство понесло бы большие потери, если бы вы не вызволили его из забвения, в которое обрекли его два его великолепных качества, красноречие и независимость: сейчас его читают, он популярен, его принимают в руки и на грудь, и он не боится старости; но что касается тех, кто его убил, то очень скоро люди перестанут говорить даже об их преступлениях, единственном, чем их помнят. Это величие вашего ума запретило мне принимать во внимание ваш пол или ваше лицо, все еще омраченное печалью, которой так много лет назад оно внезапно омрачилось. Смотрите, я не стану действовать исподтишка и не попытаюсь украсть ваши печали: я напомнил вам о старых обидах и, чтобы доказать, что ваша нынешняя рана может быть исцелена, я показал вам шрам от той, которая была не менее серьезной. Позвольте другим прибегать к мягким мерам и ласке; я решил бороться с вашим горем и вытру эти усталые и измученные глаза, которые уже, по правде говоря, плачут больше по привычке, чем от горя. Я проведу это лечение, если возможно, с вашей доброй волей: если вы не одобряете мои усилия или они вам не нравятся, тогда вы должны продолжать обнимать и лелеять горе, которое вы восприняли как пережившего вашего сына. Чем, я прошу вас, это должно закончиться? Все средства были испробованы напрасно : утешения ваших друзей, которые устали предлагать их, и влияние великих людей, которые состоят с вами в родстве; литература, вкус к которой нравился вашему отцу и который вы унаследовали от него, теперь застает ваши уши заткнутыми и дает вам лишь тщетное утешение, которое едва ли занимает ваши мысли хоть на мгновение. Даже само время, величайшее лекарство природы, которое успокаивает самое горькое горе, теряет свою силу только с вами. Прошло уже три года, а ваше горе все еще не утратило своей первоначальной остроты, но обновляется и усиливается день ото дня, и теперь оно так долго жило с вами, что поселилось в вашем сознании, и вы действительно думаете, что было бы подло покинуть его. Все пороки проникают во все наше существо, если мы не сокрушаем их до того, как они обретут опору; и подобным же образом эти печальные, вызывающие жалость и диссонирующие чувства в конце концов питаются собственной горечью, пока несчастный ум не обретает своего рода болезненное наслаждение от горя. Поэтому мне хотелось бы попытаться применить это лекарство на самых ранних стадиях заболевания, до того, как его сила полностью разовьется; его можно было бы остановить более мягкими средствами, но теперь, когда оно подтверждено временем, победить его без упорной борьбы невозможно. Подобным же образом раны легко заживают, когда на них свежая кровь: тогда их можно очистить и вывести на поверхность, чтобы их можно было прощупать пальцем; когда болезнь превратила их в злокачественные язвы, вылечить их труднее. Сейчас я не могу воздействовать на столь сильное горе вежливыми и мягкими мерами: его нужно подавить силой.
II.
Я знаю, что все, кто хочет дать какой-либо совет, начинают с наставлений, а заканчивают примерами: но иногда полезно изменить этот подход, поскольку с разными людьми нам приходится иметь дело по-разному. Одни руководствуются разумом, другим приходится сталкиваться с авторитетом и именами знаменитых личностей, чей блеск ослепляет их разум и лишает их способности свободного суждения. Я представлю вашим глазам два величайших примера, принадлежащих вашему полу и вашему веку: один - о женщине, которая позволила горю полностью увлечь себя; другой - о женщине, которая, хотя и была поражена подобным несчастьем и еще большей потерей, все же не позволила своим горестям господствовать над ней очень долго, но быстро вернула свой разум в привычное русло. Октавия и Ливия, бывшая сестра Августа, последняя - его жена, обе потеряли своих сыновей, когда были молодыми людьми и когда были уверены в том, что унаследуют трон. Октавий потерял Марцелла, на которого и его тесть, и его дядя начали полагаться и возложили на его плечи всю тяжесть правления империей — молодого человека с острым умом и твердым характером, бережливого и умеренного в своих желаниях до такой степени, что это заслуживало особого восхищения в таком молодом и богатом человеке, способного переносить труд, не терпящего поблажек и способного нести любое бремя, которое его дядя решит возложить, или, я бы сказал, взвалить на его плечи. Август правильно выбрал его в качестве основы, потому что он не уступил бы ни под каким весом, каким бы чрезмерным он ни был. Его мать никогда не переставала плакать в течение всей своей жизни, никогда не выслушивала полезных советов, никогда даже не позволяла своим мыслям отвлечься от своего горя. Всю свою жизнь она оставалась такой же, какой была во время похорон, изо всех сил сосредоточившись на одном предмете. Я не говорю, что ей не хватало мужества избавиться от своего горя, но она отказывалась от утешения, думала, что лишиться слез будет второй тяжелой утратой, и не хотела иметь никакого портрета своего дорогого сына и не позволяла делать никаких намеков на него. Она ненавидела всех матерей и с особой яростью обрушилась на Ливию, потому что казалось, что блестящая перспектива, когда-то уготованная ее собственному ребенку, теперь перешла к сыну Ливии. Проводя все свои дни в затемненных комнатах в одиночестве, не разговаривая даже со своим братом, она отказалась принять стихи, сочиненные в память Марцелла, и все другие почести, оказанные ему литературой, и закрыла уши от всякого утешения. Она жила похороненной и скрытой от посторонних глаз, пренебрегая своими обычными обязанностями и по-настоящему злясь на чрезмерное великолепие процветания своего брата, которое она разделяла. Хотя она была окружена своими детьми и внуками, она не сняла своего траурного наряда, хотя, сохранив его, она, казалось, пренебрегала всеми своими родственниками, считая себя осиротевшей, несмотря на то, что они были живы.
III.
Ливия потеряла своего сына Друза, который мог бы стать великим императором и уже был великим полководцем: он продвинулся далеко в Германию и водрузил римские штандарты в местах, где о самом существовании римлян почти не было известно. Он погиб на марше, и даже его враги относились к нему с уважением, соблюдая взаимное перемирие и не имея духу желать того, что могло бы сослужить им наибольшую службу. В дополнение к его смерти таким образом на службе своей стране, великая скорбь по нему была выражена гражданами, провинциями и всей Италией, по которой его тело сопровождали жители вольных городов и колоний, которые высыпали, чтобы оказать ему последние печальные услуги, пока оно не достигло Рима в процессии, напоминавшей триумф. Его матери не было позволено получить его последний поцелуй и сорвать последние нежные слова с его умирающих уст: она последовала за мощами своего Друза в их долгое путешествие, хотя каждый из погребальных костров, которыми пылала вся Италия, казалось, возобновлял ее горе, как будто она теряла его так много раз. Однако, когда она, наконец, положила его в гробницу, она оставила свою печаль там вместе с ним и горевала не больше, чем подобало цезарю или сыну. Она не переставала часто упоминать имя своего Друзаса, развешивать его портрет во всех местах, как общественных, так и частных, и говорить о нем и слушать, как другие говорят о нем с величайшим удовольствием: она жила памятью о нем; которую не может принять и поддерживать никто, кто причинил себе боль. Поэтому выбирайте, какой из этих двух примеров вы считаете более похвальным: если вы предпочтете следовать первому, вы исключите себя из числа живущих; вы будете избегать лицезрения как детей других людей, так и своих собственных, и даже того, о чьей потере вы сожалеете; матери будут смотреть на вас как на дурное предзнаменование; вы откажетесь принимать участие в почетных, дозволенных удовольствиях, считая их неподобающими для человека, столь страдающего; вам не захочется задерживаться на земле, и вы будете особенно сердиться на свой возраст, потому что он не сразу приведет к успеху. резко оборвите свою жизнь. Я здесь наилучшим образом описал то, что на самом деле является самым презренным и чуждым вашему характеру. Я имею в виду, что вы покажете, что не хотите жить и не способны умереть. С другой стороны, если, проявляя более мягкий и лучше контролируемый дух, вы попытаетесь последовать примеру последней из самых возвышенных леди, вы не будете страдать и не изнурите свою жизнь страданиями. Чума на это! что это за безумие - наказывать себя за то, что тебе не повезло, и не уменьшать, а увеличивать свои беды! Вы также должны проявить в этом вопросе то достойное поведение и скромность, которые характеризовали всю вашу жизнь, ибо в горе есть такая вещь, как самоограничение. Вы проявите больше уважения к самому юноше, который вполне заслуживает того, чтобы вам было приятно говорить и думать о нем, если вы дадите ему возможность встретить свою мать с веселым выражением лица, как он привык делать при жизни.
IV.
Я не стану призывать вас следовать более суровым принципам и призывать вас нести участь человечества с более чем человеческой философией; я также не стану пытаться вытереть слезы матери в самый день похорон ее сына. Я предстану вместе с вами перед арбитром: вопрос, по которому мы присоединимся, заключается в том, должно ли горе быть глубоким или непрекращающимся. Я не сомневаюсь, что вы предпочтете пример Юлии Августы, которая была вашим близким другом: она приглашает вас последовать ее методу: она в своем первом пароксизме, когда горе особенно остро и его трудно переносить, обратилась за утешением к Ареусу, учителю своего мужа по философии, и заявила, что это принесло ей много пользы; больше пользы, чем мысли о римском народе, который она не хотела огорчать своим трауром; больше, чем Август, который, потрясенный потерей одного из двух своих главных сторонников, не должен быть еще более унижен. скорбью его родственников; даже больше, чем ее сына Тиберия, чья привязанность во время безвременных похорон того, по ком оплакивали целые народы, заставила ее почувствовать, что она потеряла только одного члена своей семьи. Я полагаю, это было его знакомство с философией женщины, особенно стойкой в своем собственном мнении, и ее обоснование в ней : “Даже по сей день, Джулия, насколько я могу судить — а я был постоянным спутником твоего мужа и знал не только то, что позволено знать всем мужчинам, но и все самые сокровенные мысли твоих сердец, — ты заботилась о том, чтобы никто не нашел в твоем поведении ничего предосудительного; не только в важных вопросах, но даже в мелочах ты прилагала усилия, чтобы не сделать ничего такого, чего ты могла бы пожелать всеобщей славы, этот самый откровенный судья поступков принцев, чтобы не замечать. Я думаю, нет ничего более достойного восхищения, чем то, что те, кто занимает высокое положение, должны прощать многие недостатки других и ни о чем не просить за свои собственные. Точно так же и в этом вопросе траура вы должны действовать в соответствии со своей максимой - не делать ничего такого, что вы могли бы пожелать отменить или сделать иначе.
V.
“Во-вторых, я молюсь и умоляю вас не своевольничать и не зависеть от своих друзей. Вы должны знать, что никто из них не знает, как себя вести, упоминать Друзаса в вашем присутствии или нет, поскольку они не хотят обидеть благородного юношу, забыв о нем, или обидеть вас, говоря о нем. Когда мы покидаем вас и собираемся вместе наедине, мы свободно говорим о его словах и деяниях, относясь к ним с уважением, которого они заслуживают: в вашем присутствии о нем соблюдается глубокое молчание, и таким образом вы лишаетесь величайшего из удовольствий - слышать похвалы вашему сыну, которые, я не сомневаюсь, вы были бы готовы передать всем будущим эпохам, если бы у вас были средства для этого, даже ценой собственной жизни. А потому продолжайте слушать, нет, поощряйте разговор, предметом которого он является, и пусть ваши уши будут открыты для имени и памяти вашего сына. Вам не следует считать это болезненным, подобно тем, кто в подобном случае думает, что часть их несчастья состоит в том, чтобы слушать утешения. Как бы то ни было, вы впали в другую крайность и, забыв о лучших сторонах своей судьбы, смотрите только на ее худшую сторону: вы не обращаете внимания на удовольствие, которое получали в обществе вашего сына, на ваши радостные встречи с ним, на сладкие ласки его младенчества, на успехи в его образовании; вы сосредоточиваете все свое внимание на этой последней сцене из всех; и к этому, как будто это недостаточно шокирует, вы добавляете все ужасы, какие только можете. Умоляю вас, не испытывайте извращенной гордости за то, что кажетесь самой несчастной из женщин; и подумайте также, что нет большой чести в том, чтобы вести себя храбро во времена процветания, когда жизнь легко плывет по благоприятному течению, - тоже нет; спокойное море и попутный ветер демонстрируют искусство лоцмана . требуется какая-нибудь плохая погода, чтобы доказать свою храбрость. Тогда, подобно ему, не сдавайтесь, а скорее твердо стойте на ногах и переносите любое бремя, которое может обрушиться на вас сверху; как бы вы ни испугались при первом реве бури. Ничто так не укоряет Судьбу, как смирение”. После этого он указывает ей на сына, который еще жив: он указывает на внуков от погибшего.
VI.
Это твоя беда, Марсия, с которой мы здесь разобрались: Ареус сидел рядом с твоим траурным ложем: поменяй характеры, и он утешит именно тебя. Но, с другой стороны, Марсия, предположим, что ты понесла большую утрату, чем когда-либо мать до тебя: видишь, я не утешаю тебя и не проливаю свет на твое несчастье: если судьбу можно победить слезами, давай прольем на нее слезы: пусть каждый день проходит в трауре, каждая ночь - в печали вместо сна; пусть твои собственные руки разрывают твою грудь, они нападают на твое лицо, и твое горе проявляет любую жестокость, если это принесет тебе пользу. Но если мертвых нельзя вернуть к жизни, как бы сильно мы ни били себя в грудь, если судьба остается неизменной навсегда, ее не изменить никакому горю, каким бы великим оно ни было, и смерть не выпускает из своей хватки ничего, что она когда-то отняла, тогда пусть нашему бесплодному горю придет конец. Давайте же тогда следовать нашим собственным курсом и больше не позволять силе нашего несчастья загонять нас с подветренной стороны. Жалкий лоцман, который позволяет волнам вырвать у него руль, который распускает паруса и бросает корабль на произвол бури; но тот, кто смело берется за штурвал и цепляется за него, пока море не сомкнется над ним, заслуживает похвалы, даже если потерпит кораблекрушение.
VII.
“Но, ” скажете вы, “ скорбь о потере собственных детей естественна”. Кто это отрицает? при условии, что это разумно? ибо мы не можем не испытывать острой боли, и самые храбрые из нас падают духом не только из-за смерти самых дорогих нам людей, но даже когда они покидают нас в путешествии. Тем не менее траур, предписываемый общественным мнением, - это нечто большее, чем требует природа. Обратите внимание, насколько сильны и в то же время кратковременны страдания бессловесных животных: мы слышим мычание коровы в течение одного или двух дней, а кобылы дольше не совершают своих диких и бессмысленных скачков: дикие звери после того, как они выследили своих потерянных детенышей по всему лесу и часто посещали их разграбленные логова, за короткий промежуток времени утоляют свою ярость. Птицы кружат вокруг своих пустых гнезд с громкими и жалобными криками, но почти сразу же молча возобновляют свой обычный полет; и ни одно живое существо не проводит долгие периоды в скорби о потере своего потомства, за исключением человека, который поощряет свое собственное горе, мера которого зависит не от его страданий, а от его воли. Возможно, вы поймете, что быть совершенно разбитым горем неестественно, заметив, что одна и та же тяжелая утрата наносит более глубокую рану женщинам, чем мужчинам, дикарям, чем цивилизованным и образованным людям, необразованным, чем образованным: и все же те страсти, которые черпают свою силу от природы, одинаково сильны во всех людях; поэтому очевидно, что страсть разной силы не может быть естественной. Огонь будет одинаково сжигать всех людей, мужчин и женщин, любого ранга и любого возраста; сталь проявит свою режущую силу на всех телах одинаково: и почему? Потому что эти вещи черпают свою силу из природы, которая не делает различий между людьми. Бедность, горе и честолюбие ощущаются разными людьми по-разному, в зависимости от того, находятся ли они под влиянием привычки: укоренившееся предубеждение относительно ужасов этих вещей, хотя на самом деле их не следует бояться, делает человека слабым и неспособным выносить их.
VIII.
Более того, то, что зависит от природы, не ослабляется задержкой, но горе постепенно стирается временем. Каким бы упрямым оно ни было, хотя оно ежедневно обновляется и выводится из себя всеми попытками его успокоить, но даже это ослабевает со временем, что является наиболее эффективным средством укрощения его свирепости. Тебя, Марсия, все еще преследует могучая печаль, тем не менее, кажется, что она уже притупилась: она упряма и непреходяща, но не так остра, как была вначале; и это тоже будет отнято у тебя по частям в последующие годы. Всякий раз, когда вы будете заняты другими делами, ваш ум будет освобожден от своего бремени: в настоящее время вы следите за собой, чтобы предотвратить это. И все же есть большая разница между тем, чтобы позволять себе горевать и заставлять себя горевать. Насколько больше соответствовало бы вашему утонченному вкусу положить конец своей скорби, вместо того чтобы ждать, когда конец придет, и не ждать того дня, когда ваша печаль прекратится против вашей воли: отвергните ее по собственному желанию.
IX.
“Почему же тогда, ” спросите вы, “ мы проявляем такое упорство в скорби по нашим друзьям, если природа не велит нам этого делать?” Именно потому, что мы никогда не ожидаем, что какое-либо зло постигнет нас самих до того, как оно наступит, мы, видя несчастья других, не научимся, что они являются общим наследием всех людей, но представим, что путь, по которому мы начали идти, свободен от них и менее сопряжен с опасностями, чем путь других людей. Сколько похорон проходит мимо наших домов? и все же мы не думаем о смерти. Сколько безвременных смертей? мы думаем только о совершеннолетии нашего сына, о его службе в армии или о том, как он унаследует поместье своего отца. Сколько богатых людей внезапно погружаются в нищету прямо у нас на глазах, и нам даже в голову не приходит, что наше собственное богатство подвергается точно таким же рискам? Поэтому, когда с нами случается несчастье, мы не можем не падать духом еще больше, потому что мы поражены как бы врасплох: удар, который давно был предвиден, обрушивается на нас гораздо менее тяжело. Хотите ли вы знать, насколько вы полностью беззащитны перед каждым ударом судьбы и что те же стрелы, которые пронзали других, вращаются вокруг вас? Затем представьте, что вы садитесь верхом без достаточного количества доспехов, чтобы штурмовать какую-нибудь городскую стену или какую-нибудь сильную и возвышенную позицию, занятую большим войском, ожидайте ранения и предположите, что все эти камни, стрелы и дротики, которые наполняют воздух, нацелены в ваше тело: всякий раз, когда кто-нибудь падает рядом с вами или за вашей спиной, восклицайте: “Фортуна, тебе не перехитрить меня или поймать меня самоуверенным и беспечным".: Я знаю, что ты готовишься сделать: ты сразил другого, но целился в меня”. Кто смотрит на свои собственные дела так, как будто находится на пороге смерти? кто из нас когда-либо осмеливался думать об изгнании, нужде или трауре? кто, если бы ему посоветовали поразмышлять на эти темы, не отверг бы эту идею как дурное предзнаменование и не приказал бы ей отойти от него и обрушиться на головы его врагов или даже на головы его безвременного советника? “Я никогда не думал, что это случится!” Как ты можешь думать, что ничего не случится, когда ты знаешь, что это может случиться со многими мужчинами и уже случалось со многими? Это благородный стих, достойный более благородного источника, чем сцена: 
“То, что выстрадал один, может постигнуть всех нас”.
Этот человек потерял своих детей: вы можете потерять своих. Этот человек осужден: ваша невиновность в опасности. Мы обмануты и ослаблены этим заблуждением, когда страдаем от того, чего никогда не предвидели, что можем пострадать; но, предвкушая приход наших печалей, мы отводим от них жало, когда они приходят.
X.
Моя Марсия, все эти случайные обстоятельства, которые окружают нас, такие как дети, положение в государстве, богатство, просторные залы, вестибюли, переполненные клиентами, тщетно добивающимися приема, благородное имя, родовитая или красивая жена и все остальное, что полностью зависит от ненадежной и переменчивой судьбы, - всего лишь мебель, которая нам не принадлежит, а доверена нам взаймы: ничто из этого не дается нам просто так: сцена нашей жизни украшена имуществом, собранным из различных источников и вскоре подлежащим возврату нескольким владельцам: некоторые из них кого-то заберут в первый день, кого-то - во второй, и лишь немногие останутся до конца. Следовательно, у нас нет оснований относиться к себе с самодовольством, как если бы вещи, которые нас окружают, были нашими собственными: они всего лишь взяты взаймы: мы пользуемся ими и наслаждаемся ими в течение времени, регулируемого заимодавцем, который сам распоряжается своим даром: наш долг всегда иметь возможность наложить руки на то, что было нам одолжено без установленного срока возврата, и вернуть это, когда потребуется, без ропота: самый отвратительный должник - это тот, кто ругается на своего кредитора. Следовательно, все наши родственники, как те, кто по порядку своего рождения, как мы надеемся, переживут нас, так и те, кто сами искренне желают умереть раньше нас, должны быть любимы нами как личности, в присутствии которых мы не можем быть уверены ни навсегда, ни даже надолго. Нам следует часто напоминать себе, что мы должны любить вещи этой жизни так, как любили бы то, что вскоре покинет нас, или даже в самом акте ухода от нас. Каким бы подарком ни одарила человека Судьба, пусть он думает, наслаждаясь им, что он окажется таким же непостоянным, как богиня, от которой он был получен. Извлеките из своих детей все возможное удовольствие, позвольте им, в свою очередь, получать удовольствие от вашего общества и без промедления выпейте все удовольствия до дна. Мы не можем рассчитывать на сегодняшнюю ночь, нет, я допустил слишком долгую отсрочку, мы не можем рассчитывать на этот час: нам следует поторопиться: враг наступает нам в тыл: скоро это ваше общество будет разбито, эта приятная компания будет взята штурмом и рассеяна. Грабеж - это всеобщий закон: несчастные создания, разве вы не знаете, что жизнь - это всего лишь бегство? Если вы скорбите о смерти своего сына, вина лежит на времени, когда он родился, потому что при рождении ему сказали, что смерть - это его удел: это закон, по которому он родился, судьба, которая преследовала его с тех пор, как он покинул утробу матери. Мы попали под власть Фортуны, и это суровая и непобедимая власть: по ее прихоти мы должны терпеть все, заслуживаем мы этого или нет. Она издевается над нашими телами с гневом, оскорблениями и жестокостью: некоторых она сжигает, огонь иногда применяется как наказание, а иногда как лекарство; некоторых она заключает в тюрьму, позволяя это делать то нашим врагам, то нашим соотечественникам; других она бросает голыми в изменчивых морях и после их борьбы с волнами даже не выбрасывает на песок или берег, а погребает в брюхе какого-нибудь огромного морского чудовища; других она изматывает до скелета различными болезнями и долго держит их в подвешенном состоянии между жизнью и смертью : она так же капризна в своих наградах и наказаниях, как непостоянная, капризная и беспечная госпожа в отношении своих рабов.
XI.
Почему мы должны оплакивать отдельные моменты нашей жизни? вся она взывает к слезам: новые страдания обрушиваются на нас прежде, чем мы освободимся от старых. Поэтому вы, которые позволяете им беспокоить вас до неразумной степени, должны особенно сдерживать себя и собрать все силы человеческой души для борьбы со своими страхами и своей болью. Более того, что это за забвение вашего собственного положения и положения человечества? Вы родились смертным, и вы породили смертных: у вас слабое и хрупкое тело, подверженное всем болезням, можете ли вы надеяться создать что-либо прочное и долговечное из таких нестабильных материалов? Ваш сын умер: другими словами, он достиг той цели, к которой все еще стремятся те, кого вы считаете более удачливыми, чем ваши отпрыски. это точка, к которой с разной скоростью движутся все толпы, которые ссорятся в судах, сидят в театрах, молятся в храмах. Те, кого вы любите, и те, кого вы презираете, станут равными в одном пепле. Таково значение заповеди "ПОЗНАЙ САМОГО СЕБЯ", начертанной на алтаре пифийского оракула. Что такое человек? горшечный сосуд, который может разбиться от малейшего сотрясения: не требуется сильного шторма, чтобы разорвать вас на части: вы рассыпаетесь на куски, куда бы вы ни ударились. Что такое человек? слабое и немощное тело, обнаженное, без какой-либо естественной защиты, зависящее от помощи других, подверженное всем насмешкам Судьбы; даже когда его мускулы хорошо натренированы, он является добычей и пищей первого встречного дикого зверя, состоящий из слабых и неустойчивых веществ, красивый внешне, но неспособный переносить холод, жару или труд, и все же разоряющийся, если его содержать в лени и безделье, боящийся самой пищи, потому что он умирает с голоду, если у него ее нет, и лопается, если у него ее слишком много. Его нельзя обезопасить без серьезной заботы, его дыхание остается в теле только с терпением и не имеет реальной власти над ним; он вздрагивает при каждой внезапной опасности, при каждом громком и неожиданном шуме, который достигает его ушей. Мы сами когда-либо были причиной беспокойства, какими бы больными и бесполезными мы ни были, можем ли мы удивляться смерти существа, которое может быть убито одной икотой? Великое ли это дело - покончить с нами? ведь запахи, вкусы, усталость и недосыпание, еда и питье, а также самое необходимое для жизни смертны. Куда бы он ни переехал, он сразу же осознает свою слабость, неспособность переносить любой климат, заболевает после употребления незнакомой воды, вдыхания воздуха, к которому он не привык, или по другим причинам самого пустякового рода, слабый, болезненный, входящий в свою жизнь с плачем: и все же, какое беспокойство производит это презренное существо! какие идеи он вынашивает, забывая о своем низменном положении! Оно упражняет свой разум в бессмертных и вечных делах и устраивает дела своих внуков и правнуков, в то время как смерть застает его врасплох посреди его далеко идущих планов, а то, что мы называем старостью, - это всего лишь цикл из очень немногих лет.
XII.
Предположим, что ваше горе вообще имеет какой-либо смысл, имеет ли оно в виду ваши собственные страдания или страдания того, кто ушел? Почему вы скорбите о своем потерянном сыне? это потому, что вы не получили от него удовольствия, или потому, что вы получили бы больше, если бы он прожил дольше? Если вы ответите, что не получили от него никакого удовольствия, вы сделаете свою потерю более переносимой: ибо люди меньше тоскуют, когда теряют то, что не доставляло им удовольствия. Если, опять же, вы признаете, что получили большое удовольствие, то ваш долг не жаловаться на ту часть, которую вы потеряли, а отблагодарить за то, что вы получили удовольствие. Одно только его воспитание должно было принести вам достаточную отдачу за ваши труды, ибо вряд ли те, кто прилагает величайшие усилия, чтобы растить щенков, птиц и тому подобные ничтожные объекты развлечения, получают определенное удовольствие от вида, прикосновения и подобострастных ласк этих бессловесных созданий, и все же те, кто растит детей, не должны находить в этом свою награду. Таким образом, даже если его усердие, возможно, ничего не дало вам, его осторожность, возможно, ничего не спасла для вас, его дальновидность, возможно, не дала вам никакого совета, все же вы получили достаточную награду в том, что владели им и любили его. “Но, ” скажете вы, “ это могло бы продлиться дольше”. Верно, но с вами обошлись лучше, чем если бы у вас никогда не было сына, ибо, предположим, вам предоставили выбор, что лучше: быть счастливым короткое время или не быть совсем? Лучше наслаждаться удовольствиями, которые вскоре покидают нас, чем не наслаждаться ничем вообще. Что, опять же, вы бы выбрали? иметь дело с человеком, который был для вас позором, который просто занимал эту должность и носил имя вашего сына, или с человеком такого благородного характера, каким был ваш сын? юноша, который вскоре стал сдержанным и исполнительным, вскоре стал мужем и отцом, вскоре стал стремиться к общественным почестям и вскоре получил сан священника, прокладывая себе путь ко всем этим замечательным вещам с не менее замечательной скоростью. Едва ли кому-то выпадает на долю наслаждаться великим процветанием, а также наслаждаться им долгое время: только скучный вид счастья может длиться долго и сопровождать нас до конца нашей жизни. Бессмертные боги, которые не собирались долго дарить вам сына, сразу же дали вам того, кто был тем, кем другому потребовалось бы долгое обучение, чтобы стать. Ты даже не можешь сказать, что боги специально отметили тебя несчастьем, потому что ты не получал удовольствия от своего сына. Посмотрите на любую компанию людей, знакомы они вам или нет: везде вы увидите тех, кто пережил большие несчастья, чем ваши собственные. Великие полководцы и принцы переживали подобные утраты: мифология говорит нам, что сами боги не освобождены от них, и ее цель, я полагаю, состоит в том, чтобы облегчить нашу скорбь по поводу смерти мыслью о том, что даже божества подвержены ей. Оглянитесь, я повторяю, на каждого: вы не можете упомянуть ни один дом, настолько убогий, чтобы не найти утешения в том факте, что другой дом еще более убог. Клянусь Геркулесом, я не настолько плохого мнения о ваших принципах, чтобы предполагать, что вы перенесли бы свое горе легче, если бы я показал вам огромную толпу скорбящих: это своего рода злобное утешение, которое мы черпаем в количестве наших товарищей по несчастью: тем не менее я приведу несколько примеров, на самом деле не для того, чтобы научить вас, что это часто случается с людьми, ибо абсурдно умножать примеры человеческой смертности, но чтобы вы знали, что было много людей, которые облегчили свои невзгоды, терпеливо перенося их. Я начну с самого счастливого человека из всех. Луций Сулла потерял своего сына, но это не уменьшило ни злобности, ни блестящей доблести, которые он проявлял как за счет своих врагов, так и за счет своих соотечественников, и не создавало впечатления, что он принял свой хорошо известный титул нечестно, что он сделал это после смерти своего сына, не опасаясь ни ненависти людей, страданиями которых было куплено его чрезмерное процветание, ни недоброжелательства богов, для которых было упреком, что Сулле так по-настоящему Повезло. Каким, однако, был истинный характер Суллы, можно отнести к числу вопросов, еще не решенных: даже его враги признают, что он с честью взялся за оружие и с честью отложил его в сторону: его пример доказывает спорный момент, что зло, постигающее даже самых преуспевающих, не может быть первого масштаба.
XIII.
То, что Греция не может чрезмерно похвастаться тем отцом, который, совершая жертвоприношение, когда услышал весть о смерти своего сына, просто приказал флейтисту замолчать и снял гирлянду с его головы, но выполнил всю остальную церемонию по всем правилам, принадлежит римлянину, верховному жрецу Пульвиллу. Когда он держался за дверной косяк и освящал Капитолий, до него дошла весть о смерти его сына. Он притворился, что не слышит этого, и произнес слова, подобающие верховному жрецу в таком случае, не прерывая своей молитвы ни единым стоном, умоляя Юпитера проявить милость в тот самый момент, когда он услышал, что имя его сына упомянуто как мертвое. Неужели вы думаете, что трауру этого человека не было конца, если бы первый день и первое потрясение не смогли отогнать его, хотя он и был отцом, от общественного алтаря государства или заставить его омрачить церемонию посвящения словами дурного предзнаменования? Поистине, достойным самого возвышенного жречества был тот, кто не переставал почитать богов, даже когда они были разгневаны. И все же, вернувшись домой, он наполнил глаза слезами, произнес несколько скорбных слов и совершил обряды, которыми тогда было принято чтить умерших, вернув себе то выражение лица, которое носил в Капитолии.
Павел примерно во время своего великолепного триумфа, во время которого он в цепях гнал Перса перед своей колесницей, отдал двух своих сыновей на усыновление в другие семьи и похоронил тех, кого оставил себе. Как ты думаешь, кем должны были быть те, кого он оставил у себя, когда Сципион был одним из тех, кого он отдал? Римский народ не без волнения смотрел на пустую колесницу Павла: тем не менее он обратился к ним с речью и возблагодарил богов за то, что они удовлетворили его молитву: ибо он молился о том, чтобы, если какое-либо пожертвование Немезиде причитается в связи с одержанной им грандиозной победой, оно было оплачено за его собственный счет, а не за счет его страны. Вы видите, как великодушно он перенес свою потерю? он даже поздравил себя с тем, что остался бездетным, хотя кто больше пострадал от такой перемены? он сразу потерял своих утешителей и помощников. И все же Персес не имел удовольствия видеть печальный вид Паулюса.
XIV.
Почему я должен вести вас через бесконечный ряд великих людей и выбирать несчастных, как будто найти счастливых не труднее? Ибо сколько семей сохранили всех своих членов до конца? есть ли хоть одно, которое не понесло какой-нибудь потери? Возьмите любой год, какой вам заблагорассудится, и назовите консулов на этот год: если хотите, Луция Бибула и Гая Цезаря; вы увидите, что, хотя эти коллеги были злейшими врагами друг друга, все же их судьбы совпали. Луций Бибул, человек, более примечательный добротой, чем силой характера, приказал убить обоих своих сыновей одновременно и даже был оскорблен египетскими солдатами, так что виновник его тяжелой утраты был таким же предметом слез, как и сама тяжелая утрата. Тем не менее Бибул, который в течение всего года своего пребывания в должности скрывался в своем доме, чтобы бросить упрек своему коллеге Цезарю на следующий день после того, как он услышал о смерти обоих своих сыновей, вышел и приступил к обычным делам своей магистратуры. Кто мог посвятить меньше одного дня трауру по двум сыновьям? Так скоро он прекратил свой траур по своим детям, хотя он целый год оплакивал свое консульство. Гай Цезарь, после того как пересек Британию и не позволил даже океану ограничить свои успехи, услышал о смерти своей дочери, что ускорило развитие событий. Перед его глазами уже стоял Гней Помпей, человек, который не потерпел бы, чтобы кто-то, кроме него, стал великой силой в государстве, и тот, кто, вероятно, остановил бы его продвижение по службе, которое он считал обременительным, даже когда каждый выигрывал от возвышения другого; однако через три дня он вернулся к своим обязанностям генерала и преодолел свое горе так же быстро, как привык преодолевать все остальное.
XV.
Зачем мне напоминать вам о смертях других цезарей, которых судьба, как мне иногда кажется, оскорбляла, чтобы даже своей смертью они могли быть полезны человечеству, доказывая, что даже они, хотя и назывались “сынами богов” и “отцами грядущих богов”, не могли обладать такой властью над своей собственной судьбой, какую они имели над судьбами других? Император Август потерял своих детей и внуков, и после того, как все семейство Цезаря погибло, был вынужден поддерживать свой опустевший дом, усыновив сына; и все же он переносил свои потери так мужественно, как будто он уже лично заботился о чести богов и как будто в его интересах было, чтобы никто не жаловался на несправедливость Небес. Тиберий Цезарь потерял и сына, которого он зачал, и сына, которого он усыновил, и все же он сам произнес панегирик своему сыну с Ростры и стоял на виду у трупа, который лишь с одной стороны был занавешен, чтобы глаза первосвященника не смотрели на мертвое тело, и не изменился в лице, хотя все римляне плакали: он дал Сеяну, стоявшему рядом с ним, доказательство того, как терпеливо он мог перенести потерю своих родственников. Разве вы не видите, сколько было самых выдающихся людей, ни одного из которых не пощадила эта болезнь, повергающая всех нас ниц: это тоже люди, наделенные всеми достоинствами характера и всеми отличиями, какие только может даровать общественная или частная жизнь. Создается впечатление, что эта чума двигалась по правильной орбите и сеяла разруху и запустение среди всех нас, без различия личностей, поскольку все были одинаковой ее жертвой. Предложите любому количеству людей рассказать вам историю своей жизни: вы обнаружите, что все они заплатили какое-то наказание за то, что родились.
XVI.
Я знаю, что вы скажете: “Вы приводите мужчин в пример: вы забываете, что пытаетесь утешить женщину”. Но кто бы сказал, что природа неохотно обошлась с умами женщин и принизила их добродетели? Поверьте мне, они обладают такой же интеллектуальной силой, как и мужчины, и такой же способностью к благородным и великодушным поступкам. Если их обучить этому, они точно так же способны переносить горе или труд. О благие боги, говорю ли я это в том самом городе, в котором Лукреция и Брут сняли ярмо королей с шей римлян? Мы обязаны свободой Бруту, но Брутом мы обязаны Лукреции, в которой Клоэлия за возвышенное мужество, с которым она презирала и врага, и реку, была почти причислена к мужчинам. Статуя Клоэлии, восседающей верхом на лошади на самой оживленной из магистралей, Священном Пути, постоянно упрекает современную молодежь, которая никогда не садится ни на что, кроме мягкого сиденья в карете, в том, что она путешествует таким образом по тому самому городу, в котором мы зачислили в число наших рыцарей даже женщин. Если вы хотите, чтобы я привел вам примеры женщин, которые мужественно перенесли потерю своих детей, я не буду заходить далеко в поисках их: в одной семье я могу процитировать двух Корнелий, одну из которых, дочь Сципиона, и мать Гракхов, которая подтвердила рождение своих двенадцати детей, похоронив их всех; не так уж трудно было сделать это и в случае с другими, чье рождение и смерть были одинаково неизвестны публике, но она видела убитые и непогребенные тела обоих Тибериев. Гракх и Гай Гракх, которых даже те, кто не назовет их хорошими, должны признать, были великими людьми. Тем не менее, тем, кто пытался утешить ее и называл несчастной, она отвечала: “Я никогда не перестану называть себя счастливой, потому что я мать Гракхов”. Корнелия, жена Ливия Друзаса, потеряла от рук неизвестного убийцы юного выдающегося сына, который шел по стопам Гракхов, и был убит в своем собственном доме как раз тогда, когда у него было так много законопроектов на полпути к вступлению в законную силу: тем не менее, она перенесла безвременную и неотомщенную смерть своего сына с таким же возвышенным духом, какой он проявил. в исполнении его законов. Неужели ты, Марция, не простишь судьбу за то, что она не удержалась от того, чтобы поразить тебя дротиками, которыми она метала в Сципионов, в матерей и дочерей Сципионов и которыми она атаковала самих цезарей? Жизнь полна несчастий; наш путь усеян ими: никто не может заключить долгого мира, более того, едва ли можно заключить перемирие с фортуной. Ты, Марсия, родила четверых детей: теперь говорят, что ни один дротик, пущенный в сомкнутую колонну солдат, не может не поразить ни одного, — должна ли ты тогда удивляться тому, что не смогла повести за собой такой отряд, не навлекая на себя недоброжелательства Фортуны или не понеся потерь от ее рук? “Но, - скажете вы, - Судьба обошлась со мной несправедливо, ибо она не только лишила меня сына, но и выбрала моего лучшего возлюбленного, чтобы лишить меня его”. И все же вы никогда не сможете сказать, что с вами поступили несправедливо, если разделите ставки поровну с противником, который сильнее вас: Судьба оставила вам двух дочерей и их детей: она даже не забрала совсем того, о ком вы сейчас скорбите, забыв о его старшем брате: у вас от него две дочери, которые, если вы будете плохо содержать их, станут большим бременем, но если хорошо, то большим утешением для вас. ты. Вы должны взять себя в руки, когда увидите их, позволить им напоминать вам о вашем сыне, а не о вашем горе. Когда деревья земледельца либо вырваны с корнями и все остальное ветром, либо обломаны силой урагана, он заботится о том, что осталось от их подвоя, сразу же сажает семена или черенки на месте тех, которые он потерял, и в одно мгновение — ибо время так же быстро возмещает потери, как и причиняет их — вырастает больше питательных деревьев, чем было раньше. Возьми же вместо твоего Метилия этих двух его дочерей и их двойным утешением облегчи свою единственную печаль. Правда, человеческая природа устроена так, что ничто так сильно не любит, как то, что она потеряла, и наша тоска по тем, кого у нас отняли, заставляет нас несправедливо судить о тех, кто остался с нами: тем не менее, если вы решите подсчитать, насколько милостива была к вам Фортуна даже в своем гневе, вы почувствуете, что у вас более чем достаточно поводов для утешения. Посмотри на всех своих внуков и двух своих дочерей; и скажи также, Марсия: “Я действительно был бы повержен, если бы удача каждого сопутствовала ему по заслугам и если бы никакое зло никогда не постигало хороших людей; но так или иначе, я вижу, что здесь не делается различий и что плохие и хорошие подвергаются одинаковым преследованиям”.
XVII.
“И все же печально терять молодого человека, которого ты вырастил, именно тогда, когда он становился защитой и гордостью как для своей матери, так и для своей страны”. Никто не отрицает, что это печально, но таков обычный удел смертных. Вы были рождены для того, чтобы терять других, быть потерянным, надеяться, бояться, разрушать свой собственный покой и покой других, бояться и в то же время страстно желать смерти и, что хуже всего, никогда не знать, каково ваше истинное положение. Если бы вы собирались отправиться в Сиракузы, и кто—нибудь сказал бы: “Узнай заранее обо всех неудобствах и всех радостях твоего предстоящего путешествия, а затем отправляйся в плавание. Достопримечательности, которыми вы насладитесь, будут следующими: во-первых, вы увидите сам остров, сейчас отделенный от Италии узким проливом, но который, как мы знаем, когда-то был частью материка. Море внезапно прорвалось, и
"Отделил Сицилию от западного побережья".
Далее, когда вы сможете подплыть поближе к Харибде, о которой пели поэты, вы увидите этот самый жадный из водоворотов, совершенно гладкий, если не дует южный ветер, но всякий раз, когда с той стороны налетает шторм, затягивающий корабли в огромную и глубокую пропасть. Вы увидите фонтан Аретузы, столь прославленный в песнях, с его водой, яркой и прозрачной до самого дна, изливающейся ледяным потоком, который он либо находит на месте, либо погружает под землю, переносит его туда как отдельную реку под столькими морями, свободную от какой-либо смеси менее чистой воды, и там снова выводит его на поверхность. Вы увидите гавань, более защищенную, чем все остальные в мире, независимо от того, являются ли они естественными или усовершенствованы искусством человека для защиты судоходства; настолько безопасную, что даже самые сильные штормы бессильны потревожить ее. Вы увидите место, где была сломлена мощь Афин, где эта естественная тюрьма, вырубленная глубоко среди скальных обрывов, приняла так много тысяч пленников; вы увидите сам великий город, занимающий более обширную территорию, чем многие столицы, чрезвычайно теплый курорт зимой, где ни одного дня не проходит без солнца; но когда вы увидите все это, вы должны помнить, что преимущества его зимнего климата уравновешиваются жарким и чумным летом: что здесь будет тиран Дионисий, разрушитель свободы, справедливости и закона, который жаден до солнца. о власти даже после беседы с Платоном и о жизни даже после того, как он был изгнан; что он будет сжигать одних, пороть других и обезглавливать третьих за незначительные проступки; что он будет проявлять свою похоть к обоим полам - теперь вы услышали все, что может привлечь вас туда, все, что может удержать вас от поездки; а теперь либо отплывайте, либо оставайтесь дома!” Если бы после этого заявления кто-нибудь сказал, что он хотел отправиться в Сиракузы, он не мог бы винить никого, кроме себя, в том, что с ним там случилось, потому что он не наткнулся бы на это по незнанию, но отправился бы туда, полностью осознавая, что его ждет. Природа говорит каждому: “Я никого не обманываю. Если вы решите иметь детей, они могут быть красивыми или уродливыми; возможно, они родятся немыми. Один из них, возможно, окажется спасителем своей страны или, возможно, ее предателем. Вам не нужно отчаиваться в том, что они будут возведены в такой почет, что ради них никто не посмеет говорить о вас плохо; но помните, что они могут дойти до такой степени бесчестья, что сами станут для вас проклятием. Ничто не мешает им совершить за вас последние богослужения, и ваши дети произнесут вам панегирик; но, тем не менее, будьте готовы возложить сына в виде мальчика, мужчины или седобородого на погребальный костер, ибо годы не имеют к этому никакого отношения, поскольку любые похороны, на которых родитель хоронит своего ребенка, в равной степени должны быть несвоевременными. Если ты все же решишь растить детей, после того как я объясню тебе эти условия, ты лишишь себя возможности обвинять богов, поскольку они никогда ничего тебе не гарантировали”.
XVIII.
Вы можете применить это сравнение ко всему вашему вступлению в жизнь. Я объяснил вам, какие преимущества и какие недостатки были бы, если бы вы подумывали о поездке в Сиракузы: теперь предположим, что я приехал бы и дал вам совет, когда вы собирались родиться. “Вы вот-вот, - сказал бы я, - войдете в город, гражданами которого являются как боги, так и люди, город, вмещающий в себя всю вселенную, который связан непреложными и вечными законами, и где небесные тела совершают свой неутомимый путь: вы увидите в нем бесчисленные мерцающие звезды и солнце, чей единый свет проникает повсюду, которое своим ежедневным ходом отмечает времена дня и ночи, а своим годовым ходом более равномерно разделяет лето и зиму. Вы увидите, как ночью его место занимает луна, которая при встречах со своим братом излучает нежный и смягченный свет, и которая в одно время невидима, в другое время висит анфас над землей, постоянно прибывая и убывая, каждая фаза непохожа на предыдущую. Вы увидите пять звезд, движущихся в направлении, противоположном остальным, сдерживая вращение небес к Западу: от малейшего их движения зависят судьбы наций, и в зависимости от того, благоприятен или неблагоприятен аспект планет, возникают и падают величайшие империи: вы с удивлением увидите собирающиеся облака, проливные дожди, зигзагообразные молнии, столкновение небес. Когда, насытившись небесными чудесами, вы обратите свой взор к земле, они увидят объекты иного, но не менее восхитительного вида: с одной стороны, бескрайние просторы открытых равнин, с другой - возвышающиеся вершины высоких и покрытых снегом гор; нисходящее течение рек, некоторые ручьи текут на восток, некоторые на запад из одного источника; леса, которые колышутся даже на вершинах гор; обширные леса со всеми обитающими в них существами и беспорядочная гармония птиц; города, расположенные по-разному, народы, которые естественные препятствия изолируют от мира. мир, некоторые из которых удаляются в высокие горы, в то время как другие живут в страхе и трепете на пологих берегах рек: урожаи, которым помогает возделывание, и деревья, которые плодоносят даже без него; реки, которые мягко текут по лугам; прекрасные заливы и берега, которые изгибаются внутрь, образуя гавани; бесчисленные острова, разбросанные по майну, которые разбивают и усеивают моря. Как насчет блеска камней и самоцветов, золота, перекатывающегося среди песков стремительных потоков, рожденных небом огней, которые вырываются из недр земли и даже из недр моря; самого океана, который соединяет сушу с сушей, разделяя народы своими тройными углублениями и кипя могучей яростью? Плавая по его волнам, заставляя их волноваться и вздуваться без ветра, вы увидите животных, превышающих размерами все, что обитает на суше, некоторые неуклюжие и требующие, чтобы другие направляли их движения, некоторые быстрые и двигающиеся быстрее, чем максимальные усилия гребцов, некоторые из них пьют воду и снова уносят ее прочь, подвергая великой опасности тех, кто плывет рядом с ними: вы увидите здесь корабли, стремящиеся к неведомым землям: вы увидите, что отвага человека ничего не оставляет неиспользованным, и вы сами будете свидетелем и участником великих попыток. Вы оба будете изучать и преподавать искусства, с помощью которых человеческие жизни снабжаются всем необходимым, украшаются и управляются: но в этом же самом месте будут тысячи эпидемий, смертельных как для тела, так и для разума, будут войны и грабежи на дорогах, отравления и кораблекрушения, экстремальные климатические условия и телесные излияния, несвоевременные огорчения для наших самых дорогих и смерть для нас самих, о которой мы не можем сказать, будет ли она легкой или от пыток в руках палача. Теперь подумайте и тщательно взвесьте в своем собственном уме, что бы вы выбрали. Если вы хотите наслаждаться этими благословениями, вы должны пройти через эти страдания. Вы отвечаете, что выбираете жизнь? ‘Конечно’. Нет, я думал, ты не станешь касаться того, малейшее уменьшение чего причиняет боль. Тогда живи, как было условлено. Ты говоришь: “Никто не спрашивал моего мнения”. Учитывалось мнение наших родителей о нас, когда, зная, каковы условия жизни, они вовлекли нас в нее.
XIX.
Но, переходя к утешительным темам, прежде всего, подумайте, пожалуйста, о том, какие наши средства защиты должны быть применены, а затем - каким образом. Скорбящего заставляет горевать сожаление об отсутствии любимого человека; однако ясно, что это само по себе достаточно терпимо; ибо мы не плачем из-за их отсутствия или намерения отсутствовать при их жизни, хотя, когда они покидают наше поле зрения, мы больше не испытываем от них удовольствия. Следовательно, то, что мучает нас, - это идея. Теперь каждое зло настолько велико, насколько мы его считаем: следовательно, средство от него в наших собственных руках. Давайте предположим, что они отправились в путешествие, и давайте обманем самих себя: мы отослали их прочь, или, скорее, мы заранее отправили их туда, куда вскоре последуем за ними. Кроме того, скорбящие обычно страдают от мысли: “У меня не будет никого, кто защитил бы меня, некому будет отомстить за меня, когда меня будут презирать”. Используя весьма сомнительный, но очень верный способ утешения, я могу сказать, что в нашей стране потеря детей дает больше влияния, чем отнимает, и одиночество, которое раньше приводило стариков к разорению, теперь делает их настолько могущественными, что некоторые старики делают вид, что затевают ссоры со своими сыновьями, отрекаются от собственных детей и сами становятся бездетными. Я знаю, что вы скажете: “Мои собственные потери меня не печалят”. И действительно, человек не заслуживает утешения, если он сожалеет о смерти своего сына так, как сожалел бы о смерти раба, который способен увидеть в своем сыне что угодно, кроме самого себя. Что же тогда, Марсия, тебя огорчает? то, что твой сын умер, или то, что он прожил недолго? Если это из-за его смерти, то вы всегда должны были горевать, потому что вы всегда знали, что он умрет. Подумайте о том, что мертвые не причиняют зла, что все те истории, которые заставляют нас бояться нижнего мира, всего лишь басни, что тому, кто умирает, не нужно бояться ни тьмы, ни тюрьмы, ни пылающих потоков огня, ни реки Лета, ни судилища, перед которым он должен предстать, и что Смерть - это такая абсолютная свобода, что ему больше не нужно бояться деспотов. Все это - фантазия поэтов, которые беспричинно наводили на нас ужас. Смерть - это освобождение от всех страданий и их прекращение: дальше нее наши страдания не могут простираться: она возвращает нас к мирному покою, в котором мы пребывали до своего рождения. Если кто-то жалеет мертвых, он должен жалеть и тех, кто еще не родился. Смерть не является ни хорошей, ни плохой вещью, ибо только то, что является чем-то, может быть хорошей или плохой вещью; но то, что является ничем и сводит все вещи к нулю, не отдает нас ни в руки судьбы, потому что хорошее и плохое требуют некоторого материала для работы. Удача не может завладеть тем, что отпущено Природой, и человек не может быть несчастлив, если он ничто. Ваш сын перешел границу страны, где люди вынуждены трудиться; он достиг глубокого и вечного покоя. Он не испытывает страха нужды, не беспокоится о своем богатстве, не испытывает уколов похоти, которая раздирает сердце под видом удовольствия: он не знает зависти к чужому процветанию, его не сокрушает тяжесть собственного; даже его целомудренные уши не уязвлены никакой низостью: ему не грозит никакая катастрофа ни для его страны, ни для него самого. Он не зависает, полный тревоги, над исходом событий, чтобы в награду пожать еще большую неуверенность: он наконец занял позицию, с которой ничто не может его сдвинуть, где ничто не может заставить его испугаться.
XX.
О, как мало люди понимают свое собственное несчастье, что они не восхваляют смерть и не ожидают ее как лучшего открытия Природы, то ли потому, что она ограждает от счастья, то ли потому, что она отгоняет несчастье: потому что она кладет конец пресыщающей усталости старости, обрывает юность в ее расцвете, когда она все еще полна надежд на лучшее, или зовет домой детство до того, как наступят более суровые этапы жизни: это конец всех людей, облегчение для многих, желание для некоторых, и ни к кому она не относится так хорошо, как к тем, к кому она приходит до того, как они позовут ее. . Смерть освобождает раба, хотя этого не желает его хозяин, она облегчает цепи пленника: она выводит из тюрьмы тех, кому своевольная власть запретила покидать ее; она указывает изгнанникам, чьи умы и взоры всегда обращены к их собственной стране, что нет никакой разницы, под землей какого народа ты находишься. Когда Судьба несправедливо разделила общее достояние и отдала одного человека другому, хотя они родились с равными правами, Смерть делает их всех равными. После смерти никто больше не действует по указке другого: после смерти ни один человек больше не страдает от осознания своего низкого положения. Это открыто для всех: это было то, чего жаждал твой отец, Марсия: именно это, говорю я, избавляет от страданий при рождении, позволяет мне без дрожи смотреть в лицо угрозам несчастья и сохранять свой разум невредимым и способным владеть собой. У меня есть последнее обращение. Я вижу перед собой кресты, не все одинаковые, но по-разному сделанные разными народами: кто-то подвешивает человека головой вниз, кто-то проталкивает палку вверх через его пах, кто-то растягивает его руки на раздвоенной виселице. Я вижу веревки, плети и орудия пыток для каждой конечности и каждого сустава, но я вижу также Смерть. Есть кровожадные враги, есть властные соотечественники, но там, где они, я тоже вижу Смерть. Рабство не является тяжким, если человек может одним шагом обрести свободу, как только устанет от рабства. Жизнь, именно благодаря Смерти я так дорожу тобой. Подумайте, каким великим благословением является своевременная смерть, сколько людей пострадали, прожив дольше, чем следовало бы. Если бы болезнь унесла славу и опору империи Гнея Помпея в Неаполе, он умер бы несомненным главой римского народа, но как бы то ни было, короткий промежуток времени сбросил его с вершины славы: он видел, как на его глазах истребляли его легионы; и каким печальным напоминанием о той битве, в которой Сенат сформировал первую линию обороны, было то, что полководец остался жив. Он увидел своего египетского мясника и подставил свое тело, освященное столькими победами, мечу гвардейца, хотя, даже если бы он был невредим, он пожалел бы о своей безопасности: ибо что могло быть более позорным, чем то, что Помпей был обязан своей жизнью милосердию царя? Если бы Марк Цицерон пал в то время, когда он избежал тех кинжалов, которые Катилина нацелил в равной степени на него и на его страну, он мог бы умереть как спаситель государства, которое он освободил; если бы его смерть даже последовала за смертью его дочери, он мог бы умереть счастливым. Тогда он не увидел бы обнаженных мечей для убийства римских граждан, имущества убитых, разделенного между убийцами, чтобы люди могли заплатить из собственного кошелька цену собственной крови, публичных торгов добычей консула во время гражданской войны, публичного разрешения совершить убийство, разбоя, войны, мародерства, полчищ Катилины. Разве не было бы хорошо для Марка Катона, если бы море поглотило его, когда он возвращался с Кипра после конфискации наследственных владений короля, даже если те самые деньги, которые он вез для выплаты жалованья солдатам в гражданской войне, были потеряны вместе с ним? Он, конечно, мог бы похвастаться, что никто не посмел бы поступить дурно в присутствии Катона: как бы то ни было, продление его жизни еще на несколько лет вынудило того, кто был рожден для личной и политической свободы, бежать от Цезаря и стать последователем Помпея. Таким образом, преждевременная смерть не причинила ему зла: более того, она положила конец силе любого зла причинять ему вред.
XXI.
“И все же, ” скажете вы, “ он погиб слишком рано и безвременно”. Во-первых, предположим, что он дожил до глубокой старости: пусть он продолжает жить до крайних пределов человеческого существования: сколько же это, в конце концов? Рожденные на очень короткий промежуток времени, мы относимся к этой жизни как к гостинице, которую вскоре должны покинуть, чтобы подготовить ее для грядущего гостя. Говорю ли я о наших жизнях, которые, как мы знаем, проходят невероятно быстро? Подсчитайте столетия городов: вы обнаружите, что даже те, которые могут похвастаться своей древностью, просуществовали недолго. Все человеческие дела кратки и мимолетны; они не занимают никакой части бесконечного времени. Оцениваемые по меркам вселенной, мы рассматриваем нашу землю со всеми ее городами, нациями, реками и морскими берегами как простую точку: наша жизнь занимает меньше точки по сравнению со всем временем, мера которого превышает мировую, ибо на самом деле мир заключен в ней во много раз. Какое же тогда значение может иметь удлинение того, что, сколько бы вы к нему ни добавляли, никогда не будет намного больше, чем ничем? Мы можем продлить свою жизнь только одним способом, а именно, удовлетворившись ее продолжительностью: вы можете рассказать мне о долгожителях, продолжительность дней которых отмечалась традицией, вы можете назначить им по сто десять лет каждому; но когда вы позволите своему уму постичь идею вечности, не будет разницы между самой короткой и самой длинной жизнью, если вы сравните время, в течение которого кто-либо был жив, с тем временем, в течение которого он не был жив. Во-вторых, когда он умер, его жизнь была завершена: он прожил столько, сколько ему было нужно для жизни: ему больше нечего было делать. Не все люди стареют в одном и том же возрасте, как, впрочем, и не все животные: некоторых жизнь утомляет в четырнадцать лет, и то, что является только первым этапом жизни у человека, является их крайним пределом долголетия. Каждому человеку была назначена разная продолжительность дней: никто не умирает раньше положенного срока, потому что ему не суждено было прожить дольше, чем он прожил. Конец каждого предрешен и всегда будет оставаться там, где он был положен: ни трудолюбие, ни благосклонность не продвинут его дальше. Тогда поверьте, что вы потеряли его из-за совета: он забрал все, что принадлежало ему,
“И достиг цели, отведенной его жизни”,
поэтому вам не нужно обременять себя мыслью: “Он мог бы прожить дольше”. Его жизнь не оборвалась, и случай никогда не обрывает наши годы: каждый человек получает столько, сколько ему было обещано: судьбы идут своим путем, ничего не добавляя и ничего не отнимая от того, что они когда-то обещали. Молитвы и старания напрасны : у каждого человека будет столько жизни, сколько положено на его счет в первый день: с того момента, как он впервые увидел свет, он вступил на путь, ведущий к смерти, и приближается к своей гибели: те же годы, которые были добавлены к его юности, были вычтены из его жизни. Мы все впадаем в ошибку, полагая, что только старики, уже находящиеся на закате жизни, приближаются к смерти, тогда как наше первое младенчество, наша юность, действительно, каждый период жизни ведет к этому. Судьбы делают свое дело: они забирают у нас сознание нашей смерти, и, чтобы лучше скрыть ее приближение, смерть скрывается под теми самыми названиями, которые мы даем жизни: младенчество сменяется отрочеством, зрелость поглощает мальчика, старость - мужчину: сами по себе эти этапы, если их правильно рассчитать, несут в себе столько потерь.
XXII.
Ты жалуешься, Марсия, что твой сын не прожил так долго, как мог бы? Откуда ты знаешь, что ему было выгодно прожить дольше? не послужила ли эта смерть его интересам? Кого вы можете найти в настоящее время, чья судьба зиждется на таком надежном фундаменте, что им нечего опасаться в будущем? Все человеческие дела мимолетны и скоропортящи, и ни одна часть нашей жизни не является столь хрупкой и подверженной случайностям, как та, которой мы особенно наслаждаемся. Поэтому мы должны молиться о смерти, когда наша судьба на высоте, потому что неопределенность и суматоха, в которых мы живем, настолько велики, что мы не можем быть уверены ни в чем, кроме того, что осталось в прошлом. Подумайте о красивой фигуре вашего сына, которую вы оберегали в совершенной чистоте среди всех соблазнов сладострастной столицы. Кто мог бы позаботиться о том, чтобы уберечь его от всех болезней, чтобы он мог сохранить свою красоту формы нетронутой даже до старости? Подумайте о многих пороках ума: ибо прекрасные наклонности не всегда сохраняются до конца их жизни, чтобы оправдать надежды их юности, но часто терпят крах: либо экстравагантность, тем более постыдная, что ей потворствуют в конце жизни, овладевает людьми и бесславно завершает их хорошо начатую жизнь, либо они посвящают все свои мысли забегаловке и желудку, и их не интересует ничего, кроме того, что они будут есть и что они будут пить. Добавьте к этому пожары, рушащиеся дома, кораблекрушения, мучительные операции хирургов, которые вырезают куски костей из тел живых людей, погружают целые руки в их внутренности и причиняют более чем один вид боли, чтобы добиться излечения от постыдных болезней. За этим следует изгнание; твой сын был не более невинен, чем Рутилий; тюремное заключение; он был не мудрее Сократа: пронзение груди нанесенной самому себе раной; он был не более святой жизни, чем Катон. Когда вы посмотрите на эти примеры, вы поймете, что природа очень добра к тем, кого она быстро помещает в безопасное место, потому что там их ожидала плата за их жизни примерно такой ценой, как эта. Ничто так не обманчиво, ничто так не предательски, как человеческая жизнь; клянусь Геркулесом, если бы она не была дана людям до того, как они смогли сформировать свое мнение, никто бы ее не взял. Следовательно, не родиться - это самый счастливый удел из всех, и я полагаю, что ближе всего к этому то, что мы вскоре закончим нашу борьбу здесь и снова будем восстановлены в нашем прежнем покое. Вспомни то столь болезненное для тебя время, в течение которого Сеянус передал твоего отца в подарок своему клиенту Сатрию Секундусу: он был зол на него за то или иное высказывание, сделанное им слишком вольно, потому что он был не в состоянии хранить молчание и видеть, как Сеянус взбирается наверх, чтобы занять свое место на наших шеях, что было бы достаточно плохо, если бы его туда посадил его хозяин. Ему была воздана честь статуи, которую следовало установить в театре Помпея, который был сожжен дотла и восстанавливался Цезарем. Кордус воскликнул, что “Теперь театр действительно разрушен”. Что тогда? разве он не должен был взорваться от злости при виде Сеяна, воздвигнутого над прахом Гнея Помпея, при виде того, что память о неверном солдате была увековечена в мемориале непревзойденного полководца?
Была сделана надпись: "и те чуткие гончие, которых Сеянус питал человеческой кровью, чтобы сделать их прирученными по отношению к себе и свирепыми по отношению ко всему окружающему миру, начали скакать вокруг своей жертвы и даже преждевременно огрызаться на нее". Что ему оставалось делать? Если он решил жить, он должен был получить согласие Сеяна; если умереть, он должен был получить согласие своей дочери; и ни одного из них нельзя было убедить дать это согласие; поэтому он решил обмануть свою дочь и, приняв ванну, чтобы еще больше ослабить себя, удалился в свою спальню под предлогом того, что там поужинает. Отпустив своих рабов, он выбросил часть еды в окно, чтобы казалось, что он ее съел; затем он не стал ужинать, сославшись на то, что у него в комнате уже было достаточно еды. Это он продолжал делать на второй и третий день: на четвертый его состояние выдала телесная слабость; итак, обнимая тебя, “Моя дорогая дочь, - сказал он, - от которой я никогда за всю твою жизнь не скрывал ничего, кроме этого, я начал свой путь к смерти и уже прошел половину пути туда. Вы не можете и не должны перезванивать мне”. Сказав это, он приказал исключить из комнаты весь свет и заперся в темноте. Когда о его решимости стало известно, все почувствовали удовольствие от того, что добыча была вырвана из пасти этих хищных волков. Его обвинители по просьбе Сеяна отправились в судилище консулов, пожаловались, что Корд умирает, и умоляли консулов вмешаться, чтобы помешать ему совершить то, к чему они сами его принудили; настолько правдивым было то, что Корд, по их мнению, скрывался: на карту был поставлен важный вопрос, а именно, должен ли обвиняемый потерять право на смерть. Пока этот пункт обсуждался, и обвинители собирались явиться в суд во второй раз, он освободил себя от них. Ты видишь, Марсия, как внезапно для человека наступают тяжелые дни? и вы плачете, потому что кто-то из вашей семьи не смог избежать смерти? кто-то из вашей семьи был на волосок от того, чтобы не умереть.
XXIII.
Помимо того факта, что все, что связано с будущим, неопределенно, и единственная уверенность заключается в том, что оно, скорее всего, обернется плохо, чем хорошо, наши души находят путь к высшим Богам самым легким, когда им вскоре разрешается покинуть общество человечества, потому что тогда оно приобретает наименьшее количество загрязнений, которые отягощают его : если их освободить до того, как они станут ожесточенными мирянами, до того, как земные вещи слишком глубоко въедутся в них, они тем легче вернутся туда, откуда пришли, и тем легче смоют пятна и скверну, которыми они могли заразиться. Великие умы никогда не любят надолго задерживаться в теле: они стремятся разорвать его оковы и сбежать из него, их раздражает теснота их тюрьмы, поскольку они привыкли странствовать в космосе и с высоты птичьего полета с презрением взирать сверху вниз на человеческие дела. Отсюда Платон заявляет, что разум мудрого человека полностью предан смерти, жаждет ее, созерцает ее и в своем стремлении к ней всегда стремится к тому, что лежит за пределами этой жизни. Почему, Марсия, когда ты увидела его еще молодым, демонстрирующим мудрость возраста, с умом, способным превзойти все чувственные наслаждения, безупречным и без единого порока, способным завоевать богатство без жадности, государственную должность без амбиций, удовольствия без расточительности, ты подумала, что тебе долго придется держать его в безопасности рядом с собой? Все, что достигло совершенства, созрело для разрушения. Совершенная добродетель ускользает и скрывается из нашего поля зрения, а те вещи, которые достигают зрелости на первой стадии своего существования, не ждут последней. Чем ярче горит костер, тем быстрее он гаснет: он горит дольше, когда в него добавляют плохое и медленно горящее топливо, и дает тусклый свет сквозь облако дыма: из-за плохой подачи он задерживается еще дольше. Точно так же, чем блестяще человеческие умы, тем короче их жизнь: ибо когда нет места для дальнейшего роста, конец близок. Фабиан рассказывает нам то, что видели сами наши родители, что в Риме жил мальчик гигантского роста, превосходящий мужчину; но он вскоре умер, и каждый здравомыслящий человек всегда говорил, что он скоро умрет, ибо он не мог дожить до возраста, который он предполагал раньше положенного. Так оно и есть: слишком полная зрелость является доказательством того, что разрушение близко и конец приближается, когда рост заканчивается.
XXIV.
Начните считать его возраст не по годам, а по добродетелям: он прожил достаточно долго. Он был оставлен под опекой опекунов до четырнадцати лет и никогда не покидал дом своей матери: когда у него был свой дом, он не хотел покидать ваш и продолжал жить под крышей своей матери, хотя немногие сыновья могут вынести жизнь под крышей своего отца. Хотя юноша, чей рост, красота и сила тела предназначали его для армии, все же он отказался служить, чтобы не разлучаться с вами. Подумай, Марсия, как редко матери, живущие в разных домах, видят своих детей; подумай, как они теряют и проводят в тревоге все те годы, в течение которых их сыновья служили в армии, и ты увидишь, что это время, ни одного из которых ты не потеряла, было значительным: он никогда не терял тебя из виду: именно на твоих глазах он посвятил себя развитию замечательного интеллекта, который мог бы соперничать с интеллектом его деда, если бы этому не мешала застенчивость, скрывающая достоинства многих мужчин: хотя юноша необычайной красоты, живущий среди такой толпы из женщин, которые считали своим долгом соблазнять мужчин, он не удовлетворял желаний ни одной из них, и когда наглость некоторых из них доходила до того, что они действительно искушали его, он краснел так сильно от того, что снискал расположение в их глазах, как если бы был виноват. Благодаря этой святости жизни он добился того, что, будучи еще совсем мальчиком, его сочли достойным священства, чем, без сомнения, он был обязан влиянию своей матери; но даже влияние его матери не имело бы никакого веса, если бы кандидат, ради которого оно было оказано, оказался непригодным для этого поста. Размышляйте об этих добродетелях и нянчите своего сына, так сказать, у себя на коленях: теперь у него больше времени отвечать на ваши ласки, ничто не отвлекает его от вас, он никогда не будет доставлять вам беспокойства или печали. Вы опечалились из-за единственного горя, которое мог причинить вам такой хороший сын: все остальное не в силах причинить фортуне вреда и полно удовольствия, если только вы знаете, как использовать своего сына, если вы только знаете, каким было его самое драгоценное качество. Это всего лишь внешнее подобие вашего сына, которое погибло, его подобие, и то не очень хорошее; сам он бессмертен и сейчас находится в гораздо лучшем состоянии, освобожденный от бремени всего, что ему не принадлежало, и предоставленный просто самому себе: весь этот аппарат, который вы видите вокруг нас из костей и сухожилий, этот кожный покров, это лицо, эти наши слуги руки и все остальное наше окружение - всего лишь цепи и тьма для души: они подавляют ее, душат, развращают, наполняют ложными идеями и удерживают нас в покое. оно находится на расстоянии от своей собственной истинной сферы: оно должно постоянно бороться с этим бременем плоти, чтобы оно не утащило его вниз и не потопило. Оно всегда стремится снова подняться к тому месту, откуда было ниспослано на землю: там его ждет вечный покой, там оно узрит то, что чисто и прояснено, вместо того, что грязно и мутно.
XXV.
Поэтому вам не нужно спешить к месту захоронения вашего сына: то, что лежит там, - это всего лишь худшая часть его и то, что доставляло ему больше всего хлопот, только кости и пепел, которые являются его частями не больше, чем одежда или другие покрытия его тела. Он совершенен, и, не оставив после себя на земле ни малейшей частички себя, он окрылился и совсем исчез: он ненадолго задержался над нами, пока его душа очищалась от пороков и ржавчины, с которыми приходится сталкиваться всем смертным, и оттуда он поднимется к высоким небесам и присоединится к душам блаженных: там его встретит святая компания — Сципион и Катон; и среди остальных тех, кто ценил жизнь дешево и освободил себя благодаря смерти, хотя все они одинаково родственны, твой отец, Марсия, обнимет тебя. его внук, радующийся необычному свету, научит его движению звезд, которые находятся так близко к ним, и с радостью посвятит его во все тайны природы, не путем догадок, а с помощью реальных знаний. Подобно тому, как незнакомец благодарен тому, кто показывает ему дорогу в незнакомом городе, так и человек, ищущий причины того, что он видит на небесах, благодарен кому-то из своей семьи, кто может объяснить ему их. Он будет наслаждаться созерцанием земли глубоко внизу, ибо это наслаждение - смотреть с высоты на то, что человек оставил внизу. Поэтому веди себя так, Марсия, как если бы ты предстала перед глазами своих отца и сына, но не такой, какой ты их знала, а гораздо более возвышенной натурой, находящейся в более высокой сфере. Тогда краснейте, совершая любое подлое или обычное действие, или оплакивая тех ваших родственников, которые изменились к лучшему. Свободно странствуя по открытым, безграничным сферам вечно живой вселенной, они не встречают препятствий на своем пути ни среди морей, ни в высоких горах, ни в непроходимых долинах, ни на коварных равнинах Сыртов: они везде находят ровный путь, быстры и готовы к движению, и, в свою очередь, пронизаны звездами и обитают вместе с ними.
XXVI.
Тогда представь, Марсия, что твой отец, чье влияние на тебя было так же велико, как твое влияние на твоего сына, уже не в том настроении, в котором он сожалел о гражданских войнах или в котором он навсегда изгнал тех, кто хотел изгнать его, но в настроении гораздо более радостном, поскольку его жилище теперь выше, чем раньше, говорит, глядя вниз с высоты небес: “Дочь моя, почему эта печаль так долго овладевает тобой? почему вы живете в таком незнании истины, что думаете, что с вашим сыном обошлись несправедливо из-за того, что он вернулся к своим предкам в расцвете сил, без увядания тела или разума, оставив свою семью процветающей? Разве вы не знаете, какими бурями Фортуна все выбивает из колеи? как она оказывается доброй и уступчивой ни к кому, кроме тех, кто имеет с ней как можно меньше дел? Нужно ли мне напоминать вам о королях , которые были бы счастливейшими из смертных , если бы смерть раньше забрала их из надвигающегося на них разорения ? или о римских полководцах, чье величие, будь у них отнято всего несколько лет жизни, не захотело бы ничего, чтобы придать ему завершенность? или о людях высочайшего звания и благороднейшего происхождения, которые спокойно подставили свои шеи под удар солдатского меча? Взгляните на вашего отца и вашего деда: первый попал в руки убийцы-иностранца; я никому не позволял никаких вольностей по отношению к себе и воздержанием от пищи показал, что мой дух так велик, как это изображали мои труды. Почему же тогда того члена нашей семьи, который умер счастливее всех, оплакивают дольше всех? Мы все собрались вместе, и, не будучи погруженными в кромешную тьму, мы видим, что с вами на земле нет ничего, чего можно было бы желать, ничего великого или величественного, но все подло, печально, тревожно и едва ли получает частицу ясного света, в котором мы обитаем. Мне нет нужды говорить, что здесь нет безумных атак соперничающих армий, нет флотов, сокрушающих друг друга, нет отцеубийств, реальных или спланированных, нет судов, где люди сутками обсуждают судебные тяжбы, здесь нет ничего скрытого, все сердца и умы открыты и неприкрыты, наша жизнь публична и известна всем, и что мы обладаем взглядом на все времена и на грядущие события. Раньше я получал удовольствие, составляя историю того, что произошло за одно столетие среди нескольких человек в самом отдаленном уголке мира: здесь я наслаждаюсь зрелищем всех веков, всей цепочкой событий из века в век, сколько лет прошло. Я могу видеть королевства, когда они поднимаются и когда они падают, и созерцать руины городов и новые каналы, проложенные морем. Если для вас будет каким-то утешением в вашей тяжелой утрате знать, что это общий удел всех, будьте уверены, что ничто не останется на том месте, на котором оно стоит сейчас, но что время все разрушит и унесет это с собой: оно будет забавляться не только с людьми — ибо насколько малую часть они составляют во власти Фортуны? — но с округами, провинциями, четвертями мира: оно сотрет с лица земли целые горы, а в других местах нагромоздит новые скалы на высоту; оно высушит моря, изменит течение рек, разрушит общение нации с нацией и нарушит общность и братство человеческого рода; в других регионах оно поглотит города, открыв огромные пропасти в земле, потрясет их землетрясениями, извергнет мор из нижнего мира, покроет наводнениями всю пригодную для жизни землю и уничтожит каждое существо в затопленном мире, или сожжет всех смертных огромной волной. пожар. Когда придет время миру прийти к концу, чтобы он мог начать свою жизнь заново, все силы природы погибнут в конфликте друг с другом, звезды столкнутся друг с другом, и все огни, которые сейчас мерцают в правильном порядке в различных частях неба, тогда вспыхнут в одном огне, и все их топливо сгорит одновременно. Тогда и мы, души благословенных и наследники вечной жизни, всякий раз, когда Бог сочтет нужным реконструировать вселенную, когда все снова придет в норму, мы также, будучи небольшим соучастником вселенского крушения, превратимся в наши старые элементы. Счастлив твой сын, Марсия, в том, что он уже знает это”.
МОЕЙ МАТЕРИ ГЕЛЬВИИ В УТЕШЕНИЕ

Перевод Обри Стюарта
Написанный около 42 года нашей эры, "Утешительный рассказ о Гельвиам Матрем" представляет собой письмо, написанное матери Сенеки, в котором он утешает ее в своем недавнем изгнании на Корсику. В послании Сенека использует многие риторические приемы, характерные для традиции Consolatio, одновременно продвигая ключевые постулаты своей стоической философии. Сенека был обвинен в прелюбодеянии с Юлией Ливиллой, сестрой императора Калигулы в 41 году нашей эры, и вскоре после этого был сослан на Корсику.
В тексте Сенека говорит своей матери, что, поскольку он не чувствует горя, она не должна оплакивать его отсутствие. Он называет свое изгнание просто ‘переменой места’, заверяя ее, что это не принесло ему чувства позора. Сенека комментирует сильный характер своей матери как добродетель, которая позволит ей переносить его отсутствие. Кажущийся позитивным взгляд философа на собственное изгнание следует его учению стоической философии о том, что человек не должен расстраиваться из-за неконтролируемых событий. 

Юлия Ливилла (18-42 гг. н.э.) была младшим ребенком Германика и Агриппины Старшей и младшей сестры императора Калигулы.
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.

Я.
МОЯ лучшая из матерей, я часто испытывала желание утешить тебя и так же часто сдерживала этот порыв. Многие вещи побуждали меня предпринять эту попытку: во-первых, я думал, что если, все же. Может быть, я и не смог бы сдержать твоих слез, но если бы я мог хотя бы вытереть их, я освободил бы себя от всех своих собственных печалей: тогда я был совершенно уверен, что пробудил бы тебя от твоего горя с большей властью, если бы сначала стряхнул его сам. Я также боялся, что Удача, хотя и обошла меня стороной, все же может одолеть кого-нибудь из моей семьи. Тогда я попытался подползти и перевязать ваши раны наилучшим доступным мне способом, держа руку над своей собственной раной; но затем мне снова пришли в голову другие соображения, которые удержали меня: я знал, что не должен противодействовать вашему горю во время его первых приступов, иначе сами мои попытки утешения могут вызвать его раздражение и подлить масла в огонь: ведь и при болезнях нет ничего более вредного, чем лекарство, примененное слишком рано. Поэтому я ждал, пока он не истощит себя своим собственным насилием и, ослабленный временем настолько, что сможет переносить лекарства, позволит обращаться с собой и прикасаться к себе. Кроме того, перебирая все произведения, написанные величайшими гениями с целью успокоения скорби, я не смог найти ни одного примера того, чтобы кто-нибудь предлагал утешение своим родственникам, в то время как они сами оплакивали его. Таким образом, поскольку тема была новой, я колебался и боялся, что вместо того, чтобы утешить, я могу усугубить ваше горе. Затем пришла мысль, что человеку, который только что поднял голову после похорон своего ребенка и который хотел утешить своих друзей, потребовалось бы использовать новые фразы, не взятые из наших обычных повседневных слов утешения: но каждое горе более обычного масштаба должно обязательно мешать человеку выбирать слова, поскольку оно часто мешает ему использовать сам свой голос. Как бы то ни было, я сделаю попытку, не полагаясь на свой собственный гений, а потому, что мое утешение будет самым мощным, поскольку именно я предлагаю его. Ты никогда ни в чем не откажешь мне, и я надеюсь, что, хотя всякое горе упрямо, ты, конечно, не откажешь мне в этой просьбе, что ты позволишь мне ограничить твою печаль.
II.
Видите, как далеко я зашел, полагаясь на вашу снисходительность: я не сомневаюсь, что имею над вами больше власти, чем ваше горе, а ничто так не властно над несчастными, как это. Поэтому, чтобы не столкнуться с этим сразу, я сначала приму его сторону и всячески ободряю: я разорву и снова вытащу на свет уже зарубцевавшиеся раны. Кто-то может сказать: “Что это за утешение для человека - ворошить зарытое зло и выносить все его горести на суд разума, который едва может вынести их вид?” но пусть он подумает о том, что болезни, которые настолько злокачественны, что они лишь набирают силу от обычных средств, часто могут быть излечены противоположным лечением: поэтому я покажу вашему горю все его беды и невзгоды: это будет сделано для того, чтобы добиться излечения не успокаивающими мерами, а прижиганием и ножом. Что я выиграю от этого? Я заставлю разум, который смог преодолеть так много печалей, устыдиться оплакивать еще одну рану на теле, полном шрамов. Пусть те, чьи слабые умы были ослаблены долгим периодом счастья, плачут и сокрушаются в течение многих дней и падают в обморок при малейшем ударе; но те, чьи годы прошли среди катастроф, должны переносить самые тяжелые потери с мужеством и несгибаемым терпением. Постоянное несчастье имеет то единственное преимущество, что в конце концов оно делает черствыми тех, кого оно постоянно бичевало. Злоключения не давали тебе передышки и даже твой день рождения не избавили от самого горького горя: ты потеряла свою мать сразу после рождения, нет, в то время, когда ты была рождена, и ты пришла в жизнь, так сказать, отверженной: ты выросла под началом мачехи, которую ты превратила в мать со всем послушанием и уважением, которые могла бы оказать ей даже настоящая дочь; а даже хорошая мачеха дорога каждому. Вы потеряли своего самого любящего дядю, храброго и превосходного человека, как раз тогда, когда ожидали его возвращения; и, чтобы Фортуна не ослабила своих ударов, разделив их, в течение месяца вы потеряли своего любимого мужа, от которого вы стали матерью троих детей. Это печальное известие было принесено вам, когда вы уже были в трауре, когда все ваши дети отсутствовали, так что все ваши несчастья, казалось, были намеренно навлечены на вас в то время, когда ваше горе нигде не могло найти успокоения. Я не говорю обо всех опасностях и тревогах, которые вы переносили без передышки: всего лишь на днях вы приняли кости трех своих внуков в лоно, из которого вы их выпустили; менее чем через двадцать дней после того, как вы похоронили моего ребенка, который умер у вас на руках и среди ваших поцелуев, вы услышали, что я изгнан: вы хотели только этой капли в свою чашу, чтобы поплакать о тех, кто еще жив.
III.
Последняя рана, я признаю, самая тяжелая из всех, которые вы когда-либо получали: она не просто разорвала кожу, но пронзила вас до самого сердца: и все же, как новобранцы громко кричат, будучи лишь слегка ранены, и больше содрогаются от рук хирурга, чем от меча, в то время как ветераны, даже пронзенные, позволяют перевязывать свои раны без стона и так терпеливо, как если бы они были в теле другого человека, так и вы теперь должны мужественно предложить себя для исцеления. Отложите в сторону причитания и стенания и все обычные шумные проявления женской печали: вы ничего не выиграли от стольких несчастий, если не научились страдать. Итак, не кажется ли вам, что я не пощадил вас? нет, я не обошел вниманием ни одну из ваших печалей, но собрал их все вместе перед вами.
IV.
Я сделал это в качестве героического средства: ибо я решил победить это ваше горе, а не просто ограничить его; и я преодолею его, я верю, если, во-первых, смогу доказать, что я страдаю недостаточно, чтобы дать мне право называться несчастным, не говоря уже о том, чтобы оправдать меня в том, что я сделал несчастной свою семью; и, во-вторых, если я смогу разобраться с вашим случаем и доказать, что даже ваше несчастье, которое постигло вас исключительно из-за меня, не является серьезным. Прежде всего я обращусь к тому, о чем ваша материнская любовь жаждет услышать, я имею в виду, что я не страдаю: если я смогу, я разъясню вам, что события, которые, по вашему мнению, меня подавили, не являются невыносимыми: если вы не можете в это поверить, я, во всяком случае, буду еще больше доволен собой за то, что счастлив при обстоятельствах, которые могли бы сделать большинство людей несчастными. Вам не нужно верить тому, что другие говорят обо мне: чтобы вы не были озадачены какой-либо неуверенностью относительно того, что думать, я отчетливо говорю вам, что я не несчастен: я добавлю, для вашего большего утешения, что меня невозможно сделать несчастным.
V
Мы рождаемся в достаточно удобном положении, если впоследствии не теряем его: целью Природы было дать нам возможность жить хорошо, не нуждаясь для этого в огромном аппарате: каждый человек способен сам сделать себя счастливым. Внешние обстоятельства имеют очень мало значения ни для добра, ни для зла: мудрый человек не приходит в восторг от процветания и не впадает в уныние от невзгод; ибо он всегда старался полагаться главным образом на самого себя и черпать все свои радости из самого себя. Могу ли я, в таком случае, называть себя мудрым человеком? отнюдь: ибо, если бы я мог назвать себя мудрым, я бы не только сказал, что не был несчастлив, но и признал бы себя счастливейшим из людей и возвысился бы почти до уровня бога: а так я обратился к обществу мудрецов, которого достаточно, чтобы облегчить все печали, и, не будучи еще в состоянии полагаться на свои собственные силы, я нашел убежище в лагере других, а именно тех, кто может легко защитить и себя, и своих друзей. Они приказали мне всегда стоять как бы на страже и отмечать атаки и выпады Фортуны задолго до того, как она их нанесет; она страшна только для тех, кого застает врасплох; тот, кто всегда ожидает ее нападения, легко выдерживает его: ибо точно так же вторжение врага повергает тех, кто его неждан, но те, кто подготовился к грядущей войне до того, как она разразилась, стоят в своих рядах во всеоружии и с легкостью отражают первое, которое всегда является самым яростным натиском. Я никогда не верил в Удачу, даже когда она казалась самой спокойной. Я принял все дары богатства, высокого поста и влияния, которыми она так щедро одарила меня, таким образом, что она может забрать их обратно, не беспокоя меня: я сохранял большую дистанцию между ними и собой; и поэтому она приняла их, а не с болью отняла у меня. Никто ничего не теряет из-за хмурого взгляда Фортуны, если только он не был обманут ее улыбками: те, кто наслаждался ее щедростью, как будто это было их собственным наследием навеки, и кто из-за этого предпочел превзойти других, пребывают в глубокой печали, когда ее нереальные и мимолетные радости покидают их пустые детские умы, которые ничего не знают о настоящем удовольствии; но тот, кто не возгордился успехом, не рушится после неудачи: он обладает умом испытанного постоянства, превосходящим влияние любого состояния; ибо даже в разгар процветания он экспериментировал с его способность переносить невзгоды. Следовательно, я всегда считал, что нет настоящего добра ни в одной из тех вещей, которых желают все люди: затем я обнаружил, что они пусты и просто закрашены искусственными и обманчивыми красками, не содержа внутри ничего, что соответствовало бы их внешней стороне: теперь я не нахожу ничего столь сурового и страшного, каким общепринятое мнение человечества угрожало мне в том, что известно как несчастье: само это слово, благодаря преобладающей вере и существующим о нем идеям, несколько неприятно бьет по ушам и приводит в трепет слушателей как нечто мрачное и проклятое, ибо так вульгарно постановило, что оно должно быть уничтожено. так и должно быть, но великое множество постановлений простых людей отменяются мудрыми.
VI.
Итак, оставляя в стороне суждение большинства, которое увлекается первым видом вещей и обычным мнением о них, давайте рассмотрим, что подразумевается под изгнанием: очевидно, переход из одного места в другое. Чтобы не показалось, что я сужаю его силу и убираю его худшие стороны, я должен добавить, что эта перемена места сопровождается бедностью, позором и презрением. С ними я буду бороться позже, а пока я хочу рассмотреть, что неприятного есть в самом акте смены места жительства. “Невыносимо, - говорят мужчины, - терять свою родину”. Взгляните, прошу вас, на эти огромные толпы, для которых все бесчисленные крыши Рима едва ли могут найти убежище: большая часть этих толп потеряла свою родину; они стеклись сюда из своих провинциальных городов и колоний и, в конце концов, со всех концов света. Кого-то привели сюда амбиции, кого-то требования государственной должности, кому-то доверили работу в посольствах, кого-то привела роскошь, которая требует удобного места, богатого пороками, для своих занятий, кого-то желание получить гуманитарное образование, других - желание посещать публичные представления. Кого-то привела сюда дружба, кого-то трудолюбие, которое находит здесь широкое поле для проявления своих сил. Кто-то выставил на продажу свою красоту, кто-то - свое красноречие: люди всех мастей собираются в Риме, который устанавливает высокую цену как за добродетели, так и за пороки. Прикажите им всем назваться по именам и спросите каждого, из какого дома он прибыл: вы обнаружите, что большая часть из них покинула свои жилища и отправилась в город, который, хотя и превосходит все другие по величине и красоте, тем не менее не является их собственным. Затем покиньте этот город, который, можно сказать, является общим достоянием всех людей, и посетите все другие города: нет ни одного из них, в котором не было бы большого количества иностранцев. Уезжайте от тех, чья восхитительная обстановка и удобное положение привлекают многих поселенцев: исследуйте дикие места и самые труднопроходимые острова, Скиатус и Серифус, Гьяру и Корсику: вы не найдете ни одного места ссылки, где кто-то не жил бы ради собственного удовольствия. Что может быть более голым или обрывистым со всех сторон, чем эта скала? что может быть более бесплодным в отношении пищи? что может быть более неотесанным в ее обитателях? более гористым по своей конфигурации? или климат здесь более суровый? но даже здесь больше чужаков, чем коренных жителей. Таким образом, простая смена места настолько не утомительна, что даже это место отвлекло некоторых от своей страны. Я нахожу некоторых авторов, которые заявляют, что человечество испытывает естественный зуд к смене места жительства: ибо разум человека блуждающий и беспокойный; он никогда не стоит на месте, но распространяется за пределы и посылает свои мысли во все регионы, известные или неизвестные; будучи кочевым, нетерпеливым к отдыху и любящим новизну превыше всего остального. Вам не нужно удивляться этому, если вы задумаетесь о его первоначальном источнике: оно образовано не из тех же элементов, что тяжелое земное тело, но из небесного духа: небесные предметы по своей природе всегда находятся в движении, ускоряются и летают с величайшей быстротой. Посмотрите на светила, которые освещают мир: ни одно из них не стоит на месте. Солнце постоянно находится в движении и переходит с одной стороны на другую, и хотя оно вращается вместе со всем небом, все же, тем не менее, оно движется в направлении, противоположном направлению самой вселенной, и проходит через все созвездия, не задерживаясь ни в одном: его странствия непрестанны, и оно никогда не перестает перемещаться с места на место. Все вещи непрерывно вращаются и вечно изменяются; они переходят из одного положения в другое в соответствии с естественными и неизменными законами: после того, как они завершили определенный кругооборот за определенный промежуток времени, они снова начинают путь, по которому прошли ранее. Поэтому не удивляйтесь, если человеческий разум, сформированный из тех же семян, что и небесные тела, получает удовольствие от перемен и странствий, поскольку сама божественная природа либо получает удовольствие от постоянного и чрезвычайно быстрого движения, либо, возможно, даже сохраняет таким образом свое существование.
VII.
Теперь перейди от божественных дел к человеческим: ты увидишь, что целые племена и нации сменили свои жилища. Что означают греческие города посреди варварских районов? или о македонском языке, существующем среди индийцев и персов? Скифия и весь тот регион, который кишит дикими и нецивилизованными племенами, может, тем не менее, похвастаться ахейскими городами на берегах Черного моря. Ни суровость вечной зимы, ни характер людей, столь же диких, как и их климат, не помешали людям переселиться туда. В Малой Азии проживает масса афинян. Милет отправил в различные части света граждан, которых хватило бы для заселения семидесяти пяти городов. Все побережье Италии, омываемое Нижним морем, является частью того, что когда-то было “Великой Грецией”. Азия считает тусканцев своими: в Африке живут тирийцы, в Испании - карфагеняне; греки вторглись в ряды галлов, а галлы - в ряды греков. Пиренеи не оказались преградой для немцев: человеческий каприз прокладывает себе путь через непроходимые и неизвестные регионы: мужчины тащат за собой своих детей, жен и престарелых и измученных родителей. Некоторых бросало то туда, то сюда в результате долгих скитаний, пока они не становились слишком утомленными, чтобы выбирать пристанище, но селились в любом ближайшем к ним месте; другие силой оружия становились хозяевами чужих стран; некоторые народы, стремясь в неизвестные края, были поглощены морем; некоторые обосновались в том месте, где они изначально были выброшены на берег из-за крайней нищеты. Не у всех людей были одинаковые причины покидать свою страну и искать новую: некоторые бежали из своих городов, разрушенных враждебными армиями, и, потеряв свои собственные земли, были навязаны другим; некоторые были изгнаны из-за семейных ссор; некоторые были изгнаны из-за избытка населения, чтобы облегчить давление дома; некоторые были вынуждены покинуть страну из-за эпидемии, или частых землетрясений, или каких-то невыносимых недостатков бесплодной почвы; некоторые были соблазнены славой плодородного и чрезмерно восхваляемого климата. Разные люди были уведены из своих домов по разным причинам; но во всех случаях ясно, что ничто не остается на том же месте, где оно родилось: движение человеческой расы вечно: в этом огромном мире ежедневно происходят какие-то изменения. Закладываются основы новых городов, возникают новые названия наций, в то время как прежние вымирают или поглощаются более могущественными. И все же, что еще представляют собой все эти всеобщие миграции, как не изгнание целых народов? Почему я должен посвящать вас во все эти подробности? какой смысл упоминать Антенора, основателя Падуи, или Эвандера, который основал свое королевство аркадских поселенцев на берегах Тибра? или Диомед и другие герои, как победители, так и побежденные, которых Троянская война рассеяла по землям, которые им не принадлежали? Это факт, что сама Римская империя ведет свое происхождение от изгнанника в качестве своего основателя, который, бежав из своей страны после ее завоевания с теми немногими реликвиями, которые он спас от крушения, был привезен в Италию тяжелой необходимостью и страхом перед своим завоевателем, который заставил его искать дальние земли. Сколько колоний с тех пор этот народ разослал по всем провинциям? где бы римлянин ни завоевал, там он и поселяется. Эти миграции всегда находили людей, готовых принять в них участие, и солдаты-ветераны покидали свои родные очаги и следовали за флагом колонистов через море. Этот вопрос больше не нуждается в иллюстрациях никакими примерами: все же я добавлю еще один, который у меня перед глазами: этот самый остров [Корсика] часто менял своих обитателей. Не говоря уже о более древних событиях, которые стали неясными из-за своей древности, греки, населяющие Марсель в наши дни, когда они покинули Фокею, впервые поселились здесь, и сомнительно, что погнало их отсюда, был ли это суровый климат, вид более могущественной страны Италии или отсутствие гаваней на побережье: тот факт, что они поселились среди того, что тогда было самыми дикими и неотесанными племенами Галлии, доказывает, что они не были изгнаны отсюда свирепостью местных жителей. Впоследствии на этот же остров пришли лигурийцы, а также испанцы, что подтверждается сходством их обычаев: ибо они носят те же головные уборы и ту же обувь, что и кантабрийцы, и некоторые из их слов те же, ибо из-за общения с греками и лигурийцами они полностью утратили свою родную речь. С тех пор сюда были перенесены две римские колонии, одна Марием, другая Суллой: так часто менялось население этой бесплодной и колючей скалы. В конце концов, вы едва ли найдете какую-либо землю, которая все еще находится в руках ее исконных жителей: все народы пришли в замешательство и смешались: один пришел за другим; один пожелал того, что другой презирал; некоторые были изгнаны с земли, которую они отняли у другого. Таким образом, судьба распорядилась так, что ничто и никогда не должно наслаждаться непрерывным чередованием удач.
VIII.
Варрон, самый ученый из всех римлян, считал, что от простой перемены места, помимо других зол, сопутствующих изгнанию, мы можем найти достаточное средство в мысли, что, куда бы мы ни отправились, нам всегда приходится иметь дело с одной и той же Природой. Марк Брут считал достаточным утешением мысль о том, что тем, кто отправляется в изгнание, позволено унести с собой туда свои добродетели. Хотя кто-то может подумать, что ни одно из них само по себе не могло утешить изгнанника, все же следует признать, что в сочетании они обладают огромной силой: ведь как мало мы теряем! куда бы мы ни направились, нас будут сопровождать две самые превосходные вещи, а именно: общая Природа и наша собственная особая добродетель. Поверьте мне, это работа того, кто был Создателем вселенной, будь то всемогущее божество, бестелесный разум, совершающий огромные дела, божественный дух, которым одинаково пронизаны все вещи, от величайших до мельчайших, или судьба и неизменная последовательность событий, это, я говорю, его работа, что ничто, стоящее выше самого низкого, никогда не может попасть во власть другого: все лучшее для наслаждения человека лежит за пределами человеческих сил и не может быть ни даровано, ни отнято: этот мир, величайшее и прекраснейшее из творений Природы. произведения и их самая благородная часть, разум, который может созерцать их и восхищаться ими, являются нашей собственностью и останутся с нами до тех пор, пока мы сами существуем. Поэтому давайте бодро и с радостью поспешим неустрашимыми шагами туда, куда призывают нас обстоятельства: давайте бродить по любым странам, какие нам заблагорассудится; во всем мире нельзя найти места изгнания, в котором человек не мог бы найти дом. Я могу поднять глаза от земли к небу как в одном месте, так и в другом; небесные тела везде одинаково близки к человечеству: соответственно, до тех пор, пока мои глаза не лишены этого зрелища, которым они никогда не могут насытиться, до тех пор, пока мне позволено смотреть на солнце и луну, останавливаться на других звездах, размышлять об их восходах и заходах, их периодах и причинах, почему они движутся быстрее или медленнее, видеть так много звезд, сверкающих всю ночь, некоторые неподвижные, некоторые не движутся по широкой орбите, но вращаются по своему собственному пути. , некоторые внезапно расходятся от него, некоторые ослепляют наши глаза огненным сиянием, как будто они падают или летят, оставляя за собой длинный шлейф яркого света: пока мне позволено общаться с ними и поддерживать общение, насколько это возможно для человека, со всей небесной компанией, пока я могу вознести свой дух ввысь, чтобы увидеть родственные им искры наверху, какая разница, по какой земле я ступаю?
IX.
“Но в этой стране не растут красивые или плодоносящие деревья; ее не орошают русла больших или судоходных рек; в ней нет ничего, чего пожелали бы другие народы, поскольку ее продукции едва хватает на пропитание ее жителей: здесь не добывают драгоценный мрамор, не добывают жилы золота и серебра”. Что из того?! Должно быть, ограниченный ум находит удовольствие в земных вещах: его следует отвратить от них и обратить к созерцанию того, что можно увидеть повсюду, что везде одинаково блестяще; мы должны также задуматься о том, что эти вульгарные вещи из-за ошибочного извращения идей мешают нам достичь действительно хороших вещей: чем дальше люди расширяют свои портики, чем выше они возводят свои башни, чем шире они расширяют свои улицы, чем глубже они укрывают свои убежища от летней жары, чем тяжеловеснее крыши, которыми они покрывают свои банкетные залы, тем больше у них шансов на успех. это будет загораживать им вид на небеса. Судьба забросила вас в страну, в которой нет жилища более великолепного, чем хижина: вы, должно быть, действительно бедны духом и ищете низких источников утешения, если вы мужественно переносите это, потому что видели хижину Ромула; скажите лучше: “Если в этот скромный сарай войдут добродетели, он сразу станет прекраснее любого храма, потому что в нем будут видны справедливость, самоограничение, благоразумие, любовь, правильное распределение всех обязанностей, знание всего на земле и на небесах. Никакое место не может быть тесным, если в нем собрано такое общество величайших добродетелей; никакое изгнание не может быть утомительным, если тебя сопровождают эти товарищи. Брут в книге, которую он написал "О добродетели", говорит, что он видел Марцелла в изгнании в Митилини, живущего так счастливо, как только позволено жить человеку, и никогда еще не увлекавшегося литературой так страстно, как в то время. Следовательно, он добавляет размышление: ‘Мне казалось, что я скорее сам отправляюсь в изгнание, когда мне пришлось возвращаться без него, чем оставляю его в изгнании’. О, насколько более удачливым был Марцелл в то время, когда Брут хвалил его за изгнание, чем когда Рим хвалил его за консульство! каким, должно быть, был человек, заставлявший любого считать себя изгнанником, потому что он сам оставлял его в изгнании! каким, должно быть, был человек, вызывавший восхищение того, кем восхищался даже его друг Катон! Брут продолжает: ‘Гай Цезарь проплыл мимо Митилены, не высадившись на берег, потому что ему было невыносимо видеть павшего человека’. Сенат действительно добился его отзыва публичным ходатайством, будучи при этом таким встревоженным и скорбным, что можно было подумать, что все они в тот день были на стороне Брута и защищали не дело Марцелла, а свое собственное, чтобы их не отправили в изгнание, лишившись его: и все же он снискал гораздо большую славу в тот день, когда Брут не смог вынести его изгнания, а Цезарь не мог вынести его вида: ибо каждый из них свидетельствовал о его достоинствах: Брут горевал, а Цезарь краснел, возвращаясь домой без Марцелла. . Можете ли вы сомневаться в том, что такой великий человек, как Марцелл, часто поощрял себя терпеливо переносить свое изгнание примерно такими словами: “Потеря твоей страны не является для тебя несчастьем: ты настолько погрузился в философские знания, что знаешь, что весь мир - страна мудреца? Что? разве не тот самый человек, который изгнал вас, отсутствовал в своей стране десять лет подряд? он, без сомнения, был занят расширением империи, но, несмотря на все это, он отсутствовал в своей стране. Теперь посмотрите, насколько необходимо его присутствие в Африке, которая угрожает возобновлением войны, в Испании, которая снова набирает силу разбитой и раздробленной противоборствующей фракции, в вероломном Египте, в общем, во всех частях света, поскольку все используют свой шанс захватить империю в невыгодных условиях. С кем он встретится в первую очередь? какой части всемирного заговора он в первую очередь выступит против? Его победа протащит его через все страны мира. Пусть народы равняются на него и поклоняются ему: живи, довольствуясь восхищением Брута”.
X.
Итак, Марцелл благородно перенес свое изгнание, и перемена места не изменила его мнения, хотя оно и сопровождалось нищетой, в которой каждый человек, не впавший в безумие алчности и роскоши, которые переворачивают все наши представления, не видит вреда. В самом деле, как мало требуется, чтобы сохранить человеку жизнь? и кто, обладающий какой бы то ни было добродетелью, обнаружит, что это его подводит? Что касается меня, я чувствую, что потерял не свое богатство, а свое занятие: потребности тела невелики: оно нуждается в защите от холода и средствах утоления голода и жажды: все желания, кроме этих, являются пороками, а не необходимостью. Нет необходимости копаться во всех морских глубинах, набивать свой желудок грудами забитых животных или рвать моллюсков с неизвестного берега самого дальнего моря: пусть боги и богини навлекут гибель на тех, чья роскошь выходит за пределы империи, которая и без того опасно широка. Они хотят, чтобы их роскошные кухни снабжались дичью с другой стороны Фазиса, и хотя Рим еще не получил удовлетворения от парфян, они не стыдятся покупать у них птиц: они собирают со всех регионов все, известное или неизвестное, чтобы удовлетворить их привередливый вкус; пищу, которую их желудок, измученный деликатесами, едва может удержать, привозят из самого дальнего океана: их рвет, чтобы они могли есть, и они едят, чтобы их могло стошнить, и они даже не удостаивают переварить пиршества, которыми они обшаривают весь мир. глобус для получения. Если человек презирает все это, какой вред может причинить ему бедность? Если он желает их, то бедность даже идет ему на пользу, потому что ложь излечивается вопреки ему самому, и хотя он не получит лекарств даже по принуждению, все же, пока он не в состоянии исполнить свои желания, он ведет себя так, как будто у него их нет. Гай Цезарь, которого, по моему мнению, Природа создала для того, чтобы показать, на что способен безграничный порок в сочетании с неограниченной властью, пообедал однажды за десять миллионов сестерциев; и хотя в этом ему помогали разумные люди всех его подданных, все же он с трудом мог придумать, как приготовить один обед на деньги дани трех провинций. Как несчастны те, чей аппетит может быть возбужден только дорогой едой! и стоимость пищи зависит не от ее восхитительного аромата и сладости вкуса, а от ее редкости и трудности ее добывания: в противном случае, если бы они решили вернуться к своим здравым чувствам, какая им была бы нужда в стольких искусствах, которые служат желудку? о такой крупной торговле? о таком опустошении лесов? о таком разграблении морских глубин? Пищу можно найти повсюду, и Природа поместила ее в каждую часть света, но они проходят мимо нее, как слепые, и странствуют по всем странам, пересекают моря и большой ценой возбуждают голод, который они могли бы утолить небольшим количеством. Хочется сказать: зачем вы спускаете на воду корабли? зачем вы вооружаете свои руки для битвы как с людьми, так и с дикими зверями? почему вы так буйно бегаете туда-сюда? почему ты накапливаешь состояние за состоянием? Ты не хочешь помнить, насколько малы наши тела? разве это не безумие - желать так многого, когда ты можешь вместить так мало? Хотя вы можете увеличить свой доход и расширить границы своей собственности, все же вы никогда не сможете увеличить свое собственное тело: когда ваши деловые операции завершатся успешно, когда вы проведете успешную кампанию, когда вы соберете пищу, за которой вы охотились по всем землям, у вас не будет места, куда можно было бы вложить все эти излишки. Почему вы стремитесь получить так много? Неужели вы думаете, что наши предки, чья добродетель поддерживает наши пороки даже по сей день, были несчастны, хотя они собственноручно готовили себе пищу, хотя земля была их постелью, хотя их крыши еще не сверкали золотом, а храмы - драгоценными камнями? и поэтому они тогда со скрупулезной честностью клялись глиняными богами; те, кто призывал этих богов в свидетели, скорее возвращались к врагу на верную смерть, чем нарушали свое слово. Неужели вы думаете, что наш диктатор, который давал аудиенцию послам самнитов, в то время как сам жарил на огне самые обычные блюда той самой рукой, которой он так часто поражал врага и которой возлагал свой лавровый венок на колени капитолийского Юпитера, наслаждался жизнью меньше, чем Апиций, живший в наши дни, чьи привычки отравляли целое столетие? , который стал профессором гастрономии в том самом городе, из которого когда-то были изгнаны философы как растлители молодежи? Стоит узнать о его конце. После того, как он потратил сто миллионов сестерциев на свою кухню и растратил на каждый банкет сумму, равную стольким подаркам от правящих императоров, а огромный доход, который он получал от Капитолия, был перегружен долгами, он впервые был вынужден проверить свои счета: он подсчитал, что у него осталось бы десять миллионов от его состояния, и, как если бы он жил впроголодь на десять миллионов, покончил с собой с помощью яда. Насколько велика должна была быть роскошь этого человека, для которого десять миллионов означали нужду? Можете ли вы после этого подумать, что количество денег, необходимое для создания состояния, зависит от его фактического размера, а не от ума владельца? Передо мной был человек, который содрогнулся при мысли о состоянии в десять миллионов сестерциев и с помощью яда избежал перспективы, о которой другие люди молятся. И все же для столь больного ума этот его последний глоток был самым полезным: он действительно ел и пил яды, когда не только наслаждался, но и хвастался своими грандиозными банкетами, когда он выставлял напоказ свои пороки, когда он заставлял свою страну следовать его примеру, когда он приглашал молодежь подражать ему, хотя молодежь быстро усваивает зло, не имея образца для подражания. Это то, что постигает тех, кто использует свое богатство не в соответствии с разумом, у которого есть определенные пределы, а в соответствии с порочной модой, чьи капризы безграничны и неизмеримы. Ничто не является достаточным для алчного желания, но Природа может быть удовлетворена даже скудной мерой. Таким образом, бедность изгнанника не причиняет неудобств, ибо ни одно место изгнания не является настолько бесплодным, чтобы не производить того, чего в избытке достаточно для поддержания жизни человека.
XI.
Далее, нужно ли изгнаннику сожалеть о своей прежней одежде и доме? Если он желает этих вещей только из-за их пользы для него, ему не понадобятся ни крыша, ни одежда, ибо для того, чтобы покрыть тело, требуется так же мало, как и для того, чтобы накормить его: природа не прилагает никаких трудных условий к тому, что человек обязан делать. Если, однако, он вздыхает о пурпурном одеянии, пропитанном потоками краски, перевитом золотыми нитями и украшенном множеством цветных художественных вышивок, то в его бедности виноват он сам, а не Богатство: даже если вы вернете ему все, что он потерял, вы не принесете ему никакой пользы; ибо в случае восстановления у него будет больше неудовлетворенных амбиций, чем неудовлетворенных потребностей, когда он был изгнанником. Если он жаждет мебели, сверкающей серебряными вазами, посуды с автографами античных художников, бронзы, которую мания небольшой клики сделала дорогостоящей, рабов, которых хватит, чтобы заполнить любой большой дом, намеренно перекормленных лошадей и драгоценных камней всех стран: какие бы коллекции он ни собирал из всего этого, он никогда не удовлетворит свой ненасытный аппетит, так же как любое количество спиртного не утолит жажду, возникающую не от потребности в питье, а от жгучего жара внутри человека; ибо это не жажда, а болезнь. Это происходит не только в отношении денег и еды, но и любая нужда, вызванная пороком, а не необходимостью, имеет такую природу: сколько бы вы ее ни удовлетворяли, вы ее не утоляете, а усиливаете. Тот, кто ограничивает себя в пределах, предписанных природой, не будет чувствовать бедности; тот, кто превышает их, всегда будет беден, каким бы большим ни было его богатство. Даже места ссылки достаточно, чтобы обеспечить человека всем необходимым; целых королевств недостаточно, чтобы обеспечить его излишками. Именно разум делает людей богатыми; именно он сопровождает их в изгнании, и в самых диких местах, после того как они нашли достаточную пищу для тела, наслаждаются своими собственными избытками ресурсов: разум имеет не больше отношения к деньгам, чем бессмертные боги к тем вещам, которые так высоко ценятся неискушенными умами, погрязшими в рабстве плоти. Драгоценные камни, золото, серебро и огромные полированные круглые столы - всего лишь земной мусор, который не может быть любим чистым умом, который помнит, откуда он взялся, незапятнан грехом и который, будучи освобожден от тела, сразу же воспарит к высочайшим небесам: между тем, насколько это позволяют препятствия его смертных членов и этот тяжелый груз тела, которым он окружен, он исследует божественные вещи быстрой и воздушной мыслью. Из этого следует, что ни один свободнорожденный человек, который подобен богам и пригоден для любого мира и любой эпохи, никогда не может быть в изгнании: ибо его мысли устремлены ко всем небесам и ко всем временам прошедшим и будущим: это ветхое тело, тюрьма и оковы духа, может быть брошено в то или иное место; на нем пытки, грабежи и болезни могут творить свою волю; но сам дух свят и вечен, и на него никто не может наложить руку.
XII.
Чтобы вы не подумали, что я просто использую максимы философов, чтобы принизить зло бедности, которое никто не считает ужасным, если только он сам так не думает; подумайте прежде всего, насколько бедных людей больше, чем богатых, и все же вы не обнаружите, что они более печальны или озабочены, чем богатые: более того, я не уверен, что они не стали счастливее, потому что у них меньше вещей, отвлекающих их умы. От этих бедных людей, которые часто не несчастны из-за своей бедности, давайте перейдем к богатым. Сколько случаев, когда они ведут себя точно так же, как бедняки! Когда они находятся в путешествии, их багаж сокращается, а когда им приходится ехать быстро, их сопровождающие увольняются. Когда они служат в армии, какую малую часть своего имущества они могут иметь при себе, поскольку лагерная дисциплина запрещает излишества! И не только временные трудности или пустынные места ставят их на один уровень с бедняками: у них бывают дни, когда они устают от своего богатства, обедают, лежа на земле, убирают всю свою золотую и серебряную посуду и пользуются фаянсовой. Безумцы! они всегда боятся того, чего иногда желают. О, какую непроходимую глупость, какое великое незнание истины они демонстрируют, когда убегают от этой вещи и все же развлекают себя, играя с ней! Всякий раз, когда я оглядываюсь на великие образцы древности, мне становится стыдно искать утешения в своей бедности теперь, когда роскошь зашла так далеко в наш век, что содержание изгнанника больше, чем наследство князей древности. Хорошо известно, что у Гомера был один раб, у Платона - три, а у Зенона, который первым изложил суровую и мужественную доктрину стоиков, не было ни одного; и все же мог ли кто-нибудь сказать, что они жили бедно, без того, чтобы все люди не сочли его самым жалким негодяем? Менений Агриппа, при посредничестве которого патриции и плебеи были примирены, был похоронен по публичной подписке. Аттилий Регул, в то время как он был занят рассеянием карфагенян в Африке, написал сенату, что его наемный слуга покинул его, и что, следовательно, его ферма опустела; после чего было постановлено, что до тех пор, пока Регул отсутствует, она должна обрабатываться за счет государства. Разве не стоило ему тратить время на то, чтобы не иметь раба, если таким образом он заполучил римский народ в качестве управляющего своей фермой? Дочери Сципиона получили свое приданое из Казны, потому что их отец ничего им не оставил: клянусь Геркулесом, римский народ был вправе хоть раз заплатить дань Сципиону, поскольку он навсегда взыскал ее с Карфагена. О, как счастливы были мужья этих девушек, у которых свекром был римский народ! Можете ли вы подумать, что те, чьи дочери танцуют в балете и выходят замуж с состоянием в миллион сестерциев, счастливее Сципиона, чьи дети получили в приданое старомодные медные монеты от своего опекуна Сената? Может ли кто-нибудь презирать бедность, когда она может похвастаться таким благородным происхождением? может ли изгнанник сердиться на какие-либо лишения, когда Сципион не мог позволить себе часть имущества для своих дочерей, Регул не мог позволить себе наемного работника, Менений не мог позволить себе похороны? когда все потребности этих людей удовлетворялись таким образом, что это делало их источником дополнительной чести? Бедность, когда такие люди, как эти, ссылаются на ее причину, не только безвредна, но и положительно привлекательна.
XIII.
На это можно ответить: “Почему вы так изобретательно разделяете то, что действительно можно вынести, если брать по отдельности, но что все вместе является подавляющим? Перемену места можно вынести, если не менять ничего, кроме своего места; бедность можно вынести, если в ней нет позора, которого самого по себе достаточно, чтобы подавить наш дух ”. Если бы кто-нибудь попытался напугать меня количеством моих несчастий, я бы ответил ему следующим образом: если у вас достаточно сил, чтобы противостоять какой-то одной части вашего несчастья, у вас будет достаточно сил, чтобы противостоять всему этому. Если добродетель однажды ожесточила ваш разум, она делает его невосприимчивым к ударам с любой стороны; если алчность, эта величайшая зараза рода человеческого, покинула его, вас не будут беспокоить амбиции; если вы будете рассматривать конец своих дней не как наказание, а как веление природы, никакой страх перед чем-либо другим не посмеет проникнуть в грудь, изгнавшую страх смерти. Если вы считаете, что сексуальная страсть была дарована человечеству не ради удовольствия, а для продолжения рода, то все остальные желания не причинят вреда тому, кто защищен даже от этой тайной чумы, зародившейся в самой нашей груди. Разум побеждает пороки не один за другим, а все вместе: если разум побежден, то он побежден окончательно. Неужели вы полагаете, что любой мудрый человек, который полностью полагается на самого себя, который освободил себя от идей простого стада, может подвергнуться позору? Позорная смерть хуже даже, чем бесчестье: и все же у Сократа было то же выражение лица, с которым он обличал тридцать тиранов, когда он вошел в тюрьму и тем самым уничтожил позорный характер этого места; ибо место, в котором содержался Сократ, не могло рассматриваться как тюрьма. Был ли кто-нибудь настолько слеп к истине, чтобы предположить, что Марк Катон был опозорен своим двойным поражением в борьбе за преторство и консульство? этот позор пал на преторство и консульство, которые Катон почтил своей кандидатурой. Никто не вызывает презрения у других, если он предварительно не был презираем сам: пресмыкающийся и униженный ум может стать легкой добычей такого презрения; но тот, кто противостоит самым жестоким невзгодам и преодолевает то зло, от которого другие были бы раздавлены, — такой человек, говорю я, превращает свои невзгоды в знаки отличия, потому что мы устроены так, что ничем так не восхищаемся, как человеком, который мужественно переносит невзгоды. В Афинах, когда Аристида вели на казнь, все, кто встречал его, опускали глаза и стонали, как будто предавали смерти не просто справедливого человека, а саму справедливость. И все же нашелся один человек, который плюнул ему в лицо: возможно, его это встревожило, поскольку он знал, что только у сквернословящего человека хватило бы духу сделать это; однако он вытер лицо и с улыбкой попросил сопровождавшего его судью предупредить этого человека, чтобы он больше так грубо не открывал рот. Поступать так означало относиться с презрением к самой contumely. Я знаю, что некоторые говорят, что нет ничего ужаснее позора, и что они предпочли бы смерть. Таким людям я отвечаю, что даже изгнание часто не сопровождается каким-либо позором: если великий человек падает, он остается великим человеком после своего падения, вы можете предполагать, что он опозорен, не больше, чем когда люди ступают по стенам разрушенного храма, к которому благочестивые относятся с таким же уважением, как и тогда, когда они стояли.
XIV.
Поскольку, моя дорогая мама, у тебя нет причин для бесконечных рыданий из-за меня, из этого следует, что твои слезы должны литься сами по себе: для этого есть две причины: либо ты потеряла мою защиту, либо ты не в состоянии вынести сам факт разлуки. Первого из них я коснусь лишь слегка, ибо знаю, что ваше сердце не любит ничего, принадлежащего вашим детям, кроме них самих. Пусть другие мамы смотрят на того, кто использует их сыновей орган с женской страсти, которые амбициозны, через своих сыновей, потому что они не могут принести в офис сами, которые тратят их сыновей наследства, и еще хотят, чтобы наследовать ее, а кто тяготится своим сыновьям по кредитованию свое красноречие, чтобы другие: у вас всегда чрезвычайно радовался успехам сыновей ваших, и не использовать их все: вы всегда определяют границы нашей щедрости, хотя вы установите значение None, чтобы ваши собственные: вы, хотя несовершеннолетнего под властью главы семьи, до сих пор используется, чтобы сделать подарки своим богатых сыновей: вам удалось нашем наследства с таким же вниманием, как если бы вы работали на свой страх, пока воздержался от прикосновения к ним, как скрупулезно, как если бы они принадлежали чужим людям: у вас есть все, чтобы использовать наше влияние, как если бы вы пользовались другими средствами самостоятельно, и вам не участвует в государственных учреждениях, к которым мы были избраны, за радуясь нашим успехам и оплачивает наши расходы: вашу снисходительность никогда не была запятнана какой-либо мысли о прибыли, а вы не сожалеем о гибели вашего сына, который никогда не имел никакого веса с тобой до своего изгнания.
XV.
Все мои силы утешения должны быть направлены на другую точку, на истинный источник вашего материнского горя. Вы говорите: “Я лишен объятий моего дорогого сына, я не могу наслаждаться удовольствием видеть его и слушать, как он говорит. Где тот, при виде кого я обычно разглаживал свой встревоженный лоб, на чье попечение я обычно возлагал все свои заботы? Где его беседы, которыми я никогда не мог насытиться? его занятия, в которых я принимала участие с большим, чем у женщины, рвением, с большей, чем у матери, фамильярностью? Где проходят наши встречи? Мальчишеский восторг, который он всегда выказывал при виде своей матери?” Ко всему этому вы добавляете действительные места наших увеселений и бесед, и, что, должно быть, волнует вас больше, чем что-либо другое, следы нашей недавней светской жизни, ибо Фортуна обошлась с вами еще более жестоко, позволив вам уехать на третий день перед моей гибелью, без малейшего беспокойства и не опасаясь ничего подобного. Хорошо, что нас разделяло огромное расстояние; хорошо, что несколько лет отсутствия подготовили тебя к этому удару: ты вернулась домой не для того, чтобы получать удовольствие от своего сына, а для того, чтобы избавиться от привычки тосковать по нему. Если бы вы отсутствовали задолго до этого, вы перенесли бы это более мужественно, поскольку сама продолжительность вашего отсутствия умерила бы ваше желание увидеть меня; если бы вы никогда не уезжали, вы, во всяком случае, получили бы последнее преимущество, увидев своего сына на два дня дольше: как бы то ни было, жестокая Судьба распорядилась так, что вы не были рядом со мной во время моей удачи и все же не привыкли к моему отсутствию. Но чем тяжелее все это переносить, тем больше добродетели вы должны призвать себе на помощь и тем храбрее вы должны бороться, так сказать, с врагом, которого вы хорошо знаете и которого вы уже часто побеждали. Эта кровь вытекла не из тела, ранее не пострадавшего: вас ударили через шрам от старой раны.
XVI.
У вас нет оснований оправдываться тем, что вы женщина, которая имеет своего рода право плакать безудержно, хотя и не безгранично. По этой причине наши предки объявили десятимесячный траур по женщинам, потерявшим своих мужей, таким образом, разрешив насилие женского горя общественным постановлением. Они не запрещали им скорбеть, но они установили пределы их горю: хотя глупо поддаваться бесконечной скорби, когда теряешь одного из самых дорогих тебе людей, но это свидетельствует о неестественной жестокосердности - вообще не выражать скорби: лучший средний путь между привязанностью и твердым здравым смыслом - испытывать сожаление и сдерживать его. Вам не нужно смотреть на некоторых женщин, чье горе, однажды начавшись, закончилось только смертью: вы знаете некоторых, которые после потери своих сыновей никогда не снимали траурных одежд: вы конституционно сильнее их, и от вас требуется больше. Ты не можешь оправдываться тем, что ты женщина, потому что у тебя нет женских пороков. Нецеломудрие, величайшее зло века, никогда не ставило вас в один ряд с большинством женщин; вас не соблазняли ни драгоценные камни, ни жемчуга; богатство не соблазняло вас считать их величайшим благословением, которым может обладать мужчина; вы были респектабельно воспитаны в старомодной и строгой семье, вас никогда не вводило в заблуждение то подражание другим, которое так опасно даже для добродетельных женщин. Вы никогда не стыдились своей плодовитости, как будто это было поношением вашей молодости; вы никогда не скрывали признаков беременности, как будто это было неподобающим бременем, и вы никогда не уничтожали ожидаемого ребенка в своей утробе, как это делают многие другие женщины, чья привлекательность заключается только в их красоте. Вы никогда не оскверняли свое лицо красками или косметикой; вам никогда не нравилась одежда, которая подчеркивала фигуру так же ясно, как если бы она была обнажена: вашим единственным украшением была непревзойденная красота, которую не могло испортить никакое время, вашей величайшей славой была ваша скромность. Поэтому вы не можете ссылаться на свою женственность как на оправдание своего горя, потому что ваши добродетели возвысили вас над ним: вы должны быть так же выше женских слез, как и женских пороков. Даже женщины не позволили бы вам зачахнуть после такого удара, но посоветовали бы вам быстро и спокойно пережить необходимое количество траура, а затем встать и стряхнуть его: я имею в виду, если вы готовы взять за образец тех женщин, чья выдающаяся добродетель обеспечила им место даже среди великих людей. Несчастье сократило число детей Корнелии с двенадцати до двух: если посчитать количество их смертей, Корнелия потеряла десять; если взвесить их, она потеряла Гракхов: тем не менее, когда ее друзья плакали вокруг нее и произносили слишком горькие проклятия в адрес ее судьбы, она запретила им обвинять судьбу в том, что она лишила ее сыновей Гракхов. Такой должна была быть мать того, кто, выступая на Форуме, сказал: “Неужели ты стал бы злословить о матери, которая родила меня?” Речь матери, как мне кажется, демонстрирует гораздо больший дух: сын придавал большое значение рождению Гракхов; мать придавала равное значение их смерти. Рутилия последовала за своим сыном Коттой в изгнание и была так страстно привязана к нему, что могла перенести изгнание лучше, чем разлуку с ним ; и она вернулась домой не раньше, чем это сделал ее сын: после того, как он был восстановлен и прославлен в республике, она перенесла его смерть так же мужественно, как перенесла его изгнание. Никто не видел следов слез на ее щеках после того, как она похоронила своего сына: она проявила свое мужество, когда он был изгнан, свою мудрость, когда он умер: она не позволила никаким соображениям ни помешать ее любви, ни заставить ее продолжать бесполезный и глупый траур. Это женщины, к числу которых я хочу причислить вас: у вас есть самые веские причины сдерживать свою печаль, как это делали они, потому что вы всегда подражали их жизни.
XVII.
Я осознаю, что это вопрос, который не в нашей власти, и что ни одна из страстей, и меньше всего та, которая возникает из горя, не подчиняется нашим желаниям; более того, она властна и упряма и упрямо отвергает все средства правовой защиты: иногда нам хочется подавить ее и подавить наши эмоции, но, тем не менее, слезы текут по нашему тщательно подготовленному и накрашенному лицу. Иногда мы занимаем наши умы публичными зрелищами и выступлениями гладиаторов; но во время самих зрелищ, которыми мы развлекаемся, ум терзают легкие приступы печали. Поэтому лучше победить его, чем обмануть; ибо горе, которое было обмануто и отогнано либо удовольствием, либо делом, поднимается снова, и период его покоя лишь придает ему сил для более ужасного нападения; но горе, побежденное разумом, утихает навсегда. Поэтому я не буду давать вам совет, которого, я знаю, придерживаются столь многие, что вам следует отвлечь свои мысли долгим путешествием или развлечь их красивым путешествием; что вам следует проводить большую часть своего времени за тщательным изучением счетов и управлением своим имуществом и что вам следует постоянно заниматься новыми предприятиями: все это приносит мало пользы и не излечивает, а только усугубляет нашу печаль. Я предпочел бы, чтобы этому был положен конец, чем чтобы его обманули; и поэтому я хотел бы привести вас к изучению философии, истинному убежищу для всех тех, кто бежит от жестокости Судьбы: это залечит ваши раны и унесет всю вашу печаль: к этому вам теперь придется приложить себя, даже если вы никогда не делали этого раньше; но, насколько позволяла старомодная строгость моего отца, вы приобрели поверхностные, хотя и не основательные знания по всем гуманитарным наукам. Если бы мой отец, самый выдающийся человек, каким бы он ни был, был менее предан обычаям наших предков и пожелал, чтобы вы были досконально обучены основам философии, вместо того чтобы получать лишь поверхностные сведения о ней! Теперь мне не нужно было бы снабжать тебя средствами борьбы с Фортуной, но ты бы предложила их мне: но он не позволил тебе далеко продвинуться в учебе, потому что некоторые женщины используют литературу, чтобы научить их роскоши, а не мудрости. И все же, благодаря вашему острому интеллектуальному аппетиту, вы узнали больше, чем можно было ожидать за то время: вы заложили основы всякого хорошего обучения; теперь вернитесь к ним: они обеспечат вам безопасность, они утешат вас и очаруют вас. Если однажды они полностью проникнут в ваш разум, горе, тревога, горечь напрасных страданий никогда не проникнут туда: ваша грудь не будет открыта ни для одного из них; для всех других пороков она уже давно закрыта. Философия - ваш самый надежный страж, и только она может спасти вас от нападок Фортуны.
XVIII.
Однако, поскольку вам нужно на что-то опереться, пока вы не достигнете той гавани покоя, которую предлагает вам философия, я хочу тем временем указать вам на те утешения, которые у вас есть. Взгляните на двух моих братьев — пока они в безопасности, у вас нет оснований жаловаться на Судьбу; вы можете получать удовольствие от добродетелей каждого из них, какими бы разными они ни были; у одного они есть. получив высокий пост благодаря вниманию к бизнесу, другой философски презирал это. Радуйтесь великому положению одного из ваших сыновей, мирному уходу на покой другого, сыновней привязанности обоих. Я знаю самые тайные мотивы моих братьев: один украшает свой высокий пост, чтобы придать вам блеск, другой удалился от мира в свою тихую и созерцательную жизнь, чтобы в полной мере наслаждаться вашим обществом. Судьба позаботилась о вашей безопасности и о вашем удовольствии, отдав в ее распоряжение двух ваших сыновей: вы можете быть защищены авторитетом одного и восхищены литературным досугом другого. Они будут соперничать друг с другом в искренней привязанности к вам, и потеря одного сына будет восполнена любовью двух других. Я могу с уверенностью обещать, что ты не найдешь недостатка ни в чем в своих сыновьях, кроме их количества. А теперь переведи свой взгляд с них на своих внуков; на Марка, этого самого очаровательного ребенка, перед видом которого не может устоять никакая печаль. Никакое горе не может быть настолько велико или свежо в чьей-либо груди, чтобы не быть очарованным его присутствием. Где слезы, которые не смогла осушить его радость? чье сердце настолько сжато печалью, что его оживление не заставило бы его расшириться? кого не развеселила бы его игривость? кого бы не привлекла и не заставила забыть свои мрачные мысли эта болтовня, слушать которую никто никогда не устанет? Я молю богов, чтобы он пережил нас: пусть вся жестокость судьбы исчерпается на мне и не пойдет дальше; пусть все горе, уготованное моей матери и моей бабушке, обрушится на меня; но пусть все остальное процветает так, как процветает сейчас: я не буду жаловаться на свою бездетность или изгнание, если только моя жертва будет принята как достаточное искупление, и моя семья больше не будет страдать. Прижми к своей груди Новатиллу, которая скоро подарит тебе правнуков, ту, которую я так всецело усыновил и сделал своей, что теперь, когда она потеряла меня, она кажется сиротой, хотя ее отец жив. Любите ее ради меня, так же как и ради нее самой: Судьба недавно лишила ее матери: ваша привязанность сможет помешать ей по-настоящему ощутить потерю матери, которую она оплакивает. Воспользуйтесь этой возможностью сформировать и укрепить ее принципы; ничто так глубоко не проникает в сознание, как наставления, которые мы получаем в ранние годы; пусть она привыкнет слушать ваши беседы; пусть ее характер формируется в соответствии с вашим удовольствием: она многого добьется, даже если вы не подадите ей ничего, кроме вашего примера. Эта постоянно повторяющаяся обязанность сама по себе будет лекарством, ибо, когда ваш разум полон материнской скорби, ничто не может отвлечь его от этого горя, кроме философских рассуждений или почетной работы. Я бы причислил твоего отца к числу твоих величайших утешений, если бы он не отсутствовал: а сейчас суди по своей привязанности ко мне, какова его привязанность к тебе, и тогда ты увидишь, насколько справедливее сохранить тебя для него, чем принести в жертву мне. Всякий раз, когда на вас нападают самые острые приступы горя и просят уступить им, думайте о своем отце. Подарив ему так много внуков и правнуков, ты перестала быть его единственной дочерью; но ты одна можешь увенчать его благополучную жизнь счастливым концом: пока он жив, с твоей стороны нечестиво сожалеть о том, что ты родилась.
XIX.
Я до сих пор ничего не сказал о твоем главном источнике утешения, о твоей сестре, об этом самом преданном сердце, которое разделяет все твои горести так же полно, как и твои собственные, и которое относится ко всем нам как мать. С ней вы смешали свои слезы, на ее груди вы вкусили свой первый покой: она всегда сочувствует вашим бедам, и когда дело касается меня, она скорбит не только о вас. Именно на ее руках я был доставлен в Рим: благодаря ее нежному и материнскому уходу я восстановил свои силы после долгого периода болезни; она расширила свое влияние, добившись для меня должности квестора, и ее любовь ко мне помогла ей преодолеть застенчивость, которая в другое время заставляла ее избегать разговоров с друзьями или громких приветствий. Ни ее уединенный образ жизни, ни ее воспитанная в деревне скромность в то время, когда так много женщин демонстрируют такие смелые манеры, ни ее спокойствие, ни ее привычка к уединению не помешали ей по-настоящему проявить честолюбие на мой счет. Вот, моя дражайшая мать, источник, из которого ты можешь черпать истинное утешение: соедини себя, насколько это возможно, с ней, свяжи себя с ней самыми тесными объятиями. Те, кто в горе, имеют обыкновение убегать от тех, кто им дороже всего, и искать свободы, чтобы потворствовать своему горю: позвольте ей разделить каждую вашу мысль: если вы хотите утешить свое горе, она будет вашей спутницей, если вы хотите отложить его в сторону, она положит ему конец. Однако, если я правильно понимаю мудрость этой совершеннейшей женщины, она не допустит, чтобы вы тратили свою жизнь на бесполезный траур, и расскажет вам, что произошло в ее собственном случае, свидетелем которого я сам был. Во время морского путешествия она потеряла любимого мужа, моего дядю, за которого вышла замуж еще девицей; она испытывала одновременно горе из-за него и страх за себя и, наконец, хотя корабль потерпел крушение, все же спасла его тело от побежденной бури. Сколько благородных поступков не известны славе! Если бы только простодушные древние восхищались ее добродетелями, сколько блестящих умов наперебой воспевали бы жену, которая забыла о слабостях своего пола, забыла об опасностях моря, приводящих в ужас даже самых смелых, подвергла себя смерти, чтобы предать его земле, и которая так стремилась устроить ему достойные похороны, что ее совершенно не волновало, разделит она их или нет. Все поэты прославили жену [Алкестию], которая отдала себя смерти вместо своего мужа: моя тетя сделала больше, когда рисковала своей жизнью, чтобы подарить своему мужу могилу: это показывает большую любовь - подвергаться той же опасности ради менее важной цели. После этого никому не нужно удивляться, что в течение шестнадцати лет, в течение которых ее муж управлял провинцией Египет, ее никогда не видели на публике, она никогда не допускала никого из местных жителей в свой дом, никогда не просила о какой-либо милости своего мужа и никому не позволяла просить ее об этом. Так случилось, что сплетничающая провинция, изобретательная в придумывании скандалов о своих правителях, в которых даже безупречные часто навлекали на себя позор, уважала ее как исключительный пример честности, никогда не афишировавшей свое имя, — замечательный образец сдержанности среди людей, которые скорее рискнут всем, чем откажутся от шутки, - и что в настоящее время она надеется на жену другого губернатора, похожую на нее, хотя и не имеет разумных оснований ожидать, что когда-нибудь увидит ее. Было бы большой честью для нее, если бы провинция одобряла ее поведение в течение шестнадцати лет; гораздо большей честью для нее было то, что провинция не знала о ее существовании. Я напоминаю вам об этом не для того, чтобы восхвалять ее, ибо обращать на них такое скудное внимание - значит ограничивать их, но для того, чтобы вы могли понять великодушие женщины, которая не поддалась ни честолюбию, ни алчности, этим близнецам-помощникам и бичевателям власти, которая, когда ее корабль был поврежден и ее собственная смерть была неминуема, не удержалась из-за страха от того, чтобы крепко держаться за мертвое тело своего мужа, и которая искала не способ спастись с места крушения, а как унести его оттуда вместе с собой. Теперь ты должна проявить добродетель, равную ее добродетели, отвлечься от горя и позаботиться о том, чтобы никто не подумал, что ты сожалеешь о том, что родила сына.
XX.
Однако, поскольку, что бы вы ни делали, необходимо, чтобы ваши мысли иногда возвращались ко мне, и чтобы я теперь присутствовал в вашем сознании чаще, чем другие ваши дети, не потому, что они вам менее дороги, а потому, что это естественно - чаще прикладывать руки к тому месту, которое причиняет вам боль; узнайте, что вы должны думать обо мне: я такой же радостный и жизнерадостный, как и в мои лучшие дни: на самом деле, эти дни для меня лучшие, потому что мой разум освобожден от всякого давления дел и имеет свободное время, чтобы заниматься своими собственными делами, и одно время развлекается с другими детьми. более легкие исследования, с другой стороны, настойчиво исследуют свою собственную природу и природу вселенной: сначала рассматриваются страны мира и их положение; затем характер моря, которое протекает между ними, и попеременные приливы и отливы его приливов; затем исследуются все ужасы, которые нависают между небом и землей, регион, который разрывается на части раскатами грома, молниями, порывами ветра, испарениями, ливнями из снега и града. Наконец, пройдя все нижние миры, оно воспаряет к высочайшим небесам, наслаждается благороднейшим из всех зрелищ - зрелищем божественного и, помня о себе как о вечном, обозревает все, что было и что будет во веки веков.
ПОЛИБИЮ В УТЕШЕНИЕ

Перевод Обри Стюарта
Сенека сочинил De Consolatione ad Polybium примерно в 44 году нашей эры, во время своего изгнания. Послание адресовано Полибию, литературному секретарю императора Клавдия, утешая его в связи со смертью его брата. Стоическая философия Сенеки особенно акцентирует внимание на теме неизбежной реальности смерти. Несмотря на очевидный личный подтекст, само эссе не вызывает сочувствия к горю Полибия, а вместо этого представляет собой более широкое эссе о горе и тяжелой утрате. На самом деле Сенека даже не упоминает имени покойного брата Полибия. 
В тексте Сенека призывает Полибия использовать свой напряженный рабочий график, чтобы отвлечься от горя. Послание также содержит лесть в адрес Клавдия, поскольку Сенека считает императора источником его ‘высокого положения’ и доставляющим ему ‘удовольствие от возможности выполнять обязанности’, призывая к долгой жизни императора. Эта смена тона внезапна и не соответствует стоической философии Сенеки, что заставляет некоторых ученых приписывать текст другому автору, хотя другие утверждают, что смена тона в "Об утешении и Полибии" была не чем иным, как отчаянной попыткой Сенеки сбежать из ссылки и вернуться с Корсики. 

Клавдий (10 г. до н.э.–54 г. н.э.) был римским императором с 41 по 54 год н.э. 
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.

Я.
.... по сравнению с нашим оно прочно и долговечно; но если вы перенесете его в область Природы, которая все разрушает и возвращает все туда, откуда оно пришло, оно преходяще. Что, в самом деле, создано руками смертных такого, что не является смертным? Семь чудес света и любые еще более великие чудеса, созданные честолюбивыми устремлениями более поздних эпох, однажды будут сровнены с землей. Так оно и есть: ничто не длится вечно, мало что вообще существует долго: все так или иначе подвержено разложению. Способы, которыми все приходит к концу, многообразны, но все же все, что имеет начало, имеет и конец. Некоторые угрожают миру смертью, и, хотя вам может показаться, что эта мысль нечестива, вся эта вселенная, содержащая богов, людей и все их творения, однажды будет сметена и во второй раз погрузится в свою первоначальную тьму и хаос. Оплакивайте, если можете, после этого потерю любой отдельной жизни! Можем ли мы оплакивать пепел Карфагена, Нумантии, Коринфа или любого другого города, упавшего с высоты, когда мы знаем, что мир должен погибнуть, хотя у него нет места, куда он мог бы упасть. Плачьте, если можете, потому что Судьба не пощадила вас, ту, кто однажды осмелится совершить столь великое злодеяние! Кто может быть настолько высокомерным и раздражающе самонадеянным, чтобы ожидать, что этот закон природы, согласно которому все приходит к концу, будет отменен в его собственном случае и что его собственный дом будет избавлен от разорения, которое угрожает всему миру? Поэтому большим утешением является осознание того, что то, что случилось с нами, случалось со всеми до нас и будет случаться со всеми после нас. По моему мнению, природа сделала так, что самые жестокие поступки ее одинаково сказываются на всех людях, чтобы всеобщность их участи могла утешить их в ее трудностях.
II.
Вам также будет немалым подспорьем подумать о том, что горе не может принести пользы ни тому, кого вы потеряли, ни вам самим, и вы не хотели бы затягивать бесполезное: ибо, если бы мы могли что-то получить от горя, я бы не отказался пролить на ваши несчастья все слезы, какие остались в моем распоряжении: я заставил бы несколько капель пролиться из этих глаз, как бы они ни были измучены рыданиями о моих собственных домашних невзгодах, если бы это могло вам чем-то помочь. Почему вы колеблетесь? давайте сокрушаться вместе, и я даже разрешу эту ссору сам: ” Фортуна, которую все считают крайне несправедливой, вы, казалось, до сих пор воздерживались от нападок на того, кто по вашей милости стал объектом такого всеобщего уважения, что — редкое отличие для кого бы то ни было — его процветание не вызывало зависти; но теперь, смотрите! ты нанес ему самую жестокую рану, которую он мог получить, пока Цезарь жив, и, осмотрев его со всех сторон, обнаружил, что только в этом месте он был беззащитен перед твоими ударами. Что еще, в самом деле, вы могли бы ему сделать? стоит ли вам отнимать у него богатство? он никогда не был ее рабом: теперь он даже, насколько это было возможно, отдалил ее от себя, и главное, чего он добился благодаря своим непревзойденным возможностям по накоплению денег, - это презирал ее. Стоит ли вам забирать у него друзей? вы знали, что у него был настолько приятный нрав, что он мог легко заполучить других, чтобы заменить тех, кого он мог потерять: ибо из всех могущественных офицеров императорского двора он, как мне кажется, единственный, кого все люди хотели бы иметь своим другом, не задумываясь о том, насколько выгодной была бы его дружба. Стоит ли лишать его репутации? она настолько прочно установилась, что даже вы не смогли ее поколебать. Стоит ли лишать его здоровья? вы знали, что его разум был настолько основан на философских исследованиях, в школах которых он родился и вырос, что это было бы выше любых телесных страданий. Стоит ли лишать его дыхания? насколько незначительной была бы для него эта травма? слава сулила его гению одну из самых долгих жизней: он сам позаботился о том, чтобы лучшая его часть осталась жива, и оградил себя от смерти сочинением своих замечательных произведений красноречия: пока литература будет в почете, пока сила латыни или изящество греческого языка сохранятся, он будет процветать вместе с величайшими писателями, с чьим гением он сравнялся или, если его скромность не позволит мне этого сказать, сравнил свой собственный. Значит, это было единственное средство, которое вы могли придумать, чтобы нанести ему серьезный вред. Чем лучше человек, тем чаще он имеет обыкновение страдать от вашей неизбирательной ярости, от вас, кого следует бояться, даже когда вы даруете кому-то пользу. Как мало стоило бы вам отвести этот удар от того, кому ваши милости, казалось, были дарованы в соответствии с каким-то правильным планом, а не были нанесены наугад в вашей обычной манере!
III.
Позвольте нам, если вам угодно, добавить к этим основаниям для жалоб характер самого юноши, срезанного в разгар его первого роста. Он был достоин быть твоим братом: ты, безусловно, не заслуживала того, чтобы твой брат причинял тебе какую-либо боль, даже если он был недостоин. Все люди одинаково свидетельствуют о его достоинствах: о нем сожалеют ради вас и хвалят за него самого. У него не было качеств, которые вы не были бы рады признать. Вы действительно были бы добры и к худшему брату, но ему ваша братская любовь была отдана тем более свободно, что в нем она нашла столь подходящее поле для своего проявления. Никто никогда не чувствовал его влияния, получая от него обиды, он никогда не использовал тот факт, что ты был его братом, чтобы угрожать кому-либо: он сформировал свой характер по образцу твоей скромности и отразил, какой великой славой и каким тяжелым бременем ты был для своей семьи: бремя, которое он был в состоянии выдержать; но, о безжалостная Судьба, всегда несправедливая к добродетели, — прежде чем твой брат смог вкусить счастье своего положения, его отозвали. Я прекрасно понимаю, что выражаю свои чувства неадекватно; ибо нет ничего труднее, чем найти слова, адекватно передающие великое горе; и все же давайте еще раз оплакать его, если от этого будет какая-то польза: “Что ты имела в виду, Фортуна, когда была такой несправедливой и жестокой? неужели вы так скоро раскаялись в своей милости? Какой жестокостью было обрушиться на братьев, разрушить столь любящий круг столь смертоносным нападением; почему вы принесли траур в дом, столь изобилующий замечательными юношами, в котором ни один брат не уступал высоким стандартам остальных, и без всякой причины увели одного из них? Итак, скрупулезная невинность жизни, старомодная бережливость, способность накапливать огромные богатства с величайшим самоотречением, истинная и неувядаемая любовь к литературе, ум, свободный от малейшего пятна греха, - все это ни к чему не приводит: Полибий в трауре, и, предупрежденный судьбой одного брата о том, чего ему, возможно, придется опасаться за остальных, он боится за тех самых людей, которые утешают его горе. О позор! Полибий в трауре, и скорбит, несмотря на то, что все еще пользуется благосклонностью Цезаря. Без сомнения, Форчун, ты стремилась в своей бессильной ярости доказать, что никто не может быть защищен от твоих нападок, даже сам Цезарь.
IV.
Мы могли бы продолжать обвинять судьбу гораздо дольше, но мы не можем изменить ее: она сурова и неумолима: никто не может поколебать ее упреками, слезами или правосудием. Судьба никогда никого не щадит, никогда никому не делает поблажек. Давайте же воздержимся от бесполезных слез, ибо наше горе скорее унесет нас к нему, чем вернет его к нам; и если оно мучает нас, не помогая нам, мы должны как можно скорее отложить это в сторону и восстановить тонус наших умов после того, как они предавались этому тщетному утешению и горькой роскоши горя: ибо, пока разум не положит конец нашим слезам, фортуна этого не сделает. Прошу вас, оглянитесь вокруг, на всех смертных: везде есть достаточный и постоянный повод для слез: одного человека вынуждает к ежедневному труду тяжелая бедность, другого терзает неутолимое честолюбие, третий боится того самого богатства, которого он когда-то желал, и страдает от удовлетворения своей собственной молитвы: одного человека делает несчастным одиночество, другого - труд, третьего - толпа, которая всегда осаждает его прихожую. Этот человек скорбит, потому что у него есть дети, тот - потому что потерял их. Слезы покинут нас скорее, чем причины их пролить. Разве вы не понимаете, что это, должно быть, за жизнь, которую Природа обещала нам, мужчинам, когда она заставляет нас плакать сразу после нашего рождения? Так мы начинаем жизнь, и вся последующая цепочка лет находится в гармонии с ней. Так мы проводим свою жизнь, и, следовательно, мы должны быть экономны в выполнении того, что нам приходится делать так часто, и когда мы оглядываемся назад на массу печалей, нависших над нами, мы должны если не прекратить наши слезы, то, по крайней мере, приберечь их. Нет ничего, с чем мы должны были бы обращаться более бережно, чем с тем, что нам так часто приходится расходовать.
V.
Вам также будет немалым подспорьем подумать о том, что нет никого, для кого ваше горе более оскорбительно, чем тот, на кого оно номинально возложено: он либо не желает, чтобы вы страдали, либо не понимает, почему вы страдаете. Следовательно, нет причин для служения, которое бесполезно, если его не ощущает тот, кто является его объектом, и которое ему неприятно, если это так. Я могу смело утверждать, что во всем мире нет никого, кто получал бы удовольствие от твоих слез. Что тогда? неужели ты думаешь, что твой брат испытывает к тебе чувства, которых нет ни у кого другого, что он хочет, чтобы ты пострадал из-за своего самоистязания, что он хочет оторвать тебя от дела твоей жизни, то есть от философии и от Цезаря? это маловероятно, потому что он всегда уступал вам дорогу как брату, уважал вас как родителя, ухаживал за вами как за начальником. Он хочет, чтобы вы вспоминали его с теплотой, но не хотел быть для вас источником мучений. Почему же тогда вы настаиваете на том, чтобы изнывать от горя, которому, если у умерших есть какие-то чувства, ваш брат желает положить конец? Если бы это был любой другой брат, о чьей привязанности мог быть какой-либо вопрос, я бы сформулировал все это туманно и сказал: “Если твой брат хочет, чтобы ты мучился бесконечным горем, он не заслуживает такой привязанности; если он этого не желает, отбрось горе, которое затрагивает вас обоих: неестественный брат не должен, хороший брат не хотел бы, чтобы о нем так горевали”, но с тем, чья братская любовь была так ясно доказана, мы можем быть совершенно уверены, что ничто не может ранить его больше, чем то, что ты страдаешь от его потери, что это должно мучить тебя. , чтобы ваши глаза, какими бы недостойными они ни были такой участи, по той же причине постоянно наполнялись и осушались нескончаемыми слезами.
Однако ничто так эффективно не удержит вашу любящую натуру от этих бесполезных слез, как осознание того, что вы должны показать пример своим братьям, мужественно перенося это безобразие судьбы. Вам следует подражать великим полководцам во времена бедствий, когда они старательно изображают жизнерадостность и скрывают несчастья за фальшивой веселостью, чтобы, если солдаты увидят, что их предводитель повержен, они сами не впали в уныние. Теперь это должны сделать и вы. Наденьте личину, которая не отражает ваших чувств, и, если вы, возможно, сможете, отбросьте ее, скрывайте ее внутри себя и спрячьте подальше, чтобы ее не было видно, и позаботьтесь о том, чтобы ваши братья, которые будут считать честным все, что вы делаете, подражать вам в этом и набираться смелости при виде вашей внешности. Ваш долг - быть их утешением и утешительницей; но у вас не будет сил сдержать их горе, если вы потакаете своему собственному.
VI.
Это также может уберечь вас от чрезмерного горя, если вы будете напоминать себе, что ничто из того, что вы делаете, не может быть сделано втайне: все люди сходятся во мнении, что вы важная персона, и вы должны поддерживать этот характер: вы окружены всей этой массой утешителей, которые все заглядывают в ваш разум, чтобы узнать, сколько у него сил противостоять горю, и знаете ли вы просто, как хитро воспользоваться своим благополучием, или же вы также можете мужественно переносить невзгоды: за выражением самих ваших глаз следят. Те, кто способен скрывать свои чувства, могут потворствовать им более свободно ; но вы не вольны хранить какую-либо тайну: ваша удача поставила вас в такое блестящее положение, что ничто из того, что вы делаете, не может быть скрыто: все люди будут знать, как вы перенесли эту вашу рану, сложили ли вы оружие при первом ударе или стояли на своем. Давным-давно любовь к Цезарю возвысила тебя, а твои собственные литературные занятия привели тебя к высшему званию в государстве: тебе не подобает ничего вульгарного, ничего низменного; но что может быть подлее или женственнее, чем стать жертвой горя? Хотя ваша скорбь так же велика, как и скорбь ваших братьев, все же вы не можете потакать ей так сильно, как они: представления, которые сложились у публики о ваших философских знаниях и вашем характере, делают для вас многое невозможным. Люди многого требуют и многого ожидают от вас: вам не следовало привлекать к себе всеобщее внимание, если вы хотели, чтобы вам позволили поступать так, как вам заблагорассудится; как бы то ни было, вы должны выполнить то, что обещали. Все те, кто восхваляет творения вашего гения, кто делает с них копии, кто нуждается в вашем гении, если им не нужно ваше состояние, подобны стражам, приставленным к вашему разуму: следовательно, вы никогда не сможете сделать ничего недостойного характера основательного философа и мудреца без того, чтобы многие люди не пожалели, что когда-либо восхищались вами. Вы не имеете права плакать сверх всякой меры: и это не единственное, чего вы не имеете права делать: вы не можете даже спать после рассвета, или удаляться от шумных хлопот государственных дел к мирному отдыху за городом, или освежать себя увеселительной поездкой, когда утомлены постоянным исполнением обязанностей вашего тяжелого поста, или развлекать себя созерцанием различных зрелищ, или даже устраивать свой день по собственному желанию. Вам запрещено многое из того, что дозволено самым бедным попрошайкам, которые прячутся по норам и углам. Большое состояние - это большое рабство; вы не можете ничего делать по своему желанию: вы должны давать аудиенции всем этим тысячам людей, вы должны отвечать за все эти петиции; вы должны приободриться, чтобы вся эта масса дел, которые стекаются сюда со всех концов света, могла быть в должном порядке представлена на рассмотрение нашего превосходного императора. Повторяю, вам самим запрещено плакать, чтобы вы могли слушать стольких плачущих просителей: ваши собственные слезы должны быть высушены, чтобы могли быть высушены слезы тех, кто находится в опасности и кто желает получить милостивое прощение от добрейшего из кесарей.
VII.
Эти размышления послужат вам частичным средством от вашего горя, но если вы хотите совсем забыть об этом, вспомните Цезаря: подумайте, с какой преданностью, с каким усердием вы обязаны отплатить за милости, которые он вам оказал: тогда вы увидите, что вы не сможете согнуться под своим бременем больше, чем мог бы тот, о ком повествуют нам мифы, тот, чьи плечи поддерживали мир. Даже Цезарь, который может делать все, может не делать многого именно по этой причине: его бдительность охраняет сон всех людей, его труд гарантирует их досуг, его тяжелый труд обеспечивает их удовольствия, его работа сохраняет их праздники. В тот день, когда Цезарь посвятил свое служение вселенной, он потерял его для себя, и подобно планетам, которые всегда безостановочно следуют своим курсом, он никогда не может остановиться или заняться каким-либо своим делом. Определенным образом этот запрет накладывается и на вас; вы можете не считаться со своими собственными интересами или посвятить себя собственным исследованиям: пока миром владеет Цезарь, вы не можете позволить ни радости, ни горю, ни чему-либо другому занимать какую-либо часть вас: вы всем своим существом обязаны Цезарю. Добавь к этому, что, поскольку ты всегда заявлял, что Цезарь был тебе дороже собственной жизни, ты не имеешь права жаловаться на несчастья, пока Цезарь жив: пока он в безопасности, все твои друзья живы, ты ничего не потерял, твои глаза должны быть не только сухими, но и радостными. В нем ваше все, он стоит для вас на месте всего остального: вы недостаточно благодарны за свое нынешнее счастливое состояние (которое, не дай Бог, должно быть у одного из ваших самых мудрых и преданных людей), если позволяете себе плакать, пока Цезарь в безопасности.
VIII.
Теперь я укажу вам еще на одно средство, более домашнего, хотя и не более эффективного характера. Вашей печали больше всего следует опасаться, когда вы удалились в свой собственный дом: ибо, пока ваша божественность находится перед вашими глазами, она не может найти способа добраться до вас, но Цезарь будет владеть всем вашим существом; когда вы покинете его присутствие, печаль, как если бы у нее тогда была возможность напасть, будет подстерегать вас в вашем одиночестве и постепенно овладевать вашим разумом, когда он отдыхает от своих трудов. Поэтому вы не должны ни на минуту оставаться свободными от литературных занятий: в такие моменты пусть литература вернет вам долг, который возложила на нее ваша долгая и верная любовь, пусть она признает вас своим верховным жрецом и почитателем; в такие моменты пусть Гомер и Вергилий часто бывают в вашем обществе, эти поэты, которым человечество обязано не меньше, чем все обязаны вам, и особенно они, потому что вы сделали их известными более широкому кругу, чем тот, для которого они писали. Все время, которое вы доверите их хранению, будет в безопасности. В такие моменты, насколько вы в состоянии, составляйте отчет о деяниях вашего цезаря, чтобы они могли быть прочитаны во все будущие века в панегирике, написанном кем-нибудь из его домочадцев: ибо он сам предоставит вам и благороднейший сюжет, и благороднейший пример для составления истории. Я не осмеливаюсь заходить так далеко, чтобы советовать вам написать в вашем обычном элегантном стиле версию басен Эзопа, произведение, за которое до сих пор не брался ни один римский интеллектуал. Без сомнения, уму, получившему столь сильное потрясение, трудно так быстро вернуться к этим более оживленным занятиям; но если он способен перейти от более серьезных занятий к этим более легким, вы должны рассматривать это как доказательство того, что он восстановил свои силы и снова стал самим собой. В первом случае, хотя он может страдать и медлить, все же серьезный характер рассматриваемого предмета побудит его проявить к нему интерес; но, пока он полностью не выздоровеет, он не выдержит обращения к предметам, о которых следует писать в веселом духе. Поэтому вам следует сначала поупражнять свой ум в серьезных занятиях, а затем оживить его более веселыми.
IX.
Для вас также будет большим утешением, если вы почаще будете спрашивать себя: “Скорблю ли я из-за себя или из-за того, кто ушел? сам по себе я не имею права хвастаться своей нежной чувствительностью; горе простительно только до тех пор, пока оно благородно; но когда оно вызвано только личными интересами, оно уже не проистекает из нежности: ничто не может быть менее подобающим хорошему человеку, чем делать расчет на свое горе по брату. Если я скорблю из-за него, я обязательно должен принять одну из двух следующих точек зрения: если умерший не сохраняет никаких чувств, значит, мой брат избежал всех жизненных невзгод, вернулся на то место, которое он занимал до своего рождения, и, будучи свободным от всякого рода болезней, не может ни бояться, ни желать, ни страдать: что же за безумие тогда с моей стороны никогда не прекращать скорбеть о том, кто никогда больше не будет скорбеть? Если у мертвых есть какие-то чувства, то мой брат сейчас подобен тому, кого выпустили из тюрьмы, в которой он долгое время был заключен, кто, наконец, свободен и сам себе хозяин, и кто наслаждается собой, забавляется созерцанием творений Природы и смотрит сверху вниз на все человеческое, в то время как на божественные вещи, смысл которых он долго и тщетно искал, он смотрит с гораздо более близкой точки зрения. Почему же тогда я изнываю от горя по тому, кто либо пребывает в блаженстве, либо вообще не существует? было бы завистью оплакивать того, кто пребывает в блаженстве, было бы безумием оплакивать того, кто вообще не существует”. Вас трогает мысль о том, что он, по-видимому, был лишен великих благословений как раз в тот момент, когда они обрушились на него? подумав, как много он потерял, вспомните, чего еще он перестал бояться: гнев никогда больше не будет терзать его сердце, болезнь не сокрушит его, подозрительность не будет беспокоить его, гложущая боль зависти, которую мы испытываем при успехах других, не будет преследовать его, ужас не сделает его несчастным, непостоянство фортуны, которая быстро передает свои благосклонности от одного человека к другому, не встревожит его. Если вы правильно подсчитаете, то он получил больше, чем потерял. Он не будет наслаждаться богатством, или вашим влиянием при дворе, или своим собственным: он не получит благ и не будет их даровать: вы представляете его несчастным, потому что он потерял эти вещи, или счастливым, потому что он не скучает по ним? Поверьте мне, тот, кто не нуждается в удаче, счастливее того, кого она сопровождает: все те блага, которые очаровывают нас привлекательными, но нереальными удовольствиями, которые они предоставляют, такие как деньги, высокий пост, влияние и многие другие вещи, которые ослепляют глупую жадность человечества, требуют тяжелого труда для сохранения, рассматриваются другими с горькой завистью и представляют скорее угрозу, чем преимущество для тех, кто ими украшен и обременен. Они скользки и ненадежны; ими никогда нельзя наслаждаться с комфортом; ибо, даже отбросив беспокойство о будущем, нынешнее управление великим процветанием является непростой задачей. Если верить некоторым глубокомысленным искателям истины, жизнь - сплошное мучение: мы как бы брошены в это глубокое и бурное море, приливы и отливы которого то поднимают нас ввысь благодаря внезапным выпадениям удачи, то опускают низко из-за еще больших потерь и вечно швыряют из стороны в сторону, никогда не давая нам покоя на твердой почве. Мы катаемся и бросаемся на волны, иногда сталкиваемся друг с другом, иногда терпим кораблекрушение, всегда пребываем в ужасе. Для тех, кто плывет по этому бурному морю, подверженному любому шторму, нет другой гавани, кроме смерти. Тогда не лишай своего брата покоя: он наконец-то стал свободным, в безопасности и бессмертным: он оставляет в живых Цезаря и всю его семью, тебя, его и твоих братьев. Он покинул Фортейн прежде, чем она перестала относиться к нему благосклонно, в то время как она все еще стояла рядом с ним, щедрой рукой предлагая ему подарки. Теперь он свободно и радостно парит в бескрайних небесах; он покинул этот бедный и низменный регион и воспарил ввысь, к тому месту, каким бы оно ни было, которое принимает в свое счастливое лоно души, освобожденные от цепей материи: теперь он бродит там на свободе и с острейшим восторгом наслаждается всеми благословениями Природы. Ты ошибаешься! твой брат не утратил дневного света, но обрел более прочный свет: куда он ушел, туда должны идти и мы все: почему же тогда мы оплакиваем его судьбу? Он не покинул нас, но прошел перед нами. Поверьте мне, в счастливой смерти есть большое счастье. Мы не можем быть уверены ни в чем даже на целый день: поскольку правда так темна и до нее трудно докопаться, кто может сказать, пришла ли смерть к вашему брату по злому умыслу или по доброте?
X.
Тот, кто так же справедлив во всем, как и вы, должен находить утешение в мысли, что потеря столь благородного брата не причинила вам вреда, но что вы получили благо, получив возможность так долго наслаждаться его привязанностью. Тот, кто не позволяет своему благодетелю выбирать свой собственный способ преподнесения ему подарка, несправедлив; тот, кто не считает то, что он получает, приобретением, и все же считает то, что он отдает обратно, потерей, жаден; тот, кто говорит, что с ним поступили несправедливо, потому что его удовольствию пришел конец, неблагодарен; тот, кто думает, что мы ничего не получаем от хороших вещей, кроме настоящего наслаждения ими, глуп, потому что он не находит удовольствия в прошлых радостях и не считает те, которые прошли, своим самым верным достоянием, поскольку ему не нужно бояться что им придет конец. Человек слишком узко ограничивает свои удовольствия, если он верит, что наслаждается только теми вещами, к которым прикасается и которые видит, если он считает, что насладился ими впустую: ибо всякое удовольствие быстро покидает нас, видя, что оно утекает, проносится через нашу жизнь и уходит почти до того, как оно пришло. Поэтому мы должны заставить наш разум отправиться в прошлое, чтобы вернуть все, что когда-то доставляло нам удовольствие, и часто размышлять об этом в наших мыслях: воспоминание об удовольствиях более истинно и заслуживает большего доверия, чем их реальность. Тогда считайте одним из своих величайших благословений то, что у вас был превосходный брат: вам нужно думать не о том, как долго он мог бы быть у вас дольше, а о том, как долго он был у вас на самом деле. Природа дала его вам, как она дает других другим братьям, не как абсолютную собственность, а как ссуду: впоследствии, когда она сочла нужным, она забрала его обратно и следовала своим собственным правилам действий, вместо того чтобы ждать, пока вы насытитесь своей любовью. Если бы кто-нибудь возмутился необходимостью возвращать взятые взаймы деньги, особенно если бы ему разрешили пользоваться ими без уплаты каких-либо процентов, разве его не сочли бы неразумным человеком? Природа подарила вашему брату его жизнь точно так же, как она подарила вам вашу: пользуясь своими законными правами, она решила попросить одного из вас погасить ее ссуду раньше другого: ее нельзя винить за это, ибо вы знали условия, на которых получили ее: вы должны винить алчные надежды умов смертных, которые время от времени забывают, что такое Природа, и никогда не вспоминают о своей участи, если им не напомнить об этом. Радуйтесь же, что у вас был такой хороший брат, и будьте благодарны за то, что вы пользовались им и наслаждались им, хотя это было на более короткое время, чем вы желали. Подумайте о том, что то, что вы получили от него, было самым восхитительным, что ваша потеря его - обычная для человечества случайность. Нет ничего более непоследовательного, чем то, что человек должен скорбеть о том, что такой хороший брат был с ним недостаточно долго, и не должен радоваться тому, что он, тем не менее, был с ним.
XI.
“Но, ” скажете вы, “ его неожиданно забрали”. Каждого человека вводит в заблуждение его собственная готовность верить во что угодно, и он предпочитает забыть, что те, кого он любит, смертны: и все же Природа дает нам ясные доказательства того, что она не отменит своих законов ни в пользу кого: похоронные процессии наших друзей и незнакомцев проходят ежедневно перед нашими глазами, но мы не обращаем на них внимания, и когда происходит событие, о котором нас предупреждает вся наша жизнь, мы называем его внезапным. Следовательно, это не несправедливость судьбы, а извращенность и неутолимая всеобщая жадность человеческого разума, который возмущен необходимостью покидать место, куда его допустили только с терпением. Насколько праведнее был тот, кто, услышав о смерти своего сына, произнес речь, достойную великого человека, сказав: “Когда я зачал его, я знал, что когда-нибудь он умрет”. В самом деле, вам не нужно удивляться тому, что сын такого человека смог храбро умереть. Он не воспринял известие о смерти своего сына как новость: ибо что нового в умирании человека, когда вся его жизнь - всего лишь путешествие к смерти? “Когда я зачал его, я знал, что когда-нибудь он умрет”, - сказал он, а затем добавил, что проявило еще больше мудрости и мужества: “Именно для этого я его воспитал”. Именно для этого мы все были воспитаны: каждому, кто рождается на свет, суждено умереть. Давайте наслаждаться тем, что нам дано, и отдавать это обратно, когда об этом просят: судьба иногда возлагает свои руки на одних людей, а иногда и на других, но она никогда не обойдет никого стороной совсем. Наш ум всегда должен быть начеку, и хотя он никогда не должен бояться того, что наверняка произойдет, он всегда должен быть готов к тому, что может произойти в любой момент. Зачем мне рассказывать вам о генералах и детях генералов, о людях, облагороженных многими консульствами и триумфами, которые пали жертвой безжалостной судьбы? Целые королевства вместе со своими королями, целые нации со всеми составляющими их племенами - все подчинились своей участи. Все люди, нет, все сущее с нетерпением ожидает конца своих дней; однако не все приходят к одному и тому же концу: один человек расстается с жизнью в разгар своей карьеры, другой - в самом ее начале, третий, кажется, едва ли способен освободиться от нее, когда измучен глубокой старостью и жаждет освобождения: все мы направляемся в одно и то же место, но все мы направляемся туда в разное время. Я не знаю, что глупее - не знать закона смертности или более самонадеянно отказываться ему подчиняться. Подойдите, возьмите в руки стихи, какие вам заблагорассудится, тех двух авторов, на создание которых ваш гений потратил столько труда, которых вы так хорошо перефразировали, что, хотя структура стиха была удалена, его очарование, тем не менее, сохранилось; ибо вы перевели их с одного языка на другой так хорошо, что смогли выполнить самое трудное из всего, а именно воссоздать всю красоту оригинала в иностранной речи: среди их произведений вы не найдете ни одного тома, который не представил бы вам бесчисленных примеров превратностей человеческой жизни, неопределенности событий и слезы проливались по разным причинам. Посмотрите, с каким жаром вы прогремели их высокопарными фразами: вам будет стыдно за то, что вы внезапно потерпели неудачу и не достигли высоты их великолепного языка. Не совершайте ошибки, заставляя каждого, кто по мере своих способностей восхищается вашими произведениями, спрашивать, как столь хрупкий ум мог сформировать такие устойчивые и связные идеи.
XII.
Отврати себя от этих мыслей, которые мучают тебя, и посмотри лучше на те многочисленные и могущественные источники утешения, которыми ты обладаешь: посмотри на своих замечательных братьев, посмотри на свою жену и своего сына. Именно для того, чтобы гарантировать безопасность всего этого, Удача улыбнулась вам в этом квартале: у вас осталось много людей, в ком вы можете найти утешение. Огради себя от стыда, позволяя всем людям думать, что одно-единственное горе имеет для тебя больше силы, чем все эти многочисленные утешения. Вы видите, что все они повержены в такое же уныние, как и вы, и вы знаете, что они не могут помочь вам, более того, что, с другой стороны, они надеются, что вы ободрите их: а потому, чем меньшей ученостью и интеллектом они обладают, тем энергичнее вы должны противостоять злу, которое обрушилось на всех вас. Сам факт того, что чье-то горе разделяют многие люди, действует как утешение, потому что если оно распределено между таким количеством людей, то доля его, которая выпадает на вашу долю, должна быть небольшой. Я никогда не перестану напоминать Цезарю о твоих мыслях. Пока он правит землей и показывает, насколько лучше империя может поддерживаться добротой, чем оружием, пока он руководит делами человечества, вам не грозит ощущение, что вы что-то потеряли: только в этом факте вы найдете достаточную помощь и достаточное утешение; поднимитесь и устремите свои взоры на Цезаря, когда на них навернутся слезы; они высохнут при виде этого величайшего и ярчайшего света; его великолепие привлечет их и прочно приковает к себе, так что они не смогут видеть ничего другого. Тот, кого ты видишь и днем, и ночью, от кого твой разум никогда не отвлекается на более мелкие дела, должен занимать твои мысли и быть твоей защитой от Судьбы; более того, он настолько добр и милосерден ко всем своим последователям, что, я не сомневаюсь, уже наложил много целебных бальзамов на твою рану и снабдил тебя множеством противоядий от твоей печали. Почему, даже если бы он ничего подобного не сделал, сам по себе вид и мысль о Цезаре не являются для вас величайшим утешением? Пусть боги и богини надолго оставят его на земле; пусть он сравнится с деяниями императора Августа и превзойдет его по продолжительности дней! Пока он остается среди смертных, пусть ему никогда не напоминают, что кто-либо из его дома смертен: пусть он долгим и верным служением воспитает своего сына, чтобы тот стал правителем римского народа, и увидит, как он разделит власть своего отца, прежде чем унаследует ее; пусть день, когда его родня вознесет его на небеса, будет далеким, и пусть только наши внуки будут живы, чтобы увидеть это.
XIII.
Фортуна, убери от него свои руки и покажи свою власть над ним только тем, что делаешь ему добро: позволь ему исцелить долгую болезнь, от которой страдало человечество; заменить и восстановить все, что было разрушено безумием нашего покойного государя: пусть эта звезда, пролившая свои лучи на мир, поверженный и погруженный во тьму, всегда ярко сияет: пусть он дарует мир Германии, откроет для нас Британию и поведет город к победе, как над народами, которые покорили его отцы, так и над новыми. Его милосердие, первая из его многочисленных добродетелей, дает мне надежду быть зрителем: ибо он не настолько низверг меня, чтобы никогда больше не воскресить; более того, он вовсе не низверг меня; скорее, он поддержал меня, когда я был поражен злой судьбой и шатался, и мягко использовал свою божественную руку, чтобы предотвратить мое стремительное падение: он ходатайствовал за меня перед Сенатом и не только даровал мне жизнь, но даже умолял ее за меня. Он разберется в моем деле: пусть он сочтет мое дело таким, как ему хотелось бы; пусть его правосудие объявит его благим или его милосердие сочтет его таковым: его доброта ко мне будет одинаковой в любом случае, знает ли он, что я невиновен, или предпочитает, чтобы обо мне так думали. Между тем для меня является большим утешением в моих собственных страданиях видеть, как Его помилование распространяется по всему миру: даже из того уголка, в котором я заключен, Его милость извлекла на свет многих изгнанников, которые были похоронены и забыты здесь на долгие годы, и я не боюсь, что меня одного это обойдет стороной. Он лучше всех знает, в какое время ему следует проявить благосклонность к каждому мужчине: я приложу все усилия, чтобы ему не пришлось краснеть, когда он придет ко мне. О, как благословенно твое милосердие, цезарь, благодаря которому изгнанники живут более мирно во время твоего правления, чем принцы во времена Гая! Мы не дрожим и не ожидаем рокового удара каждый час, и не приходим в ужас всякий раз, когда в поле зрения появляется корабль: вы положили пределы жестокости Фортуны по отношению к нам и дали нам нынешний мир и надежды на более счастливое будущее. Вы действительно можете быть уверены, что справедливы только те молнии, которым поклоняются даже те, кого они поражают.
XIV.
Таким образом, этот принц, который является всеобщим утешителем всех людей, если я не ошибаюсь, уже оживил ваш дух и применил более мощные средства к столь тяжелой ране, чем я могу: он уже укрепил вас во всех отношениях: его необычайно цепкая память уже снабдила вас всеми примерами, которые приведут к успокоению; его опытное красноречие уже продемонстрировало вам все заповеди мудрецов. Поэтому никто не мог бы утешить вас так хорошо, как он: когда он говорит, его слова приобретают больший вес, как если бы они были изречениями оракула: его божественный авторитет сокрушит всю силу вашего горя. Тогда подумайте, что он говорит вам следующее: “Судьба выбрала вас не единственным человеком в мире, получившим столь жестокий удар: на всей земле нет и никогда не было дома, которому не о чем было бы оплакивать: я опущу примеры, взятые из простого стада, которые, хотя и менее важны, также бесконечны по количеству, и я обращу ваше внимание на Календарь и Государственные хроники. Видите ли вы все эти образы, которые заполняют зал Цезарей? нет ни одного из этих людей, кого бы особенно не мучили семейные печали: как один из тех людей, которые сияют там как украшение веков, не был либо замучен горем по кому-то из своей семьи, либо наиболее горько оплакивался теми, кого он оставил позади. Почему я должен напоминать вам о Сципионе Африканусе, который услышал весть о смерти своего брата, когда сам был в изгнании? тот, кто спас своего брата из тюрьмы, не мог спасти его от его судьбы. И все же все видели, насколько нетерпелива братская привязанность Африкана, и даже имели равный закон: в тот самый день, когда Сципион Африканский спас своего брата из рук призрака, он, хотя и не занимал никакой должности, протестовал против действий народного трибуна. Он оплакивал своего брата так же великодушно, как защищал его. Почему я должен напоминать вам о Сципионе Эмилиане, который почти в одно и то же время был свидетелем триумфа своего отца и похорон двух своих братьев? и все же, хотя он был подростком и едва ли старше мальчика, он перенес внезапную утрату, постигшую его семью в самый момент триумфа Павла, со всем мужеством, которое подобает человеку, родившемуся, чтобы Рим не мог остаться без Сципиона и чтобы он мог остаться без Карфагена.
XV.
Почему я должен говорить о близости двух Лукуллов, которая была нарушена только их смертью? или о Помпеях? которому жестокость Судьбы даже не позволила погибнуть в результате той же катастрофы; ибо Секст Помпей, во-первых, пережил свою сестру, смертью которой были разорваны прочные узы мира в Римской империи, и он также пережил своего благородного брата, которого Фортуна вознесла так высоко, чтобы она могла низвергнуть его с такой же высоты, с какой она уже низвергла его отца; однако после этого великого несчастья Секст Помпей смог не только перенести свое горе, но даже начать войну. Мне приходят на ум бесчисленные примеры братьев, разлученных смертью; действительно, с другой стороны, мы видим очень мало пар братьев, состарившихся вместе; однако я ограничусь примерами из моей собственной семьи. Никто не может быть настолько лишен чувств или разума, чтобы жаловаться на то, что Фортуна погрузила его в траур, когда он узнает, что она жаждала слез самих Цезарей. Император Август потерял свою любимую сестру Октавию, и хотя природа предназначила его для небес, все же она не ослабила своих законов, чтобы избавить его от траура на земле: более того, он перенес все виды тяжелой утраты, потеряв сына своей сестры, который должен был стать его наследником. В общем, не говоря уже о его горестях в деталях, он потерял своего зятя, своих детей и внуков, и, пока он оставался среди людей, ни одному смертному так часто не напоминали о том, что он мужчина. И все же его разум, который был способен вынести все, вынес все эти тяжкие печали, и блаженный Август был победителем не только чужих народов, но и своих собственных печалей. Гай Цезарь, внук благословенного Августа, моего двоюродного деда по материнской линии, в первые годы возмужания, когда принц Римской молодежи готовился к парфянской войне, потерял своего любимого брата Луция, который также был "принцем римской молодежи", и из-за этого больше страдал умом, чем впоследствии телом, хотя перенес оба несчастья с величайшим благочестием и стойкостью. Тиберий Цезарь, мой дядя по отцовской линии, потерял своего младшего брата Друза Германика, моего отца, когда тот открывал самые внутренние крепости Германии и приводил самые свирепые племена под власть Римской империи; он обнял его и получил его последний поцелуй, но он, тем не менее, сдерживал не только свое горе, но и горе других, и когда вся армия, не просто опечаленная, но и убитая горем, потребовала тело своего Друза для себя, он заставил их горевать только так, как подобает горевать римлянам, и научил их, что они должны скорбеть. необходимо соблюдать воинскую дисциплину не только в бою, но и в трауре. Он не смог бы сдержать чужих слез, если бы сначала не подавил свои собственные.
XVI.
“Марк Антоний, мой дед, которому не было равных, кроме своего завоевателя, получил известие о казни своего брата в то самое время, когда государство было в его распоряжении и когда, как член триумвирата, он не видел никого в мире, превосходящего его по силе, более того, когда, за исключением двух его коллег, каждый человек был подчинен самому себе. О распутная Фортуна, какую забаву ты себе устраиваешь из человеческих горестей! В то самое время, когда Марк Антоний был возведен на трон с властью над жизнью и смертью своих соотечественников, брата Марка Антония вели на смерть; и все же Антоний перенес эту жестокую рану с тем же величием духа, с каким переносил все другие свои испытания; и он оплакивал своего брата, пролив кровь двадцати легионов на его гривы. Однако, если оставить в стороне все остальные случаи, не говоря уже о других смертях, произошедших в моем собственном доме, Фортуна дважды обрушивалась на меня из-за смерти брата; она дважды убедилась, что может ранить меня, но не может свергнуть. Я потерял своего брата Германика, которого я любил так, что любой поймет, если подумает, как любящие братья любят друг друга; и все же я настолько обуздал свою страсть к горю, что не оставил незавершенным ничего, к чему можно было бы призвать доброго брата, и все же не совершил ничего, в чем можно было бы обвинить государя ”. Подумайте, тогда, что наш общий родитель приводит вам эти примеры и что он указывает вам, как Фортуна не уважает и не считает неприкосновенным ничто, кто на самом деле осмеливается посылать похоронные процессии из того самого дома, в котором ей придется искать богов: поэтому пусть никто не удивляется, что она совершает какой-либо акт жестокости или несправедливости; ибо как она могла проявить хоть какую-то человечность или умеренность в своих отношениях с частными семьями, когда ее безжалостная ярость так часто покрывала черным сам трон? Она не изменит своим привычкам, даже если ее будут упрекать не только от меня, но и от всей нации: она будет придерживаться своего курса, несмотря на все молитвы и жалобы. Такова была Фортуна всегда, и такой она всегда будет в связи с человеческими делами: она никогда не гнушалась нападать на что-либо и никогда ничего не оставит в покое; она будет свирепствовать повсюду ужасно, как всегда имела обыкновение делать: она осмелится войти со злыми намерениями в те дома, вход в которые находится через храмы богов, и повесит знаки траура на увитые лаврами дверные косяки. Однако, если она еще не решила уничтожить род человеческий, если она по-прежнему благосклонно смотрит на римскую нацию, пусть наши публичные и частные молитвы убедят ее считать священным этого принца, которого все люди считают священным, который был дарован им небом, чтобы дать им покой после их несчастий: пусть она научится у него милосердию, и пусть самый кроткий из всех монархов научит ее кротости.
XVII.
Поэтому вам следует обратить свой взор на всех людей, которых я только что упомянул, которые либо были обожествлены, либо состояли в близком родстве с теми, кто был обожествлен, и, когда Фортуна возложит на вас свои руки, переносить это спокойно, видя, что она не уважает даже тех, чьими именами мы клянемся. Ваш долг - подражать их постоянству в переносе страданий и торжествовать над ними, насколько простому человеку позволено следовать по стопам бессмертных. Хотя во всех других вопросах ранг и рождение делают большие различия между людьми, все же добродетель открыта для всех; она никого не презирает при условии, что он считает себя достойным обладать ею. Конечно, вы не можете сделать ничего лучше, чем последовать примеру тех, кто, хотя они и могли бы разозлиться из-за того, что не были освобождены от этого зла, тем не менее решили рассматривать это, единственное, что низводит их до уровня других людей, не как зло, причиненное им самим, но как закон нашей смертной природы, и переносить то, что с ними случается, без излишней горечи и гнева, и все же не в низменном или трусливом духе: ибо не по-человечески не чувствовать наших горестей, в то время как не по-мужски не переносить их. Когда я просматриваю список всех Цезарей, у которых судьба отняла сестер или братьев, я не могу обойти вниманием того, кто недостоин фигурировать в списке Цезарей, кого Природа создала причиной гибели и позора рода человеческого, кто полностью разрушил государство, которое сейчас восстанавливается под мягким правлением самого милосердного из государей. Потеряв свою сестру Друзиллу, Гай Цезарь, человек, который не мог ни скорбеть, ни радоваться, как подобает принцу, избегал встречаться со своими соотечественниками и разговаривать с ними, не присутствовал на похоронах своей сестры, не отдал ей общепринятую дань уважения, но попытался забыть печали, вызванные этой самой печальной смертью, играя в кости на своей вилле в Альбане, сидя на судейском месте и выполняя подобные обычные обязанности. Какой позор для Империи! Римский император утешал себя, играя в азартные игры из-за горя по поводу потери сестры! Этот самый Гай с безумным легкомыслием одно время отращивал бороду и волосы, а в другое время бесцельно бродил по побережью Италии и Сицилии. Он никогда четко не решал, хочет ли он, чтобы по его сестре оплакивали или чтобы ей поклонялись, и в течение всего времени, пока он воздвигал храмы и святыни в ее честь, он наказывал тех, кто не проявлял достаточной печали, самыми жестокими пытками: ибо его ум был настолько неуравновешенным, что он был в такой же степени подавлен невзгодами, в какой был неподобающе воодушевлен успехом. Далеко не каждый римлянин последует такому примеру, либо отвлечет свой разум от горя неразумными развлечениями, либо возбудит его неприличной убогостью и пренебрежением, либо будет настолько бесчеловечен, что утешит себя, получая удовольствие от страданий других.
XVIII.
Вам, однако, не нужно менять ни одной из ваших обычных привычек, поскольку вы приучили себя любить те занятия, которые, хотя и в высшей степени подходят для совершенствования нашего счастья, в то же время учат нас, как легче всего переносить несчастья, и которые в то же время являются величайшей честью и величайшим утешением для человека. Поэтому теперь погрузитесь еще глубже в свои занятия, теперь окружите ими свой разум, как укреплениями, чтобы горе не нашло места, куда оно могло бы проникнуть. В то же время продлите память о вашем брате, поместив какие-нибудь мемуары о нем среди других ваших сочинений: ибо это единственный памятник, который может быть воздвигнут человеком, который не может повредить никакая буря, не может разрушить время. Другие, состоящие из груды камня, глыб мрамора или огромных насыпей земли, наваленных сверху, не могут надолго сохранить память о нем, потому что сами они погибают; но памятники, воздвигнутые гением, вечны. Одари ими своего брата, забальзамируй его в них: тебе будет лучше увековечить его вечным творением гения, чем оплакивать его бесполезной скорбью. Что касается самой Фортуны, хотя я не могу прямо сейчас отстаивать ее правоту перед вами, потому что все, что она дала нам, теперь ненавистно вам, потому что она кое-что у вас отняла, все же я буду отстаивать ее правоту, как только время позволит вам более беспристрастно судить о ее действиях: действительно, она много дала вам, чтобы загладить обиду, которую она вам причинила, и она даст еще больше впоследствии в качестве искупления этого: и, в конце концов, это она сама подарила вам этого брата, которого она отняла. Воздержитесь же тогда демонстрировать свои способности против самих себя или разделять свое горе против самих себя: ваше красноречие, без сомнения, может заставить мелочи казаться великими, и, наоборот, может принижать и обесценивать великие вещи до тех пор, пока они не покажутся сущими пустяками; но пусть оно прибережет эти силы и употребит их на какой-нибудь другой предмет, а в настоящее время посвятит все свои силы задаче утешения вас. Однако посмотрите, не является ли даже эта задача ненужной. Природа требует от нас определенного количества горя, наше воображение добавляет к нему еще немного; но я никогда не запрещу вам горевать вообще. Я действительно знаю, что есть некоторые люди, чья мудрость скорее сурова, чем храбра, которые говорят, что мудрый человек никогда не стал бы скорбеть. Мне кажется, что они никогда не могли оказаться в положении плакальщиков, ибо в противном случае несчастье выбило бы из них всю их надменную философию и, пусть даже против их воли, вынудило бы их признаться в своем горе. Разум сделал бы достаточно, если бы он всего лишь отсек от нашего горя все лишнее и бесполезное: что касается того, что он вообще не позволяет нам горевать, то этого мы не должны ни ожидать, ни желать. Пусть она скорее удержит нас в рамках сдержанного горя, которое не имеет ничего общего ни с безразличием, ни с безумием, и пусть она удержит наши умы в том состоянии, которое становится любовью без волнения: пусть ваши слезы текут, но пусть они когда-нибудь перестанут литься; стоните так глубоко, как вам хочется, но пусть ваши стоны когда-нибудь прекратятся; регулируйте свое поведение так, чтобы и философы, и братья могли это одобрить. Доставьте себе удовольствие часто думать о своем брате, постоянно говорить о нем и постоянно поддерживать его присутствие в своей памяти; в этом вы не сможете преуспеть, если не сделаете воспоминание о нем приятным, а не печальным: ибо вполне естественно, что ум должен уклоняться от предмета, который он не может созерцать без грусти. Подумайте о его скромном характере, о его способностях к бизнесу, о его усердии в его осуществлении, о его верности своему слову. Рассказывайте другим людям обо всех его словах и поступках и напоминайте о них себе: подумайте, каким хорошим он был и каким великим, как вы надеялись, он может стать; ибо есть ли успех, на который вы не могли бы смело поставить, что такой брат одержит победу?
Я собрал эти размышления наилучшим образом, на какой был способен, ибо мой разум затуманен и одурманен скукой моего долгого изгнания: поэтому, если вы сочтете их недостойными внимания человека вашего ума или неспособными утешить вас в вашем горе, вспомните, как невозможно для того, кто полон своих собственных печалей, найти время, чтобы помочь другим, и как трудно изъясняться на латинском языке, когда вокруг не слышно ничего, кроме грубого иностранного жаргона, который даже варвары более развитого происхождения не могут найти. цивилизованные люди относятся к этому с отвращением.
НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛАНИЯ

Перевод Ричарда Мотта Гаммера
Составленные около 64 года в конце жизни Сенеки, Послания моралеса к Луцилию представляют собой сборник из 124 писем, адресованных другу автора Луцилию, прокуратору Сицилии, который известен только по сочинениям Сенеки. Каждое послание начинается фразой “Seneca Lucilio suo salutem” (Сенека приветствует своего Луцилия) и заканчивается словом “Vale” (“Прощай”). В этих письмах Сенека дает своему другу советы о том, как стать более преданным Стоиком, несмотря на многочисленные жизненные испытания. Хотя послания являются продуктом эклектичной формы стоической философии Сенеки, а также высокого уважения автора к философу Эпикуру, они также дают ценное представление о повседневной жизни древнего Рима.

Эпикур (341-270 гг. до н.э.) был древнегреческим философом, а также основателем философской школы под названием эпикурейство. Сохранилось лишь несколько фрагментов и писем из трудов Эпикура, при этом многие ключевые цитаты сохранились в посланиях Сенеки.
Содержание
Введение
I. Об экономии времени
II. О дискурсивности чтения
III. Об истинной и ложной дружбе
IV. Об ужасах смерти
V. О смысле философии
VI. Об обмене знаниями
VII. О толпе
VIII. Об уединении философа
IX. О философии и дружбе
X. О жизни для себя
XI. О румянце скромности
XII. О старости
XIII. О беспочвенных страхах
XIV. О причинах ухода из мира
XV. О мускулах и мозгах
XVI. О философии, путеводителе по жизни
XVII. О философии и богатстве
XVIII. О праздниках и посте
XIX. О мирской суете и уединении
XX. О практике того, что вы проповедуете
XXI. О славе, которую принесут вам мои Труды
XXII. О тщетности половинчатых мер
XXIII. Об истинной Радости, которая приходит от Философии
XXIV. О презрении к смерти
XXV. О Реформации
XXVI. О старости и смерти
XXVII. О Благе, которое Пребывает
XXVIII. О путешествиях как лекарстве от недовольства
XXIX. О критическом состоянии Марцеллина
XXX. О покорении Завоевателя
XXXI. О Песнях сирен
XXXII. О прогрессе
XXXIII. О тщетности заучивания Максим
XXXIV. О многообещающем ученике
XXXV. О дружбе родственных умов
XXXVI. О ценности выхода на пенсию
XXXVII. О верности добродетели
XXXVIII. О тихой беседе
XXXIX. О благородных устремлениях
XL. О надлежащем стиле философского дискурса
XLI. О Боге внутри нас
XLII. О ценностях
XLIII. Об относительности славы
XLIV. О философии и родословных
XLV. О софистической аргументации
XLVI. О новой книге Луцилия
XLVII. О главном и Ведомом
XLVIII. О придирках , недостойных философа
XLIX. О краткости жизни
Л. О нашей слепоте и ее лечении
LI. О байях и морали
LII. О выборе наших Учителей
LIII. О недостатках Духа
ЛИВ. Об астме и смерти
LV. На вилле Ватии
LVI. О тишине и изучении
LVII. Об испытаниях Путешествия
LVIII. О Том , Чтобы Быть
ЛИКС. Об удовольствии и утехе
LX. О вредных молитвах
LXI. Радостно Встречая Смерть
LXII. В Хорошей Компании
LXIII. О скорби по потерянным друзьям
LXIV. О задаче философа
LXV. О Первой причине
LXVI. О различных аспектах добродетели
LXVII. О плохом здоровье и стойкости к страданиям
LXVIII. О мудрости и выходе на Пенсию
LXIX. Об отдыхе и беспокойстве
LXX. В нужное время отсоединить кабель
LXXI. О Высшем Благе
LXXII. О бизнесе как враге философии
LXXIII. О философах и королях
LXXIV. О добродетели как прибежище от мирских забот
LXXV. О болезнях души
LXXVI. Об обучении мудрости в старости
LXXVII. О самоубийстве
LXXVIII. О целительной силе разума
LXXIX. О вознаграждении за научные открытия
LXXX. О мирских обманах
LXXXI. О преимуществах
LXXXII. О естественном страхе смерти
LXXXIII. О Пьянстве
LXXXIV. О сборе идей
LXXXV. О некоторых тщетных силлогизмах
LXXXVI. На вилле Сципиона
LXXXVII. Несколько аргументов в пользу простой жизни
LXXXVIII. О гуманитарных и профессиональных исследованиях
LXXXIX. По части философии
XC. О роли философии в прогрессе человека
XCI. Об уроке, который следует извлечь из сожжения Лиона
XCII. О счастливой жизни
XCIII. О качестве жизни в сравнении с продолжительностью
XCIV. О ценности советов
XCV. О полезности базовых принципов
XCVI. О встрече с трудностями
XCVII. О вырождении века
XCVIII. О непостоянстве фортуны
XCIX. О утешении скорбящих
С. О трудах Фабиана
CI. О тщетности планирования на будущее
CII. О признаках нашего Бессмертия
CIII. Об опасностях общения с нашими собратьями
ГРАЖДАНСКОЕ общество. О заботе о здоровье и душевном спокойствии
РЕЗЮМЕ. О том, как уверенно смотреть на мир
CVI. О телесности добродетели
CVII. О повиновении Вселенской воле
CVIII. О подходах к философии
CIX. О братстве мудрецов
СХ. Об истинном и ложном Богатстве
CXI. О тщете умственной гимнастики
CXII. Об исправлении закоренелых грешников
CXIII. О жизненности Души и ее свойствах
CXIV. О стиле как зеркале характера
CXV. О поверхностных благословениях
CXVI. О самоконтроле
CXVII. О реальной этике как превосходящей силлогистические тонкости
CXVIII. О тщеславии поиска места
CXIX. О природе как о нашем лучшем поставщике
CXX. Еще о добродетели
CXXI. Об инстинкте у животных
CXXII. О тьме как покрове Зла
CXXIII. О конфликте между удовольствием и добродетелью
CXXIV. Об истинном Благе, достигаемом разумом
Приложение

Введение
Среди личностей ранней Римской империи мало кто представляет для современных читателей такой драматический интерес, как Луций Анней Сенека, автор Посланий, которые переведены в этом томе. Родившийся в провинции, получивший образование в Риме, видный адвокат, выдающийся изгнанник, пользующийся доверием государственный министр и обреченная жертва капризного императора, Сенека настолько связан с эпохой, в которую он жил, что, читая его произведения, мы читаем произведения истинного представителя самого захватывающего периода римской истории.
Сенека родился в 4 году до н.э., во времена больших возможностей, в Кордубе, в Испании, в семье талантливого ритора Аннея Сенеки. Мы выяснили, что семья переехала в Рим во время детства Луция, что он получил образование юриста и что вскоре его привлекла философия стоиков, суровая нянька героев в течение первого столетия существования империи. То, что его социальные связи были выдающимися, мы заключаем из известности и утонченности его брата Галлиона – Галлиона из Нового Завета, – из того факта, что он сам был замечен и чуть не приговорен к смерти императором Калигулой вскоре после того, как начал выступать публично, и особенно потому, что его тетя, которую он навещал в Египте, была женой губернатора этой страны.
Вплоть до 41-го года он процветал. Он упоминает о своих детях, о своей матери, которая, как и мать Гете, кажется, привила ему идеализм и определенную долю мистицизма, а также о многих ценных друзьях. Но в течение того же года в результате придворных интриг он был сослан на остров Корсика. Обвинение против него заключалось в слишком большой близости с Юлией Ливиллой, несчастной сестрой покойного императора и заклятым врагом Мессалины, чей муж, Клавдий, отозвал принцессу из ссылки. Мы можем не принимать во внимание любое преступление со стороны Сенеки, потому что даже переполненный сплетнями Светоний говорит: “Обвинение было расплывчатым, и обвиняемому не было предоставлено возможности защищаться”.
Восемь лет изгнания были плодотворными для большой литературной работы. Трагедии, оказавшие такое влияние на более позднюю драматургию, являются плодом этого периода, помимо некоторых эссе на философские темы и довольно раболепного письма Полибию, богатому вольноотпущеннику при дворе Клавдия. Однако в 49 году Фортуна, которую Сенека как стоик так часто высмеивает, пришла ему на помощь. Агриппина отозвала его и назначила наставником своего маленького сына, позже ставшего императором Нероном. Занимая обычные государственные должности и приобретая все большую известность, Сенека управлял делами принца в партнерстве с преторианцем Бурром. Вместе они поддерживали баланс сил между троном и Сенатом вплоть до смерти Бурра в 62 году. По прошествии этого времени философ без поддержки военной мощи был не в состоянии справиться с пороками и прихотями монстра на троне.
Последние два года жизни Сенека провел в путешествиях по южной Италии, сочиняя очерки по естественной истории и облегчая свою отягощенную душу перепиской со своим другом Луцилием. В 65 году он покончил с собой, предвидя акт насилия со стороны императора; в этом героическом поступке его благородно поддержала его молодая жена Паулина. Лучший отчет об этих мрачных днях дан у Тацита.
Все эти письма адресованы Луцилию. Из внутренних свидетельств мы заключаем, что родиной этого Луцилия была Кампания, а его родным городом Помпеи или Неаполь. Он был римским рыцарем, занявшим это положение, как говорит нам Сенека, исключительно благодаря трудолюбию. Видный деятель государственной службы, он занимал много важных должностей и на момент написания Писем был прокуратором Сицилии. Похоже, у него были эпикурейские наклонности, как и у многих мужчин из этой части Италии; автор спорит и пытается самым добрым образом склонить его к стоицизму. Луцилий писал книги, интересовался философией и географией, близко знал многих высокопоставленных лиц, и некоторые считают его автором дошедшей до нас поэмы "Этна".
Когда началась их дружба, мы не можем сказать. "Естественные вопросы" и "Письма" относятся к последним годам жизни Сенеки. Оба адресованы Луцилию. Эссе De Providentia, которое также было посвящено ему, имеет сомнительную дату и может быть датировано любым временем между началом ссылки на Корсику и периодом, когда были написаны Письма.
Несмотря на множество проблем, с которыми мы сталкиваемся, можно с уверенностью сказать, что 63-65 годы составляют период Писем. Мы находим возможные намеки на кампанское землетрясение 63 года, упоминание о пожаре в Лионе, который произошел либо в 64, либо в 65 году, и различные намеки на то, что философ путешествовал по Италии, чтобы забыть о политике. Форма этого произведения, как говорит Бэкон, представляет собой сборник эссе, а не писем. Адресат часто упоминается по имени; но его личность вторична по отношению к основной цели. Язык в начале семьдесят пятого письма, например, может навести на мысль, что они были набросаны в тесной последовательности: “Вы жалуетесь, что получаете от меня письма, написанные довольно небрежно”; но остроумное сопоставление эффектных слов, баланс стиля и мысли и постоянное стремление к конкретике указывают на то, что язык обличительной речи повлиял на неформальность послания.
Структура каждой буквы интересна. Конкретный факт, такой как упоминание о болезни, путешествие по морю или суше, инцидент, подобный приключению в Неаполитанском туннеле, вечеринка на пикнике или собрание друзей, обсуждающих вопросы Платона, Аристотеля или Эпикура, – вот элементы, которые служат оправданием для последующих размышлений. После такого вступления писатель переходит к своей теме; он имеет дело с абстрактными предметами, такими как презрение к смерти, мужество мудреца или качество Высшего Блага. Мы не будем упоминать источники всех этих тем в сносках, а попытаемся объяснить только то, что неясно по смыслу или необычно по своему значению. Теория идей Платона, категории Аристотеля, Теофраст о Дружбе, Эпикур об удовольствии и все бесчисленные доктринальные оттенки различий, которые мы находим у лидеров стоиков, по крайней мере, набросаны в общих чертах.
Но мы должны отдать должное оригинальности самого философа. В этих письмах невозможно игнорировать продвижение с несколько жесткой и цицероновской точки зрения в привлекательную и дискуссионную страну того, что справедливо можно назвать современными идеями. Стиль Посланий смелый, как и сама мысль.
Рассмотренные в совокупности, письма образуют плодотворное и полезное руководство самого широкого охвата и интереса. Ценность интеллектуального чтения и занятий, способствующих развитию культуры, Луцилию преподносится часто, особенно в № II. и LXXXVIII. Сенека согласен с определением высших исследований как “тех, которые не имеют отношения к простой полезности”. Достоинство профессии оратора (XL. и CXIV.) доводится до сведения молодого торговца, сделавшего все своими руками, который, похоже, склонен к показному выступлению. Современная нота прослеживается, когда автор протестует против свинских и унизительных последствий рабства или гладиаторских боев (XLVII. и LXX.); проповедует против вырождения пьянства (LXXXIII.); изображает прелести простой жизни и любви к природе (LVII., LXVII., LXXIX., LXXXVI., LXXXVII., XC., XCIV.); рекомендует уйти на пенсию (XVIII., LI., LVI., LXXX., CXXII.); или проявляет интерес бэконианца к научным изобретениям (LVII., LXXIX.). Наиболее поразительной из всех является просьба ( XCIV.) за равенство полов и супружескую верность со стороны мужа, что должно толковаться не менее строго, чем честь со стороны жены. Увлечение легкой атлетикой также анализируется и порицается (XV.).
Послания содержат также, конечно, обычные литературные типы, которые каждый римский эпистолограф счел бы своим долгом ввести. Есть consolatio; есть тема дружбы; есть лекции по философии, взятые из вторых рук у Платона, Аристотеля и Теофраста, как мы указывали выше; и несколько типично римских восхвалений некоторых стариков (включая самого автора), которые борются с физическими недостатками. Но ни один другой латинский писатель не интерпретирует доктрину стоиков лучше, с римской точки зрения. Факты из жизни Сенеки доказывают искренность его высказываний и смягчают остроту многих насмешек, которые мы находим у Диона Кассия по поводу баснословных сумм, которые он получал под проценты, и дорогих столов, купленных для дворца миллионера.
Наконец, ни у одного языческого автора, за исключением, возможно, Вергилия, красота святости (XLI.) не представлена так искренне с римской точки зрения. Хотя его связь с ранней Церковью была опровергнута, Сенека демонстрирует современный, христианский дух. Три из упомянутых выше идеалов - ненависть к боям на арене, гуманное обращение с рабами и святость брака - привлекают нас к Сенеке как к такому учителю, как Джереми Тейлор.
Латинский текст не претендует на оригинальность; переводчик перенял, с очень небольшими отклонениями, второе издание О. Хенсе. Этот текст он нашел превосходным, и ему также помогли примечания, сопровождающие Избранные письма У. К. Саммерса.
Ричард М. Гаммер.
Хаверфордский колледж, май 1916 года.
I. Об экономии времени
Привет от Сенеки его другу Луцилию.
1. Продолжай действовать таким образом, мой дорогой Луцилий – освободи себя ради себя самого; соберись и побереги свое время, которое до недавнего времени у тебя отнимали силой, или крали, или просто ускользало из твоих рук. Заставьте себя поверить в правдивость моих слов о том, что определенные моменты урываются у нас, что некоторые мягко удаляются, а другие ускользают за пределы нашей досягаемости. Однако самый позорный вид потерь - это потери по неосторожности. Более того, если вы внимательно отнесетесь к проблеме, то обнаружите, что большая часть нашей жизни проходит, когда мы занимаемся плохими делами, значительная часть - когда мы ничего не делаем, и вся она проходит, когда мы делаем то, что не соответствует цели. 2. Какого человека вы можете мне показать, который хоть сколько-нибудь дорожит своим временем, который оценивает ценность каждого дня, который понимает, что он умирает ежедневно? Ибо мы ошибаемся, когда с нетерпением ждем смерти; большая часть смерти уже прошла. Какие бы годы ни были позади, они в руках смерти.
Поэтому, Луцилий, поступай так, как ты мне пишешь: держи в узде каждый час. Беритесь за сегодняшнюю задачу, и вам не нужно будет так сильно зависеть от завтрашней. Пока мы откладываем, жизнь пролетает незаметно. 3. Ничто, Луцилий, не принадлежит нам, кроме времени. Природа доверила нам владение этой единственной вещью, настолько мимолетной и скользкой, что любой, кто пожелает, может лишить нас владения. Какими глупцами бывают эти смертные! Они допускают, чтобы самые дешевые и бесполезные вещи, которые можно легко заменить, включались в расчет после того, как они их приобрели; но они никогда не считают себя в долгу, когда получают часть этого драгоценного товара – времени! И все же время - это единственный заем, который не может погасить даже благодарный получатель.
4. Возможно, вы захотите узнать, как я, который так свободно проповедую вам, практикую. Признаюсь откровенно: мой расходный счет сбалансирован, как и следовало ожидать от человека, который свободен в действиях, но осторожен. Я не могу похвастаться, что ничего не трачу впустую, но я могу, по крайней мере, сказать вам, что я трачу впустую, а также причину и способ потери; я могу назвать вам причины, по которым я бедный человек. Однако моя ситуация такая же, как и у многих, кто оказался в бедственном положении не по своей вине: все их прощают, но никто не приходит им на помощь.
5. Каково же тогда положение вещей? Вот что: я не считаю человека бедным, если ему достаточно того немногого, что осталось. Однако я советую вам сохранить то, что действительно ваше; и вы не можете начинать слишком рано. Ибо, как верили наши предки, слишком поздно экономить, когда доберешься до остатков в бочке. Того, что остается на дне, немного, а качество отвратительное. Прощай.
II. О дискурсивности чтения
1. Судя по тому, что вы мне пишете, и по тому, что я слышу, у меня складывается хорошее мнение относительно вашего будущего. Вы не бегаете туда-сюда и не отвлекаете себя переменой места жительства, ибо такое беспокойство - признак расстроенного духа. На мой взгляд, основным признаком хорошо упорядоченного ума является способность человека оставаться на одном месте и задерживаться в собственной компании. 2. Однако будьте осторожны, чтобы чтение множества авторов и книг любого рода не сделало вас рассеянным и неустойчивым. Вы должны задержаться среди ограниченного числа выдающихся мыслителей и переварить их работы, если хотите извлечь идеи, которые прочно закрепятся в вашем уме. Везде означает нигде. Когда человек проводит все свое время в зарубежных поездках, в конце концов у него появляется много знакомых, но нет друзей. И то же самое должно быть справедливо в отношении людей, которые не стремятся к близкому знакомству ни с одним автором, но посещают их всех в поспешной манере. 3. Пища не приносит пользы и не усваивается организмом, если она покидает желудок сразу после употребления; ничто так не препятствует излечению, как частая смена лекарств; ни одна рана не заживет, если пробовать одну мазь за другой; растение, которое часто перемещают, никогда не сможет вырасти сильным. Нет ничего настолько эффективного, что могло бы быть полезным, пока оно перемещается. И при чтении многих книг это отвлекает.
Соответственно, поскольку вы не можете прочитать все книги, которые у вас есть, достаточно иметь только столько книг, сколько вы можете прочитать. 4. “Но, ” отвечаете вы, - я хочу погрузиться сначала в одну книгу, а затем в другую”. Я говорю вам, что перебирать много блюд - признак чрезмерного аппетита, ибо, когда они разнообразны, они притормаживают, но не насыщают. Поэтому вам всегда следует читать стандартных авторов; и когда вы захотите что-то изменить, обратитесь к тем, кого вы читали раньше. Каждый день приобретайте что-нибудь, что укрепит вас против бедности, против смерти, да и против других несчастий тоже; и после того, как вы переберете множество мыслей, выберите ту, которая будет тщательно переварена в этот день. 5. Это мой собственный обычай; из многого, что я прочитал, я претендую на какую-то часть для себя.
Мысль на сегодняшний день – это та, которую я открыл у Эпикура; ибо я привык переходить даже в лагерь врага - не как дезертир, а как разведчик. 6. Он говорит: “Довольная бедность - почетное состояние”. На самом деле, если быть довольным, это вовсе не бедность. Беден не тот, у кого слишком мало, а тот, кто жаждет большего. Какое имеет значение, сколько человек отложил в своем сейфе или на складе, насколько велики его стада и каковы его дивиденды, если он жаждет собственности своего соседа и рассчитывает не на свои прошлые выгоды, а на надежды на будущие? Вы спрашиваете, каков надлежащий предел богатства? Это, во-первых, иметь то, что необходимо, и, во-вторых, иметь то, чего достаточно. Прощай.
III. Об истинной и ложной дружбе
1. Вы отправили мне письмо через вашего ”друга", как вы его называете. И уже в следующем предложении вы предупреждаете меня не обсуждать с ним все вопросы, которые вас касаются, говоря, что даже вы сами не привыкли этого делать; другими словами, вы в том же письме подтвердили и опровергли, что он ваш друг. 2. Теперь, если бы вы использовали это наше слово в общепринятом смысле и назвали его “другом” точно так же, как мы говорим о всех кандидатах на выборы как о “достопочтенных джентльменах”, и как мы приветствуем всех людей, которых случайно встречаем, если их имена ускользают от нас на мгновение, приветствием “мой дорогой сэр”, – так тому и быть. Но если вы считаете другом какого-либо мужчину, которому не доверяете так, как доверяете себе, вы сильно ошибаетесь и недостаточно понимаете, что такое настоящая дружба. Действительно, я бы хотел, чтобы вы все обсудили с другом; но прежде всего обсудите самого человека. Когда устанавливается дружба, вы должны доверять; прежде чем завязать дружбу, вы должны вынести суждение. Те люди действительно ставят последнее на первое место и смешивают свои обязанности, которые, нарушая правила Теофраста, судят человека после того, как они сделали его своим другом, вместо того, чтобы сделать его своим другом после того, как они его осудили. Долго размышляйте, стоит ли вам приглашать данного человека в свою дружбу; но когда вы решите пригласить его, поприветствуйте его всем своим сердцем и душой. Говорите с ним так же смело, как с самим собой. 3. Что касается вас самих, хотя вы должны жить так, чтобы не доверять себе ничего такого, чего не могли бы доверить даже своему врагу, все же, поскольку происходят определенные события, которые условности держат в секрете, вы должны поделиться по крайней мере с другом всеми своими тревогами и размышлениями. Считайте его верным, и вы сделаете его верным. Некоторые, например, боясь быть обманутыми, научили людей обманывать; своими подозрениями они дали своему другу право поступать неправильно. Почему я должен сдерживать какие-либо слова в присутствии моего друга? Почему я не должен считать себя одиноким, находясь в его компании?
4. Есть категория людей, которые рассказывают каждому встречному о вещах, которые следует раскрывать только друзьям, и вываливают на случайного слушателя все, что его раздражает. Другие, опять же, боятся довериться своим самым близким людям; и если бы это было возможно, они не доверяли бы даже самим себе, пряча свои секреты глубоко в своих сердцах. Но мы не должны делать ни того, ни другого. Одинаково ошибочно доверять всем и никому не доверять. Однако первый недостаток, я бы сказал, более очевиден, а второй - более безопасен. 5. Подобным же образом вы должны упрекать эти два типа людей – и тех, кому всегда не хватает покоя, и тех, кто всегда пребывает в покое. Ибо любовь к суете – это не трудолюбие, это всего лишь неугомонность загнанного ума. И истинный покой не состоит в осуждении всякого движения как простого раздражения; такой покой - это вялость и инертность. 6. Поэтому вам следует обратить внимание на следующее высказывание, взятое из моего чтения у Помпония: “Некоторые люди забиваются в темные углы до такой степени, что днем видят мрачно”. Нет, мужчины должны сочетать эти тенденции, и тот, кто отдыхает, должен действовать, а тот, кто действует, должен отдыхать. Обсудите проблему с Природой; она скажет вам, что она создала и день, и ночь. Прощай.
IV. Об ужасах смерти
1. Продолжайте с того, с чего начали, и как можно скорее, чтобы вы могли дольше наслаждаться улучшенным разумом, тем, который находится в мире с самим собой. Несомненно, вы будете получать удовольствие в то время, когда будете совершенствовать свой ум и приводить его в мир с самим собой; но совсем иное удовольствие доставляет созерцание, когда ум настолько очищен от всех пятен, что сияет. 2. Вы, конечно, помните, какую радость вы испытали, когда сбросили одежды детства и облачились в мужскую тогу, и вас сопроводили на форум; тем не менее, вы можете ожидать еще большей радости, когда отбросите юношеский разум и когда мудрость зачислит вас в число мужчин. Ибо это не отрочество, которое все еще остается с нами, а нечто худшее – мальчишество. И это состояние тем более серьезно, что мы обладаем властью старости вместе с безрассудствами отрочества, да, даже безрассудствами младенчества. Мальчики боятся мелочей, дети боятся теней, мы боимся и того, и другого.
3. Все, что вам нужно делать, - это продвигаться вперед; таким образом, вы поймете, что некоторых вещей следует бояться меньше именно потому, что они внушают нам большой страх. Нет великого зла, которое было бы последним злом из всех. Смерть приходит; ее стоило бы бояться, если бы она могла остаться с тобой. Но смерть должна либо вообще не прийти, либо прийти и исчезнуть.
4. “Однако, - говорите вы, - трудно довести ум до такой степени, чтобы он мог презирать жизнь”. Но разве вы не видите, какие ничтожные причины побуждают людей презирать жизнь? Один вешается на двери своей любовницы; другой бросается с крыши дома, чтобы больше не быть вынужденным сносить насмешки вспыльчивого хозяина; третий, чтобы спастись от ареста после побега, вонзает меч себе в жизненно важные органы. Не думаете ли вы, что добродетель будет столь же действенна, как чрезмерный страх? Ни у одного человека не может быть мирной жизни, если он слишком много думает о ее продлении или считает, что прожить много консульств - великое благословение. 5. Повторяйте эту мысль каждый день, чтобы вы могли уходить из жизни довольными; ибо многие люди цепляются за жизнь, подобно тому, как те, кого несет вниз по стремительному потоку, цепляются за колючки и острые камни.
Большинство людей мечутся в отчаянии между страхом смерти и жизненными невзгодами; они не желают жить и все же не знают, как умереть. 6. По этой причине сделайте жизнь в целом приятной для себя, избавившись от всякого беспокойства по этому поводу. Ни одна хорошая вещь не делает своего обладателя счастливым, пока его разум не примирится с возможностью потери; однако ничто не теряется с меньшим дискомфортом, чем то, что, будучи потеряно, нельзя упустить. Поэтому ободряйте и закаляйте свой дух перед лицом неудач, от которых страдают даже самые могущественные. 7. Например, судьбу Помпея решили мальчик и евнух, судьбу Красса - жестокий и наглый парфянин. Гай Цезарь приказал Лепиду обнажить шею для топора трибуна Декстера; и он сам подставил свое горло Херее. Ни один мужчина никогда не был так далеко продвинут Судьбой, чтобы она не угрожала ему так же сильно, как ранее потакала ему. Не доверяйте ее кажущемуся спокойствию; в одно мгновение море всколыхнется до самых глубин. В тот самый день, когда корабли показали себя храбрецами на играх, их затопило. 8. Подумайте о том, что разбойник с большой дороги или враг может перерезать вам горло; и, хотя он не является вашим хозяином, каждый раб имеет над вами власть над жизнью и смертью. Поэтому я заявляю вам: тот - господь вашей жизни, кто презирает свою собственную. Подумайте о тех, кто погиб в результате заговоров в их собственном доме, убитых открыто или хитростью; вы увидите, что столько же было убито разъяренными рабами, сколько и разгневанными царями. Поэтому какое имеет значение, насколько силен тот, кого вы боитесь, когда каждый обладает силой, которая внушает вам страх? 9. “Но, ” скажете вы, “ если вам доведется попасть в руки врага, победитель прикажет увести вас”, – да, туда, куда вас уже ведут. Почему вы добровольно обманываете себя и впервые требуете, чтобы вам сказали, какой участи вы так долго подвергались? Поверьте мне на слово: с того дня, как вы родились, вас ведут именно туда. Мы должны обдумать эту мысль и мысли подобного рода, если хотим быть спокойными в ожидании того последнего часа, страх перед которым делает все предыдущие часы беспокойными.
10. Но я должен закончить свое письмо. Позвольте мне поделиться с вами высказыванием, которое понравилось мне сегодня. Это тоже сорвано с чужого огорода: “Бедность, приведенная в соответствие с законом природы, - великое богатство”. Знаете ли вы, какие ограничения устанавливает для нас этот закон природы? Просто для того, чтобы предотвратить голод, жажду и холод. Чтобы утолить голод и жажду, вам не обязательно ухаживать за людьми, гордящимися своим кошельком, или подчиняться суровому хмурому взгляду, или унижающей доброте; вам также не обязательно бороздить моря или участвовать в военных кампаниях; естественные потребности легко удовлетворяются и всегда под рукой. 11. Это лишние вещи, ради которых люди потеют, – лишние вещи, из-за которых наши тоги изнашиваются, которые заставляют нас стареть в лагере, которые выбрасывают нас на чужие берега. То, чего достаточно, готово к нашим рукам. Богат тот, кто заключил справедливый договор с бедностью. Прощай.
V. О смысле философии
1. Я хвалю вас и радуюсь тому факту, что вы упорны в учебе и что, отложив все остальное в сторону, вы каждый день прилагаете усилия к тому, чтобы стать лучше. Я не просто призываю вас продолжать в том же духе; я действительно умоляю вас сделать это. Однако я предупреждаю вас, чтобы вы не поступали так, как поступают те, кто хочет выделиться, а не совершенствоваться, совершая поступки, которые вызовут комментарии по поводу вашей одежды или общего образа жизни. 2. Следует избегать отталкивающей одежды, нечесаных волос, неопрятной бороды, открытого пренебрежения к серебряной посуде, ложа на голой земле и любых других извращенных форм самовыражения. Само название философии, каким бы спокойным оно ни было, вызывает достаточное презрение; а что произойдет, если мы начнем отделять себя от обычаев наших собратьев? Внутренне мы должны отличаться во всех отношениях, но наша внешность должна соответствовать обществу. 3. Не носите слишком нарядную, но и не слишком хмурую тогу. Не нужно серебряных тарелок, инкрустированных и тисненых чистым золотом; но мы не должны думать, что отсутствие серебра и золота является доказательством простой жизни. Давайте постараемся поддерживать более высокий уровень жизни, чем у большинства, но не противоположный стандарту; в противном случае мы отпугнем и оттолкнем тех самых людей, которых мы пытаемся улучшить. Мы также приводим к тому, что они не желают подражать нам ни в чем, потому что боятся, как бы их не вынудили подражать нам во всем.
4. Первое, что пытается дать философия, - это чувство товарищества со всеми людьми; другими словами, симпатия и общительность. Мы нарушаем свое обещание, если не похожи на других мужчин. Мы должны следить за тем, чтобы средства, с помощью которых мы хотим вызвать восхищение, не были абсурдными и отвратительными. Наш девиз, как вы знаете, - “Жить в соответствии с природой”; но истязать тело, ненавидеть немудреную элегантность, намеренно пачкаться, есть пищу, которая не только проста, но и отвратительна и отталкивающа, - это совершенно противно природе. 5. Точно так же, как поиск деликатесов является признаком роскоши, безумием является избегать того, что является обычным и может быть куплено за небольшую цену. Философия призывает к простой жизни, но не к покаянию; и мы вполне можем быть простыми и опрятными одновременно. Это средство, которое я одобряю; в нашей жизни должна соблюдаться счастливая середина между путями мудреца и путями мира в целом; все люди должны восхищаться этим, но они также должны понимать это.
6. “Что ж, тогда будем ли мы вести себя как другие люди? Неужели не будет различия между нами и миром?” Да, очень великое; пусть люди увидят, что мы не похожи на обычное стадо, если присмотрятся повнимательнее. Если они навещают нас дома, они должны восхищаться нами, а не нашими домашними делами. Тот великий человек, который пользуется глиняной посудой, как если бы она была серебряной; но не менее велик и тот, кто пользуется серебром, как если бы это была фаянсовая посуда. Неспособность выносить богатство - признак неустойчивого ума.
7. Но я хочу поделиться с вами и сегодняшней прибылью. Я нахожу в трудах нашего Гекато, что ограничение желаний помогает также излечить страхи: “Перестань надеяться, - говорит он, - и ты перестанешь бояться”. “Но как, ” ответите вы, “ могут столь разные вещи идти бок о бок?” Таким образом, мой дорогой Луцилий: хотя они и кажутся несогласованными, на самом деле они едины. Точно так же, как одна и та же цепь сковывает заключенного и солдата, который его охраняет, так и надежда и страх, какими бы непохожими они ни были, идут рука об руку; страх следует за надеждой. 8. Я не удивлен, что они поступают таким образом; каждый в равной степени принадлежит уму, который находится в напряжении, уму, который взволнован ожиданием будущего. Но главная причина обеих этих бед заключается в том, что мы не приспосабливаемся к настоящему, а устремляем свои мысли далеко вперед. И вот предвидение, благороднейшее благо человеческой расы, становится извращенным. 9. Звери избегают опасностей, которые они видят, и, когда они избежали их, свободны от забот; но мы, люди, терзаем себя тем, что грядет, так же как и тем, что прошло. Многие из наших благословений приносят нам несчастье; ибо память напоминает о муках страха, в то время как предвидение предвосхищает их. Одно только настоящее не может сделать человека несчастным. Прощай.
VI. Об обмене знаниями
1. Я чувствую, мой дорогой Луцилий, что я не только исправляюсь, но и преображаюсь. Однако я пока не уверяю себя и не тешу себя надеждой, что во мне не осталось элементов, которые нуждаются в изменении. Конечно, есть много вещей, которые следует сделать более компактными, или более тонкими, или привлечь к ним большее внимание. И действительно, сам этот факт является доказательством того, что мой дух изменился во что–то лучшее, что он может видеть свои собственные недостатки, о которых раньше не подозревал. В некоторых случаях больных мужчин поздравляют потому, что они сами осознали, что они больны.
2. Поэтому я хочу поделиться с вами этой внезапной переменой во мне; тогда я начал бы больше доверять нашей дружбе – настоящей дружбе, которую не могут разорвать ни надежда, ни страх, ни личные интересы, дружбе, в которой и ради которой люди идут навстречу смерти. 3. Я могу показать вам многих, кому не хватало не друга, а дружбы; этого, однако, никак не может произойти, когда души объединяются идентичными склонностями в союз благородных желаний. И почему этого не может случиться? Потому что в таких случаях мужчины знают, что у них есть все общее, особенно их проблемы.
Вы не можете себе представить, какой заметный прогресс я замечаю с каждым днем. 4. И когда ты говоришь: “Дай и мне долю в этих дарах, которые ты нашел столь полезными”, я отвечаю, что стремлюсь возложить на тебя все эти привилегии и что я рад учиться, чтобы иметь возможность учить. Ничто и никогда не доставит мне удовольствия, каким бы превосходным или благотворным оно ни было, если я должен буду сохранить знание об этом при себе. И если бы мудрость была дана мне с явным условием, что она должна храниться в тайне и не высказываться вслух, я бы отказался от нее. Ни одной хорошей вещью не приятно обладать без друзей, которые могли бы поделиться ею.
5. Поэтому я пришлю вам настоящие книги; и для того, чтобы вы не тратили время на поиск то тут, то там полезных тем, я отмечу определенные отрывки, чтобы вы могли сразу обратиться к тем, которые я одобряю и которыми восхищаюсь. Однако, конечно, живой голос и интимность совместной жизни помогут вам больше, чем письменное слово. Вы должны отправиться на место действия, во-первых, потому, что люди больше верят своим глазам, чем ушам, и, во-вторых, потому, что путь долог, если следовать предписаниям, но короток и полезен, если следовать образцам. 6. Клеант не мог бы быть выраженным образом Зенона, если бы он просто слушал его лекции; он разделял его жизнь, видел его скрытые цели и наблюдал за ним, чтобы понять, живет ли он по своим собственным правилам. Платон, Аристотель и вся толпа мудрецов, которым было суждено пойти каждый своим путем, извлекли больше пользы из характера, чем из слов Сократа. Великими людьми Метродора, Гермарха и Полиена сделали не классная комната Эпикура, а совместное проживание под одной крышей. Поэтому я призываю вас не только для того, чтобы вы могли извлечь пользу, но и для того, чтобы вы могли принести пользу; ибо мы можем оказать друг другу огромную помощь.
7. Между тем, я обязан вам своим небольшим ежедневным вкладом; вам расскажут, что порадовало меня сегодня в трудах Гекато; это следующие слова: “Какого прогресса, спросите вы, я добился? Я начал быть другом самому себе”. Это было действительно большим преимуществом; такой человек никогда не может быть одинок. Вы можете быть уверены, что такой человек - друг всего человечества. Прощай.
VII. О толпе
1. Вы спрашиваете меня, чего, по вашему мнению, следует особенно избегать? Я говорю - толпы, потому что пока вы не можете безопасно довериться им. Во всяком случае, я признаю свою собственную слабость, потому что я никогда не возвращаюсь домой с тем же характером, который взял с собой за границу. Что-то из того, что я заставлял себя быть спокойным внутри себя, нарушено; некоторые из врагов, которых я разгромил, возвращаются снова. Точно так же, как больной человек, который долгое время был слаб, находится в таком состоянии, что его нельзя вывести из дома, не испытав рецидива, так и мы сами страдаем, когда наши души выздоравливают от затяжной болезни. 2. Общаться с толпой вредно; нет человека, который не делал бы какой-нибудь порок привлекательным для нас, или не клеймил бы его на нас, или не запятнал бы нас им бессознательно. Конечно, чем больше толпа, с которой мы смешиваемся, тем больше опасность.
Но ничто так не вредит хорошему характеру, как привычка бездельничать в играх; ибо тогда порок незаметно подкрадывается к человеку на пути к удовольствиям. 3. Как ты думаешь, что я имею в виду? Я имею в виду, что я прихожу домой более жадным, более амбициозным, более сладострастным и даже более жестоким и бесчеловечным, потому что я был среди людей. Случайно я посетил выставку в середине дня, ожидая немного веселья, остроумия и расслабления, – выставку, на которой глаза мужчин получают передышку от убийства своих собратьев. Но все было совсем наоборот. Предыдущие сражения были сутью сострадания; но теперь все мелочи отброшены в сторону, и это чистое убийство. У мужчин нет защитных доспехов. Они подвергаются ударам со всех сторон, и никто никогда не наносит ударов напрасно. 4. Многие предпочитают эту программу обычным парам и схваткам “по запросу”. Конечно, они предпочитают; здесь нет шлема или щита, которые могли бы отразить удар оружия. Зачем нужны защитные доспехи или умение? Все это означает отсрочку смерти. Утром они бросают людей львам и медведям; в полдень они бросают их зрителям. Зрители требуют, чтобы убийца встретился лицом к лицу с человеком, который в свою очередь убьет его; и они всегда оставляют последнего победителя для новой разделки. Исход любого боя - смерть, а средства - огонь и меч. Подобные вещи продолжаются, пока арена пуста. 5. Вы можете возразить: “Но он был грабителем с большой дороги; он убил человека!” И что из этого? Допустим, что как убийца он заслужил это наказание, какое преступление ты совершил, бедняга, чтобы заслужить сидеть и смотреть это шоу? Утром они кричали: “Убейте его! Выпорите его! Сожги его! Почему он так трусливо встречает удар мечом? Почему он так слабо бьет? Почему он не умирает в игре? Выпорми его, чтобы залечить раны! Пусть они получают удар за ударом, с обнаженной грудью, незащищенной для удара!” И когда игры прекращаются на перерыв, они объявляют: “А пока немного подрежем глотки, чтобы, возможно, еще что-то происходило!”
Ну же, неужели ты не понимаешь даже той истины, что дурной пример действует на агента? Благодарите бессмертных богов за то, что вы учите жестокости человека, который не может научиться быть жестоким. 6. Молодой персонаж, который не может твердо придерживаться праведности, должен быть спасен от толпы; слишком легко встать на сторону большинства. Даже Сократ, Катон и Лелий могли бы быть поколеблены в своей моральной силе непохожей на них толпой; настолько верно, что никто из нас, независимо от того, насколько он развивает свои способности, не может противостоять шоку от ошибок, которые приближаются, так сказать, с такой большой свитой. 7. Большой вред наносит единичный случай потворства своим желаниям или жадности; близкий друг, если он роскошествует, незаметно ослабляет и смягчает нас; сосед, если он богат, разжигает нашу алчность; компаньон, если он клевещет, стирает с нас часть своей ржавчины, даже если мы безупречны и искренни. Как тогда, по-вашему, повлияет на характер, когда мир в целом нападет на него! Вы должны либо подражать миру, либо ненавидеть его.
8. Но следует избегать обоих путей; вы не должны копировать плохих просто потому, что их много, и не должны ненавидеть многих за то, что они не похожи на вас. Уйди в себя, насколько сможешь. Общайся с теми, кто сделает из тебя лучшего человека. Приветствуй тех, кого ты сам можешь улучшить. Этот процесс взаимен, ибо люди учатся, пока они учат. 9. Нет никаких причин, по которым гордость за рекламу своих способностей должна привлекать вас к публичности, так что у вас должно возникать желание декламировать или выступать с речью перед широкой публикой. Конечно, я был бы рад, если бы вы сделали это, если бы у вас был товар, который подходил бы такой толпе; как бы то ни было, среди них нет ни одного человека, который мог бы вас понять. Один или два человека, возможно, встретятся на вашем пути, но даже они должны быть сформированы и обучены вами, чтобы они понимали вас. Вы можете сказать: “С какой целью я изучал все эти вещи?” Но вам не нужно бояться, что вы напрасно потратили свои усилия; вы научились им для себя.
10. Однако, чтобы я не мог сегодня узнать все исключительно для себя, я поделюсь с вами тремя превосходными высказываниями того же общего смысла, которые привлекли мое внимание. Этим письмом я передам вам один из них в качестве оплаты моего долга; два других вы можете принять в качестве взноса вперед. Демокрит говорит: “Один человек значит для меня столько же, сколько множество, а множество - столько же, сколько один человек”. 11. Нижеследующее также было благородно сказано кем-то другим, поскольку сомнительно, кто был автором; они спросили его, какова цель всего этого исследования применительно к искусству, которое доступно лишь очень немногим. Он ответил: “Я довольствуюсь немногими, довольствуюсь одним, довольствуюсь вообще ничем”. Третье высказывание – и тоже заслуживающее внимания – принадлежит Эпикуру, адресованное одному из партнеров по его исследованиям: “Я пишу это не для многих, а для тебя; каждый из нас достаточная аудитория для другого”. 12. Прими эти слова близко к сердцу, Луцилий, чтобы ты мог пренебречь удовольствием, которое доставляют аплодисменты большинства. Многие мужчины хвалят вас; но есть ли у вас какие-либо причины быть довольной собой, если вы человек, которого многие могут понять? Ваши хорошие качества должны быть обращены вовнутрь. Прощайте.
VIII. Об уединении философа
1. “Приказываете ли вы мне, - говорите вы, - избегать толпы, удаляться от людей и довольствоваться моей собственной совестью?" Где советы вашей школы, которые предписывают человеку умереть в разгар активной работы?” Что касается курса, к которому я, как вам кажется, время от времени призываю вас, то моя цель, запираясь у себя в комнате и запирая дверь, состоит в том, чтобы иметь возможность помочь большему числу людей. Я никогда не провожу ни дня в праздности; я выделяю даже часть ночи для учебы. Я не оставляю времени на сон, но поддаюсь ему, когда должен, и когда мои глаза устают от бодрствования и готовы закрыться, я не даю им уснуть. 2. Я отошел не только от людей, но и от дел, особенно от своих собственных; я работаю для последующих поколений, записывая некоторые идеи, которые могут им помочь. Существуют определенные полезные советы, которые можно сравнить с рецептами полезных лекарств; я записываю их, поскольку нахожу их полезными для лечения моих собственных язв, которые, если и не были полностью излечены, то, по крайней мере, перестали распространяться.
3. Я указываю другим людям правильный путь, который я нашел в конце жизни, когда устал от скитаний. Я взываю к ним: “Избегайте всего, что нравится толпе: избегайте подарков Случая! Останавливайтесь перед каждым благом, которое приносит вам Случай, в духе сомнения и страха; ибо именно бессловесные животные и рыбы обмануты заманчивыми надеждами. Вы называете эти вещи ‘подарками’ Фортуны? Это ловушки. И любой мужчина среди вас, желающий жить в безопасности, будет изо всех сил избегать этих покрытых известью веточек ее благосклонности, которыми мы, смертные, самые несчастные и в этом отношении, обманываемся; ибо мы думаем, что держим их в своих руках, но они держат нас в своих. 4. Такая карьера ведет нас по крутому пути, и жизнь на таких высотах заканчивается падением. Более того, мы не можем даже противостоять процветанию, когда оно начинает загонять нас с подветренной стороны; мы также не можем пойти ко дну, "по крайней мере, пока корабль идет своим курсом", или раз и навсегда; Фортуна не опрокидывает нас, – она подводит наш нос и разбрасывает нас о скалы.
5. “Тогда крепко придерживайтесь этого разумного правила жизни – потакайте телу только в той мере, в какой это необходимо для хорошего здоровья. С телом следует обращаться более строго, чтобы оно не было непослушным уму. Ешьте только для того, чтобы утолить голод; пейте только для того, чтобы утолить жажду; одевайтесь только для того, чтобы уберечься от холода; располагайтесь дома только для защиты от личного дискомфорта. Не имеет большого значения, будет ли дом построен из дерна или из разноцветного импортного мрамора; поймите, что соломенная крыша защищает человека так же хорошо, как и золотая. Презирайте все, что создает бесполезный труд, как украшение и объект красоты. И подумай о том, что ничто, кроме души, не достойно удивления; ибо для души, если она велика, ничто не является великим”.
6. Когда я общаюсь в таких выражениях с самим собой и с будущими поколениями, не думаете ли вы, что я приношу больше пользы, чем когда выступаю в качестве адвоката в суде, или ставлю свою печать на завещании, или оказываю свою помощь кандидату в сенате словом или действием? Поверьте мне, те, кто, кажется, ничем не занят, на самом деле заняты более важными задачами; они имеют дело одновременно с вещами смертными и бессмертными.
7. Но я должен остановиться и внести свой обычный взнос, чтобы сбалансировать это письмо. Оплата будет произведена не из моего собственного имущества, ибо я все еще обманываю Эпикура. Сегодня я прочитал в его работах следующую фразу: “Если вы хотите наслаждаться настоящей свободой, вы должны быть рабом философии”. Мужчину, который покоряется и отдается ей, не заставляют ждать; он освобождается на месте. Ибо само служение Философии и есть свобода.
8. Вероятно, вы спросите меня, почему я цитирую так много благородных слов Эпикура вместо слов, взятых из нашей собственной школы. Но есть ли какая-либо причина, по которой вы должны рассматривать их как высказывания Эпикура, а не как общее достояние? Сколько поэтов выдвигают идеи, которые были высказаны или могут быть высказаны философами! Мне нет нужды касаться трагиков и наших авторов национальной драмы, ибо последние тоже в какой-то степени серьезны и находятся на полпути между комедией и трагедией. Какое количество мудрых стихов скрыто в пантомиме! Сколько реплик Публилия достойны того, чтобы их произнесли актеры в маскарадных костюмах, а также те, кто носит туфельку! 9. Я процитирую один его стих, касающийся философии, и особенно той ее части, которую мы обсуждали минуту назад, где он говорит, что дары Случая не следует рассматривать как часть нашего достояния:
Все еще чуждо то, чего вы достигли
вожделением.
10. Я помню, что вы сами выразили эту мысль гораздо более радостно и лаконично:
То, что Случай сделал твоим, на самом деле не твое.
И третье, сказанное вами еще более радостно, не должно быть опущено:
Добро, которое могло быть дано, может быть удалено.
Я не буду относить это на счет расходов, потому что я дал это вам из ваших собственных запасов. Прощайте.
IX. О философии и дружбе
1. Вы хотите знать, прав ли Эпикур, когда в одном из своих писем упрекает тех, кто считает, что мудрый человек самодостаточен и по этой причине не нуждается в дружбе. Это возражение, выдвинутое Эпикуром против Стильбо и тех, кто верит, что Высшее Благо - это душа, нечувствительная к чувствам.
2. Мы неизбежно столкнемся с двойным значением, если попытаемся кратко выразить греческий термин “отсутствие чувств” одним словом, передав его латинским словом impatientia. Ибо оно может быть понято в значении, противоположном тому, которое мы хотим, чтобы оно имело. То, что мы хотим выразить, - это душа, которая отвергает любое ощущение зла; но люди истолкуют эту идею как идею души, которая не может вынести никакого зла. Поэтому подумайте, не лучше ли сказать “душа, которой нельзя причинить вред” или “душа, полностью находящаяся за пределами царства страданий”. 3. Между нами и представителями другой школы есть разница: наш идеальный мудрец чувствует свои проблемы, но преодолевает их; их мудрец их даже не чувствует. Но и мы, и они в равной степени придерживаемся этой идеи – что мудрый человек самодостаточен. Тем не менее, он желает друзей, соседей и единомышленников, независимо от того, насколько он самодостаточен. 4. И отметьте, насколько он самодостаточен; ибо при случае он может быть доволен частью самого себя. Если он потеряет руку из-за болезни или войны, или если какой-нибудь несчастный случай выбьет ему один или оба глаза, он будет доволен тем, что осталось, получая такое же удовольствие от своего ослабленного и искалеченного тела, какое получал, когда оно было здоровым. Но хотя он и не тоскует по этим частям, если их не хватает, он предпочитает не терять их. 5. В этом смысле мудрый человек самодостаточен в том смысле, что он может обходиться без друзей, а не в том, что он желает обходиться без них. Когда я говорю “может”, я имею в виду вот что: он невозмутимо переносит потерю друга.
Но ему никогда не придется испытывать недостатка в друзьях, ибо от него самого зависит, как скоро он восполнит потерю. Точно так же, как Фидий, потеряв статую, может сразу же изваять другую, точно так же наш мастер в искусстве заводить дружеские отношения может занять место друга, которого он потерял. 6. Если вы спросите, как можно быстро приобрести себе друга, я отвечу вам, при условии, что мы договоримся, что я могу немедленно выплатить свой долг и свести счеты, насколько это касается этого письма. Гекато говорит: “Я могу показать вам напиток, приготовленный без лекарств, трав или каких-либо ведьмовских заклинаний: ”Если ты хочешь, чтобы тебя любили, люби". " Теперь есть огромное удовольствие не только в поддержании старых и устоявшихся дружеских отношений, но и в начале и приобретении новых. 7. Между приобретением нового друга и тем, что вы уже завоевали его, есть такая же разница, как между фермером, который сеет, и фермером, который жнет. Философ Аттал любил говорить: “Приятнее создавать, чем сохранять друга, как художнику приятнее рисовать, чем закончить картину”. Когда человек занят и поглощен своей работой, само это поглощение доставляет огромное удовольствие; но когда он убирает руку от завершенного шедевра, удовольствие не такое острое. Отныне он наслаждается плодами своего искусства; это было само искусство, которым он наслаждался, когда писал. Что касается наших детей, то их юность приносит более обильные плоды, но их младенчество было более сладким.
8. Давайте теперь вернемся к этому вопросу. Я говорю, что мудрый человек, каким бы самодостаточным он ни был, тем не менее желает друзей, хотя бы для того, чтобы практиковать дружбу, чтобы его благородные качества не дремали. Однако не с целью, упомянутой Эпикуром в процитированном выше письме: “Чтобы был кто-то, кто сидел бы рядом с ним, когда он болен, помогал бы ему, когда он в тюрьме или в нужде”; но чтобы у него мог быть кто-то, у постели больного кого он сам мог бы сидеть, кто-то из пленников во враждебных руках, кого он сам мог бы освободить. Тот, кто думает только о себе и заводит дружбу по этой причине, поступает неправильно. Конец будет похож на начало: он подружился с тем, кто мог бы помочь ему освободиться от рабства; при первом звоне цепи такой друг покинет его. 9. Это так называемые дружеские отношения “при хорошей погоде”; тот, кого выбирают ради полезности, будет удовлетворительным только до тех пор, пока он полезен. Поэтому преуспевающих людей окружают отряды друзей; но те, кто потерпел неудачу, стоят посреди огромного одиночества, их друзья бегут от того самого кризиса, который должен проверить их ценность. Отсюда также мы видим те многочисленные позорные случаи, когда люди из-за страха дезертируют или предают. Начало и конец не могут не гармонировать. Тот, кто начинает быть вашим другом, потому что это выгодно, также перестанет быть вашим другом, потому что это выгодно. Мужчину привлечет какая-то награда, предлагаемая в обмен на его дружбу, если его привлекает что-то в дружбе, кроме самой дружбы.
10. Тогда с какой целью я делаю мужчину своим другом? Чтобы иметь кого-то, за кого я могу умереть, за кого я могу последовать в изгнание, против чьей смерти я могу поставить на карту свою собственную жизнь и тоже заплатить залог. Дружба, которую вы изображаете, - это сделка, а не приятельство; она касается только удобства и ориентирована на результаты. 11. Несомненно, в чувстве влюбленного есть что-то сродни дружбе; можно было бы назвать это дружбой, сходящей с ума. Но, хотя это и верно, любит ли кто-нибудь ради выгоды, продвижения по службе или славы? Чистая любовь, не заботящаяся ни о чем другом, зажигает душу желанием прекрасного объекта, не без надежды на ответную привязанность. Что тогда? Может ли более почетное дело породить низменную страсть? 12. Вы можете возразить: “Мы сейчас обсуждаем вопрос о том, следует ли развивать дружбу ради нее самой”. Напротив, ничто так срочно не требует демонстрации; ибо если дружбу искать ради нее самой, то искать ее может тот, кто самодостаточен. “Как же тогда, ” спросите вы, “ он ищет это?” Точно так же, как он ищет объект необычайной красоты, не привлеченный к нему жаждой наживы и в то же время не напуганный непостоянством Судьбы. Тот, кто ищет дружбы для благоприятных случаев, лишает ее всего ее благородства.
13. “Мудрый человек самодостаточен”. Эта фраза, мой дорогой Луцилий, многими объясняется неправильно, ибо они уводят мудреца от мира и вынуждают его жить в своей собственной шкуре. Но мы должны с осторожностью отметить, что означает это предложение и насколько оно применимо; мудрый человек самодостаточен для счастливого существования, но не для простого существования. Ибо он нуждается во многих помощниках для простого существования; но для счастливого существования ему нужна только здоровая и честная душа, та, которая презирает Судьбу.
14. Я хотел бы также указать вам на одно из отличий Хрисиппа, который заявляет, что мудрый человек ни в чем не испытывает недостатка, и все же нуждается во многих вещах. “С другой стороны, ” говорит он, “ глупцу ничего не нужно, потому что он не понимает, как чем-либо пользоваться, но ему всего не хватает”. Мудрому человеку нужны руки, глаза и многое другое, что необходимо для его повседневного использования; но он ни в чем не испытывает недостатка. Ибо нужда подразумевает необходимость, а мудрому человеку ничего не нужно. 15. Поэтому, хотя он и самодостаточен, все же он нуждается в друзьях. Он жаждет иметь как можно больше друзей, однако не для того, чтобы жить счастливо; ибо он будет жить счастливо даже без друзей. Высшее Благо не требует никакой практической помощи извне; оно развивается дома и возникает полностью внутри себя. Если добро ищет какую-то часть себя извне, оно начинает зависеть от игры Фортуны.
16. Люди могут сказать: “Но какого рода существование будет у мудрого человека, если он останется без друзей, брошенный в тюрьму, или оказавшийся на мели в какой-нибудь чужой стране, или задержавшийся в долгом путешествии, или оказавшийся на пустынном берегу?” Его жизнь будет подобна жизни Юпитера, который в разгар распада мира, когда боги смешаны воедино и Природа ненадолго отдыхает от своей работы, может уйти в себя и отдаться своим собственным мыслям. Примерно таким образом будет действовать мудрец; он замкнется в себе и будет жить сам с собой. 17. Пока ему позволено распоряжаться своими делами в соответствии со своим суждением, он самодостаточен - и женится на жене; он самодостаточен – и воспитывает детей; он самодостаточен - и все же не смог бы жить, если бы ему пришлось жить без общества мужчин. Естественные побуждения, а не его собственные эгоистичные потребности, привлекают его к дружбе. Ибо, как другие вещи обладают для нас врожденной привлекательностью, так и дружба. Как мы ненавидим одиночество и жаждем общества, как природа притягивает людей друг к другу, так и в этом вопросе есть притяжение, которое заставляет нас желать дружбы. Тем не менее, хотя мудрец может горячо любить своих друзей, часто сравнивая их с собой и ставя их выше себя, все же все хорошее будет ограничено его собственным существом, и он будет говорить слова, которые были сказаны тем самым Стильбо, которого Эпикур критикует в своем письме. Ибо Стильбо, после того как его страна была захвачена, а его дети и жена потеряны, когда он вышел из всеобщего запустения один и все же счастливый, сказал следующее Деметрию, прозванному Разграбителем городов из-за разрушений, которые он навлек на них, в ответ на вопрос, потерял ли он что-нибудь: “Все мое имущество при мне!” 19. Вот тебе храбрый и отважный человек! Враг побежден, но Стилбо победил своего победителя. “Я ничего не потерял!” Да, он заставил Деметрия задуматься, не сам ли он в конце концов победил. “Все мое добро со мной!” Другими словами, он не считал благом ничего из того, что у него можно было бы отнять.
Мы восхищаемся некоторыми животными, потому что они могут проходить сквозь огонь и не получать телесных повреждений; но насколько более удивителен человек, который прошел невредимым сквозь огонь, меч и опустошение! Теперь ты понимаешь, насколько легче покорить целое племя, чем одного человека? Это высказывание Стильбо перекликается со стоицизмом; стоик также может пронести свое добро невредимым через города, которые были сожжены дотла; ибо он самодостаточен. Таковы границы, которые он устанавливает для своего собственного счастья.
20. Но вы не должны думать, что только наша школа может произносить благородные слова; сам Эпикур, поноситель Стильбо, говорил подобным языком; запишите это в мою честь, хотя на сегодняшний день я уже погасил свой долг. Он говорит: “Тот, кто не считает то, что у него есть, самым большим богатством, несчастлив, хотя бы он был хозяином всего мира”. Или, если следующая фраза покажется вам более подходящей, поскольку мы должны попытаться передать смысл, а не просто слова: “Человек может править миром и все равно быть несчастным, если он не чувствует, что он в высшей степени счастлив”. 21. Однако, чтобы вы знали, что эти чувства универсальны и внушены, конечно, Природой, вы найдете у одного из юмористических поэтов такой стих:
Непорочен тот, кто считает себя непорочным.
или какое значение имеет ваше состояние, если оно плохое в ваших собственных глазах? 22. Вы можете сказать: “Что же тогда? Если тот человек, богатый низменными средствами, и тот человек, господин многих, но раб еще большего, назовут себя счастливыми, сделает ли их счастливыми их собственное мнение?” Важно не то, что человек говорит, а то, что он чувствует; также важно не то, что он чувствует в какой-то конкретный день, а то, что он чувствует всегда. Однако нет причин опасаться, что эта великая привилегия попадет в недостойные руки; только мудрый человек доволен своей собственной. Глупость всегда беспокоит усталость от самой себя. Прощай.
X. О жизни для себя
1. Да, я не меняю своего мнения: избегайте многих, избегайте немногих, избегайте даже отдельного человека. Я не знаю никого, с кем я хотел бы разделить тебя. И посмотри, какого мнения о тебе я придерживаюсь; ибо я осмеливаюсь доверить тебе самого себя. Говорят, Крейтс, ученик того самого Стильбо, о котором я упоминал в предыдущем письме, заметил молодого человека, гуляющего в одиночестве, и спросил его, что он делает в полном одиночестве. “Я общаюсь сам с собой”, - ответил юноша. “Тогда, прошу вас, будьте осторожны, - сказал Крейтс, - и будьте начеку; вы общаетесь с плохим человеком!”
2. Когда люди скорбят или чего-то боятся, мы привыкли наблюдать за ними, чтобы не дать им неправильно использовать свое одиночество. Ни одного легкомысленного человека не следует оставлять в покое; в таких случаях он только замышляет глупости и нагромождает будущие опасности для себя или для других; он пускает в ход свои низменные желания; ум проявляет то, что раньше подавлял страх или стыд; это разжигает его смелость, разжигает его страсти и разжигает его гнев. И, наконец, единственное преимущество, которое дает одиночество, – привычка никому не доверять и не бояться свидетелей, – теряется для глупца, ибо он выдает себя.
Поэтому обратите внимание, на что я надеюсь в отношении вас, – нет, скорее, на то, что я обещаю себе, поскольку надежда - это всего лишь название неопределенного благословения: я не знаю ни одного человека, с которым я предпочел бы, чтобы вы общались, а не с вами самими. 3. Я помню, с каким великодушием вы произносили определенные фразы и какими полными силы они были! Я тут же поздравил себя и сказал: “Эти слова не слетели с губ; эти высказывания имеют прочную основу. Этот человек не один из многих; он заботится о своем реальном благополучии”. 4. Говорите и живите таким образом; следите за тем, чтобы ничто вас не сдерживало. Что касается ваших прежних молитв, вы можете избавить богов от ответа на них; возносите новые молитвы; молитесь о здравом уме и о добром здоровье, сначала души, а затем тела. И, конечно, вы должны часто возносить эти молитвы. Смело взывайте к Богу; вы не будете просить у него того, что принадлежит другому.
5. Но я должен, по своему обыкновению, отправить вместе с этим письмом небольшой подарок. Это истинное высказывание, которое я нашел у Афинодора: “Знай, что ты освобождаешься от всех желаний, когда достигаешь такой точки, что не молишься Богу ни о чем, кроме того, о чем ты можешь молиться открыто”. Но как глупы люди сейчас! Они шепчут небу самые низменные молитвы; но если кто-нибудь их слушает, они сразу замолкают. То, что они не хотят, чтобы люди знали, они сообщают Богу. Не думаете ли вы, что вам можно было бы дать такой полезный совет, как этот: “Живите среди людей, как будто Бог видит вас; говорите с Богом, как будто люди слушают”? Прощай.
XI. О румянце скромности
1. У нас с твоим другом состоялся разговор. Он способный человек; самые первые его слова показали, каким духом и пониманием он обладает, и какого прогресса он уже добился. Он дал мне представление, и он не преминет ответить на него. Ибо он говорил не из предусмотрительности, а был внезапно застигнут врасплох. Когда он попытался взять себя в руки, ему с трудом удалось избавиться от того оттенка скромности, который является хорошим признаком в молодом человеке; румянец, разлившийся по его лицу, казалось, поднимался из глубины души. И я уверен, что его привычка краснеть останется с ним после того, как он укрепит свой характер, избавится от всех своих недостатков и станет мудрым. Ибо никакой мудростью нельзя устранить естественные слабости тела. То, что имплантировано и врожденно, может быть смягчено тренировками, но не преодолено. 2. Самый стойкий оратор, выступая перед публикой, часто покрывается испариной, как будто он переутомился или перегрелся; у некоторых дрожат колени, когда они поднимаются, чтобы выступить; я знаю некоторых, у кого стучат зубы, заплетаются языки, дрожат губы. Тренировки и опыт никогда не смогут избавиться от этой привычки; природа проявляет свою собственную силу и через такую слабость дает знать о своем присутствии даже самым сильным. 3. Я знаю, что румянец тоже является своего рода привычкой, внезапно покрывающей лица самых достойных мужчин. Это действительно более распространено в молодости из-за более теплой крови и чувствительного лица; тем не менее, оно поражает как закаленных мужчин, так и стариков. Некоторые из них наиболее опасны, когда краснеют, как будто позволяют вырваться наружу всему своему чувству стыда. 4. Сулла, когда кровь прилила к его щекам, был в самом свирепом настроении. У Помпея было самое чувствительное выражение лица; он всегда краснел в присутствии людей, и особенно на публичных собраниях. Я помню, что Фабиан тоже покраснел, когда предстал в качестве свидетеля перед сенатом; и его смущение было ему очень к лицу. 5. Такая привычка возникает не из-за умственной слабости, а из-за новизны ситуации; неопытный человек не обязательно сбит с толку, но обычно подвержен влиянию, потому что он привыкает к этой привычке по естественной склонности тела. Точно так же, как некоторые мужчины чистокровны, у других кровь быстрая и подвижная, которая сразу бросается в лицо.
6. Как я заметил, Мудрость никогда не сможет избавиться от этой привычки; ибо, если бы она могла устранить все наши недостатки, она была бы владычицей вселенной. Все, что назначено нам условиями нашего рождения и сочетанием наших конституций, останется с нами, независимо от того, как сильно и как долго душа пыталась овладеть собой. И мы не можем запретить эти чувства, так же как и вызвать их. 7. Актеры в театре, которые имитируют эмоции, которые изображают страх и нервозность, которые изображают печаль, имитируют застенчивость, опускают головы, понижают голос и не отрывают глаз от земли. Однако они не могут заставить себя покраснеть, потому что румянец невозможно предотвратить или приобрести. Мудрость не гарантирует нам исцеления или не помогает от него; она приходит или уходит непрошеною и сама по себе является законом.
8. Но мое письмо требует заключительного предложения. Услышьте и примите близко к сердцу этот полезный девиз: “Берегите какого-нибудь человека с высоким характером и постоянно держите его перед глазами, живите так, как будто он наблюдает за вами, и руководите всеми вашими действиями, как если бы он их видел”. 9. Таков, мой дорогой Луцилий, совет Эпикура; он совершенно справедливо дал нам опекуна и сопровождающего. Мы можем избавиться от большинства грехов, если у нас будет свидетель, который будет рядом с нами, когда мы, вероятно, совершим ошибку. У души должен быть кто-то, кого она может уважать, – тот, чьим авторитетом она может сделать даже свою внутреннюю святыню более священной. Счастлив тот человек, который может сделать других лучше, не только когда он находится в их компании, но даже когда он присутствует в их мыслях! И счастлив также тот, кто может настолько почитать человека, что успокаивает и регулирует себя, призывая его на помощь! Тот, кто может так почитать другого, вскоре сам станет достоин почтения. 10. Поэтому выберите Катона; или, если Катон кажется вам слишком суровым образцом, выберите какого-нибудь Лаэлия, более мягкого духом. Выберите мастера, чья жизнь, разговоры и лицо, выражающее душу, удовлетворили вас; всегда представляйте его себе как своего защитника или образец для подражания. Ибо нам действительно нужен кто-то, с кем мы могли бы регулировать свой характер; вы никогда не сможете выпрямить то, что искривлено, если не воспользуетесь линейкой. Прощайте.
XII. О старости
1. Куда бы я ни повернулся, я вижу свидетельства моих преклонных лет. Недавно я посетил свою деревню и выразил протест против денег, которые были потрачены на полуразрушенное здание. Мой судебный пристав утверждал, что недостатки были вызваны не его собственной беспечностью; “он делал все возможное, но дом был старым”. И это был дом, который вырос моими собственными руками! Какое будущее уготовано мне, если камни моего возраста уже крошатся? 2. Я был зол и воспользовался первой же возможностью выплеснуть свой гнев в присутствии судебного пристава. “Ясно, ” воскликнул я, “ что этими платанами пренебрегают; у них нет листьев. Их ветви такие узловатые и сморщенные; стволы такие грубые и неухоженные! Этого бы не произошло, если бы кто-нибудь разрыхлил землю у их ног и полил их”. Судебный пристав поклялся моим божеством-покровителем, что “он делал все возможное и никогда не ослаблял своих усилий, но эти деревья были старыми”. Между нами говоря, я сам посадил эти деревья, я видел их с первого листа. 3. Затем я повернулся к двери и спросил: “Кто этот сломленный маразматик? Ты хорошо сделал, что поставил его у входа, потому что он связан по рукам и ногам. Где ты его взял? Какое удовольствие доставляло тебе брать для погребения труп другого человека? Но раб сказал: “Разве ты не узнаешь меня, господин? Я Фелисио; ты привозил мне маленькие картинки. Моим отцом был Филос, управляющий, а я твой ручной раб. “Этот человек совершенно сумасшедший”, - заметил я. “Неужели мой ручной раб снова превратился в маленького мальчика? Но это вполне возможно; у него просто выпадают зубы”.
4. Я обязан своей стране тем, что моя старость становилась очевидной, куда бы я ни повернулся. Давайте беречь и любить старость, ибо она полна удовольствия, если знать, как ею воспользоваться. Фрукты наиболее желанны, когда они почти закончились; молодость наиболее очаровательна на закате; последний глоток приводит в восторг пьяницу, бокал, который взбадривает его и наносит завершающий штрих на его опьянение. 5. Каждое удовольствие приберегает для завершения величайшие наслаждения, которые оно содержит. Жизнь наиболее восхитительна, когда она идет по наклонной вниз, но еще не достигла резкого спада. И я сам верю, что период, который стоит, так сказать, на краю крыши, обладает собственными удовольствиями. Или же сам факт нашего нежелания удовольствий занял место самих удовольствий. Как утешительно утолить свой аппетит и покончить с ним! 6. “Но, ” скажете вы, “ неприятно смотреть смерти в лицо!” Смерти, однако, должны смотреть в лицо как молодые, так и старые. Нас вызывают не в соответствии с нашим рейтингом в списке цензуры. Более того, никто не настолько стар, чтобы с его стороны было бы неприлично надеяться на еще один день существования. А один день, заметьте, - это этап на жизненном пути.
Продолжительность нашей жизни разделена на части; она состоит из больших кругов, окружающих меньшие. Один круг охватывает и ограничивает остальные; он простирается от рождения до последнего дня существования. Следующий круг ограничивает период нашей юности. Третий заключает в своей окружности все детство. Опять же, в отдельном классе существует год; он содержит в себе все отрезки времени, умножая которые, мы получаем общую продолжительность жизни. Месяц ограничен более узким кольцом. Наименьший круг из всех - это день; но даже у дня есть свое начало и свой конец, свой восход и свой закат. 7. Поэтому Гераклит, чей неясный стиль дал ему его фамилию, заметил: “Один день равен каждому дню”. Разные люди толковали это высказывание по-разному. Некоторые считают, что дни равны по количеству часов, и это верно; ибо если под “днем” мы подразумеваем двадцать четыре часа, то все дни должны быть равны, поскольку ночь приобретает то, что теряет день. Но другие утверждают, что один день равен всем дням по сходству, потому что в самом длинном промежутке времени нет элемента, который нельзя было бы найти в одном дне, а именно света и тьмы, и даже в вечности день делает эти чередования более многочисленными, не отличаясь, когда он короче, и снова отличаясь, когда он длиннее. 8. Следовательно, каждый день должен регулироваться так, как если бы он замыкал серию, как если бы он завершал наше существование.
Пакувий, который за долгое пребывание в Сирии сделал ее своей собственностью, обычно устраивал регулярное погребальное жертвоприношение в свою честь с вином и обычным поминальным пиршеством, а затем приказывал переносить себя из столовой в свои покои, в то время как евнухи аплодировали и пели по-гречески под музыкальный аккомпанемент: “Он прожил свою жизнь, он прожил свою жизнь!” 9. Таким образом, Пакувия каждый день выносили на похороны. Давайте, однако, из благих побуждений делать то, что он раньше делал из низменных побуждений; давайте отправимся спать с радостью; давайте скажем:
Я жил; путь, уготованный мне Судьбой,
Завершен.
И если Богу будет угодно добавить еще один день, мы должны приветствовать его с радостными сердцами. Счастливее всего тот человек, который в полной безопасности владеет собой и может без опасений ждать завтрашнего дня. Когда человек говорит: “Я жил!”, каждое утро, когда он встает, он получает премию.
10. Но теперь я должен закончить свое письмо. “Что?” - спросите вы. “Неужели оно придет ко мне без какого-либо небольшого подношения? “Не бойся; это приносит что–то - нет, больше, чем что-то, очень многое. Ибо что может быть благороднее следующего высказывания, автором которого я назначаю это письмо: “Жить по принуждению неправильно; но ни один человек не принужден жить по принуждению”. Конечно, нет. Со всех сторон лежит множество коротких и простых путей к свободе; и давайте возблагодарим Бога за то, что ни одного человека нельзя удержать в жизни. Мы можем отвергнуть те самые ограничения, которые нас удерживают. 11. “Эпикур, ” отвечаете вы, “ произнес эти слова; что ты делаешь с чужой собственностью?” Я утверждаю, что любая истина является моей собственностью. И я продолжу засыпать вас цитатами из Эпикура, чтобы все люди, которые клянутся словами другого человека и придают значение говорящему, а не тому, что говорится, могли понять, что лучшие идеи являются общим достоянием. Прощай.
XIII. О беспочвенных страхах
1. Я знаю, что у вас много духа; ибо еще до того, как вы начали вооружаться принципами, полезными и действенными для преодоления препятствий, вы гордились своим состязанием с фортуной; и это тем более верно теперь, когда вы столкнулись с Фортуной и испытали свои силы. Ибо наши силы никогда не смогут внушить нам безоговорочную веру в самих себя, за исключением случаев, когда многие трудности сталкивались с нами с той или иной стороны, а иногда даже сталкивались вплотную. Только так можно испытать истинный дух – дух, который никогда не согласится попасть под юрисдикцию внешних по отношению к нам вещей. 2. Это пробный камень такого духа; ни один боксер не может с приподнятым настроением ринуться в бой, если его никогда не били до синяков; единственный участник, который может уверенно выйти на ристалище, - это человек, который видел собственную кровь, который чувствовал, как стучат его зубы под кулаком противника, который был сбит с ног и ощутил всю силу атаки своего противника, который был подавлен телом, но не духом, тот, кто, как бы часто он ни падал, поднимается снова с большим вызовом, чем когда-либо. 3. Итак, чтобы поддержать мою фигуру, в прошлом Удача часто брала верх над вами, и все же вы не сдавались, а вскакивали и отстаивали свои позиции с еще большим рвением. Ибо мужественность обретает большую силу, когда ей бросают вызов; тем не менее, если вы одобряете, позвольте мне предложить некоторые дополнительные меры предосторожности, с помощью которых вы сможете укрепить себя.
4. Луцилий, есть больше вещей, которые могут нас напугать, чем сокрушить; мы чаще страдаем в воображении, чем в реальности. Я говорю с вами не в стоическом тоне, а в своем более мягком стиле. Ибо у нас принято говорить обо всех тех вещах, которые вызывают крики и стоны, как о неважных и недостойных внимания; но мы с вами должны отбросить столь высокопарные слова, хотя, видит бог, они достаточно правдивы. Что я советую вам делать, так это не быть несчастными до того, как наступит кризис; поскольку, возможно, опасности, перед которыми вы бледнели, как если бы они угрожали вам, никогда не постигнут вас; они определенно еще не наступили. 5. Соответственно, некоторые вещи мучают нас больше, чем следовало бы; некоторые мучают нас раньше, чем следовало бы; а некоторые мучают нас тогда, когда они вообще не должны нас мучить. У нас есть привычка преувеличивать, воображать или предвосхищать горе.
Рассмотрение первой из этих трех ошибок может быть отложено на данный момент, поскольку предмет находится в стадии обсуждения и дело, так сказать, все еще находится в суде. То, что я назвал бы пустяковым, вы сочтете самым серьезным; ибо, конечно, я знаю, что некоторые люди смеются, когда их секут, а другие морщатся, когда их бьют по уху. Позже мы рассмотрим, проистекает ли сила этого зла из их собственной силы или из нашей собственной слабости.
6. Сделай мне одолжение, когда тебя окружают мужчины и пытаются убедить тебя в том, что ты несчастлива, подумай не о том, что ты слышишь, а о том, что ты сама чувствуешь, посоветуйся со своими чувствами и задай себе вопросы независимо, потому что ты знаешь свои дела лучше, чем кто-либо другой. Спросите: “Есть ли какая-либо причина, по которой эти люди должны соболезновать мне? Почему они должны беспокоиться или даже опасаться какой-то инфекции от меня, как будто неприятности могут быть переданы? Замешано ли здесь какое-то зло, или это просто дурная слава, а не само зло?” Добровольно задайте себе вопрос: “Мучаюсь ли я без достаточной причины, угрюм ли я и превращаю ли я то, что не является злом, в то, что является злом?” 7. Вы можете возразить вопросом: “Откуда мне знать, настоящие мои страдания или воображаемые?” Вот правило для таких вопросов: нас мучают либо то, что есть сейчас, либо то, что должно произойти, либо и то, и другое. Что касается того, что есть сейчас, то принять решение несложно. Предположим, что ваш человек пользуется свободой и здоровьем и что вы не страдаете от каких-либо внешних повреждений. Что может случиться с ним в будущем, мы увидим позже. Сегодня в этом нет ничего плохого. 8. “Но, - говорите вы, - с ним что-нибудь случится”. Прежде всего, подумайте, достоверны ли ваши доказательства будущих неприятностей. Ибо гораздо чаще бывает так, что нас беспокоят наши опасения и что над нами насмехается тот насмешник, слух, который обычно улаживает войны, но гораздо чаще улаживает отдельных людей. Да, мой дорогой Луцилий, мы слишком быстро соглашаемся с тем, что говорят люди. Мы не подвергаем испытанию те вещи, которые вызывают у нас страх; мы не вникаем в них; мы бледнеем и отступаем точно так же, как солдаты, которые вынуждены покинуть свой лагерь из-за облака пыли, поднятого бегущим скотом, или повергнуты в панику распространением какого-то неподтвержденного слуха. 9. И так или иначе, именно досужие репортажи беспокоят нас больше всего. Ибо истина имеет свои собственные определенные границы, но то, что возникает из неопределенности, отдается на откуп догадкам и безответственной распущенности испуганного ума. Вот почему нет страха более разрушительного и неконтролируемого, чем панический страх. Ибо другие страхи беспочвенны, но этот страх бессмысленный.
10. Тогда давайте внимательно разберемся в этом вопросе. Вполне вероятно, что нас постигнут какие-то неприятности; но это не настоящий факт. Как часто случалось неожиданное! Как часто ожидаемое так и не сбывалось! И даже если так предопределено, что толку выбегать навстречу своим страданиям? Вы будете страдать достаточно скоро, когда это наступит; так что пока ждите лучшего. 11. Что вы выиграете, делая это? Время. Тем временем произойдет много событий, которые послужат отсрочке, или прекращению, или передаче другому человеку испытаний, которые близки или даже в самом вашем присутствии. Огонь открыл путь к бегству. Катастрофа мягко подводила людей. Иногда меч останавливался даже у горла жертвы. Мужчины выживали после своих палачей. Даже невезение непостоянно. Возможно, это произойдет, возможно, нет; пока этого нет. Так что ждите лучшего.
12. Разум иногда создает для себя ложные образы зла, когда нет никаких признаков, указывающих на какое-либо зло; он превращает в худшую конструкцию какое-нибудь слово с сомнительным значением; или он воображает, что какая-то личная обида более серьезна, чем она есть на самом деле, принимая во внимание не то, насколько зол враг, а то, на что он может пойти, если разозлится. Но жизнь не стоит того, чтобы жить, и нашим горестям нет предела, если мы максимально потакаем своим страхам; в этом вопросе пусть вам поможет благоразумие, и презирайте с решимостью, даже когда это у всех на виду. Если вы не можете этого сделать, противопоставьте одной слабости другую и умерьте свой страх надеждой. Среди этих объектов страха нет ничего более определенного, чем то, что вещи, которых мы боимся, превращаются в ничто и что вещи, на которые мы надеемся, насмехаются над нами.
13. Соответственно, тщательно взвесьте свои надежды, а также свои страхи, и всякий раз, когда все элементы вызывают сомнения, принимайте решение в свою пользу; верьте во что вам больше нравится. И если страх наберет большинство голосов, все равно склонитесь в другую сторону и перестаньте терзать свою душу, постоянно размышляя о том, что большинство смертных, даже когда никаких неприятностей на самом деле нет поблизости или определенно не следует ожидать в будущем, становятся возбужденными и встревоженными. Никто не останавливает себя, когда его начинают подгонять вперед; и он не регулирует свою тревогу в соответствии с истиной. Никто не говорит: “Автор истории - дурак, и тот, кто в нее поверил, такой же дурак, как и тот, кто ее сфабриковал”. Мы позволяем себе плыть по течению при каждом дуновении ветра; нас пугает неопределенность, как если бы она была несомненной. Мы не соблюдаем никакой умеренности. Малейшая мелочь перевешивает чашу весов и немедленно повергает нас в панику.
14. Но мне стыдно ни сурово увещевать вас, ни пытаться соблазнить такими мягкими средствами. Позвольте другому сказать. “Возможно, худшего не случится”. Вы сами должны сказать. “Ну, а что, если это все-таки произойдет? Посмотрим, кто победит! Возможно, это происходит в моих интересах; возможно, такая смерть прольет свет на мою жизнь ”. Сократ был облагорожен настоем болиголова. Вырвите из рук Катона его меч, защитника свободы, и вы лишите его величайшей доли славы. 15. Я увещеваю вас слишком долго, поскольку вы нуждаетесь скорее в напоминании, чем в увещеваниях. Путь, по которому я веду вас, не отличается от того, по которому ведет вас ваша природа; вы были рождены для такого поведения, которое я описываю. Следовательно, есть еще одна причина, по которой вы должны увеличивать и украшать то хорошее, что есть в вас.
16. Но теперь, чтобы завершить свое письмо, мне остается только поставить на нем обычную печать, другими словами, вложить в него какое-нибудь благородное послание, которое будет передано вам: “У дурака, со всеми его другими недостатками, есть и это: он всегда готовится жить”. Подумай, мой уважаемый Луцилий, что означает это изречение, и ты увидишь, как отвратительно непостоянство людей, которые каждый день закладывают новые основы жизни и начинают лелеять свежие надежды даже на краю могилы. 17. Поищите в своем собственном сознании отдельные примеры; вы подумаете о стариках, которые в этот самый час готовятся к политической карьере, или к путешествиям, или к бизнесу. А что может быть низменнее, чем готовиться жить, когда ты уже стар? Я не стал бы называть автора этого девиза, за исключением того, что он несколько неизвестен широкой публике и не является одним из тех популярных высказываний Эпикура, которые я позволил себе восхвалять и присваивать. Прощай.
XIV. О причинах ухода из мира
1. Я признаю, что у всех нас есть врожденная привязанность к своему телу; я признаю, что нам доверена его опека. Я не утверждаю, что телу вообще нельзя потакать; но я утверждаю, что мы не должны быть его рабами. У него будет много хозяев, которые делают его тело своим хозяином, которые чрезмерно боятся за него, которые судят обо всем в соответствии с телом. 2. Мы должны вести себя не так, как если бы мы должны были жить ради тела, а так, как если бы мы не могли жить без него. Наша слишком большая любовь к ней делает нас беспокойными из-за страхов, обременяет заботами и подвергает оскорблениям. Мужчина, который слишком дорожит своим телом, слишком дешево ценит добродетель. Мы должны лелеять тело с величайшей заботой; но мы также должны быть готовы, когда разум, самоуважение и долг потребуют жертвы, предать его даже огню.
3. Давайте, однако, насколько это возможно, избегать неудобств, равно как и опасностей, и уходить на безопасную почву, постоянно думая о том, как мы можем отразить все объекты страха. Если я не ошибаюсь, их три основных класса: мы боимся нужды, мы боимся болезней и мы боимся неприятностей, которые являются результатом насилия более сильного. 4. И из всего этого то, что потрясает нас больше всего, - это ужас, нависший над нами из-за господства нашего соседа; ибо это сопровождается великими криками и негодованием. Но естественные пороки, о которых я упоминал, – нужда и болезни - подкрадываются к нам бесшумно, не вызывая ужаса ни у глаз, ни у ушей. Другой вид зла приходит, так сказать, в виде огромного парада. Его окружает свита из мечей, огня, цепей и толпа зверей, которых нужно выпустить на выпотрошенные человеческие внутренности. 5. Представьте себе под этой главой тюрьму, крест, дыбу, крюк и кол, который вонзают прямо в человека, пока он не выходит из его горла. Подумайте о человеческих конечностях, разорванных на части колесницами, разъезжающимися в противоположных направлениях, об ужасной рубашке, измазанной и переплетенной с легковоспламеняющимися материалами, и обо всех других приспособлениях, изобретенных жестокостью, в дополнение к тем, которые я упомянул! 6. Поэтому неудивительно, что нас больше всего пугает такая судьба; ибо она принимает разные формы, и ее атрибуты ужасают. Ибо точно так же, как палач достигает большего пропорционально количеству инструментов, которые он демонстрирует, – действительно, зрелище подавляет тех, кто терпеливо перенес бы страдания, – точно так же из всех средств, которые принуждают и овладевают нашими умами, наиболее эффективными являются те, которые могут произвести впечатление. Эти другие неприятности, конечно, не менее серьезны; я имею в виду голод, жажду, язвы желудка и лихорадку, от которой пересыхает сам наш кишечник. Они, однако, секретны; в них нет бахвальства и возвещений; но они, подобно огромным боевым порядкам, побеждают благодаря своей демонстрации и своему снаряжению.
7. Поэтому давайте следить за тем, чтобы воздерживаться от оскорблений. Иногда нам следует опасаться людей; или иногда группы влиятельных олигархов в Сенате, если метод управления государством таков, что большая часть бизнеса ведется этим органом; а иногда отдельных лиц, наделенных властью народом и против народа. Поддерживать дружбу со всеми такими людьми обременительно; достаточно не наживать в них врагов. Таким образом, мудрый человек никогда не вызовет гнев тех, кто у власти; более того, он даже повернет свой курс, точно так же, как он повернул бы от шторма, если бы управлял кораблем. Когда вы путешествовали на Сицилию, вы пересекли пролив. Безрассудный лоцман пренебрег порывистым Южным ветром, ветром, который волнует Сицилийское море и превращает его в неспокойные течения; он искал не берег слева, а отмель у того места, где Харибда приводит моря в смятение. Однако ваш более осторожный лоцман расспрашивает тех, кто знает местность, о приливах и значении облаков; он держит курс далеко от этого региона, печально известного своими бурными водами. Наш мудрый человек делает то же самое: он избегает сильного человека, который может причинить ему вред, стараясь не делать вид, что избегает его, потому что важная часть безопасности человека заключается в том, чтобы не искать безопасности открыто; ибо то, чего человек избегает, он осуждает,
9. Поэтому нам следует осмотреться вокруг и посмотреть, как мы можем защитить себя от толпы. И прежде всего, у нас не должно быть таких стремлений, как у них, ибо соперничество приводит к раздору. И снова, не давайте нам обладать ничем, что можно было бы отнять у нас к великой выгоде замышляющего заговор врага. Пусть при вас будет как можно меньше добычи. Никто не собирается проливать кровь своих собратьев ради кровопролития, во всяком случае, очень немногие. Больше убийц спекулируют на своей выгоде, чем дают волю ненависти. Если вы идете с пустыми руками, разбойник проходит мимо вас: даже по кишащей людьми дороге бедняки могут путешествовать спокойно. 10. Далее мы должны следовать старой пословице и с особой тщательностью избегать трех вещей: ненависти, ревности и презрения. И только мудрость может показать вам, как это можно сделать. Трудно наблюдать за подлостью; мы должны остерегаться позволять страху ревности привести нас к тому, что мы станем объектами презрения, иначе, когда мы решаем не подавлять других, мы позволяем им думать, что они могут подавить нас. Способность внушать страх повергла в ужас многих людей. Давайте всячески отгораживаться, ибо презирать так же вредно, как и восхищаться.
11. Поэтому человек должен искать прибежища в философии; это стремление не только в глазах хороших людей, но и в глазах тех, кто даже умеренно плох, является своего рода защитной эмблемой. Ибо произнесение речей в баре или любое другое занятие, привлекающее внимание людей, приносит человеку врагов; но философия миролюбива и занимается своими делами. Мужчины не могут презирать ее; она пользуется почетом в любой профессии, даже в самой гнусной из них. Зло никогда не сможет стать настолько сильным, а благородство характера никогда не сможет быть настолько направлено против, чтобы имя философии перестало быть почетным и священным.
Однако самой философией следует заниматься спокойно и умеренно. 12. “Очень хорошо, тогда, ” парируете вы, - считаете ли вы философию Марка Катона умеренной? Голос Катона стремился остановить гражданскую войну. Катон разнял мечи обезумевших вождей. Когда одни выступали против Помпея, а другие - против Цезаря, Катон бросил вызов обеим партиям сразу!” 13. Тем не менее, вполне можно задаться вопросом, должен ли был в те дни мудрый человек принимать какое-либо участие в государственных делах, и спросить: “Что ты имеешь в виду, Марк Катон? Сейчас речь идет не о свободе; свобода давно превратилась в развалины. Вопрос в том, кто контролирует государство - Цезарь или Помпей. Почему, Катон, ты должен принимать чью-либо сторону в этом споре? Это не твое дело; выбирается тиран. Какое тебе дело до того, кто побеждает? Лучший человек может победить; но победителем обязательно станет худший человек ”. Я упомянул о последней роли Катона. Но даже в прежние годы мудрецу не разрешалось вмешиваться в подобное разграбление государства; ибо что мог сделать Катон, кроме как возвысить голос и произнести бесполезные слова? В одно время на него “напала” толпа, в него плюнули, его насильно увели с форума и приговорили к изгнанию; в другое время его доставили прямо в тюрьму из зала заседаний сената.
14. Однако позже мы рассмотрим, должен ли мудрый человек уделять свое внимание политике; пока же я прошу вас рассмотреть тех стоиков, которые, будучи изолированными от общественной жизни, удалились в уединение с целью улучшения существования людей и разработки законов для рода человеческого, не навлекая на себя неудовольствия власть имущих. Мудрый человек не станет нарушать обычаи народа и не станет привлекать внимание населения каким-либо новым образом жизни.
15. “Что тогда? Может ли тот, кто следует этому Плану, быть в безопасности в любом случае?” Я не могу гарантировать вам этого так же, как не могу гарантировать хорошего здоровья человеку, соблюдающему умеренность; хотя, на самом деле, хорошее здоровье является результатом такой умеренности. Иногда судно гибнет в гавани, но что, по-вашему, происходит в открытом море? И насколько большей опасности подвергался бы этот человек, который даже на досуге не чувствует себя в безопасности, если бы он усердно занимался многими вещами! Иногда гибнут невинные люди; кто бы стал это отрицать? Но виновные гибнут чаще. Мастерство солдата не играет роли, если он получает смертельный удар сквозь свои доспехи. 16. И, наконец, мудрый человек рассматривает причину всех своих действий, но не результаты. Начало в наших собственных силах; судьба решает этот вопрос, но я не позволяю ей выносить приговор мне. Вы можете сказать: “Но она может причинить определенную меру страданий и неприятностей”. Разбойник с большой дороги не выносит приговора, когда он убивает.
17. Теперь вы протягиваете руку за ежедневным подарком. Золото действительно будет тем подарком, которым я вас осыплю; и поскольку мы упомянули золото, позвольте мне рассказать вам, как его использование и наслаждение может принести вам еще большее удовольствие. “Тот, кто меньше всего нуждается в богатстве, больше всего наслаждается им”. “Назовите, пожалуйста, имя автора!” - говорите вы. Теперь, чтобы показать вам, насколько я щедр, я намерен похвалить dicta других школ. Фраза принадлежит Эпикуру, или Метродору, или кому-то из этой конкретной группы мышления. Но какая разница, кто произнес эти слова? Они были произнесены для всего мира. Тот, кто жаждет богатства, испытывает страх из-за него. Однако ни один человек не наслаждается благословением, которое приносит беспокойство; он всегда пытается добавить еще немного. Пока он ломает голову над увеличением своего богатства, он забывает, как им пользоваться. Он собирает свои счета, он стирает мостовую на форуме, он перелистывает свою бухгалтерскую книгу, – короче говоря, он перестает быть хозяином и становится управляющим. Прощай.
XV. О мускулах и мозгах
1. У древних римлян был обычай, который сохранился даже при моей жизни. Они бы добавили к первым словам письма: “Если у вас все хорошо, то это хорошо; у меня тоже все хорошо”. Таким людям, как мы, не мешало бы сказать. “Если вы изучаете философию, это хорошо”. Потому что именно это и означает “быть хорошим”. Без философии ум болен, и тело тоже, хотя оно может быть очень сильным, сильно только так, как силен безумец. 2. Таким образом, это тот вид здоровья, который вы должны развивать в первую очередь; другой вид здоровья стоит на втором месте и потребует небольших усилий, если вы хотите быть здоровым физически. Это действительно глупо, мой дорогой Луцилий, и совершенно неподходяще для образованного человека - усердно трудиться над развитием мускулов, расширением плеч и укреплением легких. Ибо, хотя ваше обильное кормление дает хорошие результаты и ваши сухожилия укрепляются, вы никогда не сможете сравниться ни по силе, ни по весу с первоклассным быком. Кроме того, перегружая тело пищей, вы душите душу и делаете ее менее активной. Соответственно, максимально ограничивайте плоть и давайте волю духу. 3. Многие неудобства подстерегают тех, кто посвящает себя таким занятиям. Во-первых, у них есть свои упражнения, на которых они должны работать, растрачивая впустую свою жизненную силу и делая ее менее пригодной для перенапряжения или более суровых занятий. Во-вторых, их острота притупляется обильным приемом пищи. Кроме того, они должны подчиняться приказам рабов самого низкого пошиба – людей, которые чередуют фляжку с маслом и бутыль, чей день проходит удовлетворительно, если они хорошенько пропотели и выпили, чтобы восполнить то, что они потеряли в поту, огромными глотками спиртного, которое впитается глубже из-за их голодания. Пить и потеть – вот жизнь диспептика!
4. Теперь о коротких и простых упражнениях, которые быстро утомляют тело и, таким образом, экономят наше время; а время - это то, в чем мы должны строго следить. Эти упражнения включают бег, размахивание гантелями и прыжки – прыжки в высоту или вширь, или тот вид, который я мог бы назвать ”танцем священника“, или, в пренебрежительных выражениях, "прыжком чистильщика белья”. Выберите для практики любой из них, и вы обнаружите, что это просто. 5. Но что бы вы ни делали, поскорее возвращайтесь из тела в разум. Ум нужно упражнять и днем, и ночью, ибо он питается умеренным трудом. и этой форме упражнений не должна мешать ни холодная, ни жаркая погода, ни даже старость. Развивайте то хорошее, что улучшается с годами. 6. Конечно, я не приказываю вам постоянно склоняться над своими книгами и письменными принадлежностями; ум должен измениться, но измениться такого рода, чтобы он не нервничал, а просто расслаблялся. Езда в носилках встряхивает организм и не мешает учебе: один может читать, диктовать, беседовать или слушать другого; ходьба также не препятствует ни одному из этих действий.
7. Вам не нужно пренебрегать культурой голоса; но я запрещаю вам практиковаться в повышении и понижении голоса с помощью гамм и определенных интонаций. Что, если в следующий раз вы предложите брать уроки ходьбы? Если вы обратитесь к такому человеку, которого голод научил новым трюкам, у вас будет кто-то, кто будет регулировать ваши шаги, следить за каждым кусочком во время еды и заходить так далеко, как вы сами, терпя его и веря в него, поощряли его бесстыдство. “Что же тогда?” вы спросите: “Должен ли мой голос с самого начала начинаться с крика и максимального напряжения легких?” Нет; естественно, что это возбуждается до такой степени легкими этапами, точно так же, как люди, вступающие в спор, начинают с обычных разговорных интонаций, а затем переходят к крику во всю мощь своих легких. Ни один оратор не кричит “Помогите мне, граждане!” в начале своей речи. 8. Поэтому, всякий раз, когда импульс вашего духа побуждает вас, поднимайте шум, то громче, то тише, в соответствии с тем, что вам подскажет ваш голос, а также ваш дух, когда вы будете тронуты таким представлением. Затем позвольте своему голосу, когда вы обуздываете его и призываете вернуться на землю, звучать мягко, а не срываться; он должен звучать на полпути между высокими и низкими тонами и не должен резко обрываться от своего бреда в неотесанной манере соотечественников. Ибо наша цель состоит не в том, чтобы дать голосу упражнение, а в том, чтобы заставить его давать нам упражнение.
9. Вы видите, я избавил вас от немалых хлопот; и я добавлю небольшой подарок – он тоже греческий. Вот пословица; она превосходна: “Жизнь дурака лишена благодарности и полна страхов; ее путь полностью направлен в будущее”. “Кто произнес эти слова?” вы говорите. Тот самый писатель, о котором я упоминал ранее. И какую жизнь, по-вашему, подразумевают под жизнью дурака? Жизнь Бабы и Исио? Нет; он имеет в виду наши собственные, ибо мы ввергнуты нашими слепыми желаниями в предприятия, которые причинят нам вред, но, конечно, никогда не принесут нам удовлетворения; ибо, если бы мы могли быть удовлетворены чем-либо, мы бы уже давно были удовлетворены; и при этом мы не задумываемся, как приятно ничего не требовать, как благородно быть довольными и не зависеть от Удачи. 10. Поэтому постоянно напоминай себе, Луцилий, скольких амбиций ты достиг. Когда ты видишь, что многие из них впереди, подумай, сколько их позади! Если ты хочешь возблагодарить богов и быть благодарным за свою прошлую жизнь, тебе следует задуматься о том, скольких людей ты превзошел. Но какое отношение ты имеешь к остальным? Ты превзошел самого себя.
11. Установите ограничение, которое вы даже не захотите перейти, если у вас будут силы. Тогда, наконец, покончите со всеми этими ненадежными благами! Они кажутся лучше тем, кто надеется на них, чем тем, кто их приобрел. Если бы в них было что-нибудь существенное, они рано или поздно удовлетворили бы вас; а так они просто разжигают жажду у любителей выпить. Долой безделушки, которые служат только для вида! Что касается того, что готовит мне неопределенный жребий в будущем, почему я должен требовать от Фортуны, чтобы она дала, а не требовать от себя того, чего я не должен жаждать? И почему я должен жаждать? Должен ли я накопить свой выигрыш и забыть, что удел человека ничтожен? С какой целью я должен трудиться? Вот, сегодняшний день последний; если нет, то он близок к последнему. Прощай.
XVI. О философии, путеводителе по жизни
1. Я уверен, Луцилий, тебе ясно, что ни один человек не может прожить счастливую жизнь или даже жизнь, которую можно поддерживать, без изучения мудрости; ты также знаешь, что счастливая жизнь достигается, когда наша мудрость доведена до завершения, но эта жизнь, по крайней мере, сносна, даже когда наша мудрость только начинается. Однако эта идея, какой бы ясной она ни была, должна быть укреплена и внедрена более глубоко посредством ежедневных размышлений; для вас важнее придерживаться уже принятых решений, чем идти дальше и принимать благородные решения. Вы должны упорствовать, должны развивать новые силы путем непрерывной учебы, пока то, что является всего лишь хорошей склонностью, не станет хорошей устоявшейся целью. 2. Следовательно, вам больше не нужно приходить ко мне с долгими разговорами и протестами; я знаю, что вы добились большого прогресса. Я понимаю чувства, которыми вызваны ваши слова; это не притворные или благовидные слова. Тем не менее я скажу вам то, что я думаю, – что в настоящее время у меня есть надежды на вас, но еще не полное доверие. И я желаю, чтобы вы приняли такое же отношение к себе; нет никаких причин, по которым вы должны доверять себе слишком быстро и охотно. Исследуйте себя; тщательно исследуйте и наблюдайте за собой по-разному; но прежде всего отметьте, достигли ли вы прогресса в философии или просто в самой жизни. 3. Философия - это не уловка для привлечения внимания публики; она придумана не для показухи. Дело не в словах, а в фактах. Мы занимаемся этим не для того, чтобы день принес нам какое-то развлечение до того, как он будет потрачен, или чтобы наш досуг был избавлен от докучливой рутины. Она формирует и конструирует душу; она упорядочивает нашу жизнь, направляет наше поведение, показывает нам, что мы должны делать и что нам следует оставить незавершенным; она стоит у руля и направляет наш курс, когда мы колеблемся среди неопределенности. Без этого никто не сможет жить бесстрашно или в душевном покое. Бесчисленные события, происходящие ежечасно, требуют совета; и такого совета следует искать в философии.
4. Возможно, кто-то скажет: “Как философия может помочь мне, если Судьба существует? Какая польза от философии, если Вселенной правит Бог?" Какой в этом прок, если всем правит Случай? Ибо не только невозможно изменить то, что определено, но также невозможно заранее планировать то, что не определено; либо Бог предвосхитил мои планы и решил, что я должен делать, либо Фортуна не дает свободы моим планам”. 5. Заключается ли истина, Луцилий, в одном или во всех этих взглядах, мы должны быть философами; связывает ли нас Судьба неумолимым законом, или Бог как арбитр Вселенной все устроил, или Случай управляет человеческими делами без метода, философия должна быть философией. чтобы быть нашей защитой. Она побудит нас радостно повиноваться Богу, но непокорно Фортуне; она научит нас следовать за Богом и терпеть Случай. 6. Но в мои намерения сейчас не входит пускаться в дискуссию о том, что находится в пределах нашего собственного контроля, – является ли предвидение высшим, или если цепь предопределенных событий тянет нас за собой в своих когтях, или если внезапное и неожиданное играет над нами роль тирана; Теперь я возвращаюсь к своему предупреждению и увещеванию, что вы не должны позволять порывам вашего духа ослабевать и остывать. Крепко держитесь за это и утвердите твердо, чтобы то, что сейчас является импульсом, могло стать привычкой ума.
7. Если я вас хорошо знаю, вы уже пытались выяснить, с самого начала моего письма, какой небольшой вклад оно приносит вам. Просмотрите письмо, и вы найдете его. Вам не нужно удивляться ни одному моему гению; ибо пока я щедр только на имущество других людей. – Но почему я сказал “других людей”? Все, что хорошо сказано кем-либо, принадлежит мне. Это также высказывание Эпикура: “Если вы живете в соответствии с природой, вы никогда не будете бедны; если вы живете в соответствии с мнением, вы никогда не будете богаты”. 8. Потребности природы незначительны; требования общественного мнения безграничны. Предположим, что в вашем распоряжении скопилось имущество многих миллионеров. Предположите, что удача уносит вас далеко за пределы частного дохода, украшает вас золотом, одевает в пурпур и доводит до такой степени роскоши и богатства, что вы можете похоронить землю под своими мраморными полами; что вы можете не только обладать богатством, но и наступать на него. Добавьте статуи, картины и все, что создано любым искусством для создания роскоши; вы только научитесь от таких вещей жаждать еще большего.
9. Естественные желания ограничены; но те, которые возникают из ложного мнения, не могут иметь точки останова. Ложное не имеет границ. Когда вы путешествуете по дороге, у нее должен быть конец; но когда вы сбиваетесь с пути, ваши странствия безграничны. Поэтому вспомните свои шаги, начиная с праздных дел, и когда вы узнаете, основано ли то, к чему вы стремитесь, на естественном или вводящем в заблуждение желании, подумайте, может ли оно остановиться в какой-либо определенной точке. Если после долгого путешествия вы обнаружите, что всегда видите более отдаленную цель, вы можете быть уверены, что это условие противоречит природе. Прощайте.
XVII. О философии и богатстве
1. Отбрось все подобного рода, если ты мудр; нет, скорее, чтобы ты мог быть мудрым; стремись к здравому уму с максимальной скоростью и изо всех сил. Если какие-то узы удерживают вас, развяжите их или разорвите. “Но, - скажете вы, - мое состояние задерживает меня; я хочу распорядиться им так, чтобы мне было достаточно, когда мне нечего будет делать, чтобы ни бедность не была бременем для меня, ни я сам не был бременем для других”. 2. Когда вы говорите это, кажется, что вы не осознаете силу того блага, о котором вы говорите. Вы действительно осознаете всю важность, великую пользу, которую приносит философия, но вы еще не различаете точно ее различные функции, и вы еще не знаете, насколько велика помощь, которую мы получаем от философии во всем, повсюду, – как (используя язык Цицерона) она не только помогает нам в самых важных делах, но и опускается до самых незначительных. Послушайтесь моего совета, посоветуйтесь с мудростью; она посоветует вам не сидеть вечно за своей бухгалтерской книгой. 3. Несомненно, ваша цель, чего вы хотите достичь, откладывая учебу, заключается в том, чтобы вам не приходилось бояться бедности. Но что, если это то, чего стоит желать? Богатство лишило многих людей возможности обрести мудрость; бедность не обременяет и не требует забот. Когда звучит труба, бедняк знает, что на него не нападают; когда раздается крик “Пожар”, он только ищет способ спастись и не спрашивает, что он может спасти; если бедняге приходится выходить в море, гавань не оглашается, и на пристанях не суетится свита одного человека. Беднягу не окружает толпа рабов – рабов, ради уст которых хозяин, должно быть, жаждет плодородных земель за морем. 4. Легко набить несколько желудков, когда они хорошо натренированы и не жаждут ничего другого, кроме как быть сытыми. Голод стоит немного; щепетильность стоит дорого. Бедность довольствуется удовлетворением насущных потребностей.
Почему же тогда вы должны отвергать Философию как товарища? 5. Даже богатый мужчина копирует ее повадки, когда он в здравом уме. Если ты хочешь иметь досуг для своего ума, либо будь бедняком, либо уподобляйся бедняку. Учеба не может быть полезной, если вы не прилагаете усилий к тому, чтобы жить просто; а простая жизнь - это добровольная бедность. Тогда прочь все отговорки типа: “У меня еще недостаточно денег; когда я наберу желаемое количество, тогда я полностью посвящу себя философии”. И все же этот идеал, который вы откладываете и ставите на второе место по сравнению с другими интересами, должен быть обеспечен в первую очередь; вы должны начать с него. Вы возражаете: “Я хочу приобрести что-нибудь, на что можно было бы жить”. Да, но учитесь, пока вы это приобретаете; ибо если что-то запрещает вам жить благородно, ничто не запрещает вам умереть благородно. 6. Нет причин, по которым бедность должна отвлекать нас от философии, – нет, даже настоящая нужда. Ибо, стремясь к мудрости, мы должны терпеть даже голод. Люди терпели голод, когда их города подвергались осаде, и какую другую награду за свою выносливость они получили, кроме того, что не попали под власть завоевателя? Насколько больше обещание награды в виде вечной свободы и уверенность в том, что нам не нужно бояться ни Бога, ни людей! Даже если мы будем голодать, мы должны достичь этой цели. 7. Армии терпели всевозможную нужду, питались корнеплодами и сопротивлялись голоду с помощью пищи, слишком отвратительной, чтобы упоминать о ней. Все это они перенесли, чтобы обрести царство, и, что еще более удивительно, – обрести царство, которое будет принадлежать другому. Будет ли какой-нибудь человек колебаться, терпя бедность, чтобы освободить свой разум от безумия?
Поэтому не следует стремиться сначала накопить богатство; однако человек может постичь философию даже без денег на путешествие. 8. Это действительно так. После того, как вы овладеете всем остальным, захотите ли вы тогда также обладать мудростью? Должна ли философия быть последним требованием в жизни, своего рода дополнением? Нет, ваш план должен быть таким: будьте философом сейчас, независимо от того, есть у вас что–нибудь или нет, - ибо если у вас что-нибудь есть, откуда вы знаете, что у вас и так не слишком много? – но если у вас ничего нет, сначала ищите понимания, прежде всего чего-либо еще. 9. “Но, ” скажете вы, “ мне будет не хватать всего необходимого для жизни”. Во-первых, у вас не может быть недостатка в них, потому что природа требует немногого, а мудрый человек приспосабливает свои потребности к природе. Но если возникнет крайняя необходимость, он быстро распрощается с жизнью и перестанет доставлять неприятности самому себе. Если, однако, его средства к существованию скудны, он воспользуется ими наилучшим образом, не беспокоясь ни о чем, кроме самого необходимого; он отдаст должное своему животу и плечам; со свободным и счастливым духом он будет смеяться над суетой богатых людей и суетливостью тех, кто спешит за богатством, 10. и скажет: “Зачем по собственной воле откладывать свою настоящую жизнь на отдаленное будущее? Будете ли вы ждать, пока выпадут какие-то проценты, или какого-то дохода от вашего товара, или места в завещании какого-нибудь богатого старика, когда вы сможете разбогатеть здесь и сейчас? Мудрость предлагает богатство наличными и выплачивает его тем, в чьих глазах она сделала богатство излишним ”. Эти замечания относятся к другим мужчинам; вы ближе к богатому классу. Измените эпоху, в которую вы живете, и у вас будет слишком много. Но в любую эпоху то, чего достаточно, остается неизменным.
11. На этом я мог бы закончить свое письмо, если бы не приучил вас к дурным привычкам. Нельзя приветствовать парфянскую королевскую семью, не принеся подарка; и в твоем случае я не могу попрощаться, не заплатив цену. Но что из этого? Я позаимствую слова Эпикура: “Приобретение богатства было для многих людей не концом, а сменой забот”. 12. Я не удивляюсь. Ибо вина не в богатстве, а в самом разуме. То, что сделало бедность бременем для нас, сделало бременем и богатство. Точно так же, как не имеет большого значения, кладете ли вы больного человека на деревянную или на золотую кровать, ибо, куда бы его ни перевели, он унесет с собой свою болезнь; так и человеку не нужно заботиться о том, отдан ли больной ум богатству или бедности. Его болезнь уходит вместе с человеком. Прощай.
XVIII. О праздниках и посте
1. На дворе декабрь, и все же город в этот самый момент весь в поту. Дозволено всеобщее веселье. Все звучит могучими приготовлениями, как будто Сатурналии вообще отличаются от обычного рабочего дня! Разница настолько мала, что я считаю правильным замечание человека, который сказал: “Когда-то декабрь был месяцем, а теперь это год”.
2. Если бы вы были со мной, я был бы рад посоветоваться с вами и выяснить, что, по вашему мнению, следует предпринять, – следует ли нам не вносить изменений в наш распорядок дня, или же, чтобы не расходиться с обычаями публики, нам следует пообедать более весело и снять тогу. Как и сейчас, мы, римляне, меняем свою одежду ради удовольствий и организации праздников, хотя в прежние времена это было принято только тогда, когда государство было встревожено и переживало недобрые дни. 3. Я уверен, что, если я правильно вас понимаю, играя роль судьи, вы бы пожелали, чтобы мы не были ни похожи на жаждущую свободы толпу во всех отношениях, ни во всем отличались от них; если, возможно, сейчас как раз то время, когда мы должны установить закон для души и приказать ей одной воздерживаться от удовольствий как раз тогда, когда вся толпа дала себе волю в удовольствиях; ибо это самое верное доказательство, которое человек может получить от своего собственного постоянства, если он не ищет того, что соблазняет и манит его. к роскоши и не ведом в них. 4. Гораздо больше мужества проявляется в том, чтобы оставаться сухим и трезвым, когда толпа пьяна и ее рвет; но гораздо больше самообладания проявляется в том, чтобы отказываться удаляться и делать то, что делает толпа, но по-другому, – таким образом, не бросаясь в глаза и не становясь одним из толпы. Ведь можно провести отпуск без излишеств.
5. Однако я так твердо намерен проверить постоянство вашего ума, что, опираясь на учения великих людей, я дам вам также урок: выделите определенное количество дней, в течение которых вы должны довольствоваться самой скудной и дешевой пищей, грубой одеждой, говоря себе при этом: “Это то состояние, которого я боялся?” 6. Именно во времена невосприимчивости к заботам душа должна заранее закалить себя для случаев большего стресса, и именно тогда, когда Фортуна благосклонна, она должна укрепляться против ее насилия. В мирные дни солдат совершает маневры, возводит земляные работы в отсутствие врага и изнуряет себя беспричинным трудом, чтобы быть равным неизбежному труду. Если вы не хотите, чтобы мужчина вздрагивал, когда наступает кризис, обучите его до того, как он наступит. Таков путь, которому следовали те люди, которые, имитируя бедность, каждый месяц приходили почти к нужде, чтобы никогда не отказаться от того, что они так часто репетировали.
7. Вам не нужно думать, что я имею в виду такие блюда, как “у Тимона”, или "хижины для нищих", или любое другое приспособление, которое роскошные миллионеры используют, чтобы скрасить скуку своей жизни. Пусть тюфяк будет настоящим, а плащ грубым; пусть хлеб будет жестким и чумазым. Терпите все это по три-четыре дня кряду, иногда дольше, чтобы это стало проверкой вас самих, а не просто хобби. Тогда, уверяю тебя, мой дорогой Луцилий, ты будешь прыгать от радости, когда насытишься едой на пенни, и поймешь, что душевный покой человека не зависит от Фортуны; ибо, даже когда он сердит, она дарует достаточно для наших нужд.
8. Однако нет никаких причин, по которым вы должны думать, что делаете что-то великое; ибо вы просто будете делать то, что многие тысячи рабов и многие тысячи бедняков делают каждый день. Но вы можете поставить себе в заслугу то, что вы не будете делать это по принуждению, и что вам будет так же легко терпеть это постоянно, как проводить эксперимент время от времени. Давайте попрактикуемся в нанесении ударов по “болванчику”; давайте сблизимся с бедностью, чтобы Удача не застала нас врасплох. Мы разбогатеем с еще большим комфортом, если однажды узнаем, как далека бедность от того, чтобы быть бременем.
9. Даже Эпикур, учитель удовольствий, имел обыкновение соблюдать установленные промежутки времени, в течение которых он скупо утолял свой голод; он хотел посмотреть, не недостает ли ему при этом полного счастья, и если да, то на какую сумму, и стоит ли приобретать эту сумму ценой больших усилий. Во всяком случае, он делает такое заявление в хорошо известном письме, написанном Полиену в архонстве Харинус. Действительно, он хвастается, что сам жил меньше чем на пенни, но этому Метродору, прогресс которого был еще не так велик, требовался целый пенни. 10. Считаете ли вы, что на таком тарифе может быть полнота? Да, и еще есть удовольствие – не то переменчивое и мимолетное Удовольствие, которое время от времени нуждается в подпитке, но удовольствие стойкое и уверенное. Ибо, хотя вода, ячменная мука и корки ячменного хлеба - не самая приятная диета, все же это высший вид удовольствия - иметь возможность получать удовольствие от такого рода пищи и сократить свои потребности до той малости, которую никакая несправедливость Судьбы не может отнять. 11. Даже тюремная пища более щедра; и те, кто был выделен для вынесения смертного приговора, не так скудно накормлены человеком, который должен привести их в исполнение. Следовательно, какой благородной душой должен обладать человек, чтобы по собственной воле перейти на диету, которой не должны бояться даже приговоренные к смертной казни! Это действительно предупреждает удары Судьбы.
12. Итак, мой дорогой Луцилий, начни следовать обычаю этих людей и выдели определенные дни, в которые ты должен отойти от своих дел и чувствовать себя как дома, питаясь самой скудной пищей. Установите деловые отношения с бедностью.
Осмелись, о мой друг, презирать вид богатства,
И приведи себя в родство с твоим Богом.
13. Ибо только тот находится в родстве с Богом, кто презрел богатство. Конечно, я не запрещаю вам обладать им, но я бы хотел, чтобы вы достигли той точки, когда будете обладать им бесстрашно; этого можно достичь, только убедив себя, что вы можете жить счастливо как без него, так и с ним, и считая, что богатство всегда может ускользнуть от вас.
14. Но теперь я должна начать складывать свое письмо. “Сначала расплатись со своими долгами”, - кричишь ты. Вот черновик об Эпикуре; он выплатит эту сумму: “Неуправляемый гнев порождает безумие”. Вы не можете не знать истинности этих слов, поскольку у вас были не только рабы, но и враги. 15. Но на самом деле это чувство проявляется против самых разных людей; оно проистекает как из любви, так и из ненависти и проявляется в серьезных делах не меньше, чем в шутках и забавах. И не имеет значения, насколько важной может быть провокация, но в какую душу она проникает. Аналогично с огнем; важно не то, насколько велико пламя, а то, на что оно падает. Ибо твердые бревна предотвратили очень сильный пожар; и наоборот, сухие и легко воспламеняющиеся материалы при малейшей искре разжигают пожар. Так же и с гневом, мой дорогой Луцилий; результатом сильного гнева является безумие, и, следовательно, гнева следует избегать не только для того, чтобы мы могли избежать излишеств, но и для того, чтобы у нас был здоровый ум. Прощай.
XIX. О мирской суете и уединении
1. Я прыгаю от радости всякий раз, когда получаю от тебя письма. Ибо они наполняют меня надеждой; теперь это не просто заверения относительно вас, а гарантии. И я прошу и умоляю вас продолжать в том же духе; ибо с какой лучшей просьбой я мог бы обратиться к другу, чем с той, которая должна быть сделана ради него самого? Если возможно, отстранитесь от всех дел, о которых вы говорите; а если вы не можете этого сделать, оторвитесь от них. Мы и так уже потратили достаточно времени впустую – давайте же в старости начнем собирать свой багаж. 2. Конечно, в этом нет ничего такого, за что люди могли бы нам завидовать. Мы провели свою жизнь в открытом море; давайте умрем в гавани. Не то чтобы я бы советовал вам пытаться снискать славу своим уходом на пенсию; уход человека на пенсию не следует ни выставлять напоказ, ни скрывать. Не скрытый, говорю я, ибо я не зайду так далеко, убеждая вас, чтобы ожидать, что вы осудите всех людей как сумасшедших, а затем будете искать для себя укрытие и забвение; лучше сделайте это своим делом, чтобы ваш уход не бросался в глаза, хотя и должен быть очевиден. 3. Во-вторых, в то время как те, чей выбор не ограничен с самого начала, будут размышлять над другим вопросом, хотят ли они провести свою жизнь в безвестности, в вашем случае свободного выбора нет. Ваши способности и энергия вовлекли вас в мирскую работу; так же как и очарование ваших произведений и дружба, которую вы завели со знаменитыми людьми. Известность уже захватила вас штурмом. Вы можете погрузиться в глубины безвестности и совершенно спрятаться; и все же ваши прежние поступки раскроют вас. 4. Вы не можете продолжать прятаться в темноте; большая часть прежнего сияния будет следовать за вами, куда бы вы ни полетели.
Мир, которого вы можете добиться для себя, не вызывая ни у кого неприязни, без какого-либо чувства потери и без каких-либо душевных мук. Ибо что вы оставите после себя такого, с чем, как вы можете себе представить, вам не хочется расставаться? Ваши клиенты? Но никто из этих мужчин не ухаживает за вами ради вас самих; они просто добиваются чего-то от вас. Раньше люди охотились за друзьями, но теперь они охотятся на тельфа; если одинокий старик меняет свое завещание, утренний посетитель переходит в другую дверь. Великие вещи нельзя купить за небольшие суммы; поэтому подумайте, что предпочтительнее - оставить свое истинное "я" или просто часть своих вещей. 5. Если бы у вас была привилегия состариться в стесненных обстоятельствах вашего происхождения, и если бы судьба не вознесла вас на такие высоты! Вы были далеки от вида полноценной жизни из-за вашего быстрого роста к процветанию, из-за вашей провинции, из-за вашего положения прокуратора и всего того, что обещают подобные вещи; затем вы получите более важные обязанности, а после них еще больше. И каков будет результат? 6. Зачем ждать, пока не останется ничего, чего вы могли бы желать? Это время никогда не наступит. Мы считаем, что существует последовательность причин, из которых соткана судьба; точно так же, вы можете быть уверены, существует последовательность в наших желаниях; ибо одно начинается там, где заканчивается предыдущее. Вас ввергли в существование, которое само по себе никогда не положит конец вашему несчастью и вашему рабству. Освободи свою натертую шею от ярма; лучше отрезать ее раз и навсегда, чем натирать вечно. 7. Если вы уединитесь, все будет в меньших масштабах, но вы будете полностью удовлетворены; однако в вашем нынешнем состоянии нет удовлетворения в изобилии, которое обрушивается на вас со всех сторон. Вы бы предпочли быть бедным и пресыщенным или богатым и голодным? Процветание - это не только жадность, но оно также подвержено жадности других. И до тех пор, пока вас ничто не удовлетворяет, вы сами не сможете удовлетворить других.
8. “Но, - скажете вы, - как я могу откланяться?” Как вам будет угодно. Подумайте, на сколько опасностей вы отважились ради денег и сколько труда вы предприняли ради титула! Вы также должны отважиться на что–нибудь, чтобы получить досуг, - или же состариться среди забот о прокуратуре за границей, а затем и о гражданских обязанностях дома, живя в суматохе и во все новых потоках обязанностей, которых еще ни одному человеку не удавалось избежать благодаря ненавязчивости или уединенному образу жизни. Ибо какое отношение к делу имеет ваше личное стремление к уединенной жизни? Ваше положение в мире желает противоположного! Что, если даже сейчас вы позволите этому положению укрепиться? Но все, что прибавляется к вашим успехам, прибавляется и к вашим страхам. 9. В этот момент я хотел бы процитировать высказывание Мецената, который сказал правду, стоя на самой вершине: “Гром гремит даже на самых высоких вершинах”. Если вы спросите меня, в какой книге встречаются эти слова, они встречаются в томе, озаглавленном "Прометей". Он просто хотел сказать, что вершины этих высоких пиков окружены грозами. Но стоит ли какая-либо власть такой высокой цены, чтобы такой человек, как вы, ради ее получения прибегнул к столь развратному стилю? Меценат действительно был человеком с характером, который оставил бы великий образец для римского ораторского искусства, если бы удача не сделала его женоподобным, – нет, если бы она не выхолостила его! Подобный конец ожидает и вас, если вы немедленно не укоротите паруса и, – чего Меценат не хотел делать, пока не стало слишком поздно, – не прижметесь к берегу!
10. Это высказывание Мецената могло бы свести мои счеты с вами; но я уверен, зная вас, что вы добьетесь судебного запрета против меня и что вы не пожелаете принять оплату моего долга в такой грубой и обесцененной валюте. Как бы то ни было, я воспользуюсь рассказом Эпикура. Он говорит: “Вы должны заранее тщательно обдумать, с кем вы будете есть и пить, а не с чем вы будете есть и пить. Ибо мясной ужин без компании друга подобен жизни льва или волка”. 11. Эта привилегия не будет принадлежать вам до тех пор, пока вы не удалитесь от мира; в противном случае у вас в гостях будут только те, кого ваш раб-секретарь выделяет из толпы посетителей. Однако было бы ошибкой выбирать своего друга в приемной или испытывать его за обеденным столом. Самое серьезное несчастье для занятого человека, который перегружен своим имуществом, заключается в том, что он считает людей своими друзьями, тогда как сам он им другом не является, и что он считает, что его благосклонность эффективна для завоевания друзей, хотя в случае некоторых людей, чем больше они должны, тем больше ненавидят. Незначительный долг делает человека вашим должником; крупный делает его врагом. 12. “Что, ” скажете вы, “ разве доброта не устанавливает дружеских отношений?” Они существуют, если у кого-то была привилегия выбрать тех, кто должен их получать, и если они размещены разумно, а не разрозненно транслируются.
Поэтому, пока вы начинаете называть свой разум своим собственным, тем временем применяйте этот принцип мудрецов: считайте, что более важно, кто получает вещь, чем то, что именно он получает. Прощай.
XX. О практике того, что вы проповедуете
1. Если ты в добром здравии и считаешь себя достойным наконец стать хозяином самому себе, я рад. Ибо заслуга будет на моей стороне, если я смогу вытащить вас из наводнения, в которое вы погружаетесь без надежды выбраться. Однако вот о чем, мой дорогой Луцилий, я прошу и умоляю тебя, со своей стороны, позволь мудрости проникнуть в твою душу и проверяй свой прогресс не простыми речами или писаниями, но твердостью сердца и уменьшением желаний. Докажите свои слова делами.
2. Цель тех, кто произносит речи и пытается заслужить одобрение толпы слушателей, совсем иная, чем у тех, кто услаждает слух молодых людей и бездельников многосторонней или беглой аргументацией; философия учит нас действовать, а не говорить; она требует от каждого человека, чтобы он жил в соответствии со своими собственными стандартами, чтобы его жизнь не выходила из гармонии с его словами, и что, кроме того, его внутренняя жизнь должна быть одного оттенка и не выходить из гармонии со всей его деятельностью. Это, я говорю, высший долг и высшее доказательство мудрости – что дело и слово должны быть в согласии, что человек должен быть равен самому себе при любых условиях и всегда один и тот же.
“Но, ” ответите вы, “ кто может поддерживать этот стандарт?” Конечно, очень немногие; но некоторые есть. Это действительно трудное начинание, и я не говорю, что философ всегда может идти в одном и том же темпе. Но он всегда может идти одним и тем же путем. 3. Тогда понаблюдайте за собой и посмотрите, не противоречат ли вам ваша одежда и ваш дом, не относитесь ли вы щедро к себе и своей семье скупо, едите ли скромные обеды и при этом строите роскошные дома. Вы должны раз и навсегда усвоить единую норму для жизни и регулировать всю свою жизнь в соответствии с этой нормой. Некоторые мужчины ограничивают себя дома, но напыщенно расхаживают перед публикой; такой диссонанс является недостатком и указывает на колеблющийся ум, который еще не может сохранять равновесие. 4. И я могу сказать вам далее, откуда возникает эта неустойчивость и несогласованность действий и целей; это потому, что ни один человек не решается на то, чего он желает, и, даже если он это сделал, он не упорствует в этом, а перескакивает с пути на путь; он не только меняется, но и возвращается и соскальзывает обратно к поведению, от которого отказался. 5. Поэтому, чтобы опустить древние определения мудрости и включить в них весь образ человеческой жизни, я могу удовлетвориться следующим: “Что такое мудрость? Всегда желая одного и того же и всегда отказываясь от одного и того же”. Я могу извинить вас за то, что вы не добавляете маленькую оговорку: то, чего вы хотите, должно быть правильным, поскольку ни один человек не может всегда быть удовлетворен одним и тем же, если это не правильно.
6. По этой причине люди не знают, чего они хотят, за исключением самого момента желания; ни один человек никогда не решал раз и навсегда, желать или отказаться. Суждения меняются изо дня в день и меняются на противоположные, заставляя многих людей проводить свою жизнь в своего рода игре. Поэтому продолжайте с того, с чего вы начали; возможно, вы придете к совершенству или к точке, которая, как вы один понимаете, все еще далека от совершенства.
7. “Но что, ” скажете вы, “ станет с моим переполненным семейством без семейного дохода?” Если вы перестанете поддерживать эту толпу, она будет поддерживать саму себя; или, возможно, благодаря щедрости бедности вы научитесь тому, чему не можете научиться благодаря своей собственной щедрости. Бедность сохранит для вас ваших верных и испытанных друзей; вы избавитесь от людей, которые искали вас не ради вас самих, а ради чего-то, что у вас есть. Однако разве это не правда, что вы должны любить бедность, хотя бы по одной–единственной причине - что она покажет вам тех, кто вас любит? О, когда же настанет то время, когда никто не будет лгать, чтобы похвалить тебя! 8. Соответственно, пусть ваши мысли, ваши усилия, ваши желания помогут вам быть довольными собой и теми благами, которые исходят от вас самих; и вверьте все остальные ваши молитвы Божьему хранению! Какое счастье могло бы стать для вас ближе к дому? Доведите себя до скромных условий, из которых вы не можете быть изгнаны, и для того, чтобы вы могли сделать это с большей готовностью, вклад, содержащийся в этом письме, будет относиться к этому предмету; Я немедленно передам его вам.
9. Хотя ты можешь смотреть косо, Эпикур снова будет рад расплатиться с моим долгом: “Поверь мне, твои слова будут более внушительными, если ты будешь спать на раскладушке и носить лохмотья. Ибо в этом случае вы будете не просто произносить их; вы будете демонстрировать их истинность ”. Я, во всяком случае, по-другому прислушиваюсь к высказываниям нашего друга Деметрия после того, как увидел его лежащим без даже плаща, чтобы прикрыться, и, более того, без ковриков, на которых можно было бы лечь. Он не только учитель истины, но и свидетель истины. 10. “Однако не может ли человек презирать богатство, когда оно лежит у него в кармане?” Конечно; он также великодушен, кто видит богатства, нагроможденные вокруг него, и, после долгого и глубокого удивления из-за того, что они попали в его распоряжение, улыбается и скорее слышит, чем чувствует, что они принадлежат ему. Очень много значит не быть испорченным близостью с богатством; и поистине велик тот, кто беден среди богатства. 11. “Да, но я не знаю, - скажете вы, - как человек, о котором вы говорите, перенесет бедность, если он внезапно в нее попадет”. Также я, Эпикур, не знаю, будет ли бедняк, о котором ты говоришь, презирать богатство, если он внезапно обретет его; соответственно, в обоих случаях необходимо оценить ум, и мы должны исследовать, доволен ли твой человек своей бедностью и недоволен ли мой человек своим богатством. В противном случае раскладушка и тряпки являются слабым доказательством его добрых намерений, если не было ясно дано понять, что заинтересованное лицо переносит эти испытания не по необходимости, а по собственному желанию.
12. Однако признаком благородного духа является не бросаться в такие дела на том основании, что они лучше, а практиковаться в них на том основании, что их таким образом легко вынести. И их легко выносить, Луцилий; однако, когда приходишь к ним после долгой репетиции, они даже приятны, потому что в них есть ощущение свободы от забот, а без этого ничто не бывает приятным. 13. Поэтому я считаю необходимым поступить так, как я сказал вам в письме, что часто делали великие люди: выделить несколько дней, за которые мы могли бы подготовиться к реальной бедности посредством воображаемой бедности. Для этого есть еще одна причина, потому что мы купались в роскоши и считаем все обязанности тяжелыми и обременительными. Лучше пусть душа пробудится ото сна и получит толчок, и пусть ей напомнят, что природа предписала нам очень мало. Ни один человек не рождается богатым. Каждому человеку, когда он впервые видит свет, заповедано довольствоваться молоком и тряпками. Таково наше начало, и все же королевства слишком малы для нас! Прощайте.
XXI. О славе, которую принесут вам мои Труды
1. Приходите ли вы к выводу, что у вас возникли трудности с теми мужчинами, о которых вы мне писали? Ваша самая большая трудность связана с самим собой; ибо вы сами являетесь камнем преткновения. Вы не знаете, чего хотите. Вы лучше одобряете правильный курс, чем следуете ему. Вы видите, в чем заключается истинное счастье, но у вас не хватает смелости достичь его. Позвольте мне сказать вам, что именно мешает вам, поскольку вы сами этого не осознаете.
2. Вы думаете, что это состояние, от которого вы должны отказаться, является важным, и после принятия решения об идеальном состоянии спокойствия, в которое вы надеетесь перейти, вас удерживает блеск вашей нынешней жизни, от которой вы намерены отказаться, точно так же, как если бы вы собирались погрузиться в состояние грязи и тьмы. Это ошибка, Луцилий; переход из своей нынешней жизни в другую - это продвижение по службе. Между этими двумя жизнями существует такая же разница, как между простой яркостью и настоящим светом; последняя имеет определенный источник внутри себя, другая заимствует его сияние; первая вызывается озарением, идущим извне, и любой, кто стоит между источником и объектом, немедленно превращает последний в густую тень; но у другой есть свечение, исходящее изнутри.
Это ваши собственные исследования, которые заставят вас блистать и сделают вас выдающимся, позвольте мне упомянуть случай Эпикура. 3. Он писал Идоменею и пытался вернуть его от эффектного существования к надежной и непоколебимой славе. Идоменей в то время был государственным министром, обладавшим строгой властью и ведавшим важными делами. “Если, - сказал Эпикур, - тебя привлекает слава, то мои письма сделают тебя более известным, чем все то, чем ты дорожишь и что заставляет тебя дорожить”. 4. Говорил ли Эпикур неправду? Кто бы знал об Идоменее, если бы философ не начертал таким образом свое имя в этих своих письмах? Все вельможи и сатрапы, даже сам царь, которому подали прошение о присвоении титула, которого добивался Идоменей, канули в глубокое забвение. Письма Цицерона спасают имя Аттика от гибели. Аттику не принесло бы никакой пользы иметь Агриппу в качестве зятя, Тиберия в качестве мужа своей внучки и Друза Цезаря в качестве правнука; среди этих могущественных имен его имя никогда бы не прозвучало, если бы Цицерон не привязал его к себе. 5. Глубокий поток времени захлестнет нас; несколько великих людей поднимут над ним головы и, хотя им суждено в конце концов уйти в те же царства безмолвия, будут бороться с забвением и долго стоять на своем.
То, что Эпикур мог пообещать своему другу, я обещаю тебе, Луцилий. Я обрету благосклонность последующих поколений; я смогу увезти с собой имена, которые будут жить так же долго, как и мои. Наш поэт Вергилий пообещал двум героям вечное имя и сдерживает свое обещание:
Благословенные герои вдвоем! Если силой обладает моя песня,
Запись ваших имен никогда не будет
Стерта из книги Времени, пока все же
племя Энея будет удерживать Капитолий,
Эту скалу непоколебимой, и римский отец
Сохранит империю.
6. Всякий раз, когда фортуна выдвигала людей вперед, всякий раз, когда они становились неотъемлемой частью чужого влияния, они находили обильное расположение, их дома были переполнены, только до тех пор, пока они сами сохраняли свое положение; когда они сами покидали его, они сразу же исчезали из памяти людей. Но в случае врожденных способностей уважение, с которым к ним относятся, возрастает, и честь достается не только самому человеку, но и всему, что запечатлелось в его памяти, передается от одного к другому.
7. Чтобы Идоменей не был представлен в моем письме бесплатно, он должен возместить задолженность за свой счет. Именно к нему Эпикур обратился с хорошо известным высказыванием, призывающим его сделать Пифокла богатым, но не вульгарным и двусмысленным образом. “Если ты хочешь, - сказал он, - сделать Пифокла богатым, не прибавляй к его деньгам, а вычти из его желаний”. 8. Эта идея слишком ясна, чтобы нуждаться в объяснении, и слишком умна, чтобы нуждаться в подкреплении. Однако есть один момент, о котором я хотел бы вас предупредить, – не считайте, что это утверждение применимо только к богатству; его ценность будет одинаковой, независимо от того, как вы его применяете. “Если вы хотите сделать Пифокла почетным, не прибавляйте к его почестям, но вычтите из его желаний”; “если вы хотите, чтобы Пифокл вечно наслаждался, не прибавляйте к его удовольствиям, но вычтите из его желаний”; “если вы хотите сделать Пифокла стариком, полностью заполнившим свою жизнь, не прибавляйте к его годам, но вычтите из его желаний”. 9. Нет причин считать, что эти слова принадлежат одному Эпикуру; они являются общественным достоянием. Я думаю, что в философии нам следует поступать так, как обычно поступают в Сенате: когда кто-то вносит предложение, которое я в определенной степени одобряю, я прошу его внести свое предложение в двух частях, и я голосую за ту часть, которую одобряю я. Поэтому я тем более рад повторить выдающиеся слова Эпикура, чтобы я мог доказать тем, кто обращается к нему из дурных побуждений, думая, что они найдут в нем прикрытие для своих собственных пороков, что они должны жить достойно, какой бы школе они ни следовали.
10. Сходите в его Сад и прочтите вырезанный там девиз:
- Незнакомец, тебе лучше задержаться здесь; здесь наше высшее благо - удовольствие.
Заботливый об этой обители, добрый хозяин, будет готов принять вас; он угостит вас ячменной мукой и также в изобилии подаст вам воды со словами: “Разве вас не хорошо угостили?” “Этот сад, ” говорит он, - не разжигает ваш аппетит, он его утоляет. Он также не вызывает у вас большей жажды с каждым глотком; он утоляет жажду с помощью естественного лекарства, которое не требует никакой платы. Это и есть то ”удовольствие", в котором я состарился".
11. Однако, разговаривая с вами, я имею в виду те желания, которые отказываются от облегчения, которые нужно подкупить, чтобы они прекратились. Ибо в отношении исключительных желаний, которые можно отложить, которые можно обуздать и обуздать, у меня есть одна мысль, которой я хочу поделиться с вами: удовольствие такого рода соответствует нашей природе, но не соответствует нашим потребностям; мы ему ничего не должны; все, что на это тратится, является бесплатным даром. Желудок не прислушивается к советам; он предъявляет требования, он докучает. И все же это не доставляющий хлопот кредитор; вы можете отослать его с небольшими затратами, при условии только, что вы отдадите ему то, что вы должны, а не просто все, что вы в состоянии дать. Прощай.
XXII. О тщетности половинчатых мер
1. К этому времени вы понимаете, что должны отказаться от этих показных и порочных занятий; но вы все еще хотите знать, как этого можно достичь. Есть определенные вещи, на которые может указать только тот, кто присутствует при этом. Врач не может прописать письмом надлежащее время для приема пищи или ванны; он должен прощупать пульс. Есть старая пословица о гладиаторах, что они планируют свой бой на ринге; когда они пристально наблюдают, что-то во взгляде противника, в каком-то движении его руки, даже в каком-то легком изгибе его тела предупреждает. 2. Мы можем сформулировать общие правила и зафиксировать их в письменной форме относительно того, что обычно делается или должно быть сделано; такой совет можно дать не только нашим отсутствующим друзьям, но и грядущим поколениям. Однако что касается второго вопроса – когда и как ваш план должен быть осуществлен, – никто не будет давать советов на расстоянии; мы должны советоваться с учетом реальной ситуации. 3. Вы должны присутствовать не только телом, но и бдительным умом, если хотите воспользоваться этой мимолетной возможностью. Соответственно, ищите вокруг себя возможность; если вы ее увидите, ухватитесь за нее и со всей своей энергией и всеми своими силами посвятите себя этой задаче – избавлению от этих деловых обязанностей.
Теперь внимательно выслушайте мнение, которое я вам выскажу; по моему мнению, вам следует отказаться либо от такого существования, либо вообще от существования. Но я также утверждаю, что вам следует избрать осторожный путь, чтобы вы могли скорее ослабить, чем разрезать узел, который вы так неудачно завязали, – при условии, что, если не будет другого способа ослабить его, вы действительно сможете его разрезать. Нет человека настолько малодушного, чтобы предпочитать вечно висеть в неизвестности, чем сдаться раз и навсегда. 4. Между тем, – и это прежде всего важно, – не затрудняйте себя; довольствуйтесь делом, в которое вы опустились, или, как вы предпочитаете, чтобы люди думали, упали. Нет никаких причин, по которым вы должны бороться за что-то дальше; если вы это сделаете, вы потеряете все основания для оправдания, и люди увидят, что это было не падение. Обычное объяснение, которое предлагают мужчины, неверно: “Я был вынужден это сделать. Предположим, это было против моей воли; я должен был это сделать ”. Но никто не принужден стремиться к процветанию на предельной скорости; это что–то значит – остановиться, даже если человек не оказывает сопротивления, - вместо того, чтобы жадно стремиться к благосклонности фортуны. 5. Рассердитесь ли вы тогда на меня, если я не только приду дать вам совет, но и позову других, чтобы дать вам совет, – более мудрые головы, чем моя собственная, людей, перед которыми я обычно ставлю любую проблему, над которой размышляю? Прочтите письмо Эпикура, которое появилось по этому поводу; оно адресовано Идоменею. Автор просит его спешить так быстро, как он только может, и поспешить с отступлением, прежде чем какое-то более сильное влияние встанет между ним и отнимет у него свободу отступления. 6. Но он также добавляет, что не следует ничего предпринимать, кроме как в то время, когда это можно предпринять надлежащим образом и по сезону. Затем, когда наступит долгожданный момент, позвольте ему встать и заняться делом. Эпикур запрещает нам дремать, когда мы размышляем о побеге; он дает нам надежду на безопасное избавление даже от самых тяжелых испытаний при условии, что мы не будем слишком торопиться раньше времени и не будем слишком медлить, когда время придет.
7. Теперь, я полагаю, вы тоже ищете девиз Стоиков. На самом деле нет никаких причин, по которым кто-либо должен клеветать на эту школу в вашем присутствии на основании ее опрометчивости; на самом деле, ее осторожность больше, чем ее мужество. Возможно, вы ожидаете, что секта произнесет такие слова, как эти: “Это низко - дрожать под бременем. Боритесь с обязанностями, которые вы когда-то взяли на себя. Ни один человек не является храбрым и серьезным, если он избегает опасности, если его дух не растет вместе с самой трудностью его задачи ”. 8. Подобные слова действительно будут сказаны вам, если только ваше упорство будет иметь достойную цель, если только вам не придется делать или страдать от чего-либо недостойного хорошего человека; кроме того, хороший человек не будет растрачивать себя на низменную и порочащую себя работу или быть занятым просто ради того, чтобы быть занятым. Также он не будет, как вы себе представляете, настолько вовлечен в амбициозные планы, что ему придется постоянно терпеть их приливы и отливы. Более того, когда он увидит опасности, неуверенность и оплошности, в которых он раньше был, он отступит, не поворачиваясь спиной к врагу, но постепенно отступая на безопасную позицию. 9. Однако от бизнеса, мой дорогой Луцилий, легко убежать, если только ты будешь презирать выгоды бизнеса. Подобные мысли удерживают нас от побега: “Что же тогда? Должен ли я оставить позади эти великие перспективы? Должен ли я уехать в самое время сбора урожая? Неужели рядом со мной не будет рабов? никакой свиты для моих носилок? никакой толпы в моей приемной?”
Поэтому люди неохотно расстаются с подобными преимуществами; они любят награду за свои трудности, но проклинают сами трудности. 10. Мужчины жалуются на свои амбиции так же, как они жалуются на своих любовниц; другими словами, если вы проникнете в их истинные чувства, вы обнаружите не ненависть, а пререкания. Поищите в умах тех, кто отвергает то, чего они желали, кто говорит о бегстве от вещей, без которых они не в состоянии обойтись; вы поймете, что они по собственной воле задерживаются в ситуации, которую, по их словам, им трудно и жалко выносить. 11. Это так, мой дорогой Луцилий; есть несколько человек, которых крепко держит рабство, но гораздо больше тех, кто крепко держится за рабство.
Однако, если вы намерены избавиться от этого рабства; если свобода действительно приятна в ваших глазах; и если вы ищете совета для достижения этой единственной цели – чтобы вам посчастливилось достичь этой цели без постоянного раздражения, – как может вся компания мыслителей-стоиков не одобрить ваш курс? Зенон, Хрисипп и все им подобные дадут вам умеренный, благородный и подходящий совет. 12. Но если вы будете постоянно оборачиваться и смотреть по сторонам, чтобы увидеть, сколько вы можете унести с собой и сколько денег вы можете сохранить, чтобы обустроить себя для праздной жизни, вы никогда не найдете выхода. Ни один человек не может доплыть до берега и взять с собой свой багаж. Поднимитесь к более высокой жизни с благосклонностью богов; но пусть это не будет благосклонность такого рода, какую боги оказывают людям, когда с добрыми и добродушными лицами они даруют великолепные бедствия, оправдывая это одним фактом: то, что раздражает и мучает, было даровано в ответ на молитву.
13. Я как раз ставил печать на это письмо; но его нужно снова сломать, чтобы оно могло отправиться к вам с обычным вкладом, неся с собой какое-нибудь благородное слово. И вот, вот одно из них приходит мне на ум; я не знаю, чего в нем больше - истины или благородства высказывания. “Кем произнесено?” - спросите вы. Эпикуром, ибо я все еще присваиваю чужое имущество. 14. Вот слова: “Каждый уходит из жизни так же, как если бы он совсем недавно в нее вступил”. Заставьте любого насторожиться, молодого, старого или среднего возраста; вы обнаружите, что все одинаково боятся смерти и одинаково неосведомлены о жизни. Никто ничего не закончил, потому что мы постоянно откладывали на будущее все наши начинания. Ни одна мысль в приведенной выше цитате не радует меня больше, чем то, что она насмехается над стариками за то, что они младенцы. 15. “Никто, - говорит он, - не покидает этот мир иначе, чем тот, кто только что родился”. Это неправда; ибо мы становимся хуже, когда умираем, чем когда родились; но это наша вина, а не Природы. Природа должна ругать нас, говоря: “Что это значит? Я произвел тебя на свет без желаний и страхов, свободным от суеверий, предательства и других проклятий. Иди таким, каким ты был, когда вошел!”
16. Человек уловил послание мудрости, если он может умереть таким же свободным от забот, каким был при рождении; но сейчас мы все трепещем при приближении страшного конца. Наше мужество покидает нас, наши щеки бледнеют; наши слезы текут, хотя они напрасны. Но что может быть низменнее, чем волноваться на самом пороге мира? 17. Причина, однако, в том, что мы лишились всего нашего добра, мы выбросили за борт наш груз жизни и терпим бедствие; ибо ни одна его часть не была упакована в трюм; все это было выброшено за борт и уплыло прочь. Людей волнует не то, насколько благородно они живут, а только то, как долго, хотя благородно жить под силу каждому мужчине, но ни одному человеку не под силу прожить долго. Прощай.
XXIII. Об истинной Радости, которая приходит от Философии
1. Вы полагаете, что я напишу вам, как хорошо обошелся с нами зимний сезон, – короткий сезон и мягкий, – или какая у нас скверная весна, – холодная погода не по сезону, – и все остальные банальности, которые люди пишут, когда не находят тем для разговора? Нет; Я сообщу кое-что, что может помочь и вам, и мне. И чем же это “кое-что” должно быть, если не призывом к здравомыслию? Вы спрашиваете, что является основой здорового ума? Это не находить радость в бесполезных вещах. Я сказал, что это основа; на самом деле это вершина. 2. Мы достигли высот, если знаем, в чем находим радость, и если мы не доверили свое счастье контролю внешних факторов. Человек, которого толкает вперед надежда на что угодно, даже если это в пределах досягаемости, хотя это легкодоступно, и хотя его амбиции никогда не обманывали его, встревожен и неуверен в себе. 3. Прежде всего, мой дорогой Луцилий, сделай это своим делом: научись испытывать радость.
Неужели вы думаете, что я сейчас лишаю вас многих удовольствий, когда пытаюсь покончить с подарками случая, когда советую избегать надежды, самой сладкой вещи, которая радует наши сердца? Совсем наоборот; я не желаю, чтобы вы когда-либо были лишены радости. Я хотел бы, чтобы она родилась в вашем доме; и она рождается там, если только она будет внутри вас. Другие предметы веселья не наполняют грудь человека; они просто разглаживают его чело и непостоянны, – если, возможно, вы не верите, что тот, кто смеется, испытывает радость. Сама душа должна быть счастливой и уверенной, возвышенной над любыми обстоятельствами.
4. Настоящая радость, поверьте мне, - дело суровое. Как вы думаете, можно ли презирать смерть с беззаботным выражением лица или с “беспечным и веселым” выражением, как привыкли говорить наши юные денди? Или же человек может таким образом открыть свою дверь бедности, или ограничить свои удовольствия, или размышлять о том, как переносить боль? Тот, кто размышляет об этих вещах в своем сердце, действительно полон радости; но это не радостная радость. Однако именно этой радостью я хотел бы, чтобы вы стали обладателем; ибо она никогда не подведет вас, когда вы найдете ее источник. 5. Добыча в бедных рудниках лежит на поверхности; по-настоящему богаты те, чьи жилы скрываются глубоко, и они принесут более щедрую прибыль тому, кто будет копать неустанно. Точно так же те безделушки, которые радуют обычную толпу, доставляют лишь тонкое удовольствие, наносимое в виде покрытия, и даже радости, которая только покрыта, не хватает реальной основы. Но радость, о которой я говорю, та, к которой я пытаюсь привести вас, - это нечто прочное, раскрывающееся тем полнее, чем глубже вы в нее проникаете. 6. Поэтому я молю тебя, мой дорогой Луцилий, сделай то единственное, что может сделать тебя по-настоящему счастливым: отбрось и растопчи ногами все то, что внешне блестит и что протягивается тебе другим или что можно получить от другого; смотри на истинное благо и радуйся только тому, что исходит из твоего собственного запаса. И что я имею в виду, говоря “из вашего собственного магазина”? Я имею в виду саму вас, то, что является лучшей частью вас. Хрупкое тело также, даже если мы ничего не можем достичь без него, следует рассматривать скорее как необходимое, чем как важное; оно вовлекает нас в напрасные удовольствия, недолговечные, о которых вскоре приходится сожалеть, и которые, если их не обуздать крайним самоконтролем, превратятся в противоположность. Вот что я имею в виду: удовольствие, если его не держать в рамках, имеет тенденцию очертя голову бросаться в бездну печали.
Но трудно оставаться в рамках того, что ты считаешь хорошим. К настоящему хорошему можно стремиться в безопасности. 7. Вы спрашиваете меня, что это за настоящее благо и откуда оно берется? Я скажу вам: это происходит от чистой совести, от благородных целей, от правильных действий, от презрения к подаркам случая, от ровного и спокойного образа жизни, который ведет только по одному пути. Для людей, которые перескакивают от одной цели к другой или даже не перескакивают, а увлекаются своего рода опасностью, – как могут такие колеблющиеся и непостоянные личности обладать каким-либо неизменным и долговечным благом? 8. Есть лишь немногие, кто контролирует себя и свои дела с помощью руководящей цели; остальные не продвигаются вперед; их просто уносит течением, подобно предметам, плавающим в реке. И из этих предметов некоторые удерживаются медленными водами и переносятся мягко; другие уносятся более сильным течением; некоторые, которые находятся ближе всего к берегу, остаются там, когда течение ослабевает; а другие уносятся в море стремительным течением. Поэтому мы должны решить, чего мы хотим, и придерживаться этого решения.
9. Сейчас самое время мне заплатить свой долг. Я могу привести вам высказывание вашего друга Эпикура и таким образом освободить это письмо от его обязательности. “Всегда надоедать начинать жизнь”. Или другой, который, возможно, лучше выразит смысл: “Плохо живут те, кто всегда начинает жить”. 10. Вы правы, спрашивая почему; это высказывание, безусловно, нуждается в комментарии. Это потому, что жизнь таких людей всегда незавершенна. Но человек не может быть готов к приближению смерти, если он только начал жить. Мы должны поставить перед собой цель прожить достаточно долго. Никто не считает, что он это сделал, если он только собирается планировать свою жизнь. 11. Вам не нужно думать, что таких людей мало; практически все имеют такой типаж. Действительно, некоторые люди начинают жить только тогда, когда им приходит время перестать жить. И если это покажется вам удивительным, я добавлю то, что удивит вас еще больше: некоторые люди перестают жить, так и не начав. Прощайте.
XXIV. О презрении к смерти
1. Вы пишете мне, что обеспокоены результатом судебного процесса, которым вам угрожает разгневанный оппонент; и вы ожидаете, что я посоветую вам представить себе более счастливый исход и успокоиться на соблазнах надежды. Почему, в самом деле, необходимо вызывать неприятности, которые нужно пережить достаточно скоро, как только они однажды наступят, или предвосхищать неприятности и разрушать настоящее из-за страха перед будущим? Действительно, глупо быть несчастным сейчас, потому что вы можете быть несчастливы когда-нибудь в будущем. 2. Но я приведу вас к душевному спокойствию другим путем: если вы хотите отбросить все тревоги, предположите, что то, чего вы боитесь, может случиться, непременно случится в любом случае; какой бы ни была проблема, измерьте ее в своем собственном уме и оцените степень вашего страха. Таким образом, вы поймете, что то, чего вы боитесь, либо незначительно, либо недолговечно. 3. И вам не нужно тратить много времени на сбор иллюстраций, которые придадут вам сил; каждая эпоха создавала их. Позвольте своим мыслям перенестись в любую эпоху римской или зарубежной истории, и перед вами возникнут выдающиеся примеры высоких достижений или высоких устремлений.
Если вы проиграете это дело, может ли случиться с вами что-нибудь более серьезное, чем ссылка или заключение в тюрьму? Есть ли худшая участь, которой может бояться любой человек, чем быть сожженным или убитым? Назовите такие наказания одно за другим и упомяните людей, которые пренебрегли ими; за ними не нужно охотиться – это просто вопрос отбора. 4. Обвинительный приговор Рутилий перенес так, как будто несправедливость решения была единственным, что его раздражало. Метелл переносил изгнание мужественно, Рутилий - даже с радостью; ибо первый согласился вернуться только потому, что его позвала страна; второй отказался вернуться, когда его призвал Сулла, – и никто в те дни не сказал Сулле “Нет”! Сократ в тюрьме выступал с речью и отказался бежать, когда определенные лица предоставили ему такую возможность; он остался там, чтобы освободить человечество от страха перед двумя самыми тяжкими вещами - смертью и тюремным заключением. 5. Муций сунул руку в огонь. Обжечься больно; но насколько больнее причинять такие страдания самому себе! Перед ним был необразованный человек, не подготовленный встретить смерть и боль никакими мудрыми словами и вооруженный только мужеством солдата, который наказал себя за свою бесплодную отвагу; он стоял и смотрел, как его собственная правая рука по частям отпадает на вражеской жаровне, и не убирал разлагающуюся конечность с обнаженными костями, пока его враг не убрал огонь. Возможно, в этом лагере он добился чего-то более успешного, но никогда ничего более храброго. Посмотрите, насколько смелее противостоять опасности, чем жестокому человеку навлекать ее: Порсенна был скорее готов простить Муция за то, что тот хотел убить его, чем Муций простил себя за то, что не смог убить Порсенну!
6. “О, - скажете вы, “ эти истории до смерти заучены во всех школах; довольно скоро, когда вы дойдете до темы ‘О презрении к смерти’, вы будете рассказывать мне о Катоне”. Но почему бы мне не рассказать вам о Катоне, о том, как он читал книгу Платона в ту последнюю чудесную ночь, положив меч на подушку? Он предусмотрел эти два условия для своих последних мгновений: первое, чтобы у него было желание умереть, и второе, чтобы у него были средства. Поэтому он привел в порядок свои дела – настолько хорошо, насколько можно привести в порядок то, что было разрушено и приближалось к концу, – и подумал, что ему следует позаботиться о том, чтобы ни у кого не хватило силы убить или удачи спасти Катона. 7. Обнажив меч, который он сохранил незапятнанным от кровопролития до последнего дня, он воскликнул: “Фортуна, ты ничего не добилась, сопротивляясь всем моим усилиям. До сих пор я боролся за свободу своей страны, а не за свою собственную, я не стремился так упорно быть свободным, а только жить среди свободных. Теперь, поскольку дела человечества безнадежны, пусть Катон будет удален в безопасное место”. 8. Сказав это, он нанес своему телу смертельную рану. После того как врачи перевязали рану, у Катона осталось меньше крови и сил, но не меньше мужества; разгневанный теперь не только на Цезаря, но и на самого себя, он приложил свои безоружные руки к своей ране и скорее изгнал, чем прогнал, эту благородную душу, которая так непокорно относилась ко всей мирской власти.
9. Я сейчас собираю эти иллюстрации не для того, чтобы поупражняться в остроумии, а для того, чтобы побудить вас взглянуть в лицо тому, что считается самым ужасным. И я с еще большей легкостью ободрю вас, показав, что не только решительные люди презирали тот момент, когда душа испускает последний вздох, но и что некоторые люди, которые были трусливыми в других отношениях, сравнялись в этом отношении с храбростью самых храбрых. Возьмем, к примеру, Сципиона, тестя Гнея Помпея: встречный ветер отбросил его к африканскому побережью, и он увидел, что его корабль находится во власти врага. Поэтому он пронзил свое тело мечом; и когда они спросили, где командир, он ответил: “С командиром все в порядке”. 10. Эти слова возвысили его до уровня его предков и не позволили славе, которую судьба даровала Сципионам в Африке, утратить свою преемственность. Завоевание Карфагена было великим подвигом, но еще более великим подвигом было победить смерть. “С командующим все в порядке!” Должен ли полководец умереть иначе, особенно один из полководцев Катона? 11. Я не буду отсылать вас к истории или собирать примеры тех людей, которые на протяжении веков презирали смерть; ибо их очень много. Подумайте о наших временах, чья нервозность и чрезмерная утонченность вызывают наши жалобы; тем не менее, в них будут участвовать люди любого ранга, любого жизненного положения и любого возраста, которые прекратили свои несчастья смертью.
Поверь мне, Луцилий, смерти так мало стоит бояться, что благодаря ее добрым услугам бояться нечего. 12. Поэтому, когда твой враг угрожает, слушай беззаботно. Хотя ваша совесть придает вам уверенности, все же, поскольку имеют значение многие вещи, не относящиеся к вашему делу, надейтесь на то, что совершенно справедливо, и подготовьтесь к тому, что совершенно несправедливо. Помните, однако, прежде всего о том, чтобы очистить вещи от всего, что беспокоит и сбивает с толку, и увидеть, что лежит в основе каждого из них; тогда вы поймете, что в них нет ничего страшного, кроме самого страха. 13. То, что, как вы видите, происходит с мальчиками, случается и с нами, мальчиками ненамного большего размера: когда те, кого они любят, с кем они ежедневно общаются, с кем они играют, появляются в масках, мальчики пугаются до смерти. Мы должны сорвать маску не только с людей, но и с вещей и вернуть каждому объекту его собственный аспект.
14. “Почему ты держишь перед моими глазами мечи, костры и толпу палачей, бушующих вокруг тебя? Убери всю эту напускную показуху, за которой ты прячешься и пугаешь глупцов! Ах! ты не что иное, как Смерть, которую еще вчера презирали мой слуга и служанка! Почему ты снова разворачиваешься и расстилаешь передо мной все это великолепие, хлыст и дыбу? Зачем приготовлены эти орудия пыток, по одному на каждый член тела, и все остальные бесчисленные машины для того, чтобы разрывать человека на части по частям? Долой все это, что заставляет нас цепенеть от ужаса! И ты, заставь замолчать стоны, вопли и горькие вопли жертвы, когда ее разрывают на дыбе! Воистину, ты - не что иное, как Страдание, презираемое этим страдающим подагрой негодяем, терпимое этим диспепсиком среди его лакомств, мужественно переносимое роженицей. Ты ничтожен, если я могу тебя выносить; ты короток, если я не могу тебя выносить!”
15. Обдумайте эти слова, которые вы часто слышали и часто произносили. Более того, докажите результатом, является ли правдой то, что вы услышали и произнесли. Против нашей школы часто выдвигается очень позорное обвинение в том, что мы имеем дело со словами, а не с делами философии.
Что, ты только в этот момент узнал, что смерть нависла над твоей головой, в этот момент изгнание, в этот момент горе? Ты был рожден для этих опасностей. Давайте думать обо всем, что может произойти, как о чем-то, что обязательно произойдет. 16. Я знаю, что вы действительно сделали то, что я вам советую; теперь я предупреждаю вас, чтобы вы не топили свою душу в этих своих мелких тревогах; если вы это сделаете, душа притупится, и у нее останется слишком мало энергии, когда придет время для ее возникновения. Перенесите мысли с этого вашего случая на случай людей в целом. Скажите себе, что наши ничтожные тела смертны и немощны; боль может прийти к ним из других источников, кроме зла или могущества более сильного. Наши удовольствия сами по себе становятся мукой; банкеты вызывают несварение желудка, кутежи парализуют мышцы и паралич, чувственные привычки влияют на ступни, руки и каждый сустав тела.
17. Я могу стать бедняком; тогда я буду одним из многих. Я могу быть изгнан; тогда я буду считать себя рожденным в том месте, куда меня пошлют. Они могут заковать меня в цепи. Что тогда? Свободен ли я теперь от уз? Взгляните на это обременяющее бремя тела, к которому приковала меня природа! “Я умру”, - говорите вы; вы хотите сказать: “Я перестану подвергаться риску заболеть; я перестану подвергаться риску тюремного заключения; я перестану подвергаться риску смерти”. 18. Я не настолько глуп, чтобы приводить на данном этапе аргументы, на которые опирается Эпикур, и говорить, что ужасы нижнего мира напрасны, что Иксион не вращается на своем колесе, что Сизиф не поднимает свой камень в гору, что внутренности человека нельзя извлекать и пожирать каждый день; никто не настолько инфантилен, чтобы бояться Цербера, или теней, или призрачных одеяний тех, кого ничто не держит вместе, кроме их голых костей. Смерть либо уничтожает нас, либо обнажает догола. Если мы затем освобождаемся, остается лучшая часть после того, как бремя снято; если мы уничтожаемся, ничего не остается; хорошее и плохое одинаково удаляются.
19. Позвольте мне в этот момент процитировать ваш стих, прежде всего предположив, что, когда вы его писали, вы имели в виду его для себя не меньше, чем для других. Постыдно говорить одно, а иметь в виду другое; и насколько постыднее писать одно, а иметь в виду другое! Я помню, как однажды вы говорили о хорошо известной банальности: мы не внезапно сталкиваемся со смертью, а постепенно приближаемся к ней; мы умираем каждый день. 20. Ибо каждый день у нас отнимают частичку нашей жизни; даже когда мы растем, наша жизнь идет на убыль. Мы теряем наше детство, затем отрочество, а затем юность. Считая даже вчерашний день, все прошедшее время - потерянное время; тот самый день, который мы сейчас проводим, разделен между нами и смертью. Водяные часы опустошаются не последней каплей, а всем тем, что вытекло ранее; точно так же последний час, когда мы перестаем существовать, сам по себе не приносит смерти; он просто сам по себе завершает процесс смерти. В этот момент мы достигаем смерти, но мы уже долгое время находимся на пути. 21. Описывая эту ситуацию, вы сказали в своем обычном стиле (поскольку вы всегда производите впечатление, но никогда не бываете более резкими, чем когда облекаете правду в соответствующие слова):
Смерть, которая приходит, не одинока; смерть,
Которая забирает нас, - всего лишь последняя из всех.
Я предпочитаю, чтобы вы прочитали свои собственные слова, а не мое письмо; ибо тогда вам станет ясно, что эта смерть, которой мы боимся, - последняя, но не единственная. 22. Я вижу, что вы ищете; вы спрашиваете, что я вложил в свое письмо, какое вдохновляющее высказывание какого-нибудь выдающегося ума, какое полезное наставление. Поэтому я пришлю вам кое-что, касающееся именно этого предмета, который уже обсуждался. Эпикур упрекает тех, кто жаждет смерти так же сильно, как и тех, кто уклоняется от нее: “Абсурдно, - говорит он, - бежать навстречу смерти, потому что ты устал от жизни, когда именно твой образ жизни заставил тебя бежать навстречу смерти”. 23. И в другом отрывке: “Что же такого абсурдного в том, чтобы искать смерти, когда именно из-за страха смерти вы лишили свою жизнь покоя?” И вы можете добавить третье утверждение того же типа: “Люди настолько легкомысленны, нет, настолько безумны, что некоторые из-за страха смерти заставляют себя умереть”.
24. Какую бы из этих идей вы ни обдумали, вы укрепите свой разум, чтобы выдержать как смерть, так и жизнь. Ибо мы нуждаемся в предупреждении и укреплении в обоих направлениях – не любить и не ненавидеть жизнь чрезмерно; даже когда разум советует нам покончить с ней, импульсу не следует поддаваться необдуманно или сломя голову. 25. Серьезный и мудрый человек не должен поспешно уходить из жизни; он должен уйти подобающим образом. И прежде всего, он должен избегать слабости, которая овладела столь многими, – жажды смерти. Ибо точно так же, как существует безотчетная склонность ума к другим вещам, так и, мой дорогой Луцилий, существует безотчетная склонность к смерти; это часто овладевает самыми благородными и энергичными людьми, а также трусливыми и униженными. Первые презирают жизнь; вторые находят ее утомительной.
26. Другими также движет пресыщение делать и видеть одно и то же, и не столько ненависть к жизни, сколько то, что они пресыщены ею. Мы впадаем в это состояние, в то время как сама философия подталкивает нас вперед, и мы говорим: “Как долго я должен терпеть одно и то же? Должен ли я продолжать просыпаться и спать, быть голодным и пресыщенным, дрожать и потеть? У ничего нет конца; все вещи связаны в своего рода круг; они убегают, и их преследуют. Ночь наступает на пятки дню, день наступает на пятки ночи; лето заканчивается осенью, зима сменяет осень, а зима смягчается весной; таким образом, проходит вся природа, только чтобы вернуться. Я не делаю ничего нового; я не вижу ничего нового; рано или поздно и от этого становится тошно”. Многие думают, что жить не больно, а лишне. Прощайте.
XXV. О Реформации
1. В отношении этих двух наших друзей мы должны действовать по-разному; ошибки одного должны быть исправлены, ошибки другого - искоренены. Я возьму на себя все возможные обязательства, ибо я не люблю этого человека, если не хочу ранить его чувства. “Что, - скажете вы, “ вы ожидаете сохранить под своей опекой сорокалетнего подопечного? Подумайте о его возрасте, о том, насколько он закален сейчас, и о прошлом обращении с ним! 2. Такого человека невозможно переделать; формируются только молодые умы”. Я не знаю, добьюсь ли я прогресса, но я бы предпочел скорее лишиться успеха, чем веры. Вам не нужно отчаиваться в излечении больных людей, даже если болезнь хроническая, если только вы будете сопротивляться излишествам и заставите их делать многое против их воли и подчиняться многим вещам. Что касается другого нашего друга, я тоже недостаточно уверен, за исключением того факта, что у него все еще достаточно чувства стыда, чтобы краснеть за свои грехи. Эту скромность следует поощрять; пока она сохраняется в его душе, есть место для надежды. Но что касается этого вашего ветерана, я думаю, нам следует обращаться с ним более осторожно, чтобы он не впал в отчаяние из-за самого себя. 3. Нет лучшего времени подойти к нему, чем сейчас, когда у него есть перерыв на отдых и он выглядит как человек, исправивший свои ошибки. Другие были обмануты этим промежутком добродетели с его стороны, но он не обманывает меня. Я уверен, что эти ошибки вернутся, так сказать, со сложными процентами, ибо прямо сейчас, я уверен, они приостановлены, но не отсутствуют вовсе. Я посвящу этому вопросу некоторое время и попытаюсь понять, можно ли что-то сделать.
4. Но ты сам, что ты действительно делаешь, покажи мне, что у тебя твердое сердце; облегчи свой багаж для похода. Ничто из нашего имущества не является существенным. Давайте вернемся к закону природы; ибо тогда для нас припасены богатства. Вещи, которые нам действительно нужны, бесплатны для всех или же дешевы; природа жаждет только хлеба и воды. По этому стандарту никто не беден; когда человек ограничил свои желания этими рамками, он может бросить вызов счастью самого Юпитера, как говорит Эпикур. Я должен вставить в это письмо еще одно или два его высказывания: 5. “Делай все так, как будто Эпикур наблюдает за тобой”. Нет никаких реальных сомнений в том, что человеку полезно иметь над собой опекуна и иметь кого-то, на кого ты можешь равняться, кого ты можешь считать свидетелем своих мыслей. Действительно, гораздо благороднее жить так, как ты жил бы под присмотром какого-нибудь хорошего человека, всегда находящегося рядом с тобой; но, тем не менее, я буду доволен, если ты будешь действовать, что бы ты ни делал, так, как ты действовал бы, если бы кто-нибудь вообще смотрел на тебя; потому что одиночество побуждает нас ко всем видам зла. 6. И когда ты продвинешься так далеко, что станешь уважать и себя, ты можешь отослать своего слугу; но до тех пор поставь на стражу авторитет какого-нибудь человека, будь то великий Катон, или Сципион, или Лелий, – или любого человека, в присутствии которого даже брошенные несчастные сдерживали бы свои дурные порывы. Тем временем вы занимаетесь тем, что делаете из себя такого человека, в обществе которого вы не посмели бы согрешить. Когда эта цель будет достигнута и вы начнете относиться к себе с некоторым уважением, я постепенно позволю вам делать то, что предлагает Эпикур в другом отрывке: “Время, когда вам больше всего следует замкнуться в себе, - это когда вы вынуждены быть в толпе”.
7. Вам следует выделяться из толпы. Поэтому, пока уединяться еще небезопасно, ищите определенных людей; ибо каждому лучше в компании кого–то другого, – неважно кого, - чем в одиночестве в своей собственной компании. “Время, когда вам больше всего следует замкнуться в себе, - это когда вы вынуждены быть в толпе”. Да, при условии, что вы хороший, спокойный и сдержанный человек; в противном случае вам лучше затеряться в толпе, чтобы уйти от самого себя. В одиночестве ты слишком близок к негодяю. Прощай.
XXVI. О старости и смерти
1. Совсем недавно я говорил вам, что на пороге старости. Теперь я боюсь, что старость осталась позади. Ибо какое-нибудь другое слово теперь было бы применимо к моим годам или, по крайней мере, к моему телу; поскольку старость означает период жизни, который скорее утомителен, чем сокрушен. Вы можете причислить меня к изношенному классу тех, кто приближается к концу.
2. Тем не менее, я приношу благодарность самому себе, и вы тому свидетель; ибо я чувствую, что возраст не повредил моему уму, хотя я ощущаю его влияние на мое телосложение. Только мои пороки и внешние средства, способствующие этим порокам, достигли старости; мой ум силен и радуется тому, что он имеет лишь слабую связь с телом. Оно сбросило большую часть своего груза. Оно бдительно; оно спорит со мной по поводу старости; оно заявляет, что старость - это время его расцвета. 3. Позвольте мне поверить ему на слово и позволить максимально использовать преимущества, которыми он обладает. Разум велит мне немного поразмыслить и рассмотреть, насколько этим душевным покоем и умеренностью характера я обязан мудрости, а насколько - своему возрасту; он велит мне тщательно различать, чего я не могу и чего не хочу делать . . . . Ибо зачем кому-то жаловаться или рассматривать это как недостаток, если силы, которым должен был прийти конец, иссякли? 4. “Но, ” скажете вы, “ это величайший возможный недостаток - изнашиваться и отмирать, или, скорее, если можно выразиться буквально, таять! Ибо мы не поражены внезапно и не повержены на дно; мы измотаны, и каждый день в определенной степени уменьшает наши силы”.
Но есть ли какой-нибудь лучший конец всему этому, чем ускользнуть в свое подобающее убежище, когда природа соскальзывает с троса? Не то чтобы в шоке и внезапном уходе из существования было что-то болезненное; это просто потому, что этот другой способ ухода прост - постепенный уход. Я, во всяком случае, как если бы испытание было близко и настал день, когда должно быть вынесено решение относительно всех лет моей жизни, слежу за собой и общаюсь сам с собой следующим образом: 5. “То, что мы показали до настоящего времени, словом или делом, ничего не значит. Все это лишь незначительный и лживый залог нашего духа, окутанный большим количеством шарлатанства. Я предоставлю Смерти определять, какого прогресса я добился. Поэтому я без малодушия готовлюсь к тому дню, когда, отбросив в сторону все сценические ухищрения и актерский румянец, я вынесу приговор самому себе – просто ли я декламирую смелые чувства, или я действительно их испытываю; являются ли все смелые угрозы, которые я произносил в адрес фортуны, притворством и фарсом. 6. Отбросьте в сторону мнение мира; оно всегда колеблется и всегда принимает обе стороны. Отложите в сторону занятия, которыми вы занимались всю свою жизнь; Смерть вынесет окончательный приговор по вашему делу. Вот что я имею в виду: ваши споры и ученые беседы, ваши максимы, почерпнутые из учений мудрецов, ваша культурная беседа – все это не является доказательством истинной силы вашей души. Даже самый робкий человек может произнести смелую речь. То, что вы делали в прошлом, проявится только в тот момент, когда вы испустите свой последний вздох. Я принимаю условия; я не уклоняюсь от принятого решения”. 7. Это то, что я говорю себе, но я бы хотел, чтобы вы думали, что я говорил это и вам. Вы моложе; но какое это имеет значение? Нет определенного счета нашим годам. Вы не знаете, где вас ждет смерть; поэтому будьте готовы к ней везде.
8. Я как раз собирался остановиться, и моя рука была готова к заключительной фразе; но обряды еще предстоит совершить и деньги на дорогу за письмо выплачены. И просто предположите, что я не говорю, где собираюсь занять необходимую сумму; вы знаете, от чьей казны я завишу. Подождите меня всего мгновение, и я заплачу вам за свой счет; тем временем Эпикур обяжет меня этими словами: “Подумайте о смерти”, или, скорее, если вы предпочитаете эту фразу, о “переселении на небеса”. 9. Смысл ясен– это чудесная вещь - досконально научиться умирать. Вы можете счесть излишним заучивать текст, который можно использовать только один раз; но это как раз та причина, по которой мы должны подумать над тем или иным вопросом. Когда мы никогда не можем доказать, действительно ли мы что-то знаем, мы всегда должны этому учиться. 10. “Думайте о смерти". Говоря это, он призывает нас думать о свободе. Тот, кто научился умирать, отучился от рабства; он выше любой внешней силы или, во всяком случае, он за ее пределами. Какие ужасы таят для него тюрьмы, узы и решетки? Его выход ясен. Есть только одна цепь, которая привязывает нас к жизни, и это любовь к жизни. Цепь нельзя сбросить, но ее можно стереть, так что, когда того потребует необходимость, ничто не сможет задержать или помешать нам быть готовыми немедленно сделать то, что в какой-то момент мы обязаны сделать. Прощай.
XXVII. О Благе, которое Пребывает
1. “Что, ” скажете вы, “ вы даете мне совет? В самом деле, вы уже посоветовали себе, уже исправили свои собственные ошибки?" Не по этой ли причине у вас есть время исправлять других людей? Нет, я не настолько бесстыден, чтобы браться лечить своих собратьев, когда сам болен. Однако я обсуждаю с вами проблемы, которые касаются нас обоих, и делюсь с вами лекарством, как если бы мы лежали больными в одной больнице. Поэтому слушайте меня так, как если бы я разговаривал сам с собой. Я посвящаю вас в свои сокровенные мысли и выясняю их сам с собой, просто используя вас как предлог. 2. Я продолжаю взывать к себе: “Сосчитай свои годы, и тебе будет стыдно желать и преследовать то же самое, чего ты желал в дни своего детства. Убедись в одном перед смертью: пусть твои ошибки умрут до того, как ты умрешь. Долой эти беспорядочные удовольствия, за которые приходится дорого платить; мне вредят не только те, которые грядут, но и те, которые пришли и ушли. Точно так же, как преступления, даже если они не были обнаружены в момент совершения, не позволяют тревоге покончить с ними; так и в случае с виноватыми удовольствиями сожаление остается даже после того, как удовольствия закончились. Они не существенны, им нельзя доверять; даже если они не причиняют нам вреда, они мимолетны. 3. Стремитесь скорее к какому-нибудь благу, которое пребудет. Но такого блага не может быть, если душа не откроет его для себя внутри себя. Только добродетель доставляет вечную и дарующую мир радость; даже если возникает какое-то препятствие, оно подобно наплывающему облаку, которое плывет под солнцем, но никогда не одолевает его”.
4. Когда вам выпадет на долю обрести эту радость? До сих пор вы действительно не были медлительными, но вы должны ускорить свой темп. Предстоит еще много тяжелого труда; чтобы справиться с ним, вы должны сами тратить все свои часы бодрствования и все свои усилия, если хотите, чтобы результат был достигнут. Это дело нельзя поручить кому-то другому. 5. Другой вид литературной деятельности допускает помощь извне. В наше время жил некий богатый человек по имени Кальвизий Сабин; у него был счет в банке и мозги вольноотпущенника.  Я никогда не видел человека, чья удача была бы большим оскорблением приличий. Память у него была настолько слаба, что иногда он забывал имена Улисса, или Ахилла, или Приама – имена, которые мы знаем так же хорошо, как имена наших собственных слуг. Никакой мажордом в своем старческом маразме, который не может дать людям их настоящих имен, но вынужден выдумывать для них имена, – говорю я, - ни один такой человек не отзывается о соплеменниках своего господина так жестоко, как Сабин отзывался о троянских и ахейских героях. Но тем не менее он желал казаться образованным. 6. Поэтому он придумал этот короткий путь к знаниям: он платил баснословные цены за рабов– один знал Гомера наизусть, а другой - Гесиода; он также выделил особого раба каждому из девяти поэтов-лириков. Вам не нужно удивляться, что он платил за этих рабов высокие цены; если он не находил их готовыми, он делал их на заказ. Собрав эту свиту, он начал портить жизнь своим гостям; он держал этих парней в ногах своего ложа и время от времени просил их прочитать стихи, которые он мог бы повторить, а затем часто прерывался на полуслове. 7. Сателлий Квадратный, кормилец и, следовательно, заискивающий перед сумасшедшими миллионерами, а также (поскольку это качество сочетается с двумя другими) презиравший их, предложил Сабину нанять филологов, чтобы собрать информацию по крупицам. Сабин заметил, что каждый раб обходился ему в сто тысяч сестерциев; Сателлий ответил: “Ты мог бы купить столько же книжных шкафов за меньшую сумму”. Но Сабин придерживался мнения, что то, что знал любой член его семьи, знал и он сам. 8. Тот же самый Сателлий начал советовать Сабину брать уроки борьбы, – каким бы болезненным, бледным и худым он ни был, Сабин ответил: “Как я могу? “Не говорите так, умоляю вас, - ответил другой, - подумайте, сколько у вас совершенно здоровых рабов!” Ни один человек не в состоянии одолжить или купить здравый ум; на самом деле, как мне кажется, даже если бы здравые умы были выставлены на продажу, они не нашли бы покупателей. Развращенные умы, однако, покупаются и продаются каждый день.
9. Но позвольте мне выплатить свой долг и сказать на прощание: “Настоящее богатство - это бедность, приспособленная к закону природы”. Эпикур использует это изречение по-разному и в разных контекстах; но его никогда нельзя повторять слишком часто, поскольку его никогда нельзя выучить слишком хорошо. Некоторым людям лекарство следует просто прописать; в случае с другими его следует насильно вводить в горло. Прощайте.
XXVIII. О путешествиях как лекарстве от недовольства
1. Вы полагаете, что только у вас был такой опыт? Вас удивляет, как будто это было в новинку, что после такого долгого путешествия и стольких перемен обстановки вы так и не смогли стряхнуть с себя мрак и тяжесть на душе? Вам нужна перемена души, а не смена климата. Хотя вы можете пересечь огромные морские пространства и хотя, как замечает наш Вергилий,
Земли и города остались за кормой,
ваши ошибки будут преследовать вас, куда бы вы ни отправились. 2. Сократ сделал то же самое замечание тому, кто жаловался; он сказал: “Почему ты удивляешься, что кругосветное путешествие не помогает тебе, учитывая, что ты всегда берешь себя с собой? Причина, заставившая вас странствовать, всегда следует за вами по пятам ”. Какое удовольствие видеть новые земли? Или осматривать города и достопримечательности? Вся ваша суета бесполезна. Вы спрашиваете, почему такое бегство не помогает вам? Это потому, что вы бежите вместе с самим собой. Вы должны отбросить бремя ума; пока вы не сделаете этого, никакое место не удовлетворит вас. 3. Подумайте о том, что ваше нынешнее поведение похоже на поведение пророчицы, которую описывает Вергилий: она взволнована и доведена до ярости и содержит в себе много вдохновения, которое ей не принадлежит:
Жрица бредит, может быть, ей удастся выбить
великого бога из своего сердца.
Вы бродите туда-сюда, чтобы избавиться от бремени, которое лежит на вас, хотя оно становится более обременительным из-за самого вашего беспокойства, точно так же, как на корабле груз, когда он неподвижен, не создает проблем, но когда он смещается в ту или иную сторону, это заставляет судно быстрее крениться в том направлении, где он остановился. Все, что вы делаете, говорит против вас, и вы вредите себе самим своим волнением, потому что вы встряхиваете больного человека.
4. После устранения этой проблемы любая смена обстановки станет приятной; хотя вас могут загнать на край света, в каком бы уголке дикой страны вы ни оказались, это место, каким бы неприступным оно ни было, станет для вас гостеприимным пристанищем. Личность, которой вы являетесь, имеет большее значение, чем место, в которое вы идете; по этой причине мы не должны привязывать ум к какому-то одному месту. Живите в этой вере: “Я рожден не для какого-то одного уголка вселенной; весь этот мир - моя страна”. 5. Если бы вы ясно осознали этот факт, вы бы не удивились, не получив никакой пользы от новых сцен, к которым вы каждый раз возвращаетесь, несмотря на усталость от старых сцен. Ибо первое доставило бы вам удовольствие в каждом конкретном случае, если бы вы считали его полностью вашим. Однако сейчас вы не путешествуете; вы плывете по течению, вас ведут, вы всего лишь меняете одно место на другое, хотя то, что вы ищете, – жить хорошо, - можно найти повсюду. 6. Может ли быть еще какое-нибудь место, столь же полное неразберихи, как Форум? Но даже там вы можете жить спокойно, если это необходимо. Конечно, если бы кому-то было позволено самому распоряжаться собой, я бы убежал подальше от самого вида Форума и его окрестностей. Ибо подобно тому, как чумные места поражают даже самое крепкое телосложение, так и есть некоторые места, которые также нездоровы для здорового ума, который еще не совсем здоров, хотя и выздоравливает от своего недуга. 7. Я не согласен с теми, кто бросается в самую гущу волн и, приветствуя бурное существование, изо дня в день с мужеством души борется с жизненными проблемами. Мудрый человек вытерпит все это, но не выберет; он предпочтет жить в мире, а не в войне. Мало помогает избавиться от своих собственных недостатков, если вам приходится ссориться с недостатками других. 8. Один говорит: “Сократа окружали тридцать тиранов, и все же они не смогли сломить его дух”; но какое значение имеет, сколько у человека хозяев? “Рабство” не имеет множественного числа; и тот, кто пренебрег им, свободен, независимо от того, среди какой многочисленной толпы надсмотрщиков он стоит.
9. Пора остановиться, но не раньше, чем я выполню свой долг. “Осознание греха - начало спасения”. Это изречение Эпикура кажется мне благородным. Ибо тот, кто не знает, что он согрешил, не желает исправления; вы должны обнаружить свою неправоту, прежде чем сможете исправиться. 10. Некоторые хвастаются своими недостатками. Как вы думаете, думает ли о том, чтобы исправиться, человек, который относится к своим порокам так, как если бы они были добродетелями? Поэтому, насколько это возможно, доказывайте свою вину, ищите обвинения против себя; играйте роль сначала обвинителя, затем судьи, в последнюю очередь заступника. Иногда будьте суровы к себе. Прощай.
XXIX. О критическом состоянии Марцеллина
1. Вы расспрашивали о нашем друге Марцеллине и хотите знать, как у него дела. Он редко навещает меня только по той причине, что боится услышать правду, и в настоящее время он избавлен от опасности, что я ее услышу; потому что нельзя говорить с человеком, если он не готов слушать. Вот почему часто возникают сомнения в том, следовало ли Диогену и другим киникам, которые пользовались неограниченной свободой слова и давали советы любому, кто попадался им на пути, следовать такому плану. 2. За что, если кто-то должен упрекать глухих или тех, кто лишен дара речи от рождения или из-за болезни? Но вы отвечаете: “Почему я должен экономить слова? Они ничего не стоят. Я не знаю, помогу ли я человеку, которому даю совет; но я хорошо знаю, что помогу кому-то, если дам совет многим. Я должен разбросать этот совет по кучкам. Невозможно, чтобы тот, кто часто пытается, когда-нибудь не добился успеха”.
3. Я полагаю, что именно этого, мой дорогой Луцилий, не должен делать человек с великой душой; его влияние ослабевает; оно оказывает слишком слабое воздействие на тех, кого могло бы исправить, если бы не стало таким черствым. Лучник не должен попадать в цель только иногда; он должен промахиваться только иногда. То, что срабатывает случайно, не является искусством. Итак, мудрость – это искусство; у нее должна быть определенная цель, выбирать только тех, кто добьется прогресса, но отстраняться от тех, кого она стала считать безнадежными, - но не бросать их слишком рано, и как раз тогда, когда случай становится безнадежным, пробуя радикальные средства.
4. Что касается нашего друга Марцеллина, то я еще не потерял надежды. Его еще можно спасти, но рука помощи должна быть протянута как можно скорее. Действительно, существует опасность, что он может низвергнуть своего помощника, ибо в нем есть врожденный характер большой силы, хотя он уже склонен к порочности. Тем не менее я выдержу эту опасность и буду достаточно смел, чтобы показать ему его недостатки. 5. Он будет действовать в своей обычной манере; он прибегнет к своему остроумию – остроумию, которое может вызвать улыбки даже у скорбящих. Он обратит шутку сначала против себя, а затем и против меня. Он будет предупреждать каждое слово, которое я собираюсь произнести. Он подвергнет сомнению наши философские системы; он обвинит философов в том, что они принимают подачки, содержат любовниц и потакают своим аппетитам. Он укажет мне на одного философа, уличенного в супружеской неверности, на другого, который бродит по кафе, и на третьего, который появляется при дворе. 6. Он обратит мое внимание на Аристо, философа Марка Лепида, который имел обыкновение вести дискуссии в своей карете; ибо это было время, которое он тратил на редактирование своих исследований, так что Скавр сказал о нем, когда его спросили, к какой школе он принадлежал: “Во всяком случае, он не принадлежит к числу Ходячих философов”. Юлий Грецин, тоже выдающийся человек, когда его спросили мнение по тому же вопросу, ответил: “Я не могу вам сказать, потому что я не знаю, что он делает, когда спешивается”, как будто вопрос относился к гладиатору на колеснице. 7. Именно таких шарлатанов, для которых было бы более похвально оставить философию в покое, чем торговать ею, Марцеллин бросит мне в зубы. Но я решил смириться с насмешками; он может вызвать у меня смех, но я, возможно, доведу его до слез; или, если он будет упорствовать в своих шутках, я буду радоваться, так сказать, посреди горя, потому что он наделен таким веселым видом безумия. Но такое веселье длится недолго. Понаблюдайте за такими мужчинами, и вы заметите, что за короткий промежуток времени они хохочут до упаду и приходят в ярость. 8. В мои планы входит подойти к нему и показать, насколько выше была его ценность, когда многие считали ее меньшей. Даже если я не буду искоренять его недостатки, я положу им конец; они не прекратятся, но на какое-то время прекратятся; и, возможно, они даже прекратятся, если войдут в привычку останавливаться. Этим нельзя пренебрегать, поскольку для серьезно пораженных людей благословение облегчения заменяет здоровье. 9. Итак, пока я готовлюсь иметь дело с Марцеллином, вы тем временем, кто способен и кто понимает, откуда и к чему вы пришли, и кто по этой причине имеет представление о том расстоянии, которое вам еще предстоит пройти, обуздайте свой характер, наберитесь мужества и твердо стойте перед лицом того, что привело вас в ужас. Не считай количество тех, кто внушает тебе страх. Разве ты не счел бы глупцом того, кто испугался толпы в месте, где мог пройти только один за раз? Точно так же не так много тех, кто имеет доступ к вам, чтобы убить вас, хотя есть много тех, кто угрожает вам смертью. Природа так распорядилась, что, как только один дал вам жизнь, так и только один отнимет ее.
10. Если бы у вас была хоть капля стыда, вы бы освободили меня от уплаты последнего взноса. Тем не менее, я также не буду скуп, но отдам свои долги до последнего пенни и заставлю вас заплатить то, что я все еще должен: “Я никогда не хотел угождать толпе; ибо то, что я знаю, они не одобряют, а то, что они одобряют, я не знаю”. 11. “Кто это сказал?” ты спрашиваешь, как будто не знаешь, кого я заставляю служить; это Эпикур. Но этот же лозунг звучит в ваших ушах от каждой секты – перипатетической, академической, стоической, циничной. Ибо кто, довольный добродетелью, может понравиться толпе? Требуется хитрость, чтобы завоевать всеобщее одобрение; и вам необходимо стать похожим на них; они откажут в своем одобрении, если не признают в вас одного из себя. Однако то, что вы думаете о себе, гораздо важнее, чем то, что другие думают о вас. Благосклонность неблагородных людей можно завоевать только неблагородными средствами. 12. Какую же пользу принесет тогда эта хваленая философия, которой мы поем дифирамбы и которую, как нам говорят, следует предпочесть всякому искусству и всякому достоянию? Несомненно, это заставит вас предпочитать угождать себе, а не народу, это заставит вас взвешивать, а не просто считать суждения людей, это заставит вас жить без страха перед богами или людьми, это заставит вас либо преодолеть зло, либо покончить с ним. В противном случае, если я увижу, что вам аплодируют под одобрительные возгласы публики, если ваш выход на сцену будет встречен ревом приветствий и хлопков, знаки отличия полагаются только актерам, – если весь штат, даже женщины и дети, будут петь вам дифирамбы, как я могу не пожалеть вас? Ибо я знаю, какой путь ведет к такой популярности. Прощай.
XXX. О покорении Завоевателя
1. Я видел Ауфидия Басса, этого благородного человека, пошатнувшегося здоровьем и борющегося со своими годами. Но они уже давят на него так сильно, что он не может подняться; старость навалилась на него огромной, да, всей своей тяжестью. Вы знаете, что его тело всегда было хрупким и немощным. Долгое время он держал ее в руках, или, правильнее сказать, держал ее вместе; внезапно она рухнула. 2. Точно так же, как в корабле, который дает течь, вы всегда можете заделать первую или вторую трещину, но когда многие отверстия начинают открываться и впускать воду, зияющий корпус спасти невозможно; аналогично, в теле старика есть определенный предел, до которого вы можете поддерживать его слабость. Но когда это становится похоже на ветхое здание, когда каждый сустав начинает расползаться, и пока один ремонтируется, другой разваливается, – тогда мужчине пора осмотреться и подумать, как он может выбраться.
3. Но разум нашего друга Басса активен. Философия дарует нам это благо; она делает нас радостными при виде самой смерти, сильными и отважными, независимо от того, в каком состоянии может находиться тело, жизнерадостными и никогда не слабеющими, хотя тело и подводит нас. Великий лоцман может плавать, даже если его парусина порвана; если его корабль разобрать, он все же сможет привести в порядок то, что осталось от его корпуса, и удерживать его на прежнем курсе. Это то, что делает наш друг Басс; и он обдумывает свой собственный конец с мужеством и выдержкой, которые вы расценили бы как неуместное безразличие в человеке, который так обдумывает чужой.
4. Это великое достижение, Луцилий, и для усвоения его требуется долгая практика – спокойно уйти, когда настанет неизбежный час. Другие виды смерти содержат ингредиент надежды: болезни приходит конец; пожар погашен; рушащиеся дома оставляют в безопасности тех, кого, казалось, они наверняка раздавят; море выбросило на берег невредимыми тех, кого оно поглотило той же силой, с какой оно их притягивало; солдат отвел свой меч от самой шеи своего обреченного врага. Но тем, кого старость ведет к смерти, не на что надеяться; сама по себе старость не дает отсрочки. Конечно, нет более безболезненного конца, но нет и более затяжного.
5. Мне показалось, что наш друг Басс присутствовал на собственных похоронах, готовил свое тело к погребению и жил почти так, как если бы пережил собственную смерть, и с мудрой покорностью переносил свое горе по поводу собственного ухода. Ибо он свободно говорит о смерти, изо всех сил пытаясь убедить нас, что если этот процесс содержит какой-либо элемент дискомфорта или страха, то это вина умирающего человека, а не самой смерти; кроме того, в настоящий момент неудобств не больше, чем после того, как все закончится. 6. “И для человека так же безумно, - добавляет он, - бояться того, чего с ним не случится, как и бояться того, чего он не почувствует, если это все-таки произойдет”. Или кто-нибудь воображает, что возможно, чтобы агентство, с помощью которого устраняется чувство, само могло ощущаться? “Следовательно, - говорит Басс, - смерть стоит настолько выше всякого зла, что она выше всякого страха перед злом”.
7. Я знаю, что все это часто говорилось и должно часто повторяться; но ни когда я читал их, эти наставления не оказывали на меня такого эффекта, ни когда я слышал их из уст тех, кто находился на безопасном расстоянии от страха перед вещами, которых, по их словам, бояться не следует. Но этот старик имел для меня наибольшее значение, когда говорил о смерти, а смерть была близка. 8. Ибо я должен сказать вам, что я сам думаю: я считаю, что человек храбрее в самый момент смерти, чем когда он приближается к смерти. Ибо смерть, когда она стоит рядом с нами, придает даже неопытным людям мужества не пытаться избежать неизбежного. Итак, гладиатор, который на протяжении всего боя был каким бы малодушным он ни был, подставляет горло своему противнику и направляет колеблющийся клинок в жизненно важное место. Но конец, который близок и обязательно наступит, требует стойкого мужества души; это более редкая вещь, и никто, кроме мудрого человека, не может проявить ее.
9. Соответственно, я слушал Басса с глубочайшим удовольствием; он высказывал свое мнение о смерти и указывал, что это за вещь, когда ее наблюдаешь, так сказать, поближе. Я полагаю, что человек пользовался бы вашим доверием в большей степени и имел бы больший вес в ваших глазах, если бы он вернулся к жизни и на собственном опыте заявил, что в смерти нет зла; и поэтому, что касается приближения смерти, лучше всего вам расскажут, какое беспокойство она приносит, те, кто стоял на ее пути, кто видел ее приближение и приветствовал ее. 10. Басс может быть включен в число этих людей; и у него не было желания обманывать нас. Он говорит, что бояться смерти так же глупо, как бояться старости; ибо смерть следует за старостью точно так же, как старость следует за молодостью. Тот, кто не желает умирать, не может желать жить. Ибо жизнь дарована нам с оговоркой, что мы умрем; к этой цели ведет наш путь. Поэтому как глупо бояться этого, поскольку люди просто ждут того, что несомненно, но боятся только того, что неопределенно! 11. У смерти есть свое неизменное правило – справедливое и неизбежное. Кто может жаловаться, когда им управляют условия, которые включают всех? Однако главная составляющая справедливости - это равенство.
Но в настоящее время излишне ссылаться на причину Природы; ибо она желает, чтобы наши законы были идентичны ее собственным; она лишь разрешает то, что сама сочинила, и снова усугубляет то, что сама решила. 12. Более того, если на долю какого-либо человека выпадает быть мягко брошенным старостью на произвол судьбы – не внезапно вырванным из жизни, а удаляемым понемногу, о, воистину, он должен благодарить богов, всех до единого, потому что после того, как он насытился, он удаляется в покой, уготованный человечеству, покой, который желанен уставшим. Вы можете наблюдать, что некоторые люди, которые жаждут смерти даже более искренне, чем другие, имеют обыкновение молить о жизни. И я не знаю, какие люди придают нам больше мужества – те, кто призывает к смерти, или те, кто встречает ее весело и безмятежно, – ибо первое отношение иногда вызывается безумием и внезапным гневом, второе - это спокойствие, которое проистекает из твердого суждения. До сих пор люди шли навстречу смерти в припадке ярости; но когда смерть приходит им навстречу, никто не приветствует ее радостно, кроме человека, который уже давно приготовился к смерти.
13. Поэтому я признаю, что я навещал этого моего дорогого друга чаще под разными предлогами, но с целью узнать, всегда ли я буду находить его таким же, и, возможно, его умственные силы ослабевали вместе с его физическими возможностями. Но оно возрастало, точно так же, как радость возничего обычно проявляется ярче, когда он проходит седьмой круг дистанции и приближается к призу. 14. Действительно, он часто говорил, в согласии с советами Эпикура: “Я надеюсь, прежде всего, что в тот момент, когда человек испускает свой последний вздох, нет боли; но если она и есть, то человек найдет элемент утешения в самой ее краткости. Ибо никакая сильная боль не длится долго. И в любом случае, человек найдет облегчение в тот самый момент, когда душа и тело разрываются на части, даже если этот процесс будет сопровождаться мучительной болью, в мысли, что после того, как эта боль закончится, он больше не сможет чувствовать боли. Однако я уверен, что душа старика у него на устах и что требуется лишь небольшое усилие, чтобы отделить ее от тела. Огонь, охвативший поддерживающее его вещество, нуждается в воде для его тушения или, иногда, в разрушении самого здания; но огонь, которому не хватает поддерживающего топлива, угасает сам по себе ”.
15. Я рад слышать такие слова, мой дорогой Луцилий, не как новые для меня, но как подводящие меня к реальному факту. И что тогда? Разве я не видел, как многие мужчины обрывали нить жизни? Я действительно видел таких людей; но для меня больше значат те, кто подходит к смерти без всякого отвращения к жизни, так сказать, впуская смерть, а не притягивая ее к себе. 16. Басс продолжал говорить: “Мы испытываем эту пытку по нашей собственной вине, потому что мы уклоняемся от смерти только тогда, когда верим, что наш конец близок”. Но кто не близок к смерти? Она ждет нас везде и во все времена. “Давайте подумаем, - продолжал он, - когда какая-то причина смерти кажется неминуемой, насколько ближе другие виды умирания, которых мы не боимся”. 17. Враг угрожает человеку смертью, но эта форма смерти предваряется приступом несварения желудка. И если мы захотим критически проанализировать различные причины нашего страха, мы обнаружим, что некоторые из них существуют, а другие только кажутся. Мы не боимся смерти; мы боимся мысли о смерти. Ибо сама смерть всегда находится на одном и том же расстоянии от нас; а потому, если ее вообще следует бояться, то ее следует бояться всегда. На какой период нашей жизни смерть не грозит?
18. Но чего мне действительно следует опасаться, так это того, что вы возненавидите это длинное письмо сильнее самой смерти; поэтому я остановлюсь. Однако всегда ли вы думаете о смерти, чтобы никогда не бояться ее. Прощайте.
XXXI. О Песнях сирен
1. Теперь я узнаю моего Луцилия! В нем начинает проявляться характер, который он обещал. Следуйте импульсу, который побудил вас стремиться ко всему лучшему, топча под ногами то, что одобряется толпой. Я не хотел бы, чтобы вы были больше или лучше, чем вы планировали; ибо в вашем случае сам фундамент покрыл значительную площадь земли; только завершите все, что вы наметили, и возьмите в руки планы, которые вы имели в виду. 2. Короче говоря, вы будете мудрым человеком, если заткнете себе уши; недостаточно также заткнуть их воском; вам нужна более плотная затычка, чем та, которую, как говорят, использовал Улисс для своих товарищей. Песня, которой он боялся, была заманчивой, но доносилась не со всех сторон; однако песня, которой вы должны бояться, отдается эхом вокруг вас не с какого-то одного мыса, а со всех уголков мира. Поэтому плывите не мимо одного региона, которому вы не доверяете из-за его коварных прелестей, а мимо каждого города. Будьте глухи к тем, кто любит вас больше всего; они молятся о плохом с благими намерениями. И, если ты хочешь быть счастлив, молись богам, чтобы ни одно из их заветных желаний по отношению к тебе не исполнилось. 3. То, что они хотят свалить на вас, на самом деле не является хорошим; есть только одно хорошее, причина и опора счастливой жизни, – вера в себя. Но этого нельзя достичь, пока человек не научится презирать тяжелый труд и не отнесет его к числу вещей, которые не являются ни хорошими, ни плохими. Ибо невозможно, чтобы какая-то одна вещь была плохой в одно время и хорошей в другое, временами легкой и терпимой, а временами вызывающей ужас. 4. Работа - это не благо. Тогда что же такое благо? Я говорю, пренебрежение работой. Вот почему я должен упрекать людей, которые трудятся без всякой цели. Но когда, с другой стороны, человек борется за благородные поступки, по мере того как он все больше и больше прилагает усилий и все реже позволяет себя бить или останавливать, я буду рекомендовать его поведение и громко подбадривать, говоря: “Настолько ты лучше! Встань, сделай свежий вдох и преодолей этот холм, если возможно, одним рывком!”
5. Работа - это поддержка благородных умов. Таким образом, нет никаких причин, по которым, в соответствии со старым обетом ваших родителей, вы должны выбирать, какая удача, по вашему желанию, должна выпасть на вашу долю, или о чем вам следует молиться; кроме того, человеку, который уже прошел весь круг высочайших почестей, низменно все еще докучать богам. Зачем нужны обеты? Сделай себя счастливым своими собственными усилиями; ты сможешь это сделать, если однажды поймешь, что все, что сочетается с добродетелью, хорошо, а все, что соединяется с пороком, плохо. Точно так же, как ничто не блестит, если к нему не примешан свет, и ничто не является черным, если оно не содержит тьмы или не притягивает к себе нечто тусклое, и как ничто не горячо без помощи огня, и ничто не холодно без воздуха; так и соединение добродетели и порока делает вещи благородными или низкими.
6. Что же тогда такое добро? Знание вещей. Что такое зло? Отсутствие знания вещей. Ваш мудрый человек, который также является ремесленником, отвергнет или выберет в каждом конкретном случае то, что подходит случаю; но он не боится того, что отвергает, и не восхищается тем, что выбирает, если только у него крепкая и непобедимая душа. Я запрещаю вам впадать в уныние. Недостаточно, если вы не уклоняетесь от работы; попросите об этом. 7. “Но, ” скажете вы, “ разве пустяковая и излишняя работа, вдохновленная неблагородными причинами, не является плохой работой?” Нет; не больше, чем то, что расходуется на благородные начинания, поскольку само качество, которое переносит тяжелый труд и побуждает себя к тяжелым и восходящим усилиям, исходит от духа, который говорит: “Почему ты становишься вялым? Мужчине не свойственно бояться пота”. 8. И, кроме того, для того, чтобы добродетель могла быть совершенной, должны быть уравновешенный темперамент и образ жизни, который во всем соответствовал бы самому себе; и этот результат не может быть достигнут без знания вещей и без искусства, которое позволяет нам понимать человеческие и божественные вещи. Это величайшее благо. Если вы воспользуетесь этим благом, вы начнете быть спутником богов, а не их просителем.
9. “Но как, “ спросите вы, - достичь этой цели?” Вам не нужно пересекать Пеннинские или Грайанские холмы, или пересекать Кандавскую пустошь, или встречаться лицом к лицу с Сиртами, или Сциллой, или Харибдой, хотя вы путешествовали по всем этим местам за взятку в виде мелкого губернаторства; путешествие, для которого вас подготовила природа, безопасно и приятно. Она дала вам такие дары, что вы можете, если не докажете, что они ложны, подняться на уровень с Богом. 10. Однако ваши деньги не поставят вас на уровень с Богом; ибо у Бога нет собственности. Ваша мантия с каймой не сделает этого; ибо Бог не облачен в одежды; и ваша репутация, и демонстрация себя, и известность о вашем имени не распространятся по всему миру; ибо никто не имеет знания о Боге; многие даже низко ценят его и не страдают за это. Толпа рабов, которая несет твои носилки по улицам города и в чужих местах, не поможет тебе; ибо этот Бог, о котором я говорю, хотя и высшее и могущественнейшее из существ, несет все на своих собственных плечах. Ни красота, ни сила не могут сделать вас благословенными, ибо ни одно из этих качеств не может противостоять старости.
11. Следовательно, мы должны искать то, что с каждым днем не переходит все больше и больше под контроль какой-то силы, которой невозможно противостоять. И что это? Это душа, но душа честная, добрая и великая. Как еще вы могли бы назвать такую душу, если не богом, обитающим в качестве гостя в человеческом теле? Подобная душа может снизойти как в римского рыцаря, так и в сына вольноотпущенника или раба. Ибо что такое римский рыцарь, или сын вольноотпущенника, или раб? Это всего лишь титулы, порожденные амбициями или заблуждениями. Человек может прыгнуть на небеса из самых трущоб. Только поднимись
И приведи себя в родство со своим Богом.
Эта лепка не будет сделана из золота или серебра; образ, который должен быть подобен Богу, не может быть создан из таких материалов; помните, что боги, когда они были добры к людям, были вылеплены из глины. Прощай.
XXXII. О прогрессе
1. Я спрашивал о вас и о каждом, кто приезжает из вашей части страны, что вы делаете, где проводите свое время и с кем. Ты не можешь обмануть меня, ибо я с тобой. Живи так, как если бы я был уверен, что получу новости о твоих деяниях, нет, как если бы я был уверен, что увижу их. И если вам интересно, что особенно радует меня в том, что я слышу о вас, так это то, что я ничего не слышу, что большинство из тех, кого я спрашиваю, не знают, что вы делаете.
2. Это разумная практика – воздерживаться от общения с мужчинами другого склада и с другими целями. И я действительно уверен, что вас невозможно переубедить, что вы будете придерживаться своей цели, даже если толпа может окружить вас и попытаться отвлечь. Что же тогда у меня на уме? Я не боюсь, что они вызовут в вас перемены; но я боюсь, что они могут помешать вашему прогрессу. И много вреда наносит даже тот, кто сдерживает вас, особенно потому, что жизнь так коротка; а мы делаем ее еще короче своей неустойчивостью, постоянно начиная жизнь заново, то одно, то сразу другое. Мы разбиваем жизнь на мелкие кусочки и растрачиваем их впустую. 3. Тогда поспеши вперед, дражайший Луцилий, и подумай, насколько бы ты ускорил шаг, если бы враг был у тебя за спиной или если бы ты заподозрил, что кавалерия приближается и сильно давит на тебя, пока ты бежишь. Это правда; враг действительно давит на вас; поэтому вам следует увеличить скорость, убежать и занять безопасное положение, постоянно помня, какое это благородное дело - завершить свою жизнь до того, как придет смерть, а затем спокойно ожидать оставшуюся часть своего времени, ничего не требуя для себя, поскольку вы обладаете счастливой жизнью; ибо такая жизнь не становится счастливее от того, что она длится дольше. 4. О, когда же ты увидишь то время, когда ты поймешь, что время для тебя ничего не значит, когда ты будешь мирным и спокойным, не заботясь о завтрашнем дне, потому что ты наслаждаешься своей жизнью в полной мере?
Знаете ли вы, что заставляет людей стремиться к будущему? Это потому, что никто еще не нашел себя. Твои родители, конечно, просили для тебя других благословений; но я сам скорее молюсь о том, чтобы ты презирал все то, чего твои родители желали для тебя в изобилии. Их молитвы грабят многих других людей, просто чтобы вы могли обогатиться. Все, что они передают вам, должно быть отобрано у кого-то другого. 5. Я молюсь, чтобы вы обрели такой контроль над собой, чтобы ваш разум, сейчас сотрясаемый блуждающими мыслями, мог, наконец, успокоиться и стать непоколебимым, чтобы он мог быть доволен собой и, достигнув понимания того, что такое истинно хорошие вещи, – а они находятся в нашем распоряжении, как только мы получаем это знание, – чтобы ему, возможно, не требовались дополнительные годы. Наконец–то он вышел за рамки всех необходимых условий - он получил почетное увольнение и свободен, – который все еще жив после того, как его жизнь завершилась. Прощайте.
XXXIII. О тщетности заучивания Максим
1. Вы хотите, чтобы я закрыл эти письма также, как я закрыл свои предыдущие письма, некоторыми высказываниями руководителей нашей школы. Но они не интересовались отборными выдержками; вся текстура их работ полна силы. Знаете, есть неровности, когда одни объекты заметно возвышаются над другими. Одно-единственное дерево не является чем-то примечательным, если весь лес поднимается на ту же высоту. 2. Поэзия переполнена высказываниями такого рода, как и история. По этой причине я бы не хотел, чтобы вы думали, что эти высказывания принадлежат Эпикуру. они являются общим достоянием и, безусловно, принадлежат нам. Однако у Эпикура они заслуживают большего внимания, потому что появляются нечасто и тогда, когда вы их не ожидаете, и потому что удивительно, что смелые слова могут быть произнесены в любое время человеком, который привык быть женоподобным. Ибо именно этого придерживается большинство людей. Однако, по моему собственному мнению, Эпикур действительно храбрый человек, хотя он и носил одежду с длинными рукавами. Стойкость, энергия и готовность к битве присущи персам в той же степени, что и мужчинам, высоко поднявшим себя.
3. Поэтому вам нет необходимости обращаться ко мне за выдержками и цитатами; те мысли, которые можно здесь и там почерпнуть из работ других философов, пронизывают весь корпус наших трудов. Следовательно, у нас нет “товаров с витрины", и мы не обманываем покупателя таким образом, что, войдя в наш магазин, он не найдет ничего, кроме того, что выставлено на витрине. Мы позволяем покупателям самим получать свои образцы из любого места, где им заблагорассудится. 4. Предположим, что мы хотели бы выделить каждый отдельный девиз из общего списка; кому мы должны их приписать? Зенону, Клеанту, Хрисиппу, Панэцию или Посидонию? Мы, стоики, не являемся подданными деспота: каждый из нас претендует на свою собственную свободу. С другой стороны, у них все, что говорит Гермарх или Метродор, приписывается одному источнику. В этом братстве все, что произносит любой человек, произносится под руководством и командной властью одного человека. Я утверждаю, что мы не можем, как бы ни старались, выбрать что-либо из такого огромного множества вещей, одинаково хороших.
Только бедняк считает свое стадо.
Куда бы вы ни направили свой взгляд, вы столкнетесь с чем-то, что могло бы выделяться на фоне остальных, если бы контекст, в котором вы это читаете, не был столь же примечательным.
5. По этой причине оставьте надежду на то, что с помощью эпитомов вы сможете ознакомиться с мудростью выдающихся людей. Вглядитесь в их мудрость в целом; изучите ее в целом. Они разрабатывают план и вместе, линия за линией, создают шедевр, от которого ничего нельзя отнять без ущерба для целого. Исследуйте отдельные части, если хотите, при условии, что вы рассматриваете их как части самого человека. Это не красивая женщина, чью лодыжку или руку хвалят, а та, чей общий вид заставляет вас забыть восхищаться ее отдельными качествами.
6. Однако, если вы настаиваете, я не буду скупиться с вами, но буду щедр; ибо этих отрывков огромное множество; они разбросаны повсюду в изобилии – их не нужно собирать вместе, а просто взять в руки. Они не капают время от времени; они текут непрерывно. Они неразрывны и тесно связаны. Несомненно, они принесли бы большую пользу тем, кто все еще является новичками и молится вне святилища; ибо отдельные сентенции запоминаются легче, когда они выделены и ограничены стихотворной строкой. 7. Вот почему мы даем детям пословицу, или то, что греки называют Хрия, для заучивания наизусть; такого рода вещи могут быть поняты юным умом, который пока не может вместить большего. Однако для человека, чей прогресс несомненен, гоняться за отборными выдержками, подкреплять свою слабость самыми известными и краткими высказываниями и полагаться на свою память - позорно; ему пора полагаться на самого себя. Он должен составлять такие максимы, а не заучивать их. Ибо даже для старика или того, кто прозрел в старости, позорно иметь знания из записной книжки. “Это то, что сказал Зенон”. Но что ты сам сказал? “Это мнение Клеанта”. Но каково твое собственное мнение? Как долго ты будешь маршировать под командованием другого человека? Примите командование и произнесите какое-нибудь слово, которое запомнят потомки. Предложите что-нибудь из своего запаса. 8. По этой причине я считаю, что во всех таких людях, как эти, нет ничего выдающегося, они никогда ничего не создают сами, но всегда прячутся в тени других, играя роль толкователей, никогда не осмеливаясь применить на практике то, чему они так долго учились. Они упражняли свои воспоминания на материале других людей. Но одно дело помнить, другое - знать. Помнить - это просто беречь что-то, доверенное памяти; знать, однако, означает делать все по-своему; это значит не зависеть от копии и не оглядываться все время на мастера. 9. “Так сказал Зенон, так сказал Клеант, воистину!” Пусть будет разница между тобой и твоей книгой! Как долго ты будешь учиться? Отныне тоже будь учителем! “Но почему, ” спрашивает один, “ я должен продолжать слушать лекции о том, что я могу прочитать?” “Живой голос, - отвечают, - большое подспорье”. Возможно, но не тот голос, который просто становится рупором чужих слов и всего лишь выполняет обязанности репортера.
10. Учтите также этот факт. Те, кто так и не достиг своей ментальной независимости, начинают, во-первых, с того, что следуют за лидером в тех случаях, когда все покинули лидера; затем, во-вторых, они следуют за ним в вопросах, где истина все еще выясняется. Однако истина никогда не будет открыта, если мы будем довольствоваться уже сделанными открытиями. Кроме того, тот, кто следует за другим, не только ничего не обнаруживает, но даже не исследует. 11. Что тогда? Не пойти ли мне по стопам моих предшественников? Я действительно воспользуюсь старой дорогой, но если я найду ту, которая будет короче и удобнее для передвижения, я открою новую дорогу. Люди, совершившие эти открытия до нас, являются не нашими учителями, а нашими проводниками. Истина открыта для всех; она еще не монополизирована. И ее осталось немало даже для того, чтобы ее открыли потомки. Прощай.
XXXIV. О многообещающем ученике
1. Я расту духом, прыгаю от радости, сбрасываю с себя прожитые годы, и моя кровь снова становится горячей всякий раз, когда я понимаю из твоих действий и твоих писем, насколько ты превзошел самого себя; ибо что касается обычного человека, то ты давным-давно оставил его в тылу. Если земледелец доволен, когда его дерево развивается и приносит плоды, если пастух получает удовольствие от увеличения своих стад, если каждый человек смотрит на своего ученика так, как будто видит в нем свою собственную юную зрелость, – как вы думаете, что тогда чувствуют те, кто тренировал ум и формировал молодую идею, когда они видят, что она внезапно достигла зрелости?
2. Я требую тебя для себя; ты - дело моих рук. Когда я увидел ваши способности, я возложил на вас руку, я увещевал вас, я подстегивал и не позволял вам лениво маршировать, но постоянно подбадривал вас. И сейчас я делаю то же самое; но к этому времени я уже подбадриваю того, кто участвует в гонке, и тот, в свою очередь, подбадривает меня.
3. “Тогда чего еще ты от меня хочешь?” ты спрашиваешь: “завещание по-прежнему мое”. Что ж, воля в данном случае - это почти все, а не только половина, как в пословице “Раз начатое дело - наполовину сделано”. Это больше половины, ибо материя, о которой мы говорим, определяется душой. Следовательно, большая часть добродетели - это воля стать добрым. Вы знаете, что я подразумеваю под хорошим человеком? Тот, кто совершенен, завершенный, кого никакие ограничения или нужда не могут сделать плохим. 4. Я вижу в вас такого человека, если только вы будете неуклонно продвигаться вперед и выполнять свою задачу, а также следить за тем, чтобы все ваши действия и слова гармонировали и соответствовали друг другу и были отштампованы по одной и той же форме. Если поступки человека не гармоничны, его душа искривлена. Прощай.
XXXV. О дружбе родственных умов
1. Когда я так настойчиво призываю вас к занятиям, я руководствуюсь моими собственными интересами; мне нужна ваша дружба, и она не может выпасть на мою долю, если вы не продолжите, как начали, заниматься саморазвитием. Сейчас, хотя ты и любишь меня, ты еще не мой друг. “Но, - отвечаешь ты, - разве эти слова имеют разное значение?” Более того, они совершенно непохожи по смыслу. Друг, конечно, любит вас; но тот, кто любит вас, не всегда является вашим другом. Дружба, соответственно, всегда полезна, но любовь иногда даже вредит. Старайтесь совершенствовать себя, хотя бы по какой-то другой причине, чтобы научиться любить.
2. Поэтому поспешите, чтобы, совершенствуясь таким образом для моего блага, вы, возможно, не научились совершенству для блага другого. Конечно, я уже извлекаю некоторую пользу, воображая, что мы двое будем единомышленниками, и что та часть моей силы, которая уступила место старости, вернется ко мне благодаря твоей силе, хотя разница в нашем возрасте не так уж велика. 3. Но все же я хочу порадоваться свершившемуся факту. Мы испытываем радость за тех, кого любим, даже когда разлучены с ними, но такая радость легка и мимолетна; вид человека, его присутствие и общение с ним доставляют нечто вроде живого удовольствия; это верно, во всяком случае, если видишь не только человека, которого желаешь, но и такого человека, какого желаешь. Поэтому отдай себя мне как бесценный дар и, чтобы ты мог еще больше стремиться, подумай о том, что ты сам смертен, а я стар. 4. Поспеши найти меня, но сначала поспеши найти себя. Добивайся прогресса и, прежде всего, старайся быть последовательным с самим собой. И когда вы узнаете, достигли ли вы чего-нибудь, подумайте, желаете ли вы сегодня того же, чего желали вчера. Изменение воли указывает на то, что ум находится в море, двигаясь в разных направлениях в зависимости от направления ветра. Но то, что устоялось и прочно, не сдвигается со своего места. Это благословенный удел абсолютно мудрого человека, а также, в определенной степени, того, кто прогрессирует и добился некоторого прогресса. Итак, в чем разница между этими двумя классами людей? Первое, конечно, находится в движении, но не меняет своего положения; оно просто мечется вверх-вниз там, где оно есть; другое вообще не движется. Прощай.
XXXVI. О ценности выхода на пенсию
1. Поощряйте вашего друга искренне презирать тех, кто упрекает его за то, что он искал тени уединения и отказался от своей почетной карьеры, и, хотя он мог бы достичь большего, предпочел спокойствие им всем. Пусть он ежедневно доказывает этим недоброжелателям, как мудро он заботился о своих собственных интересах. Те, кому люди завидуют, будут продолжать проходить мимо него; некоторые будут вытеснены из рядов, а другие падут. Процветание - вещь неспокойная; оно само себя изводит. Оно будоражит мозг разными способами, побуждая людей к различным целям– одних к власти, других к роскошной жизни. Одних это раздувает, других ослабляет и полностью обессиливает.
2. “Но, ” следует ответ, - такой-то хорошо переносит свое процветание”. Да, точно так же, как он переносит свою выпивку. Поэтому вам не нужно позволять этому классу людей убеждать вас, что тот, кого осаждает толпа, счастлив; они бегут к нему, как толпа бросается к бассейну с водой, делая его мутным, пока они осушают его. Но вы говорите: “Мужчины называют нашего друга ничтожеством и бездельником”. Знаете, есть мужчины, чья речь сбивчива, которые используют противоположные термины. Они называли его счастливым; что из этого? Был ли он счастлив? 3. Даже тот факт, что некоторым людям он кажется человеком очень грубого и мрачного склада ума, меня не беспокоит. Аристо обычно говорил, что предпочитает сурового юношу тому, кто был веселым парнем и нравился толпе. “Ибо, - добавил он, - вино, которое в молодом виде казалось терпким и кислым, становится хорошим вином; но то, что было вкусным при выдержке, не выдерживает выдержки”. Так что пусть они называют его суровым и противником его собственного продвижения, именно эта суровость пойдет ему на пользу, когда он состарится, при условии только, что он продолжает дорожить добродетелью и тщательно усваивать знания, которые способствуют развитию культуры, – не те, которыми человеку достаточно осыпать себя, но те, в которые должен быть погружен ум. 4. Сейчас самое время учиться. “Что? Есть ли время, когда мужчина не должен учиться?” Ни в коем случае; но точно так же, как для каждого возраста похвально учиться, так и для каждого возраста не похвально получать наставления. Старик, изучающий свои пятерки, - позорное и абсурдное занятие; молодой человек должен накапливать, старик должен использовать. Следовательно, вы сделаете что-то полезное для себя, если сделаете своего друга как можно более хорошим человеком; они говорят нам, что к такой доброте следует стремиться и ее нужно дарить, что приносит пользу дающему не меньше, чем получающему; и она, несомненно, наилучшего рода.
5. Наконец, у него больше нет никакой свободы в этом вопросе; он дал свое слово. И заключать сделку с кредитором менее позорно, чем заключать сделку с многообещающим будущим. Чтобы выплатить свой денежный долг, бизнесмену необходимо удачное путешествие, фермеру - плодородные поля и благоприятная погода; но долг, который задолжал ваш друг, может быть полностью выплачен простой доброй волей. 6. Судьба не имеет власти над характером. Пусть он так регулирует свой характер, чтобы в совершенном покое он мог довести до совершенства тот дух внутри себя, который не чувствует ни потерь, ни приобретений, но остается в том же настрое, независимо от того, как складываются обстоятельства. Подобный дух, если он завален мирскими благами, возвышается над своим богатством; если, с другой стороны, случай лишил его части богатства или даже всего, оно не пострадало.
7. Если бы твой друг родился в Парфии, он бы еще ребенком начал натягивать лук; если бы он был в Германии, он сразу же взмахнул бы своим тонким копьем; если бы он родился во времена наших предков, он научился бы ездить верхом и разить врага врукопашную. Это занятия, которые система каждой расы рекомендует индивидууму, да, предписывает ему. 8. Чему же тогда ваш друг должен посвятить свое внимание? Я говорю, пусть он научится тому, что полезно против любого оружия, против любого врага, – презрению к смерти; потому что никто не сомневается, что в смерти есть нечто такое, что внушает ужас, так что это потрясает даже наши души, которые природа так сформировала, что они любят свое собственное существование; ибо иначе не было бы необходимости готовить себя и оттачивать свое мужество, чтобы встретить то, к чему мы должны двигаться с каким-то добровольным инстинктом, точно так же, как все люди стремятся сохранить свое существование. 9. Ни один человек ничему не учится для того, чтобы, если возникнет необходимость, он мог спокойно лечь на ложе из роз; но он закаляет свое мужество для того, чтобы не предавать свою клятвенную веру пыткам и чтобы, если понадобится, он мог когда-нибудь нести вахту в окопах, даже будучи раненым, даже не опираясь на свое копье; потому что сон, вероятно, подкрадывается к людям, которые держатся за что угодно.
В смерти нет ничего вредного; ибо должно существовать нечто, для чего она вредна. 10. И все же, если вами овладела столь великая жажда более долгой жизни, подумайте о том, что ни один из объектов, которые исчезают из нашего поля зрения и вновь поглощаются миром вещей, из которого они вышли и скоро появятся снова, не уничтожается; они просто заканчивают свой путь и не погибают. И смерть, которой мы боимся и от которой шарахаемся, просто прерывает жизнь, но не крадет ее; вернется время, когда мы будем возвращены к дневному свету; и многие люди возражали бы против этого, если бы они не вернулись, забыв о прошлом.
11. Но позже я собираюсь показать вам с большей осторожностью, что все, что кажется погибающим, просто меняется. Поскольку вам суждено вернуться, вы должны уйти со спокойной душой. Обратите внимание, как вращение Вселенной повторяет свой курс; вы увидите, что ни одна звезда на нашем небосводе не гаснет, но что все они заходят и восходят поочередно. Лето ушло, но следующий год принесет его снова; зима затихла, но восстановится в положенные ей месяцы; ночь поглотила солнце, но день скоро снова разгонит ночь. Блуждающие звезды возвращаются на свои прежние пути; часть неба непрестанно поднимается, а часть опускается. 12. Еще одно слово, и тогда я остановлюсь; младенцы, мальчики и те, кто сошел с ума, не боятся смерти, и это самое постыдное, если разум не может дать нам того душевного покоя, к которому они пришли своим безумием. Прощай.
XXXVII. О верности добродетели
1. Вы обещали быть хорошим человеком; вы завербовались под присягой; это самая прочная цепь, которая удержит вас от полного взаимопонимания. Любой мужчина будет лишь насмехаться над вами, если заявит, что это женственный и легкий вид военной службы. Я не позволю вас обмануть. Слова этого самого почетного договора совпадают со словами того самого позорного, а именно: “Через сожжение, тюремное заключение или смерть от меча”. 2. От людей, которые отдают свои силы на арену, которые едят и пьют то, за что им приходится платить своей кровью, берется гарантия, что они выдержат такие испытания, даже если они этого не хотят; от вас - что вы перенесете их добровольно и с готовностью. Гладиатор может опустить свое оружие и испытать жалость людей; но ты не опустишь свое оружие и не будешь молить о пощаде. Ты должен умереть прямо и непреклонно. Более того, какая польза от того, что мы выиграем несколько дней или несколько лет? У нас нет разрядки с момента нашего рождения.
3. “Тогда как я могу освободиться?” вы спросите. Вы не можете избежать необходимости, но вы можете преодолеть ее
Силой прокладывается путь.
И этот путь вам предоставит философия. Поэтому займитесь философией, если хотите быть в безопасности, безмятежным, счастливым, в общем, если вы хотите быть – и это самое главное – свободным. Другого способа достичь этой цели нет. 4. Безумие - это низкое, подлое, подлое рабство, подверженное многим из самых жестоких страстей. Эти страсти, которые являются тяжелыми надсмотрщиками, иногда правящими по очереди, а иногда вместе, могут быть изгнаны из вас мудростью, которая является единственной настоящей свободой. Есть только один путь, ведущий туда, и это прямой путь; вы не собьетесь с пути. Действуйте твердым шагом, и если вы хотите, чтобы все было под вашим контролем, отдайте себя под контроль разума; если разум станет вашим правителем, вы станете правителем многих. Вы узнаете от нее, что вам следует предпринять и как это должно быть сделано; вы не ошибетесь ни в чем. 5. Вы не можете показать мне ни одного человека, который знал бы, как он начал жаждать того, чего он жаждет. Он пришел к этому не благодаря предусмотрительности; его подтолкнул к этому импульс. Удача нападает на нас так же часто, как и мы на Удачу. Позорно, вместо того чтобы двигаться вперед, увлекаться, а потом вдруг, в водовороте событий, ошеломленно спрашивать: “Как я дошел до такого состояния?” Прощай.
XXXVIII. О тихой беседе
1. Вы правы, когда настаиваете на том, чтобы мы увеличили наш взаимный трафик писем. Но наибольшую пользу можно извлечь из беседы, потому что она постепенно проникает в душу. Лекции, подготовленные заранее и произносимые в присутствии толпы, содержат больше шума, но меньше интимности. Философия - это хороший совет, а никто не может давать советы во все горло. Конечно, мы должны иногда также использовать эти разглагольствования, если я могу их так назвать, когда сомневающегося члена общества нужно подстегнуть; но когда цель состоит в том, чтобы заставить человека учиться, а не просто вызвать у него желание учиться, мы должны прибегать к негромким словам в разговоре. Они легче запоминаются, потому что нам нужно не много слов, а, скорее, действенные.
2. Слова должны быть разбросаны подобно семени; каким бы маленьким ни было семя, если оно однажды нашло благоприятную почву, оно раскрывает свою силу и из незначительной вещи достигает величайшего роста. Разум растет таким же образом; внешне он невелик, но увеличивается по мере выполнения своей работы. Произносится немного слов; но если разум действительно уловил их, они обретают силу и расцветают. Да, заповеди и семена обладают одним и тем же качеством; они производят многое, и все же это незначительные вещи. Только, как я уже сказал, пусть благоприятный ум примет и усвоит их. Тогда разум, в свою очередь, сам по себе будет щедро производить, отдавая больше, чем получил. Прощай.
XXXIX. О благородных устремлениях
1. Я действительно составлю для вас, в тщательном порядке и узким кругом, заметки, которые вы запросите. Но подумайте, не можете ли вы получить больше помощи от обычного метода, чем от того, который сейчас обычно называют “требником”, хотя в старые добрые времена, когда говорили на настоящей латыни, он назывался “резюме”. Первое более необходимо тому, кто изучает предмет, второе - тому, кто его знает. Ибо одно учит, другое будоражит память. Но я предоставлю вам множество возможностей для обоих. Такой человек, как вы, не должен обращаться ко мне за тем или иным авторитетом; тот, кто подкрепляет свои заявления доказательствами, утверждает, что сам неизвестен. 2. Поэтому я напишу именно то, что вы хотите, но сделаю это по-своему; до тех пор у вас есть много авторов, чьи работы, вероятно, приведут ваши идеи в достаточный порядок. Возьмите список философов; само это действие заставит вас проснуться, когда вы увидите, сколько людей трудилось на ваше благо. Вы сами будете страстно желать стать одним из них, ибо это самое превосходное качество, которое есть в благородной душе, которое может пробудить ее к благородным поступкам.
Ни одному человеку с выдающимися способностями не нравится то, что низко и подло; видение великих достижений призывает его и возвышает. 3. Точно так же, как пламя взмывает прямо в воздух, и его нельзя погасить, так же как оно не может покоиться в покое, так и наша душа всегда находится в движении, и чем оно пылче, тем больше его движение и активность. Но счастлив тот человек, который дал ему этот импульс к лучшему! Он поставит себя вне юрисдикции случая; он будет мудро управлять процветанием; он уменьшит невзгоды и будет презирать то, чем восхищаются другие. 4. Это свойство великой души - презирать великие вещи и предпочитать то, что является обычным, тому, что слишком велико. Ибо одно условие полезно и животворит; но другое наносит вред только потому, что оно чрезмерно. Точно так же слишком богатая почва приводит к тому, что зерно ложится плоско, ветви ломаются под слишком тяжелым грузом, чрезмерная урожайность не доводит плоды до зрелости. Так обстоит дело и с душой, ибо ее губит неконтролируемое процветание, которое используется не только во вред другим, но и во вред самой себе. 5. Какой враг когда-либо был так дерзок с любым противником, как их удовольствия с некоторыми мужчинами? Единственное оправдание, которое мы можем допустить несдержанности и безумной похоти этих людей, - это тот факт, что они страдают от зла, которое причинили другим. И они справедливо обеспокоены этим безумием, потому что желание должно иметь неограниченное пространство для своих проявлений, если оно выходит за рамки естественного. Ибо это имеет свои границы, но своенравие и поступки, проистекающие из своевольной похоти, не имеют границ. 6. Полезность измеряет наши потребности; но по какому стандарту вы можете проверить излишнее? Именно по этой причине люди погружаются в удовольствия, и они не могут обойтись без них, когда однажды привыкнут к ним, и по этой причине они самые несчастные, потому что они достигли такого предела, что то, что когда-то было для них излишним, стало необходимым. И вот они становятся рабами своих удовольствий, вместо того чтобы наслаждаться ими; они даже любят свои собственные беды, – а это худшее зло из всех! Тогда достигается вершина несчастья, когда людей не только привлекают, но даже радуют постыдные поступки, и когда больше нет возможности для излечения, теперь, когда то, что когда-то было пороками, превратилось в привычки. Прощай.
XL. О надлежащем стиле философского дискурса
1. Я благодарю тебя за то, что ты так часто пишешь мне; ибо ты раскрываешь мне свое истинное "я" единственным доступным тебе способом. Я никогда не получаю от вас писем, не оказавшись немедленно в вашем обществе. Если фотографии наших отсутствующих друзей приятны нам, хотя они лишь освежают память и облегчают нашу тоску нереальным и несущественным утешением, то насколько приятнее письмо, которое приносит нам реальные следы, реальные свидетельства отсутствия друга! Ибо самое приятное, когда мы встречаемся лицом к лицу, – это отпечаток руки друга на его письме, признание.
2. Вы пишете мне, что слушали лекцию философа Серапио, когда он приземлился в вашем нынешнем месте жительства. “Он имеет обыкновение, ” говорите вы, “ выдирать свои слова могучим порывом, и он не позволяет им литься одно за другим, а заставляет их тесниться и набрасываться друг на друга. Ибо слов приходит такое количество, что одного голоса недостаточно, чтобы произнести их. ” Я не одобряю этого в философе; его речь, как и его жизнь, должна быть сдержанной; и ничто из того, что бросается сломя голову и торопится, не является хорошо упорядоченным. Вот почему у Гомера стремительный стиль, который обрушивается без перерыва, подобно снежному шквалу, приписан оратору помоложе; от старика красноречие льется мягко, слаще меда.
3. Поэтому запомните мои слова: такая напористая манера речи, быстрая и обильная, больше подходит шарлатану, чем человеку, который обсуждает и преподает важный предмет. Но я так же категорически возражаю против того, чтобы он сыпал словами, как и против того, чтобы он ехал на максимальной скорости; он не должен ни держать ухо востро, ни заглушать его. Ибо этот убогий и разреженный стиль также делает аудиторию менее внимательной, потому что она устала от его запинающейся медлительности; тем не менее, слово, которого долго ждали, воспринимается легче, чем слово, которое пролетает мимо нас на крыльях. Наконец, люди говорят о ”передаче“ предписаний своим ученикам; но речь не идет о ”передаче" того, что ускользает от gras. Кроме того, речь, в которой говорится об истине, должна быть неприкрашенной и простой. Этот популярный стиль не имеет ничего общего с истиной; его цель - произвести впечатление на обычное стадо, восхитить невнимательные уши своей скоростью; он не предлагает себя для обсуждения, а уводит себя в сторону от обсуждения. Но как эта речь может управлять другими, которыми сама управлять не может? Могу ли я также заметить, что вся речь, которая используется с целью исцеления нашего разума, должна проникать в нас? Средства правовой защиты бесполезны, если они не остаются в системе.
5. Кроме того, в речи такого рода много абсолютной пустоты; в ней больше звучания, чем силы. Мои страхи должны быть утихомирены, мое раздражение успокоено, мои иллюзии отброшены, мои потворства слабостям пресечены, моя жадность осуждена. И какое из этих исцелений может быть достигнуто в кратчайшие сроки? Какой врач может вылечить своего пациента за один визит? Могу ли я добавить, что такой жаргон из запутанных и плохо подобранных слов также не доставляет удовольствия? 6. Нет; но точно так же, как в большинстве случаев вы вполне удовлетворены тем, что раскусили трюки, которые, по вашему мнению, невозможно было выполнить, так и в случае с этими словесными гимнастами вполне достаточно услышать их один раз. Ибо чему человек может желать научиться или подражать в них? Что он должен думать об их душах, когда их речь в полном беспорядке передается в руки правосудия и ее невозможно удержать в узде? 7. Подобно тому, как, когда вы бежите вниз по склону, вы не можете остановиться в том месте, где решили остановиться, но ваши шаги ускоряются инерцией вашего тела и уносятся за пределы того места, где вы хотели остановиться; так и эта скорость речи не контролирует саму себя, и это не подобает философии; поскольку философия должна тщательно подбирать слова, а не разбрасывать их, и должна продвигаться шаг за шагом.
8. “Что же тогда?” вы скажете: “Не следует ли философии иногда принимать более возвышенный тон?” Конечно, она должна; но достоинство характера должно быть сохранено, а это отнимается такой жестокой и чрезмерной силой. Пусть философия обладает великими силами, но хорошо контролируется; пусть ее поток течет непрестанно, но никогда не становится бурным потоком. И я вряд ли позволил бы даже оратору подобную быстроту речи, которую нельзя вернуть назад, которая беззаконно продвигается вперед; ибо как могли бы ей следовать присяжные, которые часто неопытны и неподготовлены? Даже когда оратор увлечен своим желанием продемонстрировать свои способности или неконтролируемыми эмоциями, даже тогда он не должен ускорять темп и нагромождать слова до такой степени, что их не может выдержать слух.
9. Следовательно, ты поступишь правильно, если не будешь обращать внимания на тех людей, которые больше заботятся о том, как много они могут сказать, чем о том, как они это скажут, и если ты сам решишь, при условии, что выбор должен быть сделан, говорить так, как это делает Публий Виниций заика. Когда Аселлия спросили, как говорил Виниций, он ответил: “Постепенно”! (Кстати, это замечание Гемина Вариуса: “Я не понимаю, как ты можешь называть этого человека ”красноречивым"; ведь он не может произнести и трех слов вместе".) Почему же тогда тебе не говорить так, как говорит Виниций? 10. Хотя, конечно, какой-нибудь остряк может встретиться вам на пути, как тот человек, который сказал, когда Виниций растягивал слова одно за другим, как будто он диктовал, а не говорил. “ Послушай, тебе нечего сказать? И все же это был лучший выбор, поскольку, на мой взгляд, здравомыслящему человеку следует избегать стремительности Квинта Хатерия, самого знаменитого оратора своего времени. Хатерий никогда не колебался, никогда не останавливался; он сделал только один старт и только одну остановку.
11. Однако я полагаю, что определенные стили речи более или менее подходят и для других народов; в греческом языке вы можете мириться с необузданным стилем, но мы, римляне, даже при письме привыкли разделять наши слова. И наш соотечественник Цицерон, благодаря которому римское ораторское искусство приобрело известность, тоже был медлительным иноходцем. Римский язык более склонен подводить итоги, взвешивать и предлагать что-то, что стоит взвесить. 12. Фабиан, человек, заслуживающий внимания благодаря своей жизни, своим знаниям и, что менее важно, чем то или другое из вышеперечисленного, своему красноречию, имел обыкновение обсуждать тему скорее быстро, чем с наскоку; следовательно, вы могли бы назвать это легкостью, а не быстротой. Я одобряю это качество в мудром человеке, но я не требую его; только позвольте его речи продолжаться беспрепятственно, хотя я предпочитаю, чтобы она была произнесена намеренно, а не извергалась.
13. Однако у меня есть еще одна причина отпугнуть вас от последней болезни, а именно, что вы могли бы добиться успеха в применении этого стиля, только потеряв чувство скромности; вам пришлось бы стереть весь стыд со своего лица и отказаться слушать, как вы говорите. Ибо этот необдуманный поток будет нести с собой множество выражений, которые вы хотели бы раскритиковать. 14. И, повторяю, вы не смогли бы достичь этого и в то же время сохранить свое чувство стыда. Более того, вам нужно было бы практиковаться каждый день и переводить свое внимание с предмета на слова. Но слова, даже если они приходят к вам с готовностью и льются потоком без каких-либо усилий с вашей стороны, все же нужно держать под контролем. Ибо точно так же, как менее показная походка делает человека философом, так и сдержанный стиль речи, далекий от дерзости. Следовательно, основная суть моих замечаний такова: я прошу вас не торопиться с речью. Прощайте
XLI. О Боге внутри нас
1. Вы делаете превосходное дело, которое принесет вам пользу, если, как вы мне пишете, вы упорствуете в своих усилиях достичь здравого понимания; глупо молиться об этом, когда вы можете обрести его сами. Нам не нужно воздевать руки к небу или умолять хранителя храма позволить нам приблизиться к уху его идола, как будто таким образом у нас больше шансов быть услышанными. Бог рядом с вами, он с вами, он внутри вас. 2. Вот что я имею в виду, Луцилий: святой дух обитает в нас, тот, кто отмечает наши хорошие и плохие поступки и является нашим хранителем. Как мы относимся к этому духу, так и он относится к нам. Действительно, ни один человек не может быть хорошим без помощи Бога. Может ли человек превзойти судьбу, если Бог не поможет ему подняться? Именно Он дает благородный и справедливый совет. В каждом хорошем человеке
Бог обитает, но какой именно, мы не знаем.
3. Если вы когда-нибудь попадете в рощу, полную древних деревьев, которые выросли на необычную высоту, закрывая вид на небо завесой сплетающихся ветвей, то возвышенность леса, уединенность этого места и ваше восхищение густой непрерывной тенью посреди открытых пространств докажут вам присутствие божества. Или если пещера, образовавшаяся в результате глубокого обрушения скал, поддерживает гору на своем своде, место, построенное не руками, а выдолбленное до такого простора естественными причинами, ваша душа будет глубоко тронута определенным намеком на существование Бога. Мы поклоняемся истокам могучих рек; мы воздвигаем алтари в местах, где огромные потоки внезапно прорываются из скрытых источников; мы почитаем источники с горячей водой как божественные и освящаем определенные водоемы из-за их темной воды или неизмеримой глубины. 4. Если вы увидите человека, который не окаменел посреди опасностей, не тронутый желаниями, счастливый в невзгодах, умиротворенный среди бури, который смотрит на людей сверху вниз с более высокого плана и рассматривает богов наравне с ними, не охватит ли вас чувство благоговения к нему, не скажете ли вы: “Это качество слишком велико и возвышенно, чтобы считать его похожим на это ничтожное тело, в котором оно обитает? Божественная сила снизошла на этого человека”. 5. Когда душа возвышается над другими душами, когда она находится под контролем, когда она проходит через каждый опыт, как будто это ничего не значит, когда она улыбается нашим страхам и нашим молитвам, она движима силой с небес. Подобная вещь не может стоять вертикально, если ее не поддерживает божественное. Следовательно, большая ее часть пребывает в том месте, откуда она спустилась на землю. Подобно тому, как лучи солнца действительно касаются земли, но все еще пребывают в источнике, из которого они посылаются, точно так же великая и освященная душа, которая сошла для того, чтобы мы могли ближе познать божественность, действительно общается с нами, но все еще прилеплена к своему источнику; от этого источника она зависит, туда она обращает свой взор и стремится попасть, и она относится к нашим поступкам только как существо, превосходящее нас самих.
6. Что же тогда такое душа? Та, которая блистает не внешним благом, а только своим собственным. Ибо что может быть глупее, чем восхвалять в человеке качества, которые приходят извне? И что может быть безумнее, чем восхищаться характеристиками, которые в следующий момент могут быть переданы кому-то другому? Золотая удила не делает лошадь лучше. Лев с позолоченной гривой, в процессе дрессировки вынужденный из-за усталости терпеть награды, выходит на арену совершенно иным способом, чем дикий лев, чей дух не сломлен; последний, действительно, дерзок в своей атаке, каким его хотела видеть природа, впечатляет своим диким видом, – и слава его в том, что никто не может смотреть на него без страха, – ему отдается предпочтение перед другим львом, этим вялым и позолоченным зверем.
7. Никто не должен хвалиться, кроме как тем, что принадлежит ему самому. Мы восхваляем виноградную лозу, если она заставляет побеги буйно разрастаться, если своей тяжестью она пригибает к земле те самые шесты, на которых держатся ее плоды; предпочел бы ли кто-нибудь этой лозе ту, с которой свисают золотые гроздья и листья? У виноградной лозы ее особым достоинством является плодородие; в человеке мы также должны восхвалять то, что принадлежит ему. Предположим, что у него есть свита из миловидных рабынь и красивый дом, что его ферма велика и велик его доход; ничего из этого нет в самом человеке; все они находятся снаружи. 8. Хвалите в нем качество, которое нельзя ни дать, ни отнять, то, что является особым свойством человека. Вы спрашиваете, что это? Это душа и разум, доведенный в душе до совершенства. Ибо человек - это мыслящее животное. Следовательно, высшее благо человека достигается, если он исполнил то благо, для которого природа предназначила его при рождении. 9. И чего же требует от него этот разум? Самая легкая вещь в мире - жить в соответствии со своей собственной природой. Но всеобщее безумие человечества превращает это в трудную задачу; мы толкаем друг друга к пороку. И как может человек быть призван к спасению, когда его некому удержать и все человечество подталкивает его к этому? Прощай.
XLII. О ценностях
1. Ваш друг уже заставил вас поверить, что он хороший человек? И все же невозможно за такое короткое время ни стать хорошим, ни прослыть таковым. Знаете ли вы, какого человека я сейчас имею в виду, когда говорю о “хорошем человеке”? Я имею в виду кого-то из второго класса, как твой друг. Ибо кто-то из первого класса, возможно, возникает, подобно фениксу, только раз в пятьсот лет. И также неудивительно, что величие развивается только через длительные промежутки времени; Удача часто порождает обычные силы, которые рождаются для того, чтобы нравиться толпе; но она предлагает на наше одобрение то, что является экстраординарным уже потому, что делает это редким.
2. Однако этот человек, о котором вы говорили, все еще далек от того состояния, которого, по его словам, достиг. И если бы он знал, что значит быть “хорошим человеком”, он бы все еще не считал себя таковым; возможно, он даже отчаялся бы в своей способности стать хорошим. “Но, ” скажете вы, “ он плохо думает о злых людях”. Что ж, так поступают и сами злые люди; и нет худшего наказания за порок, чем тот факт, что они недовольны собой и всеми своими собратьями. 3. “Но он ненавидит тех, кто неуправляемо использует внезапно обретенную огромную власть”. Я возражаю, что он сделает то же самое, как только обретет те же способности. В случае многих людей их пороки, будучи бессильными, ускользают от внимания; хотя, как только соответствующие лица убедятся в своей собственной силе, пороки станут не менее дерзкими, чем те, которые уже раскрыло процветание. 4. Этим людям просто не хватает средств, с помощью которых они могли бы раскрыть свое зло. Точно так же можно справиться даже с ядовитой змеей, пока она окоченела от холода; недостатка в яде нет; она просто оцепенела в бездействии. В случае многих людей их жестокости, честолюбию и снисходительности не хватает только благосклонности Фортуны, чтобы заставить их отважиться на преступления, которые соответствовали бы самым худшим. То, что их желания совпадают, вы вскоре обнаружите следующим образом: дайте им силу, равную их желаниям.
5. Помните ли вы, как, когда вы заявили, что некий человек находится под вашим влиянием, я назвал его непостоянным и перелетной птицей и сказал, что вы держали его не за ногу, а просто за крыло? Я ошибся? Вы схватили его только за перо; он оставил его у вас в руках и сбежал. Вы знаете, какую выставку он впоследствии устроил перед вами, сколько всего из того, что он пытался совершить, обернулось против него самого. Он не понимал, что, подвергая опасности других, он приближался к своему собственному падению. Он не задумывался о том, насколько обременительны были цели, к достижению которых он стремился, даже если они не были излишними.
6. Следовательно, в отношении целей, которые мы преследуем и к которым стремимся с большим усилием, мы должны отметить следующую истину: либо в них нет ничего желательного, либо преобладает нежелательное. Некоторые предметы излишни; другие не стоят той цены, которую мы за них платим. Но мы не видим этого ясно и рассматриваем вещи как бесплатные подарки, когда они действительно обходятся нам очень дорого. 7. Наша глупость может быть ясно доказана тем фактом, что мы считаем, что “покупка” относится только к предметам, за которые мы платим наличными, и мы рассматриваем как бесплатные подарки вещи, на которые мы тратим самих себя. Мы отказались бы покупать их, если бы были вынуждены отдать в уплату за них наши дома или какое-нибудь привлекательное и доходное поместье; но мы стремимся приобрести их ценой беспокойства, опасности и утраченной чести, личной свободы и времени; так верно, что каждый человек не считает ничего дешевле себя.
8. Поэтому давайте действовать во всех наших планах и поведении точно так же, как мы привыкли поступать всякий раз, когда подходим к торговцу, у которого есть определенные товары на продажу; давайте посмотрим, сколько мы должны заплатить за то, чего мы жаждем. Очень часто вещи, которые ничего не стоят, обходятся нам дороже всего; я могу показать вам множество предметов, поиски и приобретение которых вырвали свободу из наших рук. Мы должны были бы принадлежать самим себе, если бы только эти вещи не принадлежали нам.
9. Поэтому я хотел бы, чтобы вы размышляли таким образом не только тогда, когда речь идет о приобретении, но и тогда, когда речь идет о потере. “Этот предмет обречен на гибель”. Да, это был просто дополнительный предмет; вы будете жить без него так же легко, как жили раньше. Если вы обладали им долгое время, вы потеряете его после того, как насытитесь им; если вы не владели им долго, тогда вы потеряете его до того, как станете с ним супругом. “У вас будет меньше денег”. Да, и меньше проблем. 10. “Меньше влияния”. Да, и меньше зависти. Оглянитесь вокруг и обратите внимание на вещи, которые сводят нас с ума, которые мы теряем с потоком слез; вы поймете, что нас беспокоит не потеря в связи с этими вещами, а понятие потери. Никто не чувствует, что он потерян, но разум подсказывает ему, что так оно и было. Тот, кто владеет собой, ничего не потерял. Но как мало людей наделены способностью владеть собой! Прощай.
XLIII. Об относительности славы
1. Вы спрашиваете, как до меня дошла весть и кто сообщил мне, что вы вынашиваете эту идею, о которой вы ничего не сказали ни единой душе? Это была самая знающая из личностей – сплетница. “Что, - скажете вы, - неужели я такая важная персона, что могу разжигать сплетни?” Теперь нет причин, по которым вы должны оценивать себя в соответствии с этой частью мира; обращайте внимание только на место, где вы живете. 2. Любая точка, возвышающаяся над соседними точками, велика в том месте, где она возвышается. Ибо величие не абсолютно; сравнение увеличивает его или уменьшает. Большое судно на реке кажется крошечным в океане. Руль, который велик для одного судна, мал для другого.
3. Итак, вы в вашей провинции действительно значимы, хотя и презираете себя. Мужчины спрашивают, чем вы занимаетесь, как вы обедаете и как спите, и они тоже узнают; следовательно, у вас появляется все больше причин вести осмотрительный образ жизни. Однако не считайте себя по-настоящему счастливыми, пока не обнаружите, что можете жить на глазах у людей, пока ваши стены не защитят, а не спрячут вас; хотя мы склонны верить, что эти стены окружают нас не для того, чтобы мы могли жить более безопасно, а для того, чтобы мы могли грешить более тайно. 4. Я упомяну факт, по которому вы сможете оценить ценность характера человека: вы вряд ли найдете кого-то, кто может жить с широко распахнутой дверью. Это наша совесть, а не наша гордость приставила привратников к нашим дверям; мы живем таким образом, что быть внезапно выставленными на всеобщее обозрение равносильно тому, чтобы быть пойманными на месте преступления. Однако какая польза от того, что мы прячемся подальше и избегаем людских глаз и ушей? 5. Чистая совесть приветствует толпу, но нечистая совесть, даже в одиночестве, встревожена. Если твои поступки благородны, пусть все узнают о них; если низки, какое значение имеет то, что о них никто не знает, пока ты сам их знаешь? Как ты несчастен, если презираешь такого свидетеля! Прощай.
XLIV. О философии и родословных
1. Вы снова настаиваете на том, что вы никто, и говорите, что природа, во-первых, и фортуна, во-вторых, обошлись с вами слишком подло, и это несмотря на то, что в вашей власти выделиться из толпы и подняться к высшему человеческому счастью! Если в философии и есть что-то хорошее, так это то, что она никогда не заглядывает в родословные. Все люди, если их проследить до их первоначального источника, происходят от богов. 2. Ты римский рыцарь, и твой упорный труд возвел тебя в это сословие; но, несомненно, есть много таких, для кого закрыты четырнадцать рядов; палата сената открыта не для всех; армия также щепетильна в выборе тех, кого она допускает к труду и опасности. Но благородный ум доступен всем людям; согласно этому критерию, мы все можем добиться отличия. Философия никого не отвергает и не выбирает; ее свет сияет для всех. 3. Сократ не был аристократом. Клеант работал у колодца и служил наемным работником, поливая сад. Философия не считала Платона уже аристократом; она сделала его им. Почему же тогда вы должны отчаиваться стать в один ряд с подобными людьми? Все они - твои предки, если ты будешь вести себя достойно их; и ты поступишь так, если с самого начала убедишь себя, что ни один мужчина не превзойдет тебя в истинном благородстве. 4. У всех нас было одинаковое количество предков; нет человека, чье первое начало не выходило бы за пределы памяти. Платон говорит: “Каждый царь происходит из расы рабов, и у каждого раба были цари среди его предков”. Течение времени с его превратностями смешало все эти вещи воедино, и Судьба перевернула их с ног на голову. 5. Тогда кто же благородного происхождения? Тот, кто по природе своей хорошо приспособлен к добродетели. Это единственный момент, который следует учитывать; в противном случае, если вы вернетесь к древности, все они восходят к дате, раньше которой ничего нет. С самых ранних зарождений Вселенной и до настоящего времени нас вели вперед от истоков, которые были попеременно прославленными и неблагородными. Зал, полный прокуренных бюстов, не делает из него аристократа. Ни одна прошлая жизнь не была прожита для того, чтобы принести нам славу, и то, что существовало до нас, не принадлежит нам; только душа делает нас благородными, и мы можем превзойти Судьбу в любом более раннем состоянии, каким бы оно ни было.
6. Предположим, тогда, что ты был не тем римским рыцарем, а вольноотпущенником, ты, тем не менее, мог бы своими собственными усилиями стать единственным свободным человеком среди толпы джентльменов. “Как?” вы спросите. Просто проводя различие между хорошими и плохими вещами, не навязывая свое мнение населению. Вы должны смотреть не на источник, из которого исходят эти вещи, а на цель, к которой они стремятся. Если есть что-то, что может сделать жизнь счастливой, то это добро само по себе, ибо оно не может выродиться во зло. 7. В чем же тогда заключается ошибка, если все люди жаждут счастливой жизни? Дело в том, что они рассматривают средства для достижения счастья как само счастье, и, стремясь к счастью, на самом деле убегают от него. Ибо, хотя итогом и сутью счастливой жизни является беспримесная свобода от забот, и хотя секрет такой свободы - непоколебимая уверенность, все же люди собирают воедино то, что вызывает беспокойство, и, идя по опасному жизненному пути, не только несут бремя, но даже сами навлекают его на себя; следовательно, они все дальше и дальше удаляются от достижения того, к чему стремятся, и чем больше усилий они затрачивают, тем больше они препятствуют себе и отбрасываются назад. Вот что происходит, когда спешишь по лабиринту; чем быстрее ты идешь, тем сильнее запутываешься. Прощай.
XLV. О софистической аргументации
1. Вы жалуетесь, что в вашей части света мало книг. Но важно качество, а не количество; ограниченный список преимуществ для чтения; разнообразный ассортимент доставляет только удовольствие. Тот, кто хочет достичь назначенной цели, должен следовать единственной дорогой, а не блуждать многими путями. То, что вы предлагаете, - это не путешествие; это просто топтание.
2. “Но, - говорите вы, - я бы предпочел, чтобы вы давали мне советы, а не книги”. Тем не менее, я готов прислать вам все книги, которые у меня есть, чтобы перерыть весь склад. Если бы это было возможно, я бы сам присоединился к вам там; и если бы не надежда, что вы скоро завершите свой срок полномочий, я бы навязал себе путешествие этого старика; никакие Сциллы, Харибды или их легендарные проливы не смогли бы меня отпугнуть. Я должен был не только перейти границу, но и быть готовым переплыть эти воды, при условии, что смогу поприветствовать вас и оценить в вашем присутствии, насколько вы выросли духом.
3. Однако ваше желание, чтобы я отправил вам свои собственные сочинения, не заставляет меня считать себя образованным, так же как просьба прислать мою фотографию не польстила бы моей красоте. Я знаю, что это скорее из-за вашего милосердия, чем из-за вашего суждения. И даже если это результат осуждения, именно милосердие вынудило вас к осуждению. 4. Но каким бы ни было качество моих работ, читайте их так, как если бы я все еще искал истину, но не осознавал ее, и при этом упорно искал ее. Ибо я никому не продавал себя; я не ношу имени мастера. Я во многом доверяю суждениям великих людей; но я требую кое-чего и для своих собственных. Ибо эти люди тоже оставили нам в наследство не позитивные открытия, а проблемы, решение которых еще предстоит найти. Возможно, они могли бы обнаружить главное, если бы не искали также и лишнего. 5. Они потеряли много времени на придирки к словам и софистическую аргументацию; все подобные вещи бесполезно упражняют остроумие. Мы завязываем узлы и придаем словам двойное значение, а затем пытаемся их развязать.
Достаточно ли у нас свободного времени для этого? Знаем ли мы уже, как жить или умереть? Мы должны скорее всей душой стремиться к тому моменту, когда наш долг - остерегаться того, чтобы вещи, так же как и слова, не обманули нас. 6. Почему, скажите на милость, вы проводите различие между похожими словами, когда они никогда никого не вводят в заблуждение, кроме как во время обсуждения? Именно вещи сбивают нас с пути: именно между вещами вы должны проводить различие. Мы принимаем зло вместо добра; мы молимся о чем-то противоположном тому, о чем молились в прошлом. Наши молитвы расходятся с нашими молитвами, наши планы с нашими планами. 7. Как лесть похожа на дружбу! Это не только подражает дружбе, но и превосходит ее, обгоняя в гонке; широко открытыми и снисходительными ушами это приветствуется и проникает в глубины сердца, и это приятно именно там, где наносит вред. Покажите мне, как я могу разглядеть это сходство! Враг приходит ко мне, рассыпаясь в комплиментах, под видом друга. Пороки проникают в наши сердца под именем добродетелей, опрометчивость скрывается под именем храбрости, умеренность называется медлительностью, а трус считается благоразумным; существует большая опасность, если мы сбиваемся с пути в этих вопросах. Поэтому наклейте на них специальные этикетки.
8. Кроме того, человек, которого спрашивают, есть ли у него на голове рога, не такой дурак, чтобы нащупывать их у себя на лбу, и, опять же, не такой глупый или туповатый, чтобы вы могли убедить его с помощью аргументации, какой бы тонкой она ни была, что он не знает фактов. Такие придирки столь же безвредны, как обман жонглера с кубками и игральными костями, в которых мне нравится именно обман. Но покажите мне, как делается этот трюк, и я потеряю к нему интерес. И я придерживаюсь того же мнения об этих хитрых играх слов; ибо каким другим именем можно назвать подобную софистику? Незнание их не приносит вреда, а овладение ими не приносит пользы. 9. Во всяком случае, если вы хотите отсеять сомнительные значения такого рода, научите нас, что счастливый человек - это не тот, кого толпа считает счастливым, а именно тот, в чью казну потекли огромные суммы, но тот, чье имущество находится в его душе, кто честен и возвышен, кто отвергает непостоянство, кто не видит человека, с которым хотел бы поменяться местами, кто оценивает людей только по их ценности как людей, кто принимает Природу за своего учителя, подчиняясь ее законам и живя так, как она велит, кого никакое насилие не может лишить его имущества, тот, кто обращает зло в добро, безошибочен в суждениях, непоколебим, бесстрашен, кого можно подвигнуть силой, но никогда не доводить до безумия, кого Фортуна, когда она изо всех сил швыряет в него самый смертоносный снаряд из своего арсенала, может задеть, хотя и редко, но никогда не ранит. Ибо другие снаряды Фортуны, с помощью которых она побеждает человечество в целом, отскакивают от такого, подобно граду, который барабанит по крыше, не причиняя вреда ее обитателю, а затем тает вдали.
10. Почему вы надоедаете мне тем, что вы сами называете “логической ошибкой лжеца”, о которой написано так много книг? Ну же, предположим, что вся моя жизнь - ложь; докажите, что это не так, и, если вы достаточно проницательны, верните это к истине. В настоящее время он считает существенными вещи, большая часть которых излишня. И даже то, что не является излишним, не имеет значения в отношении его способности делать человека счастливым. Ибо если какая-то вещь необходима, то из этого не следует, что она является благом. В противном случае мы принижаем значение слова “благо”, если применяем это название к хлебу, ячменной каше и другим продуктам, без которых мы не можем жить. 11. Благо должно быть в каждом случае необходимым; но то, что необходимо, не в каждом случае является благом, поскольку некоторые очень незначительные вещи действительно необходимы. Никто не до такой степени неосведомлен о благородном значении слова “благо”, чтобы низводить его до уровня этих банальных утилит.
12. Что же тогда? Не лучше ли вам направить свои усилия на то, чтобы разъяснить всем людям, что поиск лишнего означает большую трату времени и что многие прожили жизнь, просто накапливая жизненные инструменты? Рассматривайте отдельных людей, исследуйте людей в целом; нет ни одного, чья жизнь не была бы устремлена вперед, к завтрашнему дню. 13. “Какой в этом вред”, - спросите вы? Бесконечный вред; ибо такие люди не живут, а готовятся жить. Они все откладывают. Даже если бы мы были предельно внимательны, жизнь вскоре опередила бы нас; но в том виде, в каком мы есть сейчас, жизнь застает нас врасплох и проходит мимо, как будто она принадлежит другому, и хотя она заканчивается в последний день, она погибает каждый день.
Но я не должен выходить за рамки письма, которое не должно занимать левую руку читателя. Так что я отложу на другой день наше дело против остряков, этих чересчур утонченных парней, которые ставят аргументацию превыше всего, а не ниже. Прощайте.
XLVI. О новой книге Луцилия
1. Я получил вашу книгу, которую вы мне обещали. Я поспешно открыл ее, намереваясь просмотреть на досуге; я хотел только попробовать книгу на вкус. Но своим очарованием книга побудила меня изучить ее более подробно. Из этого факта вы можете понять, насколько красноречивым оно было; ибо казалось, что оно написано плавным стилем и все же не походило ни на вашу, ни на мою работу, но на первый взгляд могло быть приписано Титу Ливию или Эпикуру. Более того, я был настолько впечатлен и увлечен его очарованием, что закончил его без каких-либо задержек. Солнечный свет звал меня, голод предупреждал, и тучи опускались; но я прочитал книгу от начала до конца.
2. Я был не просто доволен; я ликовал. Это было так остроумно и задорно! Я бы добавил “силу”, если бы в книге были моменты отдыха, или если бы она набирала энергию только через определенные промежутки времени. Но я обнаружил, что в нем не было всплеска силы, а было ровное течение, стиль был энергичным и целомудренным. Тем не менее, время от времени я замечал твою миловидность, а кое-где и твою мягкость. Ваш стиль высок и благороден; я хочу, чтобы вы придерживались этой манеры и этого направления. Ваш предмет тоже внес свой вклад; по этой причине вам следует выбирать продуктивные темы, которые завладеют умом и возбудят его.
3. Я расскажу о книге более подробно после повторного прочтения; пока же мое суждение несколько неуверенно, как если бы я слышал, как ее читали вслух, а не читал сам. Вы должны позволить мне изучить и это. Вам не нужно бояться; вы услышите правду. Счастливец, что не дал человеку возможности солгать вам на таком большом расстоянии! Если, конечно, даже сейчас, когда нет оправданий для лжи, обычай не служит оправданием для того, чтобы мы лгали друг другу! Прощайте.
XLVII. О главном и Ведомом
1. Я рад узнать от тех, кто пришел от вас, что вы живете в дружеских отношениях со своими рабами. Это подобает такому разумному и хорошо образованному человеку, как вы. “Они рабы”, - заявляют люди. Нет, скорее, они мужчины. “Рабы!” Нет, товарищи. “Рабы!” Нет, они непритязательные друзья. “Рабы!” Нет, они наши товарищи по рабству, если подумать, что Судьба имеет равные права как над рабами, так и над свободными людьми.
2. Вот почему я улыбаюсь тем, кто считает унизительным для мужчины обедать со своей рабыней. Но почему они должны считать это унизительным? Это происходит только потому, что этикет, основанный на гордости за свой кошелек, окружает домохозяина за ужином толпой стоящих рабов. Хозяин съедает больше, чем может вместить, и с чудовищной жадностью набивает свой желудок, пока он не растягивается и, наконец, перестает выполнять работу желудка; так что ему приходится прилагать больше усилий, чтобы выпустить всю пищу, чем для того, чтобы запихнуть ее внутрь. 3. Все это время бедные рабы не могут шевелить губами, даже чтобы заговорить. Малейший шум подавляется розгой; даже случайный звук – кашель, чихание или икота - пресекается ударом плети. За малейшее нарушение тишины полагается суровое наказание. Они должны стоять всю ночь напролет, голодные и немые.
4. Результатом всего этого является то, что эти рабы, которые не могут разговаривать в присутствии своего хозяина, говорят о своем хозяине. Но рабы прежних дней, которым разрешалось разговаривать не только в присутствии своего господина, но и непосредственно с ним, чьи рты не были туго зашиты, были готовы обнажить шею ради своего господина, навлечь на свою голову любую опасность, которая угрожала ему; они говорили на пиру, но хранили молчание во время пыток. 5. Наконец, становится популярной поговорка, намекающая на то же самое деспотичное обращение: “Врагов столько, сколько у тебя рабов”. Они не становятся врагами, когда мы их приобретаем; мы сами делаем их врагами.
Я опущу другие виды жестокого и бесчеловечного поведения по отношению к ним, ибо мы плохо обращаемся с ними не как с людьми, а как с вьючными животными. Когда мы откидываемся на спинку стула на пиру, один раб вытирает остатки еды, а другой приседает под столом и собирает объедки подвыпивших гостей. 6. Другой разделывает бесценных охотничьих птиц; безошибочными движениями умелой руки он отрезает отборные кусочки вдоль грудки или крестца. Несчастный человек, живущий только ради того, чтобы правильно разделывать жирных каплунов – если, конечно, другой человек еще более несчастен, чем он, тот, кто обучается этому искусству ради удовольствия, а не тот, кто учится этому, потому что должен. 7. Другой, разносящий вино, должен одеваться как женщина и бороться со своими преклонными годами; он не может избавиться от своего отрочества; его тянет назад к нему; и хотя он уже приобрел фигуру солдата, его сохраняют безбородым, приглаживая или выщипывая с корнем волосы, и он должен бодрствовать всю ночь, деля свое время между пьянством своего господина и его похотью; в комнате он должен быть мужчиной, на пиру - мальчиком. 8. Другой, в чьи обязанности входит оценивать гостей, должен, бедняга, выполнять свою задачу и следить за тем, чья лесть и чья нескромность, будь то в аппетите или в речи, заставят их получить приглашение на завтра. Подумайте также о бедных поставщиках продуктов питания, которые с тонким мастерством подмечают вкусы своих хозяев, которые знают, какие особые вкусы обострят их аппетит, что порадует их глаз, какие новые сочетания разбудят их пресыщенные желудки, какая еда вызовет у них отвращение из-за простой сытости и что заставит их проголодаться именно в этот день. С такими рабами хозяин не выносит обеда; он счел бы ниже своего достоинства сидеть со своим рабом за одним столом! Боже сохрани!
Но скольких мастеров он создает в этих самых людях! 9. Я видел стоящего в очереди перед дверью Каллиста, бывшего хозяина Каллиста; я видел, как самого хозяина не пускали, в то время как других приветствовали, – хозяина, который когда-то прикрепил к Каллисту билет “Продается” и выставил его на рынок вместе с ни на что не годными рабами. Но ему заплатил тот раб, которого включили в первую партию тех, на ком глашатай упражняет свои легкие; раб тоже, в свою очередь, вычеркнул его имя из списка и, в свою очередь, признал его непригодным для входа в свой дом. Мастер продал Каллиста, но за сколько Каллист заставил своего хозяина заплатить!
10. Будь добр, помни, что тот, кого ты называешь своим рабом, происходил из того же рода, ему улыбаются те же небеса, и он дышит, живет и умирает на равных с тобой условиях. Для вас так же возможно увидеть в нем свободнорожденного человека, как и для него увидеть в вас раба. В результате массовых убийств во времена Мария многие люди знатного происхождения, делавшие первые шаги к сенаторскому званию благодаря службе в армии, были посрамлены судьбой: один стал пастухом, другой смотрителем загородного коттеджа. Презирай же, если осмелишься, тех, до чьего положения ты можешь в любой момент опуститься, даже когда ты презираешь их.
11. Я не хочу затрагивать слишком широкий вопрос и обсуждать обращение с рабами, к которым мы, римляне, относимся чрезмерно надменно, жестоко и оскорбительно. Но в этом суть моего совета: относитесь к своим подчиненным так, как к вам относились бы те, кто выше вас. И как бы часто вы ни размышляли о том, какой властью вы обладаете над рабом, помните, что ваш хозяин имеет такую же власть над вами. 12. “Но у меня нет учителя”, - скажете вы. Вы все еще молоды; возможно, он у вас появится. Разве вы не знаете, в каком возрасте попала в плен Гекуба, или Крез, или мать Дария, или Платон, или Диоген?
13. Общайтесь со своим рабом по-доброму, даже приветливо; позвольте ему говорить с вами, планировать вместе с вами, жить с вами. Я знаю, что в этот момент все избранные люди дружно ополчатся против меня; они скажут: “Нет ничего более унизительного, более позорного, чем это”. Но это те самые люди, которых я иногда удивляю, целуя руки рабынь других людей. 14. Разве ты не видишь даже этого, как наши предки удаляли от господ все завистливое, а от рабов все оскорбительное? Они называли хозяина “отцом семейства”, а рабов - “членами семьи”, и этот обычай до сих пор сохранился в пантомиме. Они установили праздник, в который хозяева и рабы должны есть вместе, – не как единственный день для этого обычая, но как обязательный в этот день в любом случае. Они позволяли рабам добиваться почестей в доме и выносить решения; они считали, что дом - это содружество в миниатюре.
15. “Ты хочешь сказать, ” следует ответ, “ что я должен сажать всех своих рабов за свой собственный стол?” Нет, не больше, чем то, что вы должны пригласить на это всех свободных людей. Вы ошибаетесь, если думаете, что я бы запретил есть со своего стола некоторым рабам, обязанности которых более скромны, как, например, вон тому погонщику мулов или вон тому пастуху; я предлагаю оценивать их в соответствии с их характером, а не в соответствии с их обязанностями. Каждый человек сам формирует свой характер, но случай распределяет его обязанности. Пригласите одних к своему столу, потому что они заслуживают этой чести, а других - чтобы они, возможно, пришли, чтобы заслужить ее. Ибо, если в них есть какие-либо рабские качества в результате их низкого общения, они исчезнут при общении с мужчинами более благородного воспитания. 16. Тебе не нужно, мой дорогой Луцилий, искать друзей только на форуме или в здании Сената; если ты будешь осторожен и внимателен, ты найдешь их и дома. Хороший материал часто простаивает из-за отсутствия художника; поэкспериментируйте, и вы убедитесь, что это так. Как глуп тот, кто, покупая лошадь, учитывает не достоинства животного, а только его седло и уздечку; так и вдвойне глуп тот, кто оценивает человека по его одежде или по его званию, которое на самом деле является всего лишь одеждой, которая нас одевает.
17. “Он раб”. Однако его душа может быть душой свободного человека. “Он раб”. Но устоит ли это на его пути? Покажите мне человека, который не является рабом; один - раб похоти, другой - жадности, третий - честолюбия, и все люди - рабы страха. Я назову вам бывшего консула, который является рабом старой карги, миллионера, который является рабом служанки; Я покажу вам юношей благороднейшего происхождения в крепостном праве перед актерами пантомимы! Нет более позорного рабства, чем то, которое человек навязал себе сам.
Поэтому эти привередливые люди не должны мешать вам демонстрировать своим рабам себя приветливым человеком, а не гордо превосходящим их; они должны уважать вас, а не бояться. 18. Некоторые могут утверждать, что сейчас я предлагаю ограничение свободы рабам в целом и низвергаю лордов с их высокого положения, потому что я приказываю рабам уважать своих хозяев, а не бояться их. Они говорят: “Вот что он явно имеет в виду: рабам следует оказывать уважение, как если бы они были клиентами или посетителями рано утром!” Любой, кто придерживается такого мнения, забывает, что того, чего достаточно для бога, не может быть слишком мало для мастера. Уважение означает любовь, а любовь и страх не могут быть смешаны. 19. Итак, я считаю, что ты совершенно прав, не желая, чтобы твои рабы боялись тебя, и хлеща их просто языком; только бессловесным животным нужен ремень.
То, что нас раздражает, не обязательно причиняет нам вред; но наша роскошная жизнь приводит нас в дикую ярость, так что все, что не отвечает нашим прихотям, вызывает наш гнев. 20. У нас характер королей. Ибо они тоже, одинаково забывающие о своей собственной силе и о слабости других людей, раскаляются добела от ярости, как будто им нанесли травму, в то время как они полностью защищены от опасности такой травмы своим высоким положением. Они не осознают, что это правда, но, находя недостатки, они хватаются за возможности причинить вред; они настаивают на том, что получили травмы, чтобы иметь возможность нанести их.
21. Я не хочу больше задерживать вас, ибо вы не нуждаетесь в увещеваниях. Это, помимо всего прочего, признак хорошего характера: он формирует свои собственные суждения и придерживается их; но плохая натура непостоянна и часто меняется не к лучшему, а к чему-то другому. Прощай.
XLVIII. О придирках , недостойных философа
1. В ответ на письмо, которое ты написал мне во время путешествия, – письмо длиной с само путешествие, – я отвечу позже. Мне следовало бы уйти на пенсию и подумать, какой совет я мог бы вам дать. Ибо вы сами, консультирующиеся со мной, также долго размышляли, стоит ли это делать; насколько же больше я сам должен размышлять, поскольку при решении проблемы требуется больше обдумывания, чем при постановке проблемы! И это особенно верно, когда одно выгодно вам, а другое - мне. Я снова выступаю в роли эпикурейца? 2. Но дело в том, что мне выгодно то же самое, что и вам; ибо я не ваш друг, если только то, что касается вас, не касается и меня. Дружба создает между нами партнерство во всех наших интересах. Для отдельного человека не существует такого понятия, как удача или невезение; мы живем сообща. И никто не может жить счастливо, если заботится только о себе и превращает все в вопрос собственной полезности; вы должны жить для своего ближнего, если хотите жить для себя. 3. Это товарищество, поддерживаемое со скрупулезной заботой, которое позволяет нам общаться как мужчинам с нашими собратьями и утверждает, что человеческая раса имеет определенные общие права, также оказывает большую помощь в поддержании более тесного товарищества, основанного на дружбе, о котором я начал говорить выше. Ибо тот, у кого много общего с ближним, будет иметь все общее и с другом.
4. И по этому поводу, мой превосходный Луцилий, я хотел бы, чтобы эти ваши тонкие диалектики посоветовали мне, как я должен помочь другу или как ближнему, а не говорили мне, во скольких смыслах употребляется слово “друг" и сколькими значениями обладает слово “человек”. Смотрите, Мудрость и Безумие встали на противоположные стороны. К какой из них мне примкнуть? За какой партией вы хотите, чтобы я последовал? С этой стороны “человек” является эквивалентом “друга”; с другой стороны, "друг” не является эквивалентом “человека”. Один хочет иметь друга для своей собственной выгоды; другой хочет сам стать преимуществом для своего друга. То, что вы можете мне предложить, - это не что иное, как искажение слов и расщепление слогов. 5. Ясно, что до тех пор, пока я не смогу изобрести какие-нибудь очень хитрые посылки и путем ложных умозаключений не привяжу к ним логическую ошибку, вытекающую из истины, я не смогу отличить то, что желательно, от того, чего следует избегать! Мне стыдно! Мы, старики, сталкиваясь с такой серьезной проблемой, превращаем ее в игру!
6. “Мышь’ - это слог. Теперь мышь ест свой сыр; следовательно, слог ест сыр”. Предположим теперь, что я не могу решить эту проблему; посмотрите, какая опасность нависла над моей головой в результате такого невежества! В какую передрягу я попаду! Без сомнения, я должен быть осторожен, иначе однажды я буду ловить слоги в мышеловку, или, если я стану неосторожным, книга может поглотить мой сыр! Если, возможно, следующий силлогизм не будет еще более проницательным: “"Мышь" - это слог. Итак, слог не ест сыр. Следовательно, мышь не ест сыр”. 7. Что за детская чушь! Неужели мы хмурим брови из-за такого рода проблем? Позволяем ли мы нашим бородам отрастить длинные по этой причине? Это тот вопрос, который мы преподаем с кислыми и бледными лицами?
Знаете ли вы на самом деле, что философия предлагает человечеству? Философия дает советы. Смерть уводит одного человека, а бедность раздражает другого; третьего беспокоит либо богатство его соседа, либо его собственное. Такой-то боится невезения; другой желает убежать от собственной удачи. С некоторыми плохо обращаются люди, с другими - боги. 8. Почему же тогда вы устраиваете для меня подобные игры? Это не повод для шуток; вы наняты в качестве советника несчастного человечества. Ты обещал помочь тем, кто в опасности на море, тем, кто в плену, больным и нуждающимся, и тем, чьи головы находятся под занесенным топором. Куда ты направляешься? Что ты делаешь?
Этот друг, в обществе которого вы шутите, в страхе. Помогите ему и снимите петлю с его шеи. Люди со всех сторон протягивают к вам умоляющие руки; загубленные жизни, находящиеся под угрозой разорения, умоляют о какой-то помощи; человеческие надежды, человеческие ресурсы зависят от вас. Они просят, чтобы ты избавил их от всего их беспокойства, чтобы ты открыл им, какими бы рассеянными и блуждающими они ни были, ясный свет истины. 9. Расскажите им, что природа сделала необходимым, а что излишним; скажите им, насколько просты законы, которые она установила, насколько приятна и беспрепятственна жизнь для тех, кто следует этим законам, но насколько горька и запутанна она для тех, кто доверился мнению, а не природе.
Я бы счел, что ваши логические игры могут принести некоторую пользу в облегчении бремени людей, если бы вы могли сначала показать мне, какую часть этого бремени они облегчат. Какая из этих ваших игр изгоняет похоть? Или контролирует ее? Если бы я мог сказать, что они просто не приносили пользы! Они положительно вредны. Я могу совершенно ясно дать вам понять, когда вы пожелаете, что благородный дух, вовлеченный в такие тонкости, ослабевает. 10. Мне стыдно говорить, каким оружием они снабжают людей, которым суждено идти на войну с удачей, и как плохо они их снаряжают! Это путь к величайшему благу? Должна ли философия исходить из такой болтовни и придирок, которые были бы позором и порицанием даже для толкователей закона? Ибо что еще вы, мужчины, делаете, когда намеренно заманиваете человека, которому задаете вопросы, в ловушку, как не создаете видимость того, что этот человек проиграл свое дело из-за технической ошибки? Но точно так же, как судья может восстановить в правах тех, кто проиграл иск таким образом, так и философия вернула этим жертвам придирок их прежнее состояние. 11. Почему вы, люди, отказываетесь от своих могущественных обещаний и, после того как вы заверили меня высокопарным языком, что позволите блеску золота ослеплять мое зрение не больше, чем блеску меча, и что я с могучей непоколебимостью отвергну и то, чего все люди жаждут, и то, чего все люди боятся, почему вы опускаетесь до АЗБУКИ схоластических педантов? Каков ваш ответ?
Это и есть путь на небеса?
Ибо это именно то, что философия обещает мне, что я стану равным Богу. Для этого я был призван, для этой цели я пришел. Философия, сдержи свое обещание!
12. Поэтому, мой дорогой Луцилий, отойди как можно дальше от этих исключений и возражений так называемых философов. Искренность и простота приличествуют истинной доброте. Даже если бы у вас в запасе было много лет, вам пришлось бы потратить их экономно, чтобы хватило на необходимые вещи; но сейчас, когда ваше время так ограничено, какое безумие изучать лишние вещи! Прощай.
XLIX. О краткости жизни
1. Человек действительно ленив и беспечен, мой дорогой Луцилий, если он вспоминает о друге только при виде какого-нибудь пейзажа, который будоражит память; и все же бывают моменты, когда старые знакомые места пробуждают чувство потери, которое было отложено в душе, не воскрешая мертвые воспоминания, но пробуждая их из спящего состояния, точно так же, как вид любимого раба потерянного друга, или его плаща, или его дома, обновляет скорбь скорбящего, даже если она была смягчена временем.
Теперь, о чудо, Кампания, особенно Неаполь и твои любимые Помпеи, поразили меня, когда я посмотрел на них, удивительно свежим чувством тоски по тебе. Ты стоишь как на ладони перед моими глазами. Я нахожусь на грани расставания с тобой. Я вижу, как ты сдерживаешь слезы и безуспешно сопротивляешься эмоциям, которые всплывают в тот самый момент, когда ты пытаешься их обуздать. Кажется, я потерял тебя всего минуту назад. Ибо что такое не “всего лишь мгновение назад”, когда человек начинает использовать память? 2. Всего лишь мгновение назад я, будучи мальчиком, учился в школе философа Сотиона, но мгновение назад я начал выступать в суде, но мгновение назад я потерял желание выступать в суде, но мгновение назад я потерял способность. Бесконечно стремителен бег времени, поскольку яснее видят те, кто смотрит назад. Ибо, когда мы сосредоточены на настоящем, мы не замечаем этого, настолько мягко протекает стремительный бег времени. 3. Вы спрашиваете причину этого? Все прошедшее время находится в одном и том же месте; все это представляет для нас один и тот же аспект, оно лежит вместе. Все скатывается в одну и ту же пропасть. Кроме того, событие, которое в целом носит краткий характер, не может содержать длинных интервалов. Время, которое мы тратим на жизнь, - это всего лишь точка, нет, даже меньше точки. Но над этим моментом времени, каким бы бесконечно малым он ни был, природа посмеялась, заставив его казаться внешне более длительным; она взяла одну его часть и превратила его в младенчество, другое детство, другую юность, третью, так сказать, постепенный переход от юности к старости, а сама старость - это еще одно. Сколько ступенек для такого короткого подъема! 4. Всего минуту назад я провожал тебя в путь; и все же это “минуту назад” составляет значительную долю нашего существования, которое, как мы должны понимать, настолько коротко, что скоро совсем подойдет к концу. В другие годы мне казалось, что время течет не так быстро; сейчас оно кажется невероятным, возможно, потому, что я чувствую, что финишная черта приближается ко мне, или, может быть, я начал прислушиваться и подсчитывать свои потери.
5. По этой причине я тем более зол, что некоторые люди отводят большую часть этого времени на ненужные вещи, – времени, которого, как бы тщательно оно ни охранялось, не может хватить даже на необходимые вещи. Цицерон заявил, что если бы количество его дней было удвоено, у него не было бы времени читать лирики. И вы можете отнести диалектиков к тому же классу, но они глупы в более меланхоличном смысле. Лирические поэты откровенно легкомысленны, но диалектики верят, что сами они занимаются серьезным делом. 6. Я не отрицаю, что нужно бросить взгляд на диалектику; но это должен быть простой взгляд, своего рода приветствие с порога, просто для того, чтобы человек не был обманут или не решил, что в этих занятиях кроются какие-то скрытые вопросы большой ценности.
Почему вы мучаете себя и худеете из-за какой-то проблемы, которую умнее игнорировать, чем решать? Когда солдата ничто не беспокоит и он путешествует непринужденно, он может по пути порыться в мелочах; но когда враг приближается с тыла и дается команда ускорить шаг, необходимость заставляет его выбросить все, что он подобрал в минуты покоя и досуга. 7. У меня нет времени исследовать спорные интонации слов или испытывать на них свою хитрость.
Взгляните на собирающиеся кланы, на крепко запертые ворота,
И наточенное оружие, готовое к войне.
Мне нужно мужественное сердце, чтобы слышать, не дрогнув, этот шум битвы, который звучит вокруг. 8. И все справедливо сочли бы меня сумасшедшим, если бы, когда седобородые люди и женщины наваливали камни для укреплений, когда закованные в доспехи юноши внутри ворот ожидали или даже требовали приказа о вылазке, когда копья врагов дрожали у наших ворот и сама земля содрогалась от мин и подземных ходов, – говорю я, они справедливо сочли бы меня сумасшедшим, если бы я сидел сложа руки, ставя такие мелкие задачи, как эта: “То, что вы не потеряли, у вас есть. Но ты не потерял ни одного рога. Следовательно, у тебя есть рога”, или другие трюки, построенные по образцу этого произведения явной глупости. 9. И все же я вполне могу показаться в ваших глазах не менее безумным, если буду тратить свою энергию на подобные вещи; ибо даже сейчас я нахожусь на осадном положении. И все же, в первом случае это была бы просто опасность извне, которая угрожала бы мне, и стена, которая отделяла бы меня от врага; как и сейчас, смертельные опасности находятся в самом моем присутствии. У меня нет времени на подобную чепуху; у меня на руках грандиозное дело. Что мне делать? Смерть преследует меня по пятам, а жизнь ускользает; 10. научи меня чему-нибудь, с чем можно противостоять этим неприятностям. Сделай так, чтобы я перестал пытаться убежать от смерти, и чтобы жизнь перестала ускользать от меня. Дай мне мужество встретить трудности; сделай меня спокойным перед лицом неизбежного. Ослабьте ограниченные рамки времени, которое мне отведено. Покажи мне, что благо в жизни зависит не от продолжительности жизни, а от того, как мы ее используем; а также, что для человека, который прожил долго, возможно или, скорее, обычно прожить слишком мало. Скажи мне, когда я лягу спать: “Возможно, ты больше не проснешься!” А когда я проснусь: “Возможно, ты больше не заснешь!” Скажи мне, когда я выйду из своего дома: “Ты можешь не вернуться!” А когда я вернусь: “Ты можешь больше никогда не выходить!” 11. Вы ошибаетесь, если думаете, что только в океанском путешествии существует очень небольшое расстояние между жизнью и смертью. Нет, расстояние между ними везде такое же узкое. Не везде смерть проявляется так близко, но все же везде она так же близко.
Избавь меня от этих призрачных страхов; тогда тебе будет легче передать мне наставления, к которым я себя подготовил. При нашем рождении природа сделала нас способными к обучению и дала нам разум, не совершенный, но способный к совершенствованию. 12. Обсудите для меня справедливость, долг, бережливость и эту двойственную чистоту, как ту чистоту, которая воздерживается от личности другого человека, так и ту, которая заботится о самом себе. Если вы только откажетесь вести меня окольными путями, мне будет легче достичь цели, к которой я стремлюсь. Ибо, как говорит трагический поэт:
Язык истины прост.
Поэтому нам не следует усложнять этот язык, поскольку нет ничего менее подходящего для души, полной великих устремлений, чем такая изощренная сообразительность. Прощай.
Л. О нашей слепоте и ее лечении
1. Я получил ваше письмо через много месяцев после того, как вы его отправили; соответственно, я счел бесполезным спрашивать перевозчика, чем вы были заняты. Должно быть, у него особенно хорошая память, если он может это запомнить! Но я надеюсь, что к этому времени вы живете таким образом, что я могу быть уверен, чем вы заняты, где бы вы ни находились. Ибо чем еще вы заняты, кроме как совершенствованием себя каждый день, отбрасыванием каких-то ошибок и приходом к пониманию того, что недостатки, которые вы приписываете обстоятельствам, кроются в вас самих? Мы действительно склонны приписывать определенные недостатки месту или времени; но эти недостатки будут преследовать нас, независимо от того, как мы изменим свое место.
2. Вы знаете Харпасту, женщину-клоуна моей жены; она осталась в моем доме, как бремя, связанное с наследством. Я особенно не одобряю этих уродов; всякий раз, когда я хочу насладиться остротами клоуна, я не обязан далеко ходить; я могу посмеяться над собой. Теперь этот клоун внезапно ослеп. История звучит невероятно, но я уверяю вас, что это правда: она не знает, что слепа. Она все время просит свою служанку сменить ей комнату; она говорит, что в ее покоях слишком темно.
3. Вы можете ясно видеть, что то, что вызывает у нас улыбку в случае с Харпастом, происходит со всеми остальными из нас; никто не понимает, что он сам жадный или что он алчный. И все же слепые просят проводника, в то время как мы блуждаем без него, говоря: “Я не эгоистичен, но в Риме нельзя жить по-другому. Я не экстравагантен, но простая жизнь в городе требует больших затрат. Это не моя вина, что у меня холерический характер или что я не привык к какому-то определенному образу жизни; это из-за моей молодости”. 4. Почему мы обманываем самих себя? Зло, которое поражает нас, не внешнее, оно внутри нас, находится в самых наших жизненно важных органах; по этой причине нам тем труднее достичь здоровья, потому что мы не знаем, что мы больны.
Предположим, что мы начали лечение; когда же мы избавимся от всех этих болезней со всей их вирулентностью? В настоящее время мы даже не консультируемся с врачом, чья работа была бы легче, если бы его вызвали, когда жалоба находилась на ранних стадиях. Нежные и неопытные умы последовали бы его совету, если бы он указал правильный путь. 5. Ни одному человеку не трудно вернуться к природе, за исключением человека, который покинул природу. Мы краснеем, получая наставления в здравом смысле; но, клянусь Небом, если мы считаем низменным искать учителя этого искусства, мы также должны отказаться от всякой надежды на то, что столь великое благо может быть привито нам простой случайностью.
Нет, мы должны работать. По правде говоря, даже работа невелика, если только, как я уже сказал, мы начнем формировать и перестраивать наши души до того, как они будут ожесточены грехом. Но я не впадаю в отчаяние даже из-за закоренелого грешника. 6. Нет ничего, что не поддавалось бы настойчивому обращению, сосредоточенному и бережному вниманию; как бы сильно ни была согнута древесина, вы можете выпрямить ее снова. Тепло разгибает изогнутые балки, а древесина, выросшая естественным путем, приобретает другую форму, придаваемую искусственно в соответствии с нашими потребностями. Насколько легче душа позволяет придать себе форму, какой бы податливой она ни была и более податливой, чем любая жидкость! Ибо что еще такое душа, как не воздух в определенном состоянии? И вы видите, что воздух более приспособлен, чем любая другая материя, в той же мере, в какой он встречается реже, чем любая другая.
7. Ничто, Луцилий, не мешает тебе питать относительно нас добрые надежды только потому, что мы уже сейчас находимся во власти зла или потому, что оно уже давно овладело нами. Нет человека, у которого добрый ум преобладал бы над злым. Именно злой ум первым овладевает всеми нами. Научиться добродетели - значит разучиться пороку. 8. Поэтому мы должны приступить к задаче освобождения себя от недостатков с еще большим мужеством, потому что, будучи однажды вверенными нам, добро становится вечным достоянием; добродетель нельзя отучить. Ибо противоположностям трудно цепляться за то, чему они не принадлежат, поэтому их можно изгнать; но качества, которые приходят на место, принадлежащее им по праву, остаются неизменными. Добродетель соответствует природе; порок противоположен ей и враждебен. 9. Но хотя добродетели, когда их признают, не могут исчезнуть и их легко охранять, все же первые шаги на пути к ним трудны, потому что слабому и больному уму свойственно бояться того, что незнакомо. Следовательно, ум должен быть вынужден начать с самого начала; с этого момента лекарство не будет горьким; ибо как только оно излечивает нас, оно начинает доставлять удовольствие. Человек наслаждается другими лекарствами только после того, как здоровье восстановлено, но глоток философии в тот же момент полезен и приятен. Прощай.
LI. О байях и морали
1. Каждый человек делает все, что в его силах, мой дорогой Луцилий! Вон там есть Этна, эта высокая и самая знаменитая гора Сицилии; (хотя я не могу понять, почему Мессала – или это был Валгий? ибо я читал в обоих, – назвал это “уникальным”, поскольку многие регионы извергают огонь, не только высокогорные, где это явление встречается чаще, – вероятно, потому, что огонь поднимается на максимально возможную высоту, – но и низменные места.) Что касается меня, я делаю все, что в моих силах; мне пришлось довольствоваться Байей; и я покинул ее на следующий день после того, как добрался до нее; ибо Байи - это место, которого следует избегать, потому что, хотя у него есть определенные природные преимущества, роскошь провозгласила его своим эксклюзивным курортом. 2. “Что же тогда, - скажете вы, - должно ли какое-либо место быть выделено в качестве объекта отвращения?” Вовсе нет. Но точно так же, как мудрому и честному человеку один стиль одежды больше подходит, чем другой, не потому, что он испытывает отвращение к какому-то определенному цвету, а потому, что он думает, что некоторые цвета не подходят тому, кто ведет простую жизнь; точно так же есть места, которых мудрый человек или тот, кто находится на пути к мудрости, будет избегать как чуждых хорошей морали. 3. Следовательно, если он размышляет об уходе от мира, он не выберет ни Канопус (хотя Канопус никому не мешает жить просто), ни Байи; ибо оба места стали прибежищем порока. В Канопусе роскошь балует себя до предела; в Байе она еще более небрежна, как будто само место требует определенной вольности.
4. Мы должны выбирать обители, полезные не только для тела, но и для характера. Точно так же, как я не хочу жить в месте пыток, я не хочу жить и в кафе. Видеть пьяных, разгуливающих по пляжу, буйное веселье парусных компаний, озера, оглашаемые хоровыми песнями, и все другие способы, которыми роскошь, когда она, так сказать, освобождена от ограничений закона, не просто грешит, но и повсюду демонстрирует свои грехи, – почему я должен быть свидетелем всего этого? 5. Мы должны позаботиться о том, чтобы убегать как можно дальше от провокаций, ведущих к пороку. Мы должны закалить наш разум и увести его подальше от соблазнов удовольствия. Одна-единственная зима ослабила натуру Ганнибала; его изнеженность в Кампании отняла силы у этого героя, одержавшего победу над альпийскими снегами. Он побеждал своим оружием, но был побежден своими пороками. 6. Нам тоже предстоит вести войну, вид войны, в которой не допускается ни отдыха, ни увольнительных. Покорять нужно, в первую очередь, удовольствия, которые, как вы видите, увлекают даже самых суровых людей. Если мужчина однажды поймет, насколько велика задача, за которую он взялся, он увидит, что в поведении не должно быть утонченности или женственности. Какое отношение я имею к этим горячим ваннам или к парилке, где они запираются от сухого пара, который истощает ваши силы? Пот должен выделяться только после тяжелого труда.
7. Предположим, мы поступим так, как поступил Ганнибал, – остановим ход событий, откажемся от войны и отдадим свои тела на растерзание. Каждый справедливо обвинил бы нас в нашей несвоевременной лени, которая чревата опасностью даже для победителя, не говоря уже о том, кто только находится на пути к победе. И у нас еще меньше прав на это, чем у тех, кто стоит под карфагенским флагом; ибо наша опасность больше, чем их, если мы расслабимся, и наш труд больше, чем их, даже если мы будем продвигаться вперед. 8. Судьба сражается против меня, и я не стану выполнять ее приказы. Я отказываюсь подчиняться ярму; более того, я сбрасываю с себя это ярмо – поступок, требующий еще большего мужества. Душу нельзя баловать; предаться удовольствию означает также предаться боли, предаться тяжелому труду, предаться бедности. И честолюбие, и гнев захотят иметь на меня те же права, что и удовольствие, и я буду разорван на части, или, скорее, разорван на куски, среди всех этих противоречивых страстей. 9. Я поставил свободу перед своими глазами; и я стремлюсь к этой награде. И что такое свобода, спросите вы? Это значит не быть рабом каких-либо обстоятельств, каких-либо ограничений, какого-либо шанса; это значит заставить Фортуну выйти на ристалище на равных условиях. И в тот день, когда я пойму, что одержал верх, ее власть сведется к нулю. Когда я буду контролировать смерть, должен ли я подчиняться ее приказам?
10. Поэтому человек, занятый такими размышлениями, должен выбрать строгое и чистое жилище. Дух ослабляется слишком приятным окружением, и, без сомнения, место жительства человека может способствовать ослаблению его силы. Животные, копыта которых затвердели на неровной земле, могут передвигаться по любой дороге; но когда они откармливаются на мягких болотистых лугах, их копыта вскоре изнашиваются. Самый храбрый солдат родом из скалистых краев, но выросшие в городах и дома люди вялы в бою. Рука, переходящая от плуга к мечу, никогда не возражает против тяжелого труда; но ваш лощеный и хорошо одетый денди трепещет при первом облаке пыли. 11. Обучение в суровой стране укрепляет характер и подготавливает его к великим начинаниям. Для Сципиона было более почетно провести свое изгнание в Литерне, чем в Байях; для его падения не требовалась столь женственная обстановка. Те, в чьи руки по мере роста благосостояния Рима первыми перешли государственные богатства, Гай Марий, Гней Помпей и Цезарь, действительно построили виллы близ Байи; но они разместили их на самых вершинах гор. Это казалось более по-солдатски - смотреть с большой высоты на земли, раскинувшиеся далеко внизу. Обратите внимание на ситуацию, расположение и тип здания, которое они выбрали; вы увидите, что это были не загородные дома, а лагеря. 12. Неужели ты думаешь, что Катон когда-нибудь жил бы во дворце удовольствий, что он мог бы считать проплывающих мимо похотливых женщин, многочисленные баржи, раскрашенные во всевозможные цвета, розы, которые развевались над озером, или что он мог бы слушать ночные потасовки исполнителей серенад? Разве он не предпочел бы остаться в укрытии траншеи, вырытой его собственными руками, чтобы прослужить там одну ночь? Разве не нарушил бы сон любого мужчины звук боевой трубы, а не хор певцов?
13. Но я достаточно долго выступал против Байи; хотя мне никогда не удавалось достаточно часто выступать против порока. Порок, Луцилий, это то, против чего я хочу, чтобы ты боролся без ограничений и без конца. Ибо у него нет ни предела, ни конца. Если какой-либо порок раздирает твое сердце, отбрось его от себя; и если ты не можешь избавиться от него никаким другим способом, вырви также и свое сердце. Прежде всего, изгони удовольствия из своего поля зрения. Ненавидь их больше всего на свете, ибо они подобны разбойникам, которых египтяне называют “любовниками”, которые обнимают нас только для того, чтобы задушить. Прощай.
LII. О выборе наших Учителей
1. Что это за сила, Луцилий, которая тянет нас в одном направлении, когда мы стремимся в другом, толкая нас именно туда, откуда мы жаждем уйти? Что борется с нашим духом и не позволяет нам желать чего-либо раз и навсегда? Мы переходим от плана к плану. Ни одно из наших желаний не является свободным, ни одно не является безусловным, ни одно не является долговременным. 2. “Но именно дурак, - скажете вы, - непоследователен; ничто не устраивает его надолго”. Но как и когда мы сможем оторваться от этого безумия? Ни один человек сам по себе не обладает достаточной силой, чтобы подняться над этим; ему нужна рука помощи и кто-то, кто вытащил бы его.
3. Эпикур отмечает, что некоторые люди проложили свой путь к истине без чьей-либо помощи, прокладывая его самостоятельно. И он воздает им особую хвалу, ибо их импульс исходил изнутри, и они сами вышли на передний план. Опять же, говорит он, есть другие, которые нуждаются в помощи извне, которые не пойдут вперед, пока кто-то не укажет путь, но которые будут верно следовать. Одним из таких, по его словам, был Метродор; этот тип людей тоже превосходен, но принадлежит ко второму сорту. Мы сами тоже не принадлежим к этому первому классу; с нами будут хорошо обращаться, если нас допустят ко второму. Вам также не нужно презирать человека, который может обрести спасение только с помощью другого; воля к спасению тоже очень много значит.
4. Вы найдете еще один класс людей, – и класс, который не следует презирать, – которых можно принудить и привести к праведности, которые не так сильно нуждаются в руководстве, как в том, чтобы кто-то поощрял и, так сказать, подталкивал их вперед. Это третья разновидность. Если вы спросите меня о человеке такого же типа, Эпикур скажет нам, что таковым был Гермарх. И из двух последних названных классов он с большей готовностью поздравляет первый, но испытывает больше уважения к другому; ибо, хотя оба достигли одной и той же цели, большая заслуга в том, что добились одинакового результата с более сложным материалом, над которым предстояло работать.
5. Предположим, что возведены два здания, непохожие по своему фундаменту, но равные по высоте и величию. Один из них построен на безупречном грунте, и процесс возведения идет полным ходом. В другом случае фундаменты израсходовали строительные материалы, поскольку были заглублены в мягкий и зыбкий грунт, и было потрачено много труда на то, чтобы добраться до твердой породы. Когда смотришь на них обоих, ясно видишь, какого прогресса добился первый, но большая и более сложная часть последнего скрыта. 6. То же самое и с человеческими наклонностями; некоторые из них податливы и ими легко управлять, но другие должны быть кропотливо выработаны вручную, так сказать, и полностью заняты созданием своего собственного фундамента. Соответственно, я бы счел более счастливым человека, у которого никогда не было проблем с самим собой; но другой, я чувствую, заслуживал лучшего к себе, который одержал победу над низостью своей собственной натуры и не вел себя мягко, а пробивал свой путь к мудрости.
7. Вы можете быть уверены, что эта невосприимчивая натура, требующая большого труда, заложена в нас. На нашем пути есть препятствия; так давайте бороться и призовем к себе на помощь каких-нибудь помощников. “К кому, “ скажете вы, - мне обратиться? Это будет тот человек или нет?” Перед вами также открыт другой выбор; вы можете обратиться к древним, ибо у них есть время помочь вам. Мы можем получить помощь не только от ныне живущих, но и от тех, кто жил в прошлом. 8. Давайте, однако, выбирать из числа живых, а не из людей, которые изливают свои слова с величайшей бойкостью, используя общие места и выдержку. так сказать, их собственные маленькие частные выставки – не они, говорю я, а люди, которые учат нас своей жизнью, люди, которые говорят нам, что мы должны делать, а затем доказывают это практикой, которые показывают нам, чего нам следует избегать, и тогда нас никогда не поймают за тем, чего они приказали нам избегать.
Выберите в качестве проводника того, кем вы будете восхищаться больше, когда увидите его действия, чем когда услышите, как он говорит. 9. Конечно, я бы не помешал вам послушать также тех философов, которые имеют обыкновение проводить публичные собрания и дискуссии, при условии, что они выступают перед людьми с явной целью совершенствования себя и других, а не занимаются своей профессией ради эгоизма. Ибо что может быть низменнее философии, вызывающей аплодисменты? Хвалит ли больной хирурга во время операции? 10. В тишине и благоговейном страхе подчиняйтесь лечению. Даже если вы будете аплодировать, я буду слушать ваши крики, как если бы вы стонали, когда к вашим язвам прикасались. Хотите ли вы засвидетельствовать, что вы внимательны, что вы взволнованы величием предмета? Вы можете сделать это в надлежащее время; я, конечно, позволю вам вынести суждение и проголосовать за лучший курс. Пифагор заставлял своих учеников хранить молчание в течение пяти лет; как вы думаете, имели ли они право по этому поводу немедленно разразиться аплодисментами?
11. Как безумен тот, кто покидает аудиторию в счастливом расположении духа просто из-за аплодисментов невежд! Почему тебе доставляет удовольствие, когда тебя хвалят люди, которых ты сам не можешь похвалить? Фабиан обычно выступал с популярными речами, но его аудитория слушала с самообладанием. Время от времени раздавались громкие хвалебные возгласы, но они были вызваны величием предмета, а не красноречием, которое звучало приятно и мягко. 12. Должна быть разница между аплодисментами театра и аплодисментами школы; и даже в том, чтобы хвалить, есть определенная порядочность. Если вы будете внимательно отмечать их, все поступки всегда будут значимыми, и вы сможете оценить характер даже по самым незначительным признакам. Распутного мужчину можно узнать по его походке, по движению руки, иногда по одному-единственному ответу, по тому, как он касается пальцем своей головы, по движению его глаз. Мошенника можно узнать по его смеху; сумасшедшего - по его лицу и общему виду. Эти качества становятся известными по определенным признакам; но вы можете определить характер каждого человека, когда увидите, как он высказывает и получает похвалу. 13. Аудитория философа то тут, то там протягивает восхищенные руки, и иногда восхищенная толпа почти нависает над головой лектора. Но, если вы действительно понимаете, это не похвала, это просто аплодисменты. Эти вопли следует оставить для искусств, которые стремятся угодить толпе; пусть философии поклоняются в тишине. 14. Молодым людям, действительно, иногда нужна свобода действий, чтобы следовать своим импульсам, но это должно происходить только тогда, когда они действуют импульсивно и когда они не могут заставить себя молчать. Подобная похвала ободряет самих слушателей и действует как стимул для юношеского ума. Но пусть они будут привлечены к делу, а не к стилю; в противном случае красноречие наносит им вред, заставляя их влюбляться в себя, а не в предмет.
15. Я пока отложу эту тему; она требует длительного и специального исследования, чтобы показать, как следует обращаться к публике, какие послабления следует позволять оратору по публичному поводу и что следует позволять самой толпе в присутствии оратора. Не может быть сомнений, что философия понесла убытки теперь, когда она выставила свои прелести на продажу. Но на нее все еще можно посмотреть в ее святилище, если ее экспонент - священник, а не разносчик. Прощай.
LIII. О недостатках Духа
1. Сейчас вы можете убедить меня практически во всем, потому что недавно меня убедили путешествовать по воде. Мы отчалили, когда море было лениво-гладким; небо, конечно, было затянуто неприятными тучами, которые обычно разражаются дождем или шквалами. И все же я подумал, что несколько миль между Путеолами и вашей дорогой Партенопой можно преодолеть быстро, несмотря на туманное и хмурое небо. Итак, чтобы быстрее уйти, я направился прямо в море к Несису, с целью пересечь все заливы. 2. Но когда мы ушли так далеко, что для меня не имело большого значения, вернусь я или продолжу путь, тихая погода, которая так манила меня, сошла на нет. Шторм еще не начался, но поднялась зыбь, и волны набегали все быстрее. Я стал просить лоцмана высадить меня где-нибудь на берег; он ответил, что берег неровный и не самое подходящее место для посадки, и что во время шторма он больше всего на свете боится подветренного берега. 3. Но я слишком сильно страдал, чтобы думать об опасности, поскольку меня мучила вялотекущая морская болезнь, не приносящая облегчения, из тех, что расстраивают печень, не очищая ее. Поэтому я установил закон для своего лоцмана, заставив его волей-неволей направиться к берегу. Когда мы приблизились, я не стал дожидаться, пока все будет сделано в соответствии с приказами Верджилия, пока
Нос был обращен к морю
или
Якорь сорвался с носа;
Я вспомнил о своей профессии опытного приверженца холодной воды и, закутавшись в плащ, нырнул в море, как и подобает купальщику в холодной воде. 4. Как вы думаете, что я чувствовал, карабкаясь по скалам, отыскивая тропинку или прокладывая ее для себя? я понял, что у моряков есть веские причины бояться суши. Трудно поверить в то, что я пережил, когда не мог вынести себя; вы можете быть уверены, что причина, по которой Улисс терпел кораблекрушения при каждом возможном случае, заключалась не столько в том, что морской бог был зол на него с самого его рождения; он просто был подвержен морской болезни. И в будущем я тоже, если мне придется отправиться куда-нибудь морем, доберусь до места назначения только на двадцатом году.
5. Когда я, наконец, успокоил свой желудок (ибо вы знаете, что морской болезни не избежать, сбежав из моря) и освежил свое тело массажем, я начал размышлять о том, насколько полностью мы забываем или игнорируем свои недостатки, даже те, которые влияют на тело и постоянно напоминают нам о своем существовании, – не говоря уже о тех, которые более серьезны по мере того, как они более скрыты. 6. Легкая лихорадка вводит нас в заблуждение; но когда она усиливается и начинается настоящая лихорадка, это заставляет даже выносливого человека, способного вынести много страданий, признать, что он болен. Возникает боль в стопе и ощущение покалывания в суставах; но мы по-прежнему скрываем жалобу и заявляем, что вывихнули сустав или устали от чрезмерной физической нагрузки. Затем болезни, поначалу неопределенной, нужно дать название; и когда от нее начинают опухать также лодыжки и обе наши ступни становятся “правильными”, мы вынуждены признать, что у нас подагра. 7. Обратное верно в отношении душевных болезней; чем хуже болезнь, тем меньше человек это осознает. Тебе не нужно удивляться, мой возлюбленный Луцилий. Ибо тот, чей сон легок, преследует видения во время дремоты, и иногда, хотя и спит, сознает, что он спит; но крепкий сон уничтожает сами наши сны и погружает дух так глубоко, что у него нет восприятия самого себя. 8. Почему никто не хочет признаваться в своих ошибках? Потому что он все еще в их власти; только тот, кто бодрствует, может рассказать свой сон, и точно так же признание в грехе является доказательством здравого смысла.
Поэтому давайте встряхнемся, чтобы иметь возможность исправить наши ошибки. Философия, однако, - это единственная сила, способная расшевелить нас, единственная сила, способная стряхнуть наш глубокий сон. Полностью посвятите себя философии. Вы достойны ее; она достойна вас; приветствуйте друг друга любящими объятиями. Смело и откровенно попрощайтесь со всеми другими интересами. Не изучайте философию только в свободное время.
9. Если бы вы заболели, вы перестали бы заботиться о своих личных проблемах и забыли бы о своих деловых обязанностях; вы были бы недостаточно высокого мнения о каком-либо клиенте, чтобы активно заниматься его делом во время небольшого облегчения ваших страданий. Вы бы изо всех сил старались избавиться от болезни как можно скорее. Что же тогда? Разве вы не должны сделать то же самое сейчас? Отбросьте все препятствия и посвятите свое время обретению здравого ума; ибо ни один человек не может достичь его, если он поглощен другими делами. Философия обладает собственным авторитетом; она сама назначает свое время и не позволяет назначать его за нее. Она не вещь, за которой нужно следить в неподходящее время, а предмет для ежедневной практики; она хозяйка, и она командует нашим присутствием. 10. Александр, когда некое государство пообещало ему часть своей территории и половину всей своей собственности, ответил: “Я вторгся в Азию с намерением не принять то, что вы могли бы дать, но позволить вам сохранить то, что я мог бы оставить”. Философия точно так же продолжает говорить всем профессиям: “Я не собираюсь принимать то время, которое у вас осталось, но я позволю вам сохранить то, что я сам оставлю”.
11. Поэтому повернись к ней всей душой, сядь у ее ног, лелей ее; тогда огромное расстояние начнет отделять тебя от других мужчин. Вы будете намного впереди всех смертных, и даже боги не будут намного впереди вас. Вы спрашиваете, в чем будет разница между вами и богами? Они будут жить дольше. Но, клянусь, это признак великого художника - ограничить полное сходство рамками миниатюры. Жизнь мудреца простирается перед ним на такой же огромной поверхности, как вся вечность для бога. Есть один момент, в котором мудрец имеет преимущество перед богом; ибо бог освобождается от ужасов щедростью природы, а мудрец - своей собственной щедростью. 12. Какая замечательная привилегия - обладать слабостями человека и безмятежностью бога! В силу философии смягчать удары случая невозможно поверить. Ни один снаряд не может попасть в ее тело; она хорошо защищена и непробиваема. Она уменьшает силу некоторых снарядов и отражает их свободными складками своего платья, как будто они не способны причинить вреда; другие она отбрасывает в сторону и швыряет их обратно с такой силой, что они отскакивают от отправителя. Прощай.
ЛИВ. Об астме и смерти
1. Мое плохое самочувствие позволило мне взять длительный отпуск, как вдруг приступ возобновился. “Какого рода плохое самочувствие?” вы говорите. И вы, конечно, имеете право спрашивать; ибо это правда, что мне неизвестен ни один вид. Но я был, так сказать, предан одному особому недугу. Я не знаю, почему я должен называть это греческим именем, потому что это достаточно хорошо описывается как “одышка”. Ее приступ длится очень недолго, как шквал на море; обычно он заканчивается в течение часа. Кто в самом деле смог бы надолго испустить последний вздох? 2. Я прошел через все болезни и опасности плоти; но ничто не кажется мне более неприятным, чем это. И это естественно; ибо все остальное можно назвать болезнью; но это своего рода продолжающийся "последний вздох”. Поэтому врачи называют это “практикой того, как умереть”. В какой-то день дыханию удастся сделать то, что оно так часто пробовало. 3. Неужели вы думаете, что я пишу это письмо в веселом расположении духа только потому, что мне удалось сбежать? Было бы абсурдно радоваться такому предполагаемому восстановлению здоровья, как было бы абсурдно для подсудимого воображать, что он выиграл свое дело, когда ему удалось отложить судебное разбирательство. И все же, несмотря на мое затрудненное дыхание, я никогда не переставал пребывать в безопасности, погруженный в веселые и отважные мысли.
4. “Что?” Я говорю себе: “Неужели смерть так часто испытывает меня?" Пусть так и будет; я сам долгое время испытывал смерть.”“Когда?” ты спрашиваешь. До моего рождения. Смерть - это небытие, и я уже знаю, что это значит. То, что было до меня, повторится после меня. Если в этом состоянии есть какие-то страдания, то такие страдания должны были быть и в прошлом, до того, как мы вышли на дневной свет. Однако на самом деле тогда мы не испытывали никакого дискомфорта. 5. И я спрашиваю вас, не скажете ли вы, что величайшим из глупцов был тот, кто верил, что лампе хуже, когда она погашена, чем до того, как ее зажгли? Мы, смертные, тоже зажигаемся и гаснем; между ними наступает период страданий, но с обеих сторон царит глубокий покой. Ибо, если я не очень сильно ошибаюсь, мой дорогой Луцилий, мы заблуждаемся, думая, что смерть только следует за нами, тогда как на самом деле она и предшествовала нам, и, в свою очередь, последует за нами. Какое бы состояние ни существовало до нашего рождения, это смерть. Ибо какое имеет значение, начинаете ли вы вообще или прекращаете, поскольку результатом обоих этих состояний является небытие?
6. Я никогда не переставал подбадривать себя подобными советами, молча, конечно, поскольку у меня не было сил говорить; затем мало-помалу эта одышка, уже превратившаяся в своего рода одышливое дыхание, появлялась с большими интервалами, а затем замедлилась и, наконец, прекратилась. Даже к этому времени, хотя удушье прекратилось, дыхание не приходит и не выходит нормально; я все еще чувствую своего рода колебание и задержку в дыхании. Пусть будет так, как ей заблагорассудится, при условии, что из души не вырвется вздоха. 7. Примите от меня эту уверенность – я никогда не испугаюсь, когда наступит последний час; я уже подготовлен и не планирую на целый день вперед. Но восхваляете ли вы и подражаете ли человеку, которого не огорчает смерть, хотя он получает удовольствие от жизни. Ибо какая добродетель в том, чтобы уйти, когда тебя выгоняют? И все же даже в этом есть добродетель: меня действительно выгоняют, но это выглядит так, как если бы я уходил добровольно. По этой причине мудрого человека никогда нельзя выгнать, потому что это означало бы удаление с места, которое он не хотел покидать; а мудрый человек ничего не делает против своей воли. Он избегает необходимости, потому что желает делать то, к чему вынуждает его необходимость. Прощай.
LV. На вилле Ватии
1. Я только что вернулся с прогулки в своих носилках; и я так устал, как будто прошел это расстояние пешком, а не сидел. Даже быть несомыми в течение какого-либо периода времени - тяжелая работа, возможно, тем более, что это неестественное упражнение; ибо природа дала нам ноги, с помощью которых мы сами ходим, и глаза, с помощью которых мы сами видим. Наша роскошь обрекла нас на слабость; мы перестали быть способными делать то, от чего долгое время отказывались. 2. Тем не менее, я счел необходимым встряхнуть свое тело, чтобы вытрясти желчь, скопившуюся у меня в горле, если это было моей проблемой, или, если само дыхание внутри меня по какой-то причине стало слишком густым, чтобы встряска, которая, как я чувствовал, была мне полезна, могла сделать его тоньше. Поэтому я настоял на том, чтобы меня везли дольше обычного по привлекательному пляжу, который изгибается между Кумами и загородным домом Сервилия Ватии, окруженный морем с одной стороны и озером с другой, точно узкая тропинка. Он был плотно утрамбован из-за недавнего шторма; поскольку, как вы знаете, волны, когда они сильно и быстро набегают на берег, выравнивают его; но продолжительный период хорошей погоды разрыхляет его, когда песок, который вода сохраняет твердым, теряет свою влагу.
3. По своему обыкновению, я начал осматриваться в поисках чего-нибудь, что могло бы мне пригодиться, когда мой взгляд упал на виллу, которая когда-то принадлежала Ватии. Так вот где этот знаменитый преторианский миллионер провел свою старость! Он прославился только своей праздной жизнью, и только по этой причине его считали счастливчиком. Ибо всякий раз, когда людей губила их дружба с Азинием Галлом, всякий раз, когда других губила их ненависть к Сеяну, а позже и их близость с ним, – ибо оскорблять его было не опаснее, чем любить его, – люди обычно восклицали: “О Ватия, ты один знаешь, как жить!” 4. Но то, что он знал, - это как прятаться, а не как жить; и имеет большое значение, будет ли твоя жизнь праздной или бездельной. Так что при жизни Ватии я ни разу не проезжал мимо его загородной усадьбы, не сказав себе: “Здесь покоится Ватия!”
Но, мой дорогой Луцилий, философия - это нечто святое, то, чему следует поклоняться, причем настолько, что сама подделка доставляет удовольствие. Ибо основная масса человечества считает праздным человека, который удалился от общества, свободен от забот, самодостаточен и живет для себя; но эти привилегии могут быть наградой только мудрому человеку. Знает ли тот, кто является жертвой тревоги, как жить для себя? Что? Знает ли он вообще (и это в первую очередь важно), как жить вообще? 5. Для человека, который бежал от дел и от людей, который был изгнан в уединение несчастьем, которое навлекли на него его собственные желания, который не может видеть своего ближнего более счастливым, чем он сам, который из-за страха спрятался, подобно испуганному и вялому животному. – этот человек живет не для себя, он живет ради своего живота, своего сна и своей похоти, – и это самая постыдная вещь в мире. Тот, кто ни для кого не живет, не обязательно живет для себя. Тем не менее, в стойкости и приверженности своей цели так много от того, что даже медлительность, если ее упорно поддерживать, приобретает у нас вид авторитета.
6. Я не смог бы точно описать виллу, поскольку знаком только с фасадом дома и с теми частями, которые находятся на виду у всех и могут быть видны простому прохожему. Здесь есть два грота, которые стоили большого труда, размером с самый просторный зал, сделанные вручную. Один из них не пропускает солнечные лучи, в то время как другой удерживает их до захода солнца. Через платановую рощу протекает также ручей, который питается как морем, так и озером Ахерон; он пересекает рощу точно так же, как беговая дорожка, и достаточно велик, чтобы содержать рыбу, хотя его воды постоянно убывают. Однако, когда море спокойно, они не пользуются ручьем, прикасаясь к хорошо заполненным водам только тогда, когда штормы устраивают рыбакам вынужденный отпуск. 7. Но самое удобное в вилле - это то, что Байя находится по соседству, она свободна от всех неудобств этого курорта и в то же время наслаждается его удовольствиями. Я сам разбираюсь в этих достопримечательностях и считаю, что эта вилла подходит для любого времени года. Она выходит на западный ветер, который она перехватывает таким образом, что Байи лишен его. Так что, похоже, Ватиа не был дураком, когда выбрал это место как лучшее для проведения своего досуга, когда оно уже было бесплодным и ветхим.
8. Однако место, где человек живет, мало может способствовать спокойствию; именно ум должен делать все приятным для себя. Я видел людей, впавших в уныние на веселой и прелестной вилле, и я видел, как они, судя по всему, были заняты делом посреди уединения. По этой причине вы не должны отказываться верить, что ваша жизнь устроена хорошо только потому, что вы сейчас не в Кампании. Но почему вы не там? Просто позвольте своим мыслям переместиться даже в это место. 9. Вы можете беседовать со своими друзьями, когда они отсутствуют, и действительно, так часто, как пожелаете, и так долго, как пожелаете. Ибо мы наслаждаемся этим, величайшим из удовольствий, тем более, когда мы вдали друг от друга. Ибо присутствие друзей делает нас привередливыми; и поскольку мы можем в любое время поговорить или посидеть вместе, расставшись, мы не думаем о тех, кого только что увидели. 10. И мы должны с радостью переносить отсутствие друзей просто потому, что каждый неизбежно часто отсутствует со своими друзьями, даже когда они присутствуют. Включите в число таких случаев, во-первых, ночи, проведенные порознь, затем различные мероприятия, которые есть у каждого из двух друзей, затем личные занятия каждого и их поездки в страну, и вы увидите, что зарубежные поездки не отнимают у нас многого. 11. Друга следует поддерживать в духе; такой друг никогда не может отсутствовать. Он может видеть каждый день того, кого пожелает увидеть.
Поэтому я хотел бы, чтобы вы делились со мной своими занятиями, едой и прогулками. Мы жили бы в слишком узких рамках, если бы что-то было запрещено нашим мыслям. Я вижу тебя, мой дорогой Луцилий, и в этот самый момент я слышу тебя; я с тобой до такой степени, что сомневаюсь, не начать ли мне писать тебе записки вместо писем. Прощай.
LVI. О тишине и изучении
1. Будь я проклят, если я считаю, что человеку, который уединяется, чтобы учиться, требуется что-то большее, чем молчание! Представьте, какое разнообразие звуков отдается в моих ушах! Я снимаю квартиру прямо над купальней. Так что представьте себе набор звуков, которые достаточно сильны, чтобы заставить меня возненавидеть саму свою способность слышать! Когда ваш энергичный джентльмен, например, упражняется, размахивая свинцовыми гирями; когда он усердно работает или делает вид, что усердно работает, я слышу, как он кряхтит; и всякий раз, когда он выпускает задержанное дыхание, я слышу его хриплое и пронзительное дыхание. Или, возможно, я замечаю какого-нибудь лентяя, довольствующегося дешевым растиранием, и слышу хруст бьющей ладони по его плечу, различающийся по звуку в зависимости от того, лежит рука на плоской или впадине. Затем, возможно, появляется профессионал, выкрикивающий партитуру; это завершающий штрих. 2. Добавьте к этому арест случайного дебошира или карманника, шум человека, которому всегда нравится слышать собственный голос в ванной, или энтузиаста, который ныряет в бассейн с невообразимым шумом и плеском. Помимо всех тех, чьи голоса, по крайней мере, хороши, представьте себе щипача за волосы с его пронзительным, визгливым голосом, - в целях рекламы, – постоянно дающего ему волю и никогда не придерживающего язык, за исключением тех случаев, когда он щиплет подмышки и заставляет свою жертву кричать. Затем продавец пирожных с его разнообразными выкриками, колбасник, кондитер и все торговцы едой, предлагающие свой товар, каждый со своей особой интонацией.
3. Итак, ты говоришь: “Какие железные нервы или притупленный слух должны быть у тебя, если твой разум может продержаться среди стольких звуков, таких разнообразных и столь диссонирующих, когда нашего друга Хрисиппа приводят к смерти постоянные приветствия ”доброго утра"!" Но я уверяю вас, что этот грохот значит для меня не больше, чем шум волн или падающей воды; хотя вы напомните мне, что некое племя однажды перенесло свой город просто потому, что не могло выносить грохот нильского водопада. 4. Слова, кажется, отвлекают меня больше, чем шумы; ибо слова требуют внимания, а шумы просто наполняют уши и бьют по ним. Среди звуков, которые доносятся вокруг, не отвлекая меня, я могу назвать проезжающие экипажи, машиниста в том же квартале, точильщика пил поблизости или какого-нибудь парня, который демонстрирует с маленькими дудочками и флейтами у Журчащего фонтана, скорее крича, чем поя.
5. Кроме того, прерывистый шум расстраивает меня больше, чем постоянный. Но к этому времени я уже закалил свои нервы против всего подобного, так что могу выносить даже боцмана, на повышенных тонах отсчитывающего время для своей команды. Ибо я заставляю свой разум концентрироваться и не даю ему отвлекаться на вещи вне себя; все, что находится снаружи, может быть бедламом, при условии, что внутри нет беспокойства, при условии, что страх не борется в моей груди с желанием, при условии, что подлость и расточительность не противоречат друг другу, не мешают одно другому. Ибо какая польза от тихого соседства, если наши эмоции бушуют вовсю?
6. Была ночь, и весь мир погрузился в покой.
Это неправда; ибо невозможно обрести настоящий покой, если разум не убаюкал. Ночь скорее выявляет наши проблемы, чем прогоняет их; она просто меняет форму наших забот. Ибо даже когда мы ищем сна, моменты бессонницы так же мучительны, как и днем. Истинное спокойствие - это состояние, которого достигает ненаправленный ум, когда он расслаблен. 7. Подумайте о несчастном человеке, который добивается сна, уступая тишине свой просторный особняк, который, чтобы ни один звук не тревожил его слух, приказывает всей свите своих рабов вести себя тихо и чтобы всякий, кто приближается к нему, ходил на цыпочках; он ворочается с боку на бок и ищет беспокойного сна среди своих тревог! 8. Он жалуется, что слышал звуки, хотя на самом деле он их вообще не слышал. Причина, спросите вы? Его душа в смятении; ее нужно успокоить и обуздать ее мятежный ропот. Вам не нужно предполагать, что душа пребывает в покое, когда тело неподвижно. Иногда тишина означает беспокойство.
Поэтому мы должны побуждать себя к действию и заниматься благими интересами, как только оказываемся во власти неконтролируемой медлительности. 9. Великие полководцы, когда они видят, что их люди бунтуют, сдерживают их каким-нибудь трудом или заставляют их совершать небольшие набеги. У сильно занятого человека нет времени на распутство, и общеизвестно, что от пагуб досуга можно избавиться с помощью тяжелой работы. Хотя люди часто могли подумать, что я стремился к уединению, потому что испытывал отвращение к политике и сожалел о своем несчастном и неблагодарном положении, все же в уединении, к которому меня загнали опасения и усталость, мои амбиции иногда проявляются с новой силой. Ибо оно утихло не потому, что мои амбиции были искоренены, а потому, что оно было утомлено или, возможно, даже выведено из себя провалом своих планов. 10. То же самое и с роскошью, которая иногда кажется ушедшей, а затем, когда мы исповедуем бережливость, начинает нас беспокоить и в условиях нашей экономии стремится к удовольствиям, которые мы просто оставили, но не осудили. Действительно, чем незаметнее оно приходит, тем больше его сила. Ибо все нескрываемые пороки менее серьезны; болезнь также находится дальше на пути к излечению, когда она вырывается из сокрытия и проявляет свою силу. Так и с жадностью, честолюбием и другими пороками ума – вы можете быть уверены, что они приносят наибольший вред, когда скрываются за видимостью здравомыслия.
11. Мужчины думают, что мы на пенсии, но это не так. Ибо если мы искренне удалились, подали сигнал к отступлению и презрели внешние привлекательности, тогда, как я заметил выше, ничто внешнее не будет отвлекать нас; никакая музыка людей или птиц не может прервать хороших мыслей, когда они однажды стали стойкими и уверенными. 12. Ум, который вздрагивает от слов или случайных звуков, нестабилен и еще не замкнулся в себе; он содержит в себе элемент беспокойства и укоренившегося страха, и это делает человека жертвой заботы, как говорит наш Вергилий:
Я, которого в былые времена ни один дротик не мог обратить в бегство,
ни греки, с теснящимися рядами пехоты.
Теперь вздрагивай при каждом звуке и бойся воздуха,
Как за моего ребенка, так и за груз, который я несу.
13. Этот человек в своем первом состоянии мудр; он не бледнеет ни от размахивающего копья, ни от лязгающих доспехов сомкнувшегося врага, ни от шума пораженного города. Этому человеку в его втором состоянии не хватает знаний, он боится за свои собственные интересы, он бледнеет при каждом звуке; любой крик принимается за боевой клич и повергает его в уныние; малейшее беспокойство заставляет его затаить дыхание от страха. Это груз, который заставляет его бояться. 14. Выберите любого, кого пожелаете, из числа ваших любимцев Фортуны, несущих свои многочисленные обязанности, свое многочисленное бремя, и вы увидите портрет героя Вергилия, “боящегося и за своего ребенка, и за груз, который он несет”.
Поэтому вы можете быть уверены, что находитесь в мире с самим собой, когда никакой шум не подготавливает вас, когда никакое слово не выводит вас из себя, будь то лесть или угроза, или просто пустой звук, жужжащий вокруг вас бессмысленным шумом. 15. “Что тогда?” вы скажете: “Разве иногда не проще просто избежать шума?” Я признаю это. Соответственно, я перееду из своего нынешнего жилища. Я просто хотел проверить себя и попрактиковаться. Зачем мне еще мучиться, когда Улисс нашел такое простое средство для своих товарищей даже против песен Сирен? Прощай.
LVII. Об испытаниях Путешествия
1. Когда мне пришло время возвращаться в Неаполь из Байи, я легко убедил себя, что бушует шторм и я могу избежать еще одной поездки морем; и все же дорога была так глубоко заляпана грязью на всем пути, что, тем не менее, можно было подумать, что я совершил путешествие. В тот день мне пришлось в полной мере испытать судьбу спортсмена; за помазанием, с которого мы начали, последовала посыпка песком в туннеле Неаполя. 2. Никакое место не могло быть длиннее этой тюрьмы; ничто не могло быть тусклее этих факелов, которые позволяли нам не видеть во тьме, а видеть саму тьму. Но, даже предположив, что в этом месте был свет, пыль, которая является угнетающей и неприятной вещью даже на открытом воздухе, уничтожила бы свет; насколько хуже пыль там, где она накатывается сама на себя и, будучи запертой без вентиляции, сдувается обратно в лица тем, кто ее разжигает! Таким образом, мы столкнулись с двумя неудобствами одновременно, и они были диаметрально разными: мы боролись и с грязью, и с пылью на одной и той же дороге и в один и тот же день.
3. Мрак, однако, дал мне некоторую пищу для размышлений; я почувствовал определенный душевный трепет и трансформацию, не сопровождаемую страхом, из-за новизны и неприятности необычного происшествия. Конечно, в данный момент я говорю вам не о себе, потому что я далек от совершенства или даже от человека средних качеств; я имею в виду того, над кем фортуна потеряла свой контроль. Даже ум такого человека будет охвачен трепетом, и он изменит цвет лица. 4. Ибо есть определенные эмоции, мой дорогой Луцилий, которых никакое мужество не может избежать; природа напоминает мужеству, насколько оно бренно. И поэтому он морщит лоб, когда перспектива становится отталкивающей, вздрагивает при внезапных видениях, и у него кружится голова, когда он стоит на краю высокой пропасти и смотрит вниз. Это не страх; это естественное чувство, которое не может подавить разум. 5. Вот почему некоторые храбрецы, наиболее готовые пролить свою собственную кровь, не выносят вида крови других. Некоторые люди падают в обморок при виде только что нанесенной раны; другие испытывают аналогичное воздействие при обращении или осмотре старой гноящейся раны. А другие встречают удар меча с большей готовностью, чем видят, как он наносится.
6. Соответственно, как я уже сказал, я пережил определенную трансформацию, хотя это нельзя было назвать замешательством. Затем, при первом проблеске вернувшегося дневного света, мое хорошее настроение вернулось ко мне без всяких предвидений или приказов. И я начал размышлять и думать, как глупо с нашей стороны бояться определенных объектов в большей или меньшей степени, поскольку все они заканчиваются одинаково. Ибо какая разница, рухнет ли на нас сторожевая башня или гора? Вы обнаружите, что никакой разницы вообще нет. Тем не менее, найдутся люди, которые будут бояться последнего несчастного случая в большей степени, хотя оба несчастных случая одинаково смертельны; настолько верно, что страх направлен не на следствие, а на причину следствия. 7. Вы полагаете, что я сейчас имею в виду стоиков, которые считают, что душа человека, придавленная огромным грузом, не может устоять и немедленно рассеивается, потому что у нее не было свободной возможности уйти? Это не то, что я делаю; те, кто так думает, по моему мнению, ошибаются. 8. Точно так же, как огонь не может быть подавлен, поскольку он будет выходить за пределы тела, которое его подавляет; точно так же, как воздух не может быть поврежден ударами или даже разрезан, но течет обратно вокруг объекта, которому он уступает место; точно так же душа, состоящая из тончайших частиц, не может быть задержана или уничтожена внутри тела, но, в силу своей тонкой субстанции, она скорее выйдет через тот самый объект, которым ее раздавливают. Точно так же, как молния, независимо от того, насколько широко она бьет и вспыхивает, возвращается через узкое отверстие, так и душа, которая все еще тоньше огня, имеет путь к спасению через любую часть тела. 9. Таким образом, мы подходим к такому вопросу, может ли душа быть бессмертной. Но будьте уверены в следующем: если душа переживает тело после того, как тело раздавлено, душа никоим образом не может быть раздавлена именно потому, что она не погибает; ибо правило бессмертия никогда не допускает исключений, и ничто не может повредить тому, что вечно. Прощай.
LVIII. О Том , Чтобы Быть
1. Насколько скуден словами наш язык, нет, насколько беден, я не понимал полностью до сегодняшнего дня. Мы случайно заговорили о Платоне, и для обсуждения были подняты тысячи тем, которые нуждались в названиях, но при этом не имели таковых; и были некоторые другие, которые когда-то имели, но с тех пор утратили свои слова, потому что мы слишком бережно относились к их использованию. Но кто может вытерпеть, чтобы быть милым посреди бедности? 2. Есть насекомое, называемое греками oestrus, которое сводит с ума скот и разбрасывает его по пастбищам; раньше оно называлось asilus на нашем языке, как вы можете полагаться на авторитет Вергилия:-
Возле рощ Силаруса и в тени
зеленых дубов эке Альбурнуса порхает насекомое, названное римлянами
Asilus; по-гречески
это слово переводится как эструс. С грубым
и пронзительным звуком он жужжит и гонит по лесу обезумевшие от ужаса стада.
............
3. Из чего я делаю вывод, что это слово вышло из употребления. И, чтобы не заставлять вас ждать слишком долго, в ходу были некоторые несложные слова, такие как cernere ferro inter se, что еще раз докажет Вергилий: -
Великие герои, родившиеся в разных землях, пришли, чтобы
 уладить дела взаимно с помощью меча.
Это “урегулирование вопросов” мы теперь выражаем через decernere. Простое слово устарело. 4. Древние говорили iusso вместо iusseroв условных предложениях. Вам не обязательно верить мне на слово, но вы можете снова обратиться к Вергилию: -
Другие солдаты будут вести бой
вместе со мной, там, где я прикажу.
5. В мои намерения не входит показывать на этом множестве примеров, сколько времени я потратил впустую на изучение языка; я просто хочу, чтобы вы поняли, сколько слов, которые были распространены в работах Энния и Акция, заплесневели с возрастом; в то время как даже в случае с Вергилием, чьи работы изучаются ежедневно, некоторые из его слов были украдены у нас.
6. Я полагаю, вы скажете: “Какова цель и значение этой преамбулы?” Я не буду держать вас в неведении; я желаю, если возможно, произнести вам слово essentia и добиться благоприятного слушания. Если я не смогу этого сделать, я рискну, даже если это выведет вас из себя. У меня есть Цицерон, как авторитет в использовании этого слова, и я считаю его могущественным авторитетом. Если вам нужны свидетельства о более позднем времени, я процитирую Фабиана, осторожного в выражениях, образованного и настолько отточенного по стилю, что он удовлетворит даже наши изысканные вкусы. Ибо что мы можем сделать, мой дорогой Луцилий? Как иначе мы можем найти слово для обозначения того, что греки называют οὐσία, чего-то незаменимого, чего-то, что является естественной основой всего? Соответственно, я прошу вас позволить мне использовать это слово essentia. Тем не менее я приложу все усилия, чтобы воспользоваться привилегией, которую вы мне предоставили, как можно бережнее; возможно, я удовлетворюсь простым правом. 7. Но какую пользу принесет мне ваша снисходительность, если, о чудо, я никак не могу выразить по-латыни значение слова, которое дало мне возможность порицать бедность нашего языка? И вы еще больше осудите наши узкие римские границы, когда узнаете, что есть односложное слово, которое я не могу перевести. “Что это?” вы спросите. Это словоνν. Вы считаете, что мне недостает легкости; вы полагаете, что это слово уже под рукой, что его можно было бы перевести с помощью quod est. Я замечаю, однако, большую разницу; вы вынуждаете меня передавать существительное глаголом. 8. Но если я должен это сделать, я передам это через quod est. По словам нашего друга, человека большой учености, который упомянул об этом факте сегодня, Платон выражает эту идею шестью способами. И я объясню вам их все, если сначала позволите указать, что есть нечто, называемое родом, и нечто, называемое видом.
Однако в настоящее время мы ищем первичную идею рода, от которой зависят другие, различные виды, которая является источником всей классификации, термином, охватывающим универсальные идеи. И идея рода будет достигнута, если мы начнем вести обратный отсчет от частностей; ибо таким образом мы вернемся к первичному понятию. 9. Итак, “человек” - это вид, как говорит Аристотель; так же как и ”лошадь“ или ”собака". Следовательно, мы должны обнаружить какую-то общую связь для всех этих терминов, ту, которая охватывает их и подчиняет себе. А это что такое? Это “животное”. И так появляется род “животное”, включающий все эти термины: “человек”, “лошадь” и “собака”. 10. Но есть определенные существа, которые обладают жизнью (анима) и все же не являются “животными”. Ибо общепризнано, что растения и деревья обладают жизнью, и именно поэтому мы говорим о них как о живущих и умирающих. Следовательно, термин “живые существа” будет занимать еще более высокое место, поскольку в эту категорию входят как животные, так и растения. Однако некоторым объектам не хватает жизни, таким как камни. Следовательно, будет другой термин, который будет иметь приоритет над “живыми существами", и это “субстанция”. Я классифицирую “субстанцию”, говоря, что все субстанции являются либо одушевленными, либо неодушевленными. 11. Но все же есть нечто, превосходящее “субстанцию”; ибо мы говорим об определенных вещах как об обладающих субстанцией, а о некоторых вещах как о лишенных субстанции. Каким же тогда будет термин, от которого происходят эти вещи? Это то, чему мы недавно дали неподходящее название “то, что существует”. Ибо, используя этот термин, они будут разделены на виды, так что мы можем сказать: то, что существует, либо обладает субстанцией, либо ей недостает.
12. Следовательно, это и есть род – первичный, изначальный и (если обыграть это слово) “общий”. Конечно, существуют и другие роды, но это “особые” роды: “человек”, например, является родом. Ибо “человек” включает в себя виды: по нациям – греческие, римские, парфянские; по цветам – белые, черные, желтые. Этот термин включает также индивидов: Катона, Цицерона, Лукреция. Таким образом, “человек” подпадает под категорию рода в той мере, в какой он включает в себя множество видов; но в той мере, в какой он подчинен другому термину, он подпадает под категорию вида. Но род “того, что существует” является общим и не имеет превосходящего его термина. Это первый термин в классификации вещей, и под ним подразумеваются все вещи.
13. Стоики поставили бы впереди этого еще один род, еще более первичный; о нем я расскажу немедленно, после доказательства того, что род, о котором говорилось выше, справедливо был поставлен на первое место, поскольку он сам по себе способен включать в себя все. 14. Поэтому я разделяю “то, что существует” на эти два вида – вещи с субстанцией и вещи без нее. Третьего класса не существует. И как мне распределить “вещество”? Говоря, что оно либо одушевленное, либо неодушевленное. И как мне распределить “одушевленное”? Говоря: “Некоторые вещи обладают разумом, в то время как другие обладают только жизнью”. Или эту идею можно выразить следующим образом: “Некоторые вещи обладают способностью к движению, прогрессу, изменению положения, в то время как другие укоренены в земле; их питают, и они растут только через свои корни”. Опять же, на какие виды я разделяю “животных”? Они либо скоропортящиеся, либо нетленные. 15. Некоторые стоики рассматривают первичный род как "нечто”. Я добавлю причины, которые они приводят в обоснование своей веры; они говорят: “в порядке природы некоторые вещи существуют, а другие не существуют. И даже то, чего не существует, на самом деле является частью порядка природы. Что это такое, легко придет в голову, например, кентавры, гиганты и все другие порождения неразумного мышления, которые начали приобретать определенную форму, хотя и не обладают телесной последовательностью ”.
16. Но теперь я возвращаюсь к теме, которую обещал обсудить для вас, а именно, как получилось, что Платон разделил все существующие вещи на шесть различных категорий. Первый класс “того, что существует” не может быть постигнут ни зрением, ни осязанием, ни каким-либо другим из чувств; но он может быть постигнут мыслью. Любая общая концепция, такая как общая идея “человек”, не попадает в поле зрения; но “человек”, в частности, попадает; как, например, Цицерон, Катон. Термин “животное” не воспринимается; он постигается только мыслью. Однако мы видим конкретное животное, например, лошадь, собаку.
17. Согласно Платону, второй класс “существующих вещей” - это то, что является выдающимся и выделяется над всем остальным; это, по его словам, существует в высшей степени. Слово “поэт” употребляется без разбора, ибо этот термин применяется ко всем авторам стихов; но у греков оно стало отличительным признаком отдельного человека. Вы знаете, что Гомера имеют в виду, когда слышите, как люди говорят “поэт”. Что же тогда представляет собой это выдающееся Существо? Бог, несомненно, тот, кто больше и могущественнее всех остальных.
18. Третий класс состоит из тех вещей, которые существуют в собственном смысле этого термина; их бесчисленное множество, но они находятся за пределами нашего поля зрения. “Что это?” спросите вы. Это, так сказать, собственная мебель Платона; он называет их “идеями”, и из них создаются все видимые вещи, и по их образцу все создается. Они бессмертны, неизменны, неприкосновенны. 19. И эта "идея“, или, скорее, концепция Платона о ней, такова: “‘Идея’ - это вечный образец тех вещей, которые созданы природой”. Я поясню это определение, чтобы представить вам предмет в более ясном свете: предположим, что я хочу создать ваше подобие; я обладаю в вашем лице образцом этой картины, откуда мой разум черпает определенные очертания, которые он должен воплотить в своей собственной работе. Таким образом, тот внешний вид, который дает мне инструкции и руководство, этот образец, которому я должен подражать, и есть “идея”. Следовательно, природа обладает бесконечным количеством таких образцов – людей, рыб, деревьев, по образцу которых создается все, что природа должна создать.
20. На четвертое место мы поставим “форму”. И если вы хотите знать, что означает “форма”, вы должны обратить пристальное внимание, обратившись к Платону, а не ко мне, чтобы объяснить сложность предмета. Однако мы не можем проводить тонкие различия, не сталкиваясь с трудностями. Минуту назад я использовал художника в качестве иллюстрации. Когда художник желал воспроизвести Вергилия в красках, он смотрел на самого Вергилия. "Идеей” был внешний вид Вергилия, и это был образец задуманной работы. То, что художник черпает из этой “идеи” и воплощает в своей собственной работе, и есть “форма”. 21. Вы спрашиваете меня, в чем разница? Первое - это узор; в то время как второе - это форма, взятая из узора и воплощенная в работе. Наш художник следует одному, но создает другое. Статуя имеет определенный внешний вид; этот внешний вид статуи и есть “форма”. И сам узор имеет определенный внешний вид, глядя на который скульптор вылепил свою статую; это и есть “идея”. Если вы хотите провести дальнейшее различие, я скажу, что “форма” находится в работе художника, “идея” вне его работы, и не только вне ее, но и предшествует ей.
22. Пятый класс состоит из вещей, которые существуют в обычном смысле этого термина. Эти вещи - первое, что имеет отношение к нам; здесь у нас есть все такие вещи, как люди, скот и прочее. К шестому классу относится все то, что имеет фиктивное существование, например, пустота или время.
Все, что является конкретным для зрения или осязания, Платон не включает в число вещей, которые, по его мнению, существуют в строгом смысле этого термина. Это первое, что имеет отношение к нам: здесь у нас есть все такие вещи, как люди, скот и прочее. Ибо они находятся в состоянии изменения, постоянно уменьшаясь или увеличиваясь. Никто из нас в старости не остается тем же человеком, каким он был в молодости, и на следующий день не остается тем же, что и накануне. Наши тела движутся подобно текущим водам; каждый видимый объект сопровождает время в его бегстве; из того, что мы видим, ничто не является неизменным. Даже я сам, комментируя это изменение, меняюсь сам. 23. Это именно то, что говорит Гераклит: “Мы дважды спускаемся в одну и ту же реку, и все же в другую реку”. Ибо ручей все еще носит то же название, но вода уже утекла мимо. Конечно, это гораздо более очевидно в реках, чем в человеческих существах. Тем не менее, мы, смертные, также проносимся мимо не менее быстрым курсом; и это побуждает меня поражаться нашему безумию в привязанности к такой мимолетной вещи, как тело, и в страхе, что однажды мы можем умереть, когда каждое мгновение означает смерть нашего предыдущего состояния. Неужели вы не перестанете бояться, что однажды может случиться то, что на самом деле происходит каждый день? 24. Вот и все о человеке – субстанции, которая утекает и распадается, подверженная любому влиянию; но и вселенная, бессмертная и долговечная, как она есть, меняется и никогда не остается прежней. Ибо, хотя оно имеет внутри себя все, что у него было, оно имеет это иным способом, чем тот, которым оно было раньше; оно постоянно меняет свое устройство.
25. “Очень хорошо, ” скажете вы, “ какую пользу я получу от всех этих прекрасных рассуждений?” Никаких, если вы хотите, чтобы я ответил на ваш вопрос. Тем не менее, точно так же, как гравер дает отдых своим глазам, когда они долгое время находились в напряжении и устали, отрывает их от работы и, как говорится, “пирует” ими; так и мы иногда должны расслаблять наши умы и освежать их каким-нибудь развлечением. Но пусть даже вашим развлечением будет работа; и даже из этих различных форм развлечения вы выберете, если будете бдительны, то, что может оказаться полезным. 26. Такова моя привычка, Луцилий: я стараюсь извлечь и сделать полезным какой-нибудь элемент из каждой области мысли, независимо от того, насколько далеко она может быть от философии. Итак, что может с меньшей вероятностью изменить характер, чем темы, которые мы обсуждали? И как “идеи” Платона могут сделать меня лучше? Что я могу почерпнуть из них такого, что сдержит мои аппетиты? Возможно, самой мысли о том, что всем этим вещам, которые служат нашим чувствам, которые возбуждают нас, Платон отказывает в месте среди вещей, которые действительно существуют. 27. Следовательно, такие вещи воображаемы, и хотя в данный момент они имеют определенный внешний вид, все же они ни в коем случае не являются постоянными или существенными; тем не менее, мы жаждем их так, как если бы они всегда существовали или как если бы мы всегда ими обладали.
Мы слабые, водянистые существа, стоящие посреди нереальности; поэтому давайте обратим наши умы к тому, что вечно. Давайте обратимся к идеальным очертаниям всех вещей, которые парят в вышине, и к Богу, который движется среди них и планирует, как он может защитить от смерти то, что он не смог сделать нетленным, потому что это запрещала его субстанция, и таким образом с помощью разума преодолеть недостатки тела. 28. Ибо все вещи пребывают не потому, что они вечны, но потому, что они защищены заботой того, кто управляет всеми вещами; но то, что было нетленным, не нуждалось бы в хранителе. Мастер-строитель сохраняет их в безопасности, преодолевая слабость их ткани своей собственной силой. Давайте презирать все, что представляет собой столь малую ценность, что заставляет нас сомневаться в том, существует ли оно вообще. 29. Давайте в то же время поразмыслим, видя, что Провидение спасает от его опасностей сам мир, который не менее смертен, чем мы сами, что в какой-то степени наше собственное провидение может заставить наши ничтожные тела дольше оставаться на земле, если только мы приобретем способность контролировать и сдерживать те удовольствия, из-за которых погибает большая часть человечества. 30. Сам Платон, прилагая усилия, дожил до глубокой старости. Конечно, он был счастливым обладателем сильного и крепкого тела (само его имя было дано ему из-за широкой грудной клетки); но его силы сильно подорвали морские путешествия и отчаянные приключения. Тем не менее, ведя скромный образ жизни, ограничивая все, что возбуждает аппетит, и уделяя кропотливое внимание самому себе, он достиг этого преклонного возраста, несмотря на множество препятствий. 31. Я уверен, что вы знаете, что Платону посчастливилось, благодаря его бережливой жизни, умереть в свой день рождения, когда ему исполнился ровно восемьдесят один год. По этой причине мудрецы Востока, случайно оказавшиеся в то время в Афинах, принесли ему жертву после его смерти, полагая, что продолжительность его дней была слишком велика для смертного человека, поскольку он округлил идеальное число девять раз по девять. Я не сомневаюсь, что он был бы вполне готов отказаться от нескольких дней из этой суммы, равно как и от жертвы.
32. Бережливая жизнь может довести человека до старости; и, на мой взгляд, от старости следует отказываться не больше, чем желать. Есть удовольствие в том, чтобы как можно дольше находиться в собственном обществе, когда мужчина сделал себя достойным наслаждения. Следовательно, вопрос, по которому мы должны высказать свое суждение, заключается в том, следует ли человеку уклоняться от глубокой старости и искусственно приближать конец, вместо того чтобы ждать, когда он наступит. Человек, который вяло ожидает своей участи, почти трус, точно так же, как неумеренно пьет вино тот, кто осушает кувшин досуха и высасывает даже остатки. 33. Но мы также зададим этот вопрос: “Является ли конечная цель жизни отбросами, или это самая ясная и непорочная часть из всех, при условии только, что разум не поврежден, и чувства все еще здоровы, оказывая поддержку духу, а тело не изношено и не умерло раньше времени?” Ибо это имеет большое значение, продлевает ли человек свою жизнь или свою смерть. 34. Но если тело бесполезно для служения, почему бы не освободить борющуюся душу? Возможно, человеку следует сделать это незадолго до того, как наступит срок погашения долга, иначе, когда он наступит, он может оказаться неспособным совершить это действие. И поскольку опасность жить в нищете больше, чем опасность скорой смерти, тот глупец, который отказывается потратить немного времени и выиграть, рискуя получить большую выгоду.
Немногие дожили до глубокой старости и умерли без повреждений, а многие остались инертными, не находя себе применения. Тогда насколько, по-вашему, на самом деле более жестоко потерять часть своей жизни, чем потерять свое право покончить с этой жизнью? 35. Не слушайте меня с неохотой, как будто мое утверждение относится непосредственно к вам, но взвесьте то, что я хочу сказать. Дело в том, что я не откажусь от старости, если старость сохранит меня нетронутым для меня самого и в том, что касается лучшей части меня; но если старость начнет разрушать мой разум и разрушать различные его способности на куски, если она оставит мне не жизнь, а только дыхание жизни, я выбегу из дома, который рушится и шатается. 36. Я не буду избегать болезни, ища смерти, до тех пор, пока болезнь излечима и не мешает моей душе. Я не стану накладывать на себя руки только потому, что мне больно; ибо смерть при таких обстоятельствах - это поражение. Но если я узнаю, что боль нужно терпеть всегда, я уйду, но не из-за боли, а потому, что это будет помехой для меня в том, что касается всех причин, по которым я живу. Тот, кто умирает только потому, что ему больно, - слабак, трус; но тот, кто живет только для того, чтобы смело переносить эту боль, - дурак.
37. Но я слишком долго тянусь; и, кроме того, здесь есть чем заполнить день. И как может человек покончить со своей жизнью, если он не может закончить письмо? Итак, прощайте. Это последнее слово вы прочтете с большим удовольствием, чем все мои убийственные разговоры о смерти. Прощай.
ЛИКС. Об удовольствии и утехе
1. Я получил огромное удовольствие от вашего письма; любезно позвольте мне использовать эти слова в их повседневном значении, не настаивая на их стоическом значении. Ибо мы, стоики, считаем удовольствие пороком. Весьма вероятно, что это порок; но мы привыкли использовать это слово, когда хотим указать на счастливое состояние души. 2. Я осознаю, что если мы проверяем слова по нашей формуле, то даже удовольствие имеет дурную репутацию, а радость может быть достигнута только мудрыми. Ибо “радость” - это приподнятое настроение духа, духа, который верит в доброту и истину своих собственных владений. Однако общепринято считать, что мы испытываем огромную “радость” от должности консула друга, или от его женитьбы, или от рождения его ребенка; но эти события, столь далекие от радости, чаще всего являются началом грядущей печали. Нет, отличительной чертой настоящей радости является то, что она никогда не прекращается и никогда не превращается в свою противоположность.
3. Соответственно, когда наш Вергилий говорит о
Злые радости разума,
его слова красноречивы, но не совсем уместны. Ибо никакая “радость” не может быть злой. Он дал название “радость” удовольствиям и таким образом выразил его значение. Ибо он передал идею о том, что люди находят удовольствие в своем собственном зле. 4. Тем не менее, я не ошибся, сказав, что получил большое “удовольствие” от вашего письма; ибо, хотя невежественный человек может испытывать “радость”, если дело благородное, но, поскольку его эмоции своенравны и, вероятно, вскоре примут другое направление, я называю это “удовольствием”; ибо оно вызвано мнением о ложном благе; оно выходит за рамки контроля и доводится до крайности.
Но, возвращаясь к теме, позвольте мне сказать вам, что меня восхитило в вашем письме. Вы держите свои слова под контролем. Вас не увлекает ваш язык и не уносит за пределы, которые вы сами для себя определили. 5. Многие писатели соблазняются очарованием какой-нибудь заманчивой фразы, относящейся к какой-нибудь теме, отличной от той, которую они намеревались обсуждать. Но в вашем случае это было не так; все ваши слова лаконичны и соответствуют теме, Вы говорите все, что хотите, и при этом имеете в виду гораздо больше, чем говорите. Это доказательство важности вашего предмета, показывающее, что в вашем уме, так же как и в ваших словах, нет ничего лишнего или напыщенного.
6. Однако я нахожу несколько метафор, не совсем смелых, но таких, которые выдержали проверку употреблением. Я также нахожу сравнения; конечно, если кто-то запрещает нам использовать их, утверждая, что только поэты обладают такой привилегией, то он, по-видимому, не читал никого из наших древних прозаиков, которые еще не научились создавать стиль, который должен вызывать аплодисменты. Ибо те писатели, чье красноречие было простым и направлено только на доказательство своей правоты, полны сравнений; и я думаю, что они необходимы не по той же причине, которая делает их необходимыми поэтам, а для того, чтобы они могли служить опорой для нашей слабости, чтобы поставить говорящего и слушателя лицом к лицу с обсуждаемым предметом. 7. Например, в этот самый момент я читаю Секстия; он проницательный человек и философ, который, хотя и пишет по-гречески, придерживается римских стандартов этики. Одно из его сравнений особенно понравилось мне - армия, марширующая пустым квадратом в месте, где можно было ожидать появления врага с любой стороны, готового к битве. “Это, - сказал он, - как раз то, что должен делать мудрый человек; он должен проявить все свои боевые качества со всех сторон, чтобы, где бы ни угрожало нападение, его поддержка была наготове и могла без смущения выполнять команды капитана”. Это то, что мы замечаем в армиях, которые служат под началом великих вождей; мы видим, как все войска одновременно понимают приказы своего генерала, поскольку они устроены так, что сигнал, поданный одним человеком, передается по рядам кавалерии и пехоты в один и тот же момент. 8. Это, заявляет он, еще более необходимо для таких людей, как мы; ибо солдаты часто беспричинно боялись врага, и марш, который они считали наиболее опасным, на самом деле был наиболее безопасным; но безумие не приносит успокоения, страх преследует как авангард, так и тыл колонны, и оба фланга охвачены паникой. Безумие преследуется и сталкивается с опасностью. Оно бледнеет от всего; оно неподготовлено; его пугают даже вспомогательные войска. Но мудрый человек защищен от любых вторжений; он бдителен; он не отступит перед атакой бедности, или горя, или позора, или боли. Он будет неустрашимо идти как против них, так и среди них.
9. Мы, люди, скованы и ослаблены многими пороками; мы долгое время погрязали в них, и нам трудно очиститься. Мы не просто осквернены; они окрашивают нас. Но, чтобы не переходить от одной фигуры к другой, я задам этот вопрос, который я часто обдумываю в своем собственном сердце: почему безумие держит нас в такой настойчивой хватке? Это происходит, во-первых, потому, что мы недостаточно решительно боремся с этим, потому что мы не стремимся к спасению изо всех сил; во-вторых, потому, что мы недостаточно доверяем открытиям мудрецов и не впитываем их слова с открытым сердцем; мы подходим к этой великой проблеме слишком легкомысленно. 10. Но как человек может научиться в борьбе со своими пороками достаточному количеству знаний, если время, которое он уделяет обучению, - это всего лишь количество, оставшееся от его пороков? Никто из нас не погружается глубоко под поверхность. Мы просматриваем только верхнюю часть и считаем, что небольшого количества времени, потраченного на поиски мудрости, достаточно для занятого человека. 11. Что мешает нам больше всего, так это то, что мы слишком легко бываем довольны собой; если мы встречаемся с кем-то, кто называет нас хорошими людьми, или разумными людьми, или святыми людьми, мы видим себя в его описании, не довольствуясь умеренной похвалой, мы принимаем все, что осыпает нас бесстыдной лестью, как будто это нам причитается. Мы согласны с теми, кто называет нас лучшими и мудрейшими из людей, хотя мы знаем, что они склонны ко лжи. И мы настолько самодовольны, что жаждем похвалы за определенные действия, когда особенно сильно зависим от прямо противоположного. Такой человек слышит, как его называют “самым мягким”, когда он подвергает себя пыткам, или “самым щедрым“, когда он занимается грабежом, или ”самым умеренным", когда он находится в разгаре пьянства и похоти. Из этого следует, что мы не желаем исправляться только потому, что считаем себя лучшими из людей.
12. Александр добрался до Индии, разоряя племена, о которых было мало известно даже их соседям. Во время блокады одного города, когда он осматривал стены и искал самое слабое место в укреплениях, он был ранен стрелой. Тем не менее, он долго продолжал осаду, намереваясь завершить начатое. Однако боль в его ране по мере того, как поверхность высыхала и кровотечение прекращалось, усилилась; его нога постепенно онемела, когда он садился на лошадь; и, наконец, когда он был вынужден отступить, он воскликнул: “Все люди клянутся, что я сын Юпитера, но эта рана кричит о том, что я смертен”. 13. Давайте и мы будем действовать таким же образом. Каждый человек, в соответствии со своей судьбой, сбит с толку лестью. Мы должны сказать тому, кто льстит нам: “Вы называете меня разумным человеком, но я понимаю, как много из того, чего я жажду, бесполезно, и как много из того, чего я желаю, принесет мне вред. У меня нет даже знания, которому пресыщение учит животных, о том, какой должна быть мера моей пищи или моего питья. Я еще не знаю, сколько смогу выдержать”.
14. Сейчас я покажу вам, как вы можете узнать, что вы не мудры. Мудрый человек радостен, счастлив и спокоен, непоколебим, он живет на одном уровне с богами. Теперь иди, спроси себя; если ты никогда не впадаешь в уныние, если твой разум не измучен моими предчувствиями, предвкушением того, что должно произойти, если день и ночь твоя душа продолжает свой ровный и непоколебимый путь, честная и довольная собой, тогда ты достиг величайшего блага, которым могут обладать смертные. Однако, если вы ищете всевозможных удовольствий во всех направлениях, вы должны знать, что вам так же не хватает мудрости, как и радости. Радость – это цель, которой вы желаете достичь, но вы сбиваетесь с пути, если ожидаете достичь своей цели, находясь среди богатства и официальных титулов, - другими словами, если вы ищете радость среди забот, то эти объекты, к которым вы стремитесь с таким рвением, как будто они могут принести вам счастье и наслаждение, являются всего лишь причинами горя.
15. Я утверждаю, что все люди такого склада стремятся к радости, но они не знают, где они могут обрести радость, которая была бы великой и непреходящей. Один человек ищет его в пиршествах и потакании своим желаниям; другой - в стремлении к почестям и в окружении толпы клиентов; третий - в своей любовнице; третий – в праздном проявлении культуры и в литературе, которая не способна исцелять; всех этих людей сбивают с пути наслаждения, которые обманчивы и недолговечны - как, например, опьянение, которое за один час веселого безумия платит многодневной болезнью, или как аплодисменты и популярность восторженного одобрения, которые приобретаются и искупаются ценой большого душевного беспокойства. .
16. Поэтому подумайте о том, что результатом мудрости является радость, которая не прерывается и продолжается. Разум мудрого человека подобен ультралунному небосводу; вечный покой пронизывает эту область. Тогда у вас есть причина желать быть мудрым, если мудрый человек никогда не лишен радости. Эта радость возникает только от осознания того, что вы обладаете добродетелями. Никто, кроме храбрых, справедливых, сдержанных, не может радоваться. 17. И когда ты спрашиваешь: “Что ты имеешь в виду? Разве глупые и нечестивые тоже не радуются?” Я отвечаю: не больше, чем львы, поймавшие свою добычу. Когда люди утомляют себя вином и похотью, когда ночь покидает их прежде, чем они покончат с развратом, когда удовольствия, которые они обрушили на тело, слишком маленькое, чтобы вместить их, начинают гноиться, в такие моменты они в своем отчаянии произносят строки Вергилия:
Ты знаешь, как, среди фальшивых радостей.
Мы провели эту последнюю из ночей.
18. Любители удовольствий проводят каждую ночь среди фальшиво-сверкающих радостей так, словно она для них последняя. Но радость, которая приходит к богам и к тем, кто подражает богам, не прерывается и не прекращается; но она, несомненно, прекратилась бы, если бы была заимствована извне. Просто потому, что это не во власти другого отдавать, и это не подвластно чужим прихотям. То, что Фортуна не дала, она не может отнять. Прощай.
LX. О вредных молитвах
1. Я подаю жалобу, я подаю иск, я зол. Вы все еще желаете того, о чем молились за вас ваша няня, ваш опекун или ваша мать? Вы все еще не понимаете, о каком зле они молились? Увы, насколько враждебны нам желания нашего собственного народа! И они становятся тем более враждебными, чем полнее они выполняются. В моем возрасте меня не удивляет, что с ранней юности нас преследует только зло, ибо мы выросли среди проклятий, налагаемых нашими родителями. И пусть боги также услышат наш крик, произнесенный от нашего собственного имени, – тот, который не просит ни о каких милостях!
2. Как долго мы будем предъявлять требования к богам, как будто мы все еще не в состоянии прокормить самих себя? Как долго мы будем продолжать заполнять зерном рыночные площади наших больших городов? Как долго люди должны собирать его для нас? Как долго многие корабли будут доставлять продукты, необходимые для одного приема пищи, не доставляя их ни из одного моря? Бык сыт, когда он кормится на нескольких акрах; а одного леса достаточно для стада слонов. Человек, однако, черпает средства к существованию как из земли, так и из моря. 3. Что же тогда? Неужели природа наделила нас такими ненасытными животами, когда она дала нам эти тщедушные тела, что мы должны превзойти в жадности самых огромных и прожорливых животных? Вовсе нет. Насколько мала та сумма, которая удовлетворит природу? Совсем небольшая отпустит ее довольной. Дорого обходится нам не естественный голод наших желудков, а наша заботливая жажда. 4. Поэтому те, кто, как выразился Саллюстий, “прислушиваются к своему чреву”, должны быть причислены к животным, а не к людям; и некоторые люди, действительно, должны быть причислены даже не к животным, а к мертвецам. По-настоящему живет тот, кого используют многие; по-настоящему живет тот, кто использует самого себя. Однако тем людям, которые заползают в нору и впадают в оцепенение, в своих домах живется не лучше, чем если бы они были в своих могилах. Прямо здесь, на мраморной притолоке дома такого человека, вы можете начертать его имя, ибо он умер раньше, чем умер. Прощайте.
LXI. Радостно Встречая Смерть
1. Давайте перестанем желать того, чего мы желали. Я, по крайней мере, делаю это: в старости я перестал желать того, чего желал в детстве. Ради этой единственной цели проходят мои дни и ночи; это моя задача, это предмет моих мыслей – положить конец моим хроническим болезням. Я стараюсь проживать каждый день так, как если бы это была полноценная жизнь. На самом деле я не хватаюсь за нее так, как будто она у меня последняя; однако я отношусь к ней так, как будто она может быть даже моей последней. 2. Настоящее письмо написано вам с мыслью об этом, как будто смерть вот-вот позовет меня прочь в самом процессе написания. Я готов к отъезду и буду наслаждаться жизнью только потому, что не слишком беспокоюсь о будущей дате своего отъезда.
До того, как я состарился, я старался жить хорошо; теперь, когда я стар, я постараюсь хорошо умереть; но умереть хорошо - значит умереть с радостью. Следите за тем, чтобы вы никогда ничего не делали против своей воли. 3. То, что должно стать необходимостью, если вы бунтуете, не является необходимостью, если вы этого желаете. Вот что я имею в виду: тот, кто с радостью выполняет его приказы, избегает самой горькой части рабства – делать то, чего делать не хочется. Человек, который делает что-то по приказу, не несчастлив; несчастен тот, кто делает что-то против своей воли. Поэтому давайте так приведем в порядок наши умы, чтобы мы могли желать всего, чего требуют от нас обстоятельства, и, прежде всего, чтобы мы могли размышлять о своем конце без печали. 4. Мы должны подготовиться к смерти прежде, чем будем готовы к жизни. Жизнь достаточно хорошо обставлена, но мы слишком жадны по отношению к ее убранству; нам всегда кажется, что чего-то не хватает, и всегда будет казаться, что чего-то не хватает. Прожить достаточно долго - зависит не от наших лет и не от наших дней, а от нашего разума. Я прожил, мой дорогой друг Луцилий, достаточно долго. Я насытился; Я жду смерти. Прощай.
LXII. В Хорошей Компании
1. Нас обманывают те, кто хочет заставить нас поверить, что множество дел мешает им заниматься либеральными исследованиями; они притворяются, что заняты, и умножают их, когда заняты только собой. Что касается меня, Луцилий, то мое время свободно; оно действительно свободно, и где бы я ни был, я хозяин себе. Ибо я не отдаюсь своим делам целиком, а отдаю себя им взаймы, и я не ищу оправданий для пустой траты своего времени. И где бы я ни находился, я продолжаю свои собственные медитации и обдумываю в уме какую-нибудь полезную мысль. 2. Когда я отдаю себя своим друзьям, я не отдаляюсь от своей собственной компании и не задерживаюсь с теми, кто связан со мной по какому-то особому случаю или какому-то делу, вытекающему из моего официального положения. Но я провожу свое время в компании самых лучших людей; независимо от того, в каких краях они жили и в какую эпоху, я обращаюсь к ним своими мыслями. 3. Деметрия, например, лучшего из людей, я беру с собой повсюду и, оставив тех, кто носит пурпур и тонкое полотно, разговариваю с ним, хотя он и полуголый, и высоко ценю его. Почему бы мне не относиться к нему с большим уважением? Я обнаружил, что ему ни в чем не хватает. В силах любого человека презирать все вещи, но ни одного человека не обладать всем. Кратчайший путь к богатству - это презирать богатство. Наш друг Деметрий, однако, живет не просто так, как будто он научился презирать все вещи, но как будто он передал их во владение другим. Прощай.
LXIII. О скорби по потерянным друзьям
1. Я опечален известием о смерти твоего друга Флакка, но я не хотел бы, чтобы ты горевал больше, чем подобает. Я вряд ли осмелюсь настаивать на том, чтобы вы вообще не горевали, и все же я знаю, что так будет лучше. Но какой человек когда-либо будет так благословлен этой идеальной стойкостью души, если только он уже не поднялся намного выше пределов досягаемости Фортуны? Даже такой человек будет уязвлен подобным событием, но это будет всего лишь укол. Однако нас можно простить за то, что мы разрыдались, если только наши слезы не лились чрезмерно и если мы сдерживали их своими собственными усилиями. Пусть глаза не будут сухими, когда мы потеряли друга, и пусть они не переполняются слезами. Мы можем плакать, но не должны причитать.
2. Ты думаешь, что закон, который я устанавливаю для тебя, суров, когда величайший из греческих поэтов распространил привилегию плакать только на один день в строках, где он говорит нам, что даже Ниоба думала о еде? Желаете ли вы знать причину стенаний и чрезмерных рыданий? Это потому, что мы ищем доказательства нашей тяжелой утраты в наших слезах и не даем выхода печали, а просто выставляем ее напоказ. Ни один человек не надевает траур ради себя самого. Позор нашей несвоевременной глупости! Даже в нашей скорби есть элемент эгоизма.
3. “Что, - скажете вы, - я должен забыть своего друга?” Несомненно, это недолговечное воспоминание, которым вы удостаиваете его, если оно продлится только до тех пор, пока длится ваше горе; вскоре ваше лицо разгладится от смеха благодаря какому-нибудь обстоятельству, каким бы случайным оно ни было. Именно на время, не более отдаленное, чем это, я откладываю утешение любого сожаления, утоление даже самого горького горя. Как только вы перестанете наблюдать за собой, картина печали, которую вы созерцали, исчезнет; в настоящее время вы наблюдаете за своим собственным страданием. Но даже пока вы продолжаете наблюдать, оно ускользает от вас, и чем острее оно, тем быстрее приходит к концу.
4. Давайте позаботимся о том, чтобы воспоминание о тех, кого мы потеряли, стало для нас приятным воспоминанием. Ни один человек не возвращается с удовольствием к какому-либо предмету, о котором он не сможет размышлять без боли. Точно так же не может не быть, чтобы имена тех, кого мы любили и потеряли, возвращались к нам с какой-то болью; но даже в этой боли есть удовольствие. 5. Ибо, как говаривал мой друг Аттал: “Воспоминание о потерянных друзьях приятно точно так же, как определенные фрукты имеют приятный кисловатый вкус, или, как в очень старых винах, нам нравится сама их горечь. Действительно, по прошествии определенного времени каждая мысль, причинявшая боль, угасает, и удовольствие приходит к нам в чистом виде”. 6. Если мы воспользуемся словами Аттала, “думать о друзьях, которые живы и здоровы, все равно что наслаждаться пирогами с медом; воспоминание об ушедших друзьях доставляет удовольствие, не лишенное горечи. Но кто станет отрицать, что даже эти горькие блюда, содержащие элемент кислинки, возбуждают желудок?” 7. Со своей стороны, я с ним не согласен. Для меня мысль о моих умерших друзьях приятна и притягательна. Потому что они были у меня, как будто я однажды их потеряю; я потерял их, как будто они у меня все еще есть.
Поэтому, Луцилий, поступай так, как подобает твоему собственному душевному спокойствию, и перестань неправильно истолковывать дары Судьбы. Удача отняла, но Удача и дала. 8. Давайте жадно наслаждаться нашими друзьями, потому что мы не знаем, как долго эта привилегия будет принадлежать нам. Давайте подумаем, как часто мы будем расставаться с ними, отправляясь в далекие путешествия, и как часто нам не удастся увидеть их, когда мы будем оставаться вместе в одном и том же месте; таким образом, мы поймем, что потеряли слишком много их времени, пока они были живы. 9. Но будете ли вы терпеть людей, которые наиболее небрежно относятся к своим друзьям, а затем самым униженным образом оплакивают их и не любят никого, пока они не потеряли его? Причина, по которой они слишком безудержно плачут в такие моменты, заключается в том, что они боятся, как бы мужчины не усомнились в том, действительно ли они любили; слишком поздно они ищут доказательства своих чувств. 10. Если у нас есть другие друзья, мы, несомненно, заслуживаем зла от их рук и плохо думаем о них, если они так мало значат, что не могут утешить нас в потере одного из них. С другой стороны, если у нас нет других друзей, мы раним себя больше, чем Удача ранила нас; поскольку Удача отняла у нас одного друга, но мы лишили себя всех друзей, которых нам не удалось завести. 11. Опять же, тот, кто был неспособен любить больше одной, не испытывал слишком большой любви даже к этой единственной. Если человек, потерявший свою единственную тунику в результате ограбления, предпочтет оплакивать свое положение, вместо того чтобы искать какой-нибудь способ укрыться от холода или чем прикрыть плечи, не сочтете ли вы его полным дураком?
Ты похоронил того, кого любил; поищи того, кого можно любить. Лучше заменить своего друга, чем оплакивать его. 12. То, что я собираюсь добавить, - это, я знаю, очень избитое замечание, но я не стану опускать его просто потому, что это расхожая фраза: человек прекращает свое горе с течением времени, даже если он не покончил с ним по своей воле. Но самое постыдное лекарство от печали для разумного человека - это устать от печали. Я бы предпочел, чтобы вы отказались от горя, а не позволили горю покинуть вас; и вам следует прекратить горевать как можно скорее, поскольку, даже если вы захотите это сделать, невозможно поддерживать это в течение длительного времени. 13. Наши предки постановили, что для женщин год должен быть пределом траура; не то чтобы им нужно было скорбеть так долго, но чтобы они больше не скорбели. В случае с мужчинами никаких правил не установлено, потому что скорбеть вообще не считается почетным. Несмотря на все это, какую женщину вы можете мне показать из всех жалких женщин, которых едва можно было оттащить от погребальной кучи или оторвать от трупа, чьи слезы длились целый месяц? Ничто так быстро не становится оскорбительным, как горе; когда оно свежо, оно находит кого-то, кто его утешает, и привлекает к себе того или иного; но после того, как оно становится хроническим, его высмеивают, и справедливо. Ибо это либо предположение, либо глупость.
14. Тот, кто пишет вам эти слова, не кто иной, как я, который так сильно плакал по моему дорогому другу Аннеусу Серену, что, вопреки моему желанию, я должен быть включен в число примеров людей, охваченных горем. Однако сегодня я осуждаю этот свой поступок и понимаю, что причина, по которой я так сильно скорбел, заключалась главным образом в том, что я никогда не представлял себе, что его смерть может предшествовать моей. Единственная мысль, которая пришла мне в голову, была о том, что он был моложе, и намного моложе к тому же, – как будто Судьба придерживалась порядка наших возрастов!
15. Поэтому давайте постоянно думать как о нашей собственной смертности, так и о смертности всех тех, кого мы любим. В прежние времена мне следовало бы сказать: “Мой друг Серенус моложе меня; но какое это имеет значение? Естественно, он умер бы после меня, но он может опередить меня”. Именно потому, что я этого не сделал, я оказался неподготовленным, когда Фортуна нанесла мне внезапный удар. Сейчас самое время вам задуматься не только о том, что все вещи смертны, но и о том, что их смертность не подчиняется никакому установленному закону. Все, что может случиться в любое время, может случиться и сегодня. 16. Поэтому давайте поразмыслим, мой возлюбленный Луцилий, о том, что мы скоро придем к цели, которой, к нашему собственному сожалению, достиг этот друг. И, возможно, если только сказка, рассказанная мудрыми людьми, правдива и есть борн, который встретит нас с распростертыми объятиями, то тот, кого, как мы думаем, мы потеряли, всего лишь был послан вперед. Прощай.
LXIV. О задаче философа
1. Вчера вы были с нами. Вы могли бы возразить, если бы я сказал просто “вчера". Вот почему я добавил “с нами”. Ибо, что касается меня, ты всегда со мной. Зашли несколько друзей, ради которых был разведен несколько более яркий огонь – не такой, который обычно вырывается из кухонных труб богачей и пугает часовых, а умеренный, означающий, что пришли гости. 2. Наш разговор шел на разные темы, как это естественно за ужином; он не преследовал цепочку мыслей до конца, а перескакивал с одной темы на другую. Затем нам прочитали книгу Квинта Секстия Старшего. Он великий человек, если вы хоть немного доверяете моему мнению, и настоящий Стоик, хотя сам он это отрицает. 3. О боги, какую силу и дух можно найти в нем! Это относится не ко всем философам; есть некоторые люди с выдающимся именем, чьи труды бесплодны. Они устанавливают правила, они спорят и придираются; они не вселяют дух просто потому, что у них нет духа. Но когда вы начнете читать Секстия, вы скажете: “Он жив; он силен; он свободен; он больше, чем человек; он вселяет в меня могучую уверенность еще до того, как я закрою его книгу”. 4. Признаюсь вам, в каком душевном состоянии я нахожусь, когда читаю его произведения: мне хочется бросить вызов любой опасности; мне хочется воскликнуть: “Зачем заставляешь меня ждать, Фортуна? Выходите на ристалище! Смотрите, я готов для вас!” Я принимаю дух человека, который ищет место, где он может испытать себя, где он может показать свою ценность:
И, беспокоясь среди не воинственных стай, он молится, чтобы
какой-нибудь покрытый пеной кабан перебежал ему дорогу, или же
рыжевато-коричневый лев, крадущийся по холмам.
5. Я хочу что-то преодолеть, что-то, на чем я мог бы проверить свою выносливость. Ибо это еще одно замечательное качество, которым обладает Секстий: он покажет вам величие счастливой жизни и в то же время не заставит вас отчаиваться в ее достижении; вы поймете, что это высоко, но доступно тому, у кого есть воля к этому.
6. И сама добродетель произведет на вас такой же эффект, заставив вас восхищаться ею и в то же время надеяться достичь ее. В моем случае, во всяком случае, само созерцание мудрости отнимает у меня много времени; я смотрю на нее с недоумением, точно так же, как иногда смотрю на сам небесный свод, на который я часто смотрю так, как будто вижу его впервые. 7. Поэтому я преклоняюсь перед открытиями мудрости и их первооткрывателями; входить, так сказать, в наследие многих предшественников - это наслаждение. Ради меня они копили это сокровище; ради меня они трудились. Но мы должны играть роль заботливых домохозяев; мы должны приумножать то, что унаследовали. Это наследство перейдет от меня к моим потомкам в большем размере, чем прежде. Многое еще предстоит сделать, и многое останется навсегда, и тот, кто родится через тысячу веков, не будет лишен возможности добавить что-то еще. 8. Но даже если старые мастера открыли все, одно всегда будет новым – применение, научное изучение и классификация открытий, сделанных другими. Предположим, что нам были переданы рецепты для лечения глаз; мне нет необходимости дополнительно искать другие; но, несмотря на все это, эти рецепты должны быть адаптированы к конкретному заболеванию и к конкретной стадии заболевания. Используйте этот рецепт, чтобы уменьшить грануляцию век, уменьшить отек век, предотвратить внезапную боль или прилив слез, улучшить зрение. Затем составьте эти несколько рецептов, следите за правильным временем их применения и назначайте надлежащее лечение в каждом конкретном случае.
Лекарства от духа также были открыты древними; но наша задача - изучить метод и время лечения. 9. Наши предшественники значительно улучшили ситуацию, но не решили проблему. Однако они заслуживают уважения, и им следует поклоняться с помощью божественного ритуала. Почему я не должен хранить статуи великих людей, чтобы разжигать свой энтузиазм и отмечать их дни рождения? Почему я не должен постоянно приветствовать их с уважением и почестями? Благоговением, которым я обязан своим собственным учителям, я в равной мере обязан и тем учителям человеческой расы, источнику, из которого проистекли зачатки таких великих благословений. 10. Если я встречу консула или претора, я окажу ему все почести, которые полагаются на его почетном посту: я спешусь, разденусь и уступлю дорогу. Что же тогда? Должен ли я впустить в свою душу без высших знаков уважения Марка Катона, Старшего и Младшего, Лелия Мудрого, Сократа и Платона, Зенона и Клеанта? Я искренне поклоняюсь им и всегда встаю, чтобы воздать честь таким благородным именам. Прощайте.
LXV. О Первой причине
1. Вчера я провел время с плохим самочувствием; оно забрало все время до полудня; однако после полудня оно уступило мне. И вот я сначала испытал свой дух чтением; затем, когда оказалось, что чтение возможно, я осмелился предъявлять к духу больше требований, или, возможно, я должен был бы сказать, идти ему на большие уступки. Я писал немного, и действительно, с большей сосредоточенностью, чем обычно, потому что я борюсь с трудной темой и не хочу, чтобы меня унижали. В разгар всего этого ко мне пришли несколько друзей с целью применить силу и удержать меня, как если бы я был больным человеком, предающимся каким-то излишествам. 2. Итак, письменная беседа была заменена беседой; и из этой беседы я сообщу вам тему, которая все еще является предметом обсуждения; ибо мы назначили вас арбитром. Перед вами стоит более сложная задача, чем вы предполагаете, поскольку аргумент состоит из трех частей.
Наши философы-стоики, как вы знаете, заявляют, что во вселенной есть две вещи, которые являются источником всего, а именно причина и материя. Материя лежит вялая, субстанция, готовая к любому использованию, но наверняка останется незанятой, если никто не приведет ее в движение. Однако причина, под которой мы подразумеваем разум, формирует материю и поворачивает ее в любом направлении, в каком она пожелает, производя тем самым различные конкретные результаты. Соответственно, в случае каждой вещи должно быть то, из чего она сделана, и, далее, агент, с помощью которого она сделана. Первое является его материалом, второе - его причиной.
3. Все искусство - это всего лишь имитация природы; поэтому позвольте мне применить эти утверждения общих принципов к вещам, которые должны быть созданы человеком. Статуя, например, предоставила материю, которая должна была подвергнуться обработке в руках художника, и у нее был художник, который должен был придать материи форму. Следовательно, в случае со статуей материалом была бронза, причиной был рабочий. И так происходит со всеми вещами – они состоят из того, что создано, и из создателя. 4. Стоики верят только в одну причину – творца; но Аристотель считает, что слово “причина” можно использовать в трех смыслах: “Первопричина, - говорит он, - это действительная материя, без которой ничто не может быть создано. Второй - это рабочий. Третий - это форма, которая запечатлена в каждом произведении, например, в статуе.” Это последнее Аристотель называет идосом. “Есть также, – говорит он, - четвертая цель - цель работы в целом”. 5. Теперь я покажу вам, что означает это последнее. Бронза - это “первопричина” статуи, поскольку она никогда не могла бы быть изготовлена, если бы не было чего-то, из чего ее можно было бы отлить и отлить в форму. “Вторая причина” - это художник, ибо без умелых рук мастера эта бронза не смогла бы придать форму статуе. “Третья причина” - это форма, поскольку наша статуя никогда не могла бы называться Копьеносцем или Мальчиком, Завязывающим свои Волосы, если бы на ней не была выгравирована эта особая форма. “Четвертая причина” - это цель работы. Ибо, если бы этой цели не существовало, статуя не была бы создана. 6. Итак, какова эта цель? Это то, что привлекло художника, чему он следовал, создавая статую. Это могли быть деньги, если он сделал это для продажи; или известность, если он работал ради репутации; или религия, если он сделал это в качестве подарка храму. Следовательно, это также является причиной, способствующей созданию статуи; или вы думаете, что нам следует избегать включения в число причин создания вещи того элемента, без которого рассматриваемая вещь не была бы создана?
7. К этим четырем Платон добавляет пятую причину - образец, который он сам называет “идеей”; ибо именно на нее смотрел художник, когда создавал произведение, которое он решил осуществить. Теперь не имеет значения, есть ли у него этот образец вне его самого, чтобы он мог направить на него свой взгляд, или внутри него, задуманный и помещенный им самим. Бог имеет внутри себя эти образцы всех вещей, и его разум постигает гармонии и меры всей совокупности вещей, которые должны быть осуществлены; он наполнен этими формами, которые Платон называет “идеями”, – нетленными, неизменными, не подверженными разложению. И поэтому, хотя люди умирают, сама человечность, или идея человека, в соответствии с которой формируется человек, сохраняется, и хотя люди трудятся и гибнут, она не претерпевает изменений. 8. Соответственно, как говорит Платон, существует пять причин: материал, действующее лицо, состав, модель и видимая цель. Последним приходит результат всего этого. Точно так же, как в случае со статуей, – возвращаясь к фигуре, с которой мы начали, – материалом является бронза, исполнителем - художник, гримом - форма, адаптированная к материалу, моделью - образец, имитируемый исполнителем, конечной целью является замысел создателя, и, наконец, результатом всего этого является сама статуя. 9. Вселенная также, по мнению Платона, обладает всеми этими элементами. Действующее лицо - это Бог; источник - материя; форма, очертания и устройство видимого мира. Образец, несомненно, является моделью, по которой Бог создал это великое и прекраснейшее творение. 10. Цель - это его поступок. Вы спрашиваете, в чем заключается Божий замысел? Это благость. Во всяком случае, Платон говорит: “Какова была причина, по которой Бог сотворил мир? Бог добр, и ни один хороший человек не завидует тому, что хорошо. Следовательно, Бог создал этот мир наилучшим из возможных. ” Тогда выскажи свое мнение, о судья; назови того, кто, по-твоему, говорит то, что является наиболее правдивым, а не того, кто говорит то, что является абсолютной правдой. Ибо сделать это так же далеко за пределами нашего понимания, как и сама истина.
11. Это множество причин, определенных Аристотелем и Платоном, охватывает либо слишком много, либо слишком мало. Ибо, если они считают "причинами” объекта, который должен быть создан, все, без чего объект не может быть создан, они назвали слишком мало. Время должно быть включено в число причин; ибо ничто не может быть создано без времени. Они также должны включать место; ибо если нет места, где вещь может быть создана, она не будет создана. И движение тоже; ничто не создается и не разрушается без движения. Нет искусства без движения, без каких-либо изменений. 12. Сейчас, однако, я ищу первую, общую причину; это должно быть просто, поскольку материя тоже проста. Спрашиваем ли мы, что такое причина? Это, несомненно, Созидательный Разум, другими словами, Бог. Ибо те элементы, о которых вы упомянули, не являются большим рядом независимых причин; все они зависят только от одной, и это будет созидательная причина. 13. Вы утверждаете, что форма - это причина? Это всего лишь то, что художник накладывает на свою работу; это часть причины, но не сама причина. Рисунок также не является причиной, но является незаменимым инструментом этого дела. Его рисунок так же необходим художнику, как резец или напильник; без них искусство не может прогрессировать. Но, несмотря на все это, эти вещи не являются ни частью искусства, ни причинами его возникновения. 14. “Тогда, ” возможно, скажете вы, “ цель художника, то, что побуждает его взяться за создание чего-либо, и есть причина”. Это может быть причиной; однако это не действующая причина, а всего лишь вспомогательная причина. Но существует бесчисленное множество вспомогательных причин; то, что мы обсуждаем, является общей причиной. Итак, утверждение Платона и Аристотеля не согласуется с их обычной проницательностью, когда они утверждают, что вся вселенная, совершенное произведение искусства, является причиной. Ибо есть большая разница между работой и причиной работы.
15. Либо выскажите свое мнение, либо, что проще в случаях подобного рода, заявите, что вопрос неясен, и назначьте другое слушание. Но вы ответите: “Какое удовольствие вы получаете, тратя свое время на эти проблемы, которые не освобождают вас ни от одной из ваших эмоций, не подавляют ни одного из ваших желаний?” Что касается меня, я отношусь к ним и обсуждаю их как вопросы, которые в значительной степени способствуют успокоению духа, и я исследую сначала себя, а затем окружающий мир. 16. И даже сейчас я не трачу впустую свое время, как вы думаете. Ибо все эти вопросы, при условии, что они не будут измельчены и разорваны на такие бесполезные уточнения, возвышают и облегчают душу, которая отягощена тяжелым бременем и желает освободиться и вернуться к элементам, частью которых она когда-то была. Ибо это наше тело является бременем для души и ее наказанием; когда груз давит вниз, душа раздавлена и находится в рабстве, если только философия не пришла ей на помощь и не посоветовала ей набраться нового мужества, созерцая вселенную, и не обратила ее от земных вещей к божественным. Там оно обретает свободу, там оно может бродить за границей; тем временем оно сбегает из-под стражи, в которой оно заключено, и возобновляет свою жизнь на небесах. 17. Подобно тому, как искусные рабочие, занятые какой-нибудь тонкой работой, которая утомляет их глаза от напряжения, если освещение, которое у них есть, скудное или неуверенное, выходят на открытый воздух и в каком-нибудь парке, предназначенном для отдыха людей, радуют свои глаза щедрым дневным светом; так и душа, заключенная в этом мрачном и затемненном доме, ищет открытого неба всякий раз, когда может, и в созерцании вселенной находит покой.
18. Мудрый человек, ищущий мудрости, действительно, тесно связан со своим телом, но он отсутствует в том, что касается его лучшего "я", и он концентрирует свои мысли на возвышенных вещах. Связанный, так сказать, своей клятвой верности, он рассматривает этот период жизни как срок своей службы. Он так натренирован, что не любит и не ненавидит жизнь; он переносит земную участь, хотя и знает, что ему уготована еще большая участь. 19. Ты запрещаешь мне созерцать вселенную? Ты вынуждаешь меня удалиться от целого и ограничить себя частью? Могу ли я не спросить, каковы истоки всего сущего, кто сформировал вселенную, кто взял спутанную и конгломератную массу вялой материи и разделил ее на составные части? Могу ли я не поинтересоваться, кто является Главным Строителем этой вселенной, как могучая масса была поставлена под контроль закона и порядка, кто собрал воедино рассеянные атомы, кто разделил неупорядоченные элементы и придал внешнюю форму элементам, лежащим в одной огромной бесформенной массе? Или откуда взялся весь этот свет? И огонь ли это, или даже ярче огня? 20. Разве я не должен задавать эти вопросы? Неужели я не должен знать о высотах, с которых я спустился? Увижу ли я этот мир только один раз или буду рождаться много раз? Каково мое предназначение после этого? Какая обитель ожидает мою душу после освобождения от законов рабства среди людей? Ты запрещаешь мне иметь долю на небесах? Другими словами, ты приказываешь мне жить, опустив голову? 21. Нет, я выше такого существования; я был рожден для более великого предназначения, чем быть простым имуществом своего тела, и я рассматриваю это тело не более чем как цепь, сковывающую мою свободу. Поэтому я предлагаю это как своего рода буфер для фортуны и не позволю ни одной ране проникнуть в мою душу. Ибо мое тело - единственная часть меня, которая может пострадать. В этом жилище, которое подвергается опасности, моя душа живет свободно. 22. Никогда эта плоть не заставит меня испытывать страх или притворяться, что недостойно хорошего человека. Никогда я не буду лгать, чтобы почтить это ничтожное тело. Когда это покажется уместным, я разорву свою связь с ним. И в настоящее время, пока мы связаны вместе, наш союз, тем не менее, не будет союзом равенства; душа должна выносить все ссоры на свой собственный суд. Презирать свое тело - это верная свобода.
23. Вернемся к нашей теме; этой свободе в значительной степени поможет созерцание, о котором мы только что говорили. Все вещи состоят из материи и Бога; Бог управляет материей, которая окружает его и следует за ним как за своим проводником и лидером. И то, что творит, другими словами, Бог, более могуществен и драгоценен, чем материя, на которую воздействует Бог. 24. Место Бога во вселенной соответствует отношению души к человеку. Мировая материя соответствует нашему смертному телу; поэтому пусть низшее служит высшему. Давайте будем храбрыми перед лицом опасностей. Давайте не будем бояться обид, или ран, или уз, или бедности. А что такое смерть? Это либо конец, либо процесс перемен. Я не боюсь прекратить свое существование; это то же самое, что не начинать. Я также не уклоняюсь от перехода в другое состояние, потому что я ни при каких условиях не буду так стеснен, как сейчас. Прощай.
LXVI. О различных аспектах добродетели
1. Я только что впервые за много лет увидел своего бывшего школьного товарища Кларана. Вам не нужно ждать, пока я добавлю, что он пожилой человек; но я уверяю вас, что нашел его бодрым духом и крепким, хотя он борется с хрупким телом. Ибо Природа поступила несправедливо, когда дала ему бедное жилище для такой редкой души; или, возможно, это было потому, что она хотела доказать нам, что абсолютно сильный и счастливый ум может скрываться под любой внешностью. Как бы то ни было, Кларанус преодолевает все эти препятствия и, презирая свое собственное тело, достиг той стадии, когда он может презирать и другие вещи. 2. Поэт, который пел
Ценность проявляется более приятно в справедливой форме,
, на мой взгляд, ошибочно. Ибо добродетель не нуждается ни в чем, что выделяло бы ее; это ее собственная великая слава, и она освящает тело, в котором она обитает. Во всяком случае, я начал рассматривать Кларана в другом свете; он кажется мне красивым и столь же хорошо сложенным телом, как и умом. 3. Великий человек может родиться из лачуги; так же как прекрасная и великая душа может родиться из уродливого и ничтожного тела. По этой причине природа, как мне кажется, породила определенных людей такого склада с целью доказать, что добродетель зарождается в любом месте. Если бы она могла создавать души сами по себе и обнаженными, она бы это сделала; как бы то ни было, Природа совершает еще более великое дело, ибо она производит определенных мужчин, которые, хотя и стеснены в своих телах, тем не менее преодолевают это препятствие. 4. Я думаю, что Кларанус был создан как образец, чтобы мы могли понять, что душа не обезображивается уродством тела, а скорее наоборот, что тело украшается красотой души.
Итак, хотя мы с Клараном провели вместе всего несколько дней, у нас, тем не менее, было много бесед, которые я сразу же изложу и передам вам. 5. В первый день мы исследовали эту проблему: как товары могут быть равными, если они бывают трех видов? Ибо некоторые из них, согласно нашим философским догматам, являются первичными, такие как радость, мир и благополучие своей страны. Другие относятся ко второму порядку, сформованному из несчастливого материала, такого как терпение к страданиям и самоконтроль во время тяжелой болезни. Мы будем прямо молиться о благах первого класса; о благах второго класса мы будем молиться только в том случае, если возникнет необходимость. Есть еще третья разновидность, как, например, скромная походка, спокойное и честное выражение лица и осанка, подходящая мудрому человеку. 6. Итак, как эти вещи могут быть равны, когда мы сравниваем их, если ты допускаешь, что мы должны молиться за одно и избегать другого? Если мы хотим провести различия между ними, нам лучше вернуться к Первому Благу и рассмотреть, какова его природа: душа, которая смотрит на истину, которая искусна в том, что следует искать и чего следует избегать, устанавливающая стандарты ценности не в соответствии с мнением, а в соответствии с природой, – душа, которая проникает во весь мир и направляет свой созерцающий взор на все его Явления, уделяя пристальное внимание мыслям и действиям, одинаково великая и сильная, одинаково превосходящая трудности и уговоры, не поддающаяся ни одной крайности удачи, возвышающаяся над всеми благословениями и невзгодами, абсолютно прекрасная. В совершенстве наделенная грацией и силой, здоровая и жилистая, невозмутимая, непоколебимая, которую не может поколебать никакое насилие, которую случайные поступки не могут ни возвысить, ни подавить, – такая душа есть сама добродетель. 7. Вот вам и его внешний вид, если он когда-либо попадет под единый взгляд и проявит себя однажды во всей своей полноте. Но у него есть много аспектов. Они раскрываются в соответствии с тем, как меняется жизнь и различаются поступки; но сама добродетель не становится меньше или больше. Ибо Высшее Благо не может уменьшиться, и добродетель не может отступить назад; скорее, она трансформируется, то в одно качество, то в другое, формируя себя в соответствии с той ролью, которую ей суждено играть. 8. Ко всему, к чему оно прикасалось, оно придавало сходство с самим собой и окрашивало в свой собственный цвет. Она украшает наши поступки, нашу дружбу, а иногда и целые семьи, в которые она вошла и привела в порядок. Что бы она ни делала, это сразу же делает привлекательным, примечательным, достойным восхищения.
Следовательно, сила и величие добродетели не могут подняться до больших высот, потому что в увеличении отказано тому, что в высшей степени велико. Вы не найдете ничего прямее прямого, ничего правдивее истины и ничего более умеренного, чем то, что является умеренным. 9. Каждая добродетель безгранична; ибо пределы зависят от определенных измерений. Постоянство не может продвинуться дальше, так же как верность, или правдивость, или лояльность. Что можно добавить к тому, что совершенно? В остальном нет ничего, что не было бы совершенным, к чему что-то было бы добавлено. Также ничего нельзя добавить к добродетели, ибо если к ней что-то и можно добавить, то это должно было содержать недостаток. Честь также не допускает никаких дополнений; ибо она почетна из-за тех самых качеств, которые я упомянул. Что же тогда? Считаете ли вы, что приличия, справедливость, законность также не принадлежат к одному и тому же типу и что они держатся в определенных рамках? Способность увеличиваться - это доказательство того, что вещь все еще несовершенна.
10. Добро в каждом конкретном случае подчиняется этим же законам. Преимущества государства и отдельного человека связаны воедино; на самом деле разделить их так же невозможно, как отделить похвальное от желаемого. Следовательно, добродетели взаимно равны; таковы и дела добродетели, и все люди, которым посчастливилось обладать этими добродетелями. 11. Но, поскольку достоинства растений и животных преходящи, они также хрупки, мимолетны и ненадежны. Они возникают и снова опускаются, и по этой причине им не присваивается одинаковая ценность; но к человеческим добродетелям применимо только одно правило. Ибо истинный разум един и бывает только одного рода. Нет ничего более божественного, чем божественное, или более небесного, чем небесное. 12. Смертные вещи разлагаются, падают, изнашиваются, растут, истощаются и пополняются. Следовательно, в их случае, ввиду неопределенности их судьбы, существует неравенство; но природа божественных вещей едина. Разум, однако, есть не что иное, как часть божественного духа, заключенная в человеческое тело. Если разум божественен, а добро ни в коем случае не лишено разума, то добро в любом случае божественно. И более того, нет различия между божественными вещами; следовательно, нет его и между благами. Отсюда следует, что радость и мужественное непреклонное перенесение пыток - равные блага; ибо в обоих случаях присутствует одинаковое величие души, расслабленной и жизнерадостной в одном случае, в другом - воинственной и готовой к действию. 13. Что? Не думаете ли вы, что добродетель того, кто храбро штурмует крепость врага, равна добродетели того, кто переносит осаду с величайшим терпением? Велик Сципион, когда он захватывает Нуманцию, сдерживает и вынуждает врага, которого он не смог победить, прибегнуть к их собственному уничтожению. Велики также души защитников – людей, которые знают, что, пока путь к смерти открыт, блокада не завершена, людей, которые испускают последний вздох в объятиях свободы. Подобным же образом равны друг другу и другие добродетели: спокойствие, простота, великодушие, постоянство, невозмутимость, выносливость. Ибо в основе всех них лежит единственная добродетель – та, которая делает душу прямой и непоколебимой.
14. “Что же тогда, - скажете вы, - неужели нет разницы между радостью и непреклонным переносом боли?” Совсем ничего, что касается самих добродетелей; однако очень велико в обстоятельствах, в которых проявляется любая из этих двух добродетелей. В одном случае происходит естественное расслабление и раскрепощение души; в другом - неестественная боль. Следовательно, эти обстоятельства, между которыми можно провести большое различие, принадлежат к разряду безразличных вещей, но добродетель, проявляемая в каждом случае, одинакова. 15. Добродетель не меняется от материи, с которой она имеет дело; если материя жесткая и упрямая, это не ухудшает добродетель; если приятная и радостная, это не делает ее лучше. Следовательно, добродетель обязательно остается равной. Ибо в каждом случае то, что делается, делается с равной честностью, с равной мудростью и с равной честью. Следовательно, задействованные состояния благости равны, и для человека невозможно превзойти эти состояния благости, ведя себя лучше, будь то один человек в своей радости или другой среди своих страданий. И два товара, ни один из которых не может быть лучше, равны. 16. Ибо если вещи, внешние по отношению к добродетели, могут либо уменьшать, либо увеличивать добродетель, тогда то, что достойно уважения, перестает быть единственным благом. Если вы согласитесь на это, честь полностью погибнет. И почему? Позвольте мне сказать вам: это потому, что ни одно действие не является благородным, если оно совершается против воли, оно является обязательным. Каждый благородный поступок является добровольным. Смешайте его с нежеланием, жалобами, трусостью или страхом, и он потеряет свою лучшую характеристику – самоутверждение. То, что несвободно, не может быть почетным, ибо страх означает рабство. 17. Благородный полностью свободен от беспокойства и спокоен; если он когда-либо возражает, сетует или считает что-либо злом, он становится подверженным беспокойству и начинает барахтаться в великом смятении. Ибо, с одной стороны, к этому призывает видимость справедливости, с другой - подозрение в зле оттягивает это назад, поэтому, когда человек собирается совершить что-то благородное, он не должен рассматривать никакие препятствия как зло, даже если он считает их неудобными, но он должен желать совершить поступок, и делать это охотно. Ибо всякий благородный поступок совершается без приказов или принуждения; он чист и не содержит примеси зла.
18. Я знаю, что вы можете ответить мне в этот момент: “Вы пытаетесь заставить нас поверить, что не имеет значения, испытывает ли человек радость или лежит на дыбе и изматывает своего мучителя?” Я мог бы сказать в ответ: “Эпикур также утверждает, что мудрец, даже если его сжигают в ”Фаларисском быке", воскликнет: "Это приятно и меня совершенно не касается"." Почему вас должно удивлять, если я утверждаю, что тот, кто возлежит на пиру, и жертва, стойко переносящая пытки, обладают равными благами, когда Эпикур утверждает вещь, в которую труднее поверить, а именно, что приятно быть зажаренным таким образом? 19. Но ответ, который я даю, заключается в том, что между радостью и болью есть большая разница; если меня попросят выбирать, я буду стремиться к первому и избегать второго. Первое соответствует природе, второе противоречит ей. Пока они оцениваются по этому стандарту, между ними существует огромная пропасть; но когда речь заходит о добродетели, добродетель в каждом случае одна и та же, приходит ли она через радость или через печаль. 20. Досада, боль и другие неудобства не имеют значения, ибо они преодолеваются добродетелью. Подобно тому, как яркость солнца приглушает все меньшие огни, так и добродетель своим собственным величием разрушает и подавляет все страдания, досады и обиды; и куда бы ни достигало ее сияние, все огни, сияющие без помощи добродетели, гаснут; а неудобства, когда они соприкасаются с добродетелью, играют не более важную роль, чем грозовая туча на море.
21. Это может быть доказано вам тем фактом, что хороший человек без колебаний поспешит на любое благородное деяние; даже если ему противостоят палач, истязатель и кол, он будет упорствовать, думая не о том, что он должен выстрадать, а о том, что он должен сделать; и он с такой же готовностью вверит себя благородному поступку, как и хорошему человеку; он будет считать это выгодным для себя, безопасным, благоприятствующим. И он будет придерживаться того же мнения относительно благородного поступка, даже если он будет сопряжен с печалью и лишениями, что и относительно хорошего человека, который бедствует или чахнет в изгнании. 22. Ну же, сравни хорошего человека, который купается в богатстве, с человеком, у которого нет ничего, за исключением того, что сам по себе он обладает всеми вещами; они будут одинаково хороши, хотя и испытывают неодинаковое состояние. Тот же самый стандарт, как я уже отмечал, должен применяться как к вещам, так и к людям; добродетель столь же достойна похвалы, если она пребывает в здоровом и свободном теле, как и в том, которое болезненно или находится в рабстве. 23. Поэтому, что касается также и вашей собственной добродетели, вы не будете восхвалять ее больше, если удача благоволила к ней, даровав вам здоровое тело, чем если бы удача одарила вас телом, которое искалечено в каком-либо члене, поскольку это означало бы низко оценивать господина из-за того, что он одет как раб. Ибо все те вещи, над которыми властвует Случай, - это движимое имущество, деньги, личность, положение; они слабы, непостоянны, подвержены гибели и имеют неопределенный срок владения. С другой стороны, дела добродетели свободны и непокорены, они не более достойны того, чтобы их искать, когда фортуна благосклонна к ним, и не менее достойны, когда на них давят какие-либо невзгоды.
24. Итак, дружба в случае мужчин соответствует желательности в случае вещей. Я полагаю, вы не любили бы хорошего человека, если бы он был богат, больше, чем если бы он был беден, и вы не любили бы сильного и мускулистого человека больше, чем того, кто был стройным и хрупкого телосложения. Соответственно, вы не будете искать и любить доброе дело, приносящее радость и спокойствие, больше, чем то, что полно недоумения и тяжелого труда. 25. Или, если вы сделаете это, вы будете, в случае двух одинаково хороших мужчин, больше заботиться о том, кто опрятен и ухожен, чем о том, кто грязен и неопрятен. Затем вы зашли бы так далеко, что больше заботились бы о хорошем человеке, который здоров во всех своих членах и без порока, чем о том, кто слаб или подслеповат; и постепенно ваша привередливость достигла бы такой точки, что из двух одинаково справедливых и благоразумных людей вы выбрали бы того, у кого длинные вьющиеся волосы! Всякий раз, когда добродетель в каждом из них равна, неравенство в других их атрибутах не является очевидным. Ибо все остальные вещи являются не частями, а просто аксессуарами. 26. Стал бы ли бы какой-нибудь мужчина судить своих детей настолько несправедливо, чтобы больше заботиться о здоровом сыне, чем о больном, или о высоком ребенке необычного роста больше, чем о низкорослом или среднего роста? Дикие звери не проявляют фаворитизма по отношению к своему потомству; они ложатся, чтобы выкормить всех одинаково; птицы справедливо распределяют свою пищу. Улисс спешит обратно к скалам своей Итаки так же нетерпеливо, как Агамемнон спешит к царственным стенам Микен. Ибо ни один человек не любит свою родную землю за то, что она велика; он любит ее за то, что она его собственная.
27. И какова цель всего этого? Чтобы вы знали, что добродетель рассматривает все свои дела в одинаковом свете, как если бы они были ее детьми, проявляя равную доброту ко всем и еще более глубокую доброту к тем, кто сталкивается с трудностями; ибо даже родители с большей привязанностью относятся к тем из своих отпрысков, к которым они испытывают жалость. Добродетель тоже не обязательно сильнее любит те из своих дел, которые она созерцает в беде и под тяжким бременем, но, подобно хорошим родителям, она уделяет им больше своей воспитательной заботы.
28. Почему нет блага большего, чем любое другое благо? Это потому, что ничто не может быть более подходящим, чем то, что является подходящим, и ничто не может быть более ровным, чем то, что есть уровень. Вы не можете сказать, что одна вещь более соответствует данному объекту, чем другая; следовательно, также нет ничего более почетного, чем то, что является почетным. 29. Соответственно, если все добродетели по природе равны, то равны и три разновидности благ. Вот что я имею в виду: существует равенство между чувством радости при самоконтроле и страданием от боли при самоконтроле. Радость в одном случае не превосходит в другом стойкости души, которая заглушает стон, когда жертва оказывается в когтях мучителя; блага первого рода желанны, в то время как блага второго рода достойны восхищения; и в каждом случае они тем не менее равны, потому что любые неудобства, связанные с последним, компенсируются качествами блага, которое намного больше. 30. Любой человек, считающий их неравными, отворачивается от самих добродетелей и рассматривает лишь внешние проявления; истинные блага имеют одинаковый вес и одинаковую ширину. Поддельные содержат много пустоты; следовательно, когда их взвешивают на весах, они оказываются недостаточными, хотя на первый взгляд выглядят внушительно.
31. Да, мой дорогой Луцилий, добро, которое одобряет истинный разум, прочно и вечно; оно укрепляет дух и возвышает его, так что он всегда будет на высоте; но то, что бездумно восхваляется и является благом по мнению толпы, просто раздувает нас пустой радостью. И опять же, те вещи, которых боятся, как зла, просто вселяют трепет в умы людей, ибо видимость опасности беспокоит ум точно так же, как беспокоят животных. 32. Следовательно, нет никакой причины, чтобы обе эти вещи отвлекали и жалили дух; одно недостойно радости, а другое - страха. Только разум неизменен, он твердо придерживается своих решений. Ибо разум - это не раб чувств, а правитель над ними. Разум равен разуму, как одна прямая линии другой; следовательно, добродетель также равна добродетели. Добродетель - это не что иное, как правильная причина. Все добродетели - это причины. Причины есть причины, если они правильные причины. Если они правы, они также равны. 33. Каков разум, таковы и действия; следовательно, все действия равны. Ибо, поскольку они похожи на разум, они также похожи и друг на друга. Более того, я считаю, что действия равны друг другу в той мере, в какой они являются благородными и правильными действиями. Конечно, будут большие различия по мере изменения материала, по мере того, как он становится то шире, то уже, то величественным, то низменным, то многообразным по масштабу, то ограниченным. Однако то, что является лучшим во всех этих случаях, одинаково; все они достойны уважения. 34. Точно так же все хорошие люди, насколько они хороши, равны. Действительно, существуют различия в возрасте, один старше, другой моложе; в телосложении – один симпатичен, другой уродлив; в состоянии – этот человек богат, тот беден, этот влиятелен, могуществен и хорошо известен городам и народам, тот человек неизвестен большинству и малоизвестен. Но все они равны в том, что касается того, в чем они хороши. 35. Чувства не определяют, что хорошо, а что плохо; они не знают, что полезно, а что нет. Они не могут зафиксировать свое мнение, пока их не поставят лицом к лицу с фактом; они не могут ни заглянуть в будущее, ни вспомнить прошлое; и они не знают, что из чего следует. Но именно из такого знания соткана последовательность действий и создано единство жизни – единство, которое будет развиваться прямым курсом. Разум, следовательно, является судьей добра и зла; то, что является чуждым и посторонним, он рассматривает как отбросы, а то, что не является ни добром, ни злом, он оценивает просто как вспомогательное, незначительное и тривиальное. Ибо все ее добро пребывает в душе.
36. Но есть определенные блага, которые разум считает первостепенными, к которым он намеренно обращается; это, например, победа, хорошие дети и благосостояние своей страны. Некоторые другие она считает второстепенными; они проявляются только в невзгодах – например, невозмутимость при перенесении тяжелой болезни или изгнания. Определенные блага безразличны; они не более соответствуют природе, чем противоречат ей, как, например, сдержанная походка и степенная поза в кресле. Ибо сидение - это действие, которое не менее соответствует природе, чем стояние или ходьба. 37. Два вида благ высшего порядка различны; первичные соответствуют природе, такие как получение радости от послушного поведения своих детей и от благополучия своей страны. Второстепенные противоречат природе, такие как стойкость в сопротивлении пыткам или стойкая жажда, когда болезнь вызывает лихорадку жизненно важных органов. 38. “Что же тогда, - скажете вы, - может быть благом все, что противоречит природе?” Конечно, нет; но то, из чего возникает это благо, иногда противоречит природе. Ибо быть раненым, чахнуть на костре, страдать плохим здоровьем – все это противоречит природе; но природе человека свойственно сохранять неукротимую душу среди таких невзгод. 39. Чтобы кратко объяснить мою мысль, материал, с которым связано благо, иногда противоречит природе, но само благо никогда не противоречит, поскольку ни одно благо не бывает без причины, а причина находится в согласии с природой.
“Что же тогда, ” спросите вы, “ такое разум?” Это копирование природы. “И что, - скажете вы, - является величайшим благом, которым может обладать человек?” Это значит вести себя в соответствии с волей природы. 40. “Нет сомнения, ” говорит возражающий, - что мир приносит больше счастья, когда на него не нападают, чем когда он был восстановлен ценой большой резни”. “Также нет сомнения, - продолжает он, - что здоровье, которое не было нарушено, приносит больше счастья, чем здоровье, которое было восстановлено до крепкого состояния, так сказать, с помощью силы и перенесения страданий после серьезных болезней, угрожающих самой жизни. И точно так же не будет сомнений в том, что радость - это большее благо, чем борьба души за то, чтобы вынести до горького конца муки от ран или сожжения на костре”. 41. Ни в коем случае. Ибо вещи, являющиеся результатом опасности, допускают широкие различия, поскольку они оцениваются в соответствии с их полезностью в глазах тех, кто их испытывает, но что касается товаров, то единственный момент, который следует учитывать, это то, что они согласуются с природой; и это одинаково в случае всех товаров. Когда на заседании Сената мы голосуем за чье-либо предложение, нельзя сказать: “А. больше согласен с этим предложением, чем Б.”. Все одинаково голосуют за одно и то же предложение. Я делаю то же самое утверждение в отношении добродетелей – все они находятся в согласии с природой; и я делаю это также в отношении благ – все они находятся в согласии с природой. 42. Один человек умирает молодым, другой - в старости, а третий - в младенчестве, не получив ничего, кроме простого проблеска жизни. Все они были в равной степени подвержены смерти, даже несмотря на то, что смерть позволила одному продвинуться дальше по жизненному пути, оборвала жизнь второго в его расцвете и прервала жизнь третьего в самом ее начале. 43. Некоторые получают освобождение за обеденным столом. Другие продлевают свой сон до сна смерти. Некоторые стираются во время распутства. Теперь сравните с этими людьми индивидуумов, которые были пронзены мечом, или искусаны до смерти змеями, или раздавлены в руинах, или замучены по частям из-за длительного вывихивания своих сухожилий. Некоторые из этих уходов можно рассматривать как лучшие, некоторые - как худшие; но акт умирания одинаков для всех. Методы прекращения жизни различны; но конец один и тот же. У смерти нет степеней больше или меньше, ибо у нее во всех случаях один и тот же предел – окончание жизни.
44. Уверяю вас, то же самое справедливо и в отношении благ; одно вы найдете среди обстоятельств чистого удовольствия, другое - среди печали и горечи. Один управляет благосклонностью фортуны; другой преодолевает ее натиски. Каждый из них в равной степени хорош, хотя один идет ровной и легкой дорогой, а другой - неровной. И конец у всех них один - они являются благом, они достойны похвалы, они сопровождают добродетель и разум. Добродетель делает равными друг другу все, что она признает. 45. Вам не нужно удивляться, что это один из наших принципов; мы находим упомянутые в трудах Эпикура два блага, из которых состоит его Высшее Благо, или блаженство, а именно: тело, свободное от боли, и душа, свободная от беспокойства. Эти блага, если они полные, не увеличиваются; ибо как может увеличиваться то, что является полным? Тело, давайте предположим, свободно от боли; какое увеличение может быть к этому отсутствию боли? Душа собрана и спокойна; какое увеличение может быть к этому спокойствию? 46. Точно так же, как ясная погода, очищенная до чистейшего блеска, не допускает еще большей степени ясности; так и когда человек заботится о своем теле и о своей душе, ткет ткань своего блага из того и другого, его состояние совершенно, и он нашел завершение своих молитв, если нет смятения в его душе или боли в его теле. Какие бы наслаждения ни выпадали на его долю сверх этих двух вещей, они не увеличивают его Высшего Блага; они просто, так сказать, приправляют его и добавляют ему остроты. Ибо абсолютное благо природы человека удовлетворяется покоем в теле и в душе. 47. Сейчас я могу показать вам в трудах Эпикура поэтапный список товаров, точно такой же, как в нашей собственной школе. Ибо, заявляет он, есть некоторые вещи, которые он предпочитает, чтобы выпали на его долю, такие как телесный покой, свободный от всех неудобств, и расслабление души, когда она получает удовольствие от созерцания своих собственных благ. И есть другие вещи, которые, хотя он предпочел бы, чтобы они не происходили, он, тем не менее, восхваляет и одобряет, например, смирение во времена плохого самочувствия и серьезных страданий, о котором я упоминал минуту назад и которое Эпикур проявил в тот последний и самый благословенный день своей жизни. Ибо он говорит нам, что ему пришлось вынести мучительную агонию из-за больного мочевого пузыря и изъязвленного желудка, настолько острую, что боль не усиливалась; “и все же, “ говорит он, - тот день не стал менее счастливым”. И ни один человек не может провести такой день в счастье, если он не обладает Высшим Благом.
48. Таким образом, мы находим упоминание, даже у Эпикура, о тех благах, которые человек предпочел бы не испытывать; которые, однако, поскольку так решили обстоятельства, должны приветствоваться, одобряться и ставиться на один уровень с высшими благами. Мы не можем сказать, что благо, которым завершается счастливая жизнь, благо, за которое Эпикур возблагодарил в своих последних словах, не равно величайшему. 49. Позволь мне, превосходный Луцилий, сказать еще более смелое слово: если бы какие-либо блага могли быть больше других, я предпочел бы те, которые кажутся суровыми, тем, которые мягки и заманчивы, и назвал бы их более великими. Ибо пробивать себе дорогу через трудности - большее достижение, чем держать радость в рамках. 50. Я полностью осознаю, что человеку требуется одинаковое использование разума, чтобы хорошо переносить процветание, а также мужественно переносить несчастья. Какой человек может быть таким же храбрым, если он спит перед крепостным валом, не боясь опасности, когда враг не нападает на лагерь, как человек, который, когда у него перерезаны сухожилия на ногах, держится на коленях и не роняет оружия; но именно окровавленному солдату, возвращающемуся с фронта, люди кричат: “Молодец, герой!” И поэтому я должен воздавать большую хвалу тем людям, которые выдержали испытание, проявили мужество и боролись с удачей. 51. Должен ли я колебаться, стоит ли воздавать большую хвалу искалеченной и сморщенной руке Муция, чем здоровой руке храбрейшего человека в мире? Там стоял Муций, презирая врага и огонь, и наблюдал, как с его руки капает кровь на огонь на алтаре его врага, пока Порсенна, завидуя славе героя, за наказание которого он выступал, не приказал убрать огонь против воли жертвы.
52. Почему бы мне не причислить это благо к основным благам и не считать его намного более ценным, чем те другие блага, которые не подвержены опасности и не испытывали судьбу, поскольку гораздо реже одолеть врага с потерянной рукой, чем с рукой вооруженной? “Что же тогда?” вы скажете: “Будешь ли ты желать этого блага для себя?” Конечно, я пожелаю. Ибо это то, чего человек не может достичь, если он не может также желать этого. 53. Должен ли я вместо этого желать, чтобы мне разрешили вытянуть мои конечности, чтобы мои рабы сделали мне массаж, или чтобы женщина или мужчина, превращенный в подобие женщины, потянули суставы моих пальцев? Я не могу не верить, что Муцию повезло еще больше, потому что он манипулировал пламенем так спокойно, как будто протягивал руку манипулятору. Он исправил все свои предыдущие ошибки; он закончил войну безоружным и искалеченным; и этим обрубком руки он победил двух королей. Прощай.
LXVII. О плохом здоровье и стойкости к страданиям
1. Если позволите, я начну с банального замечания, весна постепенно вступает в свои права; но хотя приближается лето, когда можно было бы ожидать жаркой погоды, погода оставалась довольно прохладной, и пока нельзя быть в этом уверенным. Потому что погода часто возвращается к зиме. Хотите знать, насколько она все еще ненадежна? Я пока не доверяю себе абсолютно холодную ванну; даже в это время я преодолеваю ее холод. Ты можешь сказать, что это не способ продемонстрировать выносливость ни к жаре, ни к холоду; совершенно верно, дорогой Луцилий, но в моем возрасте человек, наконец, довольствуется естественным холодом тела. Я едва могу оттаять в середине лета. Соответственно, большую часть времени я провожу закутанным; 2. и я благодарю старость за то, что она держит меня прикованным к кровати. Почему я не должен благодарить старость за это? То, чего я не должен желать делать, у меня нет возможности делать. Большую часть времени я общаюсь с книгами. Всякий раз, когда приходят твои письма, я представляю, что я с тобой, и у меня такое чувство, что я вот-вот произнесу свой ответ, а не напишу его. Поэтому давайте вместе исследуем природу этой вашей проблемы, как если бы мы разговаривали друг с другом.
3. Вы спрашиваете меня, желательно ли всякое благо. Вы говорите: “Если хорошо быть храбрым под пытками, идти на костер с отважным сердцем, переносить болезнь со смирением, то из этого следует, что все это желательно. Но я не вижу, чтобы за кого-то из них стоило молиться. Во всяком случае, я пока не знаю ни одного человека, который принес бы обет из-за того, что был изрезан розгами, или потерял форму из-за подагры, или стал выше из-за дыбы ”. 4. Мой дорогой Луцилий, ты должен различать эти случаи; тогда ты поймешь, что в них есть нечто желаемое. Я бы предпочел не подвергаться пыткам; но если придет время, когда их придется вынести, я пожелаю, чтобы я мог вести себя в них храбро, с честью и отвагой. Конечно, я предпочитаю, чтобы войны не было; но если война все-таки произойдет, я пожелаю, чтобы я мог благородно переносить раны, голод и все, что приносит с собой острота войны. Я не настолько безумен, чтобы жаждать болезни; но если мне придется страдать от болезни, я пожелаю, чтобы я не делал ничего, что свидетельствует о несдержанности, и ничего, что было бы недостойно мужчины. Вывод таков: желательны не трудности, а добродетель, которая позволяет нам терпеливо переносить трудности.
5. Некоторые представители нашей школы считают, что из всех подобных качеств нежелательно обладать стойкостью, хотя и не следует ее осуждать, потому что мы должны искать в молитве только то добро, которое является чистым, мирным и недоступным для неприятностей. Лично я с ними не согласен. И почему? Во-первых, потому что ничто не может быть хорошим, не будучи при этом желанным. Потому что, опять же, если желательна добродетель, и если ничто хорошее не лишено добродетели, тогда желательно все хорошее. И, наконец, потому что желательна храбрая стойкость даже под пытками. 6. На этом этапе я спрашиваю вас: разве храбрость не желательна? И все же храбрость презирает опасность и бросает ей вызов. Самая прекрасная и достойная восхищения часть храбрости заключается в том, что она не уклоняется от кола, идет навстречу ранам, а иногда даже не уклоняется от копья, а встречает его грудью. Если желательна храбрость, то желательна и терпеливая выдержка пыток; ибо это часть храбрости. Только просейте все это, как я предложил; тогда не будет ничего, что могло бы сбить вас с пути истинного. Ибо желательна не просто выдержка пыток, но мужественная выдержка. Поэтому я желаю этой “мужественной” выдержки; и это добродетель.
7. “Но, ” скажете вы, “ кто когда-либо желал такого для себя?” Некоторые молитвы являются открытыми и откровенными, когда просьбы высказываются конкретно; другие молитвы выражаются косвенно, когда они включают в себя множество просьб под одним названием. Например, я желаю жить в чести. Итак, честная жизнь включает в себя различные виды поведения; это может включать сундук, в который был заключен Регул, или рану Катона, которая была разорвана собственной рукой Катона, или изгнание Рутилия, или чашу с ядом, которая вознесла Сократа из тюрьмы на небеса. Соответственно, молясь о достойной жизни, я молился также о тех вещах, без которых в некоторых случаях жизнь не может быть достойной
8. О, трижды и четырежды благословенны были они
Которые под высокими стенами Трои
Встретили счастливую смерть на глазах у своих родителей!
Какое значение имеет, возносите ли вы эту молитву за какого-то человека или признаете, что это было желательно в прошлом? 9. Деций пожертвовал собой ради государства; он пришпорил своего коня и бросился в гущу врага, ища смерти. Второй Деций, соперничая в доблести со своим отцом, повторяя слова, ставшие священными и уже нарицательными, бросился в самую гущу сражения, озабоченный только тем, чтобы его жертва принесла предзнаменование успеха, и считая достойную смерть желанной. Значит, вы сомневаетесь, не лучше ли умереть славно, совершив какой-нибудь доблестный поступок? 10. Когда человек мужественно переносит пытки, он использует все свои добродетели. Выносливость, возможно, является единственной видимой и наиболее очевидной добродетелью; но храбрость также присутствует, и выносливость, смирение и долготерпение являются ее ответвлениями. Это тоже предвидение, ибо без предвидения невозможно составить ни один план; именно предвидение советует человеку как можно мужественнее переносить то, чего невозможно избежать. Существует также непоколебимость, которую невозможно сдвинуть со своего места, которую даже самый сильный гаечный ключ не может заставить отказаться от своей цели. Существует целая неразделимая группа добродетелей; каждый благородный поступок является результатом действия одной-единственной добродетели, но он согласуется с суждением всего совета. И то, что одобряется всеми добродетелями, даже если кажется, что это дело рук одного человека, является желанным.
11. Что? Вы думаете, что желанны только те вещи, которые приходят к нам среди удовольствия и непринужденности, и мы украшаем наши двери, чтобы приветствовать их? Есть определенные товары, характеристики которых отталкивают. Есть определенные молитвы, которые возносятся толпой, состоящей не из людей, которые радуются, а из людей, которые благоговейно склоняются и боготворят. Не таким ли образом, как вы думаете, Регулус молился о том, чтобы ему удалось достичь Карфагена? Облекитесь в мужество героя и отойдите на некоторое время от мнений обычного человека. Сформируйте правильное представление об образе добродетели, вещи исключительной красоты и величия; этому образу мы должны поклоняться не с благовониями или гирляндами, а с потом и кровью. 13. Узрите Марка Катона, возлагающего на эту священную грудь свои незапятнанные руки и разрывающего раны, которые оказались недостаточно глубокими, чтобы убить его! Что, скажите на милость, вы скажете ему: “Я надеюсь, что все будет так, как вы хотите”, и “Я опечален”, или это будет “Удачи в вашем начинании!”?
14. В этой связи я думаю о нашем друге Деметриусе, который называет спокойное существование, не потревоженное ударами Судьбы, “Мертвым морем”. Если у вас нет ничего, что могло бы расшевелить вас и побудить к действию, ничего, что могло бы испытать вашу решимость угрозами и враждебностью; если вы откидываетесь в непоколебимом комфорте, это не спокойствие; это просто ровный штиль. 15. Стоик Аттал имел обыкновение говорить: “Я предпочел бы, чтобы Фортуна удерживала меня в ее лагере, а не в лоне роскоши. Если меня пытают, но я мужественно переношу это, все хорошо; если я умру, но умру храбро, это тоже хорошо ”. Послушайте Эпикура; он скажет вам, что это действительно приятно. Я сам никогда не применю женоподобного слова к столь благородному и суровому поступку. Если я пойду на костер, я останусь непобежденным. 16. Почему я не должен считать это желательным – не потому, что огонь сжигает меня, а потому, что он не одолевает меня? Нет ничего превосходнее и прекраснее добродетели; все, что мы делаем, повинуясь ее приказам, хорошо и желанно. Прощай.
LXVIII. О мудрости и выходе на Пенсию
1. Я присоединяюсь к вашему плану; удалитесь и укройте себя в покое. Но в то же время скрывайте и свой уход. Делая это, вы можете быть уверены, что будете следовать примеру стоиков, если не их заповеди. Но вы также будете действовать в соответствии с их предписаниями; таким образом, вы удовлетворите и себя, и любого Стоика, какого пожелаете. 2. Мы, стоики, не призываем мужчин вступать в общественную жизнь в каждом случае, или всегда, или без каких-либо оговорок. Кроме того, когда мы поручаем нашему мудрецу ту сферу общественной жизни, которая его достойна, – другими словами, вселенную, - тогда он не остается в стороне от общественной жизни, даже если он удаляется; более того, возможно, он покинул только один ее маленький уголок и перешел в более обширные области; и когда он возносится на небеса, он понимает, насколько низким было место, в котором он сидел, когда взошел на курульное кресло или судейское кресло. Примите это близко к сердцу, что мудрый человек никогда не бывает более активен в делах, чем тогда, когда в его поле зрения попадают как божественные, так и человеческие вещи.
3. Теперь я возвращаюсь к совету, который я намеревался вам дать, – отодвиньте уход на второй план. Нет необходимости вешать на себя плакат со словами: “Философ и квиетист”. Дайте своей цели какое-нибудь другое название; назовите это нездоровьем и телесной слабостью или просто ленью. Хвастаться своим уходом на пенсию - всего лишь праздное корыстолюбие. 4. Некоторые животные скрывают себя от обнаружения, путая следы своих лап поблизости от своих логовищ. Вам следует поступить так же. В противном случае всегда будет кто-то следовать за вами по пятам. Многие мужчины проходят мимо того, что видно, и заглядывают в скрытые вещи; запертая комната привлекает вора. Вещи, которые лежат на виду, кажутся дешевыми; взломщик проходит мимо того, что выставлено на всеобщее обозрение. Таков путь мира и путь всех невежественных людей: они жаждут проникнуть в сокровенное. Поэтому лучше не хвастаться своим уединением. 5. Однако придавать слишком большое значение своей скрытности и уходу от людских глаз - это своего рода хвастовство. Такой-то удалился в свое убежище в Таренте; тот другой человек заперся в Неаполе; этот третий человек много лет не переступал порога своего собственного дома. Рекламировать свой выход на пенсию - значит собирать толпу. 6. Когда вы удаляетесь от мира, ваше дело - разговаривать с самим собой, а не позволять мужчинам говорить о вас. Но о чем вы будете говорить? Делайте именно то, что люди любят делать, когда они говорят о своих ближних, – говорите плохо о себе, когда вы сами по себе; тогда вы привыкнете и говорить, и слышать правду. Однако прежде всего подумайте о том, что, по вашему мнению, является вашей самой большой слабостью. 7. Каждому мужчине лучше всего известны недостатки его собственного тела. И вот один облегчает свой желудок рвотой, другой поддерживает его частым приемом пищи, третий опустошает свое тело периодическим голоданием. Те, у кого болят ноги, воздерживаются либо от вина, либо от бани. В целом, люди, которые беспечны в других отношениях, изо всех сил стараются облегчить болезнь, которая часто их поражает. Так же и с нашими душами; в них есть определенные части, которые, так сказать, находятся в списке больных, и к этим частям должно быть применено лечение.
8. Что же тогда я сам делаю со своим досугом? Я пытаюсь вылечить свои собственные язвы. Если бы я показал вам опухшую ступню, или воспаленную руку, или несколько сморщенных сухожилий на иссохшей ноге, вы позволили бы мне спокойно лежать на одном месте и прикладывать примочки к больному члену. Но моя беда больше, чем любая из этих, и я не могу показать ее вам. Абсцесс, или язва, находится глубоко в моей груди. Молись, молись, не хвали меня, не говори: “Какой великий человек! Он научился презирать все на свете; осуждая безумие человеческой жизни, он совершил побег!” Я никого не осуждал, кроме самого себя. 9. Нет никаких причин, по которым вы должны желать прийти ко мне ради достижения прогресса. Вы ошибаетесь, если думаете, что получите какую-либо помощь из этого квартала; здесь живет не врач, а больной человек. Я бы предпочел, чтобы, уходя от меня, вы сказали: “Раньше я считал его счастливым человеком и образованным, и я навострил уши, чтобы услышать его; но меня обманули. Я не увидел и не услышал ничего такого, чего жаждал и ради чего вернулся”. Если вы так чувствуете и говорите, то достигнут определенный прогресс. Я предпочитаю, чтобы вы прощали, а не завидовали моей отставке.
10. Затем ты говоришь: “Сенека, ты мне советуешь уйти на покой? Скоро вы снова прибегнете к максимам Эпикура!” Я действительно рекомендую вам уйти на покой, но только для того, чтобы вы могли использовать его для более великих и прекрасных дел, чем те, от которых вы отказались; стучаться в надменные двери влиятельных людей, составлять алфавитные списки бездетных стариков, обладать высшей властью в общественной жизни – такого рода власть вызывает к вам ненависть, недолговечна и, если вы оцениваете ее по ее истинной ценности, безвкусна. 11. Один человек намного опередит меня по своему влиянию в общественной жизни, другой - по жалованью армейского офицера и вытекающему из этого положению, третий - в толпе своих клиентов; но стоит того, чтобы все эти люди превзошли меня, при условии, что я сам смогу превзойти Фортуну. И я не ровня ей в толпе; у нее большая поддержка.
12. Если бы в прежние дни вы были настроены следовать этой цели! Если бы мы не обсуждали счастливую жизнь на виду у смерти! Но даже сейчас давайте не будем медлить. Ибо теперь мы можем воспользоваться словом опыта, который говорит нам, что есть много лишнего и враждебного; для этого нам давно следовало бы воспользоваться словом разума. 13. Давайте сделаем то, что обычно делают люди, когда они запаздывают с отправлением в путь и хотят наверстать упущенное, увеличив скорость, – давайте пришпорим их. Наше время жизни - лучшее из возможных для этих занятий, ибо период кипения и пенообразования уже прошел. Недостатки, которые были неконтролируемыми в первый неистовый период юности, теперь ослабли, и для их устранения требуется совсем немного дополнительных усилий.
14. “И когда, - спросите вы, - принесет вам пользу то, о чем вы не узнали до своего отъезда, и какую это принесет вам пользу?” Именно таким образом я уйду лучшим человеком. Однако вам не нужно думать, что какой-либо период жизни больше подходит для обретения здравого рассудка, чем тот, который одержал победу над самим собой путем многих испытаний и долгого и часто повторяющегося сожаления о прошлых ошибках и, успокоив свои страсти, достиг состояния здоровья. Поистине, настало время приобрести это благо; тот, кто обрел мудрость в старости, обрел ее к своим годам. Прощай.
LXIX. Об отдыхе и беспокойстве
1. Мне не нравится, когда вы меняете свою штаб-квартиру и снуете с места на место. Мои доводы таковы: во–первых, такое частое порхание означает неустойчивость духа. И дух не может через уединение вырасти в единство, если он не прекратил свою любознательность и свои странствия. Чтобы быть способным держать свой дух в узде, вы должны сначала остановить безудержное бегство тела. 2. Моя вторая причина заключается в том, что наиболее полезными являются те средства, которые не прерываются. Вы не должны позволять нарушать ваш покой или забвение, которому вы посвятили свою прежнюю жизнь. Дайте вашим глазам время отвыкнуть от того, что они видели, а вашим ушам привыкнуть к более полезным словам. Всякий раз, когда вы отправляетесь за границу, вы будете встречать, даже переходя из одного места в другое, вещи, которые вернут вам былые пристрастия. 3. Точно так же, как тот, кто пытается избавиться от старой любви, должен избегать любого напоминания о человеке, которым когда-то дорожил (ибо ничто не возрождается так легко, как любовь), точно так же тот, кто отказался бы от своего желания обладать всеми вещами, которых он раньше так страстно желал, должен отвернуть глаза и уши от объектов, от которых он отказался. Эмоции вскоре возвращаются к атаке; 4. на каждом шагу они будут замечать перед своими глазами объект, заслуживающий их внимания. Нет такого зла, которое не предлагало бы стимулов. Жадность сулит деньги; роскошь - разнообразный набор удовольствий; честолюбие - пурпурную мантию и аплодисменты, а также влияние, проистекающее из аплодисментов, и все, что может дать это влияние. 5. Пороки соблазняют вас вознаграждениями, которые они предлагают; но в жизни, о которой я говорю, вы должны жить, не получая платы. Едва ли хватит целой жизни, чтобы подчинить наши пороки и заставить их принять ярмо, какими бы раздутыми они ни были из-за продолжительного потворства своим желаниям; и еще меньше, если мы сократим наш краткий период какими-либо перерывами. Даже постоянная забота и внимание вряд ли могут довести какое-либо начинание до полного завершения. 6. Если вы прислушаетесь к моему совету, обдумайте и примените на практике вот что: как приветствовать смерть или даже, если обстоятельства благоприятствуют этому, пригласить ее. Нет разницы, приходит ли смерть к нам, или мы идем навстречу смерти. Заставьте себя поверить, что все невежественные люди неправы, когда говорят: “Это прекрасно - умереть своей смертью”. Но нет человека, который не умер бы своей смертью. Более того, вы можете поразмыслить над этой мыслью: никто не умирает, кроме как в свой день. Ты не тратишь впустую свое собственное время; ибо то, что ты оставляешь позади, тебе не принадлежит. Прощай.
LXX. В нужное время отсоединить кабель
1. Спустя долгое время я увидел ваши любимые Помпеи. Таким образом, я снова оказался лицом к лицу с днями моей юности. И мне казалось, что я все еще могу делать, нет, делал совсем недавно, все то, что я делал там в молодости. 2. Мы плыли мимо жизни, Луцилий, как будто мы были в путешествии, и точно так же, как в море, цитируя нашего поэта Вергилия,
Земли и города остались за кормой,
тем не менее, в этом путешествии, где время летит с невероятной скоростью, мы опускаем за горизонт сначала наше отрочество, затем юность, затем пространство, лежащее между юношеством и средним возрастом и граничащее с обоими, а затем и саму старость в лучшие годы. Наконец, мы начинаем видеть общую картину развития человеческой расы. 3. Какими бы мы ни были глупцами, мы считаем эту отмель опасным рифом; но это гавань, в которую нам когда-нибудь придется войти, и мы никогда не сможем отказаться войти; и если человек достиг этой гавани в юности, у него не больше прав жаловаться, чем у моряка, совершившего короткое плавание. Ибо некоторых моряков, как вы знаете, обманывают и сдерживают вялые ветры, и они устают от медленно надвигающегося штиля; в то время как других устойчивые штормы быстро уносят домой.
4. Вы можете подумать, что то же самое происходит и с нами: некоторых людей жизнь с невероятной быстротой привела в гавань, в которую они были обязаны попасть, даже если бы задержались в пути, в то время как других она беспокоила и изводила. К такой жизни, как вы знаете, не следует всегда цепляться. Ибо простая жизнь - это не благо, но жить хорошо. Соответственно, мудрый человек будет жить столько, сколько ему следует, а не столько, сколько он может. 5. Он отметит, в каком месте, с кем и как он должен вести свое существование и что он собирается делать. Он всегда размышляет о качестве, а не о количестве своей жизни. Как только в его жизни происходит много событий, которые доставляют ему беспокойство и нарушают его душевный покой, он освобождает себя. И эта привилегия принадлежит ему не только тогда, когда над ним нависает кризис, но и как только кажется, что Фортуна играет с ним ложно; тогда он внимательно оглядывается вокруг и видит, должен ли он или не должен заканчивать свою жизнь из-за этого. Он считает, что для него не имеет значения, будет ли его взлет естественным или вызванным самим собой, произойдет ли это позже или раньше. Он не относится к этому со страхом, как к большой потере; ибо ни один человек не может потерять очень много, когда остается всего лишь капля. 6. Речь идет не о том, чтобы умереть раньше или позже, а о том, чтобы умереть хорошо или плохо. А хорошая смерть означает избавление от опасности жить плохо.
Вот почему я считаю слова хорошо известного родосца в высшей степени недостойными мужчины. Этот человек был брошен в клетку своим тираном и питался там, как какое-то дикое животное. И когда некий человек посоветовал ему закончить свою жизнь постом, он ответил: “Человек может надеяться на что угодно, пока у него есть жизнь”. 7. Это может быть правдой; но жизнь нельзя купить ни за какие деньги. Какими бы великими или гарантированными ни были определенные награды, я не буду стремиться достичь их ценой постыдного признания в слабости. Должен ли я размышлять о том, что Фортуна имеет полную власть над тем, кто живет, вместо того, чтобы размышлять о том, что она не имеет власти над тем, кто знает, как умереть? 8. Тем не менее, бывают моменты, когда человек, даже если надвигается неминуемая смерть и он знает, что его ждут пытки, воздержится от того, чтобы приложить руку к собственному наказанию, к самому себе, однако, он бы протянул руку. Глупо умирать из-за страха смерти. Палач настиг тебя; жди его. Зачем предвосхищать его? Зачем брать на себя выполнение жестокой задачи, которая принадлежит другому? Вы отказываете своему палачу в его привилегиях или просто освобождаете его от этой задачи? 9. Сократ мог бы закончить свою жизнь постом; он мог бы умереть от голода, а не от яда. Но вместо этого он провел тридцать дней в тюрьме, ожидая смерти, не с мыслью “все может случиться" или “такой длительный промежуток времени дает место многим надеждам”, а для того, чтобы показать себя покорным законам и сделать последние минуты Сократа назиданием своим друзьям. Что было бы глупее, чем презирать смерть и в то же время бояться яда?
10. Скрибония, женщина сурового старого типа, была тетей Друзаса Либо. Этот молодой человек был столь же глуп, сколь и знатен, с более высокими амбициями, чем можно было ожидать от кого-либо в ту эпоху или от человека, подобного ему, в любую эпоху вообще. Когда Либо больного вынесли из здания сената в его носилках, хотя, конечно, с очень немногочисленной свитой последователей, – ибо все его родственники необоснованно бросили его, когда он был уже не преступником, а трупом, – он начал раздумывать, следует ли ему покончить с собой или ждать смерти. Скрибония спросила его: “Какое удовольствие ты находишь в выполнении работы другого человека?” Но он не последовал ее совету; он наложил на себя руки. И, в конце концов, он был прав; ибо когда человек обречен умереть через два или три дня по воле своего врага, он действительно “выполняет работу другого человека”, если продолжает жить.
11. Следовательно, нельзя сделать никакого общего утверждения относительно вопроса о том, должны ли мы предвидеть смерть или ожидать ее, когда неподконтрольная нам сила угрожает нам смертью. Ибо есть много аргументов, которые тянут нас в ту или иную сторону. Если одна смерть сопровождается пытками, а другая проста и непринужденна, почему бы не воспользоваться последней? Точно так же, как я выбираю свой корабль, когда собираюсь отправиться в путешествие, или свой дом, когда собираюсь поселиться, так и я выбираю свою смерть, когда собираюсь уйти из жизни. 12. Более того, точно так же, как долгая жизнь не обязательно означает лучшую, так и долгая смерть обязательно означает худшую. Нет случая, когда душа должна быть ублажена больше, чем в момент смерти. Позвольте душе уйти так, как она чувствует себя обязанной уйти; ищет ли она меч, или недоуздок, или какую-нибудь засуху, поражающую вены, позвольте ей двигаться дальше и разорвать узы своего рабства. Каждый человек должен сделать свою жизнь приемлемой для других, кроме него самого, но свою смерть - только для себя. Лучшая форма смерти - та, которая нам нравится. 13. Глупы люди, которые рассуждают таким образом: “Один человек скажет, что мое поведение было недостаточно храбрым; другой, что я был слишком упрям; третий, что особый вид смерти свидетельствовал бы о большем мужестве”. Что вам действительно следует обдумать, так это: “Я рассматриваю цель, к которой людские разговоры не имеют никакого отношения!” Вашей единственной целью должно быть как можно скорее сбежать от Судьбы; в противном случае не будет недостатка в людях, которые будут плохо думать о том, что вы сделали.
14. Вы можете найти людей, которые зашли так далеко, что провозглашают мудрость и все же утверждают, что не следует прибегать к насилию над собственной жизнью, и считают проклятием для человека быть средством собственного уничтожения; мы должны ждать, говорят они, конца, предначертанного природой. Но тот, кто говорит это, не видит, что он закрывает путь к свободе. Лучшее, что когда-либо предписывал вечный закон, было то, что он позволял нам один вход в жизнь, но много выходов. 15. Должен ли я ожидать жестокости болезни или человека, когда я смогу уйти, несмотря на пытки, и избавиться от своих проблем? Это единственная причина, по которой мы не можем жаловаться на жизнь; она никого не удерживает против его воли. Человечество находится в хорошем положении, потому что ни один человек не несчастлив, кроме как по своей собственной вине. Живи, если ты так хочешь; если нет, ты можешь вернуться туда, откуда пришел. 16. Вам часто ставили банки для снятия головной боли. Вам перерезали вены с целью снижения веса. Если вы хотите пронзить свое сердце, зияющая рана не нужна – ланцет откроет путь к этой великой свободе, а спокойствие можно купить ценой булавочного укола.
Что же тогда делает нас ленивыми и неповоротливыми? Никто из нас не задумывается о том, что когда-нибудь ему придется покинуть этот дом жизни; точно так же старых жильцов удерживают от переезда любовь к определенному месту и обычаи, даже несмотря на жестокое обращение. 17. Освободились бы вы от ограничений своего тела? Живите в нем так, как если бы вы собирались покинуть его. Продолжайте думать о том факте, что однажды вас лишат этого срока; тогда вы будете более мужественны перед необходимостью ухода. Но как человек будет думать о своем собственном конце, если он жаждет всего без конца? 18. И все же для нас нет ничего столь существенного, что стоило бы учитывать. Поскольку наше обучение другим вещам, возможно, излишне. Наши души были подготовлены к встрече с бедностью, но наше богатство устояло. Мы вооружили себя, чтобы презирать боль; но нам посчастливилось обладать здоровыми телами, и поэтому нам никогда не приходилось подвергать испытанию это достоинство. Мы научились мужественно переносить потерю тех, кого любим; но Судьба сохранила нам всех, кого мы любили. 19. Только в этом одном вопросе наступит день, который потребует от нас проверки нашей подготовки.
Вам не нужно думать, что никому, кроме великих людей, не хватило сил разорвать узы человеческого рабства; вам не нужно верить, что это может сделать только Катон, – Катон, который своей рукой вырвал дух, который ему не удалось освободить мечом. Более того, люди самого низкого положения в жизни, повинуясь могучему порыву, спасались бегством в безопасное место, и когда им не было позволено умереть по своему усмотрению или самим выбирать орудия смерти, они хватали все, что было под рукой, и одной лишь силой превращали предметы, которые по природе своей были безвредны, в свое собственное оружие. 20. Например, недавно в тренировочной школе для гладиаторов диких зверей был немец, который готовился к утреннему выступлению; он удалился, чтобы справить нужду, – единственное, что ему разрешалось делать тайно и без присутствия охраны. Занимаясь этим, он схватил деревянную палочку с губкой на конце, предназначенную для самых гнусных целей, и засунул ее, как она была, себе в горло; таким образом, он закупорил трахею и лишил себя дыхания. Это было настоящее оскорбление смерти! 21. Да, действительно; это был не очень элегантный или подобающий смерти способ; но что может быть глупее, чем чересчур мило относиться к смерти? Какой храбрый парень! Он, несомненно, заслуживал того, чтобы ему позволили выбирать свою судьбу! С какой отвагой он орудовал бы мечом! С какой отвагой он бросился бы в морские глубины или с обрыва! Отрезанный от ресурсов со всех сторон, он все же нашел способ обеспечить себя смертью и оружием для ее совершения. Следовательно, вы можете понять, что ничто, кроме воли, не должно откладывать смерть. Пусть каждый судит о поступке этого самого ревностного товарища, как ему заблагорассудится, при условии, что мы согласны в том, что самая подлая смерть предпочтительнее самого справедливого рабства.
22. Поскольку я начал с иллюстрации, взятой из "скромной жизни", я продолжу в том же духе. Ибо люди будут предъявлять к себе большие требования, если увидят, что смерть может быть презираема даже самым презираемым классом людей. Катона, Сципиона и других, имена которых мы привыкли слышать с восхищением, мы считаем выходящими за рамки подражания; но сейчас я докажу вам, что добродетель, о которой я говорю, встречается в гладиаторских школах так же часто, как и у вождей в гражданской войне. 23. Недавно гладиатора, которого отправили на утреннее представление, везли в повозке вместе с другими пленниками; кивая, как будто он был отяжелевшим от сна, он запрокинул голову так низко, что она застряла в спицах; затем он удерживал свое тело в таком положении достаточно долго, чтобы сломать себе шею при вращении колеса. Итак, он сбежал с помощью той самой повозки, которая везла его на казнь.
24. Когда человек желает вырваться и уйти, ничто не стоит у него на пути. Это открытое пространство, в котором Природа охраняет нас. Когда наше положение таково, что позволяет это, мы можем оглядеться в поисках легкого выхода. Если у вас наготове много возможностей, с помощью которых вы можете освободиться, вы можете сделать выбор и обдумать лучший способ обрести свободу; но если шанс трудно найти, вместо лучшего воспользуйтесь следующим лучшим, даже если это что-то неслыханное, что-то новое. Если у вас не будет недостатка в мужестве, у вас не будет недостатка в уме, чтобы умереть. 25. Посмотрите, как даже раб низшего класса, когда страдание подстрекает его, возбуждается и находит способ обмануть даже самых бдительных охранников! Поистине велик тот, кто не только отдал себе приказ умереть, но и нашел для этого средства.
Однако я обещал вам еще несколько иллюстраций, взятых из тех же игр. 26. Во время второго события в притворном морском сражении один из варваров глубоко вонзил себе в горло копье, которое было дано ему для использования против его врага. “Почему, о, почему, “ сказал он, - я не так давно сбежал от всех этих пыток и издевательств? Почему я должен быть вооружен и все же ждать прихода смерти?” Эта выставка была тем более поразительной, что люди извлекли из нее урок о том, что умирать более почетно, чем убивать.
27. Что тогда? Если таким духом обладают брошенные и опасные люди, то не должны ли им обладать и те, кто приучил себя справляться с подобными непредвиденными обстоятельствами долгими размышлениями и разумом, владычицей всего сущего? Именно разум учит нас, что у судьбы разные пути приближения, но один и тот же конец, и что нет никакой разницы, в какой момент начинается неизбежное событие. 28. Разум тоже советует нам умереть, если мы можем, по нашему вкусу; если это невозможно, он советует нам умереть по нашим способностям и ухватиться за любое средство, которое подвернется для совершения насилия над собой. Преступно “жить воровством”; но, с другой стороны, благороднее всего ”умереть воровством". Прощай.
LXXI. О Высшем Благе
1. Вы постоянно задаете мне особые вопросы, забывая, что нас разделяет огромная полоса моря. Однако, поскольку ценность совета в основном зависит от времени, когда он дается, это обязательно приведет к тому, что к тому времени, когда мое мнение по определенным вопросам дойдет до вас, противоположное мнение будет лучше. Ибо совет соответствует обстоятельствам; а наши обстоятельства развиваются сами по себе, или, скорее, кружатся вокруг нас. Соответственно, рекомендации должны быть даны в кратчайшие сроки; и даже это слишком поздно; они должны, как говорится, “расти, пока мы работаем”. И я предлагаю показать вам, как вы можете открыть для себя этот метод.
2. Всякий раз, когда вы хотите знать, чего следует избегать или к чему стремиться, задумывайтесь о том, как это связано с Высшим Благом, с целью всей вашей жизни. Ибо все, что мы делаем, должно быть в гармонии с этим; ни один человек не может привести в порядок детали, если он уже не поставил перед собой главную цель своей жизни. У художника могут быть готовы все краски, но он не сможет создать сходство, если уже не определится с тем, что он хочет нарисовать. Причина, по которой мы совершаем ошибки, заключается в том, что все мы рассматриваем отдельные части жизни, но никогда жизнь в целом. 3. Лучник должен знать, во что он хочет попасть; затем он должен прицелиться и управлять оружием с помощью своего мастерства. Наши планы терпят неудачу, потому что в них нет цели. Когда человек не знает, в какую гавань он направляется, отсутствие ветра - это правильный ветер. Случай обязательно должен оказывать большое влияние на нашу жизнь, потому что мы живем по воле случая. 4. Однако с некоторыми людьми бывает так, что они не знают, что им известны определенные вещи. Точно так же, как мы часто отправляемся на поиски тех, кто стоит рядом с нами, мы склонны забывать, что цель Высшего Блага находится рядом с нами.
Чтобы сделать вывод о природе этого Высшего Блага, не нужно много слов или какого-либо кругового обсуждения; на него следует, так сказать, указать указательным пальцем, а не разбивать на множество частей. Ибо какой смысл разбивать его на мельчайшие кусочки, когда вы можете сказать: высшее Благо - это то, что достойно уважения? Кроме того (и это может вас еще больше удивить), единственное благо - это то, что достойно уважения; все остальные блага смешаны и принижены. 5. Если вы однажды убедите себя в этом и если вы начнете преданно любить добродетель (ибо простой любви недостаточно), все, к чему прикоснулась добродетель, будет чревато для вас благословением и процветанием, независимо от того, как к этому отнесутся другие. Пытка, если только, страдая, вы будете более спокойны умом, чем сам ваш мучитель; болезнь, если только вы не проклянете Судьбу и не уступите болезни – короче говоря, все те вещи, которые другие считают болезнями, станут управляемыми и закончатся добром, если вам удастся подняться над ними.
Давайте сразу проясним, что нет ничего хорошего, кроме того, что достойно уважения, и все трудности будут по праву называться “благами”, когда добродетель однажды сделает их достойными уважения. 6. Многие думают, что мы, стоики, возлагаем на себя большие надежды, чем допускает наша человеческая судьба; и они имеют право так думать. Ибо они заботятся только о теле. Но пусть они вернутся к душе, и вскоре они будут мерить человека меркой Божьей. Воспрянь духом, превосходнейший Луцилий, и оставь всю эту игру слов философов, которые сводят самый славный предмет к нескольким слогам, унижают и изматывают душу, обучая фрагментам; тогда ты станешь похож на людей, открывших эти заповеди, а не на тех, кто своим учением делает все возможное, чтобы философия казалась скорее трудной, чем великой.
7. Сократ, который сводил всю философию к правилам поведения и утверждал, что высшая мудрость заключается в различении добра и зла, сказал: “Следуй этим правилам, если мои слова имеют для тебя вес, чтобы ты мог быть счастлив; и пусть некоторые люди считают тебя даже дураком. Позвольте любому мужчине, который этого пожелает, оскорблять вас и поступать с вами дурно; но если с вами пребудет только добродетель, вы ничего не пострадаете. Если вы хотите быть счастливым, если вы хотите быть добросовестным хорошим человеком, позвольте тому или иному человеку презирать вас ”. Ни один человек не сможет достичь этого, если он не станет считать все блага равными по той причине, что никакое благо не существует без того, что благородно, а то, что благородно, во всех случаях равно. 8. Вы можете сказать: “Что тогда? Разве нет разницы между избранием Катона претором и его провалом на выборах?" Или побежден ли Катон на линии фронта при Фарсалии? И когда Катона не удалось победить, хотя его партия потерпела поражение, разве эта его доброта не была равна той, которая была бы у него, если бы он вернулся победителем в свою родную страну и заключил мир?” Конечно, так оно и было; ибо одна и та же добродетель побеждает злую судьбу и контролирует удачу хорошую. Однако добродетель нельзя увеличить или уменьшить; ее уровень одинаков. 9. “Но, ” возразите вы, “ Гней Помпей потеряет свою армию; патриции, эти благороднейшие образцы создания государства, и передовые люди партии Помпея, вооруженный сенат, будут разбиты в одном сражении; руины этой великой олигархии будут разбросаны по всему миру; одна дивизия падет в Египте, другая в Африке, а третья в Испании!" И бедному государству не будет предоставлена даже привилегия быть разоренным раз и навсегда!” 10. Да, все это может случиться; знакомство Джубы с каждым положением в его собственном королевстве может оказаться бесполезным для него, как и решительная храбрость его народа, сражающегося за своего короля; даже жители Утики, раздавленные своими бедами, могут поколебаться в своей верности; и удача, которая всегда сопутствовала людям по имени Сципион, может покинуть Сципиона в Африке. Но давным-давно судьба “позаботилась о том, чтобы Катону не причинили вреда”.
11. “Он был побежден, несмотря ни на что!” Что ж, вы можете отнести это к числу “неудач” Катона; Катон с таким же твердым сердцем перенесет все, что помешает ему одержать победу, как он перенес то, что помешало ему стать претором. День, в который он потерпел неудачу на выборах, он провел в игре; ночь, в которую он намеревался умереть, он провел за чтением. Он рассматривал в одном и том же свете и потерю должности претора, и потерю своей жизни; он убедил себя, что должен вынести все, что может случиться. 12. Почему бы ему не перенести, мужественно и спокойно, смену правительства? Ибо что свободно от риска перемен? Ни земля, ни небо, ни вся ткань нашей вселенной, хотя бы она и контролировалась рукой Бога. Он не всегда будет сохранять свой нынешний порядок; в грядущие дни он будет сбит со своего курса. 13. Все вещи движутся в соответствии со своим назначенным временем; им суждено рождаться, расти и быть уничтоженными. Звезды, которые вы видите движущимися над нами, и эта кажущаяся неподвижной земля, за которую мы цепляемся и на которой мы сидим, будут поглощены и перестанут существовать. Нет ничего, что не имело бы своего преклонного возраста; просто неравны промежутки времени, с которыми Природа посылает все эти вещи к одной и той же цели. Все, что есть, перестанет быть, и все же оно не погибнет, а распадется на свои элементы. 14. Для нашего разума этот процесс означает гибель, ибо мы видим только то, что ближе всего; наш вялый разум, подчиненный телу, не проникает дальше. Если бы это было не так, разум с большим мужеством перенес бы свой собственный конец и конец своего имущества, если бы только он мог надеяться, что жизнь и смерть, как и вся окружающая нас вселенная, идут по очереди, что все, что было собрано вместе, снова разрушается, что все, что было разрушено, снова соединяется, и что вечное мастерство Бога, который управляет всеми вещами, работает над этой задачей.
15. Поэтому мудрый человек скажет именно то, что сказал бы Марк Катон, проанализировав свою прошлую жизнь: “Весь род человеческий, как тот, который есть, так и тот, которому суждено быть, обречен на смерть. Из всех городов, которые когда-либо господствовали над миром, и из всех, которые были великолепными украшениями чужих империй, люди однажды спросят, где они были, и они будут сметены разрушениями различного рода; некоторые будут разорены войнами, другие будут истощены бездействием и тем видом мира, который заканчивается ленью, или тем пороком, который чреват разрушением даже для могущественных династий, – роскошью. Все эти плодородные равнины будут скрыты из виду внезапным разливом моря, или сползание почвы, когда она опустится на более низкие уровни, внезапно затянет их в зияющую пропасть. Почему же тогда я должен злиться или испытывать печаль, если я опережаю всеобщее разрушение на крошечный промежуток времени?” 16. Пусть великие души подчиняются воле Бога и без колебаний претерпевают любую судьбу, уготованную законом вселенной; ибо душа после смерти либо отправляется в лучшую жизнь, обреченная пребывать с божеством среди большего сияния и покоя, либо, по крайней мере, не причиняя себе никакого вреда, она снова соединится с природой и вернется во вселенную.
Следовательно, почетная смерть Катона была не менее благом, чем его почетная жизнь, поскольку добродетель не допускает ограничений. Сократ говорил, что истина и добродетель - это одно и то же. Точно так же, как истина не растет, так и добродетель не растет; ибо она имеет должные пропорции и совершенна. 17. Поэтому вам не нужно удивляться тому, что блага равны, как те, которые должны быть выбраны сознательно, так и те, которые навязаны обстоятельствами. Ибо, если вы однажды примете точку зрения, что они неравны, считая, например, мужественное перенесение пыток меньшим благом, вы также отнесете это к числу зол; вы объявите Сократа несчастливым в его тюрьме, Катона несчастным, когда он бередит свои раны с большей храбростью, чем позволял себе, нанося их, а Регула самым несчастливым из всех, когда он понесет наказание за то, что сдержал свое слово даже перед своими врагами. И все же ни один мужчина, даже самый женоподобный в мире, никогда не осмеливался придерживаться такого мнения. Ибо, хотя такие люди отрицают, что такой человек, как Регулус, счастлив, все же, несмотря на все это, они также отрицают, что он несчастен. 18. Более ранние ученые действительно признавали, что человек счастлив даже среди таких пыток, но не признавали, что он полностью счастлив. С этой точкой зрения мы никоим образом не можем согласиться; ибо, пока человек не счастлив, он не достиг Высшего Блага; а высшее благо не допускает более высокой степени, если только в этом человеке существует добродетель, и если невзгоды не ослабляют его добродетель, и если, хотя тело повреждено, добродетель остается невредимой. И это сохраняется. Ибо я понимаю, что добродетель должна быть возвышенной, так что ее возбуждает все, что ей досаждает. 19. Этот дух, который часто проявляют молодые люди благородного происхождения, когда они так глубоко взволнованы красотой какого-нибудь благородного предмета, что презирают все дары случая, несомненно, заложен в нас и передан нам мудростью. Мудрость принесет убеждение, что есть только одно благо – то, что достойно уважения; что его нельзя ни сократить, ни удлинить, так же как нельзя согнуть плотницкую линейку, с помощью которой проверяются прямые линии. Любое изменение правила означает нарушение прямой линии. 20. Применяя, следовательно, ту же фигуру к добродетели, мы скажем: добродетель также прямая и не допускает изгиба. Что можно сделать более напряженным, чем то, что и так уже окостенело? Такова добродетель, которая выносит суждение обо всем, но ничто не выносит суждения о добродетели. И если это правило, добродетель, само по себе не может быть сделано более прямым, то и вещи, созданные добродетелью, не могут быть в одном случае более прямыми, а в другом - менее прямыми. Ибо они обязательно должны соответствовать добродетели; следовательно, они равны.
21. “Что, - скажете вы, - вы называете одинаково хорошим возлежанием на пиру и подчинением пыткам?” Вам это не кажется удивительным? Вас может еще больше удивить следующее, что возлежание на пиру – это зло, в то время как возлежание на дыбе - это благо, если первое действие совершается постыдным образом, а второе - благородным. Не материал делает эти действия хорошими или плохими; это добродетель. Все действия, в которых проявляется добродетель, имеют одинаковую меру и ценность. 22. В этот момент человек, который измеряет души всех людей по своей собственной, потрясает кулаком у меня перед носом, потому что я считаю, что существует равенство между благами, о которых идет речь в случае того, кто с честью выносит приговор, и того, кто с честью переносит наказание; или потому что я считаю, что существует равенство между благами того, кто празднует триумф, и того, кого, непобедимого духом, везут перед колесницей победителя. Ибо такие критики думают, что все, чего они сами не могут сделать, не делается; они выносят суждения о добродетели в свете своих собственных слабостей. 23. Почему вы удивляетесь, если человеку помогает, а иногда даже доставляет удовольствие быть сожженным, раненым, убитым или связанным в тюрьме? Для роскошного человека простая жизнь - наказание; для ленивого человека работа - наказание; денди жалеет прилежного человека; для ленивого учеба - пытка. Точно так же мы считаем те вещи, к которым все мы немощны, тяжелыми и непосильными, забывая, какая мука для многих людей воздерживаться от вина или быть поднятыми с постели на рассвете. Эти действия, по сути, не сложны; это мы сами такие мягкие и дряблые. 24. Мы должны выносить суждения о великих делах с величием души; в противном случае то, что на самом деле является нашей виной, будет казаться их виной. Таким образом, некоторые предметы, которые являются идеально прямыми, будучи погруженными в воду, кажутся стороннему наблюдателю согнутыми или отломанными. Важно не только то, что вы видите, но и какими глазами вы это видите; наши души слишком притуплены зрением, чтобы воспринимать истину. 25. Но дайте мне неиспорченного и сильного духом молодого человека; он назовет более удачливым того, кто выдерживает на несгибаемых плечах всю тяжесть невзгод, кто стоит выше Удачи. Не стоит удивляться тому, что человека не швыряет из стороны в сторону в безветренную погоду; приберегите свое удивление для случаев, когда человек поднимается, когда все остальные тонут, и удерживается на ногах, когда все остальные падают ниц.
26. Какой элемент зла присутствует в пытках и в других вещах, которые мы называем лишениями? Мне кажется, что есть это зло, – что ум провисает, и сгибается, и разрушается. Но ничего из этого не может случиться с мудрецом; он стоит прямо под любой нагрузкой. Ничто не может подчинить его; ничто из того, что приходится терпеть, не раздражает его. Ибо он не жалуется, что его поразило то, что может поразить любого человека. Он знает свою собственную силу; он знает, что рожден нести бремя. 27. Я не исключаю мудреца из категории людей и не отказываю ему в чувстве боли, как если бы он был камнем, у которого вообще нет чувств. Я помню, что он состоит из двух частей: одна часть иррациональна – это то, что можно укусить, обжечь или причинить боль; другая часть рациональна – это то, что твердо придерживается своего мнения, храбро и непобедимо. В последнем заключено Высшее Благо человека. Прежде чем оно будет полностью достигнуто, ум колеблется в неуверенности; только когда оно полностью достигнуто, ум становится устойчивым. 28. И поэтому, когда человек только начал или находится на пути к вершинам и культивирует добродетель, или даже если он приближается к совершенному благу, но еще не нанес на него завершающий штрих, он временами будет отступать назад, и произойдет определенное ослабление умственных усилий. Ибо такой человек еще не ступил на сомнительную почву; он все еще стоит на скользких местах. Но счастливый человек, чья добродетель совершенна, любит себя больше всего, когда его храбрость подвергается самому суровому испытанию, и когда он не только терпит, но и приветствует то, на что все другие люди смотрят со страхом, если это цена, которую он должен заплатить за выполнение долга, налагаемого честью, и он предпочитает, чтобы люди говорили о нем: “насколько он благороднее!”, а не “насколько он удачливее!”
29. И теперь я достиг точки, к которой призывает меня ваше терпеливое ожидание. Вы не должны думать, что наша человеческая добродетель превосходит природу; мудрый человек будет дрожать, почувствует боль, побледнеет, Ибо все это ощущения тела. Где же тогда обитель крайнего страдания, того, что действительно является злом? В другой части нас, без сомнения, если это разум, эти испытания угнетают, вынуждают признать свое рабство и заставляют сожалеть о своем существовании. 30. Мудрый человек, действительно, побеждает Судьбу своей добродетелью, но многие из тех, кто исповедует мудрость, иногда пугаются самых необоснованных угроз. И на данном этапе с нашей стороны было бы ошибкой предъявлять одинаковые требования к мудрецу и к ученику. Я все еще убеждаю себя делать то, что я рекомендую; но моим увещеваниям пока не следуют. И даже если бы это было так, я не был бы настолько готов к применению этих принципов или настолько хорошо обучен, чтобы они бросались мне на помощь в каждом кризисе. 31. Точно так же, как шерсть сразу приобретает определенные цвета, в то время как есть другие, которые она не впитает, если ее не вымачивать и не пропитывать ими много раз; так и другие системы учения могут быть немедленно применены человеческими умами после того, как однажды были приняты, но эта система, о которой я говорю, если она не вошла глубоко и не засела надолго и не просто окрасила, но полностью пропитала душу, не выполняет ни одного из своих обещаний. 32. Суть дела можно изложить быстро и в очень немногих словах: “Добродетель - это единственное благо; во всяком случае, нет добра без добродетели; а сама добродетель находится в нашей более благородной части, то есть в рациональной части”. И в чем будет заключаться эта добродетель? Истинное и неизменное суждение. Ибо оттуда будут проистекать все ментальные импульсы, и с его помощью прояснится каждое внешнее явление, которое возбуждает наши импульсы. 33. В соответствии с этим суждением будет оцениваться все вещи, окрашенные добродетелью, как блага, и как равные блага.
Телесные блага, безусловно, полезны для тела, но они не являются абсолютными благами. В них действительно будет какая-то ценность; но они не будут обладать подлинными достоинствами, поскольку будут сильно отличаться; одни будут меньше, другие больше. 34. И мы вынуждены признать, что между самими последователями мудрости существуют большие различия. Один мужчина уже добился такого большого прогресса, что осмеливается поднять глаза и посмотреть Фортуне в лицо, но не настойчиво, потому что его глаза вскоре опускаются, ослепленные ее ошеломляющим великолепием; другой добился такого большого прогресса, что может встречаться с ней взглядами, – конечно, если только он уже не достиг вершины и не полон уверенности. 35. То, чему недостает совершенства, обязательно должно быть неустойчивым, в одно время прогрессирующим, в другое - ускользающим или ослабевающим; и оно, несомненно, соскользнет назад, если не будет продолжать бороться вперед; ибо если человек вообще ослабевает в усердии и добросовестном применении, он должен отступить назад. Никто не может возобновить свой прогресс с того места, на котором он остановился. 36. Поэтому давайте двигаться дальше и проявлять настойчивость. Впереди еще гораздо больше пути, чем мы оставили позади; но большая часть прогресса - это желание прогрессировать.
Я полностью понимаю, в чем заключается эта задача. Это то, чего я желаю, и я желаю этого всем своим сердцем. Я вижу, что вы тоже пробудились и с великим рвением спешите к бесконечной красоте. Давайте же поспешим; только на этих условиях жизнь будет для нас благом; в противном случае будет задержка, и действительно позорная задержка, в то время как мы будем заняты отвратительными вещами. Давайте позаботимся о том, чтобы все время принадлежало нам. Этого, однако, не может быть, пока прежде всего нам не начнут принадлежать наши собственные "я". 37. И когда у нас будет привилегия презирать оба вида удачи? Когда нам выпадет привилегия, после того как все страсти будут подавлены и взяты под наш собственный контроль, произнести слова “Я победил!”? Вы спрашиваете меня, кого я победил? Ни персы, ни далекие мидяне, ни какая-либо воинственная раса, лежащая за пределами Дахэ; не они, а жадность, честолюбие и страх смерти, которые победили завоевателей мира. Прощай.
LXXII. О бизнесе как враге философии
1. Предмет, о котором вы меня спрашиваете, когда-то был ясен моему уму и не требовал размышлений, настолько основательно я им овладел. Но я уже некоторое время не проверял свою память об этом, и поэтому она не так легко возвращается ко мне. Я чувствую, что меня постигла участь книги, рулоны которой склеились из-за неиспользования; мой разум нуждается в том, чтобы его развернули, и все, что там хранилось, следует время от времени проверять, чтобы оно было готово к использованию, когда того потребует случай. Поэтому давайте пока отложим этот предмет, ибо он требует большого труда и большой осторожности. Как только я смогу надеяться остаться на какое-то время в одном и том же месте, я возьму ваш вопрос в свои руки. 2. Ибо есть определенные темы, о которых вы можете писать, даже путешествуя в двуколке, и есть также темы, которым нужно кресло для изучения, тишина и уединение. Тем не менее я должен что–то делать даже в такие дни, как этот, - дни, когда я полностью занят, да еще с утра до ночи. Ибо никогда не бывает такого момента, когда не появились бы новые занятия; мы сеем их, и по этой причине из одного вырастает несколько. Кроме того, мы продолжаем откладывать наши собственные дела, говоря: “Как только я закончу с этим, я займусь тяжелой работой”, или: “Если я когда-нибудь приведу в порядок это хлопотное дело, я посвящу себя учебе”.
3. Но изучение философии не следует откладывать до тех пор, пока у вас не появится досуг; всем остальным следует пренебречь, чтобы мы могли заняться философией, ибо для этого недостаточно никакого количества времени, даже если наша жизнь будет продлена с детства до крайних пределов времени, отведенного человеку. Не имеет большого значения, оставляете ли вы философию совсем или изучаете ее с перерывами; ибо она не остается такой, какой была, когда вы ее отбросили, но, поскольку ее непрерывность была нарушена, она возвращается в то положение, в котором была вначале, подобно вещам, которые разлетаются на части, когда их туго натягивают. Мы должны сопротивляться делам, которые занимают наше время; их нужно не распутывать, а скорее убрать с дороги. Действительно, нет времени, неподходящего для полезных занятий; и все же многим людям не удается учиться в тех самых обстоятельствах, которые делают учебу необходимой. 4. Он говорит: “Что-нибудь случится, что помешает мне”. Нет, не в случае с человеком, чей дух, независимо от того, чем он занимается, счастлив и бодр. Счастье может быть прервано только теми, кому все еще не хватает совершенства; радость мудрого человека, с другой стороны, - это сотканная ткань, которую не разорвут никакие случайности и никакие перемены судьбы; всегда и во всех местах он пребывает в покое. Ибо его радость не зависит ни от чего внешнего и он не ждет никаких благ от человека или фортуны. Его счастье - это нечто внутри него самого; оно ушло бы из его души, если бы вошло извне; оно рождается там. 5. Иногда внешнее событие напоминает ему о его смертности, но это легкий удар, который просто задевает поверхность его кожи. Некоторые неприятности, повторяю, могут коснуться его, как дуновение ветра, но это его Высшее Благо непоколебимо. Вот что я имею в виду: есть внешние недостатки, такие как прыщи и фурункулы, которые появляются на теле, которое обычно является сильным и здоровым; но нет глубоко укоренившегося заболевания. 6. Разница, я говорю, между человеком совершенной мудрости и другим человеком, прогрессирующим в мудрости, такая же, как разница между здоровым человеком и тем, кто выздоравливает после тяжелой и затяжной болезни, для которого “здоровье” означает лишь более легкий приступ его болезни. Если последний не принимает во внимание, происходит немедленный рецидив и возвращение к той же старой проблеме; но мудрый человек не может соскользнуть назад или вообще скатиться к какой-либо новой болезни. Ибо здоровье тела - это временное явление, которое врач не может гарантировать, даже если он восстановил его; более того, его часто поднимают с постели, чтобы навестить того же пациента, который вызывал его раньше. Однако разум, однажды исцеленный, исцеляется навсегда.
7. Я скажу вам, что я подразумеваю под здоровьем: если разум доволен самим собой; если он уверен в себе; если он понимает, что все те вещи, о которых люди молятся, все блага, которые даруются и к которым стремятся, не имеют значения по отношению к счастливой жизни; при таких условиях он здоров. Ибо все, что можно дополнить, несовершенно; все, что может быть утрачено, недолговечно; но пусть человек, чье счастье должно быть долговечным, радуется тому, что действительно принадлежит ему. Теперь все, на что глазеет толпа, убывает и утекает. Фортуна не дает нам ничего, чем мы могли бы по-настоящему владеть. Но даже эти дары Судьбы доставляют нам удовольствие, когда разум смягчает и смешивает их по нашему вкусу; ибо именно разум делает приемлемыми для нас даже внешние блага, которыми неприятно пользоваться, если мы поглощаем их слишком жадно. 8. Аттал обычно использовал следующее сравнение: “Ты когда-нибудь видел собаку, хватающую широко раскрытыми челюстями кусочки хлеба или мяса, которые бросает ей хозяин? Что бы он ни поймал, он сразу же проглатывает целиком и всегда открывает пасть в надежде на что-нибудь еще. Так же и с нами: мы стоим в ожидании, и что бы ни подбросила нам Фортуна, мы тут же убегаем, без всякого настоящего удовольствия, а затем стоим настороже и неистово ищем, что бы еще урвать ”. Но с мудрым человеком все не так; он доволен. Даже если ему что-то выпадает, он просто небрежно принимает это и откладывает в сторону. 9. Счастье, которым он наслаждается, в высшей степени велико, долговечно, принадлежит ему самому. Предположим, что у человека благие намерения и он добился прогресса, но все еще далек от высот; результатом является череда взлетов и падений; он то возносится к небесам, то опускается на землю. Для тех, кому не хватает опыта и подготовки, нет предела скоростному спуску; такой человек впадает в Хаос Эпикура – пустой и безграничный. 10. Есть еще третий класс людей – те, кто играет с мудростью, – они на самом деле не прикасались к ней, но все же находятся в поле зрения и имеют ее, так сказать, на расстоянии удара. Их не разбрасывает по сторонам, и они также не дрейфуют обратно; они не на суше, а уже в порту.
11. Поэтому, учитывая огромную разницу между теми, кто находится на высотах, и теми, кто в глубинах, и видя, что даже тех, кто находится посередине, преследуют приливы и отливы, характерные для их состояния, а также огромный риск возвращения к своему дегенеративному образу жизни, мы не должны предаваться делам, которые занимают наше время. Их следует изолировать; если они однажды проникнут, они приведут других, чтобы занять их места. Давайте сопротивляться им на ранних стадиях. Лучше, если они никогда не начнутся, чем прекратятся. Прощай.
LXXIII. О философах и королях
1. Мне кажется ошибочным полагать, что те, кто преданно посвятил себя философии, упрямы и непокорны, презирают магистратов, королей или тех, кто контролирует управление общественными делами. Ибо, напротив, ни один класс людей не пользуется такой популярностью у философа, как правители; и это справедливо, потому что правители не предоставляют людям больших привилегий, чем тем, кому позволено наслаждаться покоем и досугом. 2. Следовательно, те, кому безопасность государства приносит большую пользу в том, что касается их цели праведной жизни, должны, как отец, лелеять создателя этого блага; во всяком случае, гораздо больше, чем те беспокойные люди, которые всегда находятся на виду у общественности, которые многим обязаны правителю, но также многого ожидают от него и никогда не бывают настолько щедро одарены, чтобы их потребности, которые растут от того, что их снабжают, были полностью удовлетворены. И все же тот, кто думает о грядущих благах, забыл о полученных благах; и в алчности нет большего зла, чем ее неблагодарность. 3. Кроме того, ни один человек в общественной жизни не думает о многих, кого он обогнал; он думает скорее о тех, кто обогнал его. И этим людям менее приятно видеть многих позади себя, чем досадно видеть кого-то впереди. В этом беда любого рода амбиций: они не оглядываются назад. Непостоянны не только амбиции, но и всякого рода страстные желания, потому что они всегда начинаются там, где должны закончиться.
4. Но тот другой человек, честный и непорочный, который оставил сенат, коллегию адвокатов и все государственные дела, чтобы заняться более благородными делами, дорожит теми, кто дал ему возможность делать это в безопасности; он единственный человек, который отвечает им спонтанной благодарностью, единственный человек, который в большом долгу перед ними без их ведома. Точно так же, как человек чтит своих учителей, с помощью которых он обрел освобождение от своих ранних скитаний, так и мудрец чтит этих людей, под чьей опекой он может применять свои хорошие теории на практике. 5. Но вы отвечаете: “Другие люди тоже защищены личной властью короля”. Совершенно верно. Но точно так же, как из числа людей, воспользовавшихся одним и тем же периодом спокойной погоды, человек считает, что его долг Нептуну больше, если его груз во время этого путешествия был более обширным и ценным, и точно так же, как купец платит за клятву с большей готовностью, чем пассажир, и точно так же, как среди самих купцов более сердечную благодарность произносит торговец специями, пурпурными тканями и предметами, ценными на вес золота, чем тот, кто собрал дешевый товар, который будет не чем иным, как балластом для его корабля; точно так же преимущества этого мир, который распространяется на всех, более глубоко ценится теми, кто хорошо им пользуется.
6. Ибо есть много наших одетых в тогу граждан, которым мир приносит больше неприятностей, чем война. Или вы думаете, что те, кто тратит его на пьянство, или на похоть, или на другие пороки, прерывание которых стоило бы даже войны, должны столько же, сколько и мы, за мир, которым они наслаждаются? Нет, если только вы не думаете, что мудрый человек настолько несправедлив, что считает, что как личность он ничего не должен взамен преимуществ, которыми пользуется вместе со всеми остальными. Я в большом долгу перед солнцем и луной, и все же они восходят не только для меня. Я лично в долгу перед временами года и богом, который ими управляет, хотя они ни в коем случае не были распределены в мою пользу. 7. Глупая жадность смертных проводит различие между обладанием и принадлежностью и верит, что у нее нет собственности ни на что, в чем могла бы участвовать широкая публика. Но наш философ не считает ничего более по-настоящему своим, чем то, что он разделяет в партнерстве со всем человечеством. Ибо эти вещи не были бы общей собственностью, каковой они на самом деле являются, если бы у каждого человека не было своей доли; даже совместный интерес, основанный на малейшей доле, делает человека партнером. 8. Опять же, великие и истинные блага не делятся таким образом, чтобы у каждого был лишь незначительный интерес; они целиком принадлежат каждому индивидууму. При раздаче зерна люди получают только то количество, которое было обещано каждому человеку; пир и мясная пайка, или все остальное, что человек может унести с собой, делятся на части. Эти блага, однако, неделимы, – я имею в виду мир и свободу, – и они принадлежат в своей совокупности всем людям точно так же, как они принадлежат каждому отдельному человеку.
9. Поэтому философ думает о человеке, который дает ему возможность пользоваться этими вещами и наслаждаться ими, о человеке, который освобождает его, когда острая нужда государства призывает к оружию, к несению караульной службы, к защите стен и к разнообразным военным тяготам; и он благодарит кормчего своего государства. Это то, чему философия учит больше всего, – с честью признавать долг за полученные блага и с честью их выплачивать; иногда, однако, признание само по себе является оплатой. 10. Поэтому наш философ признает, что он в большом долгу перед правителем, который своим управлением и дальновидностью дает ему возможность наслаждаться богатым досугом, распоряжаться своим собственным временем и спокойствием, не прерываемым общественными занятиями.
Пастырь! бог, дарованный мне этим досугом,
Ибо он будет моим богом вечно.
11. И если даже такой досуг, как досуг нашего поэта, в большом долгу перед своим автором, хотя его величайшее благо заключается в следующем:
Как ты можешь видеть,
Он позволил мне пустить мой скот на корм
И играть, во что душе угодно, на деревенском тростнике;
насколько высоко мы должны ценить этот досуг философа, который проводится среди богов и делает нас богами? 12. Да, именно это я и имею в виду, Луцилий; и я приглашаю тебя на небеса кратчайшим путем.
Секстий обычно говорил, что у Юпитера власти не больше, чем у хорошего человека. Конечно, у Юпитера больше даров, которые он может предложить человечеству; но когда вы выбираете между двумя хорошими людьми, тот, кто богаче, не обязательно лучше, точно так же, как в случае двух лоцманов, одинаково искусных в управлении рулем, вы назвали бы лучшим того, чей корабль больше и внушительнее. 13. В каком отношении Юпитер превосходит нашего доброго человека? Его добродетель длится дольше; но мудрый человек не снижает своей ценности только потому, что его добродетели ограничены более коротким периодом. Или возьмем двух мудрецов; тот, кто умер в более зрелом возрасте, не счастливее того, чья добродетель была ограничена меньшим количеством лет: точно так же бог не имеет преимущества перед мудрецом в плане счастья, даже если у него есть такое преимущество в плане лет. Не та добродетель больше, которая длится дольше. 14. Юпитер владеет всеми вещами, но он, несомненно, передал владение ими другим; единственное использование их, которое принадлежит ему, заключается в следующем: он является причиной их использования всеми людьми. Мудрый человек рассматривает и презирает все имущество других так же спокойно, как это делает Юпитер, и относится к себе с большим уважением, потому что, хотя Юпитер не может им воспользоваться, он, мудрый человек, не желает этого делать. 15. Поэтому давайте поверим Секстию, когда он показывает нам путь совершенной красоты и восклицает: “Это ”путь к звездам"; это путь соблюдения бережливости, самоограничения и мужества!"
Боги не пренебрегают и не завидуют; они открывают вам дверь; они протягивают руку помощи, когда вы поднимаетесь. 16. Вас удивляет, что человек идет к богам? Бог приходит к людям; нет, он приближается, он входит в людей. Ни один разум, в котором нет Бога, не является хорошим. Божественные семена разбросаны по нашим смертным телам; если их получает хороший земледелец, они прорастают в подобии своего источника и в соответствии с теми, из которых они произошли. Если, однако, земледелец плох, как бесплодная или болотистая почва, он убивает семена и заставляет расти плевелы вместо пшеницы. Прощай.
LXXIV. О добродетели как прибежище от мирских забот
1. Ваше письмо доставило мне удовольствие и вывело меня из оцепенения. Это также пробудило мою память, которая в течение некоторого времени была вялой и бессильной.
Ты, конечно, прав, мой дорогой Луцилий, считая, что главное средство достижения счастливой жизни состоит в вере в то, что единственное благо заключается в том, что достойно. Ибо всякий, кто считает другие вещи хорошими, отдает себя во власть Фортуны и переходит под контроль другого; но тот, кто в каждом случае определял добро через благородство, счастлив внутренним счастьем.
2. Один человек опечален, когда умирают его дети; другой встревожен, когда они заболевают; третий озлоблен, когда они совершают что-то позорное или пятнают свою репутацию. Вы заметите, что одного мужчину мучает страсть к жене соседа, другого - страсть к своей собственной. Вы найдете людей, которые полностью расстроены неудачей на выборах, и других, которые на самом деле страдают от должностей, которые они заняли. 3. Но самая большая толпа несчастных людей среди множества смертных - это те, кого ожидание смерти, угрожающей им со всех сторон, приводит в отчаяние. Ибо нет такого места, откуда не могла бы подступить смерть. Следовательно, подобно солдатам, идущим на разведку во вражеской стране, они должны смотреть по сторонам и поворачивать головы при каждом звуке; пока грудь не будет избавлена от этого страха, человек будет жить с трепещущим сердцем. 4. Вы с готовностью вспомните тех, кто был изгнан и лишен своего имущества. Вы также вспомните (и это самый серьезный вид нищеты) тех, кто беден посреди своего богатства. Вы вспомните людей, потерпевших кораблекрушение, или тех, чьи страдания напоминают кораблекрушение; ибо они были безмятежны и непринужденны, когда гнев или, возможно, зависть населения – снаряд, наиболее смертоносный для тех, кто занимает высокие посты, – обрушился на них подобно буре, которая обычно поднимается, когда человек наиболее уверен в продолжительном спокойствии, или подобно внезапному удару молнии, от которого содрогается даже местность вокруг. Ибо точно так же, как любой, кто стоит рядом с молнией, ошеломлен и напоминает того, кого так сильно поразили эти внезапные и жестокие несчастья, хотя только один человек поражен катастрофой, остальные охвачены страхом, и возможность того, что они могут пострадать, делает их такими же подавленными, как и сам пострадавший.
5. Каждый человек обеспокоен духом из-за бедствий, которые внезапно обрушиваются на его ближнего. Подобно птицам, которые съеживаются даже при звуке пустой пращи, мы отвлекаемся на простые звуки так же, как и на удары. Поэтому ни один человек не может быть счастлив, если он поддается таким глупым фантазиям. Ибо ничто не приносит счастья, если оно не приносит также спокойствия; это плохой вид существования, который проводится в опасениях. 6. Тот, кто в значительной степени отдался во власть Фортуны, сплел для себя огромную паутину беспокойства, из которой он не может освободиться; если кто-то хочет найти путь к безопасности, есть только один путь – презирать внешнее и довольствоваться тем, что достойно. Ибо те, кто считает что-либо лучшим, чем добродетель, или верит, что есть что-либо хорошее, кроме добродетели, простирают руки, чтобы собрать то, что разбрасывает Фортуна, и с нетерпением ожидают ее милостей. 7. Представьте теперь себе, что Фортуна устраивает праздник и осыпает почестями, богатством и влиянием эту толпу смертных; некоторые из этих даров уже были разорваны на куски в руках тех, кто пытается их урвать, другие были разделены вероломными партнерами, а третьи были захвачены к большому ущербу для тех, в чье владение они попали. Некоторые из этих благ достались людям, когда они были рассеянны; другие были потеряны для их искателей, потому что они слишком жадно хватались за них, и только потому, что за них жадно хватались, были выбиты у них из рук. Однако среди них нет ни одного человека – даже того, кому повезло с выпавшей ему добычей, – чья радость от своей добычи длилась бы до завтра.
Поэтому самый разумный человек, как только он видит, что ему приносят пособие, убегает из театра, ибо он знает, что за маленькие услуги приходится платить высокую цену. Никто не схватит его на выходе или не ударит, когда он будет уходить; ссора происходит там, где находятся призы. 8. То же самое и с подарками, которые преподносит нам Судьба; какими бы мы ни были несчастными, мы приходим в возбуждение, мы разрываемся на части, мы хотели бы, чтобы у нас было много рук, мы оглядываемся то в одну сторону, то в ту. Слишком медленно, как кажется, дары летят в нашу сторону; они лишь разжигают нашу жажду, поскольку до них могут дойти лишь немногие и их ждут все. 9. Мы стремимся перехватить их, когда они будут падать. Мы радуемся, если нам что-то удалось заполучить; и над некоторыми смеялись из-за пустой надежды заполучить; мы либо заплатили высокую цену за бесполезную добычу с каким-то ущербом для себя, либо были обмануты и брошены на произвол судьбы. Поэтому давайте выйдем из подобной игры и дадим дорогу жадному сброду; пусть они поглядывают на такие “блага”, которые висят над ними, и сами пребывают в еще большем напряжении.
10. Тот, кто решает быть счастливым, должен прийти к выводу, что благо состоит только в том, что достойно уважения. Ибо, если он считает что-либо еще хорошим, он, во-первых, выносит неблагоприятный приговор Провидению из-за того факта, что честные люди часто терпят несчастья, и что время, отпущенное нам, коротко и скудно, если сравнить его с вечностью, отпущенной вселенной.
11. Результатом подобных жалоб является то, что мы неблагодарны в наших комментариях о дарах небес; мы жалуемся, потому что они не всегда даруются нам, потому что их мало, они неуверенны и мимолетны. Следовательно, у нас нет желания ни жить, ни умереть; нами овладевает ненависть к жизни, страх смерти. Все наши планы рушатся, и никакое процветание не может нас удовлетворить. И причина всего этого в том, что мы еще не достигли того блага, которое неизмеримо и непревзойденно, в котором все желания с нашей стороны должны прекратиться, потому что нет места за пределами высшего. 12. Ты спрашиваешь, почему добродетель ни в чем не нуждается? Потому что она довольна тем, что имеет, и не вожделеет того, чего у нее нет. Все, чего достаточно, является изобилием в глазах добродетели.
Не соглашайтесь с этим суждением, и долг и верность не сохранятся. Ибо тот, кто желает проявить эти два качества, должен вынести многое из того, что мир называет злом; мы должны пожертвовать многими вещами, к которым мы пристрастились, считая их благами. 13. Ушло мужество, которое должно постоянно испытывать себя; ушло величие души, которое не может ярко проявиться, пока оно не научится презирать как тривиальное все, чего толпа жаждет как в высшей степени важного; и ушла доброта и воздаяние за доброту, если мы боимся тяжелого труда, если мы признали что-либо более ценным, чем верность, если наши взоры устремлены на что угодно, кроме лучшего.
14. Но оставим эти вопросы без внимания: либо эти так называемые блага на самом деле не являются благами, либо человеку повезло больше, чем Богу, потому что Бог не наслаждается тем, что нам дано. Ибо похоть не относится ни к Богу, ни к элегантным банкетам, ни к богатству, ни к чему-либо из того, что привлекает человечество и ведет его вперед под влиянием унизительных удовольствий. Следовательно, либо нет ничего невероятного в том, что существуют блага, которыми Бог не обладает, либо сам факт, что Бог ими не обладает, сам по себе является доказательством того, что эти вещи не являются благами. 15. Кроме того, многие вещи, которые обычно считаются благами, предоставляются животным в большей мере, чем людям. Животные едят пищу с лучшим аппетитом, не в такой степени ослаблены сексуальным потаканием своим желаниям и обладают большим и более равномерным постоянством в своей силе. Следовательно, им гораздо больше повезло, чем человеку. Ибо в их образе жизни нет ни зла, ни вреда для них самих. Они наслаждаются своими удовольствиями и принимают их чаще и легче, без какого-либо страха, возникающего из-за стыда или сожаления.
16. Поскольку это так, вам следует подумать, имеет ли человек право называть благом что-либо, в чем Бог превосходит человека. Давайте ограничим Высшее Благо душой; оно теряет свой смысл, если его отнять у лучшей части нас и применить к худшей, то есть если перенести на чувства; ибо чувства более активны у бессловесных животных. Совокупность нашего счастья не должна заключаться в плоти; истинные блага - это те, которые дарует разум, существенные и вечные; они не могут исчезнуть, не могут уменьшиться или быть умалены. 17. Согласно общему мнению, другие вещи являются благами, и хотя они называются тем же именем, что и истинные блага, сущность добра не в них. Поэтому давайте назовем их “преимуществами” и, используя наш технический термин, “предпочтительными” вещами. Давайте, однако, признаем, что это наше имущество, а не части нас самих; и давайте иметь его в нашем распоряжении, но не забывайте, что оно находится вне нас. Даже если они находятся в нашем распоряжении, их следует рассматривать как вещи второстепенные и бедные, обладание которыми не дает ни одному человеку права превозносить себя. Ибо что может быть глупее, чем быть самодовольным по поводу чего-то, чего человек не достиг собственными усилиями? 18. Пусть все, что имеет эту природу, будет добавлено к нам, а не прилипнет к нам слишком сильно, чтобы, если это будет изъято, оно могло уйти, не оторвав от нас ни одной части. Давайте пользоваться этими вещами, но не хвастаться ими, а использовать их экономно, как если бы они были даны на хранение и будут изъяты. Тот, кто не использует разум для овладения ими, никогда не сохраняет их надолго; ибо процветание само по себе, если оно не контролируется разумом, захлестывает само себя. Если кто-то понадеялся на самые мимолетные блага, он вскоре лишается их, и, чтобы избежать потери, он терпит бедствие. Немногим людям было позволено мягко отказываться от процветания. Все остальные падают вместе с вещами, среди которых они достигли возвышения, и их отягощают те самые вещи, которые прежде возвышали их. 19. По этой причине необходимо проявить предусмотрительность, настаивая на ограничении или бережливости в использовании этих вещей, поскольку распущенность ниспровергает и уничтожает ее собственное изобилие. То, что не имеет предела, никогда не существовало, если только разум, устанавливающий пределы, не держал его в узде. Судьба многих городов докажет истинность этого; их господство прекратилось в самом расцвете сил, потому что они были преданы роскоши, а излишество погубило все, что было завоевано добродетелью. Мы должны защищаться от таких бедствий. Но нельзя воздвигнуть против Судьбы стену, которую она не может взять штурмом; давайте укрепим нашу внутреннюю оборону. Если внутренняя часть безопасна, человек может быть атакован, но никогда не взят в плен.
Вы хотите знать, что это за оружие защиты? 20. Это способность воздерживаться от раздражения по поводу того, что с человеком происходит, от знания того, что те самые силы, которые, по-видимому, приносят вред, работают на сохранение мира и являются частью схемы по приведению к исполнению порядка Вселенной и ее функций. Пусть человек будет доволен тем, что угодно Богу; пусть он восхищается собой и своими собственными ресурсами именно по той причине, что его нельзя победить, что ему подвластны сами силы зла и что он подчиняет себе случай, боль и зло с помощью этой сильнейшей из сил – разума. 21. Любите разум! Любовь к разуму вооружит вас против величайших трудностей. Дикие звери бросаются на копье охотника из любви к своим детенышам, и именно их дикость и непреднамеренный натиск мешают им быть прирученными; часто жажда славы побуждает юношеский разум презирать и меч, и кол; простое видение и видимость добродетели толкают некоторых людей на добровольную смерть. По мере того, как разум тверже и устойчивее, чем союзник этих эмоций, тем с большей силой она будет прокладывать себе путь среди абсолютных ужасов и опасностей.
22. Люди говорят нам: “Вы ошибаетесь, если утверждаете, что нет ничего хорошего, кроме того, что благородно; подобная защита не защитит вас от Фортуны и не избавит от ее нападок. Ибо вы утверждаете, что послушные дети, хорошо управляемая страна и хорошие родители должны считаться благом; но вы не можете видеть, что эти дорогие объекты в опасности, и быть спокойными. Ваше спокойствие будет нарушено осадой, проводимой против вашей страны, смертью ваших детей или обращением в рабство ваших родителей”. 23. Сначала я изложу, что мы, стоики, обычно отвечаем на эти возражения, а затем добавлю, какой дополнительный ответ, по моему мнению, следует дать.
Ситуация совершенно иная в случае товаров, потеря которых влечет за собой некоторые трудности, заменяющие их; например, когда нарушается хорошее здоровье, происходит переход в нездоровье; когда нам выколачивают глаз, нас посещает слепота; мы не только теряем скорость, когда сокращаются мышцы наших ног, но и немощь заменяет скорость. Но в случае с товарами, о которых мы говорили минуту назад, такой опасности нет. И почему, если я потерял хорошего друга, у меня нет неверного друга, которого я должен терпеть вместо него; и если я похоронил послушного сына, я не должен взамен сталкиваться с неподобающим поведением. 24. Во-вторых, для меня это не означает уход друга или ребенка; это просто уход их тел. Но добро может быть утрачено только одним способом - путем превращения в то, что является плохим; и это невозможно в соответствии с законом природы, потому что каждая добродетель и каждое действие добродетели остаются неиспорченными. Опять же, даже если погибли друзья или одобренные добродетельные дети, которые исполняют молитвы своего отца за них, есть что-то, что может занять их место. Вы спрашиваете, что это? Это то, что сделало их хорошими в первую очередь, а именно добродетель. 25. Добродетель не оставляет в нас свободного места; она овладевает всей душой и устраняет всякое чувство потери. Одного этого достаточно, ибо сила и истоки всех благ заключены в самой добродетели. Какое имеет значение, если проточная вода перекрыта и утекает прочь, если фонтан, из которого она вытекла, цел и невредим? Вы не станете утверждать, что жизнь человека более справедлива, если его дети невредимы, чем если бы они ушли из жизни, или что они не лучше устроены, не умнее и не благороднее; следовательно, и не лучше. Добавление друзей не делает человека мудрее, и их исчезновение не делает его более глупым; следовательно, он также не становится ни счастливее, ни несчастнее. Пока ваша добродетель невредима, вы не почувствуете потери всего, что было у вас отнято. 26. Вы можете сказать: “Ну же, разве человек не счастливее, когда его окружает большая компания друзей и детей?” Почему это должно быть так? Ибо Высшее Благо от этого не умаляется и не приумножается; оно пребывает в своих собственных пределах, независимо от того, как повела себя Фортуна. Выпадает ли на долю человека долгая старость или конец наступает по эту сторону старости – мера Высшего Блага неизменна, несмотря на разницу в годах.
27. Независимо от того, рисуете ли вы круг большего или меньшего размера, его размер влияет на площадь, а не на форму. Один круг может оставаться таким, каков он есть, в течение длительного времени, в то время как вы можете сразу же сжать другой или даже полностью слить его с песком, на котором он был нарисован; и все же каждый круг имел одинаковую форму. О том, что является прямым, судят не по его размеру, или по его количеству, или по его продолжительности; его нельзя сделать ни длиннее, ни короче. Сокращайте достойную жизнь, сколько хотите, от полных ста лет и сведите ее к одному дню; это одинаково почетно. 28. Иногда добродетель широко распространена, управляя королевствами, городами и провинциями, создавая законы, развивая дружбу и регулируя обязанности, которые соблюдаются между родственниками и детьми; в других случаях она ограничена узкими рамками бедности, изгнания или тяжелой утраты. Но она не становится меньше, когда ее низводят с более гордых высот до частного положения, из королевского дворца - в скромное жилище, или когда из общей и широкой юрисдикции она собирается в узких рамках частного дома или крошечного уголка. 29. Добродетель столь же велика, даже когда она замкнулась в себе и окружена со всех сторон. Ибо его дух не менее велик и честен, его проницательность не менее совершенна, его справедливость не менее непреклонна. Следовательно, он одинаково счастлив. Ибо счастье пребывает только в одном месте, а именно в самом разуме, и оно благородно, непоколебимо и спокойно; и этого состояния нельзя достичь без знания вещей божественных и человеческих.
30. Другой ответ, который я обещал дать на ваше возражение, следует из этого рассуждения. Мудрого человека не огорчает потеря детей или друзей. Ибо он переносит их смерть с тем же настроем, с каким ожидает свою собственную. И он боится одного так же мало, как скорбит о другом. Ибо основополагающий принцип добродетели - это соответствие; все дела добродетели находятся в гармонии и согласии с самой добродетелью. Но эта гармония теряется, если душа, которая должна быть возвышенной, подавлена горем или чувством потери. Для мужчины всегда бесчестно быть обеспокоенным и раздраженным, впадать в оцепенение, когда есть какой-либо призыв к деятельности. Ибо то, что достойно, свободно от забот и ограничений, не боится и готово к действию. 31. “Что, - спросите вы, - неужели мудрый человек не испытает такой эмоции, как смятение духа?" Разве его черты не изменят цвет, его лицо не станет взволнованным, а конечности не похолодеют? И есть другие вещи, которые мы делаем не под влиянием воли, а бессознательно и в результате своего рода естественного импульса ”. Я признаю, что это правда; но мудрец сохранит твердую веру в то, что ни одна из этих вещей не является злой или достаточно важной, чтобы разрушить здоровый разум. 32. Все, что еще предстоит сделать, добродетель может сделать с мужеством и готовностью. Ибо любой признал бы, что это признак безумия - делать в ленивом и бунтарском духе все, что нужно делать, или направлять тело в одном направлении, а ум - в другом, и таким образом разрываться между совершенно противоречивыми эмоциями. Ибо глупость презирают именно за то, чем она хвалится и восхищается сама собой, и она не делает с радостью даже тех вещей, которыми гордится. Но если глупость боится какого–то зла, она оказывается отягощенной им в тот самый момент, когда ожидает его, как если бы оно действительно пришло, - уже страдая от предчувствия того, чего она боится, что может пострадать. 33. Точно так же, как в теле симптомы скрытого нездоровья предшествуют болезни – наблюдается, например, некоторая слабость, вялость, которая не является результатом какой-либо работы, дрожь, охватывающая члены, – так и немощный дух долгое время потрясается своими недугами, прежде чем они его одолеют. Оно предвосхищает их и спотыкается раньше времени.
Но что может быть большим безумием, чем подвергаться пыткам будущего и не копить свои силы для настоящих страданий, а приглашать несчастье и навлекать его на себя? Если вы не можете избавиться от этого, вы должны, по крайней мере, отложить это. 34. Неужели вы не понимаете, что ни один человек не должен терзаться будущим? Человека, которому сказали, что через пятьдесят лет ему придется терпеть пытки, это не беспокоит, если только он не перепрыгнул через прошедшие годы и не спроецировал себя на неприятности, которым суждено прийти поколением позже. Точно так же души, которым нравится болеть и которые находят оправдания для печали, опечалены событиями давно прошедшего времени и стерты из записей. Прошлое и будущее отсутствуют; мы не чувствуем ни того, ни другого. Но не может быть никакой боли, кроме как в результате того, что ты чувствуешь. Прощай.
LXXV. О болезнях души
1. Вы жаловались, что мои письма к вам написаны довольно небрежно. Итак, кто говорит осторожно, если только он не желает говорить наигранно? Я предпочитаю, чтобы мои письма были такими же, какими были бы мои беседы, если бы мы с вами сидели в компании друг друга или совершали совместные прогулки, спонтанными и непринужденными; потому что в моих письмах нет ничего натянутого или искусственного. 2. Если бы это было возможно, я бы предпочел показывать свои чувства, а не говорить о них. Даже если бы я оспаривал какую-то точку зрения, я не стал бы топать ногой, размахивать руками или повышать голос; но я оставил бы подобные вещи оратору и был бы доволен тем, что передал вам свои чувства, не приукрашивая их и не принижая их достоинства. 3. Я хотел бы полностью убедить вас в одном факте: я чувствую все, что говорю, что я не только чувствую это, но и предан этому. Это один вид поцелуя, который мужчина дарит своей любовнице, и другой, который он дарит своим детям; но и в объятиях отца, какими бы святыми и сдержанными они ни были, раскрывается много нежности.
Однако я предпочитаю, чтобы наш разговор о столь важных вещах не был скудным и сухим, ибо даже философия не отказывается от общества умников. Однако не следует уделять слишком много внимания простым словам. 4. Пусть это будет ядром моей идеи: давайте говорить то, что мы чувствуем, и чувствовать то, что мы говорим; пусть речь гармонирует с жизнью. Этот человек выполнил свое обещание, который остается одним и тем же человеком и тогда, когда вы его видите, и тогда, когда вы его слышите. 5. Мы не преминем увидеть, что это за человек и насколько он велик, если только это один и тот же человек. Наши слова должны быть направлены не на то, чтобы угодить, а на то, чтобы помочь. Однако, если вы можете овладеть красноречием без особых усилий, и если вы либо одарены от природы, либо можете приобрести красноречие небольшой ценой, извлеките из него максимум пользы и примените его в самых благородных целях. Но пусть оно будет такого рода, чтобы отображало факты, а не само себя. Это и другие искусства полностью связаны с умом; но наше дело здесь - душа.
6. Больной человек не обращается к врачу, который красноречив; но если случится так, что врач, который может вылечить его, также элегантно расскажет о лечении, которому следует следовать, пациент примет это с благосклонностью. Несмотря на все это, он не найдет никаких причин поздравлять себя с тем, что нашел красноречивого врача. Ибо этот случай ничем не отличается от случая с опытным пилотом, который к тому же красив. 7. Почему ты щекочешь мне уши? Зачем ты меня развлекаешь? У меня есть другие дела; мне нужно сделать прижигание, операцию или посадить на диету. Вот почему вас вызвали, чтобы вылечить меня!
От вас требуется вылечить хроническую и серьезную болезнь, которая влияет на общее благополучие. У вас под рукой такое же серьезное дело, как у врача во время чумы. Вас беспокоят слова? Радуйтесь в этот момент, если вы можете справиться с делами. Когда вы научитесь всему, чему только можно научиться? Когда вы настолько укорените в своем уме то, чему научились, что оно не сможет ускользнуть? Когда вы примените все это на практике? Ибо недостаточно просто запечатлеть эти вещи в памяти, как и другие дела; они должны быть проверены на практике. Счастлив не тот, кто только знает их, а тот, кто их делает. 8. Вы отвечаете: “Что? Нет ли степеней счастья ниже вашего ‘счастливого’ мужчины? Есть ли прямой спуск непосредственно ниже мудрости?” Я думаю, что нет. Ибо, хотя тот, кто совершает прогресс, по-прежнему причислен к глупцам, все же он отделен от них большим промежутком. Между самими людьми, которые совершают прогресс, также существуют большие промежутки. Они делятся на три класса, как полагают некоторые философы. 9. Первыми идут те, кто еще не достиг мудрости, но уже занял место поблизости. Но даже то, что находится недалеко, все еще находится снаружи. Это, если вы спросите меня, люди, которые уже отбросили все страсти и пороки, которые узнали, какие вещи следует принимать; но их уверенность еще не проверена. Они еще не применили свое добро на практике, но отныне они не могут вернуться к тем ошибкам, которых избежали. Они уже достигли точки, от которой нет пути назад, но они еще не осознают этого факта; как я помню, писал в другом письме, “Они не осознают своих знаний”. Теперь им было даровано наслаждаться своим добром, но еще не быть уверенными в этом. 10. Некоторые определяют этот класс, о котором я говорил, – класс людей, которые делают успехи, – как избежавших болезней ума, но еще не избавившихся от страстей, и как все еще стоящих на скользкой почве; потому что никто не находится вне опасностей зла, кроме того, кто полностью очистил себя от него. Но никто так не очистился, кроме человека, который принял мудрость вместо нее.
11. Я часто объяснял разницу между болезнями ума и его страстями. И я напомню вам еще раз: болезни - это закоренелые и хронические пороки, такие как жадность и честолюбие; они слишком крепко захватили разум и стали его постоянным злом. Чтобы дать краткое определение: под "болезнью” мы подразумеваем стойкое искажение суждений, при котором вещи, которые являются умеренно желательными, считаются очень желательными. Или, если вам больше нравится, мы можем определить это так: быть слишком ревностным в стремлении к вещам, которые лишь слегка желательны или нежелательны вообще, или высоко ценить вещи, которые следует ценить, но незначительно, или не ценить совсем. 12. “Страсти” - это нежелательные импульсы духа, внезапные и неистовые; они приходили так часто, и на них обращалось так мало внимания, что они вызвали состояние болезни; точно так же, как катар, когда был всего лишь один приступ и он еще не стал привычным, вызывает кашель, но вызывает чахотку, когда он стал регулярным и хроническим. Поэтому мы можем сказать, что те, кто добился наибольшего прогресса, находятся вне досягаемости “болезней”; но они все еще чувствуют “страсти”, даже будучи очень близки к совершенству.
13. Второй класс состоит из тех, кто отложил в сторону как величайшие болезни ума, так и его страсти, но все же не обладает гарантированным иммунитетом. Ибо они все еще могут вернуться в свое прежнее состояние. 14. Третий класс находится за пределами досягаемости многих пороков, и особенно великих пороков, но не за пределами досягаемости всех. Например, они избежали алчности, но все еще испытывают гнев; их больше не беспокоит похоть, но все еще беспокоят амбиции; у них больше нет желания, но у них все еще есть страх. И только потому, что они боятся, хотя они достаточно сильны, чтобы противостоять определенным вещам, есть определенные вещи, которым они уступают; они презирают смерть, но боятся боли.
15. Давайте немного поразмышляем на эту тему. Для нас будет хорошо, если нас примут в этот класс. Вторая ступень достигается большой удачей в отношении наших природных дарований и большим и непрестанным прилежанием к учебе. Но даже третий тип не следует презирать. Подумайте о множестве зол, которые вы видите вокруг себя; поймите, что нет преступления, которое не являлось бы примером, как далеко заходит беззаконие с каждым днем и насколько распространены грехи в семье и обществе. Таким образом, вы увидите, что мы добиваемся значительного успеха, если нас не причисляют к самым низменным.
16. “Но что касается меня, - скажете вы, - я надеюсь, что смогу подняться до более высокого ранга, чем этот!” Я должен молиться, а не обещать, чтобы мы достигли этого; нас опередили. Мы спешим к добродетели, в то время как пороки препятствуют нам. Мне стыдно это говорить, но мы поклоняемся тому, что достойно уважения, лишь постольку, поскольку у нас есть свободное время. Но какая богатая награда ожидает нас, если только мы покончим с делами, которые нам мешают, и со злом, которое цепляется за нас с крайним упорством! 17. Тогда ни желание, ни страх не одолеют нас. Не потревоженные страхами, не испорченные удовольствиями, мы не будем бояться ни смерти, ни богов; мы будем знать, что смерть - это не зло и что боги - это не силы зла. То, что причиняет вред, имеет не большую силу, чем то, что получает вред, а вещи, которые в высшей степени хороши, вообще не имеют силы причинять вред. 18. Там нас ждут, если мы когда-нибудь вырвемся из этих низких отбросов на ту возвышенную высоту, душевный покой и, когда все заблуждения будут изгнаны, совершенная свобода. Вы спрашиваете, что это за свобода? Это значит не бояться ни людей, ни богов; это значит не жаждать зла или излишеств; это значит обладать высшей властью над самим собой, И быть хозяином самого себя - бесценное благо. Прощай.
LXXVI. Об обучении мудрости в старости
1. Вы угрожали мне своей враждебностью, если я не буду держать вас в курсе всех своих повседневных действий. Но теперь посмотрите, в каких откровенных отношениях мы с вами живем, ибо я доведу до ваших ушей даже следующий факт. Я слушал лекции философа; прошло уже четыре дня с тех пор, как я посещал его школу и слушал речь, которая начинается в два часа. “Прекрасное время жизни для этого!” - скажете вы. Да, действительно прекрасное! Что может быть глупее, чем отказываться учиться просто потому, что человек долгое время не учился? 2. “Что вы имеете в виду? Должен ли я следовать моде, которую устанавливают щеголи и молодежь?” Но я довольно обеспечен, если это единственное, что дискредитирует мои преклонные годы. В этот класс допускаются мужчины всех возрастов. Вы возражаете: “Неужели мы стареем только для того, чтобы таскаться за молодежью?” Но если я, старик, хожу в театр, и меня возят на скачки, и я не допускаю, чтобы дуэль на арене доводилась до конца без моего присутствия, должен ли я краснеть, посещая лекцию философа?
3. Вам следует продолжать учиться до тех пор, пока вы невежественны, – даже до конца вашей жизни, если в пословице что-то есть. И пословица подходит к данному случаю как нельзя лучше: “Пока ты жив, продолжай учиться жить”. Несмотря на все это, есть еще кое-что, чему я могу научить в этой школе. Вы спрашиваете, чему я могу научить? Что даже старик должен продолжать учиться. 4. Но мне стыдно за человечество всякий раз, как я вхожу в лекционный зал. По дороге в дом Метронакса я вынужден пройти, как вы знаете, прямо мимо Неаполитанского театра. Здание переполнено; люди с огромным рвением решают, кто имеет право называться хорошим флейтистом; даже греческий волынщик и герольд собирают толпы. Но в другом месте, где обсуждается вопрос: “Что такое хороший человек?”, а урок, который мы усваиваем, называется “Как быть хорошим человеком”, присутствуют очень немногие, и большинство думает, что даже эти немногие занимаются нехорошим делом; их называют пустоголовыми бездельниками. Я надеюсь, что буду благословлен такого рода насмешками; ибо человек должен с невозмутимым духом выслушивать упреки невежд; когда человек идет к цели чести, он должен презирать само презрение.
5. Тогда действуй, Луцилий, и поторопись, чтобы тебе самому не пришлось учиться на старости лет, как в случае со мной. Более того, вы должны поторопиться еще больше, потому что в течение долгого времени вы не приближались к предмету, который вы вряд ли сможете досконально изучить, когда состаритесь. “Какого прогресса я должен добиться?” спросите вы. Ровно столько, сколько вы пытаетесь достичь. 6. Почему вы ждете? Мудрость никому не дается случайно. Деньги придут сами по себе; вам будут даны титулы; влияние и власть, возможно, будут навязаны вам; но добродетель не достанется вам случайно. Либо знание об этом можно получить легким усилием, либо небольшим трудом; но трудиться стоит, когда человек собирается завоевать все блага одним махом. 7. Ибо есть только одно благо, а именно то, что достойно уважения; во всех тех других вещах, которые одобряет общее мнение, вы не найдете истины или определенности. Почему, однако, существует только одно благо, а именно то, что достойно уважения, я сейчас скажу вам, поскольку вы считаете, что в моем предыдущем письме я недостаточно далеко продвинул дискуссию и думаю, что эта теория была скорее одобрена вами, чем доказана. Я также сведу замечания других авторов в узкие рамки.
8. Все оценивается по мерке собственного блага. Виноградную лозу ценят за ее урожайность и вкус вина, оленя - за его скорость. Что касается вьючных животных, то мы спрашиваем, насколько у них крепкая спина, ибо их единственное назначение - нести ношу. Если собака хочет найти след дикого зверя, в первую очередь важна острота нюха; если для того, чтобы догнать добычу, - быстрота поступи; если для того, чтобы напасть и загнать ее в угол, - смелость. В каждой вещи должно быть наилучшим то качество, по которому вещь создается и по которому о ней судят. 9. А какое качество самое лучшее в человеке? Это разум; благодаря разуму он превосходит животных, и его превосходят только боги. Следовательно, совершенный разум - это благо, присущее человеку; все остальные качества он в какой-то степени разделяет с животными и растениями. Человек силен, как и лев. Человек красив, как и павлин. Человек быстр, как и лошадь. Я не говорю, что человек превзойден во всех этих качествах. Я не пытаюсь найти в нем то, что является величайшим, но то, что присуще только ему. У человека есть тело; так же как и у деревьев. У человека есть сила действовать и двигаться по своему желанию; так же есть у зверей и червей. У человека есть голос; но насколько громче голос собаки, насколько пронзительнее голос орла, насколько глубже голос быка, насколько слаще и мелодичнее голос соловья! 10. Что же тогда свойственно человеку? Причина. Когда это правильно и человек достиг совершенства, счастье человека становится полным. Следовательно, если все достойно похвалы и достигло цели, намеченной его природой, когда оно довело свое особое благо до совершенства, и если особым благом человека является разум; тогда, если человек довел свой разум до совершенства, он достоин похвалы и подготовил конец, соответствующий его природе. Этот совершенный разум называется добродетелью и точно так же является тем, что достойно уважения.
11. Следовательно, только в человеке есть благо, которое только и принадлежит человеку. Ибо сейчас мы стремимся выяснить не то, что является благом, а то, что является благом человека. И если нет другого атрибута, присущего исключительно человеку, кроме разума, то разум будет его единственным особым благом, но благом, которое стоит всех остальных, вместе взятых. Если какой-либо человек плох, я полагаю, к нему будут относиться с неодобрением; если хорош, я полагаю, к нему будут относиться с одобрением. Следовательно, то свойство человека, посредством которого его одобряют или не одобряют, является его главным и единственным благом. 12. Вы не сомневаетесь, является ли это благом; вы просто сомневаетесь, является ли это единственным благом. Если человек обладает всеми другими качествами, такими как здоровье, богатство, родословная, переполненный зал для приемов, но, по общему признанию, плох, вы будете относиться к нему неодобрительно. Точно так же, если человек не обладает ничем из того, что я упомянул, и ему не хватает денег, или сопровождения клиентов, или положения в обществе и рода дедов и прадедушек, но он, по общему признанию, хорош, вы одобрите его. Следовательно, это единственное особое благо человека, и обладателя его следует восхвалять, даже если ему недостает других вещей; но тот, кто не обладает этим, хотя и обладает всем остальным в изобилии, осуждается и отвергается. 13. В отношении людей справедливо то же самое, что и в отношении вещей. Корабль считается хорошим не тогда, когда он украшен дорогими цветами, и не тогда, когда его нос покрыт серебром или золотом, или его фигурная головка отчеканена из слоновой кости, и не тогда, когда он нагружен доходами империи или богатствами королей, но когда он устойчивый, крепкий и подтянутый, со швами, которые не пропускают воду, достаточно прочный, чтобы выдержать удары волн, послушный своему рулю, быстрый и не обращающий внимания на ветры. 14. Ты будешь говорить о мече как о хорошем не тогда, когда его перевязь из золота или ножны усыпаны драгоценными камнями, а когда его лезвие прекрасно режет и его острие пробьет любую броню. Примите правило плотника: мы спрашиваем не о том, насколько это красиво, а о том, насколько это прямолинейно. Каждую вещь хвалят по тому признаку, который принимается за ее стандарт, по тому, что является ее особым качеством.
15. Следовательно, и в случае с человеком вопрос о том, сколько акров он пашет, сколько у него денег под проценты, сколько посетителей посещает его приемы, насколько дорого ложе, на котором он лежит, насколько прозрачны чашки, из которых он пьет, также не имеет отношения к вопросу о том, насколько он хорош. Однако он хорош, если его разум хорошо упорядочен и верен и приспособлен к тому, чего желает его природа. 16. Именно это называется добродетелью; это то, что мы подразумеваем под “благородным”; это уникальное благо человека. Ибо, поскольку только разум приводит человека к совершенству, только разум, будучи совершенным, делает человека счастливым. Более того, это единственное благо человека, единственное средство, с помощью которого он становится счастливым. Мы действительно говорим, что те вещи также являются благами, которые развиваются и объединяются добродетелью, то есть всеми делами добродетели; но сама добродетель по этой причине является единственным благом, потому что нет добра без добродетели. 17. Если всякое благо находится в душе, то все, что укрепляет, возвышает и расширяет душу, является благом; однако добродетель делает душу сильнее, возвышеннее и шире. Ибо все другие вещи, которые возбуждают наши желания, угнетают душу и ослабляют ее, и когда мы думаем, что они возвышают душу, они просто раздувают ее и обманывают большой пустотой. Следовательно, хорошо только то, что сделает душу лучше.
18. Все жизненные поступки, взятые в целом, контролируются соображениями о том, что является благородным или низменным; именно этими двумя вещами руководствуется наш разум, делая или не делая ту или иную конкретную вещь. Я объясню, что я имею в виду: хороший человек будет делать то, что, по его мнению, будет для него почетно, даже если это сопряжено с тяжелым трудом; он будет делать это, даже если это повлечет за собой вред для него; он будет делать это, даже если это сопряжено с опасностью; опять же, он не будет делать того, что будет низким, даже если это принесет ему деньги, удовольствие или власть. Ничто не удержит его от того, что благородно, и ничто не соблазнит его на низость. 19. Следовательно, если он полон решимости неизменно следовать тому, что благородно, неизменно избегать низости, и в каждом поступке своей жизни учитывать эти две вещи, не считая ничего другого хорошим, кроме того, что благородно, и ничего другого плохого, кроме того, что низко; если только добродетель в нем не извращена и сама по себе сохраняет свой ровный курс, тогда добродетель - единственное благо этого человека, и с тех пор с ней не может случиться ничего, что могло бы сделать ее чем-то иным, кроме добра. Она избежала всякого риска перемен; глупость может подкрасться к мудрости, но мудрость никогда не соскользнет обратно в глупость.
20. Возможно, вы помните мои слова о том, что то, чего обычно желали и чего боялись, было растоптано многими мужчинами в моменты внезапной страсти. Были найдены люди, которые сунули бы свои руки в пламя, люди, чьи улыбки не смог бы остановить палач, люди, которые не пролили бы ни слезинки на похоронах своих детей, люди, которые встретили бы смерть непоколебимо. Это любовь, например, гнев, похоть, которые бросили вызов опасностям. Если сиюминутное упрямство может достичь всего этого, когда его подстегивает какой-нибудь стимул, уколовший дух, то насколько большего можно достичь с помощью добродетели, которая действует не импульсивно или внезапно, а равномерно и с силой, которая длится вечно! 21. Отсюда следует, что вещи, которыми часто пренебрегают люди, охваченные внезапной страстью, и которые всегда презираются мудрецами, не являются ни благом, ни злом. Следовательно, единственным благом является сама добродетель; она гордо шествует между двумя крайностями судьбы, с великим презрением относясь к обеим.
22. Однако, если вы примете точку зрения, что есть что-то хорошее, помимо того, что является благородным, пострадают все добродетели. Ибо никогда не будет возможно завоевать и удержать какую-либо добродетель, если есть что-то вне ее самой, что добродетель должна принимать во внимание. Если что-то подобное и существует, то это противоречит разуму, из которого проистекают добродетели, а также истине, которая не может существовать без разума. Однако любое мнение, расходящееся с истиной, ошибочно. 23. Вы согласитесь, что хороший человек должен обладать высочайшим чувством долга по отношению к богам. Следовательно, он будет переносить с невозмутимым духом все, что с ним происходит; ибо он будет знать, что это произошло в результате божественного закона, по которому движется все творение. Если это так, то для него будет одно благо, и только одно, а именно то, что достойно уважения; ибо одно из его предписаний состоит в том, что мы должны повиноваться богам и не вспыхивать гневом при внезапных несчастьях и не оплакивать свою судьбу, а скорее терпеливо принимать судьбу и повиноваться ее приказам. 24. Если что-либо, кроме благородного, является хорошим, нас будет преследовать жадность к жизни и к вещам, которые обеспечивают жизнь всем необходимым, – состояние невыносимое, не знающее границ, нестабильное. Следовательно, единственное благо - это то, что достойно уважения, то, что ограничено рамками.
25. Я провозгласил, что жизнь человека была бы более благословенной, чем жизнь богов, если бы те вещи, которыми боги не наслаждаются, были благами, такими как деньги и достойные должности. Есть еще одно соображение: если только верно, что наши души, освобожденные от тела, все еще пребывают, то их ждет более счастливое состояние, чем то, в котором они пребывали, пока пребывали в теле. И все же, если эти вещи являются благами, которыми мы пользуемся ради нашего тела, нашим душам будет хуже, когда они станут свободными; и это противоречит нашей вере, говорить, что душа счастливее, когда она заключена в клетку, чем когда она свободна и отправилась навстречу вселенной. 26. Я также сказал, что если те вещи, которыми бессловесные животные обладают наравне с человеком, являются благами, то бессловесные животные также будут вести счастливую жизнь; что, конечно, невозможно. Человек должен терпеть все ради защиты того, что достойно; но в этом не было бы необходимости, если бы существовало какое-либо другое благо, кроме того, что достойно.
Хотя этот вопрос обсуждался мной довольно подробно в предыдущем письме, я обсудил его вкратце и кратко изложил суть аргументации. 27. Но мнение такого рода никогда не покажется вам истинным, пока вы не превознесете свой разум и не спросите себя, готовы ли вы по зову долга умереть за свою страну и купить безопасность всех своих сограждан ценой своей собственной; готовы ли вы подставить свою шею не только с терпением, но и с радостью. Если ты сделаешь это, в твоих глазах не будет другого блага. Ибо ты отказываешься от всего, чтобы приобрести это благо. Подумайте, насколько велика сила того, что благородно: вы умрете за свою страну, даже в любой момент, когда вы знаете, что должны это сделать. 28. Иногда в результате благородного поведения человек получает огромную радость даже за очень короткий и мимолетный промежуток времени; и хотя ни один из плодов совершенного поступка не достанется тому, кто его совершил, после того, как он умрет и будет удален из сферы человеческих дел, все же простое созерцание поступка, который предстоит совершить, доставляет удовольствие, и храбрый и честный человек, представляя себе гердоны своей смерти – такие гердоны, как свобода его страны и освобождение всех тех, за кого он отдает свою жизнь, – он испытывает величайшее удовольствие и наслаждается плодами собственной опасности. 29. Но и тот человек, который лишен этой радости, радости, которую дает созерцание какого-то последнего благородного усилия, бросится навстречу своей смерти без малейшего колебания, довольный тем, что действует правильно и послушно. Более того, вы можете обескуражить его; вы можете сказать: “Ваш поступок будет быстро забыт“ или "Ваши сограждане не будут вам особенно благодарны”. Он ответит: “Все эти вопросы лежат за пределами моей задачи. Мои мысли сосредоточены на самом деле. Я знаю, что это благородно. Поэтому, куда бы меня ни вела честь, я пойду”.
30. Следовательно, это единственное благо, и не только каждая душа, достигшая совершенства, осознает это, но и каждая душа, благородная по природе и обладающая правильными инстинктами; все остальные блага тривиальны и изменчивы. По этой причине нас преследуют, если мы обладаем ими. Даже несмотря на то, что по милости Судьбы они были свалены в кучу, они тяжелым бременем ложатся на своих владельцев, всегда давя на них, а иногда и раздавливая. 31. Никто из тех, кого вы видите одетыми в пурпур, счастлив не больше, чем один из этих актеров, которым пьеса вручает скипетр и плащ во время выступления на сцене; они расхаживают с важным видом перед переполненным залом с раздувающимися портвейнами и обутыми в косички ногами; но когда они выходят, снаряжение снимается, и они возвращаются к своему подобающему росту. Никто из тех, кто был поднят на более высокую высоту богатством и почестями, на самом деле не велик. Почему же тогда он кажется вам великим? Это потому, что вы измеряете пьедестал вместе с этим человеком. Карлик невысок, даже если он стоит на вершине горы; колоссальная статуя все равно будет высокой, даже если вы поставите ее в колодец. 32. Вот ошибка, в которой мы пребываем; вот причина, по которой нам навязываются: мы не ценим человека таким, какой он есть, но придаем ему самому те атрибуты, в которые он облачен. Но когда вы хотите узнать истинную ценность человека и узнать, что он за человек, посмотрите на него, когда он обнажен; заставьте его отказаться от унаследованного состояния, титулов и других обманов фортуны; позвольте ему даже раздеться догола. Рассмотрите его душу, ее качества и рост и таким образом узнайте, является ли ее величие заимствованным или его собственным.
33. Если человек может немигающим взором наблюдать за блеском меча, если он знает, что для него не имеет значения, вылетит ли его душа через рот или через рану на горле, вы можете назвать его счастливым; вы также можете назвать его счастливым, если, когда ему угрожают телесными пытками, будь то в результате несчастного случая или могущества более сильного, он может без беспокойства слушать разговоры о цепях, или изгнании, или обо всех праздных страхах, которые будоражат умы людей, и может сказать:
“О дева, нет новой внезапной формы тяжелого труда
Возникает перед моими глазами; в своей душе
я все предусмотрел.
Сегодня именно вы угрожаете мне этими ужасами; но я всегда угрожал ими себе и готовился как мужчина встретить свою судьбу”. 34. Если зло было обдумано заранее, удар будет мягким, когда оно произойдет. Однако для глупца и для того, кто верит в удачу, каждое событие по мере его наступления “предстает в новой и внезапной форме”, и большая часть зла для неопытных людей заключается в его новизне. Это доказывается тем фактом, что люди переносят с большим мужеством, когда они однажды привыкли к ним, то, что они сначала считали трудностями. 35. Следовательно, мудрый человек приучает себя к надвигающимся неприятностям, облегчая долгими размышлениями зло, которое другие облегчают долгим терпением. Иногда мы слышим, как неопытные люди говорят: “Я знал, что это уготовано мне”. Но мудрый человек знает, что для него уготовано все. Что бы ни случилось, он говорит: “Я так и знал”. Прощай.
LXXVII. О самоубийстве
1. Внезапно сегодня в поле нашего зрения попали “александрийские" корабли, – я имею в виду те, которые обычно высылаются вперед, чтобы объявить о прибытии флота; они называются “почтовыми судами”. Кампанцы рады их видеть; весь сброд путеолов стоит в доках и может узнать “александрийские” лодки, как бы велика ни была толпа судов, по самой отделке их парусов. Ибо только они могут держать распущенными свои марсели, которыми пользуются все корабли, находясь в море, 2. потому что ничто так не направляет корабль вперед, как его верхний брезент; именно там достигается большая часть скорости. Поэтому, когда ветер усиливается и становится сильнее, чем это удобно, они опускают свои реи пониже, потому что у поверхности воды ветер имеет меньшую силу. Соответственно, когда они доберутся до Капри и мыса, откуда взялись
Высокая Паллада наблюдает с бурного пика,
всем остальным судам предписано довольствоваться гротом, а на “александрийских” почтовых судах заметно выделяется марсель.
3. Пока все суетились и спешили к набережной, я испытывал огромное удовольствие от своей лени, потому что, хотя вскоре я должен был получать письма от своих друзей, я не спешил узнать, как продвигаются мои дела за границей или какие новости приносят письма; с некоторых пор у меня не было ни потерь, ни приобретений. Даже если бы я не был стариком, я не мог бы не испытывать удовольствия от этого; но как бы то ни было, мое удовольствие было намного больше. Ибо, какими бы незначительными ни были мои пожитки, у меня все равно осталось бы больше денег на дорогу, чем от путешествия к путешествию, тем более что это путешествие, в которое мы отправились, не обязательно доводить до конца. 4. Экспедиция будет неполной, если человек остановится на полпути или где-нибудь по эту сторону от места назначения; но жизнь не будет неполной, если она достойна. В какой бы момент вы ни перестали жить, при условии, что вы поступаете благородно, ваша жизнь - это единое целое. Однако часто нужно смело останавливаться, и поэтому наши причины не обязательно должны быть важными; ибо не важны и те причины, которые удерживают нас здесь.
5. Туллий Марцеллин, человек, которого вы очень хорошо знали, который в молодости был спокойной душой и преждевременно состарился, заболел болезнью, которая ни в коем случае не была безнадежной; но она была затяжной и хлопотной и требовала большого внимания; поэтому он начал подумывать о смерти. Он созвал многих своих друзей вместе. Каждый из них давал Марцеллину совет: робкий друг убеждал его сделать то, что он решил сделать; льстивый и льстиво подхалимаживающий друг давал совет, который, по его мнению, был бы более приятен Марцеллину, когда он хорошенько обдумает этот вопрос; 6. но наш друг-стоик, редкий человек и, если похвалить его словами, которых он заслуживает, мужественный и энергичный человек, увещевал его лучше всех, как мне кажется. Ибо он начал так: “Не терзай себя, мой дорогой Марцеллин, как будто вопрос, который ты обдумываешь, был чем-то важным. Жить - это не главное; все ваши рабы живы, как и все животные; но важно умереть достойно, разумно, храбро. Подумайте, как долго вы занимались одним и тем же: едой, сном, похотью – это ваш ежедневный кругозор. Желание умереть может испытывать не только разумный человек, или храбрый, или несчастный, но даже человек, который просто пресыщен”.
7. Марцеллину не нужен был кто-то, кто уговаривал бы его, скорее кто-то, кто помогал бы ему; его рабы отказались выполнять его приказы. Таким образом, Стоик развеял их страхи, показав им, что для семьи нет никакого риска, за исключением случаев, когда неясно, была ли смерть хозяина вызвана личными желаниями или нет; кроме того, убивать своего хозяина было такой же плохой практикой, как и препятствовать ему насильственно покончить с собой. 8. Затем он предложил самому Марцеллину, что было бы добрым поступком раздать подарки тем, кто сопровождал его на протяжении всей его жизни, когда эта жизнь закончится, подобно тому, как по окончании банкета оставшаяся часть делится между слугами, стоящими вокруг стола. Марцеллин отличался уступчивым и великодушным нравом, даже когда речь шла о его собственном имуществе; поэтому он раздавал небольшие суммы своим скорбящим рабам и, кроме того, утешал их. 9. У него не было нужды ни в мече, ни в кровопролитии; в течение трех дней он постился и велел разбить палатку в самой своей спальне. Затем принесли ванну; он долго лежал в ней, и, поскольку на него постоянно лилась горячая вода, он постепенно скончался, не без чувства удовольствия, как он сам заметил, – такого ощущения обычно вызывает медленное растворение. Те из нас, кто когда-либо падал в обморок, по опыту знают, что это за чувство.
10. Этот маленький анекдот, на который я отвлекся, не вызовет у вас неудовольствия. Ибо вы увидите, что ваш друг ушел из жизни без трудностей и страданий. Хотя он и покончил с собой, все же он ушел очень мягко, ускользнув из жизни. Анекдот также может принести некоторую пользу, поскольку часто кризис требует именно таких примеров. Бывают моменты, когда мы должны умереть, но не хотим; иногда мы умираем, но не хотим. 11. Нет никого настолько невежественного, чтобы не знать, что когда-нибудь мы должны умереть; тем не менее, когда человек приближается к смерти, он обращается в бегство, трепещет и скорбит. Разве вы не сочли бы его законченным дураком, который плакал из-за того, что его не было в живых тысячу лет назад? И разве он не такой же дурак, который плачет из-за того, что его не будет в живых через тысячу лет? Это все равно; вас не будет, и вас не было. Ни один из этих периодов времени не принадлежит вам. 12. Вы были брошены в этот момент времени; если вы хотите продлить его, сколько еще вы сможете это выдержать? Зачем плакать? Зачем молиться? Вы прилагаете усилия без всякой цели.
Перестаньте думать, что ваши молитвы могут исказить
Божественные постановления исходят из их предопределенного конца.
Эти постановления неизменны и незыблемы; ими управляет могущественное и непреходящее принуждение. Ваша цель будет целью всего сущего. Что в этом для вас странного? Ты был рожден, чтобы подчиняться этому закону; эта судьба постигла твоего отца, твою мать, твоих предков, всех, кто был до тебя; и она постигнет всех, кто придет после тебя. Последовательность, которую не может нарушить или изменить никакая сила, связывает все вещи воедино и вовлекает все вещи в свой ход. 13. Подумайте о множестве людей, обреченных на смерть, которые придут после вас, о множестве людей, которые пойдут с вами! Я полагаю, вы умерли бы более храбро в компании многих тысяч людей; и все же есть много тысяч, как людей, так и животных, которые в этот самый момент, пока вы не решаетесь умереть, испускают свой последний вздох разными способами. Но вы, – неужели вы верили, что однажды не достигнете цели, к которой всегда стремились? Ни одно путешествие не имеет конца.
14. Я полагаю, вы считаете, что сейчас самое время привести несколько примеров великих людей. Нет, я скорее приведу случай с мальчиком. Сохранилась история спартанского юноши: взятый в плен еще юношей, он продолжал кричать на своем дорическом диалекте: “Я не буду рабом!” - и сдержал свое слово; в самый первый раз, когда ему приказали оказать черную и унизительную услугу, – а приказом было принести ночной горшок, – он разбил себе мозги о стену. 15. Свобода так близка, а кто-нибудь все еще остается рабом? Разве ты не предпочел бы, чтобы твой собственный сын умер таким образом, чем дожить до старости, слабо уступая? Почему же тогда вы огорчены, когда даже мальчик может умереть так храбро? Предположим, что вы откажетесь следовать за ним; вас поведут. Возьмите под свой контроль то, что сейчас находится под контролем другого. Не позаимствуешь ли ты мужество этого мальчика и не скажешь: “Я не раб!”? Несчастный, ты раб людей, ты раб своего бизнеса, ты раб жизни. Ибо жизнь, если не хватает мужества умереть, - это рабство.
16. Есть ли у вас что-нибудь, чего стоило бы ждать? Сами ваши удовольствия, которые заставляют вас медлить и сдерживают вас, вами уже исчерпаны. Ни одно из них не является для вас новинкой, и нет такого, которое уже не стало бы ненавистным, потому что вы пресытились им. Вы знаете вкус вина и ликеров. Не имеет значения, проходит ли через ваш мочевой пузырь сотня или тысяча мер; вы не что иное, как винное сито. Вы знаток вкуса устриц и кефали; ваша роскошь не оставила вам ничего невкусного на долгие годы; и все же это те вещи, от которых вы неохотно отрываетесь. 17. Что еще есть, о чем вы сожалели бы, если бы вас лишили? Друзья? Но кто может быть вам другом? Страна? Что? Достаточно ли вы высокого мнения о своей стране, чтобы опаздывать к обеду? Солнечный свет? Вы бы погасили его, если бы могли; ибо что вы когда-либо делали такого, что достойно было бы быть увиденным при свете? Признайтесь честно: вы хотели бы отсрочить смерть не потому, что вы тоскуете по залу сената или форуму, или даже по миру природы; просто вам не хочется покидать рыбный рынок, хотя вы и исчерпали его запасы.
18. Вы боитесь смерти; но как вы можете пренебрегать ею посреди грибного ужина? Ты хочешь жить; ну, знаешь ли ты, как жить? Ты боишься умереть. Но скажи сейчас: разве эта твоя жизнь - что-то иное, кроме смерти? Гай Цезарь проходил по Виа Латина, когда из рядов пленников вышел человек, его седая борода свисала до самой груди, и умолял предать его смерти. “Что?” - спросил Цезарь. “Ты сейчас жив?” Вот ответ, который следовало бы дать людям, для которых смерть стала бы облегчением. “Ты боишься умереть; что? ты сейчас жив?” 19. “Но, ” говорит один, “ я хочу жить, потому что занимаюсь многими благородными делами. Я не хочу оставлять жизненные обязанности, которые я выполняю с преданностью и рвением ”. Конечно, вы знаете, что смерть тоже является одним из жизненных обязанностей? Вы не уклоняетесь от своих обязанностей, ибо не установлено определенного числа, которое вы обязаны выполнить. 20. Нет такой жизни, которая не была бы короткой. По сравнению с миром природы даже жизнь Нестора была короткой, как и жизнь Саттии, женщины, которая велела высечь на своем надгробии, что прожила девяносто девять лет. Видите ли, некоторые люди хвастаются своей долгой жизнью; но кто бы вынес старую леди, если бы ей посчастливилось дожить до своего сотого года? С жизнью так же, как и с пьесой, – важно не то, как долго длится действие, а то, насколько хороша игра актеров. Не имеет значения, в какой момент вы останавливаетесь. Останавливайтесь, когда захотите; следите только за тем, чтобы заключительный период прошел как следует. Прощайте.
LXXVIII. О целительной силе разума
1. Мне жаль слышать, что вас часто беспокоит насморк при катаре и короткие приступы лихорадки, которые следуют за длительными и хроническими катаральными припадками; особенно потому, что я сам сталкивался с такого рода заболеваниями и презирал их на ранних стадиях. Потому что, когда я был еще молод, я мог мириться с трудностями и смело противостоять болезни. Но в конце концов я сдался и дошел до такого состояния, что не мог делать ничего, кроме сопения, доведенный до крайней худобы. 2. У меня часто возникало желание покончить с собой прямо здесь и сейчас; но мысль о моем добром старом отце удерживала меня. Ибо я размышлял не о том, насколько храбро у меня хватило сил умереть, а о том, как мало сил у него было, чтобы мужественно перенести мою потерю. И поэтому я приказал себе жить. Ибо иногда даже жить - это акт храбрости.
3. Теперь я расскажу вам, что утешало меня в те дни, заявив с самого начала, что именно эти средства для моего душевного спокойствия были столь же эффективны, как лекарство. Благородное утешение приводит к излечению; и все, что возвышает душу, помогает и телу. Мои занятия были моим спасением. Я ставлю в заслугу философии то, что я выздоровел и вновь обрел силы. Я обязан своей жизнью философии, и это наименьшее из моих обязательств! 4. Мои друзья тоже очень помогли мне обрести хорошее здоровье; раньше я находил утешение в их ободряющих словах, в часах, которые они проводили у моей постели, и в их беседах. Ничто, мой превосходный Луцилий, так не освежает и не помогает больному человеку, как привязанность его друзей; ничто так не избавляет от ожидания и страха смерти. На самом деле, я не мог поверить, что, если бы они пережили меня, я бы вообще умирал. Да, повторяю, мне казалось, что я должен продолжать жить не с ними, а через них. Я воображал, что не отдаю свою душу, а отдаю ее им.
Все это придало мне склонности помогать самому себе и переносить любые пытки; кроме того, это самое жалкое состояние - потерять интерес к смерти и не иметь интереса к жизни. 5. Таким образом, это средства правовой защиты, к которым вам следует прибегнуть. Врач пропишет вам прогулки и физические упражнения; он предупредит вас, чтобы вы не пристрастились к безделью, как это свойственно малоподвижному инвалиду; он прикажет вам читать громче и тренировать легкие, проходы и полости которых поражены; или плавать и встряхивать кишечник легкими легкими движениями; он порекомендует правильную пищу и подходящее время для подкрепления сил вином или воздержания от него, чтобы ваш кашель не был раздражающим и отрывистым. Но что касается меня, то мой совет вам таков, и это лекарство не только от вашей болезни, но и от всей вашей жизни: “Презирайте смерть”. В мире нет горя, когда мы избавились от страха смерти. 6. В каждой болезни присутствуют эти три серьезных элемента: страх смерти, телесная боль и прекращение удовольствий. О смерти было сказано достаточно, и я добавлю только одно слово: этот страх - не страх болезни, а страх природы. Болезнь часто откладывала смерть, и видение умирания было спасением для многих людей. Вы умрете не потому, что вы больны, а потому, что вы живы; даже когда вы вылечитесь, вас ждет тот же конец; когда вы выздоровеете, вы избежите не смерти, а болезни.
7. Давайте теперь вернемся к рассмотрению характерного недостатка болезни: она сопровождается сильными страданиями. Страдание, однако, становится терпимым из-за перерывов, ибо напряжение, вызванное сильной болью, должно прекратиться. Ни один человек не может страдать одновременно сильно и долго; Природа, которая любит нас с особой нежностью, так устроила нас, что мы делаем боль либо терпимой, либо кратковременной. 8. Самые сильные боли локализуются в самых тонких частях нашего тела; нервы, суставы и любые другие узкие проходы болят наиболее жестоко, когда в их суженных промежутках возникают проблемы. Но эти части тела вскоре немеют и по причине самой боли теряют ощущение боли, то ли потому, что жизненная сила, остановленная в своем естественном русле и измененная к худшему, теряет особую силу, благодаря которой она процветает и благодаря которой она предупреждает нас, то ли потому, что пораженные болезнью жидкости тела, когда у них перестает быть место, куда они могли бы поступать, возвращаются обратно и лишают чувствительности те части тела, где они вызвали скопление. 9. Таким образом, подагра, как в ногах, так и в руках, и все боли в позвонках и нервах, имеют свои интервалы отдыха в то время, когда они притупляют те части тела, которые они прежде мучили; во всех таких случаях первые приступы являются причиной страдания, и их начало сдерживается течением времени, так что боль прекращается, когда наступает онемение. Боль в зубах, глазах и ушах наиболее остра именно по той причине, что начинается в узких местах тела, – на самом деле не менее острая, чем в самой голове. Но если оно более бурное, чем обычно, то переходит в бред и ступор. 10. Это, соответственно, утешение при чрезмерной боли – то, что вы не можете не перестать чувствовать ее, если чувствуете чрезмерно. Однако причина, по которой неопытные люди проявляют нетерпение, когда их тела страдают, заключается в том, что они не привыкли быть довольными духом. Они были тесно связаны с телом. Поэтому возвышенный и разумный человек отделяет душу от тела и много времени проводит с лучшей, или божественной, частью, и только настолько, насколько это необходимо для этой жалующейся и хрупкой части.
11. “Но трудно, - говорят люди, - обходиться без наших обычных удовольствий - поститься, испытывать жажду и голод”. Они действительно серьезны, когда человек сначала воздерживается от них. Позже желание угасает, потому что сами аппетиты, которые приводят к желанию, утомляются и оставляют нас; тогда желудок становится раздражительным, тогда пища, которой мы жаждали раньше, становится ненавистной. Сами наши желания угасают. Но нет горечи в том, чтобы обходиться без того, чего ты перестал желать. 12. Более того, любая боль иногда прекращается или, во всяком случае, ослабевает; более того, можно принять меры предосторожности против ее возвращения, а когда она угрожает, можно остановить ее с помощью лекарств. Каждая разновидность боли имеет свои предупреждающие симптомы; это верно, во всяком случае, в отношении боли, которая является привычной и повторяющейся. Человек может вынести страдания, которые влечет за собой болезнь, если он привык относиться к ее результатам с презрением. 13. Но по собственной воле не усугубляйте свои проблемы и не обременяйте себя жалобами. Боль незначительна, если общественное мнение ничего к ней не добавило; но если, с другой стороны, вы начнете подбадривать себя и говорить: “Это пустяки, самое большее, пустяковое дело; имейте мужество, и это скоро прекратится”; тогда, считая ее незначительной, вы сделаете ее незначительной. Все зависит от мнения; амбиции, роскошь, жадность - все зависит от мнения. Мы страдаем из-за мнения. 14. Человек настолько несчастен, насколько он убедил себя в этом. Я считаю, что мы должны покончить с жалобами на прошлые страдания и со всеми формулировками, подобными этой: “Никому никогда не было хуже, чем мне. Какие страдания, какое зло я пережил! Никто не думал, что я выздоровею. Как часто моя семья оплакивала меня, а врачи отказывались от меня! Люди, которых отправляют на дыбу, не разрываются на части в такой агонии!” Однако, даже если все это правда, с этим покончено. Какая польза в пересмотре прошлых страданий и в том, чтобы быть несчастным только потому, что когда-то ты был несчастлив? Кроме того, каждый усугубляет свои собственные беды и лжет самому себе. И то, что было горько переносить, приятно переносить; естественно радоваться окончанию своих невзгод.
Следовательно, два элемента должны быть искоренены раз и навсегда – страх будущих страданий и воспоминание о прошлых страданиях; поскольку последнее меня больше не касается, а первое меня пока не касается. 15. Но оказавшись в самом эпицентре неприятностей, человек должен сказать:
Может быть, когда-нибудь воспоминание об этом горе
Даже доставит удовольствие.
Пусть такой человек борется с ними изо всех сил: если он однажды уступит, он будет побежден; но если он будет бороться против своих страданий, он победит. Однако на самом деле то, что делает большинство людей, - это обрушивает на свои головы падающие руины, которые они должны были бы попытаться поддержать. Если вы начнете отказываться от поддержки того, что тянется к вам, шатается и готово рухнуть, оно последует за вами и еще сильнее навалится на вас; но если вы будете стоять на своем и решите оттолкнуться от него, оно будет отброшено назад. 16. Какие удары получают спортсмены по лицу и всему телу! Тем не менее, из-за своего стремления к славе они терпят все пытки, и они подвергаются этим испытаниям не только потому, что сражаются, но и для того, чтобы иметь возможность сражаться. Само их обучение означает пытку. Так давайте же и мы проложим путь к победе во всех наших битвах, ибо награда – это не гирлянда, не пальмовая ветвь и не трубач, призывающий к тишине при провозглашении наших имен, а скорее добродетель, стойкость души и мир, которые завоевываются навсегда, если удача однажды была полностью побеждена в какой-либо битве. Вы говорите: “Я чувствую сильную боль”. 17. Что тогда? вы освобождаетесь от этого чувства, если переносите его как женщина? Точно так же, как враг более опасен для отступающей армии, так и любая неприятность, которую приносит удача, нападает на нас тем сильнее, если мы сдаемся и поворачиваемся спиной. “Но проблема серьезная”. Что? Для того ли мы сильны, чтобы нести легкое бремя? Хотели бы вы, чтобы ваша болезнь затянулась надолго или вы бы предпочли, чтобы она была быстрой и непродолжительной? Если оно долгое, это означает передышку, дает вам время для отдыха, дарует вам много времени; как оно возникает, так и должно утихать. Короткая и стремительная болезнь приведет к одному из двух: она утихнет или ее утихомирят. И какая разница, это не так или меня нет? В любом случае боли приходит конец.
18. Это тоже поможет – отвлечь разум от мыслей о других вещах и таким образом уйти от боли. Вспомните, какие благородные или храбрые поступки вы совершили; подумайте о хороших сторонах своей собственной жизни. Переберите в памяти те вещи, которыми вы особенно восхищались. Тогда подумайте обо всех храбрых людях, которые победили боль: о том, кто продолжал читать свою книгу, когда разрешил вырезать варикозные вены; о том, кто не переставал улыбаться, хотя сама эта улыбка так разъярила его мучителей, что они испробовали на нем все инструменты своей жестокости. Если боль можно победить улыбкой, то разве она не будет побеждена разумом? 19. Теперь вы можете рассказывать мне о чем угодно – о простудах, приступах сильного кашля, от которого сводит внутренности, о лихорадке, от которой пересыхают самые жизненно важные органы, о жажде, о конечностях, скрученных так, что суставы выступают в разные стороны; но хуже всего кол, дыба, раскаленные плиты, инструмент, который вновь открывает раны, пока сами раны еще опухли, и который оставляет их отпечаток еще глубже. Тем не менее, были люди, которые не издали ни стона во время этих пыток. “Еще!” - говорит палач; но жертва не просила об освобождении. “Еще!” - повторяет он, но ответа не последовало. “Еще!” жертва улыбнулась, и тоже искренне. Неужели вы не можете заставить себя, после подобного примера, посмеяться над болью?
20. “Но, ” возражаете вы, “ моя болезнь не позволяет мне ничего делать; она отвлекла меня от всех моих обязанностей”. Это ваше тело страдает от плохого самочувствия, а не ваша душа в том числе. Именно по этой причине он забивает ноги бегуна и мешает работе сапожника или ремесленника; но если ваша душа привычна к практике, вы будете умолять и учить, слушать и учиться, исследовать и медитировать. Что еще необходимо? Считаете ли вы, что вы ничего не делаете, если обладаете самоконтролем во время болезни? Вы покажете, что болезнь можно преодолеть или, по крайней мере, перетерпеть. 21. Уверяю вас, даже на одре болезни есть место добродетели. Не только меч и линия фронта доказывают, что душа бдительна и не покорена страхом; человек может проявлять храбрость, даже завернувшись в постельное белье. Вам есть чем заняться: смело боритесь с болезнью. Если она ни к чему вас не принуждает, ни к чему не соблазняет, вы показываете замечательный пример. О, сколько было бы поводов для славы, если бы у нас были зрители нашей болезни! Будьте сами себе зрителями; ищите собственных аплодисментов.
22. Опять же, есть два вида удовольствий. Болезнь ограничивает удовольствия тела, но не устраняет их. Более того, если говорить правду, это только возбуждает их; ибо чем больше человек испытывает жажду, тем больше он наслаждается выпивкой; чем он голоднее, тем больше удовольствия он получает от еды. Все, что выпадает на долю человека после периода воздержания, приветствуется с большим энтузиазмом. Однако в другом виде душевных удовольствий, которые выше и менее ненадежны, ни один врач не может отказать больному человеку. Тот, кто ищет их и хорошо знает, что это такое, презирает все обольщения чувств. 23. Люди говорят: “Бедный больной парень!” Но почему? Это потому, что он не смешивает снег со своим вином, или потому, что он не придает прохлады своему напитку, смешанному в большой чаше, добавляя в него лед? Или потому, что у него на столе нет свежих открытых устриц? Или потому, что в его столовой не слышно шума поваров, когда они приносят свои приборы для приготовления пищи вместе с яствами? Ведь роскошь уже изобрела эту моду – готовить ужин на кухне, чтобы еда не стала слишком теплой или недостаточно горячей для вкуса, который уже затвердел. 24. “Бедный больной парень!” – он съест столько, сколько сможет переварить. У него перед глазами не будет лежать кабан, изгнанный со стола, как будто это было обычное мясо; а на его буфете не будет грудок птичьей грудки, потому что ему противно видеть, как птицу подают целиком. Но какое зло было причинено вам? Вы будете обедать как больной человек, нет, иногда как здоровый человек.
25. Однако все это можно легко перенести – кашу, теплую воду и все остальное, что кажется невыносимым привередливому человеку, тому, кто купается в роскоши, больному скорее душой, чем телом, – если только мы перестанем содрогаться перед смертью. И мы прекратим это, если однажды познаем границы добра и зла; тогда, и только тогда, жизнь не будет утомлять нас, и смерть не заставит нас бояться. 26. Ибо самомнение никогда не сможет овладеть жизнью, которая обозревает все многообразное, великое, божественное; только праздный досуг обычно заставляет людей ненавидеть свою жизнь. Тому, кто странствует по вселенной, истина никогда не может надоесть; это будет ложь, которая будет надоедать. 27. И, с другой стороны, если смерть приближается со своим призывом, даже если она приходит несвоевременно, хотя она обрывает человека в расцвете сил, человек вкусил все, что может дать самая долгая жизнь. Такой человек в значительной степени пришел к пониманию Вселенной. Он знает, что развитие благородных поступков не зависит от времени; но любая жизнь должна казаться короткой тем, кто измеряет ее продолжительность пустыми и по этой причине безграничными удовольствиями.
28. Освежите себя подобными мыслями, а пока уделите несколько часов нашим письмам. Придет время, когда мы снова будем объединены; каким бы коротким ни было это время, мы продлим его, зная, как его использовать. Ибо, как говорит Посидоний: “Один день среди ученых длится дольше, чем самая долгая жизнь невежды”. 29. Между тем, крепко держитесь за эту мысль: не поддавайтесь невзгодам; не надейтесь на процветание; держите перед глазами весь размах власти Фортуны, как будто она наверняка сделает все, что в ее силах. То, чего так долго ждали, приходит более мягко. Прощай.
LXXIX. О вознаграждении за научные открытия
1. Я ждал от вас письма, чтобы вы могли сообщить мне, что нового открылось вам во время вашего путешествия по Сицилии, и особенно, чтобы вы могли предоставить мне дополнительную информацию относительно самой Харибды. Я очень хорошо знаю, что Сцилла – это скала, и действительно, скала, которой не страшатся моряки; но что касается Харибды, я хотел бы получить полное описание, чтобы увидеть, согласуется ли оно с мифологическими рассказами; и, если вы случайно исследовали ее (ибо она действительно достойна вашего исследования), пожалуйста, просветите меня относительно следующего: занесен ли она в водоворот ветром только с одного направления, или все штормы одинаково служат для того, чтобы взбаламутить ее глубины? Правда ли, что предметы, унесенные водоворотом в этом проливе, уносятся на много миль под водой, а затем всплывают на поверхность на пляже близ Тауромениума? 2. Если вы напишете мне полный отчет об этих делах, я наберусь смелости попросить вас выполнить еще одно задание, а также совершить восхождение на Этну по моей особой просьбе. Некоторые натуралисты предположили, что гора истощается и постепенно оседает, потому что раньше моряки могли видеть ее с большего расстояния. Причина этого может быть не в том, что высота горы уменьшается, а в том, что пламя стало тусклым, а извержения менее сильными и обильными, и потому, что по той же причине дым также менее активен днем. Однако можно поверить в любую из этих двух вещей: что, с одной стороны, гора становится меньше, потому что ее потребляют изо дня в день, и что, с другой стороны, она остается неизменной в размерах, потому что гора не пожирает саму себя, но вместо этого выделяющаяся материя собирается в какой-то подземной долине и питается другим материалом, находя в самой горе не пищу, в которой она нуждается, а просто проход наружу. 3. В Ликии есть хорошо известное место, называемое жителями “Гефестион", где земля во многих местах испещрена ямами и окружена безвредным огнем, который не причиняет вреда растущим там растениям. Следовательно, это место плодородно и изобилует растениями, потому что пламя не обжигает, а просто сияет с силой, которая является мягкой и слабой.
4. Но давайте отложим это обсуждение и рассмотрим этот вопрос после того, как вы опишете, насколько далеко лежит снег от кратера, – я имею в виду снег, который не тает даже летом, настолько он защищен от соседнего пожара. Но у вас нет оснований списывать эту работу на мой счет, поскольку вы собирались удовлетворить свою страсть к изящному письму вообще без чьего-либо заказа. 5. Нет, что я могу предложить вам, не просто описать Этну в вашем стихотворении и не слегка коснуться темы, которая является ритуалом для всех поэтов? Овидию нельзя было помешать использовать эту тему просто потому, что Вергилий уже полностью раскрыл ее; и ни один из этих писателей не мог отпугнуть Корнелия Севера. Кроме того, эта тема принесла всем им хорошие результаты, и те, кто выступал раньше, как мне кажется, не предвосхитили все, что можно было бы сказать, а просто открыли путь.
6. Имеет большое значение, подходите ли вы к теме, которая была исчерпана, или к той, где почва только наметилась; в последнем случае тема развивается день ото дня, и то, что уже открыто, не препятствует новым открытиям. Кроме того, тот, кто пишет последним, выигрывает от сделки; он уже находит под рукой слова, которые, будучи составлены по-другому, открывают новое лицо. И он не крадет их, как если бы они принадлежали кому-то другому, когда он ими пользуется, потому что они являются общей собственностью. 7. Теперь, если от Этны у тебя не текут слюнки, я ошибаюсь в тебе. В течение некоторого времени вы испытывали желание написать что-нибудь в величественном стиле и на уровне старой школы. Ибо ваша скромность не позволяет вам возлагать еще большие надежды; это ваше качество настолько ярко выражено, что, как мне кажется, вы, скорее всего, обуздаете силу своих природных способностей, если возникнет какая-либо опасность превзойти других; так сильно вы почитаете старых мастеров. 8. Мудрость, среди прочего, обладает таким преимуществом, что ни один человек не может быть превзойден другим, кроме как во время восхождения. Но когда вы достигли вершины, это ничья; для дальнейшего восхождения нет места, игра окончена. Может ли солнце увеличиться в размерах? Может ли луна выйти за пределы своей обычной полноты? Моря не увеличиваются в объеме. Вселенная сохраняет тот же характер, те же пределы. 9. То, что достигло своего полного развития, не может стать выше. Следовательно, люди, достигшие мудрости, будут равны и на одной ноге. Каждый из них будет обладать своими особыми способностями – один будет более приветливым, другой более ловким, третий более красноречивым, четвертый более красноречивым; но что касается обсуждаемого качества – элемента, который производит счастье, – оно у всех одинаковое. 10. Я не знаю, может ли эта ваша Этна разрушиться и превратиться в руины, будет ли эта величественная вершина, видимая за много миль над глубоким морем, разрушена непрекращающейся силой пламени; но я точно знаю, что добродетель не будет низведена на более низкий уровень ни пламенем, ни руинами. Ее величие - единственное, которое не знает понижения; для нее не может быть дальнейшего подъема или падения. Ее положение, подобно положению звезд на небесах, неизменно. Поэтому давайте стремиться подняться на эту высоту.
11. Большая часть задачи уже выполнена; нет, скорее, если я смогу заставить себя признаться в правде, не так уж много. Ибо доброта не означает просто быть лучше низших. Кто, способный уловить лишь отблеск дневного света, мог бы похвастаться своей проницательностью? Тот, кто видит солнце, сияющее сквозь туман, может быть доволен тем, что избежал темноты, но он еще не наслаждается благословением света. 12. У наших душ не будет причин радоваться своей участи до тех пор, пока, освободившись от этой тьмы, в которой они блуждают ощупью, они не просто увидят сияние слабым зрением, но впитают полный дневной свет и вернутся на свое место в небе, – до тех пор, пока, действительно, они не вернут себе место, которое занимали при своем рождении. Душа призывается ввысь самим своим происхождением. И оно достигнет этой цели еще до того, как будет освобождено из своей подземной тюрьмы, как только отбросит грех и в чистоте и легкости вознесется в небесные сферы мысли.
13. Я рад, возлюбленный Луцилий, что мы заняты этим идеалом, что мы стремимся к нему изо всех сил, даже если об этом знают немногие или вообще никто. Слава - это тень добродетели; она будет сопутствовать добродетели даже против ее воли. Но, как тень иногда опережает, а иногда следует или даже отстает, так и слава иногда идет впереди нас и показывается у всех на виду, а иногда оказывается в тылу, и становится тем больше, чем позже она приходит, когда однажды зависть уже отступила. 14. Как долго люди считали Демокрита сумасшедшим! Слава едва пришла к Сократу. И как долго наше государство оставалось в неведении относительно Катона! Они отвергли его и не знали, чего он стоит, пока не потеряли его. Если бы Рутилий не смирился с несправедливостью, его невинность и добродетель остались бы незамеченными; час его страданий был часом его триумфа. Разве он не благодарил за свою судьбу и не приветствовал свое изгнание с распростертыми объятиями? До сих пор я упоминал о тех, кому Судьба принесла известность в самый момент гонений; но сколько есть таких, чей прогресс в направлении добродетели стал очевиден только после их смерти! А скольких погубила, а не спасла их репутация? 15. Вот, например, Эпикур; обратите внимание, как сильно им восхищаются не только более культурные люди, но и этот невежественный сброд. Этот человек, однако, был неизвестен самим Афинам, недалеко от которых он прятался. И вот, когда он уже на много лет пережил своего друга Метродора, он добавил в письме эти последние слова, с благодарностью заявляя о дружбе, которая существовала между ними: “Мы с Метродором были так сильно благословлены, что нам не повредило быть неизвестными и почти неслыханными в этой хорошо известной стране Греции”. 16. Не правда ли, следовательно, что люди открыли его только после того, как он перестал существовать? Несмотря на все это, разве его слава не засияла? Метродор также признает этот факт в одном из своих писем: что Эпикур и он сам не были хорошо известны публике; но он заявляет, что после жизни Эпикура и его самого любой человек, который пожелал бы пойти по их стопам, завоевал бы великую и готовую известность.
17. Добродетель никогда не теряется из виду; и все же то, что она была потеряна из виду, не является потерей. Настанет день, который раскроет ее, хотя и скрытую или подавленную злобой ее современников. Этот человек рожден лишь для немногих, кто думает только о людях своего поколения. После вас пройдут многие тысячи лет и многие тысячи народов; именно к ним вам следует относиться с уважением. Злоба, возможно, заткнула рты всем, кто был жив в ваше время; но придут люди, которые будут судить вас без предубеждения и благосклонности. Если и есть какая-то награда, которую добродетель получает от славы, то даже она не может пройти бесследно. На нас самих, действительно, не повлияют разговоры о потомстве; тем не менее, потомки будут лелеять и прославлять нас, даже если мы этого не осознаем. 18. Добродетель никогда не переставала вознаграждать человека, как при его жизни, так и после его смерти, при условии, что он преданно следовал за ней, при условии, что он не приукрашивал себя, но всегда был одним и тем же, появлялся ли он перед глазами людей после того, как о нем было объявлено, или внезапно и без подготовки. Притворство ничего не дает. Мало кого вводит в заблуждение маска, которую легко натянуть на лицо. Истина одинакова во всех деталях. То, что нас обманывает, не имеет реальной сущности. Ложь - тонкая материя; она прозрачна, если внимательно в нее вникнуть. Прощай.
LXXX. О мирских обманах
1. Сегодня у меня есть немного свободного времени, спасибо не столько себе, сколько играм, которые привлекли на боксерский матч всех зануд. Никто не перебьет меня и не нарушит ход моих мыслей, которые идут вперед более смело благодаря моей самоуверенности. Моя дверь не будет постоянно скрипеть на своих петлях, и моя занавеска не будет отдернута; мои мысли могут спокойно идти дальше, – и это тем более необходимо для того, кто идет независимо и следует своим собственным путем. Значит ли это, что я не следую предшественникам? Да, но я позволяю себе открывать что-то новое, изменять, отвергать. Я не являюсь их рабом, хотя и даю им свое одобрение.
2. И все же это было очень смелое слово, которое я произнес, когда уверял себя, что у меня будет какое-то спокойное и непрерывное уединение. Что касается ло, то со стадиона доносятся громкие аплодисменты, и хотя они не отвлекают меня, все же они переключают мои мысли на контраст, создаваемый самим этим шумом. Как много мужчин, говорю я себе, тренируют свое тело, и как мало тренируют свой разум! Какие толпы стекаются на игры, какими бы фальшивыми они ни были и устроенные просто для развлечения, – и какое уединение царит там, где преподают хорошие искусства! Насколько легкомысленны спортсмены, мускулами и плечами которых мы восхищаемся! 3. Вопрос, над которым я размышляю больше всего, заключается в следующем: если тело можно натренировать до такой степени выносливости, что оно будет выдерживать удары нескольких противников одновременно, и до такой степени, что человек может продержаться целый день и противостоять палящему солнцу среди раскаленной пыли, все время пропитанной его собственной кровью, – если это возможно, то насколько легче можно закалить разум, чтобы он мог принимать удары Судьбы и не быть побежденным, чтобы он мог снова подняться на ноги после того, как его уложат, и если это возможно, то насколько легче закалить разум, чтобы он мог принимать удары Судьбы и не быть побежденным, чтобы он мог снова подняться на ноги после того, как его уложат, и если это возможно, то насколько легче закалить разум, чтобы он мог после того, как это было растоптано ногами?
Ибо, хотя телу нужно многое, чтобы быть сильным, все же ум растет изнутри, давая себе питание и упражнение. Эти атлеты должны иметь обильную пищу, обильное питье, обильное количество масла и, кроме того, длительные тренировки; но вы можете приобрести добродетель без оборудования и без затрат. Все, что делает вас хорошим человеком, находится внутри вас самих. 4. А что вам нужно, чтобы стать хорошим? Пожелать этого. Но чего лучшего вы могли бы пожелать, чем вырваться из этого рабства, рабства, которое угнетает всех нас, рабства, от которого даже движимое имущество самого низкого сословия, рожденное в условиях такой деградации, всячески стремится избавиться? В обмен на свободу они выплачивают сбережения, которые они наскребли, обманывая собственные желудки; разве вы не должны стремиться обрести свободу любой ценой, учитывая, что вы претендуете на нее как на свое неотъемлемое право? 5. Зачем бросать взгляды на свой сейф? Свободу нельзя купить. Поэтому бесполезно вносить в свою бухгалтерскую книгу статью о “Свободе”, поскольку свободой не обладают ни те, кто ее купил, ни те, кто ее продал. Вы должны дать это благо самому себе и искать его у самого себя.
Прежде всего, освободитесь от страха смерти, ибо смерть надевает ярмо на наши шеи; затем освободитесь от страха бедности. 6. Если вы хотите знать, как мало зла в бедности, сравните лица бедных с лицами богатых; бедняк улыбается чаще и искреннее; его беды не уходят глубоко в глубину; даже если его охватывает какое-либо беспокойство, оно проходит, как порывистое облако. Но веселье тех, кого люди называют счастливыми, притворно, в то время как их печаль тяжела и гноится, и тем тяжелее, что они не могут пока показывать свое горе, но должны изображать счастье посреди печалей, которые разъедают сами их сердца. 7. Я часто чувствую себя обязанным использовать следующую иллюстрацию, и мне кажется, что ни одна из них не выражает более эффективно эту драму человеческой жизни, в которой нам отведены роли, которые мы должны играть так плохо. Вон тот человек, который вышагивает по сцене с раздувшимися глазами и запрокинутой головой и говорит:
Вот, я тот, кого Аргос приветствует как господа,
Которого Пелопс оставил наследником земель, простиравшихся
от Геллеспонта и Ионического моря
до Истмийских проливов.
И кто этот парень? Он всего лишь раб; его плата составляет пять мер зерна и пять динариев. 8. Тот другой, который, гордый, своенравный и надутый уверенностью в своем могуществе, декламирует:
Успокойся, Менелай, или эта рука убьет тебя!
получает ежедневные гроши и спит на тряпках. Вы можете сказать то же самое обо всех этих щеголях, которых вы видите скачущими в носилках над головами людей и над толпой; в каждом случае их счастье надето, как маска актера. Оторвите его, и вы будете презирать их.
9. Когда вы покупаете лошадь, вы приказываете снять с нее попону; вы снимаете одежду с рабов, выставленных на продажу, чтобы ни один телесный изъян не ускользнул от вашего внимания; если вы судите человека, судите ли вы его, когда он облачен в маскировочный костюм? Работорговцы прячут под каким-нибудь убранством любой дефект, который может вызвать оскорбление, и по этой причине само убранство вызывает подозрение у покупателя. Если вы замечаете ногу или руку, перевязанную тканями, вы требуете, чтобы их раздели и показали вам само тело. 10. Видишь ли ты вон того скифского или сарматского царя, голова которого украшена знаком его должности? Если вы хотите увидеть, чего он стоит, и познать его полную ценность, снимите с него диадему; под ней скрывается много зла. Но почему я говорю о других? Если вы хотите ценить себя, отложите свои деньги, поместья, почести и загляните в свою собственную душу. В настоящее время вы верите другим на слово в том, кто вы есть. Прощай.
LXXXI. О преимуществах
1. Вы жалуетесь на то, что встретились с неблагодарным человеком. Если это ваш первый опыт подобного рода, вы должны поблагодарить либо свою удачу, либо свою осторожность. Однако в этом случае осторожность не приведет ни к чему, кроме как сделает вас неблагодарным. Ибо, если вы хотите избежать такой опасности, вы не принесете пользы; и поэтому, чтобы выгоды не были потеряны с другим мужчиной, они будут потеряны для вас самих.
Однако лучше не получать никакой отдачи, чем не приносить никаких выгод. Даже после неурожая нужно сеять снова; ибо часто потери из-за продолжающегося бесплодия непродуктивной почвы компенсируются плодородием за один год. 2. Чтобы найти одного благодарного человека, стоит испытать многих неблагодарных. Ни у одного человека нет такой безошибочной руки, когда он дарует блага, чтобы его не обманывали часто; путешественнику полезно побродить, чтобы он мог снова придерживаться пути. После кораблекрушения моряки снова пробуют себя в море. Мошенник не отпугивает банкира с форума. Если бы кто-то был вынужден отбросить все, что доставляло неприятности, жизнь вскоре стала бы скучной среди вялотекущего безделья; но в вашем случае само это состояние может побудить вас стать более милосердным. Ибо, когда результат любого начинания сомнителен, вы должны пробовать снова и снова, чтобы в конечном итоге добиться успеха. 3. Однако я с достаточной полнотой обсудил этот вопрос в написанных мною томах, озаглавленных “О пособиях”.
Что, я думаю, скорее следует исследовать, так это следующий вопрос, который, как мне кажется, не был сформулирован достаточно ясно: “Рассчитался ли тот, кто помог нам, и освободил ли он нас от нашего долга, если он причинил нам вред позже”. Вы также можете добавить этот вопрос, если хотите: “когда вред, причиненный позже, был больше, чем помощь, оказанная ранее”. 4. Если вы ищете формального и справедливого решения строгого судьи, вы обнаружите, что он оценивает одно действие другим и заявляет: “Хотя травмы перевешивают выгоды, все же мы должны отнести к выгодам все, что остается даже после травмы”. Причиненный вред действительно был больше, но первым было совершено полезное действие. Следовательно, следует учитывать и время. 5. Другие случаи настолько очевидны, что мне нет нужды напоминать вам, что вам также следует обратить внимание на такие моменты, как: насколько охотно была предложена помощь и насколько неохотно был нанесен вред, – поскольку польза, так же как и вред, зависят от духа. “Я не хотел даровать благо; но я был покорен моим уважением к этому человеку, или настойчивостью его просьбы, или надеждой”. 6. Наше отношение к каждому обязательству зависит в каждом конкретном случае от духа, с которым даруется благо; мы оцениваем не объем подарка, а качество доброй воли, побудившей к нему. Итак, теперь давайте покончим с домыслами; первый поступок был выгоден, а второй, который превзошел предыдущую выгоду, является вредом. Хороший человек так расставляет две стороны своей бухгалтерской книги, что добровольно обманывает себя, увеличивая выгоду и вычитая ущерб.
Однако более снисходительный судья (а я предпочел бы быть таким) прикажет нам забыть о нанесенном ущербе и вспомнить о примирении. 7. “Но, несомненно, - скажете вы, - это часть справедливости – воздавать каждому по заслугам: благодарность в обмен на благо и возмездие или, по крайней мере, недоброжелательность в обмен на вред!” Это, говорю я, будет верно, когда один человек причинил вред, а другой человек принес пользу; ибо если это один и тот же человек, сила вреда сводится к нулю полученной пользой. Действительно, человек, которого следует простить, даже если в прошлом ему не приписывали никаких добрых дел, должен получить нечто большее, чем простое снисхождение, если он совершает проступок, когда в его активе есть выгода. 8. Я не равняю пособия и травмы. Я оцениваю пособие по более высокой ставке, чем травму. Не все благодарные люди знают, что значит быть в долгу за какое-то благо; даже легкомысленный, грубый человек, один из обычного стада, может знать, особенно вскоре после того, как он получил подарок; но он не знает, насколько глубоко он в долгу за это. Только мудрый человек точно знает, какую ценность следует придавать всему; ибо глупец, о котором я только что упомянул, какими бы благими ни были его намерения, либо платит меньше, чем должен, либо платит не в то время и не в том месте. То, за что он должен был бы отдать, он растрачивает впустую и теряет. 9. Существует удивительно точная фразеология, применяемая к определенным предметам, давно устоявшаяся терминология, которая указывает на определенные действия с помощью символов, которые наиболее эффективны и которые служат для обозначения обязанностей человека. Как вы знаете, мы привыкли говорить так: “А. отплатил за услугу, оказанную Б.” Вернуть означает по собственному желанию передать то, что вы должны. Мы не говорим: “Он отплатил за услугу”; ибо “отплатить” употребляется по отношению к человеку, от которого требуют оплаты, к тем, кто платит против своей воли. О тех, кто платит при любых обстоятельствах, и о тех, кто платит через третью сторону. Мы не говорим: “Он ”восстановил" выгоду" или "урегулировал" ее; мы никогда не были удовлетворены словом, которое должным образом применимо к денежному долгу. 10. Возвращать - значит предлагать что-то тому, от кого вы что-то получили. Эта фраза подразумевает добровольное возвращение; тот, кто совершил такое возвращение, сам исполнил судебный приказ.
Мудрый человек исследует в своем собственном уме все обстоятельства: сколько он получил, от кого, когда, где, как. И поэтому мы заявляем, что никто, кроме мудрого человека, не знает, как отплатить за услугу; более того, никто, кроме мудрого человека, не знает, как принести пользу, – я имею в виду того человека, который наслаждается даянием больше, чем получающий наслаждается получением. 11. Теперь кто-нибудь сочтет это замечание одним из обычно удивительных утверждений, которые мы, стоики, привыкли делать и которые греки называют “парадоксами", и скажет: “Значит, вы утверждаете, что только мудрый человек знает, как отплатить за услугу? Вы утверждаете, что никто другой не знает, как возместить кредитору долг? Или при покупке товара выплатить полную стоимость продавцу?” Чтобы не навлекать на себя никакой ненависти, позвольте мне сказать вам, что Эпикур говорит то же самое. Во всяком случае, Метродор замечает, что только мудрый человек знает, как отплатить за услугу. 12. И снова упомянутый выше возражающий удивляется нашему высказыванию: “Только мудрый человек знает, как любить, только мудрый человек - настоящий друг”. И все же это часть любви и дружбы - отвечать взаимностью; более того, это обычный поступок, который случается чаще, чем настоящая дружба. И снова тот же самый возражающий удивляется нашему высказыванию: “Нет верности, кроме как у мудреца”, как будто он сам не говорит то же самое! Или ты думаешь, что в том, кто не знает, как отплатить за услугу, есть хоть капля преданности? 13. Эти люди, соответственно, должны прекратить дискредитировать нас, как если бы мы произносили невозможное хвастовство; они должны понять, что сущность чести пребывает в мудром человеке, в то время как среди толпы мы находим только призрак и подобие чести. Никто, кроме мудреца, не знает, как отплатить за услугу. Даже глупец может отплатить соразмерно своим знаниям и силе; его ошибкой было бы отсутствие знаний, а не отсутствие воли или желания. К воле не приходит учение.
14. Мудрый человек будет сравнивать все вещи друг с другом; ибо один и тот же объект становится больше или меньше, в зависимости от времени, места и причины. Часто богатства, которые в изобилии расходуются на строительство дворца, не могут сравниться с тысячей динариев, выданных в нужное время. Сейчас имеет большое значение, отдаете ли вы прямо или приходите на помощь мужчине, спасает ли его ваша щедрость или помогает ему в жизни. Часто подарок невелик, но последствия велики. И какая, по–вашему, разница между тем, чтобы взять то, чего тебе не хватает, – то, что было предложено, - и получить благо, чтобы даровать его взамен?
15. Но нам не следует возвращаться к теме, которую мы уже достаточно исследовали. При таком соотношении пользы и вреда хороший человек, безусловно, будет судить с высочайшей степенью справедливости, но он будет склоняться в сторону выгоды; он с большей готовностью повернется в этом направлении. 16. Более того, в делах такого рода заинтересованное лицо имеет обыкновение рассчитывать на многое. Люди говорят: “Ты оказал мне услугу в случае с рабом, но ты причинил мне вред в случае с моим отцом” или “Ты спас моего сына, но лишил меня отца”. Точно так же он будет следить за всеми другими вопросами, в которых можно провести сравнения, и, если разница будет очень незначительной, он сделает вид, что не замечает ее. Даже при том, что разница велика, все же, если уступка может быть сделана без ущерба для долга и лояльности, наш хороший человек не обратит на это внимания, при условии, что ущерб затрагивает исключительно самого хорошего человека. 17. Подводя итог, можно сказать, что дело обстоит следующим образом: хороший человек будет легок на подъем в достижении баланса; он позволит слишком многому поставить себе в заслугу. Он не захочет выплачивать пособие, уравновешивая его травмой. Сторона, на которую он склонится, тенденция, которую он будет проявлять, - это желание быть обязанным за оказанную услугу и желание отплатить ей тем же. Ибо любой, кто получает благо с большей радостью, чем отдает, заблуждается. Насколько тот, кто платит, более беззаботен, чем тот, кто занимает, настолько же более радостным должен быть тот, кто снимает с себя величайший долг – полученную выгоду, – чем тот, кто берет на себя величайшие обязательства. 18. Ибо неблагодарные люди совершают ошибки и в этом отношении: они должны выплачивать своим кредиторам как капитал, так и проценты, но они думают, что выгоды - это валюта, которой они могут пользоваться без процентов. Таким образом, долги растут из-за отсрочки, и чем позже откладывается действие, тем больше остается к оплате. Человек неблагодарен, если он платит за услугу без процентов. Следовательно, при сравнении ваших поступлений и расходов также следует учитывать проценты. 19. Мы должны всеми силами стараться быть как можно более благодарными.
Ибо благодарность - это благо для нас самих, в том смысле, в каком справедливость, которая, как обычно предполагается, касается других людей, таковой не является; благодарность в значительной степени возвращается к самой себе. Нет такого человека, который, принося пользу ближнему, не приносили бы пользу себе, – я не имею в виду по той причине, что тот, кому вы помогли, захочет помочь вам, или что тот, кого вы защитили, захочет защитить вас, или что пример хорошего поведения возвращается по кругу, чтобы принести пользу делающему, точно так же, как примеры плохого поведения отражаются на их создателях, и поскольку люди не находят жалости, если они терпят зло, возможность совершения которого они сами продемонстрировали; но что награда за все добродетели кроется в самих добродетелях. Ибо они совершаются не с целью воздаяния; возмездие за доброе дело - совершить его. 20. Я благодарен не для того, чтобы мой сосед, раззадоренный предыдущим актом доброты, был более готов принести пользу мне, а просто для того, чтобы я мог совершить самый приятный и красивый поступок; я чувствую благодарность не потому, что это приносит мне пользу, а потому, что это доставляет мне удовольствие. И, чтобы доказать вам истинность этого, я заявляю, что даже если я не могу быть благодарным, не казавшись неблагодарным, даже если я способен сохранить выгоду только благодаря поступку, который напоминает оскорбление; даже в этом случае я буду стремиться с предельным спокойствием духа к цели, которой требует честь, в самый разгар позора. Я думаю, никто не ценит добродетель выше и не предан добродетели более, чем тот, кто потерял свою репутацию хорошего человека, чтобы не потерять одобрения своей совести. 21. Таким образом, как я уже сказал, ваша благодарность больше способствует вашему собственному благу, чем благу вашего ближнего. Ибо в то время как у вашего ближнего был обычный, повседневный опыт, а именно получение обратно подарка, который он сделал, у вас был великий опыт, который является результатом совершенно счастливого состояния души, – почувствовать благодарность. Ибо если зло делает людей несчастными, а добродетель - благословенными, и если быть благодарным - это добродетель, то отдача, которую вы получили, - это всего лишь обычная вещь, но то, чего вы достигли, бесценно, – сознание благодарности, которое приходит только к божественной и благословенной душе. Однако противоположное этому чувство немедленно сопровождается величайшим несчастьем; ни один человек, если он неблагодарен, не будет несчастлив в будущем. Я не даю ему ни дня отсрочки; он сразу же становится несчастным.
22. Поэтому давайте избегать неблагодарности не ради других, а ради самих себя. Когда мы поступаем неправильно, только наименьшая и легчайшая часть этого возвращается к нашему соседу; худшая и, если можно так выразиться, самая плотная часть этого остается дома и беспокоит владельца. Мой учитель Аттал обычно говорил: “Зло само выпивает большую часть своего собственного яда”. Яд, который змеи носят в себе для уничтожения других и выделяют без вреда для себя, не похож на этот яд, ибо этот сорт губителен для обладателя. 23. Неблагодарный человек мучает и изводит себя; он ненавидит подарки, которые он принял, потому что он должен отплатить за них, и он пытается принизить их ценность, но на самом деле он преувеличивает полученные им обиды. А что может быть несчастнее человека, который забывает о своих выгодах и цепляется за свои раны?
Мудрость, с другой стороны, придает благодать всякому благу и по своей собственной воле обращает его в свою пользу и радует свою душу постоянным воспоминанием об этом. 24. Злые люди получают только одно удовольствие от благ, и притом очень недолговечное; оно длится только пока они их получают. Но мудрый человек извлекает из этого неизменную и вечную радость. Ибо он наслаждается не столько получением дара, сколько самим его получением; и эта радость никогда не исчезает; она пребывает с ним всегда. Он презирает причиненное ему зло; он забывает о нем не случайно, а добровольно. 25. Он не придает всему неправильное значение и не ищет кого-то, кого он мог бы считать ответственным за каждое событие; он скорее приписывает случайности даже грехи людей. Он не истолкует превратно ни слова, ни взгляда; он легко относится ко всем неудачам, великодушно интерпретируя их. Он помнит не обиды, а услугу. Насколько это возможно, он позволяет своей памяти опираться на более ранний и лучший поступок, никогда не меняя своего отношения к тем, кто заслужил от него добра, за исключением случаев, когда плохие поступки намного превосходят хорошие, и расстояние между ними очевидно даже тому, кто закрывает на это глаза; даже тогда только до такой степени, что он стремится, получив преобладающий вред, возобновить отношение, которого он придерживался до получения выгоды. Ибо, когда ущерб просто равен выгоде, остается определенное количество добрых чувств. 26. Точно так же, как подсудимый оправдывается при равенстве голосов, и точно так же, как дух доброты всегда пытается склонить каждый сомнительный случай к лучшей интерпретации, так и разум мудрого человека, когда заслуги другого просто равны его плохим поступкам, конечно, перестанет чувствовать себя обязанным, но не перестанет желать чувствовать это, и действует точно так же, как человек, который платит свои долги даже после того, как они были аннулированы законом.
27. Но ни один человек не может быть благодарен, если он не научился презирать то, что сводит с ума обычное стадо; если вы хотите отплатить за услугу, вы должны быть готовы отправиться в изгнание, или пролить свою кровь, или обречься на нищету, или – и это часто будет происходить – даже позволить запятнать саму вашу невинность и подвергнуться позорной клевете. Это немалая цена, которую человек должен заплатить за то, чтобы быть благодарным. 28. Для нас нет ничего дороже блага, пока мы его ищем; для нас нет ничего дешевле после того, как мы его получили. Вы спрашиваете, что заставляет нас забывать о полученных благах? Это наша крайняя жадность к получению других. Мы думаем не о том, что мы получили, а о том, к чему нам следует стремиться. Нас сбивают с правильного пути богатство, титулы, власть и все, что ценно по нашему мнению, но ничего не стоит, когда оценивается по его реальной стоимости. 29. Мы не знаем, как взвешивать вещи; мы должны советоваться относительно них, руководствуясь не их репутацией, а их природой; эти вещи не обладают величием, способным увлечь наши умы, за исключением того факта, что мы привыкли восхищаться ими. Ибо их хвалят не потому, что их следует желать, но они желанны потому, что их хвалят; и когда ошибка отдельных людей однажды вызвала ошибку со стороны общественности, то ошибка общества продолжает порождать ошибку со стороны отдельных людей.
30. Но точно так же, как мы принимаем на веру подобные оценки ценностей, давайте примем на веру людей ту истину, что нет ничего более благородного, чем благодарное сердце. Эту фразу будут повторять все города и представители всех рас, даже из диких стран. В этом вопросе хорошие и плохие согласятся. 31. Некоторые восхваляют удовольствие, некоторые предпочитают тяжелый труд; некоторые говорят, что боль - величайшее из зол, некоторые говорят, что это вообще не зло; некоторые отнесут богатство к Высшему Благу, другие скажут, что их открытие нанесло вред человечеству, и что никто не богаче того, кому Фортуне нечего дать. Среди всего этого разнообразия мнений все люди все же в один голос, как говорится, проголосуют “за” предложение о том, что благодарность должна быть возвращена тем, кто хорошо заслужил от нас. В этом вопросе обычное стадо, каким бы бунтующим оно ни было, все согласятся, но в настоящее время мы продолжаем возмещать ущерб вместо льгот, и основная причина, по которой человек неблагодарен, заключается в том, что он обнаружил невозможность быть достаточно благодарным. 32. Наше безумие зашло так далеко, что очень опасно даровать человеку большие блага; ибо только потому, что он считает постыдным не отплатить, у него не осталось бы в живых никого, кому он должен был бы отплатить. “Оставь себе то, что ты получил; я не прошу этого обратно - я не требую этого. Пусть оказанная услуга будет в безопасности”. Нет худшей ненависти, чем та, что проистекает из стыда за осквернение благотворительного фонда. Прощайте.
LXXXII. О естественном страхе смерти
1. Я уже перестал беспокоиться о тебе. “Кого же тогда из богов, - спросите вы, - вы нашли в качестве своего поручителя?” Позвольте мне сказать вам, бога, который никого не обманывает, – душу, влюбленную во все честное и благое. Лучшая часть вас находится в безопасности. Удача может причинить вам вред; что более уместно, так это то, что я не опасаюсь, что вы причините вред себе. Продолжайте так, как вы начали, и ведите такой образ жизни, не роскошный, но спокойный. 2. Я предпочитаю быть в беде, а не в роскоши; и вам лучше интерпретировать термин “в беде” так, как его принято интерпретировать в народе: жить "тяжелой”, “грубоватой”, “утомительной" жизнью. Мы привыкли слышать, как жизнь определенных людей расхваливают следующим образом, когда они становятся объектами непопулярности: “Такой-то живет роскошно”; но под этим они подразумевают: “Роскошь смягчила его”. Ибо душа постепенно становится женственной и ослабевает до тех пор, пока не станет соответствовать легкости и лености, в которых она пребывает. Вот, не лучше ли тому, кто действительно мужчина, даже ожесточиться? Далее, те же самые денди боятся того, на что они превратили свою собственную жизнь. Большая разница между бездействием и погребением! 3. “Но, ” скажете вы, - не лучше ли даже бездействовать, чем кружиться в этих водоворотах деловой рассеянности?” Следует отказаться от обеих крайностей – как от напряжения, так и от вялости. Я считаю, что тот, кто лежит на надушенном ложе, не менее мертв, чем тот, кого тащит за собой крюк палача.
Досуг без учебы - это смерть; это могила для живого человека. 4. В чем же тогда преимущество выхода на пенсию? Как будто настоящие причины наших тревог не следуют за нами через моря! Какое там укрытие, куда не проникает страх смерти? Какие там есть мирные убежища, настолько укрепленные и настолько отдаленные, что боль не наполняет их страхом? Где бы вы ни спрятались, человеческие беды поднимут шум повсюду. Есть много внешних вещей, которые окружают нас, вводят в заблуждение или давят на нас; есть много вещей внутри, которые даже среди одиночества вызывают беспокойство и брожение.
5. Поэтому окружи себя философией, неприступной стеной. Хотя на него нападает множество машин, Фортуна не может найти прохода в него. Душа стоит на неприступной почве, если она отказалась от внешних вещей; она независима в своей собственной крепости; и каждое брошенное оружие не попадает в цель. Удача не так далека, как мы ей приписываем; она не может схватить никого, кроме того, кто цепляется за нее. 6. Давайте тогда отшатнемся от нее, насколько это возможно. Это будет возможно для нас только через познание себя и мира Природы. Душа должна знать, куда она направляется и откуда пришла, что для нее благо, а что зло, чего она ищет и чего избегает, и какова та Причина, которая различает желаемое и нежелательное, и тем самым укрощает безумие наших желаний и успокаивает буйство наших страхов.
7. Некоторые люди льстят себе мыслью, что они сами, даже без помощи философии, остановили это зло; но когда какой-нибудь несчастный случай застает их врасплох, из них вытягивают запоздалое признание ошибки. Их хвастливые слова срываются с их уст, когда палач приказывает им протянуть руки, и когда смерть приближается! Вы могли бы сказать такому человеку: “Тебе было легко бросить вызов злу, которого не было поблизости; но вот приходит боль, которую, как ты заявлял, ты можешь вынести; вот приходит смерть, которой ты так храбро хвастался! Щелкает хлыст, мелькает меч:
Ах, Эней, тебе, должно быть, нужно быть крепким
И сильный сердцем!”
8. Однако эта сила сердца придет от постоянного изучения, при условии, что вы будете практиковать не языком, а душой, и при условии, что вы подготовите себя к встрече со смертью. Чтобы дать себе возможность встретить смерть, вы можете не ожидать ободрения от тех, кто пытается заставить вас поверить с помощью своей головокружительной логики, что смерть не является злом. Ибо я получаю удовольствие, достопочтенный Луцилий, подшучивая над нелепостями греков, от которых, к моему постоянному удивлению, мне до сих пор не удалось избавиться. 9. Наш учитель Зенон использует силлогизм, подобный этому: “Никакое зло не славно; но смерть славна; следовательно, смерть не есть зло”. Лекарство, Зенон! Я освободился от страха; отныне я без колебаний обнажу шею на эшафоте. Неужели вы не произнесете более суровых слов вместо того, чтобы вызывать смех умирающего? В самом деле, Луцилий, мне нелегко было бы сказать тебе, был ли глупее тот, кто думал, что утоляет страх смерти, выдвигая этот силлогизм, или тот, кто пытался опровергнуть его, как будто это имело какое-то отношение к делу! 10. Ибо сам опровергатель предложил контрсиллогизм, основанный на утверждении, что мы рассматриваем смерть как “безразличную”, – одну из вещей, которые греки называютδδιάφορα. “Ничто, - говорит он, - что безразлично, не может быть славным; смерть славна; следовательно, смерть не безразлична”. Вы понимаете сложную логическую ошибку, которая содержится в этом силлогизме. – простая смерть, на самом деле, не славна; но храбрая смерть славна. И когда вы говорите: “Ничто безразличное не является славным”, я соглашаюсь с вами в этом и заявляю, что ничто не является славным, кроме того, что имеет дело с безразличными вещами. Я классифицирую как “безразличные”, то есть ни к добру, ни ко злу, болезни, боль, бедность, изгнание, смерть. 11. Ни одна из этих вещей не является по своей сути славной; но ничто не может быть славным отдельно от них. Ибо мы восхваляем не бедность, а человека, которого бедность не может смирить или согнуть. И мы восхваляем не изгнание, а человека, который уходит в изгнание в том духе, в каком он отправил бы в изгнание другого. Мы восхваляем не боль, а человека, которого боль не принуждала. Восхваляют не смерть, а человека, чью душу смерть забирает прежде, чем успеет ее разрушить. 12. Все эти вещи сами по себе не являются ни почетными, ни славными; но любая из них, которую посетила и коснулась добродетель, становится почетной и прославленной благодаря добродетели; они просто лежат посередине, и решающий вопрос заключается только в том, овладело ли ими зло или добродетель. Например, смерть, которая в случае Катона была славной, в случае Брута является низменной и позорной. Ибо этот Брут, приговоренный к смерти, пытался добиться отсрочки; он улучил минуту, чтобы успокоиться; когда его вызвали на смерть и приказали обнажить ему горло, он воскликнул: “Я обнажу себе горло, если только смогу жить!” Какое безумие убегать, когда невозможно повернуть назад! “Я обнажу свое горло, если только останусь в живых!” Он был очень близок к тому, чтобы сказать также: “Даже при Антонии!” Этот парень действительно заслуживал того , чтобы его приговорили к пожизненному заключению!
13. Но, как я собирался заметить, вы видите, что смерть сама по себе не является ни злом, ни добром; Катон пережил смерть наиболее достойно, Брут - наиболее подло. Все, если добавить к этому добродетель, приобретает величие, которого раньше не было. Мы говорим о солнечной комнате, даже если ночью в этой же комнате темно как в тумане. 14. Именно день наполняет его светом, а ночь крадет свет; так обстоит дело с вещами, которые мы называем безразличными и “срединными”, такими как богатство, сила, красота, титулы, царствование и их противоположности, – смертью, изгнанием, нездоровьем, болью и всем подобным злом, страх перед которыми расстраивает нас в большей или меньшей степени; именно порочность или добродетель присваивает название добра или зла. Объект по своей сути не является ни горячим, ни холодным; он нагревается, когда его бросают в печь, и охлаждается, когда опускают в воду. Смерть почетна, когда связана с тем, что почетно; под этим я подразумеваю добродетель и душу, которая презирает худшие трудности.
15. Более того, существуют огромные различия между этими качествами, которые мы называем “средними”. Например, смерть не так безразлична, как вопрос о том, должны ли ваши волосы быть уложены ровно или неравномерно. Смерть принадлежит к числу тех вещей, которые на самом деле не являются злом, но все же имеют в себе подобие зла; ибо в нас заложены любовь к себе, желание существования и самосохранения, а также отвращение к разложению, потому что смерть, кажется, лишает нас многих благ и уводит нас от изобилия, к которому мы привыкли. И есть еще один элемент, который отдаляет нас от смерти: мы уже знакомы с настоящим, но не знаем о будущем, в которое мы перенесемся, и мы боимся неизвестного. Более того, вполне естественно бояться мира теней, куда, как предполагается, ведет смерть. 16. Следовательно, хотя смерть - это нечто безразличное, тем не менее, это не та вещь, которую мы можем легко игнорировать. Душа должна быть закалена долгой практикой, чтобы научиться переносить вид смерти и ее приближение.
Смерть следует презирать больше, чем принято презирать. Потому что мы верим слишком многим историям о смерти. Многие мыслители упорно старались усилить его дурную репутацию; они изображали тюрьму в подземном мире и землю, погруженную в вечную ночь, где
В своей окровавленной пещере адский страж огромен
Распластывается во весь свой уродливый рост на полуразвалившихся костях,
И пугает бестелесных призраков
неумолкающим лаем.
Даже если вы сможете отстоять свою точку зрения и доказать, что это всего лишь истории и мертвым больше нечего бояться, вами овладеет другой страх. Ибо страх попасть в подземный мир приравнивается к страху попасть в никуда.
17. Перед лицом этих представлений, которые давно звучат в наших ушах, как может мужественное перенесение смерти быть чем-то иным, кроме как славным и достойным быть причисленным к величайшим достижениям человеческого разума? Ибо ум никогда не возвысится до добродетели, если он верит, что смерть - это зло; но он возвысится, если будет считать, что смерть - это вопрос безразличия. Не в порядке вещей в природе, чтобы человек с великим сердцем шел навстречу судьбе, которую он считает злой; он будет идти вяло и с неохотой. Но из нежелания и трусости не может получиться ничего славного; добродетель ничего не делает по принуждению. 18. Кроме того, ни одно дело, совершаемое человеком, не является благородным, если он не посвятил себя ему и не уделял ему внимания всем своим сердцем, не восставая против него ни малейшей частичкой своего существа. Когда, однако, человек идет навстречу злу, либо из страха перед худшим злом, либо в надежде на блага, достижение которых имеет для него достаточное значение, чтобы он мог проглотить единственное зло, которое он должен вынести, – в этом случае суждение действующего лица направляется в двух направлениях. С одной стороны, это мотив, который побуждает его выполнять свою цель; с другой - мотив, который сдерживает его и заставляет убегать от чего-то, что вызвало у него опасения или ведет к опасности. Поэтому он разрывается в разные стороны; и если это происходит, слава его деяния пропадает. Ибо добродетель достигает своих целей только тогда, когда дух находится в гармонии с самим собой. Ни в одном из его действий нет элемента страха.
Не поддавайся злу, но, став еще храбрее, иди
Там, где позволит тебе судьба.
19. Вы не сможете “стать еще храбрее”, если будете убеждены, что эти вещи являются настоящим злом. Выбросьте эту идею из своей души; в противном случае ваши опасения останутся нерешенными и, таким образом, будут сдерживать импульс к действию. Вас подтолкнут к тому, к чему вы должны продвигаться, как солдат.
Представители нашей школы, это правда, хотели бы заставить людей думать, что силлогизм Зенона верен, но что второй упомянутый мной силлогизм, который противопоставляется его силлогизму, обманчив и неверен. Но я, со своей стороны, отказываюсь сводить подобные вопросы к диалектическим правилам или к тонкостям совершенно изношенной системы. Прочь, говорю я, от всего того, что заставляет человека чувствовать, когда ему задают вопрос, что он зажат, и вынуждает его признать посылку, а затем заставляет его говорить одно в своем ответе, когда его реальное мнение совсем другое. Когда на карту поставлена истина, мы должны действовать более откровенно; а когда нужно бороться со страхом, мы должны действовать более храбро. 20. Такие вопросы, которые диалектики посвящают в тонкости, я предпочитаю решать и взвешивать рационально, с целью добиться убеждения, а не навязывания суждения.
Когда генерал собирается повести в бой армию, готовую встретить смерть ради своих жен и детей, как он будет призывать их к битве? Я напоминаю вам о Фабиях, которые развязали с одним кланом войну, затронувшую все государство. Я указываю вам на лакедемонян, занявших позиции у самого Фермопильского прохода! У них нет надежды на победу, нет надежды на возвращение. Место, где они стоят, должно стать их могилой. 21. На каком языке вы поощряете их преграждать путь своими телами, брать на себя гибель всего своего племени и уходить из жизни, а не со своего поста? Скажете ли вы: “То, что является злом, не является славным; но смерть славна; следовательно, смерть не является злом”? Какая мощная речь! После таких слов кто бы поколебался броситься на сомкнутые копья врага и погибнуть на месте? Но возьмите Леонида: как храбро он обращался к своим людям! Он сказал: “Товарищи солдаты, приступайте к нашему завтраку, зная, что мы будем ужинать в Аду!” Пища этих людей не комкала у них во рту, не застревала в горле и не выскальзывала из пальцев; они с готовностью приняли приглашение позавтракать, а также поужинать! 22. Подумайте также о знаменитом римском полководце; его солдат послали захватить позицию, и когда они собирались пробиваться сквозь огромную армию врага, он обратился к ним со словами: “Вы должны идти сейчас, соратники, туда, откуда вы не должны возвращаться!”
Итак, вы видите, насколько прямолинейна и непререкаема добродетель; но какого человека на земле ваша обманчивая логика может сделать более мужественным или более честным? Скорее это ломает дух, который никогда не должен быть менее стеснен или вынужден иметь дело с мелкими и щекотливыми проблемами, чем когда планируется какая-то великая работа. 23. Не Триста человек, а все человечество должно быть избавлено от страха смерти. Но как вы можете доказать всем этим людям, что смерть не является злом? Как вы можете преодолеть представления всей нашей прошлой жизни, – представления, которыми мы пропитаны с самого младенчества? Какую помощь вы можете найти в беспомощности человека? Что вы можете сказать такого, что заставит людей, сгорая от рвения, броситься в гущу опасностей? Какой убедительной речью вы можете отбросить это всеобщее чувство страха, какой силой ума вы можете отбросить убеждения человеческой расы, которая непоколебимо противостоит вам? Ты предлагаешь составлять для меня ключевые слова или составлять из них мелкие силлогизмы? Требуется мощное оружие, чтобы сразить великих монстров. 24. Вы помните свирепого змея в Африке, более страшного для римских легионов, чем сама война, и тщетно атакованного стрелами и пращами; его не мог ранить даже “Пифий”, поскольку его огромный размер и прочность, соответствующая его массе, заставляли отскакивать копья или любое оружие, брошенное рукой человека. В конце концов, он был разрушен камнями размером с жернов. Значит, вы бросаете такое мелкое оружие, как ваше, даже против смерти? Можете ли вы остановить атаку льва шилом? Ваши аргументы действительно остры; но нет ничего острее зернового стебля. А некоторые аргументы становятся бесполезными из-за самой их утонченности. Прощайте.
LXXXIII. О Пьянстве
1. Вы просите меня дать вам отчет о каждом отдельном дне, а также и о дне в целом; так что у вас должно быть хорошее мнение обо мне, если вы думаете, что в эти мои дни мне нечего скрывать. Во всяком случае, именно так мы должны жить, – как если бы мы жили на виду у всех людей; и именно так мы должны думать, – как если бы был кто-то, кто мог заглянуть в самые сокровенные наши души; и есть тот, кто может так заглянуть. Ибо какая польза от того, что что-то скрыто от человека? Ничто не закрыто от взора Бога. Он свидетель наших душ, и он проникает в самую гущу наших мыслей – проникает в них, я говорю, как тот, кто может в любой момент уйти. 2. Поэтому я сделаю так, как вы прикажете, и с радостью сообщу вам письмом, что я делаю и в какой последовательности. Я буду постоянно наблюдать за собой и – самая полезная привычка – пересматривать каждый день. Ибо именно это делает нас злыми: никто из нас не оглядывается на свою собственную жизнь. Наши мысли посвящены только тому, что мы собираемся сделать. И все же наши планы на будущее всегда зависят от прошлого.
3. Сегодняшний день не был нарушен; никто не украл у меня ни малейшей его части. Все время было разделено между отдыхом и чтением. Небольшое пространство было отведено физическим упражнениям, и на этом основании я могу поблагодарить старость – мои упражнения требуют очень мало усилий; как только я шевелюсь, я устаю. А усталость - это цель и завершение упражнений, какими бы сильными они ни были. 4. Вы спрашиваете, кто мои кардиостимуляторы? Мне достаточно одного – раба Фария, приятного парня, как ты знаешь; но я обменяю его на другого. В мои годы мне нужен тот, кто еще нежнее. Фариус, во всяком случае, говорит, что мы с ним находимся в одном и том же периоде жизни, потому что у нас обоих выпадают зубы. Но даже сейчас я едва могу уследить за его бегом, а через очень короткое время я вообще не смогу за ним угнаться; так что вы видите, какую пользу мы получаем от ежедневных упражнений. Очень скоро между двумя людьми, путешествующими разными путями, образуется большой промежуток. Мой раб взбирается наверх в тот самый момент, когда я спускаюсь, и вы, конечно, знаете, насколько быстрее последнее. Нет, я был неправ, ибо теперь моя жизнь не рушится, она рушится окончательно. 5. Несмотря на все это, вы спрашиваете, как закончилась наша сегодняшняя гонка? Мы сравняли счет, что редко случается в соревнованиях по бегу. Измотав себя таким образом (ибо я не могу назвать это упражнением), я принял холодную ванну; у меня дома это означает чуть ли не горячую. Я, бывший любитель холодной воды, который встречал новый год, ныряя в канал, который так же естественно, как я бы начал читать или писать, или сочинять речь, открывал начало года погружением в акведук Девы, изменил свою привязанность сначала к Тибру, а затем к моему любимому водоему, который согревается только солнцем, в те моменты, когда я наиболее крепок и когда в моих физических процессах нет ни малейшего изъяна. У меня осталось совсем мало сил для купания. 6. После ванны немного черствого хлеба и завтрак без стола; нет необходимости мыть руки после такого приема пищи. Затем наступает очень короткий сон. Вы знаете мою привычку; я пользуюсь небольшим количеством сна, так сказать, выпрягаясь. Ибо я удовлетворен, если могу просто перестать бодрствовать. Иногда я знаю, что спал; в другое время у меня возникает простое подозрение.
7. Вот, теперь шум скачек звучит вокруг меня! Мои уши поражены внезапными и всеобщими аплодисментами. Но это не расстраивает мои мысли и даже не нарушает их непрерывность. Я могу вынести шумиху с полной покорностью. Смесь голосов, слившихся в одной ноте, звучит для меня как плеск волн, или как ветер, который треплет верхушки деревьев, или как любой другой звук, который не несет никакого смысла.
8. Тогда на что же, спросите вы, я обратил свое внимание? Я скажу вам, что в моей голове засела мысль, оставшаяся со вчерашнего дня, а именно, что имели в виду люди величайшей проницательности, когда предлагали самые пустяковые и запутанные доказательства для задач величайшей важности, – доказательства, которые могут быть истинными, но тем не менее напоминают ошибки. 9. Зенон, величайший из людей, почитаемый основатель нашей отважной и святой философской школы, хочет отвратить нас от пьянства. Тогда послушайте его аргументы, доказывающие, что хороший человек не напьется: “Никто не доверяет секрет пьяному человеку; но кто-то доверит секрет хорошему человеку; следовательно, хороший человек не напьется”. Обратите внимание, каким смешным предстает Зенон, когда мы приводим подобный силлогизм в противовес его собственному. Их много, но хватит и одной: “Никто не доверяет тайну человеку, когда он спит; но кто-то доверяет тайну хорошему человеку; следовательно, хороший человек не ложится спать”. 10. Посидоний отстаивает дело нашего учителя Зенона единственно возможным способом; но я считаю, что его нельзя отстаивать даже таким образом. Ибо Посидоний утверждает, что слово “пьяный” употребляется двояко: в одном случае речь идет о человеке, накачанном вином и не владеющем собой; в другом - о человеке, который привык напиваться и является рабом этой привычки. Зенон, по его словам, имел в виду последнее – человека, привыкшего напиваться, а не человека, который пьян; и никто не доверил бы этому человеку никакой тайны, потому что она могла бы разболтаться, когда человек был пьян. 11. Это логическая ошибка. Ибо первый силлогизм относится к тому, кто действительно пьян, а не к тому, кто собирается напиться. Вы, конечно, согласитесь, что есть большая разница между пьяным человеком и пьяницей. Тот, кто действительно пьян, может находиться в этом состоянии впервые и может не иметь привычки, в то время как пьяница часто свободен от опьянения. Поэтому я интерпретирую это слово в его обычном значении, тем более что силлогизм составлен человеком, который заботится о тщательном употреблении слов и взвешивает свой язык. Более того, если это то, что имел в виду Зенон, и то, что он хотел, чтобы это значило для нас, он пытался воспользоваться двусмысленным словом, чтобы использовать логическую ошибку; и ни один человек не должен этого делать, когда истина является объектом исследования.
12. Но давайте действительно признаем, что он имел в виду то, что говорит Посидоний; даже в этом случае вывод о том, что заядлому пьянице не доверяют секреты, неверен. Подумайте, скольким солдатам, которые не всегда трезвы, генерал, капитан или центурион доверили сообщения, которые нельзя было разглашать! Что касается печально известного заговора с целью убийства Гая Цезаря, – я имею в виду Цезаря, который победил Помпея и получил контроль над государством, – Тиллиусу Кимберу доверяли в нем не меньше, чем Гаю Кассию. Итак, Кассий на протяжении всей своей жизни пил воду, в то время как Тиллиус Кимбер был не только скандалистом, но и распутником. Сам Кимбер намекнул на этот факт, сказав: “Уменя есть мастер? Я не могу нести свою выпивку!” 13. Итак, пусть каждый вспомнит тех, кому, насколько ему известно, плохо доверяют вино, но хорошо доверяют сказанное слово; и все же мне приходит на ум один случай, о котором я расскажу, чтобы он не канул в лету. Жизнь должна быть снабжена наглядными иллюстрациями. Давайте не будем все время возвращаться к туманному прошлому.
14. Луций Пизон, директор департамента общественной безопасности Рима, был пьян с самого момента своего назначения. Большую часть ночи он проводил на банкетах и спал до полудня. Так он проводил свои утренние часы. Тем не менее, он самым усердным образом выполнял свои официальные обязанности, которые включали в себя охрану города. Даже святой Август доверял ему секретные приказы, когда назначал его командующим Фракией. Пизон завоевал эту страну. Тиберий тоже доверял ему, когда тот проводил отпуск в Кампании, оставив после себя в городе множество важных дел, которые вызывали как подозрения, так и ненависть. 15. Я полагаю, что именно потому, что пьянство Пизона пошло императору на пользу, он назначил на должность городского префекта Косса, человека властного и уравновешенного, но настолько промокшего и опьяневшего, что однажды на заседании Сената, куда он пришел после банкета, им овладел сон, от которого его невозможно было разбудить, и пришлось нести домой. Именно этому человеку Тиберий отправил множество приказов, написанных его собственной рукой, – приказов, которые, по его мнению, он не должен был доверять даже своим домашним чиновникам. Коссус никогда не позволял ни одному секрету выскользнуть наружу, будь то личному или публичному.
16. Итак, давайте отменим все подобные разглагольствования, подобные этому: “Ни один человек, находящийся в оковах пьянства, не властен над своей душой. Как сами чаны лопаются от молодого вина, и как осадок на дне поднимается на поверхность благодаря силе брожения; так и когда вино шипит, все, что скрыто внизу, всплывает и становится видимым. Как человек, опьяненный алкоголем, не может удержаться от еды, когда он переборщил с вином, так и он не может утаить секрет. Он беспристрастно раскрывает как свои собственные секреты, так и секреты других людей”. 17. Это, конечно, то, что происходит обычно, но так же происходит и то, что мы консультируемся по серьезным вопросам с теми, кто, как мы знаем, имеет привычку много пить. Следовательно, ложно утверждение, выдвинутое под видом защиты силлогизма Зенона, что секреты не доверяются заядлым пьяницам.
Насколько лучше откровенно обвинять пьянство и разоблачать его пороки! Ибо даже средний порядочный человек избегает их, не говоря уже о совершенном мудреце, который довольствуется утолением своей жажды; мудрец, даже если время от времени им руководит хорошее настроение, которое ради друга заходит слишком далеко, все же всегда останавливается перед опьянением. 18. Позже мы исследуем вопрос, не расстраивается ли разум мудреца от слишком большого количества вина и не совершает ли он глупостей, подобных тем, что совершают пьяницы; но пока, если вы хотите доказать, что хороший человек не должен напиваться, зачем решать это с помощью логики? Покажите, как низко выливать в себя больше спиртного, чем можешь унести, и не знать вместимости собственного желудка; покажите, как часто пьяница совершает поступки, которые заставляют его краснеть, когда он трезв; заявите, что пьянство - это не что иное, как намеренно созданное состояние безумия. Продлите состояние пьяницы на несколько дней; будете ли вы сомневаться в его безумии? Даже сейчас безумие не становится меньше; оно просто длится короче. 19. Подумайте об Александре Македонском, который заколол Клита, своего самого дорогого и верного друга, на пиру; после того, как Александр понял, что он натворил, он пожелал умереть, и, несомненно, он должен был умереть.
Пьянство разжигает и раскрывает все виды пороков и устраняет чувство стыда, которое прикрывает наши дурные поступки. Ибо больше людей воздерживаются от запрещенных действий, потому что они стыдятся своего греха, чем потому, что у них хорошие наклонности. 20. Когда крепость вина становится слишком велика и приобретает контроль над разумом, всякое таящееся зло выходит наружу из своего укрытия. Пьянство не порождает порок, оно просто выявляет его; в такие моменты похотливый мужчина не ждет даже уединения в спальне, но без промедления дает волю своим страстям; в такие моменты нецеломудренный человек провозглашает и обнародует свою болезнь; в такие моменты ваш сварливый приятель не сдерживает свой язык или свои руки. Надменный человек увеличивает свое высокомерие, безжалостный - свою жестокость, клеветник - свою злобность. Каждому пороку дается свобода действий, и он выходит на первый план. 21. Кроме того, мы забываем, кто мы такие, произносим запинающиеся и плохо выговариваемые слова, взгляд неуверенный, походка нетвердая, голова кружится, сам потолок ходит ходуном, как будто циклон кружит весь дом, а желудок терпит пытку, когда вино выделяет газы и вызывает вздутие самого нашего кишечника. Однако в то время эти неприятности можно терпеть, пока человек сохраняет свою природную силу; но что он может сделать, когда сон ослабляет его силы, и когда то, что было опьянением, становится несварением желудка?
22. Подумайте о бедствиях, вызванных пьянством в стране! Это зло предало врагам самые энергичные и воинственные расы; это зло пробило бреши в стенах, защищенных многолетней упорной войной; это зло подчинило чужой власти народы, которые были совершенно непреклонны и не поддавались игу; это зло победило кубком вина тех, кто на поле боя был непобедим. 23. Александр, о котором я только что упомянул, прошел через свои многочисленные походы, свои многочисленные битвы, свои многочисленные зимние кампании (в которых он прокладывал себе путь, преодолевая трудности времени или места), через множество рек, которые вытекали из неизвестных источников, и через множество морей, и все это в безопасности; его погубила невоздержанность в питье и знаменитая чаша смерти Геркулеса.
24. Какая слава в том, чтобы носить с собой много спиртного? Когда вы выиграли приз, а другие участники банкета, растянувшись во сне или блеванув, отклонили ваш вызов на другие тосты; когда вы последний оставшийся в живых участник пирушки; когда вы победили всех своей великолепной демонстрацией доблести и нет человека, который проявил бы себя столь же способным, как вы, вы побеждены бочонком. 25. Марк Антоний был великим человеком, человеком выдающихся способностей; но что погубило его и толкнуло к чуждым привычкам и не римским порокам, если не пьянство и – не менее сильная, чем вино, – любовь к Клеопатре? Это-то и сделало его врагом государства; это-то и делало его несравненным со своими врагами; это-то и делало его жестоким, когда, когда он сидел за столом, приносили головы руководителей государства; когда среди самых изысканных застолий и королевской роскоши он узнавал лица и руки людей, которых он запретил; когда, хотя отяжелевший от вина, он все же жаждал крови. Было невыносимо, что он напивался, когда делал такие вещи; насколько же невыносимее, что он делал это, будучи действительно пьяным! 26. Жестокость обычно следует за пристрастием к вину; ибо здравый рассудок человека развращается и делается диким. Точно так же, как затяжная болезнь делает людей ворчливыми и раздражительными и сводит их с ума при малейшем нарушении их желаний, так и продолжительные приступы пьянства оскверняют душу. Ибо, когда люди часто не в себе, привычка к безумию сохраняется, и пороки, порожденные алкоголем, сохраняют свою силу даже после того, как алкоголь закончился.
27. Поэтому вам следует указать, почему мудрый человек не должен напиваться. Объясните фактами, а не простыми словами, отвратительность этой вещи и преследующее ее зло. Сделайте то, что проще всего, а именно, продемонстрируйте, что то, что люди называют удовольствиями, становится наказанием, как только оно переходит должные границы. Ибо если вы попытаетесь доказать, что мудрый человек может напиться большого количества вина и при этом не сбиться с пути, даже если он пьян, вы можете прийти к силлогизмам, из которых можно сделать вывод, что он не умрет, если проглотит яд, что он не заснет, если примет снотворное, что его не вырвет и он не отторгнет вещество, забивающее его желудок, когда вы дадите ему морозник. Но когда у человека подкашиваются ноги и заплетается язык, какие у вас основания полагать, что он наполовину трезв и наполовину пьян? Прощайте.
LXXXIV. О сборе идей
1. Путешествия, о которых вы говорите, – путешествия, которые вытрясают лень из моего организма, – я считаю полезными как для моего здоровья, так и для моей учебы. Вы видите, почему они полезны для моего здоровья: поскольку моя страсть к литературе делает меня ленивым и небрежным к своему телу, я могу заниматься физическими упражнениями по желанию; что касается моих занятий, я покажу вам, почему мои путешествия помогают им, поскольку я ни в малейшей степени не прекращал читать. И чтение, я считаю, необходимо – в первую очередь для того, чтобы я не был доволен только собой, и, кроме того, после того, как я узнаю то, что другие выяснили в ходе своих исследований, чтобы я мог выносить суждения об их открытиях и размышлять над открытиями, которые еще предстоит сделать. Чтение питает ум и освежает его, когда он утомлен учебой; тем не менее, это освежение не достигается без учебы. 2. Мы не должны ограничивать себя ни письмом, ни чтением; первое, непрерывное письмо, омрачит наши силы и истощит их; другое сделает наши силы вялыми и водянистыми. Лучше обращаться к ним поочередно и смешивать одно с другим, чтобы плоды чтения можно было привести к конкретной форме с помощью пера.
3. Люди говорят, что мы должны следовать примеру пчел, которые порхают вокруг и отбирают цветы, пригодные для производства меда, а затем раскладывают и сортируют в своих ячейках все, что они принесли; эти пчелы, как говорит наш Вергилий,
пакет закрывают стекающим медом,
И наполняют свои клетки сладким нектаром.
4. Неизвестно, сразу ли сок, который они получают из цветов, превращается в мед, или же они превращают то, что они собрали, в это восхитительное блюдо, смешивая что-то с ним и благодаря определенному свойству своего дыхания. Ибо некоторые авторитеты полагают, что пчелы не владеют искусством делать мед, а только собирать его; и они говорят, что в Индии мед был найден на листьях некоторых видов тростника, образующихся из росы, характерной для данного климата, или из сока самого тростника, который обладает необычной сладостью и насыщенностью. Говорят, что и в наших собственных травах присутствует то же качество, хотя и менее ясное и менее очевидное; и существо, рожденное для выполнения такой функции, могло бы выследить его и собрать. Некоторые другие утверждают, что материалы, которые пчелы собирают с самых нежных цветущих растений, превращаются в это особое вещество в результате процесса консервирования и бережного хранения, которому способствует то, что можно было бы назвать ферментацией, при которой отдельные элементы объединяются в одно вещество.
5. Но я не должен отвлекаться на другую тему, отличную от той, которую мы обсуждаем. Мы также, я говорю, должны скопировать этих пчел и просеять все, что мы почерпнули из разнообразного курса чтения, ибо такие вещи лучше сохраняются, если их хранить отдельно; затем, применяя надзорную заботу, которой наделила нас наша природа, – другими словами, наши природные дары, – мы должны так смешать эти несколько вкусов в одно восхитительное соединение, что, хотя оно и выдает свое происхождение, оно, тем не менее, явно отличается от того, откуда оно пришло. Это то, что, как мы видим, природа творит в наших собственных телах без какого-либо труда с нашей стороны; 6. съеденная нами пища, пока она сохраняет свое первоначальное качество и плавает в наших желудках в виде неразбавленной массы, является бременем; но она попадает в ткани и кровь только тогда, когда была изменена по сравнению со своей первоначальной формой. Так же и с пищей, которая питает нашу высшую природу, – мы должны следить за тем, чтобы все, что мы поглотили, не оставалось неизменным, иначе это перестанет быть частью нас. 7. Мы должны переварить это; в противном случае это просто войдет в память, а не в способность рассуждать. Давайте преданно примем такую пищу и приготовим ее сами, чтобы из многих элементов могло образоваться нечто единое, точно так же, как одно число образуется из нескольких элементов всякий раз, когда, по нашим подсчетам, собираются меньшие суммы, каждая из которых отличается от других. Это то, что должен делать наш разум: он должен спрятать все материалы, с помощью которых ему помогали, и выявлять только то, что он из них создал. 8. Даже если в вас появится сходство с тем, кто из-за вашего восхищения произвел на вас глубокое впечатление, я бы хотел, чтобы вы были похожи на него, как ребенок похож на своего отца, а не как картина похожа на свой оригинал; ибо картина - это безжизненная вещь.
“Что, - скажете вы, - неужели не будет видно, чьему стилю вы подражаете, чьему методу рассуждений, чьим едким высказываниям?” Я думаю, что иногда невозможно увидеть, кому подражают, если копия подлинная; ибо подлинная копия накладывает свою собственную форму на все черты, которые она заимствовала из того, что мы можем назвать оригиналом, таким образом, что они объединяются в единое целое. 9. Разве вы не видите, сколько голосов в хоре? Однако из множества получается только один голос. В этом хоре один голос играет тенором, другой - басом, третий - баритоном. Здесь есть и женщины, и мужчины, и флейта смешивается с ними. В этом хоре голоса отдельных певцов скрыты; то, что мы слышим, - это голоса всех вместе. 10. Конечно, я имею в виду хор, который знали философы древности; на наших современных выставках певцов больше, чем зрителей в театрах древности. Все проходы заполнены рядами певцов; аудиторию окружают духовые инструменты; сцена оглашается флейтами и всевозможными инструментами; и все же из нестройных звуков создается гармония.
Я хотел бы, чтобы мой разум обладал таким качеством, как этот; он должен быть оснащен многими искусствами, многими заповедями и образцами поведения, взятыми из многих исторических эпох; но все это должно гармонично сочетаться в одном. 11. “Как, - спросите вы, - этого можно достичь?” Постоянными усилиями и бездействием без одобрения разума. И если вы пожелаете услышать ее голос, она скажет вам: “Откажитесь от тех занятий, которые до сих пор заставляли вас бегать туда-сюда. Откажитесь от богатств, которые представляют опасность или бремя для владельца. Откажитесь от удовольствий тела и ума; они только размягчают и ослабляют вас. Откажитесь от своей погони за должностью; это раздутая, праздная и пустая вещь, вещь, у которой нет цели, и она так же озабочена тем, чтобы никто не опережал ее, как и тем, чтобы никто не следовал за ней по пятам. Оно поражено завистью, и, по правде говоря, двойной завистью; и вы видите, насколько плачевно положение человека, если тот, кто является объектом зависти, тоже испытывает зависть ”.
12. Видишь ли ты вон те дома великих, вон те пороги, оглушенные дракой тех, кто хотел бы выразить свое почтение? У них есть много оскорблений в ваш адрес, когда вы входите в дверь, и еще больше после того, как вы вошли. Пройдите мимо ступенек, ведущих к домам богачей, и крыльцов, ставших опасными из-за огромной толпы; ибо там вы будете стоять не только на краю пропасти, но и на скользкой земле. Вместо этого направь свой путь сюда, к мудрости, и ищи ее пути, которые ведут к превосходству над миром и изобилием. 13. Все, что кажется бросающимся в глаза в делах человеческих, – каким бы мелким оно ни было на самом деле и заметным только по контрасту с самыми низкими объектами, – тем не менее, к нему можно подойти трудным путем. Это неровная дорога, ведущая к вершинам величия; но если вы пожелаете взобраться на эту вершину, которая находится намного выше пределов Везения, вы действительно взглянете сверху вниз на все, что люди считают самым возвышенным, но, тем не менее, вы можете подняться на вершину по ровной местности. Прощай.
LXXXV. О некоторых тщетных силлогизмах
1. Я был склонен пощадить вас и опустил некоторые запутанные проблемы, которые все еще оставались нераскрытыми; я был удовлетворен тем, что дал вам представление о взглядах, которых придерживаются люди нашей школы, желающие доказать, что добродетель сама по себе в достаточной степени способна дополнить счастливую жизнь. Но теперь вы просите меня включить всю основную массу либо наших собственных силлогизмов, либо тех, которые были изобретены другими школами с целью принизить нас. Если я захочу это сделать, результатом будет книга, а не письмо. И я заявляю снова и снова, что мне не доставляют удовольствия подобные доказательства. Мне стыдно выходить на арену и вступать в бой от имени богов и людей, вооруженных только шилом.
2. “Тот, кто обладает благоразумием, также сдержан; тот, кто обладает самоограничением, также непоколебим; тот, кто непоколебим, невозмутим; тот, кто невозмутим, свободен от печали; тот, кто свободен от печали, счастлив. Следовательно, благоразумный человек счастлив, а благоразумия достаточно, чтобы составить счастливую жизнь”.
3. Некоторые перипатетики отвечают на этот силлогизм, интерпретируя “невозмутимый”, “непоколебимый” и “свободный от печали" таким образом, чтобы “невозмутимый" означал того, кто беспокоится редко и лишь в умеренной степени, а не того, кто никогда не беспокоится. Точно так же они говорят, что “свободным от печали” называется человек, который не подвержен печали, тот, кто впадает в это неприятное состояние не часто и не в слишком большой степени. Они говорят, что человеческая природа не в том, чтобы дух человека был свободен от печали, или что мудрый человек не охвачен горем, а просто тронут им, и другие аргументы подобного рода, все в соответствии с учением их школы. 4. Таким образом они не устраняют страсти; они только умеряют их. Но как ничтожно превосходство, которое мы приписываем мудрому человеку, если он просто храбрее самого трусливого, счастливее самого подавленного, более сдержан, чем самый необузданный, и величественнее, чем самый низкий! Стал бы Ладас хвастаться своей быстротой в беге, сравнивая себя с остановившимися и слабыми?
Потому что она могла снимать кожуру с самых верхних кукурузных стеблей
И не прикасайся к ним, не ушибай нежных ушей;
И не путешествуй по морям, уверенно держась над
вздувшимися потоками, и не погружай ее летающие ноги
В океанские воды.
Это скорость, оцениваемая по собственному стандарту, а не та, которая заслуживает похвалы по сравнению с самой медленной. Вы бы назвали здоровым человека, у которого легкий приступ лихорадки? Нет, ибо хорошее здоровье не означает средней тяжести заболевание. 5. Они говорят: “Мудрого человека называют невозмутимым в том смысле, в каком гранаты называют спелыми – не потому, что в их зернах совсем нет твердости, а потому, что твердость стала меньше, чем была раньше”. Эта точка зрения неверна, ибо я имею в виду не постепенное искоренение пороков в хорошем человеке, а полное отсутствие пороков; в нем вообще не должно быть пороков, даже каких-либо мелких. Ибо если они и есть, то они будут расти, и по мере того, как они будут расти, они будут мешать ему. Точно так же, как большая и полная катаракта полностью ослепляет глаза, так и катаракта среднего размера притупляет зрение.
6. Если, по вашему определению, у мудрого человека есть какие бы то ни было страсти, его разум не сможет с ними сравниться и будет быстро уноситься, так сказать, по стремительному потоку, – особенно если вы приписываете ему не одну страсть, с которой он должен бороться, а все страсти. И толпа таких людей, даже если они умеренны, может повлиять на него сильнее, чем буйство одной мощной страсти. 7. У него есть тяга к деньгам, хотя и в умеренной степени. У него есть честолюбие, но оно еще не полностью пробудилось. У него горячий нрав, но его можно успокоить. Ему присуще непостоянство, но не такое, которое можно очень капризно или легко привести в движение. У него есть похоть, но не насильственная. Мы могли бы лучше иметь дело с человеком, который обладал одним полноценным пороком, чем с тем, кто обладал всеми пороками, но ни один из них не проявлялся в крайней форме. 8. Опять же, не имеет значения, насколько велика страсть; независимо от ее размера, она не знает послушания и не приветствует советов. Точно так же, как ни одно животное, будь то дикое или прирученное и кроткое, не повинуется разуму, поскольку природа сделала его глухим к советам; так и страсти не следуют и не слушают, какими бы незначительными они ни были. Тигры и львы никогда не отказываются от своей дикости; иногда они умеряют ее, а затем, когда вы меньше всего готовы, их смягченная свирепость пробуждается до безумия. Пороки никогда по-настоящему не укрощаются. 9. Опять же, если возобладает разум, страсти даже не возникнут; но если они разовьются вопреки воле разума, они будут сохраняться вопреки воле разума. Ибо легче остановить их в самом начале, чем контролировать, когда они наберут силу. Соответственно, эта промежуточная позиция вводит в заблуждение и бесполезна; ее следует рассматривать просто как заявление о том, что мы должны быть “умеренно” безумными или “умеренно” больными. 10. Только добродетель обладает умеренностью; зло, поражающее разум, не допускает умеренности. Вам легче устранить его, чем контролировать. Можно ли сомневаться в том, что пороки человеческого разума, когда они становятся хроническими и черствыми (мы называем их “болезнями”), выходят из-под контроля, как, например, жадность, жестокость и распутство? Следовательно, страсти также неподвластны контролю, ибо именно от страстей мы переходим к порокам. 11. Опять же, если вы дадите какие-либо привилегии печали, страху, желанию и всем другим неправильным импульсам, они перестанут находиться в нашей юрисдикции. И почему? Просто потому, что средства их возбуждения находятся за пределами нашей собственной власти. Соответственно, они будут возрастать пропорционально тому, больше или меньше причин, которые их возбуждают. Страх будет возрастать до больших размеров, если то, что вызывает ужас, будет восприниматься как нечто большего масштаба или находящееся в более близкой близости; а желание будет становиться острее по мере того, как надежда на большую выгоду побудит его к действию. 12. Если существование страстей не находится под нашим собственным контролем, то не находится и степень их силы; ибо, если вы однажды позволите им разразиться, они будут увеличиваться вместе со своими причинами, и они будут достигать той степени, до которой должны вырасти. Более того, какими бы незначительными ни были эти пороки, они становятся все больше. То, что вредно, никогда не укладывается в рамки. Какими бы незначительными ни были болезни вначале, они быстро подкрадываются; и иногда малейшее усиление болезни повергает ослабленное тело в уныние!
13. Но какая же это глупость, когда начало определенных вещей находится вне нашего контроля, полагать, что их окончание находится в пределах нашего контроля! Откуда у меня силы довести что-то до конца, если у меня не было сил проверить это в самом начале? Ибо легче держать вещь снаружи, чем держать ее под собой после того, как ты впустил ее внутрь. 14. Некоторые люди проводили следующее различие, говоря: “Если человек обладает самоконтролем и мудростью, он действительно спокоен в отношении отношения и привычек своего ума, но не в отношении результата. Ибо, что касается его образа мыслей, он не встревожен, не опечален и не напуган; но есть много внешних причин, которые поражают его и влекут за собой беспокойство”. 15. Они хотят сказать следующее: “Такой-то на самом деле не является человеком гневного нрава, но все же иногда он дает волю гневу” и “На самом деле он не склонен к страху, но все же иногда испытывает страх”; другими словами, он свободен от вины, но не свободен от страсти страха. Если, однако, страху однажды дать выход, то при частом использовании он превратится в порок; а гнев, однажды допущенный в ум, изменит прежние привычки ума, который раньше был свободен от гнева. 16. Кроме того, если мудрый человек, вместо того чтобы презирать все причины, приходящие извне, когда-либо чего-либо боится, то, когда для него придет время смело идти навстречу копью или пламени от имени своей страны, своих законов и своей свободы, он пойдет вперед неохотно и с упавшим духом. Однако такая непоследовательность ума не соответствует характеру мудрого человека.
17. Затем, опять же, нам следует позаботиться о том, чтобы не путать два принципа, которые следует проверять отдельно. Ибо независимо делается вывод о том, что хорошо только то, что достойно уважения, и снова независимо делается вывод о том, что добродетели достаточно для счастливой жизни. Если добром является только то, что достойно уважения, то все согласны с тем, что добродетели достаточно для того, чтобы жить счастливо; но, напротив, если только добродетель делает людей счастливыми, то не будет признано, что добром является только то, что достойно уважения. 18. Ксенократ и Спевсипп считают, что человек может стать счастливым даже с помощью одной только добродетели, однако не считают, что то, что достойно уважения, является единственным благом. Эпикур также решает, что счастлив тот, кто обладает добродетелью, но этой добродетели самой по себе недостаточно для счастливой жизни, потому что удовольствие, проистекающее из добродетели, а не сама добродетель, делает человека счастливым. Это бесполезное различие. Ибо тот же философ заявляет, что добродетель никогда не существует без удовольствия; и поэтому, если добродетель всегда связана с удовольствием и всегда неотделима от него, добродетель сама по себе достаточна. Ибо добродетель хранит удовольствие в своей компании и не существует без него, даже находясь в одиночестве. 19. Но абсурдно говорить, что человек будет счастлив только благодаря добродетели, и все же не абсолютно счастлив. Я не могу понять, как это может быть, поскольку счастливая жизнь содержит в себе благо, которое совершенно и не может быть превзойдено, Если у человека есть это благо, жизнь полностью счастлива.
Итак, если жизнь богов не содержит в себе ничего более великого или улучшенного, а счастливая жизнь божественна, то нет больше высоты, на которую может подняться человек. 20. Кроме того, если счастливая жизнь ни в чем не нуждается, тогда каждая счастливая жизнь совершенна; она счастлива и в то же время наиболее счастлива. Сомневаетесь ли вы в том, что счастливая жизнь является Высшим Благом? Соответственно, если она обладает Высшим Благом, она в высшей степени счастлива. Точно так же, как Высшее Благо не допускает увеличения (ибо что может быть выше того, что является высшим?), точно так же и счастливая жизнь не может быть увеличена; ибо она не существует без Высшего Блага. Если тогда вы приведете одного человека, который “счастливее” другого, вы также приведете того, кто “намного счастливее”; тогда вы будете проводить бесчисленные различия в Высшем Благе; хотя я понимаю, что Высшее Благо - это то благо, которое не допускает никакой степени выше самого себя. 21. Если один человек менее счастлив, чем другой, из этого следует, что он страстно желает жизни этого другого и более счастливого человека, а не своей собственной. Но счастливый человек не предпочитает жизнь другого человека своей собственной. Любая из этих двух вещей невероятна: чтобы счастливому человеку оставалось что-то желать в противовес тому, что есть, или чтобы он не предпочитал то, что лучше того, что у него уже есть. Ибо, конечно, чем благоразумнее он будет, тем больше он будет стремиться к лучшему и желать достичь этого всеми возможными средствами. Но как может быть счастлив тот, кто все еще способен или, скорее, обязан желать чего-то другого? 22. Я скажу вам, в чем источник этой ошибки: люди не понимают, что счастливая жизнь - это единое целое; ибо именно ее суть, а не ее масштабы, устанавливает такую жизнь на самом благородном Плане. Следовательно, существует полное равенство между долгой и короткой жизнью, между тем, что распространено, и тем, что ограничено, между тем, чье влияние ощущается во многих местах и во многих направлениях, и тем, что ограничено одним интересом. Те, кто считает жизнь числом, или мерой, или частями, лишают ее отличительного качества. Итак, в счастливой жизни, какое это отличительное качество? Это его полнота. 23. Я думаю, что сытость - это предел того, что мы едим или пьем. А ест больше, а Б - меньше; какая разница? Теперь каждый из них сыт. Или А пьет больше, а Б - меньше; какая разница? Каждый из них больше не испытывает жажды, Опять же, А живет много лет, а Б - меньше; неважно, лишь бы многие годы А принесли столько же счастья, сколько несколько лет Б. Тот, кого вы называете “менее счастливым”, на самом деле не счастлив; это слово не допускает умаления.
24. “Тот, кто храбр, бесстрашен; тот, кто бесстрашен, свободен от печали; тот, кто свободен от печали, счастлив”. Это наша собственная школа сформулировала этот силлогизм; они пытаются опровергнуть его таким ответом, а именно, что мы, стоики, принимаем как общепризнанную посылку, которая ложна и явно оспаривается, – что храбрый человек бесстрашен. “Как? ” говорят они. - Неужели храбрый человек не будет бояться угрожающего ему зла? Это было бы состоянием сумасшедшего, помешанного, а не храброго человека. Храбрый человек, это правда, будет испытывать страх лишь в очень незначительной степени; но он не совсем свободен от страха”. 25. Теперь те, кто утверждает это, возвращаются к своему старому аргументу в том смысле, что они рассматривают пороки меньшей степени как эквивалент добродетелей. Ибо действительно, человек, который действительно испытывает страх, хотя и испытывает его довольно редко и в незначительной степени, не свободен от зла, а просто обеспокоен им в более мягкой форме. “Это не так, - последовал ответ, - ибо я считаю, что человек безумен, если он не боится зла, нависшего над его головой”. То, что вы говорите, совершенно верно, если вещи, которые угрожают, действительно являются злом; но если он знает, что это не зло, и верит, что единственное зло - это низость, он будет вынужден встречать опасности без беспокойства и презирать то, чего другие люди не могут не бояться. Или, если для дурака и безумца характерно не бояться зла, то чем мудрее человек, тем больше он будет бояться таких вещей! 26. “Значит, это учение вас, стоиков, “ отвечают они, - что храбрый человек подвергает себя опасностям”. Ни в коем случае; он просто не будет бояться их, хотя и будет избегать. Ему подобает быть осторожным, но не бояться. “Что тогда? Разве он не должен бояться смерти, тюремного заключения, сожжения и всех других ракет Удачи? Вовсе нет; ибо он знает, что это не зло, а только кажется им. Он считает все эти вещи помехами человеческого существования. 27. Нарисуйте ему картину рабства, плетей, цепей, нужды, увечий в результате болезней или пыток – или чего-нибудь еще, что вам захочется упомянуть; он сочтет все это ужасами, вызванными расстройством ума. Этого должны бояться только те, кто боится. Или вы считаете злом то, к чему однажды мы можем быть вынуждены прибегнуть по собственной воле?
28. Что же тогда, спросите вы, является злом? Это уступка тем вещам, которые называются злом; это передача своей свободы под их контроль, когда на самом деле мы должны вытерпеть все, чтобы сохранить эту свободу. Свобода потеряна, если мы не будем презирать то, что надевает ярмо на наши шеи. Если бы люди знали, что такое храбрость, у них не было бы сомнений относительно того, каким должно быть поведение храброго человека. Ибо храбрость - это не бездумная опрометчивость, или любовь к опасности, или ухаживание за внушающими страх объектами; это знание, которое позволяет нам отличать то, что является злом, от того, что им не является. Храбрость проявляет величайшую заботу о себе и точно так же с величайшим терпением переносит все, что имеет ложную видимость зла. 29. “Что же тогда?” - задается вопросом: “если меч занесен над шеей вашего храбреца, если его постоянно пронзают то в одном, то в другом месте, если он видит свои внутренности у себя на коленях, если его снова пытают после того, как его заставили ждать, чтобы он мог таким образом острее ощутить пытку, и если кровь снова течет из кишечника, откуда она совсем недавно перестала течь, неужели он не боится?" Хотите ли вы сказать, что он тоже не чувствовал боли? Да, он чувствовал боль; ибо никакая человеческая добродетель не может избавиться от чувств. Но у него нет страха; непобежденный, он взирает с высокой высоты на свои страдания. Вы спрашиваете меня, какой дух движет им в этих обстоятельствах? Это дух того, кто утешает больного друга.
30. “То, что является злом, причиняет вред; то, что причиняет вред, делает человека хуже. Но боль и бедность не делают человека хуже; следовательно, они не являются злом”. “Ваше предположение, “ говорит возражающий, ” неверно; ибо то, что вредит человеку, не обязательно делает его хуже. Шторм и шквал наносят вред пилоту, но, несмотря на все это, они не делают из него худшего пилота”. 31. Некоторые представители школы стоиков отвечают на этот аргумент следующим образом: “Пилот становится хуже пилота из-за штормов или шквалов, поскольку он не может выполнять свою цель и придерживаться своего курса; что касается его искусства, он не становится хуже пилота, но в своей работе он становится хуже”. На это перипатетики возражают: “Следовательно, бедность сделает хуже даже мудреца, а значит, и боль, и все остальное в этом роде. Ибо, хотя эти вещи не лишат его добродетели, все же они будут препятствовать работе добродетели”. 32. Это было бы правильным утверждением, если бы не тот факт, что пилот и мудрец - это два разных типа людей. Цель мудрого человека в жизни состоит не в том, чтобы во что бы то ни стало выполнить то, за что он берется, а в том, чтобы все делать правильно; однако цель лоцмана - во что бы то ни стало привести свой корабль в порт. Искусства - это служанки; они должны выполнить то, что обещают. Но мудрость - это госпожа и правительница. Искусства служат жизни как рабыни; мудрость отдает приказы.
33. Что касается меня, то я утверждаю, что следует дать другой ответ: что шторм никогда не ухудшает искусство пилота, равно как и применение его искусства. Лоцман пообещал вам не благополучное плавание, а исправное выполнение своей задачи, то есть экспертное знание управления кораблем. И чем больше ему мешает напряжение судьбы, тем больше становится очевидным его знание. Тот, кто смог сказать: “Нептун, ты никогда не потопишь этот корабль, кроме как на ровном киле”, - выполнил требования своего искусства; шторм не мешает работе лоцмана, а только его успеху. 34. “Что же тогда, ” скажете вы, - разве лоцману не вредят какие-либо обстоятельства, которые не позволяют ему причалить, сводят на нет все его усилия и либо уносят его в море, либо заковывают корабль в кандалы, либо снимают с него мачты?” Нет, это не вредит ему как пилоту, а только как путешественнику; в противном случае он никакой не пилот. Это действительно настолько далеко от того, чтобы препятствовать искусству лоцмана, что даже демонстрирует это искусство; ибо любой человек, по словам пословицы, является лоцманом на спокойном море. Эти неудачи препятствуют путешествию, но не рулевому в качестве рулевого. 35. У пилота двойная роль: одну он разделяет со всеми своими попутчиками, потому что он тоже пассажир; другая присуща только ему, потому что он пилот. Шторм вредит ему как пассажиру, но не как пилоту. 36. Опять же, искусство пилота – это благо других - оно касается его пассажиров точно так же, как искусство врача касается его пациентов. Но благо мудрого человека – это общее благо, оно принадлежит как тем, в чьей компании он живет, так и ему самому. Следовательно, наш кормчий, возможно, пострадает, поскольку его услугам, которые были обещаны другим, препятствует шторм; 37. но мудрому человеку не вредят ни бедность, ни боль, ни какие-либо другие жизненные бури. Ибо не все его функции проверяются, а только те, которые относятся к другим; сам он всегда в действии и достигает наибольших результатов в то самое время, когда фортуна преграждает ему путь. Ибо тогда он действительно занимается делом мудрости; и я уже провозгласил, что эта мудрость служит как благу других, так и его собственному. 38. Кроме того, ему не мешают помогать другим, даже в то время, когда сдерживающие обстоятельства давят на него. Из-за своей бедности он не может показать, как следует управлять государством; но, тем не менее, он учит, как следует управлять бедностью. Его работа продолжается на протяжении всей его жизни.
Таким образом, никакая удача, никакие внешние обстоятельства не могут удержать мудреца от действия. Ибо именно то, что привлекает его внимание, мешает ему заниматься другими вещами. Он готов к любому исходу: если это приносит благо, он контролирует его; если зло, он побеждает его. 39. Я имею в виду, что он так тщательно обучил себя, что проявляет свою добродетель как в процветании, так и в невзгодах и не спускает глаз с самой добродетели, а не с объектов, с которыми добродетель имеет дело. Следовательно, ни бедность, ни боль, ни что-либо еще, что сбивает неопытных с толку и гонит их сломя голову, не удерживает их от намеченного пути. 40. Вы полагаете, что его тяготят пороки? Он использует их. Фидий умел делать статуи не только из слоновой кости; он также делал статуи из бронзы. Если бы вы дали ему мрамор или еще более дешевый материал, он сделал бы из него лучшую статую, какую только позволял материал. Поэтому мудрый человек будет развивать добродетель, если сможет, среди богатства или, если нет, в бедности; если возможно, в своей собственной стране – если нет, то в изгнании; если возможно, в качестве командира – если нет, то в качестве простого солдата; если возможно, в крепком здоровье – если нет, ослабленным. Какую бы удачу он ни обрел, он добьется от нее чего-нибудь примечательного.
41. Укротители животных безошибочны; они берут самых диких животных, которые вполне могут напугать тех, кто с ними столкнется, и подчиняют их воле человека; не довольствуясь тем, что изгнали их свирепость, они даже приручают их так, что они живут в том же жилище. Дрессировщик кладет руку в пасть льва; тигр получает поцелуй от своего сторожа. Маленький эфиопец приказывает слону опуститься на колени или пройти по канату. Точно так же мудрый человек искусен в укрощении зла. Боли, нужды, позора, тюремного заключения, изгнания следует опасаться повсеместно; но когда они сталкиваются с мудрым человеком, они укрощаются. Прощай.
LXXXVI. На вилле Сципиона
1. Я отдыхаю в загородном доме, который когда-то принадлежал самому Сципиону Африканскому; и я пишу вам после того, как выразил почтение его духу и алтарю, который я склонен считать могилой этого великого воина. Я убежден, что его душа действительно вернулась на небеса, откуда она и пришла, не потому, что он командовал могучими армиями – ибо у Камбиза тоже были могучие армии, и Камбиз был безумцем, который успешно использовал свое безумие, – а потому, что он в удивительной степени проявил умеренность и чувство долга. Я считаю эту черту в нем более достойной восхищения после его ухода с родной земли, чем тогда, когда он защищал ее; ибо существовала альтернатива: Сципион должен был остаться в Риме, или Рим должен был остаться свободным. 2. “Я желаю, - сказал он, - ни в малейшей степени не нарушать наши законы или обычаи; пусть все римские граждане будут иметь равные права. О моя страна, извлеки максимум пользы из того хорошего, что я сделал, но без меня. Я был причиной вашей свободы, и я также буду ее доказательством; я отправляюсь в изгнание, если это правда, что я перерос пределы того, что служит вашей выгоде!”
3. Что я могу сделать, кроме как восхищаться этим великодушием, которое побудило его удалиться в добровольное изгнание и облегчить бремя государства? Дело зашло так далеко, что либо свобода должна была нанести вред Сципиону, либо Сципион свободе. И то, и другое было неправильным в глазах небес. Поэтому он уступил законам и удалился в Литернум, думая сделать государство должником за свое собственное изгнание не меньше, чем за изгнание Ганнибала.
4. Я осмотрел дом, построенный из тесаного камня; стену, окружающую лес; также башни, укрепленные с обеих сторон с целью защиты дома; колодец, скрытый среди построек и кустарника, достаточно большой, чтобы содержать целую армию; и маленькую купальню, погруженную в темноту в соответствии со старым стилем, поскольку наши предки думали, что горячую ванну можно принимать только в темноте. Поэтому для меня было большим удовольствием сравнить методы Сципиона с нашими собственными. 5. Подумайте, в этом крошечном углублении “ужас Карфагена", которому Рим должен благодарить за то, что его не брали в плен больше одного раза, имел обыкновение омывать тело, утомленное работой в полях! Ибо он привык сам заниматься делами и возделывать землю собственными руками, как это имели обыкновение делать старые добрые римляне. Он стоял под этой грязной крышей, и этот пол, каким бы убогим он ни был, выдержал его вес.
6. Но кто в наши дни смог бы вынести такое мытье? Мы считаем себя бедными и подлыми, если наши стены не украшены большими и дорогими зеркалами; если наш александрийский мрамор не украшен мозаикой из нумидийского камня, если его границы не покрыты со всех сторон сложными узорами, выполненными в разных цветах, как картины; если наши сводчатые потолки не утоплены в стекле; если наши бассейны не облицованы тазийским мрамором, который когда-то был редким и чудесным зрелищем в бассейнах любого храма, в которые мы опускаем наши тела после того, как они ослабли от обильного потоотделения; и, наконец, если вода не остыла. наливается из серебряных кранов. 7. До сих пор я говорил об обычных купальнях; что я скажу, когда перейду к купальням вольноотпущенников? Какое огромное количество статуй, колонн, которые ничего не поддерживают, но построены для украшения, просто для того, чтобы тратить деньги! И какие массы воды с грохотом падают с уровня на уровень! Мы стали такими роскошными, что у нас не будет ничего, кроме драгоценных камней, по которым можно ходить.
8. В этой ванне Сципиона есть крошечные щели – вы не можете назвать их окнами – вырезанные в каменной стене таким образом, чтобы пропускать свет, не ослабляя укрепления; однако в наши дни люди считают ванны пригодными только для моли, если они не устроены так, что солнце весь день попадает в них через самые широкие окна, если люди не могут одновременно мыться и загорать, и если они не могут смотреть из своих ванн на просторы суши и моря. Так оно и происходит; заведения, которые привлекали толпы и вызывали восхищение при первом открытии, избегаются и возвращаются в категорию почтенного антиквариата, как только роскошь изобретает какое-нибудь новое устройство, к своей собственной окончательной гибели. 9. Однако в первые дни бань было немного, и они не были оборудованы какой-либо витриной. Ибо зачем людям так тщательно обустраивать то, что стоит всего пенни и было изобретено для использования, а не просто для наслаждения? Купальщиков тех дней не обливали водой, и она не всегда была свежей, как из горячего источника; и они не верили, что вообще имеет значение, насколько идеально чистой была вода, в которую они должны были оставить свою грязь. 10. О боги, какое удовольствие входить в эту темную ванну, покрытую обычным подобием крыши, зная, что там твой герой Катон в роли эдила, или Фабий Максим, или один из Корнелиев, собственными руками нагрел воду! Ибо это также было обязанностью благороднейших эдилов – входить в эти места, к которым прибегало население, и требовать, чтобы их очистили и нагрели до температуры, требуемой соображениями пользы и здоровья, а не до температуры, которую люди недавно ввели в моду, такой же сильной, как пожар, – настолько сильной, что раба, осужденного за какое-то уголовное преступление, теперь следовало бы искупать заживо! Мне кажется, что в наши дни нет разницы между “баня горит” и “баня теплая”.
11. Как некоторые люди в наши дни осуждают Сципиона как грубияна за то, что он не пропускал дневной свет в свою парилку через широкие окна, или за то, что он не жарился на ярком солнце и не бездельничал, пока не смог потушиться в горячей воде! “Бедный дурачок, - говорят они, - он не знал, как жить! Он не мылся в фильтрованной воде; она часто была мутной, а после сильных дождей почти мутной!” Но для Сципиона не имело большого значения, приходилось ли ему мыться таким образом; он ходил туда, чтобы смыть пот, а не мазь. 12. И как, по-вашему, ответят мне определенные люди? Они скажут: “Я не завидую Сципиону; это была настоящая жизнь изгнанника – мириться с такими ваннами!” Друг, если бы ты был мудрее, ты бы знал, что Сципион мылся не каждый день. Те, кто рассказывал нам о старинных обычаях Рима, утверждают, что римляне ежедневно мыли только руки и ноги - потому что именно на этих членах скапливалась грязь в ходе их ежедневного труда – и мылись полностью только раз в неделю. Здесь кто-нибудь возразит: “Да, они, очевидно, были довольно грязными парнями! Как от них, должно быть, воняло!” Но от них пахло лагерем, фермой и героизмом. Теперь, когда появились первоклассные купальни, мужчины действительно стали грязнее, чем раньше. 13. Что говорит Гораций Флакк, когда хочет описать негодяя, известного своей чрезмерной роскошью? Он говорит. “ Букциллус пахнет духами. Покажите мне Букциллуса в наши дни; от него пахло бы настоящим козлиным запахом – он занял бы место Гаргония, с которым Гораций в том же отрывке противопоставлял его. В настоящее время недостаточно использовать мазь, если только вы не наносите свежий слой два или три раза в день, чтобы она не испарялась на теле. Но почему мужчина должен хвастаться этим парфюмом, как если бы он был его собственным?
14. Если то, что я говорю, покажется вам слишком пессимистичным, отнесите это к загородному дому Сципиона, где я получил урок от Эгиала, самого заботливого домохозяина, а ныне владельца этого поместья; он научил меня, что дерево можно пересадить, независимо от того, сколько ему лет. Мы, старики, должны усвоить эту заповедь, ибо нет никого из нас, кто не сажал бы оливковый сад для своего преемника. Я видел, как они приносят плоды в положенный срок после трех или четырех лет бесплодия. 15. И ты тоже будешь в тени дерева, которое
Растет медленно, но дарит тень для поднятия настроения
Твои внуки в далекие годы,
как говорит наш поэт Вергилий. Однако Вергилий искал не то, что было ближе всего к истине, а то, что было наиболее подходящим, и стремился не научить фермера, а доставить удовольствие читателю. 16. Например, опуская все остальные его ошибки, я процитирую отрывок, в котором мне сегодня было поручено обнаружить ошибку:
Весной тоже посей фасоль, о растение клевер,
Тебя приветствуют осыпающиеся борозды; и
просо требует ежегодного ухода.
По следующему случаю вы можете судить, следует ли высаживать эти растения одновременно или же весной следует посеять и то, и другое. На момент написания статьи сейчас июнь, а мы уже приближаемся к июлю; и я видел, как в этот самый день фермеры собирают бобы и сеют просо.
17. Но вернемся снова к нашему оливковому саду. Я видел, как его сажали двумя способами. Если деревья были большими, Эгиалус брал их стволы и обрезал ветви длиной в один фут каждая; затем он пересаживал их вместе с шаром, предварительно обрезав корни, оставляя только толстую часть, с которой свисают корни. Он намазал это место навозом и вставил в яму, не только насыпав вокруг нее землю, но и затоптав и придавив ее. 18. По его словам, нет ничего более эффективного, чем этот процесс упаковки; другими словами, он защищает от холода и ветра. Кроме того, ствол не так сильно встряхивают, и по этой причине укладка позволяет молодым корням выйти наружу и закрепиться в почве. Они, по необходимости, еще мягкие; их можно лишь слегка придержать, и при очень легком встряхивании они вырываются с корнем. Более того, Эгиалус очищает этот шарик, прежде чем накрыть его. Ибо он утверждает, что новые корни прорастают из всех частей, которые были обрезаны. Более того, сам ствол не должен возвышаться над землей более чем на три-четыре фута. Ибо, таким образом, снизу сразу же вырастет густая поросль, и не будет большого пня, полностью сухого и засохшего, как в случае со старыми оливковыми садами. 19. Второй способ их рассадки был следующим: он рассадил таким же образом ветви, которые были крепкими и с мягкой корой, какими обычно бывают у молодых саженцев. Они растут немного медленнее, но, поскольку вырастают практически из среза, в них нет шероховатости или уродства.
20. Это я тоже недавно видел – выдержанную виноградную лозу, пересаженную со своей собственной плантации. В этом случае волокна также следует собрать вместе, если это возможно, а затем более щедро укрыть стебель винограда, чтобы корни могли прорастать даже из подвоя. Я видел такие посадки не только в феврале, но и в самом конце марта; растения цепляются за чужеродные вязы и обнимают их. 21. Но он заявляет, что всем деревьям, которые, так сказать, “толстостебельные”, следует помогать поливать из резервуаров; если у нас есть такая помощь, мы сами создаем дождь.
Я не намерен больше рассказывать тебе об этих правилах, чтобы, как Эгиалус поступил со мной, я не готовил тебя к тому, чтобы ты стал моим конкурентом. Прощай.
LXXXVII. Несколько аргументов в пользу простой жизни
1. “Я потерпел кораблекрушение еще до того, как поднялся на борт”. Я не буду рассказывать, как это произошло, чтобы вы не сочли это еще одним из парадоксов Стоиков; и все же я буду, когда бы вы ни захотели слушать, нет, даже если вы не захотите, доказывать вам, что эти слова ни в коем случае не являются ложью или столь удивительными, как может показаться на первый взгляд. Тем временем путешествие показало мне вот что: как много у нас лишнего; и как легко мы можем решиться избавиться от вещей, потерю которых, когда с ними необходимо расстаться, мы не ощущаем.
2. Мы с моим другом Максимусом провели два счастливых дня, взяв с собой очень мало рабов – одну повозку с грузом - и никаких принадлежностей, кроме того, что носили на себе. Матрас лежит на земле, а я на матрасе. Есть два коврика – один, чтобы расстелить под нами, и другой, чтобы укрыть нас. 3. Из нашего завтрака ничего нельзя было вычесть; на приготовление ушло не больше часа, и мы нигде не обходились без сушеного инжира, как и без табличек для письма. Если у меня есть хлеб, я использую инжир в качестве приправы; если нет, я рассматриваю инжир как замену хлебу. Поэтому они каждый день устраивают мне новогодний пир, и я делаю Новый Год счастливым и процветающим благодаря добрым мыслям и величию души; ибо душа никогда не бывает более великой, чем тогда, когда она отбросила все постороннее и обеспечила себе мир, ничего не боясь, и богатство, не стремясь к богатству. 4. Транспортное средство, в котором я занял свое место, - фермерская повозка. Только ходьбой мулы показывают, что они живы. Возница босиком, и не потому, что сейчас лето. Я едва могу заставить себя пожелать, чтобы другие считали эту повозку моей. Видите ли, мое ложное смущение по поводу правды все еще сохраняется; и всякий раз, когда мы встречаемся с более роскошной компанией, я невольно краснею – доказательство того, что это поведение, которое я одобряю и которому аплодирую, еще не обрело во мне твердого и непоколебимого уклада. Тот, кто краснеет, когда едет в погремушке, будет хвастаться, когда будет ездить с шиком.
5. Итак, мой прогресс все еще недостаточен. У меня пока не хватает смелости открыто признать свою бережливость. И все же меня беспокоит, что думают обо мне другие путешественники. Но вместо этого мне действительно следовало бы высказать мнение, противоположное тому, во что верит человечество, сказав: “Вы безумны, вас ввели в заблуждение, ваше восхищение посвящает себя ненужным вещам! Вы ни одного человека не оцениваете по его реальной ценности. Когда речь идет о собственности, вы таким образом самым скрупулезным образом подсчитываете тех, кому вы должны одолжить либо деньги, либо пособия; поскольку к настоящему времени вы также вносите пособия в качестве платежей в свою бухгалтерскую книгу. 6. Вы говорите. ‘Его владения обширны, но долги велики’. ‘У него прекрасный дом, но он построил его на заемный капитал’. ‘Ни один человек не выставит более блестящую свиту за короткий срок, но он не может расплатиться со своими долгами’. ”Если он расплатится со своими кредиторами, у него ничего не останется". " То же самое вы почувствуете себя обязанным сделать и во всех других случаях – выяснить путем исключения сумму фактического имущества каждого человека.
7. Я полагаю, вы называете человека богатым только потому, что его золотая посуда всегда с ним в путешествиях, потому что он обрабатывает землю во всех провинциях, потому что он ведет большую бухгалтерскую книгу, потому что у него есть поместья недалеко от города, такие большие, что люди были бы недовольны, если бы он держал их на бесплодных землях Апулии. Но после того, как вы упомянули все эти факты, он беден. И почему? Он в долгах. “До какой степени?” вы спросите. За все, что у него есть. Или, может быть, вы думаете, что имеет значение, брал ли человек взаймы у другого человека или у Судьбы. 8. Что хорошего в мулах, облаченных в форменную ливрею? Или в украшенных колесницах и
Кони, разукрашенные пурпуром и гобеленами,
С золотыми доспехами на шеях,
Чавкающие желтыми удилами, все в золоте?
Ни хозяин, ни мул не становятся лучше от такой экипировки.
9. Цензор Марк Катон, чье существование помогало государству не меньше, чем существование Сципиона, – ибо, пока Сципион сражался с нашими врагами, Катон боролся против нашей порочной морали, – обычно ездил верхом на осле, причем на осле, который нес седельные сумки с необходимыми вещами хозяина. О, как бы я хотел увидеть, как он встретит сегодня на дороге одного из наших щеголей со своими всадниками и нумидийцами и поднимет перед собой огромное облако пыли! Ваш денди, без сомнения, показался бы утонченным и ухоженным по сравнению с Марком Катоном, вашим денди, который среди всех своих роскошных принадлежностей главным образом озабочен тем, потянуться ли ему за мечом или за охотничьим ножом. 10. О, какая слава временам, в которые он жил, для полководца, отпраздновавшего триумф, цензора и, что наиболее примечательно из всех, Катона, довольствоваться одной клячей, и притом менее чем целой клячей! Ибо часть животного была вытеснена поклажей, которая свисала с обоих боков. Не предпочли бы вы поэтому скакуна Катона, этого единственного скакуна, которого носил под седлом сам Катон, целой свите щеголя, состоящей из упитанных пони, испанских кобыл и рысаков? 11. Я вижу, что работе с такой темой не будет конца, пока я сам не поставлю точку. Поэтому я сейчас замолчу, по крайней мере, в отношении подобных излишеств; несомненно, человек, который первым назвал их “помехами”, имел пророческое предчувствие, что они будут именно такими, какими являются сейчас. Сейчас я хотел бы ознакомить вас с силлогизмами, пока еще очень немногочисленными, принадлежащими нашей школе и имеющими отношение к вопросу о добродетели, которой, по нашему мнению, достаточно для счастливой жизни.
12. “То, что хорошо, делает людей хорошими. Например, то, что хорошо в музыкальном искусстве, делает музыканта. Но случайные события не делают хорошего человека; следовательно, случайные события - это не товар ”. Перипатетики отвечают на это, говоря, что посылка ложна; что люди не во всех случаях становятся хорошими благодаря тому, что является хорошим; что в музыке есть что-то хорошее, например флейта, арфа или орган, подходящие для сопровождения пения; но что ни один из этих инструментов не делает музыканта. 13. Тогда мы ответим: “Вы не понимаете, в каком смысле мы использовали фразу ‘то, что хорошо в музыке’. Ибо мы имеем в виду не то, что вооружает музыканта, а то, что делает музыканта; вы, однако, имеете в виду инструменты искусства, а не само искусство. Однако, если что-то в музыкальном искусстве хорошо, это в любом случае сделает музыканта”. 14. И я хотел бы выразить эту идею еще более четко. Мы определяем добро в музыкальном искусстве двумя способами: во-первых, то, что помогает исполнению музыканта, и, во-вторых, то, что помогает его искусству. Теперь музыкальные инструменты имеют отношение к его исполнению, такие как флейты, органы и арфы; но они не имеют отношения к самому искусству музыканта. Ибо он художник даже без них; возможно, ему не хватает способности практиковать свое искусство. Но добро в человеке не одинаково двояко, ибо благо человека и благо жизни - это одно и то же.
15. “То, что может выпасть на долю любого человека, каким бы низменным или презираемым он ни был, не является благом. Но богатство выпадает на долю потворствующего и дрессировщика гладиаторов; следовательно, богатство не является благом”. “Еще одна неправильная посылка, - говорят они, - ибо мы замечаем, что блага выпадают на долю людей самого низкого сорта не только в искусстве ученого, но и в искусстве врачевания или в искусстве навигации”. 16. Однако эти искусства не претендуют на величие души; они не поднимаются ни к каким высотам и не осуждают то, что может принести удача. Именно добродетель возвышает человека и ставит его выше того, что дорого смертным; добродетель не жаждет чрезмерно многого и не боится чрезмерно того, что называется добром или тем, что называется злом. Челидон, один из евнухов Клеопатры, обладал огромным состоянием; а недавно Наталис – человек, чей язык был столь же бесстыден, сколь и грязен, человек, чей рот использовался для выполнения самых мерзких функций, – стал наследником многих, а также нажил многих своих наследников. Что тогда? Это его деньги сделали его нечистым, или он сам запятнал свои деньги? Деньги попадают в руки определенных людей, как шиллинг попадает в канализацию. 17. Добродетель стоит превыше всего подобного. Он оценивается в монетах собственной чеканки; и он не считает ни одну из этих случайных неожиданностей хорошей. Но медицина и мореплавание не запрещают себе и своим последователям восхищаться подобными вещами. Тот, кто не является хорошим человеком, тем не менее, может быть врачом, или пилотом, или ученым – да, точно так же хорошо, как он может быть поваром! Тот, на чью долю выпадает обладание чем-то неслучайным, не может быть назван случайным человеком: личность того же сорта, что и то, чем он обладает. 18. Сейф стоит только того, что в нем хранится; или, скорее, это просто принадлежность к тому, что в нем хранится. Кто когда-либо назначал какую-либо цену за полный кошелек, кроме цены, установленной путем подсчета внесенных в него денег? Это также относится к владельцам больших поместий: они являются лишь аксессуарами и второстепенными вещами к их имуществу.
Почему же тогда мудрец велик? Потому что у него великая душа. Соответственно, верно, что то, что выпадает на долю даже самого презренного человека, не является благом. 19. Таким образом, я никогда не рассматривал бы бездеятельность как благо; ибо даже древесная лягушка и блоха обладают этим качеством. Я также не должен рассматривать отдых и свободу от неприятностей как благо; ибо что может быть более праздным, чем червяк? Вы спрашиваете, что производит мудрого человека? То, что производит бога. Вы должны признать, что в мудром человеке есть элемент благочестия, небесности, величия. Добро не приходит к каждому, и оно не позволяет какому-либо случайному человеку обладать им. 20. Вот:
Какие плоды приносит или не будет приносить каждая страна;
Здесь кукуруза, а там виноградная лоза растут богаче.
А в других местах все еще нежные деревья и трава
непрошеною окутываются зеленью. Видишь ли ты,
как Тмолус поставляет свои благовония из шафрана,
А слоновая кость поступает из Индии; мягкая Шеба посылает
Свои благовония, а обнаженные Халибы
Свое железо.
21. Эти продукты распределены по отдельным странам для того, чтобы люди могли быть ограничены в торговле между собой, каждый из которых, в свою очередь, ищет что-то у своего соседа. Итак, Высшее Благо также имеет свою собственную обитель. Оно растет не там, где растет слоновая кость или железо. Вы спрашиваете, где обитает Высшее Благо? В душе. И пока душа не будет чистой и святой, в ней нет места для Бога.
22. “Добро не проистекает из зла. Но богатство проистекает из жадности; следовательно, богатство не является благом”. “Неправда, - говорят они, - что добро не проистекает из зла. Ибо деньги проистекают из святотатства и воровства. Соответственно, хотя святотатство и воровство являются злом, все же они являются злом только потому, что приносят больше зла, чем добра. Ибо они приносят выгоду; но эта выгода сопровождается страхом, беспокойством и пытками ума и тела”. 23. Тот, кто говорит это, волей-неволей должен признать, что святотатство, хотя и является злом, потому что оно приносит много зла, все же отчасти является добром, потому что оно приносит определенное количество добра. Что может быть чудовищнее этого? Мы, безусловно, действительно убедили мир в том, что святотатство, воровство и прелюбодеяние следует рассматривать как одно из благ. Сколько есть мужчин, которые не краснеют при воровстве, сколько тех, кто хвастается тем, что совершил прелюбодеяние! За мелкое святотатство полагается наказание, но святотатство большого масштаба чествуется триумфальным шествием. 24. Кроме того, святотатство, если оно в каком-то отношении полностью благое, также будет почетным и будет называться правильным поведением; ибо это поведение касается нас самих. Но ни один человек, серьезно поразмыслив, не признает этой идеи.
Следовательно, добро не может возникнуть из зла. Ибо, если, как вы возражаете, святотатство является злом по той единственной причине, что оно приносит много зла, если вы только освободите святотатство от наказания за него и пообещаете ему неприкосновенность, святотатство будет полностью благим. И все же худшее наказание за преступление кроется в самом преступлении. 25. Я утверждаю, что вы ошибаетесь, если предполагаете приберечь наказание для палача или тюрьмы; преступление наказывается сразу после его совершения; нет, скорее, в тот момент, когда оно совершено. Следовательно, добро не проистекает из зла, так же как смоквы не вырастают из оливковых деревьев. То, что растет, соответствует своему семени; и товары не могут отличаться от своего класса. Как благородное не вырастает из низкого, так и добро не вырастает из зла. Ибо благородное и доброе тождественны.
26. Некоторые представители нашей школы возражают против этого утверждения следующим образом: “Давайте предположим, что деньги, взятые из какого бы то ни было источника, являются товаром; даже если они взяты в результате акта святотатства, деньги по этой причине не происходят от святотатства. Вы можете понять, что я имею в виду, на следующей иллюстрации: в одном и том же сосуде находится кусок золота и змея. Я говорю, что если вы берете золото из кувшина, то не только потому, что там тоже есть змея, кувшин дает мне золото – потому что в нем тоже есть змея, – но он дает золото, несмотря на то, что в нем тоже есть змея. Точно так же кощунство проистекает из выгоды, не только потому, что кощунство - это низменное и проклятое деяние, но и потому, что оно содержит в себе еще и выгоду. Как змей в кувшине - это зло, а не золото, которое лежит там, рядом со змеей, так и в акте святотатства зло - это преступление, а не выгода”. 27. Но я отличаюсь от этих людей, ибо условия в каждом конкретном случае совсем не одинаковы. В одном случае я могу взять золото без змеи, в другом я не могу получить прибыль, не совершив святотатства. Выгода в последнем случае не лежит бок о бок с преступлением; она смешана с преступлением.
28. “То, что, пока мы желаем достичь этого, влечет за собой множество зол, не является благом. Но в то время как мы желаем достичь богатства, мы становимся вовлеченными во множество зол; следовательно, богатство не является благом”. “Ваша первая посылка, - говорят они, - содержит два значения; первое: мы становимся вовлеченными во множество зол, в то время как мы желаем достичь богатства. Но мы также становимся вовлеченными во многие пороки, в то время как желаем достичь добродетели. Один человек, путешествуя с целью продолжения своих исследований, терпит кораблекрушение, а другой попадает в плен. 29. Второе значение заключается в следующем: то, из-за чего мы становимся вовлеченными во зло, не является благом. И из нашего утверждения логически не следует, что мы становимся вовлеченными во зло из-за богатства или удовольствия; в противном случае, если именно из-за богатства мы становимся вовлеченными во многие пороки, богатство не только не является благом, но оно положительно является злом. Вы, однако, просто утверждаете, что они не являются благом. Более того, - говорит возражающий, - вы допускаете, что богатство приносит некоторую пользу. Вы относите их к преимуществам; и все же на этом основании они даже не могут быть преимуществом, ибо именно из-за погони за богатством мы терпим большие неудобства”. 30. Некоторые люди отвечают на это возражение следующим образом: “Вы ошибаетесь, если приписываете богатству недостатки. Богатство никому не вредит; в каждом случае ему вредит собственная глупость человека или порочность его ближнего, точно так же, как меч сам по себе не убивает; это просто оружие, используемое убийцей. Богатство само по себе не вредит вам, просто потому, что именно из-за богатства вы терпите вред”.
31. Я думаю, что рассуждения Посидония лучше: он считает, что богатство является причиной зла не потому, что само по себе оно приносит какое-либо зло, а потому, что оно подстрекает людей к тому, что они готовы творить зло. Ибо действующая причина, которая обязательно сразу же причиняет вред, - это одно, а предшествующая причина - совсем другое. Именно эта предшествующая причина присуща богатству; оно возвышает дух и порождает гордыню, оно вызывает непопулярность и выбивает из колеи разум до такой степени, что простая репутация обладателя богатства, хотя и причиняет нам вред, тем не менее доставляет удовольствие. 32. Однако все блага должным образом должны быть свободны от порицания; они чисты, они не развращают дух и не искушают нас. Они действительно возвышают и расширяют дух, но без надменности. Те вещи, которые являются благами, порождают уверенность, но богатство порождает бесстыдство. То, что является благом, придает нам величие души, но богатство наделяет нас высокомерием. А высокомерие - это не что иное, как ложная демонстрация величия.
33. “Согласно этому аргументу, - говорит возражающий, - богатство не только не является благом, но и является положительным злом”. Теперь, они были бы злом, если бы причиняли вред самим себе, и если бы, как я заметил, это была действенная причина, которая им присуща; на самом деле, однако, это предшествующая причина, которая присуща богатству, и действительно, это та причина, которая не просто возбуждает дух, фактически увлекает его силой. Да, богатство осыпает нас подобием добра, которое похоже на реальность и завоевывает доверие в глазах многих людей. 34. Предшествующая причина присуща также добродетели; именно она вызывает зависть, ибо многие люди становятся непопулярными из-за своей мудрости, а многие - из-за своей справедливости. Но эта причина, хотя и присуща добродетели, не является результатом самой добродетели и не является простым подобием реальности; более того, напротив, гораздо больше реальности соответствует то видение, которое добродетель озаряет души людей, призывая их любить его и восхищаться им.
35. Посидоний считает, что силлогизм следует сформулировать следующим образом: “Вещи, которые не придают душе ни величия, ни уверенности, ни свободы от забот, не являются благами. Но богатство, здоровье и подобные условия не дают ничего из этого; следовательно, богатство и здоровье - это не товары ”. Затем он развивает этот силлогизм еще дальше следующим образом: “Вещи, которые не придают душе ни величия, ни уверенности, ни свободы от забот, но, с другой стороны, порождают в ней высокомерие, тщеславие и дерзость, являются злом. Но вещи, которые являются подарком Судьбы, толкают нас на эти дурные пути. Следовательно, эти вещи не являются благами”. 36. “Но, ” говорит возражающий, - при таком рассуждении вещи, которые являются подарком Судьбы, даже не будут преимуществами”. Нет, преимущества и товары находятся в разных ситуациях. Преимущество - это то, что содержит больше полезности, чем раздражения. Но товар должен быть несмешанным и без элемента вредности. Вещь не является хорошей, если в ней больше пользы, чем вреда, но только если в ней нет ничего, кроме пользы. 37. Кроме того, преимущества могут быть приписаны животным, людям, которые далеки от совершенства, и глупцам. Следовательно, к выгодному может примешиваться элемент недостатка, но слово “выгодный” используется по отношению к соединению, потому что о нем судят по его преобладающему элементу. Однако добро может быть приписано только мудрому человеку; оно обязательно должно быть без примеси,
38. Приободритесь; вам осталось распутать только один узел, хотя это узел для Геркулеса: “Добро не проистекает из зла. Но богатство является результатом многочисленных случаев бедности; следовательно, богатство не является благом”. Этот силлогизм не признается нашей школой, но перипатетики как придумывают его, так и дают его решение. Посидоний, однако, отмечает, что эта ошибочность, которой пользовались все школы диалектики, опровергается Антипатром следующим образом: 39. “Слово ‘бедность’ используется для обозначения не обладания чем-либо, а не-обладания или, как выражались древние, лишения (поскольку греки используют фразу ‘путем лишения", что означает "отрицательно"). ‘Бедность’ определяет не то, что есть у человека, а то, чего у него нет. Следовательно, не может быть полноты, возникающей в результате множества пустот; много положительных вещей и не так много недостатков составляют богатство. У вас, ” говорит он, - неправильное представление о том, что такое бедность. Ибо бедность означает не обладание малым, а не обладание большим; следовательно, она используется не из того, что человек имеет, а из того, чего ему не хватает”. 40. Мне было бы легче выразить свой смысл, если бы существовало латинское слово, которое могло бы перевести греческое слово, означающее “не обладающий”. Антипатр приписывает это качество бедности, но я, со своей стороны, не вижу, что еще такое бедность, как не обладание малым. Если когда-нибудь у нас будет достаточно свободного времени, мы исследуем вопрос: в чем суть богатства и в чем суть бедности; но когда придет время, мы также подумаем, не лучше ли попытаться смягчить бедность и избавить богатство от его высокомерия, чем придираться к словам, как будто вопрос о вещах уже решен.
41. Давайте предположим, что нас вызвали на собрание; на рассмотрение собрания был вынесен закон, касающийся отмены богатства. Поддерживаем ли мы это или выступаем против, если используем эти силлогизмы? Помогут ли нам эти силлогизмы добиться того, что римский народ будет требовать бедности и восхвалять ее – бедность, основу и дело их империи, – и, с другой стороны, будет в страхе сжиматься от своего нынешнего богатства, размышляя о том, что они нашли его среди жертв своих завоеваний, что богатство является источником, из которого погоня за должностями, взяточничество и беспорядки ворвались в город, некогда отличавшийся предельной щепетильностью и трезвостью, и что из-за богатства слишком щедро выставляются трофеи покоренных народов; размышляя, наконец, о том, что все, что есть у одного народа, есть у другого? вырванный у всех остальных, еще легче может быть вырван всеми у одного? Более того, было бы лучше поддерживать этот закон своим поведением и подчинять свои желания прямым нападением, а не обходить их логикой. Если мы можем, давайте говорить смелее; если нет, давайте говорить более откровенно.
LXXXVIII. О гуманитарных и профессиональных исследованиях
1. Вы хотели узнать мои взгляды на гуманитарные науки. Мой ответ таков: я не уважаю учебу и не считаю хорошей ни одну учебу, которая приводит к зарабатыванию денег. Такие занятия приносят прибыль и полезны лишь постольку, поскольку они подготавливают ум и не вовлекают его постоянно. Задерживаться на них следует только до тех пор, пока ум не сможет занять себя ничем большим; это наше ученичество, а не настоящая работа. 2. Отсюда вы понимаете“ почему "гуманитарные науки” так называются; это потому, что они являются исследованиями, достойными свободнорожденного джентльмена. Но есть только одно по–настоящему либеральное изучение - то, которое дает человеку свободу. Это изучение мудрости, и это изучение возвышенное, смелое и великодушное. Все остальные предметы ничтожны и ребячески наивны. Вы, конечно, не верите, что есть что-то хорошее в каком-либо из предметов, преподавателями которых, как вы видите, являются люди самого низкого пошиба? Нам не следовало изучать такие вещи; нам следовало бы покончить с их изучением.
Некоторые люди решили, что спорный вопрос в отношении гуманитарных наук заключается в том, делают ли они людей хорошими; но они даже не заявляют и не стремятся к знанию этого конкретного предмета. 3. Ученый занимается исследованиями языка, и если у него есть желание продвинуться дальше, он работает над историей или, если он хочет расширить свой кругозор до самых дальних пределов, над поэзией. Но что из этого прокладывает путь к добродетели? Произнося слоги, исследуя слова, заучивая пьесы или устанавливая правила чтения поэзии, что во всем этом есть такого, что избавляет человека от страха, искореняет желание или обуздывает страсти? 4. Вопрос в том, учат ли такие люди добродетели или нет? Если они не учат этому, то и не передают ее. Если они действительно учат этому, то они философы. Хотели бы вы знать, как случилось, что они заняли кафедру не для того, чтобы учить добродетели? Посмотрите, насколько непохожи их предметы; и все же их предметы были бы похожи друг на друга, если бы они преподавали одно и то же.
5. Возможно, они заставляют вас поверить, что Гомер был философом, хотя сами опровергают это теми же аргументами, с помощью которых пытаются это доказать. Ибо иногда они делают из него стоика, который не одобряет ничего, кроме добродетели, избегает удовольствий и отказывается поступиться честью даже ценой бессмертия; иногда они делают из него эпикурейца, восхваляющего состояние покоя, проводящего свои дни в пиршествах и песнях; иногда перипатетика, классифицирующего добро тремя способами; иногда Академика, считающего, что все вещи ненадежны. Ясно, однако, что ни одна из этих доктрин не должна быть заимствована у Гомера только потому, что все они там есть; ибо они несовместимы друг с другом. Мы действительно можем признать перед этими людьми, что Гомер был философом; но, несомненно, он стал мудрецом еще до того, как начал разбираться в поэзии. Итак, давайте узнаем о тех конкретных вещах, которые сделали Гомера мудрым.
6. Для меня, конечно, не более важно исследовать, был ли Гомер или Гесиод более старшим поэтом, чем знать, почему Гекуба, хотя и моложе Елены, выглядела так прискорбно. Какой, по вашему мнению, был бы смысл пытаться определить соответствующий возраст Ахилла и Патрокла? 7. Поднимаете ли вы вопрос: “Через какие регионы странствовал Улисс?” вместо того, чтобы пытаться постоянно уберечь нас от того, чтобы сбиться с пути? У нас нет времени выслушивать лекции по вопросу, был ли он мореплавателем между Италией и Сицилией или за пределами известного нам мира (действительно, столь долгое странствие не могло иметь места в его узких пределах); мы сами сталкиваемся с душевными бурями, которые ежедневно подбрасывают нас, и наша порочность ввергает нас во все беды, которые терзали Улисса. Для нас никогда не бывает недостатка в красоте, которая соблазняет наш взор, или в враге, который нападает на нас; на этой стороне - дикие чудовища, которые наслаждаются человеческой кровью, на той стороне - коварные соблазны слуха, а там - кораблекрушение и все разнообразные категории несчастий. Лучше покажи мне на примере Улисса, как я должен любить свою страну, свою жену, своего отца и как, даже потерпев кораблекрушение, я должен плыть к этим целям, какими бы благородными они ни были. 8. Зачем пытаться выяснить, была ли Пенелопа образцом чистоты или же она вызывала смех у своих современников? Или она заподозрила, что мужчина, стоящий рядом с ней, был Улиссом, еще до того, как узнала, что это он? Лучше научи меня, что такое чистота, и какое великое благо мы имеем в ней, и находится ли оно в теле или в душе.
9. Теперь я перенесу свое внимание на музыканта. Вы, сэр, учите меня, как высокие и басовые ноты гармонируют друг с другом, и как, хотя струны издают разные ноты, в результате получается гармония; лучше приведите мою душу в гармонию с самой собой и не позволяйте моим целям сбиваться с ритма. Ты показываешь мне, что такое скорбные тональности; лучше покажи мне, как посреди невзгод я могу удержаться от того, чтобы не произнести скорбную ноту. 10. Математик учит меня, как рассчитать размеры моих владений; но я предпочел бы, чтобы меня научили, как рассчитать то, чего достаточно для владения человеком. Он учит меня считать и приучает мои пальцы к жадности; но я бы предпочел, чтобы он объяснил мне, что в таких подсчетах нет смысла и что человек не становится счастливее, утомляя бухгалтеров своим имуществом, или, скорее, насколько бесполезна собственность для любого человека, который счел бы величайшим несчастьем, если бы от него потребовали подсчитывать по собственному разумению сумму своего имущества. 11. Какая мне польза в том, что я знаю, как распределить участок земли, если я не знаю, как разделить его со своим братом? Что толку в тщательном расчете размеров акра и в обнаружении ошибки, если какой-то участок едва ускользнул от моей измерительной палочки, если я испытываю озлобление, когда раздражительный сосед просто соскребает кусочек моей земли? Математик учит меня, как я могу не терять ни одной из своих границ; я, однако, стремлюсь научиться терять их все с легким сердцем. 12. “Но, ” следует ответ, - меня выгоняют с фермы, которой владели мой отец и дед!” Ну? Кто владел землей до вашего деда? Можете ли вы объяснить, какие люди (я не буду говорить, какой человек) владели им изначально? Вы вошли в него не как хозяин, а просто как арендатор. А чей вы арендатор? Если ваш иск будет удовлетворен, вы станете арендатором наследника. Юристы говорят, что общественная собственность не может быть приобретена частным образом путем владения; то, чем вы владеете и называете своей собственностью, является общественной собственностью – на самом деле, оно принадлежит человечеству в целом. 13. О, какое чудесное мастерство! Вы знаете, как измерить окружность; вы находите квадрат любой формы, который находится перед вами; вы вычисляете расстояния между звездами; нет ничего, что не входило бы в рамки ваших вычислений. Но если вы настоящий мастер своей профессии, измерьте мне разум человека! Скажите мне, насколько он велик или насколько ничтожен! Вы знаете, что такое прямая линия; но какая вам от этого польза, если вы не знаете, что такое прямая линия в нашей жизни?
14. Я подхожу к человеку, который хвастается своими знаниями о небесных телах, который знает
Туда, где прячется леденящая кровь звезда Сатурн,
И по какой орбите движется Меркурий.
Какую пользу принесет вам это знание? Что я буду встревожен, потому что Сатурн и Марс находятся в оппозиции, или когда Меркурий заходит вечером прямо на виду у Сатурна, вместо того, чтобы узнать, что эти звезды, где бы они ни находились, благоприятны и что они не подвержены изменениям? 15. Их ведет по бесконечному кругу судьба, по курсу, с которого они не могут свернуть. Они возвращаются в определенное время года; они либо приводят в движение, либо отмечают интервалы в работе всего мира. Но если они ответственны за все, что происходит, как это поможет вам познать секреты неизменного? Или, если они просто дают указания, что хорошего в том, чтобы предвидеть то, чего вы не можете избежать? Знаете вы об этих вещах или нет, они произойдут.
16. Узри мимолетное солнце,
Звезды, которые следуют за ним, и ты
Никогда Не обнаружишь, что завтрашний день обманет тебя,
Или тебя введут в заблуждение безоблачные ночи.
Однако было достаточно и полностью предопределено, что я буду в безопасности от всего, что может ввести меня в заблуждение. 17. “Что, ” скажете вы, - означает ‘завтрашний день никогда не обманет меня’? Все, что происходит без моего ведома, играет мне на руку. ”Я, со своей стороны, не знаю, чему быть, но я знаю, что может случиться. У меня не будет никаких опасений по этому поводу; я жду будущего во всей его полноте; и если оно хоть немного смягчится, я использую его по максимуму. Если завтрашний день относится ко мне по-доброму, это своего рода обман; но даже в этом он меня не обманывает. Ибо точно так же, как я знаю, что все может случиться, я знаю и то, что это произойдет не в каждом конкретном случае. Я готов к благоприятным событиям в любом случае, но я готов и ко злу.
18. В этом обсуждении вы должны быть терпимы ко мне, если я не буду следовать обычным курсом. Ибо я не соглашаюсь включать живопись в список свободных искусств, так же как скульптуру, обработку мрамора и другие подспорья к роскоши. Я также исключаю гуманитарные науки, борьбу и все знания, состоящие из масла и грязи; в противном случае я был бы вынужден принять также парфюмеров, поваров и всех других, кто отдает свой ум на службу нашим удовольствиям. 19. Ибо какой "либеральный” элемент есть в этих ненасытных потребителях рвотных средств, чьи тела откармливаются до упитанности, в то время как их умы худы и тупы? Или мы действительно верим, что обучение, которое они дают, является “либеральным” для римских юношей, которых наши предки учили стоять прямо и метать копье, владеть пикой, управлять лошадью и обращаться с оружием? Наши предки обычно не учили своих детей ничему, чему можно было научиться лежа. Но ни новая система, ни старая не учат и не воспитывают добродетель. Ибо какая нам польза от того, что мы направляем лошадь и контролируем ее скорость с помощью уздечки, а затем обнаруживаем, что наши собственные страсти, совершенно не сдерживаемые, несутся вместе с нами? Или победить многих противников в борьбе или боксе, а потом обнаружить, что мы сами побеждены гневом?
20. “Что же тогда, “ скажете вы, - гуманитарные науки ничего не вносят в наше благосостояние?” Очень многое в других отношениях, но совсем ничего в том, что касается добродетели. Ибо даже те искусства, о которых я говорил, хотя и, по общему признанию, низкого уровня – поскольку они зависят от ручной работы, – вносят большой вклад в обустройство жизни, но, тем не менее, не имеют ничего общего с добродетелью. И если вы спросите: “Почему же тогда мы обучаем наших детей гуманитарным наукам?” это не потому, что они могут даровать добродетель, а потому, что они готовят душу к восприятию добродетели. Точно так же, как “начальный курс” грамматики, как называли его древние, который давал мальчикам начальную подготовку, не обучает их свободным искусствам, но подготавливает почву для их раннего овладения этими искусствами, так и свободные искусства не ведут душу по пути добродетели, а лишь направляют ее в этом направлении.
21. Посидоний делит искусства на четыре класса: сначала у нас есть те, которые являются обычными и низменными, затем те, которые служат для развлечения, затем те, которые относятся к образованию мальчиков, и, наконец, свободные искусства. Обычные люди принадлежат к рабочим и занимаются всего лишь ручной работой; они озабочены обустройством жизни; в них нет притязаний на красоту или честь. 22. Искусство развлечения - это то, цель которого - доставить удовольствие глазу и слуху. К этому классу вы можете отнести машинистов сцены, которые изобретают строительные леса, которые поднимаются сами по себе, или полы, которые бесшумно поднимаются в воздух, и многие другие удивительные устройства, например, когда объекты, которые подходят друг к другу, затем разваливаются, или объекты, которые отделены друг от друга, затем соединяются автоматически, или объекты, которые стоят вертикально, затем постепенно разрушаются. Неопытный глаз поражается этим вещам; ибо такие люди восхищаются всем, что происходит без предупреждения, потому что они не знают причин. 23. Искусства, относящиеся к образованию мальчиков и в чем-то сходные с свободными искусствами, - это те, которые греки называют "циклом занятий”, а мы, римляне, называем “свободными”. Однако по–настоящему либеральны – или, скорее, правильнее назвать их “свободными” - только те, чья забота - добродетель.
24. “Но, - скажут, - точно так же, как есть часть философии, которая имеет отношение к природе, и часть, которая имеет отношение к этике, и часть, которая имеет отношение к рассуждению, так и эта группа свободных искусств также претендует на свое место в философии. Когда кто-то подходит к вопросам, связанным с природой, решение принимается с помощью слова математика. Следовательно, математика - это отдел той отрасли, которой она помогает”. 25. Но многие вещи помогают нам, но все же не являются частью нас самих. Нет, если бы это было так, они не помогли бы нам. Пища помогает организму, но не является его частью. Некоторую помощь нам оказывает математика; а математика так же необходима для философии, как плотник для математика. Но плотницкое дело не является частью математики, равно как и математика не является частью философии. 26. Более того, у каждого есть свои пределы; ибо мудрый человек исследует и познает причины природных явлений, в то время как математик следит за ними и вычисляет их количество и измерения. Мудрый человек знает законы, по которым существуют небесные тела, какие силы принадлежат им и какие атрибуты; астроном просто отмечает их приход и уход, правила, которые управляют их заходами и восходами, и случайные периоды, в течение которых они кажутся неподвижными, хотя на самом деле ни одно небесное тело не может стоять на месте. 27. Мудрый человек будет знать, что вызывает отражение в зеркале; но математик может просто сказать вам, как далеко тело должно находиться от отражения и какая форма зеркала произведет данное отражение. Философ продемонстрирует, что солнце - большое тело, в то время как астроном подсчитает, насколько оно велико, продвигаясь в познании с помощью своего метода проб и экспериментов; но для того, чтобы прогрессировать, он должен призвать на помощь определенные принципы. Однако никакое искусство не является самодостаточным, если фундамент, на котором оно покоится, зависит от простой благосклонности. 28. Итак, философия не просит милостей ни из какого другого источника; она все строит на своей собственной почве; но наука о числах – это, так сказать, структура, построенная на чужой земле - она строит все на чужой почве; она принимает первые принципы и, руководствуясь ими, приходит к дальнейшим выводам. Если бы он мог самостоятельно дойти до истины, если бы он был способен понять природу вселенной, я бы сказал, что это оказало бы большую помощь нашему разуму; ибо разум растет от соприкосновения с небесными вещами и вбирает в себя что-то свыше. Есть только одно, что приводит душу к совершенству – неизменное знание добра и зла. Но нет другого искусства, которое исследует добро и зло.
Я хотел бы остановиться на нескольких достоинствах. 29. Храбрость - это презрение к вещам, внушающим страх; она смотрит свысока, бросает вызов и сокрушает силы террора и все, что могло бы загнать нашу свободу под ярмо. Но укрепляют ли "гуманитарные науки” эту добродетель? Верность - самое святое благо в человеческом сердце; его не принуждают к предательству и не подкупают никакими наградами. Верность кричит: “Сожги меня, убей меня, убей меня! Я не предам своего доверия; и чем настойчивее будут пытать, чтобы узнать мою тайну, тем глубже в моем сердце я похороню ее!” Могут ли "свободные искусства” пробудить в нас такой дух? Умеренность контролирует наши желания; одних она ненавидит и подавляет, других регулирует и восстанавливает до здоровой степени, и она никогда не приближается к нашим желаниям ради них самих. Умеренность знает, что лучший показатель аппетита - это не то, что вы хотите съесть, а то, что вы должны съесть. 30. Доброта запрещает вам проявлять чрезмерную снисходительность по отношению к своим окружающим, и она запрещает вам быть жадным. На словах, на деле и в чувствах она проявляет себя нежной и обходительной ко всем людям. Она не считает чужое зло исключительно своим. И причина, по которой оно любит свое собственное благо, заключается главным образом в том, что однажды оно станет благом для другого. Учат ли “гуманитарные науки” человека такому характеру, как этот? Нет; не больше, чем они учат простоте, умеренности и самоограничению, бережливости и экономии, а также той доброте, которая бережет жизнь ближнего, как если бы это была твоя собственная, и знает, что не дело человека расточительно использовать своих ближних.
31. “Но, - говорит кто-то, - поскольку вы заявляете, что добродетель не может быть достигнута без "либеральных исследований", почему вы отрицаете, что они оказывают какую-либо помощь добродетели?” Потому что вы также не можете достичь добродетели без пищи; и все же пища не имеет ничего общего с добродетелью. Дерево не помогает кораблю, хотя корабль нельзя построить иначе, как из дерева. Я говорю, что нет никаких причин, по которым вы должны думать, что что-либо создается с помощью того, без чего это не может быть сделано. 32. Мы могли бы даже заявить, что достичь мудрости возможно и без “свободных исследований”; ибо, хотя добродетель - это то, чему нужно учиться, все же она не изучается посредством этих исследований.
Однако какие у меня есть основания предполагать, что тот, кто не разбирается в буквах, никогда не будет мудрым человеком, поскольку мудрость нельзя найти в буквах? Мудрость передает факты, а не слова; и, возможно, верно, что на память больше можно положиться, когда у нее нет поддержки извне. 33. Мудрость - это большая и вместительная вещь. Для нее нужно много свободного места. Человек должен узнать о вещах божественных и человеческих, о прошлом и будущем, эфемерном и вечном; и он должен узнать о Времени. Посмотрите, сколько вопросов возникает только относительно времени: во-первых, является ли оно чем-либо само по себе; во-вторых, существует ли что-либо до времени и вне времени; и опять же, началось ли время вместе со Вселенной или, поскольку что-то существовало еще до возникновения вселенной, существовало ли тогда и время? 34. Существует бесчисленное множество вопросов, касающихся одной только души: откуда она берется, какова ее природа, когда она начинает существовать и как долго она существует; переходит ли она из одного места в другое и меняет свое обиталище, последовательно переходя из одной животной формы в другую, или же она всего лишь рабыня, странствующая по вселенной после того, как ее освободят; материальна она или нет; что с ней станет, когда она перестанет использовать нас в качестве своего посредника; как она воспользуется своей свободой, когда сбежит из этой нынешней тюрьмы; забудет ли она все свое прошлое, и при этом момент начинает осознавать себя, когда, освобожденный от тела, он возносится к небесам.
35. Таким образом, какую бы фазу человеческих и божественных явлений вы ни постигли, вы будете утомлены огромным количеством вопросов, на которые нужно ответить, и вещей, которым нужно научиться. И для того, чтобы эти разнообразные и могущественные предметы могли свободно развлекать вашу душу, вы должны удалить оттуда все лишнее. Добродетель не подчинится этим нашим узким рамкам; великому субъекту нужно широкое пространство для движения. Пусть все остальное будет изгнано, и пусть грудь будет опустошена, чтобы обрести добродетель.
36. “Но знакомство со многими искусствами доставляет удовольствие”. Поэтому давайте сохраним только то из них, что существенно. Считаете ли вы достойным порицания того человека, который ставит ненужные вещи наравне с полезными и выставляет в своем доме напоказ дорогие предметы, но не считаете ли достойным порицания того, кто позволил себе погрязнуть в бесполезных предметах обучения? Это желание знать больше, чем достаточно, является своего рода невоздержанностью. 37. Почему? Потому что это неприличное увлечение свободными искусствами делает людей беспокойными, многословными, бестактными, самодовольными занудами, которые не могут научиться основному только потому, что они научились второстепенному. Ученый Дидим написал четыре тысячи книг. Мне было бы жаль его, если бы он прочитал столько же лишних томов. В этих книгах он исследует место рождения Гомера, кто на самом деле был матерью Энея, был ли Анакреонт в большей степени повесой или пьяницей, была ли Сафо плохой партией и другими проблемами, ответы на которые, если бы они были найдены, были бы немедленно забыты. Ну же, не говори мне, что жизнь длинна! 38. Нет, когда вы начнете рассматривать и наших соотечественников, я могу показать вам много произведений, которые следует срубить топором.
Именно ценой огромных затрат времени и огромного дискомфорта для ушей окружающих мы добиваемся такой похвалы, как эта: “Какой вы образованный человек!” Давайте удовлетворимся этой рекомендацией, какой бы она ни была менее общепринятой: “Какой вы хороший человек!” 39. Я это серьезно? Что ж, вы хотите, чтобы я развернул анналы мировой истории и попытался выяснить, кто первым написал стихи? Или, за неимением письменных свидетельств, должен ли я подсчитать количество лет, отделяющих Орфея от Гомера? Или мне заняться изучением абсурдных сочинений Аристарха, в которых он клеймил тексты стихов других людей, и растратить свою жизнь по слогам? Должен ли я тогда валяться в пыли геометра? Неужели я до сих пор забыл ту полезную пилу “Экономь свое время"? Должен ли я знать эти вещи? И что я могу предпочесть не знать?
40. Апион, ученый, который собирал толпы людей на свои лекции по всей Греции во времена Гая Цезаря и был признан гомероведом каждым государством, утверждал, что Гомер, закончив свои две поэмы, Илиаду и Одиссею, добавил к своему труду вступительную поэму, в которой он охватил всю Троянскую войну. Аргумент, который привел Апион в доказательство этого утверждения, состоял в том, что Гомер намеренно вставил в первую строку две буквы, которые содержали ключ к номеру его книг. 41. Человек, который хочет знать много вещей, должен знать такие вещи, как эти, и не должен думать обо всем времени, которое он теряет из-за плохого самочувствия, общественных обязанностей, личных обязанностей, повседневных обязанностей и сна. Измерьте это годами вашей жизни; в них нет места для всего этого.
42. До сих пор я говорил о гуманитарных науках; но подумайте, сколько лишнего и непрактичного материала содержится в философских трудах! По собственному желанию они также снизошли до установления четкого разделения слогов, до определения истинного значения союзов и предлогов; они завидовали ученым, завидовали математикам. Они переняли в свое искусство все излишества этих других искусств; в результате они больше знают о том, как осторожно говорить, чем о том, как осторожно жить. 43. Позвольте мне рассказать вам, к какому злу приводит чрезмерная точность и каким врагом истины она является! Протагор заявляет, что можно принять любую сторону по любому вопросу и обсуждать его с равным успехом - даже по самому этому вопросу, можно ли обсуждать каждый предмет с любой точки зрения. Навсифан утверждает, что в вещах, которые кажутся существующими, нет разницы между существованием и несуществованием. 44. Парменид утверждает, что из всего этого не существует ничего, что казалось бы существующим, кроме одной вселенной. Зенон Элейский устранил все трудности, устранив одну, ибо он заявляет, что ничего не существует. Пирронийская, мегарская, эретрийская и Академические школы - все они занимаются практически одной и той же задачей; они ввели новое знание, незнание. 45. Вы можете отметать все эти теории избыточными войсками “либеральных” исследований; один класс людей дает мне знания, которые мне бесполезны, другой класс лишает меня всякой надежды достичь знания. Конечно, лучше знать бесполезные вещи, чем ничего не знать. Одна группа философов не дает мне света, с помощью которого я мог бы направить свой взор к истине; другая выколачивает мне глаза и оставляет меня слепым. Если я придерживаюсь Протагора, то в схеме природы нет ничего, что не вызывало бы сомнений; если я придерживаюсь Навсифана, я уверен только в одном – что все сомнительно; если я придерживаюсь Парменида, то нет ничего, кроме Единого; если у Зенона, то нет даже Единого.
46. Кто же мы тогда? Что происходит со всеми этими вещами, которые нас окружают, поддерживают нас? Тогда вся вселенная становится суетной или обманчивой тенью. Я не могу с готовностью сказать, на кого я больше злюсь: на тех, кто хочет, чтобы мы ничего не знали, или на тех, кто не хочет оставить нам даже этой привилегии. Прощай.
LXXXIX. По части философии
1. Это полезный факт, который вы хотели бы знать, тот, который важен для того, кто стремится к мудрости, а именно, части философии и разделение ее огромного объема на отдельные элементы. Ибо, изучая части, мы можем легче подойти к пониманию целого. Я только хотел бы, чтобы философия предстала перед нашими глазами во всем ее единстве, подобно тому, как перед нами расстилается вся ширь небесного свода! Это было бы зрелище, очень напоминающее небесный свод. Ибо тогда, несомненно, философия восхитила бы всех смертных любовью к ней; мы отказались бы от всего того, что в нашем незнании того, что является великим, мы считаем великим. Однако, поскольку это не может выпасть на нашу долю, мы должны смотреть на философию так же, как люди смотрят на тайны небесного свода.
2. Разум мудреца, безусловно, охватывает всю систему философии, обозревая ее не менее быстрым взглядом, чем наши смертные глаза обозревают небеса; однако мы, кто должен прорваться сквозь мрак, мы, чье зрение подводит даже к тому, что находится под рукой, можем с большей легкостью увидеть каждый отдельный объект, даже если мы еще не можем постичь вселенную. Поэтому я выполню ваше требование и разделю философию на части, но не на лоскутки. Ибо полезно, чтобы философия была разделена, но не измельчена на куски. Точно так же, как трудно принять то, что бесконечно велико, так же трудно принять и то, что бесконечно мало. 3. Народ разделен на племена, армия - на века. Все, что выросло до больших размеров, легче идентифицировать, если его разбить на части; но части, как я уже отмечал, не должны быть бесчисленными по количеству и крошечными по размеру. Ибо чрезмерный анализ ошибочен точно так же, как и полное отсутствие анализа; все, что вы режете так мелко, что оно превращается в пыль, все равно что снова смешать в массу.
4. Поэтому, во-первых, если вы одобряете, я проведу различие между мудростью и философией. Мудрость - это совершенное благо человеческого разума; философия - это любовь к мудрости и стремление к ее достижению. Последняя стремится к цели, которой первая уже достигла. И понятно, почему философия была так названа. Ибо она признает самим своим названием объект своей любви. 5. Некоторые люди определили мудрость как знание божественных и человеческих вещей. Третьи говорят: “Мудрость - это знание божественных и человеческих вещей, а также их причин”. Эта добавленная фраза кажется мне излишней, поскольку причины всего божественного и человеческого являются частью божественной системы. Философия также определялась по-разному; некоторые называли ее “изучением добродетели”, другие - “изучением способов исправления разума”, а третьи - “поиском правильного разума”. 6. Одно практически установлено, а именно, что есть некоторая разница между философией и мудростью. На самом деле также невозможно, чтобы то, что ищется, и то, что ищет, были идентичны. Как существует большая разница между алчностью и богатством, когда одно является предметом страстного желания, а другое - его объектом, так и между философией и мудростью. Ибо одно является результатом и наградой другого. Философия ведет вперед, а мудрость - это цель. 7. Мудрость - это то, что греки называют σοφία. Римляне также имели обыкновение употреблять это слово в том смысле, в каком они сейчас употребляют и “философию”. Это, к вашему удовлетворению, докажут наши старинные национальные пьесы, а также эпитафия, высеченная на могиле Доссеннуса:
Остановись, незнакомец, и прочти мудрость Доссеннуса.
8. Однако некоторые представители нашей школы, хотя философия означала для них “изучение добродетели”, и хотя добродетель была искомой целью, а философия - искателем, тем не менее утверждали, что эти два понятия не могут быть разделены. Ибо философия не может существовать без добродетели, а добродетель - без философии. Философия - это изучение добродетели, однако посредством самой добродетели; но ни добродетель не может существовать без изучения самой себя, ни изучение добродетели не может существовать без самой добродетели. Ибо это не похоже на попытку попасть в цель с большой дистанции, когда стрелок и объект, в который нужно стрелять, находятся в разных местах. Точно так же, как дороги, ведущие в город, подходы к добродетели находятся вне самой добродетели; путь, по которому человек достигает добродетели, ведет через саму добродетель; философия и добродетель тесно связаны друг с другом.
9. Величайшие авторы и наибольшее число авторов утверждали, что существует три раздела философии – моральная, естественная и рациональная. Первый поддерживает душу в порядке; второй исследует вселенную; третий разрабатывает основные значения слов, их сочетания и доказательства, которые не дают лжи проникнуть внутрь и вытеснить истину. Но были и те, кто разделял философию, с одной стороны, на меньшее количество разделов, с другой - на большее. 10. Некоторые представители перипатетической школы добавили четвертый раздел, “гражданскую философию”, потому что он требует особой сферы деятельности и интересуется другим предметом. Некоторые добавили отдел, для обозначения которого они используют греческий термин “экономика”, наука об управлении собственным домашним хозяйством. Третьи сделали отдельный раздел для различных сфер жизни. Однако нет ни одного из этих подразделений, которое не входило бы в раздел, называемый "моральной” философией.
11. Эпикурейцы считали, что философия двояка: естественная и моральная; они покончили с рациональной ветвью. Затем, когда сами факты вынудили их различать двусмысленные идеи и разоблачать ошибки, скрытые под покровом истины, они сами также ввели раздел, которому дали название “судебная экспертиза и регулятивная деятельность”, который под другим названием является просто “рациональным”, хотя они считают, что этот раздел является вспомогательным к отделу “естественной” философии. 12. Киренейская школа упразднила как естественную, так и рациональную часть и довольствовалась только моральной стороной; и все же эти философы также включают под другим названием то, что они отвергли. Ибо они делят моральную философию на пять частей: (1) Чего следует избегать и к чему стремиться, (2) Страсти, (3) Действия, (4) Причины, (5) Доказательства. Итак, причины вещей действительно относятся к “естественному” разделению, доказательства - к “рациональному". 13. Аристон Хиосский заметил, что естественное и рациональное не только излишни, но и противоречат друг другу. Он даже ограничил понятие “мораль”, которое было всем, что ему оставалось; ибо он отменил ту рубрику, которая включала советы, утверждая, что это дело педагога, а не философа – как будто мудрый человек был кем-то иным, кроме педагога человеческого рода!
14. Следовательно, поскольку философия троична, давайте сначала начнем приводить в порядок моральную сторону. Было решено, что это должно быть разделено на три части. Во-первых, у нас есть умозрительная часть, которая присваивает каждой вещи ее особую функцию и оценивает ценность каждой; она является наивысшей с точки зрения полезности. Ибо что же так необходимо, как придавать всему должное значение? Второе связано с импульсом, третье - с действиями. Ибо первая обязанность состоит в том, чтобы по отдельности определить, чего стоят вещи; вторая - выработать в отношении них регулируемый и упорядоченный импульс; третья - согласовать свой импульс и свои действия, чтобы при всех этих условиях вы могли быть последовательны с самим собой. 15. Если какой-либо из трех окажется неисправным, то и в остальных возникнет путаница. Ибо какая польза в том, чтобы оценивать все вещи, каждую в надлежащем соотношении, если вы перегибаете палку в своих импульсах? Какая польза в том, что вы обуздали свои импульсы и взяли свои желания под свой собственный контроль, если, приступая к действию, вы не осознаете, в какое время года оно подходит, и если вы не знаете, когда, где и как следует выполнять каждое действие? Одно дело понимать достоинства и ценность фактов, другое дело знать точный момент для действия, и совсем другое - обуздывать импульсы и двигаться, вместо того чтобы торопиться, к тому, что должно быть сделано. Следовательно, жизнь находится в гармонии с самой собой только тогда, когда действие не утратило импульса, и когда импульс к объекту возникает в каждом случае из ценности объекта, будучи вялым или более нетерпеливым, в зависимости от обстоятельств, в зависимости от того, стоят ли искать объекты, которые его вызывают.
16. Естественная сторона философии двояка: телесная и нетелесная. Каждое из них, так сказать, разделено на свои собственные степени важности. Тема, касающаяся тел, касается, во-первых, этих двух степеней: творческого и созданного; а созданные вещи - это элементы. Сама тема элементов, по мнению некоторых авторов, является неотъемлемой; по мнению других, она разделяется на материю, причину, которая движет всеми вещами, и элементы. 17. Мне остается разделить рациональную философию на ее части. Теперь вся речь либо непрерывна, либо разделена между спрашивающим и отвечающим. Было решено, что первое следует называть риторикой, а второе - диалектикой. Риторика имеет дело со словами, значениями и расстановкой. Диалектика делится на две части: слова и их значения, то есть на вещи, о которых говорится, и слова, которыми они произносятся. Затем следует подразделение каждого из них - и оно имеет огромный масштаб. Поэтому я остановлюсь на этом пункте и
Но отнеситесь к кульминации истории;
ибо, если бы мне вздумалось привести подразделения, мое письмо стало бы настольной книгой для участников дебатов! 18. Я не пытаюсь отговорить тебя, достопочтенный Луцилий, от чтения по этому предмету, при условии только, что ты незамедлительно применишь к поведению все, что прочитал.
Это ваше поведение, которое вы должны держать под контролем; вы должны пробудить в себе то, что вяло, крепко связать то, что расслабилось, победить то, что упрямо, подавлять свои аппетиты и аппетиты человечества, насколько это возможно; и тем, кто спрашивает: “Как долго будет продолжаться этот бесконечный разговор?”, отвечайте словами: 19. “ Мне следовало бы спросить тебя: "Как долго будут продолжаться эти твои бесконечные грехи?” Ты действительно хочешь, чтобы мои лекарства остановили твои пороки? Но я буду говорить о своих лекарствах еще больше, и только потому, что вы возражаете, я продолжу говорить. Медицина начинает приносить пользу в то время, когда прикосновение вызывает болезненное покалывание в больном теле. Я произнесу слова, которые помогут людям даже против их воли. Иногда вам следует позволять словам, отличным от комплиментов, достигать ваших ушей, и поскольку вы, как отдельные личности, не желаете слышать правду, слушайте ее коллективно. 20. Как далеко вы расширите границы своих владений? Поместье, вмещавшее целую нацию, слишком узко для одного лорда. Как далеко вы раздвинете свои вспаханные поля – вы, кто не довольствуется ограничением размеров своих ферм даже в пределах провинций? У вас есть благородные реки, текущие по вашим частным владениям; у вас есть могучие потоки – границы могущественных наций – под вашим владычеством от истока до устья. Этого тоже слишком мало для вас, если вы не окружите своими поместьями целые моря, если ваш управляющий не будет владычествовать по ту сторону Адриатического, Ионического и Эгейского морей, если острова, дома знаменитых вождей, не будут считаться вами самым ничтожным достоянием! Распространяйте их как можно шире, если только у вас может быть в качестве “фермы” то, что когда-то называлось королевством; делайте все, что сможете, своим, при условии только, что это больше, чем у вашего соседа!
21. А теперь на пару слов с вами, чья роскошь распространяется так же широко, как и жадность тех, о ком я только что упомянул. Я говорю вам: “Будет ли этот обычай продолжаться до тех пор, пока не останется озера, над которым не возвышались бы башни ваших загородных домов? Пока не останется реки, берега которой не были бы окаймлены вашими величественными постройками? Там, где горячая вода хлынет ручьями, вы станете причиной возникновения новых роскошных курортов. Где бы берег ни изгибался в бухту, вы сразу же начнете закладывать фундамент и, не довольствуясь землей, созданной не искусно, вы введете море в свои границы. Со всех сторон пусть сверкают на солнце верхушки ваших домов, ныне установленных на горных вершинах, откуда открывается обширный вид на море и сушу, ныне вознесенных с равнины на высоту гор; возводите свои разнообразные сооружения, свои огромные сваи – тем не менее, вы всего лишь индивидуумы, и притом ничтожные! Какая вам польза от множества ваших спален? Вы спите в одной. Нет вашего места, где не было бы вас самих”. 22. Далее я перехожу к вам, к вам, чья бездонная и ненасытная пасть исследует, с одной стороны, моря, с другой - землю, с огромным трудом выслеживая свою добычу, то с крючком, то с силками, то с сетями различных видов; ни у одного животного нет покоя, кроме как когда оно вам надоело. И какую незначительную часть этих ваших банкетов, приготовленных для вас столькими руками, вы пробуете своим пресыщенным удовольствием вкусом! Насколько незначительная часть всей этой дичи, поедание которой было сопряжено с опасностью, нравится больному и брезгливому желудку хозяина? Насколько незначительная часть всех этих моллюсков, привезенных издалека, проскальзывает в эту ненасытную глотку? Бедняги, разве вы не знаете, что ваши аппетиты больше, чем животы?”
23. Так разговаривайте с другими мужчинами, – при условии, что, пока вы говорите, вы также слушаете; так пишите, – при условии, что, пока вы пишете, вы читаете, помня, что все, что вы слышите или читаете, должно применяться для поведения и для ослабления ярости страсти. Учись не для того, чтобы что-то добавить к своим знаниям, а для того, чтобы сделать свои знания лучше. Прощай.
XC. О роли философии в прогрессе человека
1. Кто может сомневаться, мой дорогой Луцилий, что жизнь - это дар бессмертных богов, но что жить хорошо - это дар философии? Следовательно, идея о том, что наш долг перед философией больше, чем наш долг перед богами, в той мере, в какой хорошая жизнь приносит больше пользы, чем просто жизнь, считалась бы правильной, если бы сама философия не была благом, дарованным нам богами. Они никому не дали знания об этом, но способность приобретать его они дали всем. 2. Ибо, если бы они сделали философию также всеобщим благом, и если бы мы были одарены пониманием при рождении, мудрость утратила бы свое лучшее качество – то, что она не является одним из даров судьбы. Ибо как бы то ни было, драгоценной и благородной характеристикой мудрости является то, что она не идет нам навстречу, что каждый мужчина в долгу перед самим собой за нее и что мы не ищем ее в руках других.
Что было бы в философии достойного вашего уважения, если бы она была даром? 3. Ее единственная функция - открывать правду о божественных и человеческих вещах. С ее стороны, никогда не отступают ни религия, ни долг, ни справедливость, ни что-либо из целого ряда добродетелей, которые соединяются в тесном содружестве. Философия научила нас поклоняться тому, что является божественным, любить то, что является человеческим; она сказала нам, что власть принадлежит богам, а среди людей - товариществу. Это братство долгое время оставалось нетронутым, пока алчность не расколола общину на части и не стала причиной бедности даже тех, кого она сама больше всего обогатила. Ибо люди перестают владеть всеми вещами в тот момент, когда они желают, чтобы все принадлежало им самим.
4. Но первые люди и те, кто произошел от них, все еще неиспорченные, следовали природе, имея одного человека и своим лидером, и своим законом, вверяя себя контролю того, кто лучше их самих. Ибо природа имеет обыкновение подчинять более слабых более сильным. Даже среди бессловесных животных господствуют те, которые либо самые большие, либо самые свирепые. Это не слабый бык, который ведет стадо; это тот, кто победил других самцов своей силой и мускулатурой. В случае со слонами первым идет самый высокий; среди людей лучшим считается самый высокий. Вот почему правитель был назначен разуму; и по этой причине величайшее счастье принадлежало тем народам, среди которых человек не мог быть более могущественным, если он не был лучшим. Ибо тот человек может безопасно выполнять все, что пожелает, кто думает, что он не может делать ничего, кроме того, что он должен делать.
5. Соответственно, в ту эпоху, которая считается золотым веком, Посидоний утверждает, что правительство находилось под юрисдикцией мудрецов. Они держали свои руки под контролем и защищали более слабых от более сильных. Они давали советы, как делать, так и не делать; они показывали, что полезно, а что бесполезно. Их предусмотрительность обеспечивала, чтобы их подданные ни в чем не испытывали недостатка; их храбрость предотвращала опасности; их доброта обогащала и украшала их подданных. Для них правление было службой, а не проявлением королевской власти. Ни один правитель не испытывал своей власти против тех, кому он был обязан зачатками своей власти; и ни у кого не было склонности или оправдания поступать неправильно, поскольку правитель правил хорошо, а подданные хорошо подчинялись, и король не мог произнести большей угрозы в адрес непослушных подданных, чем то, что они должны покинуть королевство.
6. Но когда однажды порок проник внутрь и королевства превратились в тирании, возникла потребность в законах, и сами эти законы, в свою очередь, были сформулированы мудрыми. Солон, основавший Афины на прочной основе с помощью справедливых законов, был одним из семи человек, известных своей мудростью. Если бы Ликург жил в тот же период, к этому священному числу семь была бы добавлена восьмая. Законы Залевка и Харондаса восхваляются; не на форуме и не в кабинетах опытных советников, а в тихом и священном убежище Пифагора эти два человека усвоили принципы справедливости, которые им предстояло установить на Сицилии (которая в то время процветала) и по всей греческой Италии.
7. До сих пор я согласен с Посидонием; но я отказываюсь признать, что философия открыла искусства, которыми жизнь пользуется в своей повседневной жизни. Я также не стану приписывать ему славу ремесленника. Посидоний говорит: “Когда люди были рассеяны по земле, защищенные карнизами, или вырытыми в скале укрытиями, или стволом дуплистого дерева, именно философия научила их строить дома”. Но я, со своей стороны, не считаю, что философия изобрела эти наши хитроумно устроенные жилища, которые возвышаются этаж за этажом, где город толпится против города, так же как и то, что она изобрела рыбные консервы, которые закрываются для того, чтобы уберечь людей от обжорства, от необходимости подвергаться риску штормов, и для того, чтобы, независимо от того, насколько сильно бушует море, роскошь могла иметь свои безопасные гавани, в которых откармливаются причудливые породы рыб. 8. Что! Это философия учила пользоваться ключами и засовами? Нет, что это было, кроме намека на алчность? Была ли философия причиной возведения всех этих высоких многоквартирных домов, столь опасных для людей, которые в них обитают? Разве человеку было недостаточно обеспечить себе крышу над головой из любого случайного укрытия и придумать для себя какое-нибудь естественное убежище без помощи искусства и без хлопот? Поверьте мне, это был счастливый век, еще до появления архитекторов, до появления строителей! 9. Все такого рода вещи родились тогда, когда зарождалась роскошь, – распиливание древесины по квадратам и раскалывание балки безошибочной рукой, когда пила проходит по обозначенной линии.
Первобытный человек раскалывал дрова клиньями.
Ибо они не готовили крышу для будущего банкетного бала; ни для какой другой цели они не возили сосны или ели по дрожащим улицам на длинных телегах - просто для того, чтобы прикрепить к ним тяжелые золотые потолки, обшитые панелями. 10. Раздвоенные столбы, установленные с обоих концов, подпирали их дома. С плотно прилегающими ветвями и листьями, собранными в кучи и уложенными наклонно, они создавали дренаж даже для самых сильных дождей. Они жили под такими жилищами, но жили в мире. Соломенная крыша когда-то покрывала свободных людей; под мрамором и золотом обитает рабство.
11. В другом пункте я также отличаюсь от Посидония, когда он утверждает, что механические инструменты были изобретением мудрецов. Ибо на этом основании можно было бы утверждать, что мудры были те, кто обучал искусствам
О том, как ставить ловушки на дичь и натирать ветки известью
Охотиться на птиц и опоясывать могучие леса собаками.
Изобретательность человека, а не его мудрость, открыла все эти устройства. 12. И я также не согласен с ним, когда он говорит, что мудрые люди обнаружили наши рудники железа и меди, “когда земля, опаленная лесными пожарами, расплавила рудные жилы, залегающие у поверхности, и металл хлынул наружу”. Нет, люди, открывающие подобные вещи, - это люди, которые ими занимаются. 13. Я также не считаю этот вопрос таким тонким, как считает Посидоний, а именно, кто был первым в употреблении - молоток или щипцы. Они оба были изобретены каким-то человеком, чей ум был подвижным и проницательным, но не великим или экзальтированным; и то же самое справедливо для любого другого открытия, которое может быть сделано только с помощью согнутого тела и ума, устремленного в землю.
Мудрый человек вел спокойный образ жизни. А почему бы и нет? Даже в наше время он предпочел бы быть как можно менее стесненным. 14. Как, спрашиваю я, вы можете последовательно восхищаться и Диогеном, и Дедалом? Кто из этих двоих кажется вам мудрым человеком – тот, кто изобрел пилу, или тот, кто, увидев, как мальчик пьет воду из своей ладони, тут же достал из бумажника чашку и разбил ее, ругая себя такими словами: “Какой я дурак, что все это время таскал с собой лишний багаж!”, а затем свернулся калачиком в своей ванне и улегся спать? 15. В наше время, кого, скажите на милость, вы считаете мудрее – того, кто изобрел способ распыления шафрановых духов на огромную высоту из скрытых труб, кто наполняет или опорожняет каналы внезапным приливом воды, кто так искусно соорудил столовую с потолком из подвижных панелей, что на нем появляются один узор за другим, крыша меняется так же часто, как и дорожки, - или того, кто доказывает другим, а также самому себе, что природа не наложила на нас сурового закона, когда она говорит нам, что мы можем жить без резчика по мрамору и других инструментов. инженер, что мы можем одеваться без движения в шелковые ткани, что у нас может быть все, что необходимо для нашего использования, при условии только, что мы довольны тем, что земля разместила на своей поверхности? Если бы человечество захотело прислушаться к этому мудрецу, оно бы знало, что повар для них так же лишен, как и солдат. 16. Это были мудрые люди, или, по крайней мере, подобные мудрым, которые считали уход за телом легко решаемой проблемой. Незаменимые вещи не требуют особых усилий для их приобретения; только предметы роскоши требуют труда. Следуйте природе, и вам не понадобятся квалифицированные мастера.
Природа не хотела, чтобы нас беспокоили. Что бы она нам ни навязывала, она нас экипировала. “Но обнаженное тело не переносит холод”. Что тогда? Разве нет шкур диких зверей и других животных, которые могут защитить нас достаточно хорошо, и более чем достаточно, от холода? Разве многие племена не покрывают свои тела корой деревьев? Разве птичьи перья не сшиты вместе, чтобы служить одеждой? Разве даже в наши дни значительная часть скифского племени не одевается в шкуры лисиц и мышей, мягкие на ощупь и непроницаемые для ветров? 17. “Несмотря на все это, у мужчин должна быть защита потолще кожи, чтобы летом не подвергаться солнечному жару”. Что тогда? Разве древность не породила множество убежищ, которые, выдолбленные либо из-за повреждений, нанесенных временем, либо в результате любого другого происшествия, превратились в пещеры? Что тогда? Разве самые первые пришельцы не брали ветки и не плели из них вручную плетеные циновки, не обмазывали их обычной грязью, а затем из соломы и других диких трав сооружали крышу и таким образом надежно проводили зиму, отводя дожди с помощью наклонных фронтонов? Что тогда? Разве народы на краю Сырта не живут в землянках, как и все племена, которые из-за слишком сильного палящего солнца не имеют никакой защиты, достаточной для защиты от жары, кроме самой иссушенной почвы?
18. Природа не была настолько враждебна к человеку, чтобы, предоставив всем остальным животным легкую роль в жизни, она сделала невозможным существование только для него одного без всех этих ухищрений. Ни одно из них не было навязано нам ею; ни одно из них не требовало мучительных поисков, чтобы продлить нашу жизнь. Все было готово для нас при нашем рождении; это мы сами все усложнили для себя своим презрением к тому, что легко. Дома, кров, земные блага, еда и все то, что теперь стало источником огромных неприятностей, было под рукой, бесплатно для всех и доступно за незначительные усилия. Ибо предел везде соответствовал потребности; это мы сделали все эти вещи ценными, это мы заставили ими восхищаться, это мы заставили искать их с помощью обширных и разнообразных средств. 19. Природе достаточно того, что она требует. Роскошь повернула ее спиной к природе; с каждым днем она расширяется, во все века она набиралась сил и своим остроумием поощряла пороки. Сначала роскошь начала вожделеть того, что природа считала излишним, затем того, что противоречило природе; и, наконец, она сделала душу рабыней тела и повелела ей быть полной рабыней похотей тела. Все эти ремесла, с помощью которых город патрулируется – или, лучше сказать, поддерживается в напряжении, – всего лишь дело тела; было время, когда все предлагалось телу как рабу, но теперь они готовятся к этому как к хозяину. Соответственно, отсюда возникли мастерские ткачей и плотников; отсюда аппетитные запахи профессиональных поваров; отсюда распутство тех, кто учит распутным позам и распутному и наигранному пению. Ибо та умеренность, которую предписывает природа, которая ограничивает наши желания ресурсами, ограниченными нашими потребностями, покинула поле деятельности; теперь дело дошло до того, что хотеть только того, чего достаточно, является признаком как грубости, так и крайней нищеты.
20. Трудно поверить, мой дорогой Луцилий, как легко очарование красноречия уводит от истины даже великих людей. Возьмем, к примеру, Посидония – который, по моей оценке, принадлежит к числу тех, кто внес наибольший вклад в философию, – когда он хочет описать искусство ткачества. Он рассказывает, как, во-первых, часть нитей скручивается, а часть вытягивается из мягкой рыхлой массы шерсти; затем, как вертикальная основа удерживает нити натянутыми с помощью подвесных грузиков; затем, как вставленная нить гав, которая смягчает жесткую текстуру полотна и крепко удерживает его с обеих сторон, заставляется рейкой плотно прилегать к основе. Он утверждает, что даже искусство ткача было открыто мудрецами, забывая, что более сложное искусство, которое он описывает, было изобретено позже – искусство, в котором
Паутина привязана к каркасу; теперь разорвись
Тростник раздвигает основу. Между нитями
заостренными челноками закрепляется гав;
Затем хорошо зазубренные зубья широкой расчески загоняют его обратно.
Предположим, у него была возможность увидеть, как ткут ткани наших дней, создавая одежду, которая ничего не скроет, одежду, которая обеспечивает – я не скажу, что не защищает тело, но даже не защищает скромность!
21. Затем Посидоний переходит к фермеру. С не меньшим красноречием он описывает почву, которую вспахивают и снова пересекают плугом, чтобы разрыхленная таким образом земля могла дать более свободный ход корням; затем сеют семена и вручную выдергивают сорняки, чтобы какая-нибудь случайная поросль или дикорастущее растение не взошло и не испортило урожай. Это ремесло также, заявляет он, является творением мудрых – точно так же, как если бы земледельцы даже в наши дни не открывали бесчисленные новые методы повышения плодородия почвы! 22. Более того, не ограничивая своего внимания этими искусствами, он даже унижает мудреца, отправляя его на мельницу. Ибо он рассказывает нам, как мудрец, подражая природным процессам, начал печь хлеб. “Зерно, - говорит он, - попав в рот, раздавливается кремнистыми зубами, которые соприкасаются во враждебном столкновении, и любое зерно, соскользнувшее с языка, возвращается обратно к тем же зубам. Затем его смешивают в массу, чтобы оно легче проходило по скользкому горлышку. Когда это подготовит желудок, оно переваривается равномерным теплом желудка; тогда, и не раньше, оно усваивается организмом. 23. Следуя этому образцу, ” продолжает он, “ кто-то поместил два необработанных камня, один над другим, в имитацию зубов, один набор из которых неподвижен и ожидает движения другого набора. Затем путем трения одного камня о другой зерно измельчают и возвращают обратно снова и снова, пока при частом растирании оно не превратится в порошок. Затем этот человек сбрызнул блюдо водой и, продолжая манипулировать массой, сформовал буханку. Сначала этот хлеб выпекался из горячей золы или в раскаленном глиняном сосуде; позже постепенно были открыты печи и другие устройства, чей жар заставит повиноваться воле мудреца ”. Посидоний был очень близок к тому, чтобы заявить, что даже ремесло сапожника было открытием мудреца.
24. Разум действительно изобрел все эти вещи, но это был неправильный разум. Именно человек, а не мудрец, открыл их; точно так же, как они изобрели корабли, на которых мы пересекаем реки и моря, – корабли, оснащенные парусами для того, чтобы улавливать силу ветра, корабли с рулями, добавленными на корме, чтобы поворачивать курс судна в ту или иную сторону. Образцом для подражания послужила рыба, которая управляет собой за свой хвост и малейшим движением в ту или иную сторону меняет свой быстрый курс. 25. “Но, ” говорит Посидоний, “ мудрец действительно открыл все эти вещи; однако они были слишком мелки, чтобы он мог справиться с ними сам, и поэтому он доверил их своим более ничтожным помощникам”. Это не так; эти ранние изобретения были придуманы не кем иным, как теми людьми, которые отвечают за них сегодня. Мы знаем, что некоторые устройства появились на свет только в нашей собственной памяти – например, использование окон, пропускающих чистый свет через прозрачную плитку, и таких, как сводчатые ванны с трубами, проложенными в их стенах с целью рассеивания тепла, которое поддерживает равномерную температуру как в самых низких, так и в самых высоких помещениях. Почему я должен упоминать мрамор, которым украшены наши храмы и частные дома? Или округлые и полированные каменные глыбы, с помощью которых мы возводим колоннады и здания, достаточно вместительные для целых наций? Или наши знаки для обозначения целых слов, которые позволяют нам записывать речь, какой бы быстрой она ни была, сопоставляя скорость языка со скоростью рук? Все это было придумано рабами самого низкого сорта. 26. Престол Мудрости выше; она тренирует не руки, но является повелительницей наших умов.
Хотели бы вы знать, какую мудрость извлекла на свет божий, чего она достигла? Это не грациозные позы тела или разнообразные ноты, издаваемые рожком и флейтой, посредством которых улавливается дыхание и, когда оно выходит или проходит через них, преобразуется в голос. Не мудрость создает оружие, или стены, или инструменты, полезные на войне; нет, ее голос за мир, и она призывает все человечество к согласию. 27. Я утверждаю, что не она мастерит наши незаменимые орудия повседневного обихода. Почему вы поручаете ей такие мелочи? Вы видите в ней искусную мастерицу жизни. Правда, мудрость контролирует другие искусства; ибо тому, кому служит жизнь, служат и вещи, которые обустраивают жизнь. Но путь мудрости лежит к состоянию счастья; туда она ведет нас, туда она открывает нам путь. 28. Она показывает нам, какие вещи являются злом и какие кажутся злыми; она очищает наши умы от тщетных иллюзий. Она дарует нам величие, которое является существенным, но она подавляет величие раздутое и показное, но наполненное пустотой; и она не позволяет нам оставаться в неведении о разнице между тем, что велико, и тем, что всего лишь раздуто; более того, она дает нам знание всей природы и о своей собственной природе. Она раскрывает нам, что такое боги и какого они рода; что такое боги преисподней, домашние божества и духи-покровители; что такое души, которые были наделены длительной жизнью и допущены ко второму классу божеств, где находится их обитель и каковы их действия, силы и воля.
Таковы обряды посвящения мудрости, посредством которых открывается не деревенская святыня, а огромный храм всех богов – сама вселенная, чьи истинные явления и аспекты она открывает взору нашего разума. Ибо зрение наших глаз слишком тускло для столь величественных зрелищ. 29. Затем она возвращается к истокам вещей, к вечному Разуму, который был передан целому, и к силе, которая заложена во всех семенах вещей, давая им силу формировать каждую вещь в соответствии с ее видом. Тогда мудрость начинает расспрашивать о душе, откуда она приходит, где обитает, как долго она пребывает, на сколько подразделений она распадается. Наконец, она переключила свое внимание с материального на бестелесное и внимательно изучила истину и признаки, по которым познается истина, а затем задалась вопросом, как двусмысленное можно отличить от истины, будь то в жизни или в языке; ибо и в том, и в другом элементы ложного смешаны с истинным.
30. Я считаю, что мудрец не отошел, как думает Посидоний, от тех искусств, которые мы обсуждали, но что он вообще никогда ими не занимался. Ибо он рассудил бы, что не стоит открывать ничего такого, что впоследствии не показалось бы ему достойным постоянного использования. Он не стал бы браться за то, что пришлось бы отложить в сторону.
31. “Но Анахарсис, - говорит Посидоний, - изобрел гончарный круг, вращение которого придает форму сосудам”. Затем, поскольку у Гомера упоминается гончарный круг, люди предпочитают верить, что стихи Гомера ложны, а не история Посидония! Но я утверждаю, что Анахарсис не был создателем этого колеса; и даже если бы он им был, хотя он и был мудрецом, когда изобретал его, все же он не изобретал его в качестве “мудрого человека” - точно так же, как есть великое множество вещей, которые мудрецы делают как мужчины, а не как мудрецы. Предположим, например, что мудрый человек чрезвычайно быстроходен; он опередит всех бегунов в забеге благодаря своей быстроте, а не благодаря своей мудрости. Я хотел бы показать Посидонию какого-нибудь стеклодува, который своим дыханием придает стеклу разнообразные формы, которые едва ли могла бы придать самая искусная рука. Нет, эти открытия были сделаны с тех пор, как мы, люди, перестали постигать мудрость.
32. Но Посидоний снова замечает. “Говорят, Демокрит открыл арку, эффект которой заключался в том, что изогнутая линия камней, которые постепенно наклоняются друг к другу, соединяется замковым камнем”. Я склонен объявить это утверждение ложным. Ибо до Демокрита, должно быть, существовали мосты и шлюзы, в которых искривление начиналось примерно до н.э. Кажется, у вас совершенно вылетело из головы, что тот же Демокрит открыл, как можно размягчать слоновую кость, как при кипячении гальку можно превратить в изумруд, – тот же процесс используется даже сегодня для окраски камней, которые, как оказалось, поддаются такой обработке! Возможно, это был мудрый человек, который открыл все эти вещи, но он открыл их не потому, что был мудрым человеком; ибо он делает многие вещи, которые, как мы видим, делаются так же хорошо или даже более умело людьми, которым совершенно не хватает проницательности.
34. Вы спрашиваете, что же тогда обнаружил мудрец и что он выявил? Прежде всего, это истина и природа; и природе он не следовал, как это делают другие животные, со слишком тусклыми глазами, чтобы разглядеть в ней божественное. Во-вторых, существует закон жизни, и жизнь он привел в соответствие с универсальными принципами; и он научил нас не просто знать богов, но следовать им и принимать дары случая точно так, как если бы они были божественными повелениями. Он запретил нам прислушиваться к ложным мнениям и взвесил ценность каждой вещи по истинному стандарту оценки. Он осуждал те удовольствия, к которым примешиваются угрызения совести, и восхвалял те блага, которые всегда приносят удовлетворение; и он обнародовал за границей истину о том, что наиболее счастлив тот, кто не нуждается в счастье, и что наиболее силен тот, кто имеет власть над самим собой.
35. Я говорю не о той философии, которая поместила гражданина за пределы его страны, а богов – за пределы вселенной, и которая наделила добродетелью удовольствия, но скорее о той философии, которая не считает ничего хорошего, кроме того, что благородно, - философии, которую нельзя соблазнить ни дарами человека, ни фортуной, - философии, ценность которой в том, что ее нельзя купить ни за какие деньги. Я отказываюсь верить в то, что эта философия существовала в такой грубый век, когда искусство и ремесла были еще неизвестны и когда полезным вещам можно было научиться только с помощью использования.
36. Затем наступил благоприятный период, когда щедроты природы были открыты для всех, для неизбирательного использования людьми, прежде чем алчность и роскошь разорвали узы, удерживающие смертных вместе, и они, отказавшись от своего общинного существования, разделились и занялись грабежом. Люди второго века не были мудрецами, хотя они делали то, что должны были делать мудрые люди. 37. Действительно, нет другого состояния человеческой расы, которое кто-либо ценил бы более высоко; и если бы Бог поручил человеку создавать земные создания и даровать народам институты, этот человек не одобрил бы никакой другой системы, кроме той, которая сложилась среди людей того века, когда
Ни один пахарь не обрабатывал землю, и это было неправильно
Разделять или связывать свое имущество.
Люди делились своими приобретениями, и земля с большей готовностью отдавала
Свои богатства своим сыновьям, которые не искали их.
38. Какая раса людей была когда-либо более благословенной, чем эта раса? Они наслаждались всей природой в партнерстве. Им было достаточно Природы, которая теперь была опекуном, как и прежде, всех родителей; и этот ее дар состоял в гарантированном обладании каждым человеком общими ресурсами. Почему бы мне даже не назвать эту расу самой богатой среди смертных, раз уж вы не смогли найти среди них бедняка?
Но алчность нарушила условия, столь счастливо установленные, и своим стремлением что-то отложить и использовать это в своих личных целях сделала все вещи собственностью других и превратила себя из безграничного богатства в ограниченную нужду. Именно алчность привела к бедности, и, желая многого, мы потеряли все. 39. И поэтому, хотя сейчас она пытается возместить свою потерю, хотя она добавляет одно поместье к другому, выселяя соседа либо путем выкупа его, либо путем причинения ему вреда, хотя она расширяет свои владения до размеров провинций и определяет владение как обширное путешествие по собственной собственности, - несмотря на все эти ее усилия, никакое расширение наших границ не вернет нас к состоянию, из которого мы ушли.
Когда мы больше ничего не сможем сделать, мы будем обладать многим; но когда-то мы владели целым миром! 40. Сама почва была более плодородной, когда ее не обрабатывали, и давала более чем достаточно для народов, которые воздерживались от грабежа друг друга. Каким бы ни был дар природы, люди находили такое же удовольствие в том, чтобы поделиться им с другими, как и в том, что сами открыли его. Ни один человек не мог ни превзойти другого, ни отстать от него; то, что было, было поделено между непримиримыми друзьями. Тогда еще более сильный не начал прибирать к рукам более слабого; тогда еще скупец, пряча то, что лежало перед ним, не начал отгораживать своего соседа даже от жизненных потребностей; каждый заботился о своем соседе так же сильно, как и о себе. 41. Доспехи лежали неиспользованными, а рука, не запятнанная человеческой кровью, обратила всю свою ненависть против диких зверей. Люди того времени, которые находили в какой-нибудь густой роще защиту от солнца и покой от суровой зимы или дождя в своих убогих убежищах, проводили свою жизнь под ветвями деревьев и проводили спокойные ночи без вздоха. Заботы утомляют нас в нашем пурпурном одеянии и поднимают с постели самыми острыми уколами; но каким мягким был сон, которым жесткая земля одарила людей того времени! 42. Над ними не нависали резные потолки, обшитые панелями, но когда они лежали под открытым небом, звезды тихо скользили над ними, и небесный свод, величественное зрелище ночи, быстро шествовал мимо, выполняя свою великую задачу в тишине. Для них как днем, так и ночью видения этой самой великолепной обители были свободны и открыты. Им доставляло радость наблюдать за созвездиями, когда они опускались с середины неба, и за другими, когда они снова поднимались из своих скрытых обителей. 43. Что еще, кроме радости, могло быть в блуждании среди чудес, усеявших небеса повсюду? Но вы, нынешние, вздрагиваете от каждого звука, издаваемого вашими домами, и когда вы сидите среди своих фресок, малейший скрип заставляет вас сжиматься от ужаса. У них не было домов размером с города. Воздух, ветерок, свободно гуляющий по открытым пространствам, порхающая тень скалы или дерева, кристально чистые источники и ручьи, не испорченные работой человека, будь то водопровод или какое-либо перекрытие канала, но текущие по своему желанию, и луга, прекрасные без использования искусства, – среди таких пейзажей были их грубые дома, украшенные деревенской рукой. Такое жилище соответствовало природе; жить в нем было радостно, не опасаясь ни за само жилище, ни за его безопасность. Однако в наши дни наши дома составляют значительную часть нашего страха.
44. Но какой бы прекрасной и бесхитростной ни была жизнь людей того века, они не были мудрецами; ибо это звание присваивается высшим достижениям. Тем не менее, я бы не стал отрицать, что они были людьми возвышенного духа и – я могу использовать это выражение – прямыми потомками богов. Ибо нет сомнения, что мир произвел на свет лучшее потомство еще до того, как оно было изношено. Однако не все были наделены высочайшими умственными способностями, хотя во всех случаях их врожденные способности были более крепкими, чем у нас, и более приспособленными к тяжелому труду. Ибо природа не дарует добродетель; это искусство становиться хорошим. 45. Они, по крайней мере, не искали в самых отбросах земли ни золота, ни серебра, ни прозрачных камней; и они все еще были милосердны даже к бессловесным животным – так далека была та эпоха от обычая убивать человека за человеком, не в гневе или из страха, а просто для вида! У них тогда еще не было вышитых одежд, и они не ткали ткани из золота; золото еще даже не добывали.
46. Каков же тогда вывод из всего этого? Именно по причине своего незнания вещей люди тех дней были невинны; и имеет большое значение, желает ли человек не грешить или не имеет знаний о том, чтобы грешить. Справедливость была им неведома, неведомо благоразумие, неведомы также самообладание и храбрость; но их грубая жизнь обладала определенными качествами, родственными всем этим добродетелям. Добродетель не может быть дарована душе, если эта душа не была натренирована и обучена и неустанной практикой не была доведена до совершенства. Для обретения этого дара, но не для обладания им мы были рождены; и даже в лучших из людей, прежде чем вы облагородите их наставлениями, есть лишь субстанция добродетели, а не сама добродетель. Прощай.
XCI. Об уроке, который следует извлечь из сожжения Лиона
1. Наш друг Либералис теперь удручен, ибо он только что услышал о пожаре, уничтожившем лионскую колонию. Такое бедствие могло бы расстроить кого угодно, не говоря уже о человеке, который искренне любит свою страну. Но этот инцидент заставил его задуматься о силе своего собственного характера, который он тренировал, я полагаю, только для того, чтобы справляться с ситуациями, которые, по его мнению, могли вызвать у него страх. Однако я не удивляюсь, что он был свободен от опасений, связанных с таким неожиданным и практически неслыханным злом, как это, поскольку оно не имеет прецедента. Ибо огонь повредил много городов, но не уничтожил ни одного. Даже когда огонь был брошен на стены рукой врага, пламя во многих местах гаснет и, хотя постоянно возобновляется, редко пожирает настолько всецело, чтобы ничего не оставить для меча. Даже землетрясение едва ли когда-либо было настолько сильным и разрушительным, чтобы разрушать целые города. Наконец, ни в одном городе еще никогда не вспыхивал такой сильный пожар, чтобы ни на секунду ничего не осталось. 2. Так много красивых зданий, любое из которых прославило бы отдельный город, были разрушены за одну ночь. Во время такого глубокого мира произошло событие хуже, чем люди могут опасаться даже во время войны. Кто может в это поверить? Когда оружие повсюду лежит в покое и когда во всем мире царит мир, Лиона, гордости Галлии, не хватает!
Фортуна обычно позволяла всем мужчинам, когда она нападала на них коллективно, иметь предчувствие того, что им суждено было выстрадать. Каждому великому творению был предоставлен период отсрочки перед его падением; но в данном случае между городом в его расцвете и городом несуществующим прошла всего одна ночь. Короче говоря, мне требуется больше времени, чтобы сказать вам, что он погиб, чем потребовалось для того, чтобы погиб город.
3. Все это повлияло на нашего друга Либералиса, сломив его волю, которая обычно так непоколебима перед лицом собственных испытаний. И не без причины он был потрясен, ибо именно неожиданность ложится на нас самым тяжелым бременем. Необычность усугубляет тяжесть бедствий, и каждый смертный испытывает еще большую боль в результате того, что также приносит неожиданность.
4. Следовательно, ничто не должно быть для нас неожиданным. Наш разум должен быть заранее направлен вперед, чтобы справиться со всеми проблемами, и мы должны думать не о том, что обычно происходит, а о том, что может произойти. Ибо что есть в мире такого, чего Фортуна, если ей так угодно, не низвергает с самой высоты своего процветания? И что есть такого, на что она не нападает тем яростнее, чем ярче оно сияет? Что для нее трудоемко или трудно? 5. Она не всегда атакует тем или иным способом или даже со всей своей силой; в одно время она призывает наши собственные руки против нас самих; в другое время, довольная своими силами, она не использует никаких агентов, придумывая опасности для нас. Ни одно время не является исключением; среди самих наших удовольствий возникают причины страдания. Война возникает посреди мира, и то, от чего мы зависели в защите, превращается в причину страха; друг становится врагом, союзник - врагом, летнее затишье сменяется внезапными штормами, более жестокими, чем зимние. Когда поблизости нет врага, мы становимся жертвами тех судеб, которые насылают враги, и если другие причины бедствий терпят неудачу, чрезмерная удача находит их сама. Самых умеренных поражает болезнь, самых сильных - изнуряющая болезнь, самых невинных - наказание, самых уединенных - шумная толпа.
Случай выбирает какое-нибудь новое оружие, чтобы направить свою силу против нас, думая, что мы забыли о ней. 6. Какое бы строение ни было возведено в течение долгих лет ценой огромного труда и благодаря великой доброте богов, оно рассеивается за один день. Нет, тот, кто сказал “день”, предоставил слишком долгую отсрочку быстро надвигающемуся несчастью; часа, мгновения времени достаточно для ниспровержения империй! Было бы некоторым утешением в нашей слабости и наших трудах, если бы все вещи погибали так же медленно, как и возникали; но сейчас рост идет медленно, а путь к гибели быстр. 7. Ничто, будь то общественное или частное, не является стабильным; судьбы людей, не менее, чем судьбы городов, находятся в постоянном движении. Среди величайшего спокойствия возникает ужас, и хотя никакие внешние силы не вызывают волнений, все же зло вырывается из источников, откуда его меньше всего ожидали. Троны, выдержавшие потрясения гражданских и иностранных войн, рушатся на землю, хотя никто не заставляет их пошатнуться. Как мало государств, которые довели свою удачу до конца!
Поэтому нам следует обдумать все непредвиденные обстоятельства и укрепить свой разум против зла, которое может произойти. 8. Изгнание, мучительные болезни, войны, кораблекрушения – мы должны думать об этом. Случай может оторвать вас от вашей страны или вашу страну от вас, или может изгнать вас в пустыню; само это место, где душно от толпы, может превратиться в пустыню. Давайте представим перед нашими глазами во всей полноте природу человеческой судьбы, и если мы не хотим быть ошеломленными этими необычными бедствиями, как если бы они были чем-то новым, давайте заранее представим себе не такое великое зло, как это часто случается, а самое большое зло, которое только может случиться. Мы должны размышлять о судьбе всецело.
9. Как часто города в Азии, как часто в Ахайе, были разрушены одним-единственным толчком землетрясения! Сколько городов в Сирии, сколько в Македонии были поглощены! Как часто такого рода разрушения превращали Кипр в руины! Как часто Пафос рушился! Нередко до нас доходят вести о полном разрушении целых городов; и все же, насколько малы мы, часть мира, до которой часто доходят такие вести!
Поэтому давайте встанем лицом к лицу с действиями Фортуны, и, что бы ни случилось, давайте будем уверены, что она не так велика, как о ней говорят. 10. Был превращен в пепел богатый город, жемчужина провинций, считавшийся одной из них, но все же не входивший в их число; каким бы богатым он ни был, тем не менее он был расположен на единственном холме, да и тот не очень велик по протяженности. Но от всех тех городов, о великолепии которых вы слышите сегодня, даже следы будут стерты временем. Разве вы не видите, что в Ахайе фундаменты самых знаменитых городов уже превратились в ничто, так что не осталось никаких следов, свидетельствующих о том, что они когда-либо существовали? 11. Не только то, что было создано руками, рушится до основания, не только то, что было установлено искусством человека и человеческими усилиями, ниспровергается проходящими днями; более того, вершины гор растворяются, целые участки оседают, и места, которые когда-то стояли вдали от вида моря, теперь покрыты волнами. Могучая сила пожаров сожрала холмы, по склонам которых они когда-то светились, и сравняла с землей вершины, которые когда–то были самыми высокими - утешение моряка и его маяк. Творения самой природы подвергаются нападкам; следовательно, мы должны с невозмутимым видом относиться к разрушению городов. 12. Они стоят, но затем, чтобы упасть! Эта участь ожидает их, всех до единого; может случиться так, что какая-то внутренняя сила и взрывы насилия, ужасающие из-за того, что им прегражден путь, сбросят с себя груз, который удерживает их; или что водоворот бушующих течений, более могущественных из-за того, что они скрыты в недрах земли, прорвется сквозь то, что сопротивляется его мощи; или что ярость пламени разорвет каркас земной коры; или что время, от которого ничто не застраховано, мало-помалу уменьшит их; или что губительный климат прогонит их обитателей прочь и они исчезнут. плесень разъест их заброшенные стены. Было бы утомительно перечислять все пути, которыми может прийти судьба; но одно я знаю точно: все деяния смертного человека были обречены на смертность, и среди вещей, которым суждено умереть, мы живем!
13. Следовательно, именно подобные мысли и подобного рода я предлагаю в качестве утешения нашему другу Либералису, который горит невероятной любовью к своей стране. Возможно, его разрушение было вызвано только для того, чтобы он мог быть воздвигнут снова для лучшей судьбы. Часто обратное лишь освобождало место для более процветающего состояния. Многие сооружения рухнули только для того, чтобы подняться на большую высоту. Тимаген, у которого был зуб на Рим и его процветание, обычно говорил, что единственной причиной, по которой он горевал, когда в Риме происходили пожары, было его знание того, что возникнут здания получше тех, которые сгорели в огне. 14. И, вероятно, в этом городе Лионе тоже все его граждане будут искренне стремиться к тому, чтобы все было восстановлено лучше по размерам и безопасности, чем то, что они потеряли. Пусть она будет построена, чтобы выстоять и, при более благоприятных условиях, просуществовать дольше! Действительно, прошел всего лишь сотый год с момента основания этой колонии – не предел даже для человеческой жизни. Выведенный Планком, естественные преимущества его местоположения привели к тому, что он окреп и достиг численности, которую содержит сегодня; и все же сколько бедствий величайшей тяжести он пережил за время жизни старика!
15. Поэтому пусть разум будет дисциплинирован, чтобы понимать и переносить свою собственную судьбу, и пусть у него будет знание, что нет ничего, на что фортуна не отважилась бы – что у нее такая же юрисдикция над империями, как и над императорами, такая же власть над городами, как и над гражданами, которые в них живут. Мы не должны кричать ни об одном из этих бедствий. В такой мир мы вступили, и по таким законам мы живем. Если вам это нравится, повинуйтесь; если нет, уходите, куда пожелаете. Кричите в гневе, если по отношению к вам лично будут приняты какие-либо несправедливые меры; но если этот неизбежный закон одинаково обязателен как для высших, так и для низших, смирись с судьбой, по воле которой все рушится. 16. Вы не должны оценивать нашу ценность по нашим погребальным курганам или по этим памятникам неодинакового размера, которые стоят вдоль дороги; их прах сровняет с землей всех людей! Мы неравны при рождении, но равны в смерти. То, что я говорю о городах, я говорю также и об их жителях. Ардея была захвачена так же, как и Рим. Великий основатель человеческого права не делал различий между нами на основе высокого происхождения или прославленных имен, за исключением тех случаев, когда мы были живы. Однако, когда мы подходим к концу, который ожидает смертных, он говорит: “Уходи, честолюбие! Ко всем созданиям, обременяющим землю, пусть применяется один и тот же закон!” В том, что касается стойкости ко всему, мы равны; никто не более слаб, чем другой, никто не более уверен в своей собственной жизни завтра.
17. Александр, царь Македонии, начал изучать геометрию; несчастный человек, потому что таким образом он узнал, насколько ничтожна та земля, от которой он отхватил лишь малую толику! Несчастный человек, повторяю, потому что он должен был понять, что носит ложный титул. Ибо кто может быть “великим” в том, что ничтожно? Уроки, которые ему преподавали, были сложными и могли быть усвоены только при усердном применении; они были не из тех, которые мог постичь безумец, позволивший своим мыслям простираться за пределы океана. “Научи меня чему-нибудь легкому!” - кричит он; но его учитель отвечает: “Эти вещи одинаковы для всех, они так же трудны для одного, как и для другого”. 18. Представьте, что природа говорит нам: “Те вещи, на которые вы жалуетесь, одинаковы для всех. Я не могу дать ничего проще ни одному человеку, но тот, кто пожелает, облегчит себе жизнь”. Каким образом? Невозмутимостью. Ты должен страдать от боли, жажды и голода, а также от старости, если тебе будет даровано более длительное пребывание среди людей; ты должен быть болен, и ты должен понести потери и смерть. 19. Тем не менее, вы не должны верить тем, чей шумный крик окружает вас; ничто из этого не является злом, ничто не выше ваших сил вынести или не является обременительным. Только по общему мнению, в них есть что-то грозное. Следовательно, ваш страх смерти подобен вашему страху перед сплетнями. Но что может быть глупее, чем человек, боящийся слов? Наш друг Деметриус имеет обыкновение остроумно выражаться, когда говорит: “Для меня разговоры невежественных людей подобны урчанию, исходящему из живота. Ибо, - добавляет он, - какая мне разница, откуда доносится такой грохот - сверху или снизу?” 20. Какое безумие бояться опорочить себя в глазах тех, кто пользуется дурной репутацией! Точно так же, как у вас не было причин сжиматься в ужасе от разговоров людей, так и теперь у вас нет причин сжиматься от этих вещей, которых вы никогда бы не боялись, если бы их разговоры не внушали вам страх. Вредно ли хорошему человеку быть запятнанным несправедливыми сплетнями? 21. Тогда пусть подобные вещи также не повредят смерти, по нашему мнению; смерть также имеет дурной запах. Но никто из тех, кто клевещет на смерть, не испытал ее на себе.
Между тем безрассудно осуждать то, о чем вы ничего не знаете. Однако одно вы точно знаете – что смерть полезна для многих, что она освобождает многих от пыток, нужды, недугов, страданий и усталости. Мы оказываемся во власти пустоты, когда однажды смерть оказывается в нашей собственной власти! Прощай.
XCII. О счастливой жизни
1. Я думаю, мы с вами согласимся, что к внешним вещам стремятся ради удовлетворения тела, что тело лелеют из уважения к душе, и что в душе есть определенные части, которые служат нам, позволяя нам двигаться и поддерживать жизнь, дарованные нам только ради основной части нас самих. В этой первичной части есть что-то иррациональное и что-то рациональное. Первое подчиняется второму, в то время как последнее является единственной вещью, которая не отсылает к другому, а скорее отсылает все вещи к себе. Ибо божественный разум также поставлен верховным повелителем над всеми вещами и сам никому не подчиняется; и даже этот разум, которым мы обладаем, тот же самый, потому что он происходит от божественного разума. 2. Теперь, если мы согласны с этим пунктом, естественно, что мы согласимся и в следующем, а именно в том, что счастливая жизнь зависит от этого и только от этого: от нашего достижения совершенного разума. Ибо ничто иное, как это, не дает душе опуститься, не дает ей устоять перед Удачей; каким бы ни было состояние их дел, это сохраняет людей невозмутимыми. И это само по себе является благом, которое никогда не подвержено ухудшению. Я заявляю, счастлив тот человек, которого ничто не делает менее сильным, чем он сам; он держится высот, не опираясь ни на кого, кроме самого себя; ибо тот, кто держится за любую опору, может упасть. Если дело обстоит иначе, то вещи, которые не имеют к нам отношения, начнут оказывать на нас большое влияние. Но кто желает, чтобы Удача взяла верх, или какой разумный человек гордится тем, что ему не принадлежит?
3. Что такое счастливая жизнь? Это душевный покой и продолжительное спокойствие. Это будет вашим, если вы обладаете величием души; это будет вашим, если вы обладаете стойкостью, которая решительно цепляется за только что принятое правильное суждение. Как человек достигает этого состояния? Обретая полное представление об истине, поддерживая во всем, что он делает, порядок, меру, пригодность и волю, которая является безобидной и доброй, которая ориентирована на разум и никогда не отступает от него, которая вызывает одновременно любовь и восхищение. Короче говоря, чтобы дать вам краткий компас принципа, душа мудреца должна быть такой, какая подобает богу. 4. Чего еще может желать тот, кто обладает всеми достойными вещами? Ибо если бесчестные поступки могут способствовать лучшему положению, тогда появится возможность счастливой жизни в условиях, которые не включают в себя честную жизнь. А что может быть более низменным или глупым, чем связывать благо рациональной души с иррациональными вещами? 5. Тем не менее, есть определенные философы, которые считают, что Высшее Благо допускает приумножение, потому что оно вряд ли является полным, когда дары судьбы неблагоприятны. Даже Антипатр, один из великих лидеров этой школы, признает, что он приписывает некоторое влияние внешним факторам, хотя и очень незначительное. Однако вы видите, какой абсурд заключается в том, чтобы не довольствоваться дневным светом, если только его не усилить крошечным огоньком. Какое значение может иметь искра среди этого ясного солнечного света? 6. Если вы не удовлетворены только тем, что достойно уважения, из этого должно следовать, что вы хотите дополнительно либо того вида покоя, который греки называют “ненарушенностью”, либо удовольствия. Но первое может быть достигнуто в любом случае. Ибо разум свободен от беспокойства, когда он полностью свободен созерцать вселенную, и ничто не отвлекает его от созерцания природы. Второе, удовольствие, - это просто благо скота. Мы всего лишь добавляем иррациональное к рациональному, бесчестное к благородному. Приятные физические ощущения влияют на нашу жизнь; 7. почему же вы не решаетесь сказать, что с человеком все в порядке, только потому, что с его аппетитом все в порядке? И оцениваете ли вы, я бы сказал, не среди героев, а среди людей, человека, Высшее Благо которого заключается во вкусах, цветах и звуках? Нет, пусть он покинет ряды этого благороднейшего класса живых существ, уступающего только богам; пусть он пасется вместе с бессловесными животными – животными, для которых радость в корме!
8. иррациональная часть души двояка: одна часть энергична, амбициозна, неконтролируема; ее место - в страстях; другая низменна, вялая и предана удовольствиям. Философы пренебрегли первым, которое, хотя и необузданно, все же лучше и, безусловно, более мужественно и достойно человека, и сочли второе, лишенное нервов и низменное, необходимым для счастливой жизни. 9. Они приказали разуму служить этому последнему; они превратили Высшее Благо благороднейшего живого существа в жалкое и ничтожное дело, а также в чудовищный гибрид, состоящий из различных членов, которые гармонируют, но плохо сочетаются. Ибо, как говорит наш Вергилий, описывая Сциллу,
Вверху - человеческое лицо и девичья грудь,
Прекрасная грудь, а внизу – чудовище, огромное,
объемное и бесформенное, с хвостом дельфина,
Соединенным с животом, как у волка.
И все же к этой Сцилле прикреплены формы диких животных, ужасных и стремительных; но из каких чудовищных форм эти мудрецы почерпнули мудрость! 10. Основное искусство человека - это сама добродетель; к ней присоединяется бесполезная и мимолетная плоть, пригодная только для приема пищи, как замечает Посидоний. Эта божественная добродетель заканчивается нечистоплотностью, и к высшим частям тела, которые являются предметом поклонения и небесными, привязано вялое и дряблое животное. Что касается второго желания – покоя, – то, хотя оно само по себе и не принесло бы душе никакой пользы, все же оно избавило бы душу от помех; удовольствие, напротив, фактически разрушает душу и смягчает всю ее силу. Какие столь негармоничные элементы, как эти, можно найти объединенными? К тому, что наиболее энергично, присоединяется то, что наиболее вяло, к тому, что сурово, то, что далеко от серьезности, к тому, что наиболее свято, то, что необузданно даже на грани нечистоты. 11. “Что же тогда, ” следует ответ, “ если хорошее здоровье, покой и свобода от боли вряд ли помешают добродетели, разве вы не должны стремиться ко всему этому?” Конечно, я буду искать их, но не потому, что это товары, – я буду искать их, потому что они соответствуют природе и потому что они будут приобретены благодаря проявлению здравого смысла с моей стороны. Что же тогда в них будет хорошего? Одно это – что правильно их выбирать. Ибо, когда я надеваю подходящую одежду, или хожу так, как следовало бы, или обедаю так, как следовало бы обедать, благом является не мой обед, или моя походка, или мое платье, а осознанный выбор, который я проявляю в отношении них, поскольку я наблюдаю в каждой вещи, которую я делаю, средство, соответствующее разуму. 12. Позвольте мне также добавить, что выбор опрятной одежды является подходящим объектом усилий мужчины, ибо человек по своей природе - опрятное и ухоженное животное. Следовательно, выбор опрятной одежды, а не опрятная одежда сама по себе, является благом; поскольку благо заключается не в выбранной вещи, а в качестве выбора. Наши поступки достойны уважения, но не то, что мы на самом деле делаем. 13. И вы можете предположить, что то, что я сказал об одежде, относится и к телу. Ибо природа окружила нашу душу телом, как своего рода одеждой; тело - это ее плащ. Но кто когда-либо оценивал ценность одежды по гардеробу, в котором она находилась? Ножны не делают меч хорошим или плохим. Поэтому в отношении тела я отвечу вам тем же: если у меня будет выбор, я выберу здоровье и силу, но благом будет мое суждение об этих вещах, а не сами вещи.
14. Другой ответ звучит так: “Допустим, что мудрый человек счастлив; тем не менее, он не достигает Высшего Блага, которое мы определили, если только в его распоряжении не находятся средства, которые природа также предоставляет для его достижения. Итак, хотя тот, кто обладает добродетелью, не может быть несчастлив, все же человек не может быть совершенно счастлив, если ему не хватает таких природных даров, как здоровье или крепкие конечности”. 15. Но, говоря это, вы допускаете альтернативу, в которую, кажется, труднее поверить, – что человек, испытывающий непрекращающуюся и невыносимую боль, не несчастен, более того, даже счастлив; и вы отрицаете то, что гораздо менее серьезно, – что он полностью счастлив. И все же, если добродетель может уберечь человека от несчастья, ей будет легче сделать его полностью счастливым. Ибо разница между счастьем и полным блаженством меньше, чем разница между несчастьем и счастьем. Возможно ли, чтобы нечто настолько могущественное, что способно вырвать человека из беды и поместить его в число счастливых, не могло также завершить то, что осталось, и сделать его в высшей степени счастливым? Неужели его сила иссякает на самой вершине подъема? 16. В жизни есть вещи, которые выгодны и невыгодны, и то, и другое находится вне нашего контроля. Если хороший человек, несмотря на то, что он отягощен всевозможными недостатками, не несчастен, то как же он не может быть в высшей степени счастлив, независимо от того, лишен ли он определенных преимуществ? Ибо как он не отягощен до несчастья бременем своих недостатков, так и он не лишен высшего счастья из-за отсутствия каких-либо преимуществ; более того, он так же в высшей степени счастлив без преимуществ, как и свободен от несчастья, хотя и под грузом своих недостатков. В противном случае, если его благу может быть нанесен ущерб, оно может быть полностью отнято у него.
17. Чуть выше я заметил, что крошечный костерок не добавляет солнечного света. Ибо из-за яркости солнца любой свет, сияющий отдельно от солнечного, затмевается. “Но, ” может сказать кто-то, - есть определенные объекты, которые стоят на пути даже солнечного света”. Солнце, однако, остается неизменным даже среди препятствий, и, хотя какой-то объект может вмешаться и заслонить его от нас, солнце продолжает свою работу и идет своим курсом. Всякий раз, когда он сияет из-за облаков, он ничуть не меньше и не менее пунктуален, чем когда он свободен от облаков; поскольку имеет большое значение, просто ли что-то мешает его свету или что-то мешает его сиянию. 18. Точно так же препятствия ничего не отнимают у добродетели; она не становится меньше, а просто сияет с меньшей яркостью. В наших глазах оно, возможно, менее заметно и не так сияет, чем раньше; но что касается его самого, то оно то же самое и, подобно солнцу во время его затмения, все еще, хотя и втайне, проявляет свою силу. Следовательно, бедствия, потери и обиды имеют такую же власть над добродетелью, какую облако имеет над солнцем.
19. Мы встречаемся с одним человеком, который утверждает, что мудрый человек, столкнувшийся с телесными невзгодами, не является ни несчастным, ни счастливым. Но он также ошибается, ибо ставит результаты случайности наравне с добродетелями и приписывает вещам, которые достойны уважения, только такое же влияние, как и вещам, которые лишены чести. Но что может быть отвратительнее и недостойнее, чем ставить презренные вещи в один ряд с вещами, достойными почтения! Ибо почтение обусловлено справедливостью, долгом, верностью, храбростью и благоразумием; напротив, ничего не стоят те качества, которыми самые никчемные люди часто наделяются в большей мере, – такие как крепкие ноги, сильные плечи, хорошие зубы и здоровые и крепкие мускулы. 20. Опять же, если мудрый человек, чье тело является для него испытанием, не будет считаться ни несчастным, ни счастливым, но будет оставлен в каком-то промежуточном положении, его жизнь также не будет ни желательной, ни нежелательной. Но что настолько глупо, чтобы утверждать, что жизнь мудреца нежелательна? И что настолько выходит за рамки доверия, как мнение, что любая жизнь не является ни желательной, ни нежелательной? Опять же, если телесные недуги не делают человека несчастным, то, следовательно, они позволяют ему быть счастливым. Ибо вещи, которые не имеют силы изменить его состояние к худшему, также не имеют силы нарушить это состояние, когда оно в лучшем виде.
21. “Но, - скажет кто-нибудь, - мы знаем, что такое холод и что такое жар; между ними лежит чуть теплая температура. Точно так же A счастлив, а B несчастен, а C не является ни счастливым, ни несчастным ”. Я хочу изучить эту фигуру, которая используется против нас. Если я добавлю в вашу чуть теплую воду большее количество холодной воды, в результате получится холодная вода. Но если я налью большее количество горячей воды, вода в конечном итоге станет горячей. Однако в случае с вашим мужчиной, который не несчастен и не счастлив, независимо от того, сколько я добавлю ему неприятностей, согласно вашим аргументам, он не будет несчастлив; следовательно, ваша фигура не предлагает аналогии. 22. Опять же, предположим, что я ставлю перед вами человека, который не является ни несчастным, ни счастливым. Я добавляю слепоту к его несчастьям; он не становится несчастным. Я калечу его; он не становится несчастным. Я добавляю страдания, которые непрестанны и суровы; он не становится несчастным. Следовательно, тот, чья жизнь не превращается в страдание из-за всех этих невзгод, также не лишается ими своей счастливой жизни. 23. Тогда, если, как вы говорите, мудрый человек не может упасть от счастья к несчастью, он не может упасть и в отсутствие счастья. Ибо как, если человек начал скользить, он может остановиться в каком-то определенном месте? То, что не дает ему скатиться ко дну, удерживает его на вершине. Почему, настаиваете вы, счастливая жизнь не может быть разрушена? Ее даже нельзя разделить; и по этой причине добродетель сама по себе достаточна для счастливой жизни.
24. “Но, - говорят, - разве мудрый человек не счастливее, если он прожил дольше и не отвлекался на боль, чем тот, кто всегда был вынужден бороться с дурной судьбой?” Ответь мне сейчас, стал ли он лучше или благороднее? Если нет, то и счастливее он тоже не стал. Чтобы жить более счастливо, он должен жить более правильно; если он не может этого сделать, то он также не может жить более счастливо. Добродетель не может быть натянута сильнее, а следовательно, не может быть и счастливой жизни, которая зависит от добродетели. Ибо добродетель - это столь великое благо, что на нее не влияют такие незначительные посягательства на нее, как краткость жизни, боль и различные телесные огорчения. Ибо удовольствие не заслуживает этого. добродетель должна даже взглянуть на это. 25. Что же главное в добродетели? Это качество не нуждаться ни в одном дне сверх настоящего и не считать дни, которые принадлежат нам; в малейший возможный момент времени добродетель завершает вечность добра. Эти блага кажутся нам невероятными и превосходящими природу человека, ибо мы измеряем их величие меркой нашей собственной слабости и называем наши пороки именем добродетели. Более того, не кажется ли столь же невероятным, что какой-либо человек, испытывающий крайние страдания, должен сказать: “Я счастлив”? И все же это высказывание было услышано на самой фабрике удовольствий, когда Эпикур сказал: “Сегодняшний и еще один день были счастливейшими из всех!” хотя в одном случае его мучили странности, а в другом - неизлечимые боли от язвы желудка. 26. Почему же тогда те блага, которые дарует добродетель, должны казаться невероятными в глазах нас, культивирующих добродетель, когда они встречаются даже у тех, кто признает удовольствие своей госпожой? Они также, какими бы неблагородными и низменными они ни были, заявляют, что даже среди чрезмерной боли и несчастий мудрый человек не будет ни несчастен, ни счастлив. И все же это тоже невероятно, нет, еще более невероятно, чем другой случай. Ибо я не понимаю, как, если добродетель падает со своих высот, она может не быть низвергнутой на самое дно. Она либо должна сохранить человека в счастье, либо, если ее вытеснить с этого положения, она не помешает нам стать несчастными. Если добродетель только стоит на своем, ее нельзя прогнать с поля боя; она должна либо победить, либо быть побежденной.
27. Но некоторые говорят: “Только бессмертным богам даны добродетель и счастливая жизнь; мы можем достичь лишь, так сказать, тени и подобия таких благ, как у них. Мы приближаемся к ним, но никогда не достигаем их”. Разум, однако, является общим атрибутом как богов, так и людей; в богах он уже совершенен, в нас он способен быть усовершенствованным. 28. Но именно наши пороки приводят нас в отчаяние; ибо второй класс разумных существ, человек, относится к низшему разряду – так сказать, страж, который слишком неустойчив, чтобы твердо придерживаться наилучшего, его суждения все еще колеблются и неуверенны. Ему могут потребоваться зрение и слух, хорошее здоровье, внешность, не вызывающая отвращения, и, кроме того, большая продолжительность жизни в сочетании с неповрежденным телосложением. 29. Хотя с помощью разума он может вести жизнь, которая не принесет сожалений, все же в этом несовершенном создании, человеке, обитает определенная сила, способствующая злу, потому что он обладает умом, который легко склоняется к извращенности. Предположим, однако, что зло, которое находится у всех на виду и ранее было пробуждено к деятельности, должно быть устранено; человек по-прежнему нехорош, но он формируется к добру. Однако тот, в ком отсутствует какое-либо качество, способствующее добродетели, плох.
30. Но
Тот, в чьем теле обитает добродетель, а в духе - дух
В твоем настоящем
равен богам; помня о своем происхождении, он стремится вернуться туда. Ни один человек не поступает неправильно, пытаясь вернуть высоты, с которых он когда-то спустился. И почему вы не должны верить, что нечто божественное существует в том, кто является частью Бога? Вся эта вселенная, которая окружает нас, едина, и это Бог; мы - партнеры Бога; мы - его члены. Наша душа обладает способностями и устремляется туда, если пороки не сдерживают ее. Точно так же, как природа нашего тела состоит в том, чтобы стоять прямо и смотреть вверх, на небо, так и душа, которая может простираться так далеко, как ей заблагорассудится, была создана природой для того, чтобы стремиться к равенству с богами. И если оно использует свои силы и тянется вверх, в свою надлежащую область, то оно не чуждым путем стремится к высотам. 31. Вознестись на небеса было бы великой задачей; душа лишь возвращается туда. Однажды найдя дорогу, оно смело шагает дальше, презирая все на свете. Оно не оглядывается назад на богатство; золото и серебро – вещи, которые полностью достойны того мрака, в котором они когда–то лежали, - оно ценит не по блеску, который поражает глаза невежд, а по грязи древних дней, из которой наша жадность впервые вытащила их.
Я утверждаю, что душа знает, что богатства хранятся в другом месте, а не в нагроможденных сокровищницах людей; что именно душа, а не сейф, должна быть наполнена. 32. Это душа, которую люди могут установить во владычестве над всеми вещами и могут провозгласить владельцем вселенной, чтобы она могла ограничивать свои богатства только границами Востока и Запада и, подобно богам, могла владеть всеми вещами; и чтобы она могла, обладая собственными огромными ресурсами, смотреть сверху вниз на богатых, никто из которых не радуется своему собственному богатству так сильно, как негодует на богатство другого. 33. Когда душа возносит себя на эту возвышенную высоту, она также относится к телу, поскольку оно является бременем, которое нужно нести, не как к предмету, который нужно любить, а как к предмету, за которым нужно присматривать; и при этом она не подчиняется тому, над чем ей поручено господствовать. Ибо ни один человек не свободен, если он раб своего тела. Действительно, если отбросить всех других хозяев, которые возникают из-за чрезмерной заботы о теле, власть, которой пользуется само тело, является придирчивой и брезгливой. 34. Из этого тела выходит душа, то с невозмутимым духом, то с ликованием, и, когда однажды она уходит, не спрашивает, каким будет конец этого пустынного дня. Нет; точно так же, как мы не заботимся о подстриженных волосах и бороде, точно так же божественная душа, когда она собирается выйти из смертного человека, рассматривает назначение своего земного сосуда – будет ли он сожжен огнем, или замурован камнем, или похоронен в земле, или растерзан дикими зверями – как имеющее для нее не больше значения, чем послед для только что родившегося ребенка. И будет ли это тело выброшено и разорвано на куски птицами, или его сожрут, когда
брошен морским псам как добыча,
какое это имеет отношение к тому, кто ничто? 35. Более того, даже находясь среди живых, душа не боится ничего из того, что может случиться с телом после смерти; ибо, хотя такие вещи могли представлять угрозу, их было недостаточно, чтобы напугать душу до момента смерти. В нем говорится: “Меня не пугают ни крюк палача, ни отвратительные увечья трупа, выставленные на посмешище тем, кто хотел бы стать свидетелем этого зрелища. Я не прошу никого проводить меня в последний путь; я никому не доверяю свои останки. Природа предусмотрела, что никто не останется непогребенным. Время заберет того, кого изгнала жестокость ”. Это были красноречивые слова, которые произнес Меценат:
Мне не нужна гробница, ибо Природа все предусмотрела
Для захоронения тел отверженных.
Можно подумать, что это высказывание человека строгих принципов. Он действительно был человеком благородных и сильных врожденных дарований, но в преуспевании он ослаблял эти дарования распущенностью. Прощай.
XCIII. О качестве жизни в сравнении с продолжительностью
1. Читая письмо, в котором ты оплакивал смерть философа Метронакса, как будто он мог бы и действительно должен был прожить дольше, я упустил дух справедливости, которым изобилуют все твои рассуждения о людях и вещах, но которого не хватает, когда ты подходишь к одному–единственному предмету, - как, впрочем, и со всеми нами. Другими словами, я заметил многих, кто честно обходился со своими собратьями, но ни одного, кто честно обходился бы с богами. Мы каждый день проклинаем Судьбу, говоря: “Почему А. унесли в самый разгар его карьеры? Почему вместо этого не унесли Б.? Зачем ему продлевать свою старость, которая является бременем как для него самого, так и для других?”
2. Но скажите мне, пожалуйста, считаете ли вы более справедливым то, что вы должны повиноваться Природе, или что Природа должна повиноваться вам? И какая разница, как скоро вы покинете место, из которого рано или поздно должны покинуть? Мы должны стремиться не к тому, чтобы жить долго, а к тому, чтобы жить правильно; ибо для достижения долгой жизни вам нужна только Судьба, но для правильной жизни вам нужна душа. Жизнь действительно долгая, если это полноценная жизнь; но полнота не достигается до тех пор, пока душа не окажет себе должного Блага, то есть до тех пор, пока она не возьмет контроль над собой. 3. Какую пользу извлекает этот пожилой человек из восьмидесяти лет, проведенных им в праздности? Такой человек, как он, не жил; он просто задержался на некоторое время в жизни. И он не умер поздно в жизни; он просто долго умирал. Он прожил восемьдесят лет, не так ли? Это зависит от даты, с которой вы отсчитываете его смерть! Однако другой ваш друг ушел в расцвете своих мужских сил. 4. Но он выполнил все обязанности добропорядочного гражданина, хорошего друга, хорошего сына; ни в чем он не ошибся. Возможно, его возраст был неполным, но его жизнь была полной. Другой человек прожил восемьдесят лет, не так ли? Нет, он существует восемьдесят лет, если, конечно, вы не подразумеваете под “он жил” то, что мы подразумеваем, когда говорим, что дерево “живет”.
Прошу тебя, давай позаботимся о том, мой дорогой Луцилий, чтобы наши жизни, подобно драгоценным камням, заслуживали внимания не из-за их ширины, а из-за их веса. Давайте измерять их по их эффективности, а не по продолжительности. Хотели бы вы знать, в чем разница между этим отважным человеком, который, презирая Удачу, прошел через все жизненные кампании и достиг Высшего Блага жизни, и тем другим человеком, над головой которого прошло много лет? Первый существует даже после своей смерти; второй умер еще до того, как он был мертв.
5. Поэтому мы должны восхвалять и причислять к лику блаженных того человека, который хорошо распорядился отведенной ему частью времени, какой бы малой она ни была; ибо такой человек увидел истинный свет. Он не был одним из обычного стада. Он не только жил, но и процветал. Иногда он наслаждался ясным небом; иногда, как это часто бывает, только сквозь облака ему чудилось сияние могучей звезды. Почему вы спрашиваете: “Как долго он прожил?” Он все еще жив! Одним прыжком он перешел в потомство и вверил себя попечению памяти.
6. И все же я бы не стал из-за этого отказываться от нескольких дополнительных лет; хотя, если срок моей жизни сократится, я не скажу, что мне недоставало чего-то существенного для счастливой жизни. Ибо я не планировал дожить до самого последнего дня, который сулили мне мои жадные надежды; более того, я смотрел на каждый день так, как будто он был моим последним. Зачем спрашивать дату моего рождения или состою ли я по-прежнему в реестре молодых мужчин? Все, что у меня есть, принадлежит мне. 7. Точно так же, как человек небольшого роста может быть совершенным человеком, так и жизнь с небольшим кругозором может быть совершенной жизнью. Возраст относится к числу внешних факторов. Как долго я буду существовать, решать не мне, но как долго я буду продолжать существовать в моем нынешнем виде, находится под моим собственным контролем. Это единственное, чего вы имеете право требовать от меня, – чтобы я перестал отмерять бесславный век, так сказать, во тьме, и посвятил себя жизни, вместо того чтобы плестись по течению прошлой жизни.
8. И какова, спросите вы, самая полная продолжительность жизни? Это жить до тех пор, пока вы не овладеете мудростью. Тот, кто достиг мудрости, достиг не самой дальней, но самой важной цели. Такой человек действительно может смело ликовать и благодарить богов – да, и самого себя тоже, – и он может считать себя кредитором Природы за то, что выжил. У него действительно будет на это право, потому что он отплатил ей лучшей жизнью, чем получил сам. Он создал образ хорошего человека, продемонстрировав качества и величие хорошего человека. Если бы добавили еще один год, все было бы просто как в прошлом.
9. И все же, как долго нам еще жить? Мы имели радость узнать правду о вселенной. Мы знаем, из каких начал возникает Природа; как она управляет движением небес; какими последовательными изменениями она возвращает год вспять; как она положила конец всему, что когда-либо существовало, и утвердила себя как единственную цель своего собственного существования. Мы знаем, что звезды движутся своим собственным движением и что ничто, кроме земли, не стоит на месте, в то время как все остальные тела движутся с непрерывной быстротой. Мы знаем, как луна опережает солнце; почему медлительный опережает более быстрого; каким образом она получает свой свет или снова теряет его; что приносит ночь и что возвращает день. Вы должны отправиться туда, где вы находитесь, чтобы поближе рассмотреть все эти вещи. 10. “И все же, ” говорит мудрец, “ я не ухожу более отважно из-за этой надежды - потому что я сужу, что путь к моим собственным богам лежит передо мной ясно. Я действительно заслужил допуск к их присутствию и фактически уже был в их компании; я послал им свою душу, как они ранее послали мне свою. Но предположим, что я полностью уничтожен и что после смерти не остается ничего смертного; у меня не меньше мужества, даже если, когда я уйду, мой путь приведет – в никуда”.
“Но, - скажете вы, - он прожил не так много лет, как мог бы прожить”. 11. Есть книги, содержащие очень мало строк, замечательные и полезные, несмотря на их объем; и есть также "Анналы Танусия" – вы знаете, какая это объемистая книга и что о ней говорят люди. Так обстоит дело с долгой жизнью определенных людей – состоянием, которое напоминает Анналы Танусия! 12. Считаете ли вы более удачливым бойца, убитого в последний день игр, чем того, кто идет навстречу своей смерти в разгар празднества? Неужели вы верите, что кто-то настолько безрассудно жаден до жизни, что предпочел бы, чтобы ему перерезали горло в раздевалке, а не в амфитеатре? Мы опережаем друг друга не дольше, чем на этот промежуток. Смерть посещает всех и каждого; убийца вскоре следует за убитым. В конце концов, это незначительная мелочь, которую люди обсуждают с таким беспокойством. И в любом случае, какое значение имеет, как долго вы избегаете того, чего не можете избежать? Прощай.
XCIV. О ценности советов
1. Тот раздел философии, который предлагает предписания, подходящие для отдельного случая, вместо того, чтобы формулировать их для человечества в целом, который, например, дает советы о том, как мужу следует вести себя по отношению к своей жене, или как отцу следует воспитывать своих детей, или как хозяину следует управлять своими рабами, – этот раздел философии, я говорю, принимается некоторыми как единственно значимая часть, в то время как другие разделы отвергаются на том основании, что они выходят за рамки сферы практических потребностей, – как будто какой–либо человек может давать советы относительно части жизни, не получив предварительно знаний об общей сути жизни. в целом!
2. Но стоик Аристо, напротив, считает вышеупомянутый раздел второстепенным – он считает, что он не проникает в разум, не имея в себе ничего, кроме бабушкиных наставлений, и что величайшая польза извлекается из действительных догм философии и определения Высшего Блага. Когда человек полностью осознает это определение и досконально усвоит его, он может сформулировать для себя предписание, направляющее, что следует делать в данном случае. 3. Точно так же, как ученик метания копья продолжает целиться в неподвижную цель и таким образом тренирует руку для направления метательного снаряда, и когда благодаря обучению и практике он приобрел желаемую способность, он может затем использовать ее против любой цели, которую пожелает (научившись поражать не какой-либо случайный объект, а именно тот объект, в который он целился), – тот, кто вооружил себя на всю жизнь, не нуждается в советах относительно каждого отдельного предмета, потому что теперь он обучен решать свою проблему в целом; ибо он знает не просто, как ему жить со своей женой или сыном. , но как он должен жить правильно. В это знание также входит правильный образ жизни с женой и детьми.
4. Клеант считает, что этот раздел мудрости действительно полезен, но что он является слабым, если не выводится из общих принципов, то есть если он не основан на знании действительных догм философии и ее основных разделов. Следовательно, эта тема двояка, ведущая к двум отдельным направлениям исследования: во-первых, полезно это или бесполезно? и, во-вторых, может ли это само по себе создать хорошего человека? – другими словами, является ли это излишним, или это делает излишними все остальные отделы?
5. Те, кто настаивает на том, что этот отдел излишен, аргументируют это следующим образом: “Если предмет, который держат перед глазами, мешает зрению, его необходимо убрать. До тех пор, пока это мешает, предлагать такие наставления, как эти: "Ходи так-то и так-то; протяни руку в том направлении", - пустая трата времени. Точно так же, когда что-то ослепляет душу мужчины и мешает ей ясно видеть свой долг, бесполезно советовать ему: ‘Живи так-то и так-то со своим отцом, так-то и так-то со своей женой’. Ибо наставления не будут иметь никакой пользы, пока ум затуманен заблуждениями; только когда облако рассеется, станет ясно, в чем заключается долг человека в каждом конкретном случае. В противном случае вы просто покажете больному человеку, что он должен был бы делать, если бы был здоров, вместо того, чтобы сделать его здоровым. 6. Предположим, вы пытаетесь научить бедняка искусству ‘притворяться богатым’; как этого можно добиться, пока его бедность остается неизменной? Вы пытаетесь разъяснить голодающему, каким образом он должен играть роль человека с хорошо наполненным желудком; однако первое необходимое условие - избавить его от голода, который захватывает его жизненно важные органы.
“То же самое, уверяю вас, справедливо и в отношении всех недостатков; сами недостатки должны быть устранены, и не следует давать предписаний, которые невозможно выполнить, пока остаются недостатки. Пока вы не изгоните ложные мнения, от которых мы страдаем, скряга никогда не получит указаний относительно правильного использования своих денег, а трус - относительно того, как пренебрегать опасностью. 7. Вы должны дать скупцу понять, что деньги не являются ни добром, ни злом; покажите ему богатых людей, которые несчастны до последней степени. Вы должны заставить труса понять, что вещей, которые обычно пугают нас до безумия, следует бояться меньше, чем об этом говорят слухи, будь то страдание или смерть; что когда приходит смерть – установленная законом для всех нас на страдания – часто большим утешением является мысль о том, что она никогда не может прийти снова; что посреди страданий решимость души будет так же хороша, как лекарство, ибо душа облегчает любое бремя, которое она переносит с упрямым вызовом. Помните, что боль обладает одним из самых замечательных свойств: если она продолжительна, она не может быть сильной, а если сильна, то не может быть продолжительной; и что мы должны смело принимать любые приказы, которые налагают на нас неизбежные законы Вселенной.
8. Когда посредством таких доктрин вы приведете заблудшего человека к пониманию его собственного состояния, когда он узнает, что счастливая жизнь – это не то, что соответствует удовольствию, а то, что соответствует Природе, когда он глубоко полюбит добродетель как единственное благо человека и избежит низости как единственного зла человека, и когда он узнает, что все остальные вещи – богатство, должность, здоровье, сила, господство - находятся посередине и не должны причисляться ни к благам, ни к злу, тогда ему не понадобится наставник для каждого отдельного человека. действие, сказать ему: “Ходи так-то и так-то, ешь так-то и так-то. Это поведение, подобающее мужчине, а то - женщине; это - женатому мужчине, а то - холостяку". 9. Действительно, люди, которые прилагают величайшие усилия, чтобы дать такой совет, сами не в состоянии применить его на практике. Именно так педагог советует мальчику, а бабушка - своему внуку; самый вспыльчивый школьный учитель утверждает, что никогда не следует выходить из себя. Пойдите в начальную школу, и вы узнаете, что именно такие высказывания, исходящие от высоколобых философов, можно найти в учебнике для мальчиков!
10. “Предлагаете ли вы тогда предписания, которые ясны, или предписания, которые сомнительны? Те, которые ясны, не нуждаются в советчике, а сомнительные предписания не вызывают доверия; поэтому давать предписания излишне. Действительно, вам следует изучить проблему таким образом: если вы консультируете кого-либо по вопросу, который имеет сомнительную ясность и сомнительный смысл, вы должны дополнить свои наставления доказательствами; а если вам приходится прибегать к доказательствам, ваши средства доказательства более эффективны и более удовлетворительны сами по себе. 11. ‘Именно так ты должен относиться к своему другу, к своему согражданину, к своему товарищу’. И почему? ‘Потому что это справедливо’. Тем не менее, я могу найти все эти материалы, включенные в раздел "Правосудие". Я нахожу там, что честная игра желательна сама по себе, что нас не принуждают к ней страхом и не нанимают для этой цели за плату, и что нет справедливого человека, которого привлекает в этой добродетели что-либо, кроме самой добродетели. Убедив себя в этой точке зрения и полностью усвоив ее, какую пользу я могу извлечь из таких наставлений, которые учат только того, кто уже обучен? Тому, кто знает, излишне давать наставления; тому, кто не знает, этого недостаточно. Ибо ему нужно сказать не только то, что ему поручают делать, но и почему. 12. Я повторяю, полезны ли такие заповеди тому, у кого есть правильные представления о добре и зле, или тому, у кого их нет? Последний не получит от вас никакой пользы, поскольку какая-то идея, противоречащая вашему совету, уже завладела его вниманием. Тот, кто принял тщательное решение относительно того, к чему следует стремиться и чего следует избегать, знает, что ему следует делать, без единого вашего слова. Следовательно, вся эта кафедра философии может быть упразднена.
13. “Есть две причины, по которым мы сбиваемся с пути истинного: либо в душе есть дурное качество, вызванное неправильными мнениями, либо, даже если душа не одержима ложными идеями, она склонна ко лжи и быстро развращается каким-либо внешним видом, который привлекает ее в неправильном направлении. По этой причине наш долг либо тщательно лечить больной ум и освобождать его от недостатков, либо завладеть умом, когда он еще незанят и все же склонен ко злу. Оба эти результата могут быть достигнуты с помощью основных доктрин философии; поэтому давать такие предписания бесполезно. 14. Кроме того, если мы дадим наставления каждому человеку, задача станет колоссальной. Ибо один совет следует давать финансисту, другой - фермеру, третий - бизнесмену, третий - тому, кто пользуется благосклонностью королевской семьи, третий - тому, кто ищет дружбы равных себе, третий - тому, кто будет ухаживать за людьми более низкого ранга. 15. В случае вступления в брак вы посоветуете одному человеку, как ему следует вести себя с женой, которая до замужества была незамужней, а другому, как ему следует вести себя с женщиной, которая ранее была замужем за другим; как должен вести себя муж богатой женщины или другой мужчина, у которого супруга без приданого. Или вы не думаете, что есть какая-то разница между бесплодной женщиной и той, кто вынашивает детей, между человеком преклонных лет и простой девушкой, между матерью и мачехой? Мы не можем охватить все типы, и все же каждый тип требует отдельного рассмотрения; но законы философии лаконичны и обязательны во всех случаях. 16. Более того, предписания мудрости должны быть определенными: когда вещи не поддаются определению, они находятся вне сферы мудрости; ибо мудрость знает надлежащие пределы вещей.
Поэтому нам следует покончить с этим разделом предписаний, потому что он не может дать всем то, что обещает лишь немногим; мудрость, однако, охватывает всех. 17. Между безумием людей в целом и безумием, подлежащим медицинскому лечению, нет никакой разницы, за исключением того, что последнее страдает от болезни, а первое - от ложных мнений. В одном случае симптомы безумия могут быть прослежены до плохого состояния здоровья; в другом - это плохое состояние ума. Если бы кто-то дал наставления сумасшедшему – как он должен говорить, как он должен ходить, как он должен вести себя публично и в частном порядке, - он был бы большим сумасшедшим, чем человек, которому он давал советы. Что действительно необходимо, так это вылечить черную желчь и устранить основную причину безумия. И это то, что также должно быть сделано в другом случае – с больным разумом. От самого безумия нужно избавиться, иначе ваши слова совета растворятся в воздухе”.
18. Вот что говорит Аристо; и я отвечу на его аргументы один за другим. Во-первых, в противовес тому, что он говорит об обязанности человека удалять то, что застилает глаза и препятствует зрению. Я признаю, что такой человек не нуждается в предписаниях, чтобы видеть, но что он нуждается в лечении для излечения своего зрения и избавления от помехи, которая мешает ему. Ибо это Природа дает нам зрение; и тот, кто устраняет препятствия, восстанавливает Природе ее надлежащую функцию. Но Природа не учит нас нашему долгу в каждом конкретном случае. 19. Опять же, если катаракта человека вылечена, он не может сразу после своего выздоровления вернуть зрение и другим людям; но когда мы освобождаемся от зла, мы можем освободить и других. Глаз не нуждается в поощрении или даже совете, чтобы иметь возможность различать разные цвета; черное и белое можно различить без подсказки со стороны другого человека. Разум, с другой стороны, нуждается во многих предписаниях, чтобы понять, что он должен делать в жизни; хотя и при лечении глаз врач не только выполняет лечение, но и дает советы в придачу. 20. Он говорит: “Нет причин, по которым вы должны сразу подвергать свое слабое зрение воздействию опасного яркого света; начните с темноты, затем переходите в полумрак и, наконец, будьте более смелыми, постепенно привыкая к яркому свету дня. Нет причин, по которым вы должны заниматься сразу после еды; нет причин, по которым вы должны нагружать свои глаза тяжелыми задачами, когда они опухли и воспалены; избегайте ветра и сильных порывов холодного воздуха, которые дуют вам в лицо ”, – и другие рекомендации того же рода, которые так же ценны, как и сами лекарства. Искусство врача дополняет лекарства советами.
21. “Но, - следует ответ, - ошибка является источником греха; заповеди не устраняют ошибку и не разрушают наши ложные мнения о добре и зле”. Я признаю, что одни только предписания неэффективны в разрушении ошибочных верований ума; но по этой причине они не перестают быть полезными, когда сопровождают и другие меры. Во-первых, они освежают память; во-вторых, когда они распределены по соответствующим классам, вопросы, которые проявлялись в беспорядочной массе при рассмотрении в целом, могут быть рассмотрены с большей тщательностью. Согласно теории наших оппонентов, вы могли бы даже сказать, что утешение и увещевание были излишними. И все же они не лишние; следовательно, и совет тоже.
22. “Но это безумие, ” возражают они, - предписывать, что должен делать больной человек, точно так же, как если бы он был здоров, когда вы действительно должны восстановить его здоровье; ибо без здоровья предписания не стоят и ломаного гроша”. Но разве у больных и здоровых людей нет чего-то общего, относительно чего они нуждаются в постоянных советах? Например, не набрасываться с жадностью на еду и избегать переутомления. У бедных и богатых есть определенные правила, которые подходят им обоим. 23. “Тогда вылечите их жадность, - говорят люди, - и вам не нужно будет читать нотации ни бедным, ни богатым, при условии, что у каждого из них жажда утихла”. Но разве не одно дело быть свободным от жажды денег, и совсем другое - знать, как этими деньгами распорядиться? Скупцы не знают надлежащих пределов в денежных вопросах, но даже те, кто не скупердяй, не в состоянии понять, как их использовать. Затем следует ответ: “Покончи с ошибкой, и твои наставления станут ненужными”. Это неправильно; ибо предположим, что алчность ослаблена, роскошь ограничена, опрометчивость обуздана, а лень уколота шпорой; даже после того, как пороки устранены, мы должны продолжать учиться тому, что мы должны делать и как мы должны это делать.
24. “Ничего, - говорится, - не добьешься, применяя рекомендации к более серьезным ошибкам”. Нет; и даже медицина не может справиться с неизлечимыми болезнями; тем не менее, в одних случаях она используется как лекарство, в других - как облегчение. Даже могущество универсальной философии, хотя она и призывает все свои силы для достижения этой цели, не избавит душу от того, что сейчас является упрямой и хронической болезнью. Но Мудрость, просто потому, что она не может вылечить все, не является неспособной создавать лекарства. 25. Люди говорят: “Что хорошего в том, чтобы указывать на очевидное?” Много хорошего, потому что иногда мы знаем факты, не обращая на них внимания. Совет - это не учение; он просто привлекает внимание и воодушевляет нас, концентрирует память и не дает ей потерять контроль. Мы упускаем многое из того, что находится прямо у нас перед глазами. Совет - это, по сути, своего рода увещевание. Ум часто пытается не замечать даже того, что находится перед нашими глазами; поэтому мы должны навязывать ему знание вещей, которые прекрасно известны. Здесь можно было бы повторить высказывание Кальва о Ватиниусе: “Вы все знаете, что взяточничество имело место, и все знают, что вам это известно”. 26. Вы знаете, что дружбу следует неукоснительно чтить, и все же вы не относитесь к ней с почтением. Вы знаете, что мужчина поступает неправильно, требуя от своей жены целомудрия, в то время как сам интригует с женами других мужчин; вы знаете, что, поскольку ваша жена не должна иметь дел с любовником, так и вы сами не должны иметь дел с любовницей; и все же вы не действуете соответствующим образом. Следовательно, вам необходимо постоянно напоминать об этих фактах, ибо они должны храниться не на складе, а быть готовыми к использованию. И все полезное должно часто обсуждаться и представать перед нашим умом, чтобы это было не только знакомо нам, но и всегда было под рукой. И помните также, что таким образом то, что ясно, часто становится еще яснее.
27. “Но если, - следует ответ, - ваши предписания неочевидны, вы будете обязаны добавить доказательства; следовательно, полезны будут доказательства, а не предписания”. Но разве влияние наблюдателя не может помочь даже без доказательств? Это похоже на заключения эксперта-юриста, которые остаются в силе, даже если их причины не приведены. Более того, приведенные наставления имеют большой вес сами по себе, независимо от того, вплетены ли они в ткань песни или сжаты в прозаические пословицы, подобные знаменитой Мудрости Катона “Покупай не то, что тебе нужно, а то, что ты должен иметь. То, в чем вы не нуждаетесь, дорого даже на фартинг ”. Или те ответы, подобные оракулу, такие как 28. “Будь бережлив со временем!” “Познай себя!” Нужно ли вам объяснять значение, когда кто-то повторяет вам подобные строки:
Забыть о проблеме - вот способ излечиться от нее.
Удача благоволит храбрым, но труса подводит его малодушие.
Такие сентенции не нуждаются в особых аргументах; они обращаются прямо к нашим эмоциям и помогают нам просто потому, что Природа выполняет свою надлежащую функцию. 29. Душа несет в себе семя всего достойного, и это семя побуждается к росту советом, подобно тому, как искра, раздуваемая легким ветерком, разжигает свой естественный огонь. Добродетель пробуждается прикосновением, потрясением. Более того, есть определенные вещи, которые, хотя и находятся в сознании, еще не готовы к употреблению, но начинают легко функционировать, как только их облекают в слова. Определенные вещи разбросаны по разным местам, и неопытный ум не в состоянии расположить их по порядку. Поэтому мы должны привести их к единству и присоединиться к ним, чтобы они могли быть более могущественными и больше возвышать душу. 30. Или, если предписания вообще не помогают, тогда следует отменить все методы обучения и довольствоваться одной Природой.
Те, кто придерживается этой точки зрения, не понимают, что один человек живой и остроумный, другой вялый и унылый, в то время как, безусловно, одни люди более умны, чем другие. Сила ума питается и продолжает расти благодаря наставлениям; он добавляет новые точки зрения к тем, которые являются врожденными, и исправляет порочные идеи. 31. “Но предположим, ” возражают люди, “ что человек не является обладателем здравых догм, как может совет помочь ему, когда он скован порочными догмами?” В этом, несомненно, то, от чего он там освобожден; ибо его естественная склонность не была подавлена, но затенена и подавлена. Даже в этом случае он продолжает пытаться подняться снова, борясь с влияниями, порождающими зло; но когда он завоевывает поддержку и получает помощь наставлений, он становится сильнее, при условии только, что хроническое заболевание не развратило и не уничтожило естественного человека. Ибо в таком случае даже обучение, исходящее от философии, стремящейся изо всех сил, не приведет к восстановлению. В самом деле, какая разница между философскими догмами и предписаниями, если не та, что первые являются общими, а вторые особыми? Оба имеют дело с советом – один через всеобщее, другой через частное.
32. Некоторые говорят: “Если кто-то знаком с честными догмами, давать ему советы будет излишне”. Ни в коем случае; ибо этот человек действительно научился делать то, что ему следовало бы делать; но он не видит с достаточной ясностью, что это такое. Ибо совершать достойные похвалы поступки нам мешают не только наши эмоции, но и отсутствие практики в выявлении требований конкретной ситуации. Наш разум часто находится под хорошим контролем, и все же в то же время он неактивен и не обучен находить путь долга, и советы ясно показывают это. 33. Опять же, написано: “Отбрось все ложные мнения о Добре и Зле, но замени их истинными мнениями; тогда советы не будут иметь никакой функции”. Порядок в душе, несомненно, может быть установлен таким образом; но это не единственные способы. Ибо, хотя мы можем с помощью доказательств точно определить, что такое Добро и Зло, тем не менее предписания играют свою надлежащую роль. Благоразумие и справедливость состоят из определенных обязанностей, а обязанности упорядочиваются предписаниями. 34. Более того, суждение о Добре и Зле само по себе укрепляется выполнением наших обязанностей, и предписания ведут нас к этой цели. Ибо и то, и другое согласуется друг с другом; и заповеди не могут взять верх, если за ними не следуют обязанности. Они соблюдают свой естественный порядок; следовательно, заповеди явно стоят на первом месте.
35. Сказано, что ”Заповедям“ несть числа". Снова неверно! Ибо они не бесчисленны в том, что касается важных и насущных вещей. Конечно, существуют небольшие различия, обусловленные временем, местом или человеком; но даже в этих случаях даются предписания, которые имеют общее применение. 36. “Однако, ” говорится, “ никто не лечит безумие предписаниями, а следовательно, и нечестие”. В этом есть различие; ибо, если вы избавите человека от безумия, он снова станет нормальным, но если мы удалим ложные мнения, понимание практического поведения последует не сразу. Даже если это последует, совет, тем не менее, подтвердит правильное мнение человека о Добре и Зле. И также неверно полагать, что наставления бесполезны для безумцев. Ибо, хотя сами по себе они бесполезны, все же они помогают в излечении. Как брань, так и наказание обуздывают сумасшедшего. Обратите внимание, что я здесь имею в виду сумасшедших, чей рассудок нарушен, но не безнадежно потерян.
37. “И все же, - возражают, - законы не всегда заставляют нас делать то, что мы должны делать; а что еще такое законы, как не предписания, смешанные с угрозами?” Итак, прежде всего, законы убеждают не только потому, что они угрожают; однако предписания, вместо того чтобы принуждать, исправляют людей мольбами. Опять же, законы отпугивают от сообщения о преступлении, в то время как заповеди побуждают человека выполнять свой долг. Кроме того, законы также способствуют хорошему поведению, во всяком случае, если они не только приказывают, но и наставляют. 38. По этому вопросу я не согласен с Посидонием, который говорит: “Я не думаю, что к законам Платона следует добавлять преамбулы. Ибо закон должен быть кратким, чтобы непосвященному было легче усвоить его. Это должен быть как бы голос, ниспосланный с небес; он должен повелевать, а не обсуждать. Ничто не кажется мне более скучным или более глупым, чем закон с преамбулой. Предупредите меня, скажите, чего вы от меня хотите; я не учусь, а повинуюсь”. Но законы, сформулированные таким образом, полезны; следовательно, вы заметите, что государство с ущербными законами будет иметь ущербную мораль. 39. “Но, ” говорится, “ они полезны не во всех случаях”. Что ж, и философия тоже; и все же философия не из-за этого неэффективна и бесполезна в воспитании души. Более того, разве философия не является Законом Жизни? Допустим, если угодно, что законы бесполезны; из этого не обязательно следует, что советы также не должны приносить пользы. На этом основании вы должны сказать, что бесполезны утешение, предупреждение, увещевание, брань и восхваление, поскольку все это разновидности советов. Именно с помощью таких методов мы приходим к совершенному состоянию ума. 40. Ничто так не способствует оказанию благородного влияния на разум или исправлению колеблющегося духа, склонного ко злу, как общение с хорошими людьми. Ибо частое видение, частое слышание их мало-помалу проникает в сердце и приобретает силу наставлений.
Мы действительно возвышаемся, просто встречаясь с мудрыми людьми; и великий человек может помочь нам, даже когда он молчалив. 41. Мне нелегко было бы рассказать вам, как это помогает нам, хотя я уверен в том, что таким образом я получил помощь. Федон говорит: “Некоторые крошечные животные не причиняют нам никакой боли, когда жалят нас; так тонка их сила, так обманчива в целях причинения вреда. Место укуса раскрывается припухлостью, и даже в припухлости нет видимой раны”. Таким же будет и ваш опыт общения с мудрыми людьми: вы не узнаете, как и когда к вам придет благо, но вы обнаружите, что получили его. 42. “В чем смысл этого замечания?” - спросите вы. Дело в том, что хорошие наставления, которые вы часто приветствуете в себе, принесут вам такую же пользу, как и хорошие примеры. Пифагор утверждает, что наши души претерпевают изменения, когда мы входим в храм и лицом к лицу созерцаем изображения богов и ожидаем изречений оракула. 43. Более того, кто может отрицать, что даже на самых неопытных эффективно воздействует сила определенных предписаний? Например, такими краткими, но весомыми высказываниями, как: “Ничего лишнего”, “Жадный ум не удовлетворяется никакими выгодами”, “Вы должны ожидать, что другие будут относиться к вам так же, как вы сами относились к ним”. Мы испытываем своего рода шок, когда слышим подобные высказывания; никому и в голову не приходит усомниться в них или спросить “Почему?” Действительно, так сильно простая истина, не подкрепленная разумом, привлекает нас. 44. Если благоговение обуздывает душу и сдерживает порок, почему совет не может сделать то же самое? Кроме того, если упрек вызывает у человека чувство стыда, почему совет не обладает такой же силой, даже если он использует простые предписания? Совет, который помогает внушению разумом – который добавляет мотив для совершения того или иного поступка и награду, ожидающую того, кто выполняет такие предписания и повинуется им, – более эффективен и глубже оседает в сердце. Если команды полезны, то полезны и советы. Но человеку помогают команды; следовательно, ему помогают и советы.
45. Добродетель делится на две части – на созерцание истины и поведение. Воспитание учит созерцанию, а увещевание - поведению. А правильное поведение и практикует, и выявляет добродетель. Но если, когда человек собирается действовать, ему помогают советом, то ему помогают и увещевания. Следовательно, если правильное поведение необходимо для добродетели, и если, более того, увещевание ясно показывает правильное поведение, то увещевание также является необходимой вещью. 46. Есть две сильные опоры для души – вера в истину и самоуверенность; обе являются результатом наставления. Ибо люди верят в это, и когда вера утверждена, душа получает великое вдохновение и наполняется уверенностью. Поэтому предостережение не лишнее.
Марк Агриппа, человек великой души, единственный среди тех, кого гражданские войны возвысили к славе и могуществу, чье процветание помогло государству, говорил, что он в большом долгу перед пословицей “Гармония заставляет расти малое; отсутствие гармонии приводит к упадку великое”. 47. Он считал, что благодаря этому высказыванию он сам стал лучшим из братьев и лучшими друзьями. И если пословицы такого рода, глубоко проникающие в душу, могут формировать эту самую душу, то почему философский факультет, состоящий из таких пословиц, не может обладать таким же влиянием? Добродетель зависит частично от обучения, а частично от практики; вы должны сначала научиться, а затем подкрепить свои знания действием. Если это правда, то нам помогают не только доктрины мудрости, но и предписания, которые сдерживают и изгоняют наши эмоции своего рода официальным указом.
48. Сказано: “Философия делится на знание и состояние ума. Ибо тот, кто узнал и понял, что ему следует делать и чего избегать, не является мудрым человеком до тех пор, пока его ум не трансформируется в форму того, чему он научился. Этот третий раздел – раздел предписаний – составлен из обоих других, из догм философии и состояния ума. Следовательно, это излишне в том, что касается совершенствования добродетели; двух других частей достаточно для этой цели”. 49. Следовательно, на этом основании даже утешение было бы излишним, поскольку оно также представляет собой комбинацию двух других, как и увещевание, убеждение и даже само доказательство. Ибо доказательство также проистекает из хорошо упорядоченного и твердого ментального настроя. Но, хотя эти вещи проистекают из здорового состояния ума, все же здоровое состояние ума также проистекает из них; оно является как творческим, так и вытекающим из них. 50. Более того, то, что вы упомянули, является признаком уже совершенного человека, того, кто достиг вершины человеческого счастья. Но приближение к этим качествам происходит медленно, и тем временем в практических вопросах путь должен быть указан на благо того, кто все еще далек от совершенства, но делает успехи. Мудрость сама по себе, возможно, может указать себе этот путь без помощи наставлений; ибо она довела душу до такой стадии, когда ее можно подтолкнуть только в правильном направлении. Однако более слабым персонажам нужно, чтобы кто-то опередил их, сказал: “Избегай этого” или “Делай то”. 51. Более того, если человек ждет того времени, когда он сможет узнать о себе, какова наилучшая линия действий, он иногда будет сбиваться с пути, и, сбиваясь с пути, ему будет мешать достичь той точки, где возможно быть довольным самим собой. Соответственно, душу следует направлять в тот самый момент, когда она становится способной направлять саму себя. Мальчики учатся в соответствии с указаниями. Их пальцы удерживаются и направляются другими людьми, чтобы они могли следовать очертаниям букв; затем им приказывают имитировать копию и основывать на ней стиль письма. Точно так же можно помочь уму, если обучать его в соответствии с указаниями. 52. Подобные факты доказывают, что этот раздел философии не является излишним.
Далее возникает вопрос, достаточно ли одной этой части, чтобы сделать людей мудрыми. Проблема будет рассмотрена в надлежащее время; но в настоящее время, опуская все аргументы, разве не ясно, что нам нужен кто-то, к кому мы могли бы обратиться в качестве нашего наставника в противовес предписаниям людей в целом? 53. Нет слова, которое достигло бы наших ушей, не причинив нам вреда; нас ранят как добрые пожелания, так и проклятия. Гневные молитвы наших врагов вселяют в нас ложные страхи, а привязанность наших друзей портит нас своими добрыми пожеланиями. Ибо эта привязанность заставляет нас искать товары, которые находятся далеко, неуверенно и ненадежно, в то время как на самом деле мы могли бы открыть запас счастья дома. 54. Я утверждаю, что нам не позволено идти прямым путем. Наши родители и наши рабы втягивают нас во зло. Никто не ограничивает свои ошибки только самим собой; люди сеют безумие среди своих соседей и, в свою очередь, получают его от них. По этой причине в отдельном человеке вы обнаруживаете пороки наций, потому что нация наделила ими отдельного человека. Каждый человек, развращая других, развращает самого себя; он впитывает в себя зло, а затем передает его другим. Результатом является огромная масса зла, потому что худшее в каждом отдельном человеке сосредоточено в одной массе.
55. Следовательно, у нас должен быть, так сказать, опекун, который постоянно дергал бы нас за ухо, рассеивал слухи и протестовал против народного энтузиазма. Ибо вы ошибаетесь, если полагаете, что наши недостатки заложены в нас от рождения; они пришли извне, были навалены на нас кучей. Следовательно, получая частые увещевания, мы можем отвергнуть мнения, которые звучат у нас в ушах. 56. Природа не связывает нас никакими пороками; она создала нас здоровыми и свободными. Она не давала нашим глазам предмета, который мог бы возбудить в нас зуд жадности. Она положила золото и серебро под наши ноги и повелела этим ногам топтать и сокрушать все, что заставляет нас быть растоптанными. Природа подняла наш взор к небу и пожелала, чтобы мы посмотрели вверх, чтобы увидеть ее славные и чудесные творения. Она дала нам восходящее и заходящее солнце, стремительный ход несущегося мира, который раскрывает земные явления днем и небесные тела ночью, движения звезд, которые медленны, если сравнивать их со Вселенной, но наиболее быстры, если задуматься о размере орбит, которые они описывают с неослабевающей скоростью; она показала нам последовательные затмения солнца и Луны и другие явления, замечательные потому, что они происходят регулярно или потому, что по внезапным причинам они помогают увидеть - такие, как ночные огненные следы или вспышки в открытых небесах. не сопровождающийся ударом или звуком грома, колоннами и балками, а также различными явлениями пламени. 57. Она распорядилась, чтобы все эти тела пролетали над нашими головами; но золото и серебро вместе с железом, которое из-за золота и серебра никогда не приносит покоя, она спрятала подальше, как будто это опасные вещи, которые можно доверить нам на хранение. Это мы сами вытащили их на свет божий до конца, чтобы мы могли бороться за них; это мы сами, оторвав сверхпрочную землю, раскопали причины и орудия нашего собственного разрушения; это мы сами приписали наши собственные злодеяния Судьбе и не краснеем, считая самыми возвышенными объектами те, что когда-то лежали в недрах земли. 58. Хочешь ли ты знать, насколько фальшив блеск, который обманул твои глаза? На самом деле нет ничего более грязного или погруженного во тьму, чем эти земные создания, так долго погруженные и покрытые грязью, которой им самое место. Конечно, они грязные; их извлекли через длинный и темный ствол шахты. Нет ничего более уродливого, чем эти металлы в процессе очистки и отделения от руды. Более того, понаблюдайте за самими рабочими, которые должны обрабатывать и просеивать неплодородную грязь, ту, что поступает со дна; посмотрите, насколько они перепачканы сажей! 59. И все же то, с чем они работают, загрязняет душу больше, чем тело, и в владельце больше мерзости, чем в работнике.
Поэтому необходимо, чтобы нас увещевали, чтобы у нас был какой-нибудь защитник с честным умом, и среди всего шума и звона лжи мы слышали только один голос. Но что это будет за голос? Несомненно, голос, который среди всей суматохи своекорыстных поисков будет нашептывать полезные слова в оглохшее ухо, говоря: 60. “Вам не нужно завидовать тем, кого люди называют великими и удачливыми; аплодисменты не должны нарушать ваше хладнокровие; вам не нужно испытывать отвращение к своему спокойному духу, потому что вы видите великого человека, облаченного в пурпур, защищенного хорошо известными символами власти; вам не нужно считать магистрата, для которого расчищена дорога, более счастливым, чем вы, которого его офицер сталкивает с дороги. Если вы хотите управлять командой, которая выгодна вам самим и никому не вредит, устраните свои собственные ошибки. 61. Есть много тех, кто поджигает города, кто штурмует гарнизоны, которые оставались неприступными на протяжении поколений и в безопасности на протяжении многих веков, кто возводит насыпи высотой со стены, которые они осаждают, кто с помощью таранов и машин разрушает башни, возведенные на удивительную высоту. Есть много тех, кто может послать свои колонны вперед и нанести сокрушительный удар в тыл врагу, кто может достичь Великого моря, орошенного кровью народов; но даже эти люди, прежде чем они смогли победить своего врага, были побеждены своей собственной жадностью. Никто не устоял перед их атакой; но они сами не могли противостоять жажде власти и порыву к жестокости; в то время, когда казалось, что они травят других, травили их самих. 62. Александр был загнан в беду и отправлен в неизвестные страны из-за безумного желания опустошить территорию других людей. Верите ли вы, что этот человек был в здравом уме и мог начать с опустошения Греции, страны, где он получил свое образование? Тот, кто отнял у каждого народа самого дорогого гердона, сделав спартанцев рабами, а афинян придержавшими языки? Не довольствуясь разорением всех государств, которые Филипп либо завоевал, либо подкупил до порабощения, он ниспровергал различные государства в разных местах и носил свое оружие по всему миру; его жестокость устала, но она никогда не прекращалась – подобно дикому зверю, который разрывает на куски больше, чем требует его голод. 63. Он уже объединил многие царства в одно царство; уже греки и персы боятся одного и того же господа; уже народы, оставленные Дарием свободными, подчиняются игу; и все же он уходит за Океан и Солнце, считая позором то, что он должен свернуть с пути победы, по которому шли Геракл и Вакх; он угрожает насилием самой Природе. Он не хочет уходить, но и оставаться не может; он подобен грузу, который падает сломя голову, и его движение прекращается только тогда, когда он остается неподвижным.
64. Не добродетель и не разум убедили Гнея Помпея принять участие во внешней и гражданской войне; это была его безумная жажда нереальной славы. Теперь он напал на Испанию и фракцию Сертория; теперь ему удалось сковать пиратов и подчинить себе моря. Это были всего лишь предлоги для расширения его власти. 65. Что привело его в Африку, на Север, против Митридата, в Армению и во все уголки Азии? Несомненно, это было его безграничное желание стать больше; ибо только в его собственных глазах он был недостаточно велик. И что побудило Гая Цезаря к совместному разорению себя и государства? Известность, эгоизм и стремление к неограниченному превосходству над всеми другими людьми. Он не мог допустить, чтобы хоть один человек превзошел его по рангу, хотя государство позволяло двум мужчинам стоять во главе его. 66. Неужели ты думаешь, что Гай Марий, который когда-то был консулом (однажды он получил эту должность и украл ее у всех остальных), избежал всех опасностей, вдохновленный добродетелью, когда он убивал германцев и кимвров и преследовал Югурту в дебрях Африки? Мариус командовал армиями, Мариус честолюбивый.
67. Когда такие люди, как эти, тревожили мир, они сами были встревожены – подобно циклонам, которые закручивают вместе то, что они захватили, но которые сначала закручиваются сами и по этой причине могут мчаться дальше со все большей силой, не имея контроля над собой; следовательно, причинив такое разрушение другим, они чувствуют в своем собственном теле разрушительную силу, которая позволила им причинить опустошение многим. Вам никогда не нужно верить, что человек может стать счастливым за счет несчастья другого. 68. Мы должны распутать все такие дела, которые навязаны нам на глазах и забиты в наши уши; мы должны очистить наши сердца, ибо они полны злых разговоров. Добродетель должна быть введена в то место, которое они захватили, – своего рода добродетель, которая может искоренить ложь и доктрины, противоречащие истине, или может отделить нас от толпы, которой мы слишком доверяем, и может вернуть нам здравые мнения. Ибо это и есть мудрость – возвращение к Природе и восстановление того состояния, из которого нас вывели человеческие ошибки. 69. Для здоровья очень важно отказаться от советчиков безумия и убежать подальше от общения, которое губительно для обоих.
Чтобы вы могли убедиться в правдивости моего замечания, посмотрите, насколько жизнь каждого человека на виду у публики отличается от жизни его внутреннего "я". Тихая жизнь сама по себе не дает уроков честного поведения; сельская местность сама по себе не учит простой жизни; нет, но когда устраняются свидетели и зеваки, недостатки, которые вызревают на публике и выставляются напоказ, отходят на задний план. 70. Кто надевает пурпурную мантию ради того, чтобы ни перед кем не щеголять ею? Кто пользуется золотой посудой, когда ужинает в одиночестве? Кто, бросаясь на землю в тени какого-нибудь деревенского дерева, демонстрирует в одиночестве великолепие своей роскоши? Никто не делает себя элегантным только для собственного созерцания или даже для восхищения нескольких друзей или родственников. Скорее, он распространяет свои хорошо продуманные пороки пропорционально размеру восхищенной толпы. 71. Это так: клакеры и свидетели - раздражители всех наших безумных слабостей. Вы можете заставить нас перестать жаждать, если только вы заставите нас перестать выставляться напоказ. Честолюбию, роскоши и своенравию нужна сцена, на которой можно действовать; вы излечите все эти болезни, если уйдете на пенсию.
72. Поэтому, если наше жилище расположено среди городского шума, рядом с нами должен быть советник. Когда люди восхваляют большие доходы, они должны восхвалять человека, который может разбогатеть, имея небольшое состояние, и измеряет свое богатство тем, как он им пользуется. Перед лицом тех, кто прославляет влияние и власть, он должен по собственной воле рекомендовать досуг, посвященный учебе, и душу, которая оставила внешнее и нашла себя. 73. Он должен указать на людей, счастливых в глазах общества, которые шатаются на завидных высотах власти, которые встревожены и придерживаются о себе мнения, сильно отличающегося от того, что о них думают другие. То, что другие считают возвышенным, для них - отвесная пропасть. Поэтому они пугаются и трепещут всякий раз, когда смотрят вниз с крутого обрыва своего величия. Ибо они отражают, что существуют различные способы падения и что самая верхняя точка является самой скользкой. 74. Тогда они боятся того, к чему стремились, и удача, которая сделала их значимыми в глазах других, еще тяжелее ложится на них самих. Затем они восхваляют легкий досуг и независимость; они ненавидят очарование и пытаются сбежать, пока их благосостояние еще не пострадало. Тогда, наконец, вы сможете увидеть, как они изучают философию, несмотря на свой страх, и ищут дельный совет, когда их судьба идет наперекосяк. Ибо эти две вещи находятся, так сказать, на противоположных полюсах – удача и здравый смысл; вот почему мы становимся мудрее, когда оказываемся посреди невзгод. Именно процветание отнимает праведность. Прощай.
XCV. О полезности базовых принципов
1. Вы продолжаете просить меня объяснить без откладывания тему, которую, как я однажды заметил, следует отложить до надлежащего времени, и сообщить вам письмом, достаточно ли этого раздела философии, который греки называют параэнетическим, а мы, римляне, - “наставническим”, чтобы дать нам совершенную мудрость. Теперь я знаю, что вы воспримете это с благосклонностью, если я откажусь это сделать. Но я принимаю вашу просьбу с еще большей охотой и не позволю расхожей поговорке потерять свой смысл:
Не проси того, чего тебе не хотелось бы иметь.
2. Ибо иногда мы с усилием добиваемся того, от чего нам следовало бы отказаться, если бы оно было предложено добровольно. Назовите это непостоянством или мелочностью – мы должны наказать эту привычку готовностью подчиняться. Есть много вещей, которые, как мы хотели бы, чтобы мужчины думали, мы желаем, но на самом деле мы этого не желаем. Лектор иногда выносит на трибуну огромный исследовательский труд, написанный мельчайшим почерком и очень аккуратно сложенный; зачитав большую часть, он говорит: “Я остановлюсь, если хотите”; и раздается крик: “Читайте дальше, читайте дальше!” - из уст тех, кто хочет, чтобы оратор тут же замолчал. Мы часто хотим одного, а молимся о другом, не говоря правды даже богам, в то время как боги либо не слышат, либо сжаливаются над нами. 3. Но я без жалости отомщу за себя и взвалю на ваши плечи огромное письмо; со своей стороны, если вы прочтете его с неохотой, вы можете сказать: “Я взвалил это бремя на себя”, и можете причислить себя к тем мужчинам, чьи слишком амбициозные жены доводят их до безумия, или к тем, кого преследует богатство, заработанное в поте лица, или к тем, кого мучают титулы, которых они добивались всевозможными уловками и трудом, и ко всем остальным, кто несет ответственность за свои собственные несчастья.
4. Но я должен прервать эту преамбулу и подойти к рассматриваемой проблеме. Люди говорят: “Счастливая жизнь заключается в праведном поведении; заповеди направляют человека к праведному поведению; следовательно, заповедей достаточно для достижения счастливой жизни”. Но они не всегда направляют нас к праведному поведению; это происходит только тогда, когда воля восприимчива; и иногда они применяются напрасно, когда душой овладевают ошибочные мнения. 5. Более того, человек может поступать правильно, не зная, что он поступает правильно. Ибо никто, кроме того, кто был обучен с самого начала и наделен полным разумом, не может развиться до идеальных пропорций, понимая, когда он должен делать определенные вещи, и в какой степени, и в чьей компании, и как, и почему. Без такой подготовки человек не может стремиться всем сердцем к тому, что достойно, или даже с постоянством или радостью, но всегда будет оглядываться назад и колебаться.
6. Также сказано: “Если достойное поведение является результатом предписаний, то предписаний вполне достаточно для счастливой жизни; но первое из этих утверждений верно; следовательно, верно и второе”. Мы ответим на эти слова, что достойное поведение, безусловно, достигается предписаниями, но не только предписаниями. 7. “Тогда, ” следует ответ, “ если другие искусства довольствуются предписаниями, мудрость также будет довольствоваться ими; ибо сама мудрость - это искусство жить. И все же лоцмана воспитывают правила, которые велят ему так и эдак поворачивать румпель, ставить паруса, использовать попутный ветер, брать курс, извлекать максимум пользы из переменчивых бризов – и все это надлежащим образом. Другие мастера также обучаются наставлениям; следовательно, наставления смогут достичь того же результата в случае с нашим мастером в искусстве жизни ”. 8. Теперь все эти искусства связаны с инструментами жизни, но не с жизнью в целом. Следовательно, существует многое, что может засорить эти искусства извне и усложнить их – например, надежда, жадность, страх. Но тому искусству, которое претендует на то, чтобы учить искусству жизни, никакие обстоятельства не могут запретить выполнять свои функции; ибо оно избавляется от сложностей и преодолевает препятствия. Хотели бы вы знать, насколько его статус отличается от статуса других искусств? В последнем случае более простительно ошибаться добровольно, а не случайно; но в случае мудрости худшей ошибкой является умышленное совершение греха. 9. Я имею в виду примерно следующее: ученый покраснеет от стыда, но не в том случае, если он намеренно допустит грамматическую ошибку, а в том случае, если он допустит ее непреднамеренно; если врач не признает, что его пациент терпит неудачу, он гораздо более плохой практик, чем если бы он признавал этот факт и скрывал свои знания. Но в этом искусстве жизни добровольная ошибка более постыдна.
Более того, многие искусства, да, и самые либеральные из всех, имеют свою особую доктрину, а не просто рекомендации – например, медицина. Существуют различные школы Гиппократа, Асклепиада, Фемисона. 10. И, кроме того, ни одно искусство, занимающееся теориями, не может существовать без своих собственных доктрин; греки называют их догмами, в то время как мы, римляне, можем использовать термин “доктрины”, или “догматы”, или “принятые принципы" - такие, какие вы найдете в геометрии или астрономии. Но философия одновременно теоретична и практична; она созерцает и в то же время действует. Вы действительно ошибаетесь, если думаете, что философия не предлагает вам ничего, кроме мирской помощи; ее устремления выше этого. Она кричит: “Я исследую всю вселенную, и я не довольна тем, что, оставаясь в обители смертных, даю вам благоприятные или неблагоприятные советы. Приглашают великие дела, и такие, которые намного выше вас. По словам Лукреция:
11. Тебе я открою пути небес
И боги, распространяющие перед твоими глазами
атомы, откуда все вещи рождаются,
Увеличиваются и лелеются творческой силой,
И достигают своего конца, когда Природа отбрасывает их.
Следовательно, философия, будучи теоретической, должна иметь свои доктрины. 12. И почему? Потому что ни один человек не может должным образом совершать правильные поступки, кроме того, кому доверен разум, который позволит ему во всех случаях выполнять все категории обязанностей. Эти категории он не может соблюдать, пока не получит предписаний на каждый случай, а не только на данный момент. Заповеди сами по себе слабы и, так сказать, лишены корней, если они относятся к частям, а не к целому. Именно учения укрепят и поддержат нас в мире и успокоении, которые будут включать одновременно всю жизнь и вселенную во всей ее полноте. Между философскими доктринами и предписаниями существует такое же различие, как между элементами и членами; последние зависят от первых, в то время как первые являются источником как последних, так и всего сущего.
13. Люди говорят: “Мудрость старого образца советовала только то, что следует делать и чего избегать; и все же люди прежних дней были намного лучше. Когда появились ученые, мудрецы стали редкостью. Ибо эта откровенная, простая добродетель превратилась в скрытое и хитроумное знание; нас учат спорить, а не жить”. 14. Конечно, как вы говорите, старомодная мудрость, особенно в ее начале, была грубой; но такими же были и другие искусства, в которых ловкость развивалась с прогрессом. На самом деле, в те дни еще не было необходимости в тщательно спланированных исцелениях. Зло еще не достигло такой высокой точки и не распространилось так широко. Простые пороки можно было бы лечить простыми лекарствами; однако сейчас нам нужна защита, возводимая с еще большей тщательностью из-за более сильных сил, которыми мы подвергаемся нападению. 15. Когда-то медицина состояла из знания нескольких простых средств для остановки кровотечения или заживления ран; затем постепенно она достигла своей нынешней стадии усложнения. Неудивительно, что в первые дни медицине было чем заняться! Тела людей были еще здоровы и сильны; пища их была легкой и не испорченной искусством и роскошью, тогда как когда они стали искать блюда не для того, чтобы утолить, а для возбуждения аппетита, и изобрели бесчисленные соусы, чтобы разжечь свое обжорство, – тогда то, что раньше было пищей для голодного человека, стало бременем для полного желудка. 16. Отсюда бледность, дрожание пропитанных вином мышц и отталкивающая худоба, вызванная скорее несварением желудка, чем голодом. Отсюда слабые пошатывающиеся шаги и шатающаяся походка, точь-в-точь как у пьяного. Отсюда водянка, распространяющаяся по всей коже, и живот, вырастающий до брюшка из-за дурной привычки принимать больше, чем вмещает. Отсюда желтая желтуха, обесцвеченные лица и тела, которые разлагаются изнутри, и пальцы, которые становятся узловатыми, когда суставы коченеют, и мышцы, которые немеют и теряют чувствительность, и учащенное сердцебиение с его непрерывным биением. 17. Зачем мне упоминать о головокружении? Или говорите о боли в глазу и ухе, зуде и ломоте в воспаленном мозгу и внутренних язвах по всей пищеварительной системе? Помимо них, существует бесчисленное множество видов лихорадки, некоторые из которых остры по своей вредоносности, другие подкрадываются к нам с едва заметными повреждениями, а третьи сопровождаются ознобом и сильной лихорадкой. 18. Почему я должен упоминать о других бесчисленных болезнях, мучениях, которые являются результатом роскошной жизни?
Раньше люди были свободны от таких недугов, потому что они еще не ослабили свою силу потаканием своим слабостям, потому что они контролировали себя и удовлетворяли свои собственные потребности. Они закаляли свои тела трудом, изнуряя себя беготней, охотой или возделыванием земли. Они подкреплялись пищей, удовольствие от которой мог получить только голодный человек. Следовательно, не было необходимости во всех наших мощных медицинских принадлежностях, в таком количестве инструментов и коробочек для таблеток. По простым причинам они наслаждались обычным здоровьем; требовались тщательно продуманные курсы, чтобы вызвать сложные заболевания. 19. Отметьте количество вещей, которые могут пройти через одно горло, – эта роскошь смешивается вместе после опустошения суши и моря. Так много разных блюд, несомненно, не совпадают друг с другом; они с трудом перевариваются, каждое наталкивается на другое. И неудивительно, что болезни, возникающие в результате неправильного подбора пищи, разнообразны; должно быть, их переизбыток, когда так много неестественных сочетаний перемешано вместе. Следовательно, существует столько же способов заболеть, сколько и способов жить. 20. Знаменитый основатель гильдии и профессии врача заметил, что женщины никогда не теряли волос и не страдали от болей в ногах; и все же в наши дни у них не хватает волос и они страдают подагрой. Это не означает, что женское телосложение изменилось, но что оно было побеждено; соперничая с мужскими слабостями, они также соперничали с болезнями, наследниками которых являются мужчины. 21. Они засиживаются так же допоздна и пьют столько же спиртного; они бросают вызов мужчинам в борьбе и кутежах; они не менее склонны к рвоте из раздутых желудков и, таким образом, снова выпивают все свое вино; и они не отстают от мужчин в грызении льда, чтобы облегчить свое воспаленное пищеварение. И они даже не уступают мужчинам в своих страстях, хотя и были созданы для пассивного чувства любви (да побьют их боги и богини!). Они изобретают самые невозможные разновидности распутства и в обществе мужчин разыгрывают роль мужчин. Что же тогда удивительного, что мы можем опровергнуть утверждение величайшего и искуснейшего врача, когда так много женщин страдают подагрой и лысеют! Из-за своих пороков женщины перестали заслуживать привилегий своего пола; они отказались от своей женской природы и поэтому обречены страдать от мужских болезней.
22. Врачи древности ничего не знали о назначении частого питания и поддержании слабого пульса вином; они не понимали практики кровопускания и облегчения хронических жалоб с помощью потогонных ванн; они не понимали, как, перевязывая лодыжки и руки, вызывать наружу скрытую силу, которая нашла убежище в центре. Они не были вынуждены искать всевозможных способов облегчения, потому что разновидностей страданий было очень мало. 23. Однако в наши дни до какой степени продвинулись беды, связанные с плохим здоровьем! Это проценты, которые мы платим за удовольствия, которых мы жаждали сверх разумного и правильного. Вам не нужно удивляться, что болезней не счесть: сосчитайте поваров! Все интеллектуальные интересы находятся в упадке; те, кто следит за культурой, читают лекции в пустых аудиториях, в отдаленных местах. Залы профессора и философа пустынны; но какая толпа в кафе! Сколько молодых людей осаждают кухни своих прожорливых друзей! 24. Я не буду упоминать о отрядах несчастных мальчишек, которым приходится мириться с другим постыдным обращением после окончания банкета. Я не буду упоминать отряды катамитов, распределенных по национальностям и цвету кожи, у которых у всех должна быть одинаковая гладкая кожа, одинаковое количество юношеского пушка на щеках и одинаковая манера причесываться, чтобы ни один мальчик с прямыми локонами не попал в число кудрявоголовых. Не буду также упоминать о разношерстии пекарей и количестве официантов, которые по данному сигналу снуют разносить блюда. О боги! Сколько мужчин заняты, чтобы ублажить один-единственный живот! 25. Что? Неужели вы думаете, что эти грибы, яд для гурманов, не приносят тайных результатов, даже если они не возымели немедленного эффекта? Что? Вы полагаете, что ваш летний снег не укрепляет ткани печени? Что? Как вы думаете, эти устрицы, вялый продукт, откормленный слизью, не отягощают человека тяжестью, порожденной грязью? Что? Вам не кажется, что так называемый “Провинциальный соус”, дорогостоящий экстракт ядовитой рыбы, обжигает желудок своими солеными гнилостными выделениями? Что? Считаете ли вы, что испорченные блюда, которые человек проглатывает почти горящими на кухонном огне, усваиваются пищеварительной системой без вреда? Как же отвратительны тогда и как нездоровы их отрыжки, и как люди испытывают отвращение к самим себе, когда они вдыхают пары вчерашнего разврата! Вы можете быть уверены, что их пища не переваривается, а гниет.
26. Помню, как-то я слышал сплетни об одном печально известном блюде, в которое все, чем любят баловаться эпикуры, было навалено в кулинарной лавке, стремительно приближавшейся к банкротству; там были мидии двух видов и устрицы, обрезанные по линии, по которой они съедобны, с добавлением через равные промежутки морских ежей; по бокам все это было украшено кефалью, нарезанной на куски и поданной без костей. 27. В наши дни мы стыдимся раздельных блюд; люди смешивают множество вкусов в одно. Обеденный стол выполняет работу, которую должен выполнять желудок. Я с нетерпением жду, когда еду подадут пережеванной! И как мало мы уже от этого отказываемся, когда выбираем ракушки и кости, а повар занимается обработкой зубов!
Они говорят: “Слишком много хлопот доставлять нам предметы роскоши по очереди; давайте все подавать в одно и то же время и смешивать с одним и тем же вкусом. Почему я должен угощаться одним блюдом? Давайте подадим на стол сразу несколько блюд; деликатесы из разных блюд следует сочетать и смешивать. 28. Те, кто раньше заявлял, что это было сделано для показухи и славы, должны понимать, что это делается не для показухи, а как подношение нашему чувству долга! Давайте съедим за один прием, политые одним и тем же соусом, блюда, которые обычно подаются отдельно. Пусть не будет никакой разницы: пусть устрицы, морские ежи, моллюски и кефаль будут смешаны вместе и приготовлены в одном блюде ”. Никакая выплеснутая пища не могла быть перемешана более беспорядочно. 29. И как пища сама по себе сложна, так и возникающие в результате болезни сложны, необъяснимы, многообразны; медицина начала кампанию против них многими способами и по многим правилам лечения.
Теперь я заявляю вам, что то же самое утверждение применимо и к философии. Когда-то это было проще, потому что человеческие грехи были меньшего масштаба и могли быть излечены лишь с небольшими трудностями; однако перед лицом всего этого морального переворота люди не должны оставлять неиспытанным ни одно средство. И как бы хотелось, чтобы этот вредитель был наконец побежден! 30. Мы безумны не только индивидуально, но и на национальном уровне. Мы пресекаем непредумышленные и единичные убийства; но как быть с войной и широко распространенным преступлением, заключающимся в истреблении целых народов? Нашей жадности нет пределов, как и нашей жестокости. И пока такие преступления совершаются тайком и отдельными лицами, они менее вредны и менее зловещи; но жестокость практикуется в соответствии с актами сената и народного собрания, и общественности предлагается делать то, что запрещено отдельным лицам. 31. Деяния, которые были бы наказаны потерей жизни, если бы совершались тайно, восхваляются нами, потому что их совершали генералы в военной форме. Человек, от природы самый благородный класс существ, не стыдится упиваться чужой кровью, вести войну и поручать ведение войны своим сыновьям, когда даже бессловесные и дикие звери поддерживают мир друг с другом. 32. Философия борьбы с этим всепоглощающим и широко распространенным безумием стала предметом все больших усилий и набрала силу пропорционально силе, которую приобрели оппозиционные силы.
Раньше было легко ругать людей, которые были рабами выпивки и искали более роскошную пищу; не требовалось больших усилий, чтобы вернуть дух к простоте, от которой он лишь слегка отошел. Но теперь
33. Человеку нужна быстрая рука, мастерство.
Люди ищут удовольствия из любого источника. Ни один порок не остается в его пределах; роскошь перерастает в жадность. Нас переполняет забвение того, что достойно. Ничто из того, что имеет привлекательную ценность, не является низменным. Человека, объект почитания в глазах людей, теперь убивают ради шутки и забавы; и те, кого раньше считалось нечестивым тренировать с целью нанесения ранений, оказываются выставленными напоказ и беззащитными; и это приятное зрелище - видеть, как человек превращается в труп.
34. В этом расстроенном состоянии нравственности необходимо что–то более сильное, чем обычно, - что-то, что избавит от этих хронических болезней; чтобы искоренить глубоко укоренившуюся веру в неправильные идеи, поведение должно регулироваться доктринами. Только когда мы добавляем к ним наставления, утешение и ободрение, они могут возобладать; сами по себе они неэффективны. 35. Если мы хотим крепко связать людей и оторвать их от крепко сжимающих их недугов, они должны узнать, что такое зло и что такое добро. Они должны знать, что все, кроме добродетели, меняет свое название и становится то хорошим, то плохим. Точно так же, как основными узами союза солдата являются его клятва верности, его любовь к флагу и ужас перед дезертирством, и точно так же, как после этого этапа от него легко могут потребовать других обязанностей и оказать ему доверие после принесения присяги; так же и с теми, кого вы хотели бы привести к счастливой жизни: должны быть заложены первые основы, и в этих людях должна быть воспитана добродетель. Пусть ими владеет своего рода суеверное преклонение перед добродетелью; пусть они любят ее; пусть они желают жить с ней и отказываются жить без нее.
36. “Но что же тогда, ” говорят люди, - разве некоторые люди не проложили себе путь к совершенству без сложной подготовки?" Разве они не достигли большого прогресса, повинуясь только голым предписаниям?” Совершенно верно; но их темперамент был благоприятным, и они обрели спасение как бы между прочим. Ибо точно так же, как бессмертные боги не учились добродетели, будучи рожденными с совершенной добродетелью и содержащими в своей природе сущность добродетели, – точно так же некоторые люди наделены необычными качествами и достигают без долгого ученичества того, что обычно является предметом обучения, приветствуя благородные вещи, как только они их слышат. Отсюда возникают избранные умы, которые быстро ухватываются за добродетель или же производят ее изнутри самих себя. Но с вашего тупого, вялого товарища, которому мешают его дурные привычки, эта душевная ржавчина должна постоянно стираться. 37. Итак, как первые, склонные к добру, могут быть быстрее подняты к высотам, так и более слабые умы получат помощь и освободятся от своих дурных мнений, если мы доверим им общепринятые принципы философии; и вы можете понять, насколько важны эти принципы следующим образом. Определенные вещи проникают в нас, делая нас вялыми в одних отношениях и поспешными в других. Эти два качества, одно - безрассудство, а другое - лень, соответственно, не могут быть сдержаны или пробуждены, пока мы не устраним их причины, которыми являются ошибочное восхищение и ложный страх. Пока мы одержимы такими чувствами, вы можете говорить нам: “Ты в долгу перед своим отцом, перед своими детьми, перед своими друзьями, перед своими гостями”; но жадность всегда будет сдерживать нас, как бы мы ни старались. Мужчина может знать, что он должен сражаться за свою страну, но страх разубедит его. Мужчина может знать, что он должен отдавать последние капли энергии ради своих друзей, но роскошь запретит. Мужчина может знать, что содержать любовницу - худший вид оскорбления для его жены, но похоть поведет его в противоположном направлении. 38. Следовательно, бесполезно давать предписания, если вы сначала не устраните условия, которые могут помешать выполнению предписаний; от этого будет не больше пользы, чем от того, чтобы положить оружие рядом с собой и приблизиться к противнику, не имея свободных рук для использования этого оружия. Душа, чтобы иметь дело с заповедями, которые мы предлагаем, должна сначала освободиться. 39. Предположим, что человек действует так, как он должен; он не может продолжать в том же духе постоянно или согласованно, поскольку он не будет знать причины такого поведения. Некоторые из его поступков будут правильными благодаря удаче или практике; но в его руках не будет правила, с помощью которого он мог бы регулировать свои действия и которому он мог бы доверять, чтобы сказать ему, правильно ли то, что он сделал. Тот, кто добр благодаря простой случайности, не будет обещать сохранить такой характер навсегда. 40. Более того, наставления, возможно, помогут вам делать то, что должно быть сделано; но они не помогут вам делать это надлежащим образом; и если они не помогут вам достичь этой цели, они не приведут вас к добродетели. Я согласен с вами, что, если человека предупредить, он сделает то, что должен; но этого недостаточно, поскольку заслуга заключается не в самом поступке, а в том, как он совершается. 41. Что может быть постыднее дорогого угощения, которое съедает доход даже рыцаря? Или что же такого достойного осуждения цензора, как постоянное потакание себе и своему “внутреннему человеку”, если можно так выразиться, как это делают обжоры? И все же инаугурационный ужин часто обходится самому осторожному человеку в миллион долларов! Та самая сумма, которая считается позорной, если тратится на аппетит, безупречна, если тратится на официальные цели! Ибо это не роскошь, а расходы, санкционированные обычаем.
42. Кефаль чудовищных размеров была преподнесена императору Тиберию. Говорят, он весил четыре с половиной фунта (и почему бы мне не пощекотать вкусы некоторых эпикурейцев упоминанием о его весе?). Тиберий приказал отправить ее на рыбный рынок и выставить на продажу, заметив: “Друзья мои, я буду застигнут врасплох, если Апиций или П. Октавий не купят эту кефаль”. Догадка сбылась сверх его ожиданий: двое мужчин сделали ставку, и Октавий выиграл, тем самым приобретя большую репутацию среди своих приближенных, потому что купил за пять тысяч сестерциев рыбу, которую продал император и которую не удалось купить даже Апицию. Заплатить такую цену было позором для Октавия, но не для человека, который купил рыбу, чтобы преподнести ее Тиберию, – хотя я был бы склонен винить и последнего; но в любом случае он восхитился подарком, которого, по его мнению, был достоин Цезарь.
Когда люди сидят у постели своих больных друзей, мы уважаем их мотивы. 43. Но когда люди делают это с целью получения наследия, они подобны стервятникам, поджидающим падаль. Один и тот же поступок может быть как постыдным, так и благородным: цель и способ совершения имеют решающее значение. Теперь каждое из наших действий будет благородным, если мы провозгласим верность чести и будем считать честь и ее результаты единственным благом, которое может выпасть на долю человека; ибо все остальное благо лишь временно. 44. Таким образом, я думаю, что должна быть глубоко внедрена твердая вера, которая будет применима к жизни в целом: это то, что я называю “доктриной”. И какова эта вера, такими будут наши поступки и наши мысли. Какими будут наши поступки и наши мысли, такими будут и наши жизни. Когда человек устраивает свое существование в целом, недостаточно давать ему советы относительно деталей. 45. Марк Брут в книге, которую он озаглавил "О долге", дает много наставлений родителям, детям и братьям; но никто не будет выполнять свой долг должным образом, если у него нет какого-либо принципа, на который он может ссылаться в своем поведении. Мы должны поставить перед собой цель Высшего Блага, к которой мы можем стремиться и к которой могут относиться все наши поступки и слова – точно так же, как моряки должны ориентироваться по определенной звезде. 46. Жизнь без идеалов непостоянна: как только должен быть установлен идеал, начинают требоваться доктрины. Я уверен, вы согласитесь, что нет ничего более постыдного, чем неуверенное и колеблющееся поведение, чем привычка робко отступать. Это будет нашим опытом во всех случаях, если мы не удалим то, что сдерживает дух и засоряет его, и не дает ему предпринимать попытки изо всех сил.
47. Обычно даются предписания относительно того, каким богам следует поклоняться. Но давайте запретим зажигать светильники в субботу, поскольку боги не нуждаются в свете, равно как и люди не получают удовольствия от сажи. Давайте запретим людям произносить утренние приветствия и толпиться у дверей храмов; подобные церемонии привлекают честолюбивых смертных, но Богу поклоняются те, кто действительно знает Его. Давайте запретим приносить полотенца и скребки для тела Юпитеру и предлагать зеркала Юноне, ибо Бог не ищет слуг. Конечно, нет; он сам служит человечеству, везде и для всех он находится под рукой хель. Хотя человек и слышит, какие пределы он должен соблюдать в жертвоприношениях и как далеко он должен отступать от обременительных суеверий, он никогда не добьется достаточного прогресса, пока не сформирует правильное представление о Боге, рассматривая Его как того, кто обладает всем, и распределяет все вещи, и дарует их безвозмездно. 49. И по какой причине Боги совершают добрые дела? Такова их природа. Тот, кто думает, что они не желают причинять вред, неправ; они не могут причинить вред. Они не могут получить или нанести вред; ибо причинение вреда относится к той же категории, что и причинение вреда. Вселенская природа, всеславная и прекраснейшая, сделала неспособными причинять зло тех, кого она убрала от опасности причинения зла.
50. Первый способ поклоняться богам - это верить в богов; следующий - признавать их величие, признавать их доброту, без которой нет величия. Кроме того, знать, что они являются верховными главнокомандующими во вселенной, контролирующими все сущее своей силой и действующими как хранители человеческой расы, даже если иногда они не обращают внимания на отдельных людей. Они не дают и не имеют зла, но они наказывают и сдерживают определенных людей и налагают наказания, а иногда наказывают, даруя то, что внешне кажется хорошим. Вы бы завоевали богов? Тогда будь хорошим человеком. Тот, кто им подражает, достаточно им поклоняется. 51. Затем возникает вторая проблема – как обращаться с мужчинами. Какова наша цель? Какие заповеди мы предлагаем? Должны ли мы призвать их воздерживаться от кровопролития? Какая это мелочь - не причинять вреда тому, кому ты должен помочь! Это действительно достойно великой похвалы, когда человек относится к человеку с добротой! Должны ли мы посоветовать протянуть руку потерпевшему кораблекрушение моряку, или указать дорогу страннику, или поделиться корочкой хлеба с голодающим? Да, если бы я только мог сначала рассказать вам обо всем, что следует позволять или в чем отказывать; тем временем я могу предложить человечеству правило, короче говоря, компас для наших обязанностей в человеческих отношениях: 52. все, что вы видите, то, что включает в себя и бога, и человека, едино – мы части одного большого тела. Природа создала нас связанными друг с другом, поскольку она создала нас из одного источника и с одной целью. Она зародила в нас взаимную привязанность и сделала нас склонными к дружбе. Она установила справедливость; согласно ее постановлению, совершить преступление более подло, чем получить травму. По ее приказу пусть наши руки будут готовы ко всему, чему нужно помочь. 53. Пусть этот стих будет в вашем сердце и на ваших устах:
Я мужчина, а в уделе человека ничего нет
Считаю ли я это чуждым себе.
Давайте обладать общими вещами, ибо рождение у нас общее. Наши отношения друг с другом подобны каменной арке, которая рухнула бы, если бы камни не поддерживали друг друга, и которая поддерживается именно таким образом.
54. Далее, после рассмотрения богов и людей, давайте посмотрим, как нам следует использовать вещи. Для нас бесполезно излагать заповеди, если мы не начнем с размышления о том, какого мнения мы должны придерживаться относительно всего - относительно бедности, богатства, славы, позора, гражданства, изгнания. Давайте отбросим слухи и придадим ценность каждой вещи, спрашивая, что это такое, а не как она называется.
55. Теперь давайте обратимся к рассмотрению добродетелей. Некоторые люди посоветуют нам очень высоко ценить благоразумие, ценить храбрость и, по возможности, больше полагаться на справедливость, чем на все другие качества. Но это не принесет нам никакой пользы, если мы не будем знать, что такое добродетель, простая она или сложная, является ли она одной или нескольких, разделены ли ее части или переплетены друг с другом; обладает ли тот, кто обладает одной добродетелью, также и другими добродетелями; и каковы различия между ними. 56. Плотнику не нужно расспрашивать о своем искусстве в свете его происхождения или функции, так же как пантомиме не нужно расспрашивать об искусстве танца; если эти искусства понимают сами себя, ни в чем нет недостатка, поскольку они не относятся к жизни в целом. Но добродетель означает знание других вещей, помимо нее самой: если мы хотим научиться добродетели, мы должны узнать о добродетели все. 57. Поведение не будет правильным, если воля к действию не является правильной; ибо это источник поведения. И опять же, воля не может быть правильной без правильного настроя ума; ибо это источник воли. Более того, такого склада ума не встретишь даже у лучшего из людей, если он не изучил законы жизни в целом и не выработал правильного суждения обо всем, и если он не свел факты к стандарту истины. Душевным покоем наслаждаются только те, кто достиг фиксированного и неизменного стандарта суждения; остальное человечество постоянно меняется в своих решениях, пребывая в состоянии, когда они попеременно отвергают вещи и ищут их. 58. И в чем причина этого метания туда-сюда? Это потому, что им ничего не ясно, потому что они используют самый ненадежный критерий – слухи. Если вы хотите всегда желать одного и того же, вы должны желать истины. Но невозможно достичь истины без доктрин; ибо доктрины охватывают всю жизнь. Вещи добрые и злые, почетные и позорные, справедливые и несправедливые, исполненные долга и неуместные, добродетели и их применение, обладание удобствами, ценность и уважение, здоровье, сила, красота, острота чувств – все эти качества требуют того, кто способен их оценить. Человеку должно быть позволено знать, по какой стоимости должен оцениваться каждый предмет в списке; 59. ибо иногда вы обманываетесь и полагаете, что определенные вещи стоят больше, чем их реальная стоимость; на самом деле, вы обмануты настолько сильно, что обнаружите, что должны ценить всего лишь за пенни те вещи, которые мы, мужчины, считаем ценнее всего – например, богатство, влияние и власть.
Вы никогда не поймете этого, пока не изучите фактический стандарт, по которому такие условия относительно оцениваются. Как листья не могут расцвести сами по себе, но нуждаются в ветке, за которую они могли бы цепляться и из которой могли бы черпать сок, так и ваши наставления, взятые сами по себе, увядают; они должны быть привиты философской школе. 60. Более того, те, кто отвергает доктрины, не понимают, что эти доктрины подтверждаются теми самыми аргументами, с помощью которых они, по-видимому, опровергают их. Ибо что говорят эти люди? Они говорят, что заповедей достаточно для развития жизни, и что доктрины мудрости (другими словами, догмы) излишни. И все же само это их высказывание является доктриной, точно так же, как если бы я сейчас заметил, что нужно отказаться от предписаний на том основании, что они излишни, что нужно использовать доктрины и что наши исследования должны быть направлены исключительно на эту цель; таким образом, самим моим утверждением о том, что предписания не следует принимать всерьез, я бы высказал предписание. 61. В философии есть определенные вопросы, которые нуждаются в разъяснении; есть и другие, которые нуждаются в доказательствах, и притом в большом количестве доказательств, потому что они сложны и едва ли могут быть прояснены с величайшей тщательностью и величайшим диалектическим мастерством. Если необходимы доказательства, то необходимы и доктрины; ибо доктрины выводят истину путем рассуждений. Некоторые вопросы ясны, а другие расплывчаты: те, которые могут охватить чувства и память, ясны; те, которые выходят за их рамки, расплывчаты.
Но разум не удовлетворяется очевидными фактами; его высшая и благородная функция - иметь дело со скрытыми вещами. Скрытые вещи нуждаются в доказательстве; доказательство не может прийти без доктрин; следовательно, доктрины необходимы. 62. То, что ведет к общему согласию, а также к совершенному, - это уверенная вера в определенные факты; но если при отсутствии этой уверенности все вещи плывут по течению в наших умах, тогда доктрины необходимы; ибо они дают нашим умам средства для принятия непоколебимого решения. 63. Более того, когда мы советуем человеку ценить своих друзей так же высоко, как и самого себя, размышлять о том, что враг может стать другом, возбуждать любовь в друге и сдерживать ненависть во враге, мы добавляем: “Это справедливо и благородно”. Теперь элемент справедливости и благородства в наших доктринах охвачен разумом; следовательно, разум необходим; ибо без него доктрины также не могут существовать. 64. Но давайте объединим их. Ибо, воистину, ветви бесполезны без своих корней, а сами корни укрепляются за счет наростов, которые они произвели. Каждый может понять, насколько полезны руки; они, очевидно, помогают нам. Но сердце, источник роста рук, силы и движения, скрыто. И я могу сказать то же самое о заповедях: они очевидны, в то время как доктрины мудрости скрыты. И как только посвященные знают наиболее священную часть обрядов, так и в философии скрытые истины открываются только тем, кто является ее членами и был допущен к священным обрядам. Но заповеди и другие подобные вещи знакомы даже непосвященным.
65. Посидоний считает, что необходимы не только наставления (ничто не мешает мне использовать это слово), но даже убеждение, утешение и ободрение. К ним он добавляет исследование причин (но я не понимаю, почему я не осмеливаюсь называть это этиологией, поскольку ученые, стоящие на страже латинского языка, используют этот термин как имеющий на это право). Он отмечает, что также будет полезно проиллюстрировать каждую конкретную добродетель; эту науку Посидоний называет этологией, в то время как другие называют ее характеристикой. Она дает признаки, которые принадлежат каждой добродетели и пороку, так что по ним можно проводить различие между подобными вещами. 66. Его функция та же, что и у наставления. Ибо тот, кто произносит наставления, говорит: “Если ты хочешь владеть собой, поступай так-то и так-то!” Тот, кто иллюстрирует, говорит: “Человек, который действует так-то и так-то и воздерживается от некоторых других вещей, обладает самоконтролем”. Если вы спросите, в чем здесь разница, я отвечу, что один дает заповеди добродетели, другой - их воплощение. Эти иллюстрации, или, используя коммерческий термин, эти образцы, обладают, признаюсь, определенной полезностью; просто выставьте их с хорошей рекомендацией, и вы найдете людей, которые их скопируют. 67. Считаете ли вы, например, полезным получить доказательства, по которым вы сможете распознать чистокровную лошадь, и не быть обманутым при покупке или тратить свое время на низкорослое животное? Но насколько полезнее знать признаки чрезвычайно тонкой души – признаки, которые человек может перенять у другого для себя!
68. Тотчас же погнали жеребенка чистокровного, вскормленного на пастбищах,
Марширует энергичным шагом и ступает изящными движениями;
Первым ступает на опасную тропу и в грозную реку,
Доверяя себя неизвестному мосту, не боясь его скрипов,
Шея высоко поднята, голова четко очерчена, живот
подтянутый, спина округлая, а грудь полна мужества и мускулов.
Он, когда слышен звон оружия, раздающийся вдалеке,
Вскакивает со своего места, навостряет уши и, весь дрожа,
Изливает наружу сдерживаемый огонь, который плотно затаился в его ноздрях.
69. Описание Вергилия, хотя и отсылает к чему-то другому, вполне может быть изображением храброго человека; во всяком случае, я сам не выбрал бы другого сравнения для героя. Если бы мне пришлось описывать Катона, который не растерялся среди шума гражданской войны, который первым атаковал армии, уже направлявшиеся к Альпам, который лицом к лицу окунулся в гражданский конфликт, это именно то выражение и отношение, которое я бы ему дал. 70. Несомненно, никто не мог “идти более энергичным шагом”, чем тот, кто восстал против Цезаря и Помпея одновременно и, когда одни поддерживали партию Цезаря, а другие - партию Помпея, бросил вызов обоим лидерам, показав тем самым, что у республики также были сторонники. Ибо недостаточно сказать о Катоне “не боясь его скрипов”. Конечно, он не боится! Он не трепещет перед реальным и неминуемым шумом; перед лицом десяти легионов, галльских вспомогательных войск и пестрого воинства граждан и иностранцев он произносит слова, полные свободы, призывая Республику не потерпеть неудачу в борьбе за свободу, но подвергнуться всем опасностям; он заявляет, что попасть в рабство почетнее, чем соответствовать ему. 71. Какая у него сила и энергия! Какую уверенность он проявляет среди всеобщей паники! Он знает, что он единственный, чье положение не подвергается сомнению, и что люди спрашивают не о том, свободен ли Катон, а о том, находится ли он все еще среди свободных. Отсюда его презрение к опасности и мечу. Какое удовольствие говорить, восхищаясь непоколебимой стойкостью героя, который не пошатнулся, когда все государство лежало в руинах:
Грудь, полная мужества и мускулов!
72. Будет полезно не только указать, что является обычным качеством хороших людей, и обрисовать их фигуры и черты, но также рассказать и изложить, какие люди были такого рода. Мы могли бы представить себе ту последнюю и самую храбрую рану Катона, из-за которой Свобода испустила дух в последний раз; или мудрого Лелия и его гармоничную жизнь со своим другом Сципионом; или благородные деяния Катона-старшего дома и за границей; или деревянные ложа Туберона, накрытые на общественном пиру, козьи шкуры вместо гобеленов и глиняные сосуды, выставленные для пиршества перед самим святилищем Юпитера! Что еще это было, кроме освящения бедности на Капитолии? Хотя я не знаю другого его поступка, за который его можно было бы причислить к Катосу, разве этого недостаточно? Это была цензура, а не банкет. 73. Как прискорбно, что те, кто жаждет славы, не понимают, что такое слава и каким образом ее следует искать! В тот день римское население рассматривало убранство многих людей; оно восхищалось убранством только одного! Золото и серебро всех остальных было разбито и переплавлено бесчисленное количество раз; но фаянсовая посуда Туберона простоит вечность. Прощай.
XCVI. О встрече с трудностями
1. Несмотря ни на что, вы все еще раздражаетесь и жалуетесь, не понимая, что из всех зол, на которые вы ссылаетесь, на самом деле есть только одно – тот факт, что вы действительно раздражаетесь и жалуетесь? Если вы спросите меня, я думаю, что для человека нет страдания, если только во вселенной не существует чего-то, что он считает несчастным. Я не вынесу себя в тот день, когда найду что-нибудь невыносимым.
Я болен, но это часть моего удела. Мои рабы заболели, мой доход сократился, мой дом расшатался, на меня обрушились убытки, несчастные случаи, тяжелый труд и страх; это обычное дело. Нет, это было мягко сказано; это было неизбежно. 2. Такие дела происходят по приказу, а не случайно. Если вы мне поверите, это мои самые сокровенные эмоции, которые я только сейчас раскрываю вам: когда кажется, что все идет тяжело и в гору, я приучил себя не просто повиноваться Богу, но и соглашаться с Его решениями. Я следую за Ним, потому что этого желает моя душа, а не потому, что я должен. Со мной никогда не случится ничего такого, что я восприму с дурным чувством юмора или с кривой физиономией. Я охотно заплачу все свои налоги. Теперь все то, что заставляет нас стонать или отшатываться, является частью налога на жизнь – вещей, мой дорогой Луцилий, на которые ты никогда не должен надеяться и никогда не стремись избежать.
3. Вас беспокоила болезнь мочевого пузыря; от вас приходили удручающие письма; вам постоянно становилось хуже; Я прикоснусь к правде ближе и скажу, что вы опасались за свою жизнь. Но послушайте, разве вы не знали, когда молились о долгой жизни, что именно об этом вы молились? Долгая жизнь включает в себя все эти неприятности, точно так же, как долгое путешествие включает в себя пыль, грязь и дождь. 4. “Но, ” восклицаете вы, “ я хотел жить и в то же время быть невосприимчивым ко всем бедам”. Такой женский крик не делает чести мужчине. Подумайте, с каким отношением вы примете эту мою молитву (я возношу ее не только в добром, но и в благородном духе): “Пусть боги и богини не допустят, чтобы Удача удерживала вас в роскоши!” 5. Добровольно спросите себя, что бы вы выбрали, если бы какой–нибудь бог дал вам выбор - жизнь в кафе или жизнь в лагере.
И все же жизнь, Луцилий, на самом деле - это битва. По этой причине те, кого швыряет в море, кто поднимается и спускается по труднопроходимым скалам и высотам, кто отправляется в кампании, сопряженные с величайшей опасностью, являются героями и бойцами первого ряда; но люди, которые живут в отвратительной роскоши и покое, в то время как другие трудятся, всего лишь горлицы, находящиеся в безопасности только потому, что люди презирают их. Прощай.
XCVII. О вырождении века
1. Ты ошибаешься, мой дорогой Луцилий, если думаешь, что роскошь, пренебрежение хорошими манерами и другие пороки, в которых каждый человек обвиняет эпоху, в которой он живет, особенно характерны для нашей собственной эпохи; нет, это пороки человечества, а не времени. Ни одна эпоха в истории никогда не была свободна от обвинений. Более того, если вы однажды начнете принимать во внимание нарушения, относящиеся к какой–либо конкретной эпохе, вы обнаружите – к стыду человеческому, да будет сказано, - что грех никогда не проявлялся так открыто, как в самом присутствии Катона. 2. Поверит ли кто-нибудь, что деньги перешли из рук в руки на судебном процессе, когда Клодий был обвиняемым в тайном прелюбодеянии с женой Цезаря, когда он нарушил ритуал жертвоприношения, которое, как говорят, приносится от имени народа, когда всех мужчин так строго выводят за пределы участка, что даже изображения всех существ мужского пола закрывают? И все же присяжным давались деньги, и, что было еще более низменно, чем такая сделка, от замужних женщин и знатных юношей требовали сексуальных преступлений в качестве своего рода дополнительного взноса. 3. Обвинение включало в себя меньший грех, чем оправдательный приговор; ибо подсудимый по обвинению в супружеской неверности разделил супружеские измены и не был уверен в собственной безопасности до тех пор, пока не признал присяжных преступниками, подобными себе. Все это было сделано на процессе, на котором Катон давал показания, хотя это было его единственное участие в нем.
Я процитирую настоящие слова Цицерона, потому что факты настолько плохи, что не укладываются в голове: 4. “Он назначал свидания, давал обещания, умолял и дарил подарки. И более того (милосердные Небеса, какое заброшенное положение дел!) Нескольким присяжным, чтобы дополнить их награду, он даже подарил наслаждение некоторыми женщинами и встречи с благородными юношами”. 5. Излишне шокироваться взятке; дополнения к взятке были еще хуже. “Возьмешь ли ты жену этого педанта А.? Очень хорошо. Или Б., миллионера? Я гарантирую, что ты ляжешь с ней. Если тебе не удастся совершить прелюбодеяние, осуди Клодия. Та красавица, которую ты желаешь, посетит тебя. Я гарантирую вам ночь в обществе этой женщины без промедления; мое обещание будет выполнено в точности в течение законного срока отсрочки ”. Замышлять такие преступления - значит больше, чем совершать их; это означает шантажировать почтенных матрон. 6. Эти присяжные на процессе Клодия попросили Сенат выделить охрану – услуга, которая была бы необходима только присяжным, собирающимся вынести обвинительный приговор обвиняемому; и их просьба была удовлетворена. Отсюда остроумное замечание Катулла после оправдания подсудимого: “Почему ты попросил у нас охрану? Ты боялся, что у тебя отнимут твои деньги?” И все же среди подобных шуток безнаказанным остался тот, кто до суда был прелюбодеем, во время суда - потворником и избежал осуждения более подлым образом, чем он того заслуживал.
7. Верите ли вы, что что–либо может быть позорнее таких моральных стандартов - когда похоть не могла удержать свои руки ни от религиозного богослужения, ни от судебных разбирательств, когда в ходе самого расследования, которое проводилось на специальной сессии по распоряжению сената, было совершено больше преступлений, чем расследовано? Вопрос, о котором шла речь, заключался в том, может ли человек быть в безопасности после совершения прелюбодеяния; было показано, что человек не может быть в безопасности, не совершив прелюбодеяния! 8. Весь этот торг происходил в присутствии Помпея и Цезаря, Цицерона и Катона, – да, того самого Катона, чье присутствие, как говорят, заставило народ воздержаться от обычных шуток в адрес обнаженных актрис во "Флоралии", – если вы можете поверить, что мужчины были более строги в своем поведении на празднике, чем в зале суда! Подобные вещи будут делаться в будущем, как они делались в прошлом; и распущенность городов иногда будет ослабевать благодаря дисциплине и страху, но никогда сама по себе.
9. Следовательно, вам не нужно верить, что это мы больше всего поддались похоти и меньше всего закону. Ибо современные молодые люди живут гораздо более простой жизнью, чем в эпоху, когда подсудимый не признавал себя виновным по обвинению в супружеской измене перед своими судьями, а его судьи признавали это перед подсудимым, когда для вынесения приговора практиковался разврат и когда Клодий, которому помогали те самые пороки, в которых он был виновен, играл роль сводника во время фактического слушания дела. Можно ли было в это поверить? Тот, кому одно прелюбодеяние принесло осуждение, был оправдан из-за многих. 10. Во все века рождаются люди, подобные Клодию, но не во все века появляются люди, подобные Катону. Мы легко деградируем, потому что нам не хватает ни наставников, ни соратников в нашем зле, и зло продолжается само по себе, даже без наставников или соратников. Дорога к пороку не только под гору, но и крута; и многие люди становятся неисправимыми из-за того факта, что, в то время как во всех других ремеслах ошибки позорят хороших мастеров и досаждают тем, кто сбивается с пути, жизненные ошибки являются положительным источником удовольствия. 11. Лоцман не радуется, когда его корабль кидает на борт; врач не радуется, когда он хоронит своего пациента; оратор не радуется, когда обвиняемый проигрывает дело по вине своего адвоката; но, с другой стороны, каждый человек наслаждается своими собственными преступлениями. А. наслаждается интригой – ибо это была та самая трудность, которая привлекла его к ней. Б. наслаждается подлогом и воровством и недоволен своим грехом только тогда, когда его грех не попал в цель. И все это - результат извращенных привычек.
12. Однако, наоборот, чтобы вы могли знать, что идея хорошего поведения подсознательно присутствует в душах, которые были введены даже на самые порочные пути, и что люди не невежественны в том, что такое зло, но безразличны – я говорю, что все люди скрывают свои грехи и, даже если исход успешен, наслаждаются результатами, скрывая сами грехи. Однако чистая совесть желает выйти наружу и быть замеченной людьми; порочность боится самой тени. 13. Следовательно, я считаю наиболее подходящим высказывание Эпикура: “То, что виновный, возможно, останется скрытым, возможно, но то, что он должен быть уверен, что останется скрытым, невозможно”, или, если вы думаете, что смысл можно более ясно выразить таким образом: “Причина, по которой беззаконникам невыгодно оставаться скрытыми, заключается в том, что, даже если им повезло, у них нет уверенности в том, что они останутся таковыми”. Вот что я имею в виду: преступления можно хорошо охранять; свободными от беспокойства они быть не могут.
14. Я утверждаю, что эта точка зрения не противоречит принципам нашей школы, если ее так объяснить. И почему? Потому что первое и наихудшее наказание за грех - это совершение греха; а преступление, хотя Фортуна и одаривает его своими милостями, хотя она защищает и берет его под свою опеку, никогда не может остаться безнаказанным; поскольку наказание за преступление заключается в самом преступлении. Но, тем не менее, эти вторые наказания наступают на пятки первому – постоянному страху, постоянному ужасу и недоверию к собственной безопасности.
Почему же тогда я должен освобождать зло от такого наказания? Почему я не должен всегда оставлять его балансирующим на волоске? 15. Давайте не согласимся с Эпикуром в одном пункте, когда он заявляет, что естественной справедливости не существует и что преступления следует избегать, потому что нельзя избежать страха, который проистекает из этого; давайте согласимся с ним в другом – что плохие поступки наказываются кнутом совести, и что совесть мучается в наибольшей степени, потому что бесконечная тревога подгоняет и подстегивает ее, и она не может полагаться на гарантов своего собственного душевного спокойствия. Ибо это, Эпикур, само по себе доказательство того, что мы по своей природе неохотно совершаем преступления, потому что даже в безопасных обстоятельствах нет никого, кто не испытывал бы страха. 16. Удача многих людей освобождает от наказания, но никого - от страха. И почему бы это могло быть, если бы мы не воспитали в себе отвращение к тому, что осудила Природа? Следовательно, даже люди, скрывающие свои грехи, никогда не могут рассчитывать на то, что останутся скрытыми; ибо их совесть обличает их и открывает их самим себе. Но свойство вины - пребывать в страхе. Нам было бы плохо из-за множества преступлений, которые ускользают от возмездия закона и предписанных наказаний, если бы за эти тяжкие преступления против природы не приходилось расплачиваться наличными деньгами и что на смену страданию приходит страх. Прощай.
XCVIII. О непостоянстве фортуны
1. Вам никогда не нужно верить, что счастлив тот, кто зависит от счастья! Это хрупкая опора – этот восторг от случайных вещей; радость, пришедшая извне, когда-нибудь уйдет. Но та радость, которая исходит исключительно от нас самих, истинна и здрава; она усиливается и сопровождает нас до последнего; в то время как все другие вещи, вызывающие восхищение толпы, являются лишь временными Благами. Вы можете возразить: “Что вы имеете в виду? Разве такие вещи не могут служить одновременно и для пользы, и для наслаждения?” Конечно. Но только в том случае, если они зависят от нас, а не мы от них. 2. Все, на что смотрит Фортуна, становится продуктивным и приятным только в том случае, если тот, кто владеет ими, владеет также и самим собой, а не находится во власти того, что принадлежит ему. Ибо люди совершают ошибку, мой дорогой Луцилий, если они считают, что Фортуна дарует нам что-либо хорошее или злое; это просто сырье из Благ и Бед, которое она нам дает, – источники вещей, которые при нашем хранении разовьются в добро или зло. Ибо душа могущественнее любого рода Удачи; она сама направляет свои дела в любом направлении и своей собственной силой может создать счастливую жизнь или несчастливую.
3. Плохой человек делает плохим все - даже то, что казалось лучшим; но честный человек исправляет превратности Судьбы и смягчает трудности и горечь, потому что он знает, как их переносить; он также принимает процветание с признательностью и умеренностью и противостоит неприятностям стойко и мужественно. Хотя человек благоразумен, хотя он руководствуется всеми своими интересами с хорошо взвешенным суждением, хотя он не предпринимает ничего сверх своих сил, он не достигнет чистого блага, недоступного угрозам, если он не будет уверен в том, что имеет дело с тем, в чем нет уверенности. 4. Предпочитаете ли вы наблюдать за другими людьми (и легче принять решение, когда судишь о делах других), или вы наблюдаете за собой, отбросив все предубеждения, вы поймете и признаете, что во всех этих желанных и любимых вещах нет никакой пользы, если вы не вооружитесь против непостоянства случая и его последствий, и если вы не будете часто и безропотно повторять себе при каждом несчастье слова: “Небеса распорядились иначе!” 5. Нет, скорее, взять фразу, которая более смелая. и ближе к истине – той, на которой вы можете с большей уверенностью опереться своим духом, – говорите себе всякий раз, когда дела идут вопреки вашим ожиданиям: “Небеса распорядились лучше!”
Если вы будете таким уравновешенным, ничто не повлияет на вас, и мужчина будет таким же уравновешенным, если он поразмыслит о возможных взлетах и падениях в человеческих делах до того, как почувствует их силу, и если он начнет относиться к детям, или жене, или собственности с мыслью, что он не обязательно будет обладать ими всегда и что он не будет более несчастным только потому, что перестанет ими обладать. 6. Трагично для души опасаться будущего и быть несчастной в ожидании несчастья, снедаемой тревожным желанием, чтобы объекты, доставляющие удовольствие, оставались в ее распоряжении до самого конца. Ибо такая душа никогда не будет в покое; в ожидании будущего она потеряет нынешние благословения, которыми могла бы наслаждаться. И нет никакой разницы между горем по поводу чего-то утраченного и страхом это потерять.
7. Но по этой причине я не советую вам быть равнодушными. Лучше отгоните от себя все, что может вызвать страх. Обязательно предвидите все, что можно предусмотреть при планировании. Наблюдайте и избегайте задолго до того, как это произойдет, всего, что может причинить вам вред. Для достижения этого вашей лучшей помощью будет дух уверенности и разум, твердо решивший вынести все. Тот, кто может вынести Судьбу, может также остерегаться Удачи. Во всяком случае, когда море спокойно, не бывает набегающих волн. И нет ничего более жалкого или глупого, чем преждевременный страх. Какое безумие предвидеть свои беды! 8. В общем, выражу свои мысли вкратце и обрисую вам этих назойливых людей и самоистязателей - они так же неконтролируемы посреди своих проблем, как и до них. Тот страдает больше, чем необходимо, кто страдает раньше, чем это необходимо; такие люди не взвешивают размер своих страданий по причине того же недостатка, который мешает им быть готовыми к ним; и с той же несдержанностью они наивно воображают, что их удача будет длиться вечно, и наивно воображают, что их выигрыши обязательно увеличатся, а не просто продолжатся. Они забывают об этом трамплине, на который бросаются смертные вещи, и гарантируют исключительно себе постоянное продолжение даров случая.
9. Именно по этой причине я считаю замечательными слова Метродора в письме-утешении своей сестре по поводу потери ее сына, подающего большие надежды юноши: “Все благо смертных смертно”. Он имеет в виду те Блага, к которым люди устремляются целыми косяками. Ибо истинное Благо не исчезает; оно несомненно и долговечно и состоит из мудрости и добродетели; это единственное бессмертное, что выпадает на долю смертных. 10. Но люди настолько своенравны и настолько забывают о своей цели и о том, к чему их толкает каждый день, что они удивляются, теряя что-либо, хотя однажды они обязательно потеряют все. Все, что по праву принадлежит вам, находится в вашем владении, но не является вашей собственностью; ибо нет силы в том, что слабо, и нет ничего прочного и непобедимого в том, что хрупко. Мы должны потерять наши жизни так же неизбежно, как и нашу собственность, и это, если мы понимаем истину, само по себе является утешением. Потеряйте это хладнокровно, ибо вы должны потерять и свою жизнь.
11. Тогда какой ресурс мы находим перед лицом этих потерь? Просто это – сохранить в памяти то, что мы потеряли, и не допустить, чтобы удовольствие, которое мы получили от этого, ушло вместе с ними. Иметь может быть отнято у нас, иметь - никогда. Человек в высшей степени неблагодарен, если, потеряв что-то, он не чувствует себя обязанным за то, что получил это. Случай отнимает у нас вещь, но оставляет нам ее использование и наслаждение – и мы потеряли это, если были настолько несправедливы, что сожалеем. 12. Просто скажите себе: “Из всех этих переживаний, которые кажутся такими ужасными, ни одно не является непреодолимым. Многие преодолели отдельные испытания: огонь Муция, распятие Регула, яд Сократа, изгнание Рутилия и смерть от меча Катона; поэтому давайте и мы что-нибудь преодолеем”. 13. Опять же, те предметы, которые привлекают толпу под видом красоты и счастья, были презираемы многими мужчинами и во многих случаях. Фабриций, когда был генералом, отказывался от богатств, а когда был цензором, клеймил их неодобрением. Туберон счел бедность достойной как его самого, так и божества на Капитолии, когда, используя глиняные блюда на общественном празднике, он показал, что человек должен быть доволен тем, что еще могут использовать боги. Секстий старший отказался от почестей, связанных с должностью; он был рожден с обязательством принимать участие в государственных делах, и все же не принял широкую полосу, даже когда обожествленный Юлий предложил ее ему. Ибо он понимал, что то, что можно дать, можно и отнять.
Поэтому давайте и мы совершим какой-нибудь мужественный поступок по собственной воле; давайте войдем в число идеальных типов истории. 14. Почему мы были вялыми? Почему мы падаем духом? То, что могло бы быть сделано, может быть сделано, если только мы очистим наши души и последуем Природе; ибо когда человек отклоняется от Природы, он вынужден жаждать, бояться и быть рабом случайностей. Мы можем вернуться на истинный путь; мы можем быть восстановлены в нашем надлежащем состоянии; поэтому давайте будем такими, чтобы мы могли переносить боль, в какой бы форме она ни поражала наши тела, и сказать Фортуне: “Тебе придется иметь дело с мужчиной; ищи того, кого ты сможешь победить!”
15. Этими словами и словами подобного рода злокачественность язвы уменьшается; и я действительно надеюсь, что ее можно уменьшить и либо вылечить, либо остановить, и она будет стареть вместе с самим пациентом. Однако я спокойно отношусь к нему; то, что мы сейчас обсуждаем, – это наша собственная потеря - уход самого замечательного старика. Ибо он сам прожил полноценную жизнь, и он может желать чего-то дополнительного не ради себя, а ради тех, кто нуждается в его услугах. 16. Продолжая жить, он поступает щедро. Какой-нибудь другой человек мог бы положить конец этим страданиям; но наш друг считает, что убегать от смерти не менее низко, чем бежать навстречу смерти. “Но, ” следует ответ, “ если того потребуют обстоятельства, не должен ли он уехать?” Конечно, если он больше не сможет никому быть полезным, если все его дело будет заключаться в том, чтобы справляться с болью. 17. Вот что, мой дорогой Луцилий, мы подразумеваем под изучением философии, применяя ее на практике на истине – обратите внимание, каким мужеством обладает благоразумный человек перед лицом смерти или боли, когда одно приближается, а другое давит тяжестью. Тому, что должно быть сделано, нужно учиться у того, кто это делает. 18. До сих пор мы имели дело со спорами о том, может ли человек противостоять боли, или о том, может ли приближение смерти повергнуть даже великие души. Зачем обсуждать это дальше? Вот непосредственный факт, с которым нам следует разобраться– смерть не делает нашего друга храбрее перед лицом боли, равно как и боль перед лицом смерти. Скорее, он доверяет себе перед лицом обоих; он не страдает со смирением, потому что надеется на смерть, и не умирает с радостью, потому что устал от страданий. Он терпит боль, он ждет смерти. Прощай.
XCIX. О утешении скорбящих
1. Прилагаю копию письма, которое я написал Маруллусу в то время, когда он потерял своего маленького сына и, как сообщалось, был довольно женственен в своем горе, – письма, в котором я не заметил обычной формы соболезнования: ибо я не верил, что с ним следует обращаться мягко, поскольку, по моему мнению, он заслуживал критики, а не утешения. Когда человек поражен и ему труднее всего переносить тяжелую рану, нужно потакать ему некоторое время; позволить ему утолить свое горе или, по крайней мере, справиться с первым потрясением; 2. но те, кто потворствует горю, должны быть немедленно осуждены и должны усвоить, что даже в слезах есть определенная глупость.
“Ты ищешь утешения? Позволь мне вместо этого отругать тебя! Вы похожи на женщину в том, как вы воспринимаете смерть своего сына; что бы вы сделали, если бы потеряли близкого друга? Сын, маленькое дитя с неизвестными перспективами, мертв; фрагмент времени был потерян. 3. Мы ищем оправдания для горя; мы даже высказываем несправедливые жалобы на Судьбу, как будто Судьба никогда не даст нам повода для жалоб! Но я действительно думал, что у тебя достаточно духа, чтобы справиться с конкретными проблемами, не говоря уже о призрачных неприятностях, над которыми мужчины стонут в силу привычки. Если бы вы потеряли друга (что является величайшим ударом из всех), вам пришлось бы скорее радоваться тому, что он у вас появился, чем горевать из-за того, что вы его потеряли.
4. “Но многие люди не в состоянии подсчитать, насколько многообразны были их достижения, насколько велика их радость. У такого горя, как ваше, есть это среди других зол: оно не только бесполезно, но и неблагодарно. Значит, все было напрасно, что у вас был такой друг? За столько лет, среди таких тесных связей, после такого интимного соприкосновения личных интересов, ничего не было достигнуто? Вы хороните дружбу вместе с другом? И зачем сокрушаться о том, что потеряли его, если бесполезно было бы обладать им? Поверьте мне, большая часть тех, кого мы любили, хотя случай и лишил их личности, все еще пребывает с нами. Прошлое принадлежит нам, и для нас нет ничего более надежного, чем то, что было. 5. Мы неблагодарны за прошлые достижения, потому что надеемся на будущее, как будто будущее – если это вообще наше будущее – не будет быстро смешано с прошлым. Люди устанавливают узкий предел своим удовольствиям, если они получают удовольствие только в настоящем; и будущее, и прошлое служат для нашего наслаждения – одно с предвкушением, а другое с воспоминаниями, но одно случайно и может не сбыться, в то время как другое должно было быть.
“Итак, что же это за безумие - терять контроль над тем, что является самой надежной вещью из всех? Давайте останемся довольны удовольствиями, которые мы вкушали в прошлые дни, если только, пока мы вкушали их, душа не была проткнута, как решето, только для того, чтобы снова потерять все, что она получила. 6. Известны бесчисленные случаи, когда мужчины без слез хоронили сыновей в расцвете мужественности – мужчин, которые возвращались с погребального костра в зал заседаний Сената или к любым другим официальным обязанностям и сразу же занимались чем-то другим. И справедливо; ибо, во-первых, бесполезно горевать, если горе не помогает тебе. Во-вторых, несправедливо жаловаться на то, что случилось с одним человеком, но уготовано всем. Опять же, глупо оплакивать свою потерю, когда между проигравшим и проигравшей стороной такой небольшой промежуток. Следовательно, мы должны быть более смиренными духом, потому что мы внимательно следуем за теми, кого потеряли.
7. “Обратите внимание на быстроту Времени – самую быструю из вещей; подумайте о краткости пути, по которому мы мчимся на предельной скорости; обратите внимание на эту толпу людей, стремящихся к одной и той же точке с кратчайшими интервалами между ними – даже когда они кажутся самыми длинными; тот, кого вы считаете ушедшим, просто ушел вперед. А что может быть более иррациональным, чем оплакивать своего предшественника, когда тебе самому приходится проделывать тот же путь? 8. Оплакивает ли человек событие, которое, как он знал, должно было произойти? Или, если он не думал о смерти как о уделе человека, он всего лишь обманул себя. Оплакивает ли человек событие, которое, по его признанию, было неизбежным? Тот, кто жалуется на смерть кого-либо, жалуется на то, что он был мужчиной. Все связаны одними и теми же условиями: тому, кому выпала честь родиться, суждено умереть. 9. Периоды времени разделяют нас, но смерть уравнивает нас. Период, который проходит между нашим первым и последним днем, изменчив и неопределенен: если считать его по его тревогам, он долог даже для юноши, если по его скорости, он мизерен даже для седобородого человека. Все здесь скользкое, коварное и более изменчивое, чем любая погода. Все вещи перемешиваются и превращаются в свои противоположности по велению Судьбы; среди такой суматохи смертных дел никого, несомненно, не ждет ничего, кроме смерти. И все же все люди жалуются на то, что никого из них не обманывают. 10. ‘Но он умер в детстве.’ Я еще не готов сказать, что тот, кто быстро подходит к концу своей жизни, выигрывает от сделки; давайте обратимся к случаю с тем, кто дожил до преклонного возраста. Как же мало он превосходит ребенка! Представь своему мысленному взору бескрайнюю бездну времени и подумай о вселенной; а затем сравни нашу так называемую человеческую жизнь с бесконечностью: тогда ты увидишь, как скудно то, о чем мы молимся и что стремимся продлить. 11. Сколько этого времени занято плачем, сколько беспокойством! Сколько времени уходит на молитвы о смерти перед ее приходом, сколько на наше здоровье, сколько на наши страхи! Сколько времени уходит на годы нашей неопытности или бесполезных усилий! И половина всего этого времени тратится впустую на сон. Прибавьте к этому наши труды, наши горести, наши опасности – и вы поймете, что даже в самой долгой жизни настоящая жизнь составляет наименьшую ее часть. 12. Тем не менее, кто сделает такое признание, как: ‘Разве не лучше жить тому, кому позволено быстро вернуться домой, чье путешествие завершается до того, как он устанет’? Жизнь - это ни Добро, ни Зло; это просто место, где существуют добро и зло. Следовательно, этот маленький мальчик ничего не потерял, кроме опасности, где потеря была более гарантированной, чем приобретение. Он мог бы вырасти умеренным и благоразумным; он мог бы, благодаря вашей заботе, соответствовать лучшим стандартам; но (и это опасение более обоснованно) он мог бы стать таким же, как многие. 13. Обратите внимание на юношей благороднейшего происхождения, чья расточительность выбросила их на арену; обратите внимание на тех мужчин, которые потакают страстям самих себя и других во взаимной похоти, чьи дни никогда не проходят без пьянства или какого-нибудь показательного акта стыда; таким образом, вам станет ясно, что бояться было больше, чем надеяться.
“По этой причине вам не следует искать оправданий для горя или усугублять незначительное бремя, впадая в негодование. 14. Я не призываю вас прилагать усилия и подниматься на большие высоты; ибо мое мнение о вас не настолько низкое, чтобы заставлять меня думать, что вам необходимо собрать все свои добродетели, чтобы противостоять этой беде. Ваша боль – это не боль; это просто укол - и это вы сами превращаете его в боль.
“Конечно, философия оказала вам большую услугу, если вы смогли мужественно перенести потерю мальчика, которого пока еще лучше знала его няня, чем отец! 15. И что же тогда? Сейчас, в это время, советую ли я вам быть жестокосердными, желая, чтобы вы сохранили невозмутимое выражение лица на самой похоронной церемонии и не позволили своей душе даже почувствовать укол боли? Ни в коем случае. Это означало бы скорее бесчувственность, чем добродетель – наблюдать за церемонией погребения тех, кто вам близок и дорог, с тем же выражением лица, с каким вы созерцали их живые тела, и не проявлять никаких эмоций по поводу первой тяжелой утраты в вашей семье. Но предположим, что я запретил вам проявлять эмоции; есть определенные чувства, которые заявляют о своих собственных правах. Слезы льются, как бы мы ни старались их сдержать, и, будучи пролитыми, они облегчают душу. 16. Что же тогда нам делать? Давайте позволим им упасть, но не будем приказывать им делать это; давайте действовать в соответствии с эмоциями, переполняющими наши глаза, но не так, как того требует простое подражание. Давайте, в самом деле, ничего не добавим к естественному горю и не увеличим его, следуя примеру других. Проявление горя предъявляет больше требований, чем само горе: как мало людей грустят в собственном обществе! Они плачут тем громче, что их слышат; люди, которые сдержанны и молчаливы в одиночестве, возбуждаются до новых приступов слез, когда видят других людей рядом с собой! В такие моменты они насильственно накладывают руки на самих себя, хотя им было бы легче сделать это, если бы рядом не было никого, кто мог бы их остановить; в такие моменты они молят о смерти; в такие моменты они вскакивают со своих лож. Но их горе ослабевает с уходом зрителей. 17. В этом вопросе, как и в других, мы одержимы этим недостатком – подчиняемся образцу многих и руководствуемся условностями, а не долгом. Мы отказываемся от природы и капитулируем перед толпой, которая никогда ни в чем не бывает хорошим советчиком и в этом отношении, как и во всех других, крайне непоследовательна. Люди видят человека, который мужественно переносит свое горе: они называют его непочтительным и жестокосердным; они видят человека, который падает духом и цепляется за своих мертвых: они называют его женоподобным и слабым. 18. Следовательно, все следует относить к разуму. Но нет ничего глупее, чем создавать себе репутацию печального человека и санкционировать слезы; ибо я считаю, что у мудрого человека одни слезы льются по согласию, другие - сами по себе.
Я объясню разницу следующим образом: когда первое известие о какой–то горькой потере потрясло нас, когда мы принимаем форму, которая вскоре перейдет из наших рук в погребальный огонь, - тогда естественная необходимость выжимает из нас слезы, и жизненная сила, пораженная ударом горя, сотрясает все тело, а также глаза, из которых она вытекает и заставляет течь влагу, которая находится внутри. 19. Слезы, подобные этим, льются непроизвольно, против нашей воли; но совсем другими являются слезы, которым мы позволяем вырваться наружу, когда размышляем в память о тех, кого потеряли. И в них есть некая сладкая грусть, когда мы вспоминаем звук приятного голоса, добродушную беседу и былые хлопоты; в такое время глаза как бы распахиваются от радости. Этому виду плача мы потворствуем; первый вид одолевает нас.
20. “Тогда нет никаких причин, почему только потому, что группа людей стоит в вашем присутствии или сидит рядом с вами, вы должны либо сдерживать, либо изливать свои слезы; сдержанные или излитые, они никогда не бывают такими позорными, как притворные. Позвольте им течь естественным образом. Но возможно, что слезы потекут из глаз тех, кто спокоен и умиротворен. Они часто протекают, не ослабляя влияния мудреца, – с такой сдержанностью, что не обнаруживают недостатка ни в чувствах, ни в самоуважении. 21. Уверяю вас, мы можем повиноваться Природе и при этом сохранять свое достоинство. Я видел людей, достойных почтения, во время похорон тех, кто был близок и дорог, с лицами, на которых была ясно написана любовь, даже после того, как весь траурный покров был снят, и которые не проявляли ничего другого, кроме того поведения, которое позволяло испытывать подлинные эмоции. Даже в горе есть привлекательность. Мудрый человек должен культивировать это; даже в слезах, как и в других делах, есть определенная достаточность; именно на неразумных изливаются печали, как и радости.
22. “Примите невозмутимым духом то, что неизбежно. Что может произойти такого, в что невозможно поверить? Или что это нового? Сколько мужчин в этот самый момент занимаются приготовлениями к похоронам! Сколько покупают одежду для погребения! Сколько людей в трауре, когда вы сами закончили носить траур! Всякий раз, когда вы размышляете о том, что вашего мальчика больше нет, подумайте также о мужчине, у которого нет надежных обещаний ни в чем, которого Фортуна не ведет неизбежно к старости, а отпускает его, когда сочтет нужным. 23. Однако вы можете часто говорить об ушедшем и лелеять его память в меру своих сил. Это воспоминание будет возвращаться к вам тем чаще, если вы будете приветствовать его приход без горечи; ибо ни одному человеку не нравится беседовать с тем, кто печален, а тем более с самим горем. И какие бы слова, какие бы шутки он ни отпускал, каким бы ребенком он ни был, возможно, вам было приятно их слышать – я бы хотел, чтобы вы вспоминали их снова и снова; уверяйте себя с уверенностью, что он мог бы оправдать надежды, которые вы, его отец, питали. 24. Воистину, забывать любимых умерших, хоронить память о них вместе с их телами, щедро оплакивать их, а потом думать о них лишь скудно – это признак души, стоящей ниже человеческой. Ибо именно так птицы и звери любят своих детенышей; их привязанность быстро возбуждается и почти доходит до безумия, но она полностью остывает, когда умирает ее объект. Это качество не подобает здравомыслящему человеку; он должен продолжать помнить, но должен перестать скорбеть. 25. И я ни в коей мере не одобряю замечание Метродора о том, что есть определенное удовольствие, сродни печали, и что в такие моменты, как сейчас, следует гоняться за ним. Я цитирую настоящие слова Метродора 26. Я не сомневаюсь, каковы будут ваши чувства по этому поводу; ибо что может быть низменнее, чем ‘гнаться’ за удовольствием в самый разгар траура – нет, скорее посредством траура - и даже среди своих слез выискивать то, что доставит удовольствие? Это люди, которые обвиняют нас в чрезмерной строгости, клевещут на наши заповеди из–за предполагаемой суровости - потому что (говорят они) мы заявляем, что печали либо вообще не должно быть места в душе, либо ее следует немедленно изгнать. Но что более невероятно или бесчеловечно – не испытывать горя из-за потери друга или охотиться за удовольствиями посреди горя? 27. То, что мы, стоики, советуем, достойно уважения; когда эмоции вызвали умеренный поток слез и, так сказать, перестали бурлить, душа не должна предаваться горю. Но что ты имеешь в виду, Метродор, говоря, что к самому нашему горю должно примешиваться удовольствие? Это метод усмирения детей с помощью сладостей; именно так мы успокаиваем плач младенцев, вливая им в горло молоко!
“Даже в тот момент, когда тело твоего сына будет гореть на погребальном костре или твой друг испустит дух, не позволишь ли ты прекратить свое удовольствие, вместо того чтобы с удовольствием пощекотать само свое горе? Что почетнее – удалить печаль из своей души или допустить удовольствие даже в компании горя? Я сказал ‘признать’? Нет, я имею в виду "преследовать", причем из рук самого горя. 28. Метродор говорит: ‘Есть определенное удовольствие, которое связано с печалью’. Мы, стоики, можем так говорить, но вы - нет. Единственное Благо, которое вы признаете, - это удовольствие, а единственное Зло - боль; и какая связь может быть между Добром и Злом? Но предположим, что такая связь действительно существует; следует ли искоренять ее именно сейчас, из всех времен? Должны ли мы также исследовать горе и посмотреть, какими элементами восторга и наслаждения оно окружено? 29. Определенные средства, которые полезны для одних частей тела, не могут быть применены к другим частям, потому что они, в некотором смысле, отвратительны и непригодны; и то, что в определенных случаях послужило бы благой цели без какой-либо потери самоуважения человека, может стать неприличным из-за состояния раны. Не стыдитесь ли и вы излечивать печаль удовольствием? Нет, это больное место нужно лечить более радикальным способом. Это то, что вам предпочтительно следует посоветовать: никакое ощущение зла не может достичь того, кто мертв; ибо если оно может достичь его, он не мертв. 30. И я говорю, что ничто не может причинить вреда тому, кто подобен ничтожеству; ибо если человеку можно причинить боль, он жив. Как вы думаете, ему плохо из-за того, что его больше нет, или потому, что он все еще существует как кто-то другой? И все же никакая мука не может быть причинена ему из–за того, что его больше нет, - ибо какое чувство может принадлежать тому, кого не существует? – ни от того факта, что он существует; ибо он избежал величайшего недостатка, который несет в себе смерть, а именно небытия.
31. “Давайте скажем это также тому, кто скорбит и тоскует по безвременно ушедшим: все мы, молодые или старые, живем, по сравнению с вечностью, на одном уровне с точки зрения нашей краткости жизни. Ибо из всего времени к нам приходит меньше того, что можно было бы назвать наименьшим, поскольку "наименьшее" - это, во всяком случае, какая-то часть; но эта наша жизнь - почти ничто, и все же (какие мы дураки!) мы распределяем ее в широком диапазоне!
32. “Эти слова я написал вам не с мыслью, что вы должны ожидать от меня исцеления в столь поздний срок – ибо мне ясно, что вы сказали себе все, что прочтете в моем письме, – но с мыслью, что я должен упрекнуть вас даже за небольшую задержку, в течение которой вы отошли от своего истинного ”я", и должен ободрить вас на будущее, поднять свой дух против Судьбы и быть настороже в ожидании всех ее метательных снарядов, не так, как если бы они могли прилететь, а так, как если бы они были обязаны прилететь ". Прощай.
С. О трудах Фабиана
1. Вы пишете мне, что с величайшим рвением прочли труд Фабиана Папирия "Обязанности гражданина"и что он не оправдал ваших ожиданий; затем, забыв, что имеете дело с философом, вы переходите к критике его стиля.
Предположим теперь, что ваше утверждение верно – что он скорее изливает, чем помещает свои слова; позвольте мне, однако, сказать вам с самого начала, что эта черта, о которой вы говорите, обладает особым очарованием и что это изящество, соответствующее плавному стилю. Ибо, я утверждаю, очень важно, вырывается ли она наружу или течет вдоль. Более того, в этом отношении также существует определенное уважение – как я вам поясню: 2. Мне кажется, что у Фабиана не столько “излияние”, сколько ”поток" слов: настолько он обилен, без путаницы и все же не без скорости. Это действительно то, что декларирует его стиль – то, что он не потратил много времени на проработку своей материи и придание ей формы. Но даже предположив, что факты таковы, какими вы их хотели бы видеть, человек создавал характер, а не слова, и писал эти слова для разума, а не для ушей. 3. Кроме того, если бы он произносил их от своего имени, у вас не было бы времени вдаваться в детали – настолько увлекла бы вас вся работа. Ибо, как правило, то, что радует своей быстротой, имеет меньшую ценность, когда берется в руки для чтения.
Тем не менее, само это качество - привлекать с первого взгляда - также является большим преимуществом, независимо от того, может ли тщательное расследование обнаружить что-то, вызывающее критику. 4. Если вы спросите меня, я бы сказал, что тот, кто добился одобрения силой, выше того, кто его заслужил; и все же я знаю, что последнее безопаснее, я знаю, что он может дать более уверенные гарантии на будущее. Скрупулезная манера письма не подходит философу; если он робок в словах, когда же он когда-нибудь станет храбрым и непоколебимым, когда он когда-нибудь действительно покажет свою ценность? 5. Стиль Фабиана не был небрежным, в этом никто не сомневался. Вот почему вы не найдете в его творчестве ничего дрянного: его слова хорошо подобраны, и в то же время за ними не охотятся; они не вставлены неестественно и не перевернуты, в соответствии с современной модой; но они обладают отличием, даже несмотря на то, что взяты из обычной речи. Там у вас есть благородные и великолепные идеи, не скованные в афоризмы, но высказанные с большей свободой. Мы, конечно, заметим отрывки, которые недостаточно сокращены, построены с недостаточной тщательностью и лишены лоска, который в наши дни в моде; но, рассмотрев их в целом, вы увидите, что в них нет бесполезных тонкостей аргументации. 6. Несомненно, здесь может не быть разнообразия мрамора, водопровода, текущего из одной квартиры в другую, “комнат для бедных” или любого другого устройства, которое добавляет роскошь, когда не довольствуются простыми прелестями; но, выражаясь вульгарным языком, это “хороший дом для жизни”.
Кроме того, мнения относительно стиля разнятся. Некоторые хотят, чтобы в нем не было никаких шероховатостей; а некоторые получают такое большое удовольствие от резкой манеры, что намеренно прерывают любой отрывок, который случайно может сложиться более гладко, разбрасывая заключительные слова таким образом, чтобы предложения могли получиться неожиданными. 7. Почитайте Цицерона: его стиль отличается единством; он движется в умеренном темпе и мягок, но не вырождается. Стиль Асиния Поллиона, с другой стороны, “ухабистый”, отрывистый, прерывающийся, когда вы меньше всего этого ожидаете. И, наконец, Цицерон всегда останавливается постепенно, в то время как Поллион прерывается, за исключением очень немногих случаев, когда он придерживается определенного ритма и единого рисунка.
8. В дополнение к этому ты говоришь, что все в Фабиане кажется тебе банальным и лишенным возвышенности; но я сам считаю, что он свободен от такого недостатка. Ибо этот его стиль не банален, а просто спокоен и приспособлен к его мирному и упорядоченному уму - не на низком уровне, а на ровном плане. Здесь не хватает воодушевления оратора (которого вы ищете) и внезапного шока от эпиграмм. Но посмотрите, пожалуйста, на всю работу, насколько она упорядочена: в ней есть различие. Его стиль не обладает достоинством, но предполагает его.
9. Упомяните кого-нибудь, кого вы можете поставить выше Фабиана. Скажем, Цицерон, чьи книги по философии почти столь же многочисленны, как и книги Фабиана. Я соглашусь с этим утверждением; но быть чем-то меньшим, чем величайшим, - дело немалое. Или, скажем, Азиний Поллион. Я снова уступлю и удовлетворюсь ответом: “Быть третьим в такой великой области - это честь”. Вы также можете включить Ливия; ибо Ливий написал как диалоги (которые следует относить к истории не меньше, чем к философии), так и работы, которые якобы имеют дело с философией. Я уступлю и в случае с Ливием. Но подумайте, скольких писателей Фабиан превосходит по рангу, если его превосходят только трое – и эти трое величайшие мастера красноречия!
10. Но, можно сказать, он предлагает не все: хотя его стиль возвышен, он не силен; хотя он изливается обильно, ему не хватает силы и размаха; он не прозрачен, но ясен. “Было бы неудачей, ” настаиваете вы, “ найти в нем какое-либо резкое осуждение порока, какие-либо смелые слова перед лицом опасности, какой-либо гордый вызов Судьбе, какие-либо презрительные угрозы в адрес своекорыстия. Я хочу, чтобы роскошь была осуждена, похоть осуждена, своенравие искоренено. Пусть он покажет нам остроту ораторского искусства, возвышенность трагедии, тонкость комедии ”. Вы хотите, чтобы он полагался на самую ничтожную вещь - фразеологию; но он поклялся в верности величию своего предмета и тянет за собой красноречие как своего рода тень, но без определенной цели.
11. Наш автор, несомненно, не будет исследовать каждую деталь, не подвергнет ее анализу, не проверит и не подчеркнет каждое отдельное слово. Это я признаю. Многие фразы будут неудачными или не попадут в цель, и временами стиль будет лениво скользить; но на протяжении всего произведения будет много света; будут длинные отрезки, которые не утомят читателя. И, наконец, он проявит это качество, давая вам понять, что он имел в виду то, что написал. Вы поймете, что его целью было сообщить вам, что понравилось ему, а не то, что он должен был понравиться вам. Вся его работа направлена на прогресс и здравомыслие, без каких-либо поисков аплодисментов.
12. Я не сомневаюсь, что его труды относятся к тому типу, который я описал, хотя я скорее возвращаюсь к нему, чем сохраняю достоверные воспоминания о нем, и хотя общий тон его трудов остается в моем сознании не в результате внимательного и недавнего прочтения, а в общих чертах, как это естественно после давнего знакомства. Но, конечно, всякий раз, когда я слушал его лекции, именно такой представлялась мне его работа – не солидной, но полноценной, такой, которая вдохновляла бы многообещающих молодых людей и пробуждала их амбиции стать похожими на него, не лишая их надежды превзойти его; и этот метод поощрения кажется мне самым полезным из всех. Ибо это обескураживает - внушать человеку желание и отнимать у него надежду на соперничество. Во всяком случае, его речь была беглой, и хотя можно было не одобрять каждую деталь, общий эффект был благородным. Прощайте.
CI. О тщетности планирования на будущее
1. Каждый день и каждый час открывают нам, какие мы ничтожества, и свежими доказательствами напоминают нам, что мы забыли о своих слабостях; затем, когда мы строим планы на вечность, они заставляют нас оглядываться на Смерть.
Вы спрашиваете меня, что означает эта преамбула? Это относится к Корнелию Сенецио, выдающемуся и способному римскому рыцарю, которого вы знали: с самого начала он добился успеха, и остаток пути уже лежал перед ним под гору. Ибо легче вырасти в достоинстве, чем начать; 2. а деньги очень медленно приходят туда, где есть бедность; пока они не смогут выползти из нее, они остановятся. Сенецио уже был на грани богатства, чему способствовали два очень важных качества – знание того, как зарабатывать деньги и как их сохранить; любой из этих дарований мог бы сделать его богатым человеком. 3. Передо мной был человек, который жил очень просто, заботясь как о здоровье, так и о богатстве. Он, как обычно, навестил меня рано утром, а затем провел весь день, даже до наступления ночи, у постели друга, который был серьезно и безнадежно болен. После сытного ужина его внезапно охватил острый приступ ангины, и из-за того, что дыхание застряло в его распухшем горле, он едва дожил до рассвета. Итак, в течение всего нескольких часов после того, как он выполнял все обязанности здорового человека, он скончался. 4. Тот, кто рисковал инвестициями на суше и на море, кто также вошел в общественную жизнь и не оставлял неиспробованным ни один вид бизнеса, во время самого осознания финансового успеха и во время самого наплыва денег, которые текли в его казну, был вырван из мира!
Прививай теперь свои груши, Мелибея, и расставляй лозы в нужном порядке!
Но как глупо строить свою жизнь, когда ты даже не хозяин завтрашнего дня! О, какое безумие строить далеко идущие планы! Сказать: “Я буду покупать и строить, давать взаймы и привлекать деньги, получу почетные титулы, а затем, состарившись и налившись годами, предамся легкой жизни”. 5. Поверьте мне, когда я говорю, что все сомнительно, даже для тех, кто преуспевает. Никто не имеет права строить для себя будущее. То самое, за что мы хватаемся, ускользает из наших рук, и случай вторгается в реальный час, которым мы так переполнены. Время действительно течет по установленному закону, но как во тьме; и какое мне дело до того, верен ли ход Природы, когда мой собственный неуверен?
6. Мы планируем дальние путешествия и долго откладываемое возвращение домой после скитаний по чужим берегам, мы планируем военную службу и медленные награды за трудные кампании, мы добиваемся губернаторства и продвижения по службе в одной должности за другой - и все это время смерть стоит рядом с нами; но поскольку мы никогда не думаем о ней, кроме как о том, что она затрагивает наших соседей, случаи смертности преследуют нас изо дня в день и остаются в наших умах только до тех пор, пока они вызывают наше удивление.
7. И все же, что может быть глупее, чем удивляться тому, что нечто, что может происходить каждый день, произошло в какой-то один день? Для нас действительно установлен предел, как раз там, где его установил безжалостный закон Судьбы; но никто из нас не знает, насколько он близок к этому пределу. Поэтому давайте так упорядочим наши умы, как если бы мы подошли к самому концу. Давайте ничего не откладывать. Давайте каждый день подводить итоги жизни. 8. Величайший недостаток жизни в том, что она всегда несовершенна и что определенная ее часть откладывается. Тот, кто ежедневно вносит последние штрихи в свою жизнь, никогда не испытывает недостатка во времени. И все же из этой нехватки возникают страх и жажда будущего, которые разъедают разум. Нет ничего более ужасного, чем беспокойство по поводу исхода будущих событий; что касается количества или природы того, что остается, то наши беспокойные умы трепещут от необъяснимого страха.
9. Как же тогда нам избежать этих колебаний? Только одним способом – если в нашей жизни не будет стремления вперед, если она замкнется в себе. Ибо тот беспокоится только о будущем, кому настоящее невыгодно. Но когда я воздаю своей душе должное, когда здраво уравновешенный разум знает, что день ни на йоту не отличается от вечности - какие бы дни или проблемы ни принесло будущее, – тогда душа взирает с высоких высот и от души смеется про себя, думая о непрерывной череде веков. Ибо какое беспокойство может возникнуть в результате изменений и нестабильности Случая, если вы уверены перед лицом того, что неуверенно?
10. Поэтому, мой дорогой Луцилий, немедленно начинай жить и считай каждый отдельный день отдельной жизнью. Тот, кто таким образом подготовил себя, тот, чья повседневная жизнь представляла собой целостное целое, спокоен на душе; но те, кто живет одной надеждой, обнаруживают, что ближайшее будущее всегда ускользает из их рук и что его место занимают жадность и страх смерти, проклятие, которое накладывает проклятие на все остальное. Отсюда и возникла эта самая униженная из молитв, в которой Меценат не отказывается страдать от слабости, уродства и, как кульминация, от боли распятия при условии, что он сможет продлить дыхание жизни среди этих страданий:
11. Сделай меня с парализованной рукой,
Слабоногий и калека;
Сооруди мне горб с кривой спиной;
Тряси мои зубы, пока они не застучат;
Все будет хорошо, если я останусь жив.
Спаси, о, спаси это, молю тебя,
Хотя я сижу на пронзающем кресте!
12. Вот он, молится о том, что, если бы это случилось с ним, было бы самой прискорбной вещью в мире! И ищет отсрочки страданий, как если бы он просил о жизни! Я счел бы его самым презренным, если бы он пожелал дожить до самого момента распятия: “Нет, ” кричит он, - ты можешь ослабить мое тело, если только оставишь дыхание жизни в моем избитом и бесполезном теле! Изувечьте меня, если хотите, но позвольте мне, каким бы уродливым я ни был, провести в этом мире еще немного времени! Вы можете прибить меня гвоздями и установить мое седалище на пронзающем кресте!” Стоит ли давить на собственную рану и висеть на виселице, чтобы только отсрочить то, что является бальзамом от бед, концом наказания? Стоит ли всего этого обладать дыханием жизни только для того, чтобы отказаться от него? 13. Чего бы ты попросил у Мецената, кроме снисхождения Небес? Что он имеет в виду под такими женственными и непристойными стихами? Что он имеет в виду, говоря о примирении с паническим страхом? Что он имеет в виду, так подло умоляя о жизни? Он никогда не мог слышать, как Верджил читал слова:
Скажи мне, неужели Смерть так ужасна?
Он просит кульминации страдания и – что еще труднее вынести – продления и растягивания страдания; и что он получает от этого? Просто благо более длительного существования. Но что это за жизнь - затяжная смерть? 14. Можно ли найти кого-нибудь, кто предпочел бы чахнуть в муках, умирать конечность за конечностью или расставаться с жизнью капля за каплей, чем умереть раз и навсегда? Можно ли найти человека, желающего быть привязанным к проклятому дереву, давно больного, уже деформированного, с уродливыми опухолями на груди и плечах, и испускать дыхание жизни среди затянувшейся агонии? Я думаю, у него было бы много оправданий для смерти еще до того, как он взошел на крест!
Отрицайте, если можете, что Природа очень щедра, делая смерть неизбежной. 15. Многие люди были готовы пойти на еще более постыдные сделки: предать друзей, чтобы самим прожить дольше, или добровольно унизить своих детей и таким образом наслаждаться дневным светом, который является свидетелем всех их грехов. Мы должны избавиться от этой жажды жизни и усвоить, что не имеет значения, когда приходит ваше страдание, потому что в какой-то момент вы неизбежно будете страдать. Дело не в том, как долго вы живете, а в том, насколько благородно вы живете. И часто эта благородная жизнь означает, что вы не сможете жить долго. Прощай.
CII. О признаках нашего Бессмертия
1. Точно так же, как человек раздражает, когда будит мечтателя приятных грез (ибо он портит удовольствие, которое может быть нереальным, но, тем не менее, имеет видимость реальности), так и ваше письмо причинило мне боль. Ибо это резко вернуло меня назад, поскольку я был погружен в приятную медитацию и готов был идти еще дальше, если бы мне было позволено. 2. Я получал удовольствие от исследования бессмертия душ, более того, от веры в эту доктрину. Ибо я предоставил готовый автомобиль в пользование мнениям великих авторов, которые не только одобряют, но и обещают это самое приятное условие. Я предавался такой благородной надежде; ибо я уже устал от самого себя, уже начал презирать осколки моего разбитого вдребезги существования и чувствовал, что мне суждено перейти в эту бесконечность времени и стать наследием вечности, когда я был внезапно разбужен получением вашего письма и лишился своей прекрасной мечты. Но если я когда-нибудь смогу избавиться от тебя, я снова найду его и спасу.
3. В начале вашего письма было замечание, что я не объяснил всю проблему, в которой я пытался доказать одно из убеждений нашей школы, что слава, выпадающая на долю человека после смерти, является благом; поскольку я не решил проблему, с которой мы обычно сталкиваемся: “Никакое благо не может состоять из вещей, которые различны; однако известность состоит из таких вещей”. 4. То, о чем ты спрашиваешь, мой дорогой Луцилий, относится к другой теме той же тематики, и именно поэтому я отложил аргументы не только по этой одной теме, но и по другим темам, которые также затрагивали ту же тему. Ибо, как вы знаете, некоторые логические вопросы смешиваются с этическими. Соответственно, я затронул существенную часть моей темы, которая имеет отношение к поведению – относительно того, глупо ли и бесполезно беспокоиться о том, что ждет нас после нашего последнего дня, или же наши блага умирают вместе с нами и ничего не остается от того, кого больше нет, или можно ли заранее извлечь какую-либо выгоду из того, что, когда оно придет, мы не сможем почувствовать.
5. Все эти вещи имеют отношение к поведению, и поэтому они были включены в соответствующую тему. Но замечания диалектиков, выступавшие против этой идеи, должны были быть отсеяны и, соответственно, отложены в сторону. Теперь, когда вы требуете ответа на все из них, я изучу все их утверждения, а затем опровергну их по отдельности. 6. Однако, если я не сделаю предварительного замечания, понять мои опровержения будет невозможно. И что это за предварительное замечание? Просто так: есть определенные непрерывные тела, такие как человек; есть определенные составные тела, такие как корабли, дома и все остальное, что является результатом соединения отдельных частей в одну общую сумму; есть определенные другие, состоящие из отдельных вещей, каждый член которых остается отдельным – например, армия, население или сенат. Ибо лица, которые входят в состав таких органов, объединены в силу закона или функции; но по своей природе они различны и индивидуальны. Итак, какие еще вступительные замечания я все же хотел бы сделать? 7. Просто так: мы верим, что ничто не является благом, если оно состоит из различных вещей. Ибо единое благо должно проверяться и контролироваться единой душой; и существенное качество каждого отдельного блага должно быть единым. Это может быть доказано само по себе, когда вы пожелаете; тем временем, однако, это пришлось отложить в сторону, потому что в нас брошено наше собственное оружие.
8. Оппоненты говорят так: “Вы говорите, не так ли, что никакое благо не может быть составлено из отдельных вещей? И все же эта известность, о которой вы говорите, - просто благоприятное мнение хороших людей. Ибо точно так же, как репутация не складывается из замечаний одного человека, и как дурная репутация не складывается из неодобрения одного человека, так и известность не означает, что мы просто угодили одному хорошему человеку. Чтобы создать известность, необходимо согласие многих выдающихся и достойных похвалы людей. Но это является результатом решения ряда – другими словами, людей, которые отличаются друг от друга. Следовательно, это нехорошо. 9. Вы снова говорите, что слава - это похвала, оказанная хорошему человеку хорошими людьми. Похвала означает речь: итак, речь - это высказывание с определенным значением; а высказывание, даже из уст хороших людей, само по себе не является благом. Ибо любой поступок хорошего человека не обязательно является добром; он громко аплодирует и шипит в знак неодобрения, но крик или шипение добром не назовешь – хотя всем его поведением можно восхищаться и хвалить – так же, как нельзя аплодировать чиханию или кашлю. Следовательно, известность - это не благо. 10. Наконец, скажите нам, принадлежит ли благо тому, кто хвалит, или тому, кого хвалят: если вы говорите, что благо принадлежит тому, кого хвалят, вы занимаетесь таким же глупым поисками, как если бы вы утверждали, что хорошее самочувствие моего ближнего - это мое собственное. Но восхвалять достойных людей - это благородный поступок; таким образом, благо исходит исключительно от человека, который восхваляет, от человека, совершающего действие, а не от нас, которых хвалят. И все же именно этот вопрос обсуждался”.
11. Теперь я поспешу ответить на отдельные возражения. Первый вопрос по-прежнему заключается в том, может ли какое-либо благо состоять из отличных друг от друга вещей – и голоса отданы с обеих сторон. Опять же, нужно ли для известности много голосов? Известность может быть удовлетворена решением одного хорошего человека: именно один хороший человек решает, что мы хорошие. 12. Тогда следует ответ: “Что? Вы определили бы репутацию как уважение одного человека, а дурную репутацию - как злобную болтовню одного человека? Славу мы тоже считаем более распространенной, поскольку она требует согласия многих людей ”. Но положение “многих” отличается от положения “одного". И почему? Потому что, если хороший человек хорошо думает обо мне, это практически равносильно тому, что все хорошие люди будут хорошо думать обо мне; потому что все они будут думать то же самое, если узнают меня. Их суждения одинаковы; влияние истины на них одинаково. Они не могут расходиться во мнениях, что означает, что все они придерживались бы одной и той же точки зрения, будучи неспособными придерживаться разных взглядов. 13. “Мнения одного человека, - говорите вы, - недостаточно для создания славы или репутации”. В первом случае одно суждение является универсальным, потому что все, если бы их спросили, придерживались бы одного мнения; однако в другом случае люди с разным характером выносят разные суждения. Вы обнаружите запутанные эмоции – все сомнительное, непостоянное, ненадежное. И можете ли вы предположить, что все люди способны придерживаться одного мнения? Даже отдельный человек не придерживается единого мнения. У хорошего человека именно истина вызывает веру, а истина имеет только одну функцию и одно сходство; в то время как у представителей второго класса, о которых я говорил, идеи, с которыми они согласуются, несостоятельны. Более того, те, кто лжив, никогда не бывают стойкими: они нерегулярны и диссонируют. 14. “Но похвала, “ говорит возражающий, ” это не что иное, как высказывание, а высказывание не есть благо”. Когда они говорят, что слава - это похвала, воздаваемая добру добрыми, они имеют в виду не высказывание, а суждение. Ибо хороший человек может хранить молчание; но если он решит, что определенный человек достоин похвалы, этот человек и будет объектом похвалы. 15. Кроме того, похвала - это одно, а восхваление - другое; последнее также требует высказывания. Следовательно, никто не говорит о “погребальном восхвалении”, но говорит о ”воздании хвалы", поскольку его функция зависит от речи. И когда мы говорим, что человек достоин похвалы, мы заверяем его в человеческой доброте по отношению к нему не на словах, а в суждении. Таким образом, хорошее мнение даже того, кто в тишине чувствует внутреннее одобрение хорошего человека, является похвалой.
16. Опять же, как я уже говорил, хвала - это дело ума, а не речи; ибо речь произносит хвалу, которую замыслил ум, и доводит ее до сведения многих. Судить о человеке, достойном похвалы, - значит восхвалять его. И когда наш трагический поэт поет нам о том, как чудесно “получать похвалу от прославленного героя”, он имеет в виду “от того, кто достоин похвалы”. Опять же, когда столь же почтенный бард говорит: “Хвала питает искусство”, он не имеет в виду восхваление, ибо это портит искусство. Ничто так не испортило ораторское искусство и все другие науки, которые зависят от слушания, как народное одобрение. 17. Репутация обязательно требует слов, но известность может довольствоваться суждениями людей и обходиться без произнесенного слова. Оно удовлетворяется не только на фоне молчаливого одобрения, но даже перед лицом открытого протеста. По моему мнению, есть разница между известностью и почестью – последняя зависит от суждений многих; но известность зависит от суждений хороших людей. 18. Следует возражение: “Но кому на пользу эта слава, эта похвала, воздаваемая хорошему человеку хорошими людьми? Это о том, кого восхваляют, или о том, кто восхваляет? Я говорю о том и другом. Это мое собственное благо, поскольку меня хвалят, потому что я от природы рожден любить всех людей, и я радуюсь совершенным добрым делам и поздравляю себя с тем, что нашел людей, которые с благодарностью выражают свои представления о моих добродетелях; то, что они благодарны, является благом для многих, но это благо и для меня. Ибо мой дух устроен так, что я могу относиться к благу других людей как к своему собственному – во всяком случае, к тем, причиной блага которых я сам являюсь. 19. Это благо также является благом тех, кто воздает хвалу, ибо оно применяется посредством добродетели; а каждое действие добродетели есть благо. Мои друзья не смогли бы обрести это благословение, если бы я не был человеком подходящего склада. Следовательно, это благо, принадлежащее обеим сторонам – за это хвалят, когда кто–то этого заслуживает, - точно так же, как хорошее решение является благом того, кто принимает это решение, а также того, в чью пользу оно было принято. Сомневаетесь ли вы в том, что справедливость - это благословение для ее обладателя, а также для человека, которому было воздано по заслугам? Восхвалять достойных - это справедливость; следовательно, благо принадлежит обеим сторонам.
20. Это будет достаточным ответом таким дилетантам в тонкостях. Но нашей целью не должно быть умное обсуждение вещей и низведение Философии ее величества до таких мелочных придирок. Насколько лучше следовать открытой и прямой дороге, чем прокладывать для себя окольный маршрут, по которому вам придется возвращаться с бесконечными трудностями! Ибо такая аргументация - не что иное, как развлечение мужчин, которые искусно жонглируют друг другом. 21. Лучше скажи мне, насколько это согласуется с природой - позволить своему разуму проникнуть в безграничную вселенную! Человеческая душа - великая и благородная вещь; она не допускает никаких ограничений, кроме тех, которые могут быть разделены даже богами. Прежде всего, он не соглашается с таким скромным местом рождения, как Эфес или Александрия, или с любой другой землей, которая еще более густонаселенна, чем эти, и более богата жилищами. Родина души - это все пространство, окружающее высоту и ширину небесного свода, весь округлый купол, внутри которого лежат суша и море, внутри которого верхний воздух, отделяющий человеческое от божественного, также объединяет их, и где все сторожевые звезды по очереди несут службу. 22. Опять же, душа не будет мириться с ограниченным периодом существования. “Все годы, ” говорит душа, “ принадлежат мне; ни одна эпоха не закрыта для великих умов; все время открыто для прогресса мысли. Когда настанет день отделить небесное от его земной смеси, я оставлю тело здесь, где я его нашел, и по собственной воле предам себя богам. Сейчас я не отделен от них, а просто заключен в тяжелую земную тюрьму”. 23. Эти отсрочки смертного существования являются прелюдией к более долгой и лучшей жизни. Как материнская утроба удерживает нас в течение десяти месяцев, подготавливая не к самой утробе матери, а к существованию, в которое мы, кажется, отправлены, когда наконец обретаем способность дышать и жить под открытым небом; точно так же на протяжении многих лет, простирающихся между младенчеством и старостью, мы готовим себя к новому рождению. Нас ждет другое начало, другие условия. 24. Мы еще не можем, за исключением редких промежутков времени, выносить свет небес; поэтому без страха смотрим вперед, к назначенному часу – последнему часу тела, но не души. Изучите все, что вас окружает, как если бы это был багаж в комнате для гостей: вы должны путешествовать дальше. Природа обнажает вас так же, как и при входе. 25. Вы можете забрать с собой не больше, чем принесли; более того, вы должны выбросить большую часть того, что вы принесли с собой в жизнь: с вас снимут саму кожу, которая покрывает вас – то, что было вашей последней защитой; с вас снимут плоть и потеряют кровь, которая наполняет и циркулирует по вашему телу; с вас снимут кости и сухожилия, каркас этих преходящих и слабых частей.
26. Этот день, которого ты боишься как конца всего сущего, является днем рождения твоей вечности. Сбрось свое бремя – зачем откладывать? – точно так же, как если бы вы раньше не покидали тело, которое было вашим убежищем! Вы цепляетесь за свою ношу, вы боретесь; при вашем рождении также со стороны вашей матери потребовались огромные усилия, чтобы освободить вас. Вы плачете и причитаете; и все же этот самый плач случается и при рождении; но тогда это можно было извинить, потому что вы пришли в мир совершенно невежественным и неопытным. Когда вы покидали теплую и лелеющую защиту материнской утробы, в лицо вам дул более свежий воздух; затем вы вздрагивали от прикосновения грубой руки и с изумлением смотрели на незнакомые предметы, все еще хрупкие и ничего не знающие.
27. Но теперь тебе не в новинку быть отделенным от того, частью чего ты раньше был; смиренно отпусти свои уже бесполезные конечности и обойдись без того тела, в котором ты жил так долго. Оно будет разорвано на части, похоронено с глаз долой и растрачено впустую. Зачем унывать? Это то, что обычно происходит: когда мы рождаемся, послед всегда погибает. Зачем любить такую вещь, как если бы она была твоей собственностью? Это было просто твое прикрытие. Настанет день, который вырвет тебя наружу и уведет прочь от общества грязного и вонючего лона. 28. Отстраняйся от этого и сейчас, насколько можешь, и от удовольствий, за исключением тех, которые могут быть связаны с существенными вещами; отстраняйся от этого даже сейчас и размышляй о чем-нибудь более благородном. Когда-нибудь тайны природы будут раскрыты вам, дымка спадет с ваших глаз, и яркий свет хлынет на вас со всех сторон.
Представьте себе, как велико сияние, когда все звезды смешивают свои огни; никакие тени не потревожат ясного неба. Все небесное пространство будет сиять равномерно, ибо день и ночь сменяются только в самых низких слоях атмосферы. Тогда вы скажете, что жили во тьме, после того, как вы увидели в своем совершенном состоянии совершенный свет – тот свет, который сейчас вы созерцаете темным зрением, которое ограничено до последней степени. И все же, как бы далеко это ни было, вы уже смотрите на это с удивлением; как вы думаете, каким будет небесный свет, когда вы увидите его в его надлежащей сфере?
29. Такие мысли не позволяют поселиться в душе ничему низкому, ничему жестокому. Они утверждают, что боги - свидетели всего. Они приказывают нам заслужить одобрение богов, подготовиться к тому, чтобы присоединиться к ним в будущем, и планировать бессмертие. Тот, кто усвоил эту идею, не боится никакой атакующей армии, его не пугает звук трубы и никакие угрозы. 30. Как же не должно быть, чтобы человек не испытывал страха, если он с нетерпением ждет смерти? Тот также, кто верит, что душа пребывает только до тех пор, пока она скована в теле, рассеивает ее сразу же после растворения, чтобы она могла быть полезной даже после смерти. Ибо, хотя он и скрыт от людских глаз, все же
Часто наши мысли возвращаются к герою и часто к славе
Победа в его гонке всплывает в памяти.
Подумайте, насколько нам помогает хороший пример; таким образом, вы поймете, что присутствие благородного человека служит не меньше, чем память о нем. Прощай.
CIII. Об опасностях общения с нашими собратьями
1. Почему вы ищете неприятности, которые, возможно, могут встретиться на вашем пути, но которые на самом деле могут и не встретиться вовсе? Я имею в виду пожары, падающие здания и другие несчастные случаи подобного рода, которые являются простыми событиями, а не заговорами против нас. Лучше остерегайтесь тех неприятностей, которые преследуют нас по пятам и протягивают к нам руки. Несчастные случаи, какими бы серьезными они ни были, редки – например, кораблекрушение или выброс из экипажа; но именно от своих ближних человек подвергается повседневной опасности. Приготовьтесь к этому; следите за этим внимательным оком. Нет зла более частого, нет зла более настойчивого, нет зла более вкрадчивого. 2. Даже буря, прежде чем собраться, дает предупреждение; дома трещат перед тем, как рухнуть; а дым - предвестник пожара. Но ущерб от человека наносится мгновенно, и чем ближе он подходит, тем тщательнее его скрывают.
Вы ошибаетесь, доверяя выражениям лиц тех, кого встречаете. У них человеческий облик, но души зверей; разница в том, что только звери наносят вам вред при первой встрече; тех, мимо кого они прошли, они не преследуют. Ибо ничто никогда не побуждает их причинять вред, за исключением случаев, когда их вынуждает нужда: именно голод или страх толкают их на драку. Но человеку доставляет удовольствие губить человека.
3. Однако вы должны таким образом осознать, какой опасности вы подвергаетесь со стороны человека, чтобы вы могли сделать вывод, в чем заключается долг человека. Старайтесь в своих отношениях с другими не причинять вреда, чтобы вам не причинили вреда. Вы должны радоваться вместе со всеми их радостям и сочувствовать им в их бедах, помня, что вы должны предложить, а от чего воздержаться. 4. И чего вы можете достичь, живя такой жизнью? Не обязательно свободы от вреда от их рук, но, по крайней мере, свободы от обмана. Однако, насколько это возможно, прикрывайтесь философией: она будет лелеять вас на своей груди, и в ее святилище вы будете в безопасности или, во всяком случае, в большей безопасности, чем раньше. Люди сталкиваются только тогда, когда движутся по одному и тому же пути. 5. Но вы никогда не должны превозносить саму эту философию; ибо философия, применяемая с дерзостью и высокомерием, была опасна для многих. Позвольте ей разоблачать ваши недостатки, а не помогать вам порицать недостатки других. Пусть она не остается в стороне от обычаев человечества и не считает своим долгом осуждать то, чего она сама не делает. Мужчина может быть мудрым, не выставляя себя напоказ и не возбуждая вражды. Прощай.
ГРАЖДАНСКОЕ общество. О заботе о здоровье и душевном спокойствии
1. Я сбежал на свою виллу в Номентуме, как вы думаете, с какой целью? Сбежать из города? Нет; чтобы избавиться от лихорадки, которая, несомненно, пробиралась в мой организм. Она уже овладела мной. Мой врач продолжал настаивать на том, что, когда кровообращение нарушено и нерегулярно, нарушая естественное равновесие, начинается болезнь. Поэтому я приказал немедленно приготовить мою карету и настоял на отъезде, несмотря на попытки моей жены Паулины остановить меня; ибо я вспомнил слова мастера Галлио, когда у него началась лихорадка в Ахайе, и сразу же сел на корабль, настаивая, что болезнь не в теле, а в месте. 2. Именно это я и сказал моей дорогой Паулине, которая всегда призывает меня заботиться о своем здоровье. Я знаю, что само ее дыхание жизни приходит и уходит вместе с моим собственным, и я начинаю, заботясь о ней, заботиться и о себе. И хотя старость сделала меня храбрее переносить многие испытания, я постепенно теряю это благо, даруемое старостью. Ибо мне приходит в голову, что в этом старике тоже есть молодость, а молодость нуждается в нежности. Поэтому, поскольку я не могу убедить ее любить меня более героически, она убеждает меня бережнее относиться к себе. 3. Ибо человек должен потакать искренним эмоциям; иногда, даже несмотря на веские причины, дыхание жизни нужно вернуть и удерживать на наших губах, даже ценой великих страданий, ради тех, кто нам дорог; потому что хороший человек должен жить не столько, сколько ему заблагорассудится, но столько, сколько он должен. Тот, кто недостаточно высоко ценит свою жену или друга, чтобы дольше оставаться в живых, – тот, кто упрямо упорствует в смерти, - сладострастник.
Душа также должна применять к себе эту заповедь всякий раз, когда этого требуют нужды чьих-либо родственников; она должна остановиться и ублажить своих близких не только тогда, когда она желает, но даже когда она начала умирать. 4. Возвращение к жизни ради других является доказательством великого сердца; и благородные люди часто поступали так. Но я полагаю, что эта процедура также указывает на высший тип доброты: хотя величайшим преимуществом старости является возможность быть более небрежным в отношении самосохранения и использовать жизнь более рискованно, человек должен заботиться о своей старости с еще большей осторожностью, если он знает, что такой поступок приятен, полезен или желателен в глазах человека, которым он дорожит. 5. Это также источник немалой радости и прибыли; ибо что может быть слаще, чем быть настолько ценимым своей женой, что по этой причине становишься более ценным для самого себя? Следовательно, моя дорогая Паулина может возложить на меня ответственность не только за ее страхи, но и за мои собственные.
6. Итак, вам интересно узнать, чем закончится это предписание о путешествии? Как только я вырвался из гнетущей атмосферы города и из этого ужасного запаха прокаленных кухонь, которые при использовании выделяют губительное месиво из пара и сажи, я сразу почувствовал, что мое здоровье поправляется. И, как вы думаете, насколько сильнее я себя почувствовал, когда добрался до своих виноградников! Будучи, так сказать, отпущенным на пастбище, я регулярно приступал к трапезе пешком! Итак, я снова стал самим собой, не чувствуя теперь ни колеблющейся вялости в своем организме, ни вялости в мозгу. Я начинаю работать со всей своей энергией.
7. Но само по себе место мало подходит для этой цели, если только ум полностью не владеет собой и не может, по своему желанию, найти уединение даже в разгар бизнеса; однако человек, который всегда выбирает курорты и ищет досуга, везде найдет что-нибудь, чтобы отвлечь свой ум. Сообщается, что Сократ ответил, когда некий человек пожаловался на то, что не получил никакой пользы от своих путешествий: “Так тебе и надо! Ты путешествовал в своей собственной компании!” 8. О, каким благословением было бы для некоторых людей уйти от самих себя! Как бы то ни было, они вызывают у самих себя досаду, беспокойство, деморализацию и страх! Какая польза в том, чтобы пересекать море и переезжать из одного города в другой? Если вы хотите избежать своих проблем, вам нужно не другое место, а другая личность. Возможно, вы добрались до Афин или, возможно, Родоса; выбирайте любой штат, который вам нравится, какая разница, каким может быть его характер? Вы будете вносить в это свой вклад.
9. Предположим, что вы считаете богатство благом: бедность тогда огорчит вас, и, что самое прискорбное, это будет воображаемая бедность. Ибо вы можете быть богаты, и тем не менее, поскольку ваш сосед богаче, вы считаете себя бедным ровно на ту же величину, на которую вы отстаете от своего соседа. Вы можете считать официальную должность хорошей; вы будете раздосадованы назначением другого человека или повторным назначением на консульскую должность; вы будете ревновать всякий раз, когда несколько раз увидите чье-либо имя в государственных архивах. Ваши амбиции будут настолько неистовыми, что вы будете считать себя последним в гонке, если кто-то будет впереди вас. 10. Или вы можете считать смерть худшим из зол, хотя на самом деле в ней нет никакого зла, кроме того, что предшествует приходу смерти, – страха. Вы будете напуганы до полусмерти не только реальными, но и воображаемыми опасностями, и вас будет вечно швырять в море иллюзий. Какую пользу это принесет
Обошли все города Арголиды,
Беглец сквозь толпу врагов?
Ибо мир сам по себе вызовет дополнительные опасения. Даже находясь в безопасности, вы не будете уверены, если ваш разум однажды подвергся шоку; как только он приобрел привычку к слепой панике, он не способен позаботиться даже о своей собственной безопасности. Ибо оно не избегает опасности, а убегает. И все же мы более подвержены опасности, когда отворачиваемся.
11. Вы можете считать самым тяжким из несчастий потерю кого-либо из тех, кого вы любите; в то же время это было бы не менее глупо, чем плакать из-за того, что деревья, которые очаровывают ваш взор и украшают ваш дом, теряют свою листву. Относитесь ко всему, что вам нравится, как к цветущему растению; используйте это по максимуму, пока на нем есть листья, потому что разные растения в разное время года должны опадать и погибать. Но точно так же, как потеря листьев - дело легкое, потому что они рождаются заново, так же обстоит дело и с потерей тех, кого вы любите и считаете радостью своей жизни; ибо их можно заменить, даже если они не могут родиться заново. 12. “Однако новые друзья уже не будут прежними”. Нет, и ты сам не останешься прежним; ты меняешься с каждым днем и с каждым часом. Но в других людях вам легче увидеть, что отнимает время; в вашем же случае перемена скрыта, потому что она не произойдет заметно. Другие исчезают из поля зрения; нас самих украдкой уводят от самих себя. Вы не будете думать ни об одной из этих проблем и не будете накладывать средства на эти раны. Вы по собственной воле будете сеять урожай неприятностей, попеременно надеясь и отчаиваясь. Если вы мудры, смешайте эти два элемента: не надейтесь без отчаяния или не отчаивайтесь без надежды.
13. Какую пользу могло принести кому-либо путешествие само по себе? Никакого ограничения удовольствия, никакого обуздания желания, никакого обуздания дурного нрава, никакого подавления диких приступов страсти, никакой возможности избавить душу от зла. Путешествие не может дать нам здравого смысла или избавить от наших ошибок; оно просто на мгновение привлекает наше внимание определенной новизной, как дети останавливаются, чтобы удивиться чему-то незнакомому. 14. Кроме того, это раздражает нас из-за колебаний ума, страдающего от острого приступа болезни; само движение делает его более прерывистым и нервным. Поэтому места, которые мы искали с наибольшим рвением, мы покидаем с еще большим рвением, подобно птицам, которые вспорхивают и улетают, как только приземлятся. 15. Что даст путешествие, так это знакомство с другими народами: оно откроет вам горы странной формы, или незнакомые участки равнин, или долины, орошаемые вечными источниками, или характеристики какой-нибудь реки, которая привлекает наше внимание. Мы наблюдаем, как Нил поднимается и разливается летом, или как Тигр исчезает, бежит под землей по скрытым пространствам, а затем появляется с неослабевающим размахом; или как Меандр, эта часто репетируемая тема и игрушка поэтов, часто делает изгибы и, петляя, приближается к своему собственному руслу, прежде чем возобновить свое течение. Но такого рода информация не сделает из нас лучших или здравомыслящих людей.
16. Мы должны скорее проводить наше время в учебе и воспитывать тех, кто является мастерами мудрости, изучая то, что было исследовано, но не устоялось; таким образом, ум может быть освобожден от самого жалкого рабства и завоеван к свободе. Действительно, до тех пор, пока вы не знаете, чего вам следует избегать или к чему стремиться, или о том, что необходимо или излишне, или о том, что правильно или неправильно, вы не будете путешествовать, а просто будете странствовать. 17. Вам не будет никакой пользы в этой спешке туда-сюда; ибо вы путешествуете со своими эмоциями, а за вами следуют ваши несчастья. Если бы они действительно следовали за вами! В этом случае они были бы дальше; а так вы несете, а не ведете их. Поэтому они окружают вас со всех сторон, постоянно раздражая. Больной человек должен искать лекарство, а не декорации. 18. Предположим, что кто-то сломал ногу или вывихнул сустав: он не пользуется перевозкой или отправкой в другие регионы, но он вызывает врача, чтобы вправить сломанную конечность или вернуть ее на надлежащее место в суставной впадине. Что тогда? Когда дух сломлен или искалечен во многих местах, думаете ли вы, что перемена места может исцелить его? Эта жалоба слишком глубоко укоренилась, чтобы ее можно было вылечить путешествием. 19. Путешествия не делают врача или оратора; никакое искусство не приобретается простым проживанием в определенном месте.
Где же тогда лежит истина? Можно ли обрести мудрость, величайшее из всех искусств, в путешествии? Уверяю вас, путешествуйте так далеко, как вам нравится, вы никогда не сможете утвердиться за пределами досягаемости желания, за пределами досягаемости дурного настроения или за пределами досягаемости страха; если бы это было так, человечество давным-давно объединилось бы и совершило паломничество к этому месту. Такие болезни, пока вы носите с собой их причины, будут отягощать вас и изматывать до костей в ваших скитаниях по суше и морю. 20. Ты удивляешься, что убегать от них бесполезно? То, от чего ты убегаешь, находится внутри тебя. Соответственно, исправьте себя, снимите бремя со своих плеч и держите в безопасных пределах страстные желания, от которых следует избавиться. Сотрите со своей души все следы греха. Если вы хотите получать удовольствие от своих путешествий, сделайте здоровье своим спутником в путешествиях. Пока этот спутник будет скупым и подлым, жадность будет преследовать вас; и пока вы общаетесь с властным мужчиной, ваши надменные манеры также будут оставаться неизменными. Живи с палачом, и ты никогда не избавишься от своей жестокости. Если твоим товарищем по клубу будет прелюбодей, он будет разжигать низменные страсти. 21. Если вы хотите избавиться от своих недостатков, оставьте далеко позади образцы этих недостатков. Скряга, мошенник, хулиган, плут, который причинит вам много вреда, просто находясь рядом с вами, находится внутри вас.
Поэтому переключитесь на более приятные ассоциации: живите с Катосом, с Лаэлиусом, с Тубероном. Или, если вам тоже нравится жить с греками, проведите время с Сократом и Зеноном: первый покажет вам, как умереть, если это будет необходимо; второй - как умереть до того, как это станет необходимым. 22. Живи с Хрисиппом, с Посидонием: они познакомят тебя с вещами земными и небесными; они прикажут тебе усердно трудиться над чем-то большим, чем изящные обороты языка и фразы, произносимые для развлечения слушателей; они прикажут тебе быть твердым сердцем и быть выше угроз. Единственная гавань, защищенная от бушующих штормов этой жизни, - это презрение к будущему, твердая позиция, готовность принять снаряды Фортуны в полную грудь, не прячась и не поворачиваясь спиной. 23. Природа вырастила нас храбрыми духом, и, как она внедрила в одних животных дух свирепости, в других - коварства, в третьих - ужаса, так она одарила нас устремленным и возвышенным духом, который побуждает нас искать жизнь, полную величайших почестей, а не величайшей безопасности, которая больше всего напоминает душу вселенной, которой она следует и подражает, насколько позволяют наши земные шаги. Этот дух устремляется вперед, уверенный в похвале и уважении. 24. Оно превосходит все, является монархом всего, что оно обозревает; следовательно, оно ничему не должно подчиняться, не находя слишком тяжелой задачи и ничего достаточно сильного, чтобы взвалить ее на плечи человека.
Формы, на которые страшно смотреть, из-за тяжелого труда или смерти
они нисколько не страшны, если человек способен смотреть на них непоколебимым взглядом и способен проникать сквозь тени. Многие зрелища, которые вызывают ужас в ночное время, днем превращаются в посмешище. “Формы, на которые страшно смотреть, от тяжелого труда или смерти”: наш Вергилий превосходно сказал, что эти формы внушают страх не в реальности, а только “при взгляде” – другими словами, они кажутся ужасными, но таковыми не являются. 25. И что же в этих видениях, спрашиваю я, такого внушающего страх, как утверждали слухи? Почему, скажи на милость, мой дорогой Луцилий, человек должен бояться тяжелого труда или смертной казни? Мне приходят на ум бесчисленные случаи с людьми, которые думают, что то, на что они сами не способны, невозможно, которые утверждают, что мы произносим слова, которые слишком велики для человеческой природы. 26. Но насколько более высокого я мнения об этих людях! Они могут делать эти вещи, но отказываются их делать. Для кого-либо из тех, кто когда-либо пытался, эти задания оказались ложными? Какому человеку они не казались легче в выполнении? Наша неуверенность не является результатом трудностей. Трудности происходят от нашей неуверенности.
27. Если, однако, вам нужен образец, возьмите Сократа, многострадального старика, которого бросало в море среди любых трудностей, и все же он не был побежден ни бедностью (которую его домашние проблемы сделали еще более обременительной), ни тяжелым трудом, включая нудную военную службу. Дома он подвергался большим испытаниям, думаем ли мы о его жене, женщине с грубыми манерами и сварливым языком, или о детях, чья несговорчивость показала, что они больше похожи на свою мать, чем на отца. И если учесть факты, он жил либо во время войны, либо при тиранах, либо при демократии, которая более жестока, чем войны и тираны. 28. Война длилась двадцать семь лет; затем государство стало жертвой Тридцати тиранов, многие из которых были его личными врагами. Наконец наступил кульминационный момент осуждения по самому серьезному обвинению: они обвинили его в нарушении государственной религии и развращении молодежи, поскольку они заявили, что он повлиял на молодежь, заставив ее бросить вызов богам, совету и государству в целом. Затем последовали тюрьма и чаша с ядом. Но все эти меры так мало изменили душу Сократа, что даже не изменили его черт. Какое удивительное и редкое отличие! Он сохранял это отношение до самого конца, и ни один человек никогда не видел Сократа слишком приподнятым или слишком подавленным. Несмотря на все превратности Судьбы, он оставался невозмутимым.
29. Вам нужен другой случай? Возьмем случай с младшим Марком Катоном, с которым Фортуна обошлась более враждебно и настойчиво. Но он всегда противостоял ей и в свои последние минуты, на пороге смерти, показал, что храбрый человек может жить вопреки Судьбе, может умереть вопреки ей. Вся его жизнь прошла либо в гражданской войне, либо при политическом режиме, который вскоре должен был породить гражданскую войну. И вы можете сказать, что он точно так же, как Сократ, заявлял о своей преданности свободе посреди рабства – если, конечно, вы не думаете, что Помпей, Цезарь и Красс были союзниками свободы! 30. Никто никогда не видел, чтобы Катон менялся, независимо от того, как часто менялось государство: он оставался неизменным при любых обстоятельствах – в претории, в поражении, под обвинением, в своей провинции, на трибуне, в армии, после смерти. Более того, когда республика переживала кризис террора, когда Цезарь был на одной стороне с десятью боевыми легионами по его призыву, которым помогало так много иностранных государств. и когда Помпей был на другой стороне, довольный тем, что в одиночку противостоял всем желающим, и когда граждане склонялись либо к Цезарю, либо к Помпею, Катон один создал определенную партию для Республики. 31. Если вы хотите получить мысленную картину того периода, вы можете представить себе, с одной стороны, народ и весь пролетариат, жаждущий революции, с другой – сенаторов и рыцарей, избранных и почитаемых людей содружества; и между ними оставались только эти двое – Республика и Катон.
Говорю вам, вы удивитесь, когда увидите
Сын Атрея, и Приам, и Ахилл разгневались на обоих.
Подобно Ахиллесу, он презирает и разоружает каждую фракцию. 32. И вот какое решение он принимает относительно них обоих: “Если победит Цезарь, я покончу с собой; если Помпей, я отправлюсь в изгнание”. Чего было бояться человеку, который, будь то в поражении или в победе, обрек себя на гибель, которая могла быть назначена ему его врагами в их величайшей ярости? Так что он умер по своему собственному решению.
33. Вы видите, что человек может вынести тяжелый труд: Катон пешком повел армию через африканские пустыни. Вы видите, что жажду можно вытерпеть: он маршировал по выжженным солнцем холмам, волоча за собой остатки разбитой армии, без обоза с припасами, испытывая недостаток воды и нося тяжелые доспехи; он всегда последним пил из тех немногих источников, которые им удавалось найти. Вы видите, что честь, как и бесчестие, тоже можно презирать: ибо они сообщают, что в тот самый день, когда Катон потерпел поражение на выборах, он играл в мяч. Вы также видите, что человек может быть свободен от страха перед теми, кто выше его по рангу: ибо Катон атаковал Цезаря и Помпея одновременно, в то время, когда никто не осмеливался оскорбить одного, не попытавшись угодить другому. Вы видите, что смертью можно пренебрегать так же, как и изгнанием: Катон обрек себя на изгнание и, в конце концов, на смерть, а заодно и на войну.
34. И поэтому, если только мы пожелаем снять наши шеи с ярма, мы сможем сохранить такое же мужественное сердце против подобных ужасов. Но прежде всего мы должны отказаться от удовольствий; они делают нас слабыми и женственными; они предъявляют к нам большие требования и, более того, заставляют нас предъявлять большие требования к Богатству. Во-вторых, мы должны отвергнуть богатство: богатство - это свидетельство рабства. Откажитесь от золота, серебра и всего остального, что является бременем в наших богато обставленных домах; свободу нельзя получить даром. Если вы высоко цените свободу, вы должны низко ценить все остальное. Прощайте.
РЕЗЮМЕ. О том, как уверенно смотреть на мир
1. Сейчас я расскажу вам о некоторых вещах, на которые вам следует обратить внимание, чтобы жить более безопасно. Однако прислушиваетесь ли вы, – таково мое суждение, – к моим наставлениям точно так же, как если бы я советовал вам беречь свое здоровье в вашем загородном поместье в Ардее.
Поразмышляйте о вещах, которые подталкивают человека к саморазрушению: вы обнаружите, что это надежда, зависть, ненависть, страх и презрение. 2. Итак, из всего перечисленного презрение наименее вредно, настолько, что многие прячутся за ним как за своего рода лекарством. Когда мужчина презирает вас, он, конечно, причиняет вам вред, но он проходит мимо; и никто настойчиво или целенаправленно не причиняет вреда человеку, которого он презирает. Даже в битве пренебрегают поверженными солдатами: мужчины сражаются с теми, кто стоит на своем. 3. И вы можете избежать завистливых надежд нечестивых людей до тех пор, пока у вас нет ничего, что могло бы возбудить злые желания других, и до тех пор, пока у вас нет ничего примечательного. Ибо люди жаждут даже мелочей, если они привлекают внимание или встречаются редко.
Вы избежите зависти, если не будете навязывать себя на всеобщее обозрение, если не будете хвастаться своим имуществом, если поймете, как наслаждаться вещами в частном порядке. Ненависть возникает либо из-за грубого отношения к другим, и этого можно избежать, никогда никого не провоцируя; либо она неуместна, и здравый смысл убережет вас от этого. И все же это было опасно для многих; некоторых людей ненавидели, даже не имея врага. 4. Что касается того, что вас не будут бояться, то умеренное состояние и легкий нрав гарантируют вам это; мужчины должны знать, что вы из тех людей, которых можно оскорбить без опасности; и ваше примирение должно быть легким и верным. Более того, бояться дома так же неприятно, как и за границей; бояться раба так же плохо, как и джентльмена. Ибо у каждого достаточно силы, чтобы причинить тебе какой-нибудь вред. Кроме того, тот, кого боятся, сам боится; никому не удавалось вызвать ужас и жить в душевном покое.
5. Неуважение к суду еще предстоит обсудить. Тот, кто сделал это качество дополнением к своей собственной личности, кого презирают, потому что он хочет, чтобы его презирали, а не потому, что его должны презирать, имеет меру презрения под своим контролем. Любые неудобства в этом отношении могут быть устранены почетными занятиями и дружбой с людьми, имеющими влияние на влиятельного человека; вам будет полезно общаться с этими людьми, но не связывать себя, иначе лечение обойдется вам дороже, чем риск. 6. Однако ничто так не поможет вам, как сохранять спокойствие – очень мало разговаривать с другими и как можно больше с самим собой. Ибо в разговоре есть своего рода очарование, что-то очень тонкое и располагающее, что, подобно опьянению или любви, вытягивает из нас секреты. Ни один мужчина не станет держать при себе то, что он слышит. Никто не расскажет другому только то, что он слышал. И тот, кто рассказывает истории, тоже назовет имена. У каждого есть кто-то, кому он доверяет именно то, что было доверено ему. Хотя он сдерживает свою болтливость и довольствуется одним слушателем, он соберет вокруг себя целую нацию, если то, что незадолго до этого было тайной, станет общим достоянием.
7. Самый важный вклад в обретение душевного покоя - это никогда не поступать неправильно. Те, кому не хватает самоконтроля, ведут беспокойную и бурную жизнь; их преступления уравновешиваются их страхами, и они никогда не чувствуют себя спокойно. Ибо они трепещут после содеянного и смущены; их совесть не позволяет им заниматься другими делами и постоянно вынуждает их давать ответ. Тот, кто ожидает наказания, получает его, но тот, кто его заслуживает, ожидает его. 8. Там, где есть нечистая совесть, что-то может принести безопасность, но ничто не может принести облегчения; ибо человек воображает, что, даже если он не арестован, его могут вскоре арестовать. Его сон тревожен; когда он говорит о преступлении другого человека, он размышляет о своем собственном, которое кажется ему недостаточно заглаженным, недостаточно скрытым от глаз. Правонарушителю иногда везет избежать внимания, но никогда не удается быть уверенным в этом. Прощай.
CVI. О телесности добродетели
1. Мое опоздание с ответом на ваше письмо не было вызвано неотложными делами. Не слушайте оправданий такого рода; я на свободе, как и любой другой, кто желает быть на свободе. Ни один человек не зависит от дел. Он запутывается в них по собственной воле, а потом льстит себе мыслью, что занятость - это доказательство счастья. Очень хорошо; вы, без сомнения, хотите знать, почему я не ответил на письмо раньше? Вопрос, по которому вы консультировались со мной, был включен в текст моей книги. 2. Ибо вы знаете, что я планирую охватить всю философию морали и разрешить все проблемы, которые ее касаются. Поэтому я колебался, заставлять ли вас ждать, пока не наступит подходящее время для обсуждения этого вопроса, или выносить суждения вне логического порядка; но мне показалось более любезным не заставлять ждать того, кто приехал издалека. 3. Поэтому я предлагаю как выделить это из надлежащей последовательности взаимосвязанных вопросов, так и, не дожидаясь, пока вас спросят, направить вам все, что имеет отношение к вопросам того же рода.
Вы спрашиваете, что это такое? Вопросы, касающиеся того, какое знание доставляет удовольствие, а не приносит пользу; например, ваш вопрос о том, является ли благо материальным. 4. Итак, благо активно, ибо оно благотворно; а то, что активно, телесно. Добро стимулирует разум и, в некотором смысле, формирует и охватывает то, что существенно для тела. Блага тела телесны; следовательно, должны быть и блага души. Ибо душа тоже материальна. 5. Следовательно, благо человека должно быть материальным, поскольку сам человек материален. Я прискорбно заблуждаюсь, если элементы, которые поддерживают человека и сохраняют или восстанавливают его здоровье, не являются телесными; следовательно, его благо - это тело. Я уверен, у вас не возникнет сомнений в том, что эмоции - это телесные явления (если мне будет позволено вклиниться в другую тему, не обсуждаемую непосредственно), такие как гнев, любовь, суровость; если только вы не сомневаетесь, меняют ли они наши черты, морщат ли лоб, разглаживают ли черты лица, вызывают ли румянец или отгоняют кровь? Что же тогда? Вы думаете, что такие явные следы тела оставлены на нас чем-то еще, кроме тела? 6. И если эмоции материальны, то таковы и болезни духа – такие, как жадность, жестокость и все пороки, которые затвердевают в наших душах до такой степени, что переходят в неизлечимое состояние. Следовательно, также существует зло и все его ответвления – злоба, ненависть, гордыня; 7. то же самое относится и к благам, во-первых, потому, что они являются противоположными полюсами зла, а во-вторых, потому, что они будут проявлять для вас те же симптомы. Разве ты не видишь, как дух храбрости заставляет глаза вспыхивать? Как благоразумие ведет к сосредоточенности? Как благоговение порождает умеренность и спокойствие? Как радость порождает покой? Как суровость порождает жесткость? Как мягкость приводит к расслаблению? Следовательно, эти качества телесны, ибо они изменяют тона и формы субстанций, проявляя свою собственную силу в своих собственных царствах.
Итак, все добродетели, о которых я упомянул, являются благами, как и их результаты. 8. Сомневаетесь ли вы в том, что все, к чему можно прикоснуться, является материальным?
Ни к чему, кроме тела, нельзя прикасаться или быть прикасаемым,
как говорит Лукреций. Более того, такие изменения, о которых я упоминал, не могли повлиять на тело, не коснувшись его. Следовательно, они телесны. 9. Более того, любой объект, обладающий способностью двигаться, принуждать, сдерживать или контролировать, является материальным. Ну же! Разве страх не сдерживает нас? Разве смелость не ведет нас вперед? Храбрость подстегивает нас и придает нам импульс? Сдержанность обуздывает нас и зовет назад? Радость поднимает наш дух? Печаль повергла нас в уныние? 10. Короче говоря, любое действие с нашей стороны совершается по велению зла или добродетели. Только тело может контролировать другое тело или насильственно воздействовать на него. Благо тела телесно; благо человека связано с его телесным благом; следовательно, оно телесно.
11. Теперь, когда я удовлетворил ваши пожелания, я предвосхищу ваше замечание, когда вы скажете: “Что за игра пешек!” Мы притупляем нашу утонченность такими излишними занятиями; эти вещи делают людей умными, но не добрыми. 12. Мудрость - вещь более простая; более того, очевидно, что лучше использовать литературу для совершенствования ума, вместо того чтобы растрачивать саму философию, как мы растрачиваем другие усилия на ненужные вещи. Точно так же, как мы страдаем от избытка во всем, мы страдаем от избытка в литературе; так мы усваиваем уроки не на всю жизнь, а для лекционного зала. Прощай.
CVII. О повиновении Вселенской воле
1. Где твой здравый смысл? Где эта ловкость в оценке вещей? Это величие души? Ты пришел, чтобы мучиться из-за пустяка? Твои рабы рассматривали твою поглощенность бизнесом как возможность для них сбежать. Что ж, если ваши друзья обманули вас (ибо, во что бы то ни стало, позвольте им носить имя, которое мы ошибочно присвоили им, и называйте их так, чтобы они могли навлечь на себя еще больший позор, не будучи такими друзьями) – если ваши друзья, я повторяю, обманули вас, во всех ваших делах чего-то недоставало бы; а так вам просто не хватает людей, которые вредили вашим собственным начинаниям и считали вас обременительным для ваших соседей. 2. Ни одна из этих вещей не является необычной или неожиданной. Расстраиваться из-за таких событий так же бессмысленно, как жаловаться на то, что вас забрызгали на улице или вываляли в грязи. Программа жизни такая же, как в бане, в толпе или в путешествии: иногда в вас будут бросать предметы, а иногда они случайно ударят вас. Жизнь - это не изысканное занятие. Вы отправились в долгое путешествие; вы неизбежно поскользнетесь, столкнетесь, упадете, устанете и воскликнете: “О, Смерть!” – или, другими словами, будете лгать. На одном этапе вы оставите товарища позади себя, на другом вы кого-то похороните, на третьем вы будете испытывать опасения. Именно среди трудностей такого рода вы должны совершить это трудное путешествие.
3. Желает ли человек умереть? Пусть разум будет готов встретить все; пусть он знает, что достиг высот, вокруг которых гремит гром. Пусть он знает, что он прибыл туда, куда...
Горе и мстительная Забота расстелили свое ложе,
И поселяется бледная болезнь, и мрачная Старость.
С такими товарищами по столу ты должен проводить свои дни. Избегать их ты не можешь, но презирать их ты можешь. И вы будете презирать их, если будете часто задумываться и предвидеть будущее. 4. Каждый смело подходит к опасности, к встрече с которой он готовился задолго до этого, и выдерживает даже трудности, если он заранее потренировался, как их встретить. Но, напротив, неподготовленные впадают в панику даже по самым пустяковым поводам. Мы должны позаботиться о том, чтобы с нами не случилось ничего непредвиденного. И поскольку вещи становятся тем более серьезными, когда они незнакомы, постоянное размышление даст вам силу, каким бы злом это ни было, не разыгрывать из себя необразованного мальчика.
5. “Мои рабы убежали от меня!” Да, других людей грабили, шантажировали, убивали, предавали, топтали ногами, травили ядом или клеветой; неважно, о какой беде вы упоминаете, это случалось со многими. Опять же, существует множество видов ракет, которые сбрасываются на нас. Некоторые из них заложены в нас, некоторыми размахивают и в этот самый момент они уже в пути, некоторые, которые были предназначены для других мужчин, пасут нас вместо этого. 6. Мы не должны выказывать удивления по поводу каких бы то ни было условий, в которых мы рождены и о которых никто не должен сожалеть, просто потому, что они одинаково предначертаны для всех. Да, говорю я, одинаково предопределены; ибо человек мог бы испытать даже то, чего он избежал. И равный закон состоит не из того, что испытали все, а из того, что установлено для всех. Обязательно привнесите в свой разум это чувство справедливости; мы должны безропотно платить налог на нашу смертность.
7. Зима приносит холод, и мы должны дрожать. Возвращается лето с его жарой, и мы должны потеть. Неподходящая погода подрывает здоровье, и мы неизбежно заболеваем. В определенных местах мы можем встретиться с дикими зверями или с людьми, которые более разрушительны, чем любые звери. Наводнения или пожары приведут к нашим потерям. И мы не можем изменить этот порядок вещей; но что мы можем сделать, так это приобрести отважные сердца, достойные хороших людей, тем самым мужественно перенося случай и находя себя в гармонии с Природой. 8. И Природа умеряет это мировое царство, которое вы видите, сменой времен года: ясная погода сменяется облачной; после затишья наступает буря; ветры дуют по очереди; день сменяет ночь; некоторые небесные тела восходят, а некоторые заходят. Вечность состоит из противоположностей.
9. Именно к этому закону должны приспособиться наши души, этому они должны следовать, этому они должны повиноваться. Что бы ни случилось, предполагайте, что это должно было случиться, и не желайте ругать Природу. То, что вы не можете изменить, лучше всего терпеть и безропотно молиться Богу, под руководством которого все развивается; ибо плохой солдат тот, кто ропщет, следуя за своим командиром. 10. По этой причине мы должны приветствовать наши приказы с энергией и рвением, а также не должны переставать следовать естественному течению этой прекраснейшей вселенной, в которую вплетены все наши будущие страдания.
Давайте обратимся к Юпитеру, кормчему этой мировой массы, как это сделал наш великий Клеант, в этих самых красноречивых строках – строках, которые я позволю себе перевести на латыни по примеру красноречивого Цицерона. Если они вам нравятся, используйте их по максимуму; если они вам не нравятся, вы поймете, что я просто следовал практике Цицерона:
11. Веди меня, о Владыка высоких небес,
Отец мой, куда бы ты ни пожелал.
Я не дрогну, но повинуюсь незамедлительно.
И хотя я бы этого не сделал, я пойду и буду страдать,
В грехе и печали, от того, что я мог бы сделать
В благородной добродетели. Да, желающую душу
ведет судьба, но не желающую тащит за собой.
12. Давайте жить так и говорить так; пусть Судьба найдет нас готовыми и бдительными. Вот ваша великая душа – человек, который вверил себя Судьбе; с другой стороны, этот человек - слабак и дегенерат, который борется и клевещет на порядок во вселенной и предпочел бы реформировать богов, чем самого себя. Прощай.
CVIII. О подходах к философии
1. Тема, о которой вы меня спрашиваете, относится к числу тех, где наша единственная забота о знании - это обладать этим знанием. Тем не менее, поскольку это до сих пор касается нас, вы торопитесь; вы не хотите ждать книг, которые я в данный момент готовлю для вас и которые охватывают весь отдел моральной философии. Я немедленно отправлю вам книги; но прежде чем сделать это, напишу и расскажу вам, как следует регулировать это стремление к знаниям, которым, я вижу, вы пылаете, чтобы оно не пошло своим чередом. 2. Вещи не следует собирать наугад; не следует также жадно набрасываться на них в массе; человек придет к знанию целого, изучая части. Бремя должно соответствовать вашим силам, и вы не должны брать на себя больше, чем в состоянии адекватно выдержать. Берите не все, что вы хотите, но все, что вы можете удержать. Только будь в здравом уме, и тогда ты сможешь удержать все, что пожелаешь. Ибо чем больше получает ум, тем больше он расширяется.
3. Я помню, что именно такой совет дал мне Аттал в те дни, когда я практически осадил его классную комнату, приходя первым и уходя последним. Даже когда он расхаживал взад и вперед, я вызывал его на различные дискуссии, поскольку он не только оставался доступным для своих учеников, но и шел им навстречу. Его слова были такими: “И мастером, и ученым должна быть одна и та же цель – стремление в одном случае продвигаться по службе, а в другом - прогрессировать”. 4. Тот, кто учится у философа, должен каждый день забирать с собой что-то хорошее: он должен ежедневно возвращаться домой более здоровым человеком или на пути к тому, чтобы стать более здоровым. И таким образом он вернется, ибо одна из функций философии - помогать не только тем, кто ее изучает, но и тем, кто общается с ней. Тот, кто ходит на солнце, хотя он ходит и не с этой целью, обязательно должен загореть. Тот, кто часто посещает парфюмерный магазин и задерживается там даже на короткое время, унесет с собой аромат этого места. И тот, кто следует за философом, обязан извлечь из этого какую-то пользу, которая поможет ему, даже если он будет небрежен. Запомните, что я говорю: “небрежный”, а не “непокорный”.
5. “Что тогда?” вы скажете: “Разве мы не знаем некоторых людей, которые много лет просидели у ног философа и все же не приобрели ни малейшего оттенка мудрости?” Конечно, я знаю таких людей. Действительно, есть настойчивые джентльмены, которые придерживаются этого; я не называю их учениками мудрецов, а просто “скваттерами”. 6. Некоторые из них приходят слушать, а не учиться, точно так же, как нас привлекает театр, чтобы удовлетворить наслаждение слуха, будь то речь, песня или пьеса. Этот класс, как вы увидите, составляет большую часть слушателей, которые рассматривают лекционный зал философа всего лишь как своего рода место для отдыха. Они не собираются отбрасывать какие-либо недостатки в этой области или принимать жизненные правила, с помощью которых они могли бы испытать свой характер; они просто хотят в полной мере насладиться прелестями слуха. И все же некоторые приходят даже с записными книжками, но не для того, чтобы записывать суть, а только слова, чтобы вскоре повторить их другим с такой же малой пользой для них, какую получили они сами, когда услышали их. 7. Определенное количество людей возбуждаются высокопарными фразами и приспосабливаются к эмоциям говорящего, живо меняя выражение лица и ума – совсем как выхолощенные фригийские жрецы, которые привыкли просыпаться при звуке флейты и сходить с ума по приказу. Но истинный слушатель восхищен и взволнован красотой предмета, а не звоном пустых слов. Когда смелое слово было произнесено наперекор смерти или дерзкий выпад наперекор Судьбе, мы получаем удовольствие от того, что немедленно действуем в соответствии с тем, что услышали. Такие слова производят впечатление на людей, и они становятся теми, кем им велено быть, если только это впечатление останется в их умах, и если население, препятствующее благородным поступкам, не будет немедленно подстерегать их, чтобы лишить этого благородного порыва; лишь немногие могут донести до дома ментальный настрой, которым они были вдохновлены. 8. Легко возбудить слушателя так, чтобы он жаждал праведности; ибо Природа заложила основы и посеяла семена добродетели во всех нас. И все мы рождены с этими общими привилегиями; следовательно, когда добавляется стимул, добрый дух пробуждается, как если бы он был освобожден от уз. Разве вы не заметили, как театр отдается эхом всякий раз, когда произносятся какие-либо слова, правдивость которых мы в целом ценим и подтверждаем единодушно.
9. Бедняку многого недостает; жадному человеку недостает всего.
Жадный человек никому не делает добра; он делает
Самый злой по отношению к самому себе.
Услышав такие стихи, как эти, ваш самый жалкий скряга захлопает в ладоши и возрадуется, услышав, как поносят его собственные грехи. Как вы думаете, насколько это справедливо, когда подобные вещи произносит философ, когда он вводит стихи в число своих полезных наставлений, чтобы таким образом заставить эти стихи более эффективно проникнуть в сознание неофита! 10. Клеант обычно говорил: “Подобно тому, как наше дыхание производит более громкий звук, когда оно проходит через длинное и узкое отверстие трубы и выходит через отверстие, которое расширяется на конце, точно так же сковывающие правила поэзии проясняют наш смысл”. Те же самые слова воспринимаются более небрежно и производят на нас меньшее впечатление, когда они произнесены прозой; но когда добавляется размер и когда правильная просодия сжимает благородную идею, тогда та же самая мысль приходит, так сказать, с более полной силой. 11. Мы много говорим о презрении к деньгам и даем советы по этому поводу в самых длинных речах, чтобы человечество верило, что истинное богатство существует в разуме, а не на чьем-либо банковском счете, и что человек, который приспосабливается к своим скромным средствам и разбогатевает на небольшую сумму, и есть по-настоящему богатый человек; но наши умы поражаются сильнее, когда повторяется стих, подобный этому:
Тот мало нуждается, кто мало чего желает.
или,
У него есть свое желание, чье желание не включает в себя ничего
Сохраните то, чего достаточно.
12. Когда мы слышим подобные слова, нас ведут к исповеданию истины.
Даже люди, по мнению которых ничего не бывает достаточно, удивляются и аплодируют, когда слышат такие слова, и клянутся в вечной ненависти к деньгам. Когда вы увидите, что они настроены таким образом, нанесите удар по дому, продолжайте в том же духе и возложите на них эту обязанность, отбросив все двойные смыслы, силлогизмы, лживость и другие побочные проявления неэффективной сообразительности. Проповедуйте против жадности, проповедуйте против роскошной жизни; и когда вы заметите, что добились прогресса и произвели впечатление на умы ваших слушателей, настаивайте еще усерднее. Вы не можете себе представить, какого прогресса может добиться обращение такого рода, когда вы стремитесь вылечить своих слушателей и абсолютно преданы их наилучшим интересам. Ибо, когда ум молод, его легче всего склонить к желанию того, что благородно и прямолинейно; истина, если она сможет найти подходящего защитника, возложит сильные руки на тех, кого еще можно научить, на тех, кто был лишь внешне избалован.
13. Во всяком случае, когда я слышал, как Аттал обличал грех, ошибки и пороки жизни, я часто испытывал жалость к человечеству и считал Аттала благородным и величественным существом, находящимся выше наших смертных высот. Он называл себя королем, но я считал его больше, чем королем, потому что он имел право судить королей. 14. И, по правде говоря, когда он начал поддерживать бедность и показывать, каким бесполезным и опасным бременем является все, что превышает меру нашей нужды, мне часто хотелось покинуть его аудиторию бедняком. Всякий раз, когда он критиковал нашу жизнь в поисках удовольствий и превозносил личную чистоту, умеренность в питании и разум, свободный от ненужных, не говоря уже о незаконных удовольствиях, у меня возникало желание ограничить себя в еде и питье. 15. И вот почему некоторые из этих привычек остались со мной, Луцилий. Ибо я планировал всю свою жизнь с великой решимостью. И позже, когда я вернулся к обязанностям гражданина, я действительно выполнил некоторые из этих добрых решений. Вот почему я навсегда отказался от устриц и грибов: на самом деле это не еда, а лакомство, заставляющее сытый желудок продолжать есть, как того требуют гурманы и те, кто набивает себе желудок сверх своих возможностей для переваривания: быстро долой и быстро покончи с этим! 16. Вот почему я также на протяжении всей своей жизни избегал парфюмерии; потому что лучший аромат для человека - это отсутствие запаха вообще. Вот почему мой желудок не привык к вину. Вот почему на протяжении всей своей жизни я избегал ванны и считал, что истощать тело и доводить его до худобы с помощью пота - это одновременно и невыгодно, и женственно. Другие решения были нарушены, но, в конце концов, таким образом, что в тех случаях, когда я переставал практиковать воздержание, я соблюдал предел, который действительно граничит с воздержанием; возможно, это даже немного сложнее, потому что воле легче полностью отказаться от определенных вещей, чем использовать их сдержанно.
17. Поскольку я начал объяснять вам, насколько большим было мое стремление заняться философией в юности, чем продолжать ее в старости, мне не будет стыдно рассказать вам, какое горячее рвение внушил мне Пифагор. Сотион часто рассказывал мне, почему Пифагор воздерживался от животной пищи и почему в более поздние времена Секстий делал то же самое. В каждом случае причина была разной, но в каждом случае это была благородная причина. 18. Секстий считал, что у человека достаточно средств к существованию, не прибегая к крови, и что привычка к жестокости формируется всякий раз, когда бойня совершается ради удовольствия. Более того, он считал, что мы должны ограничить источники нашей роскоши; он утверждал, что разнообразное питание противоречит законам здоровья и не соответствует нашей конституции. 19. Пифагор, с другой стороны, считал, что все существа взаимосвязаны и что существует система обмена душами, которые переселяются из одной телесной формы в другую. Если ему можно верить, ни одна душа не погибает и вообще не прекращает своих функций, за исключением крошечного промежутка времени – когда она переливается из одного тела в другое. Мы можем задаться вопросом, в какое время и после каких периодов перемен душа возвращается к человеку, когда она побывала во многих местах обитания; но тем временем он внушил людям страх перед чувством вины и отцеубийством, поскольку они могли, сами того не зная, напасть на душу родителя и ранить ее ножом или зубами - если, конечно, родственный дух временно обитает в этом кусочке плоти! 20. Когда Сотион излагал эту доктрину, дополняя ее своими собственными доказательствами, он говорил: “Вы не верите, что души переселяются сначала в одно тело, а затем в другое, и что наша так называемая смерть - это просто смена места жительства? Вы не верите, что в крупном рогатом скоте, или в диких зверях, или в созданиях глубин может сохраниться душа того, кто когда-то был человеком? Вы не верите, что ничто на этой земле не уничтожается, а только меняются места ее обитания? И что у животных тоже есть циклы развития и, так сказать, орбита для их душ, не меньшая, чем у небесных тел, которые вращаются по фиксированным кругам? Великие люди верили в эту идею; 21. поэтому, придерживаясь своей собственной точки зрения, отложите в уме весь вопрос в целом. Если теория верна, воздержание от употребления мяса является признаком чистоты; если она ложна, то это экономия. И какой вред вам наносит такая вера? Я просто лишаю вас пищи, которой питаются львы и стервятники.
22. Я проникся этим учением и начал воздерживаться от животной пищи; к концу года эта привычка стала столь же приятной, сколь и легкой. Я начинал чувствовать, что мой ум стал более активным; хотя сегодня я бы не стал с уверенностью утверждать, было ли это на самом деле или нет. Вы спрашиваете, как я пришел к отказу от практики? Дело было так: дни моей юности совпали с началом правления Тиберия Цезаря. В то время вводились в действие некоторые иностранные обряды, и воздержание от определенных видов животной пищи считалось доказательством интереса к странному культу. Итак, по просьбе моего отца, который не боялся судебного преследования, но ненавидел философию, я вернулся к своим прежним привычкам; и было не очень трудно уговорить меня обедать с большим комфортом.
23. Аттал обычно рекомендовал подушку, которая не поддается телу; и теперь, несмотря на мои годы, я пользуюсь такой подушкой с такой жесткостью, что после надавливания на нее не остается и следа. Я упомянул все это для того, чтобы показать вам, насколько ревностны неофиты в отношении своих первых порывов к высшим идеалам, при условии, что кто-то вносит свой вклад в увещевание их и разжигание их пыла. Действительно, есть ошибки, допущенные по вине наших консультантов, которые учат нас спорить, а не жить; есть также ошибки, допущенные учениками, которые приходят к своим учителям развивать не свою душу, а свой ум. Таким образом, изучение мудрости превратилось в изучение слов.
24. Теперь имеет большое значение, что вы имеете в виду, когда подходите к данному предмету. Если человек хочет быть ученым и изучает труды Вергилия, он не интерпретирует этот благородный отрывок
Время улетает, и его невозможно восстановить
в следующем смысле: “Мы должны проснуться; если мы не поторопимся, мы останемся позади. Время стремительно катится вперед, а вместе с ним и мы. Мы спешим вперед, не подозревая о своей судьбе; мы строим все свои планы на будущее и чувствуем себя непринужденно на краю пропасти ”. Вместо этого он обращает наше внимание на то, как часто Вергилий, говоря о быстротечности времени, использует слово “летит” (fugit).
Лучшие дни несчастной человеческой жизни
Беги первым; болезнь и суровое поле побеждают,
И трудись, пока суровая смерть грубо не заберет все.
25. Тот, кто рассматривает эти строки в духе философа, комментирует эти слова в их собственном смысле: “Вергилий никогда не говорит: ‘Время идет", но "Время летит", потому что последнее является самым быстрым видом движения, и в каждом случае наши лучшие дни уходят первыми; почему же тогда мы не решаемся пошевелиться, чтобы поспевать за этой самой быстрой из всех быстрых вещей?” Хорошее пролетает мимо, и плохое занимает его место. 26. Точно так же, как чистейшее вино льется с горлышка кувшина, а на дне оседает густейший осадок, так и в нашей человеческой жизни на первом месте стоит то, что лучше всего. Позволим ли мы другим людям выпить самое лучшее, а остатки оставим себе? Пусть эта фраза западет вам в душу; вы должны быть удовлетворены ею, как если бы она была произнесена оракулом:
Каждый избранный день несчастной человеческой жизни
Летит первым.
27. Почему “избранный день”? Потому что неизвестно, что будет дальше. Почему “избранный день”? Потому что в юности мы способны учиться; мы можем склонить к более благородным целям умы, которые готовы и все еще податливы; потому что это время для работы, время для того, чтобы наши умы были заняты учебой и упражняли наше тело полезными усилиями; ибо то, что остается, более вялое и лишенное духа – ближе к концу.
Поэтому давайте бороться со всем мужеством, попутно упуская привлекательные моменты; давайте бороться с единственной целью, чтобы, оставшись позади, мы слишком поздно не осознали быстротечность времени, за ходом которого мы не можем уследить. Пусть каждый день, как только он наступает, приветствуется как самый лучший, и пусть он станет нашим собственным достоянием. 28. Мы должны ловить то, что убегает. Теперь тот, кто изучает взглядом ученого строки, которые я только что процитировал, не задумывается о том, что наши первые дни - самые лучшие, потому что приближается болезнь и старость давит на нас и нависает над нашими головами, в то время как мы все еще думаем о нашей молодости. Он скорее думает об обычном для Вергилия сочетании болезни и поля; и действительно, справедливо. Ибо старость - это болезнь, которую мы не можем вылечить. 29. “Кроме того, – говорит он себе, - подумай об эпитете, который сопровождает поле; Вергилий называет его горьким”, -
Болезнь и горькое поле побеждают.
И в другом месте Вергилий говорит:
Там обитает бледная болезнь и горькое поле.
Нет причин удивляться тому, что каждый человек может собирать из одного и того же источника материал, подходящий для его собственных исследований; ибо на одном и том же лугу пасется корова, собака охотится на зайца, а аист - на ящерицу. 30. Когда книгу Цицерона О государстве открывает филолог, эрудит или последователь философии, каждый человек проводит свое исследование по-своему. Философ удивляется, что в нем могло быть сказано так много против справедливости. Филолог берет ту же книгу и комментирует текст следующим образом: "Были два римских царя – один без отца, а другой без матери. Ибо мы не можем установить, кто был матерью Сервия, а у Анка, внука Нумы, в записях нет отца. 31. Филолог также отмечает, что офицер, которого мы называем диктатором и о котором мы читаем в наших исторических источниках под этим титулом, в старые времена носил имя magister populi; таково имя, существующее сегодня в авгуральных записях, подтверждаемое тем фактом, что тот, кого диктатор выбрал в качестве заместителя по командованию, назывался magister equitum. Он также заметит, что Ромул встретил свой конец во время затмения; что к народу обращались даже короли (так указано в реестре понтификов и таково мнение других, включая Фенестеллу). 32. Когда ученый разворачивает этот же том, он заносит в свою записную книжку формы слов, отмечая, что reapse, эквивалентный re ipsa, используется Цицероном так же часто, как и sepse, что означает se ipse. Затем он обращает свое внимание на изменения в современном употреблении. Цицерон, например, говорит: “Поскольку он прервал нас, мы возвращаемся с самого начала”. Теперь очередь в цирке, которую мы называем creta, люди древности называли calx. 33. Опять же, он собирает воедино некоторые стихи Энния, особенно те, в которых упоминается Африкан:
Человек, которому ни друг, ни враг не могли дать
Воздаю должное мне за все его усилия и его поступок.
Из этого отрывка ученый делает вывод, что слово opem раньше означало не просто помощь, но усилия. Ибо Энний, должно быть, имел в виду, что ни друг, ни враг не могли вознаградить Сципиона достойно за его усилия. 34. Далее он поздравляет себя с тем, что нашел источник слов Вергилия:
Над чьей головой могучие Небесные врата
Гремит,
отметив, что Энний украл идею у Гомера, а Вергилий - у Энния. Ибо есть двустишие Энния, сохранившееся в той же книге Цицерона "О государстве:
Если смертному подобает покорять Небеса,
Затем огромные небесные врата открываются во славу меня.
35. Но чтобы и я, занятый другой задачей, не соскользнул в отдел филолога или эрудита, мой совет таков– все изучение философии и все чтение должны быть направлены на то, чтобы жить счастливой жизнью, чтобы мы не охотились за архаичными или притянутыми за уши словами, эксцентричными метафорами и фигурами речи, но чтобы мы искали наставления, которые помогут нам, высказывания мужества и духа, которые можно сразу превратить в факты. Мы должны настолько усвоить их, чтобы слова могли стать делами. 36. И я считаю, что ни один человек не относился к человечеству хуже, чем тот, кто изучал философию, как если бы это было какое-то товарное ремесло, кто живет иначе, чем то, что он советует. Ибо те, кто подвержен всем недостаткам, которые они порицают, рекламируют себя как образцы бесполезного обучения. 37. Такой учитель может помочь мне не больше, чем лоцман, страдающий морской болезнью, может быть эффективен во время шторма. Он должен держать румпель, когда его швыряют волны; он должен, так сказать, бороться с морем; он должен сворачивать паруса, когда бушует шторм; что хорошего для меняв испуганном и блюющем рулевом? И насколько, по-вашему, сильнее жизненный шторм, чем тот, что швыряет любой корабль! Нужно управлять, а не болтать.
Все слова, которыми эти люди произносят и жонглируют перед слушающей толпой, принадлежат другим. 38. О них говорили Платон, Зенон, Хрисипп или Посидоний, а также целый ряд стоиков, столь же многочисленных, сколь и превосходных. Я покажу вам, как люди могут доказать, что их слова принадлежат им самим: это делается тем, о чем они говорили. Итак, поскольку я передал вам послание, которое хотел вам передать, теперь я удовлетворю вашу жажду и приберегу для нового письма полный ответ на ваш вызов; чтобы вы не могли в состоянии усталости подойти к теме, которая является тернистой и за которой следует следить внимательным и кропотливым ухом. Прощай.
CIX. О братстве мудрецов
1. Вы выразили желание узнать, может ли мудрый человек помочь мудрому человеку. Ибо мы говорим, что мудрый человек полностью наделен всеми благами и достиг совершенства; соответственно, возникает вопрос, как кто-либо может помочь человеку, обладающему Высшим Благом.
Хорошие люди взаимно полезны, ибо каждый применяет на практике добродетели другого и таким образом поддерживает мудрость на должном уровне. Каждому нужен кто-то, с кем он мог бы проводить сравнения и исследования. 2. Опытных борцов поддерживают на должном уровне благодаря практике; музыканта побуждает к действию тот, кто обладает равным мастерством. Мудрый человек также нуждается в том, чтобы его добродетели оставались в действии; и как он побуждает себя что-то делать, так и другой мудрый человек побуждает его к этому. 3. Как мудрый человек может помочь другому мудрому человеку? Он может подстегнуть его порывы и указать ему возможности для благородных действий. Кроме того, он может развить некоторые из своих собственных идей; он может поделиться тем, что он обнаружил. Ибо даже в случае с мудрым человеком всегда остается что-то, что нужно открыть, что-то, ради чего его разум может предпринять новые попытки.
4. Злые люди причиняют вред злым людям; каждый унижает другого, вызывая его гнев, одобряя его грубость и восхваляя его удовольствия; плохие люди находятся на худшей стадии, когда их недостатки наиболее тщательно перемешаны, и их порочность, так сказать, объединена в товарищество. Следовательно, и наоборот, хороший человек поможет другому хорошему человеку. “Как?” вы спросите. 5. Поскольку он доставит радость другому, он укрепит его веру, и от созерцания их взаимного спокойствия радость обоих возрастет. Более того, они будут делиться друг с другом знанием определенных фактов, ибо мудрый человек не всезнающ. И даже если бы он был всезнающим, кто-нибудь мог бы придумать и указать короткие пути, по которым все это дело будет легче распространено. 6. Мудрый помогает мудрому, заметьте, не только из-за своей собственной силы, но и из-за силы человека, которому он помогает. Последний, это правда, может сам развивать свои части тела; тем не менее, даже тому, кто хорошо бегает, помогает тот, кто подбадривает его.
Но мудрый человек на самом деле помогает не мудрым; он помогает себе. Позвольте мне сказать вам вот что: лишите одного из них его особых способностей, и другой ничего не добьется”. 7. На этом основании вы могли бы с таким же успехом сказать, что сладость не в меде: ведь это сам человек, которому предстоит его есть, который настолько приспособлен, что язык и небо, к дегустации такого рода пищи, что особый вкус ему нравится, а все остальное вызывает неудовольствие. Ибо есть люди, настолько пораженные болезнью, что считают мед горьким. Оба человека должны быть в добром здравии, чтобы один мог быть полезным, а другой - подходящим объектом для хель. Снова они говорят: “Когда достигнута высшая степень нагрева, излишне применять больше тепла; а когда достигнуто Высшее Благо, излишне иметь помощника. Просит ли полностью обеспеченный фермер дополнительные припасы у своих соседей? Нужно ли солдату, который достаточно вооружен, чтобы отправиться в бой в хорошем снаряжении, еще какое-либо оружие? Что ж, мудрый человек тоже этого не делает, ибо он достаточно экипирован для жизни”. 9. Мой ответ на это таков: когда человек нагрет до высшей степени, он должен постоянно нагреваться, чтобы поддерживать самую высокую температуру. И если кто-то возразит, что тепло самоподдерживается, я скажу, что существуют большие различия между вещами, которые вы сравниваете; ибо тепло - это единое целое, но полезность бывает многих видов. Опять же, нагреванию не способствует добавление дополнительного тепла, чтобы быть горячим; но мудрый человек не может поддерживать свой ментальный уровень без общения с друзьями своего вида, с которыми он может поделиться своим добром. 10. Более того, между всеми добродетелями существует своего рода взаимная дружба. Таким образом, тот, кто любит достоинства некоторых из своих сверстников и, в свою очередь, проявляет свои собственные, чтобы быть любимым, полезен. Подобные вещи доставляют удовольствие, особенно когда они благородны и когда мужчины знают, что существует взаимное одобрение. 11. И, кроме того, никто, кроме мудрого человека, не может разумно подсказать душу другого мудрого человека, точно так же, как только человек может быть подсказан рациональным образом. Следовательно, как разум необходим для побуждения разума, так и для того, чтобы побуждать совершенный разум, необходим совершенный разум.
12. Некоторые говорят, что нам помогают даже те, кто дарует нам так называемые “безразличные” блага, такие как деньги, влияние, безопасность и все другие ценные или необходимые помощники в жизни. Если мы будем рассуждать таким образом, то скажут, что самый настоящий глупец помогает мудрому человеку. Помогать, однако, на самом деле означает побуждать душу в соответствии с Природой, как совершенством суфлера, так и совершенством того, кому таким образом подсказывают. И это не может происходить без пользы и для помощника. Ибо, воспитывая превосходство другого, человек обязательно должен воспитывать свое собственное. 13. Но, если исключить из обсуждения высшие блага или то, что их производит, мудрые люди, тем не менее, могут быть взаимно полезны. Ибо простое открытие мудреца мудрецом само по себе является желательным событием; поскольку все хорошее, естественно, дорого хорошему человеку, и по этой причине человек чувствует себя близким по духу с хорошим человеком так же, как он чувствует себя близким по духу с самим собой.
14. Мне необходимо перейти от этой темы к другой, чтобы доказать свою точку зрения. Ибо задается вопрос, будет ли мудрый человек взвешивать свое мнение или же он обратится за советом к другим. Теперь он вынужден делать это, когда приступает к государственным и домашним обязанностям – ко всему, так сказать, смертному. Он нуждается в постороннем совете по таким вопросам, как врач, лоцман, юрист или ведущий дела. Следовательно, мудрый иногда помогает мудрому; ибо они будут убеждать друг друга. Но и в этих вопросах огромной важности – да, божественной важности, как я их назвал, – мудрый человек также может быть полезен, совместно обсуждая благородные вещи и делясь своими мыслями и идеями. 15. Более того, это соответствует Природе - проявлять привязанность к нашим друзьям и радоваться их успехам, как если бы они были абсолютно нашими собственными. Ибо если мы не сделаем этого, то даже добродетель, которая становится сильнее только благодаря упражнению нашего восприятия, не пребудет с нами. Теперь добродетель советует нам хорошо устроить настоящее, подумать о будущем, обдумать и применить свой разум; и тот, кто советуется с другом, может легче применить свой разум и обдумать свою проблему.
Поэтому он будет искать либо совершенного мудреца, либо того, кто продвинулся до точки, граничащей с совершенством. Более того, совершенный мудрец поможет нам, если он подкрепит наши советы обычным здравым смыслом. 16. Говорят, что люди видят дальше в делах других, чем в своих собственных. Дефект характера вызывает это у тех, кто ослеплен себялюбием и чей страх в час опасности лишает их ясного представления о том, что полезно; именно тогда, когда человек чувствует себя более непринужденно и освобождается от страха, он начинает становиться мудрым. Тем не менее, есть определенные вопросы, в которых даже мудрые люди видят факты более ясно в случае с другими, чем в своем собственном. Более того, мудрый человек вместе со своим собратом–мудрецом подтвердит истинность этой самой милой и благородной пословицы - “всегда желать и всегда отказываться от одного и того же”: это будет благородный результат, когда они будут нести бремя “с равным весом”.
17. Таким образом я ответил на ваше требование, хотя оно относилось к тем темам, которые я включаю в свои тома По философии морали. Подумайте, как я часто вам говорю, о том, что в подобных темах для нас нет ничего, кроме умственной гимнастики. Ибо я снова и снова возвращаюсь к мысли: “Какая мне от этого польза? Сделай меня сейчас более храбрым, более справедливым, более сдержанным! У меня пока нет возможности воспользоваться своим обучением, потому что мне все еще нужен врач. 18. Почему ты просишь у меня бесполезного знания? Ты обещал великие дела; испытывай меня, наблюдай за мной! Ты уверял меня, что я не окаменею, хотя бы вокруг меня сверкали мечи, хотя бы острие клинка касалось моего горла; ты уверял меня, что я буду спокоен, хотя бы вокруг меня полыхали пожары или хотя бы внезапный вихрь подхватил мой корабль и понес его по всему морю. Теперь сделай для меня хороший курс лечения, чтобы я мог презирать удовольствия и славу. После этого ты научишь меня решать сложные проблемы, разрешать сомнительные моменты, видеть сквозь то, что неясно; научи меня сейчас тому, что мне необходимо знать!” Прощай.
СХ. Об истинном и ложном Богатстве
1. Со своей виллы в Номентуме я шлю тебе приветствие и прошу сохранять в себе здоровый дух – другими словами, обрести благословение всех богов, ибо уверен в их милости и благосклонности тот, кто стал благословением для самого себя. Отложим пока в сторону веру определенных людей в то, что каждому из нас приписан бог в качестве своего рода слуги – не бог обычного ранга, а бог более низкой ступени – один из тех, кого Овидий называет “плебейскими богами”. И все же, отбрасывая эту веру, я хотел бы, чтобы вы помнили, что наши предки, которые следовали такому вероучению, стали стоиками; ибо они приписывали каждому человеку Гения или Юнону. 2. Позже мы выясним, достаточно ли у богов свободного времени, чтобы заботиться о частных лицах; а пока вы должны знать, что независимо от того, назначены ли нам особые опекуны, или нами пренебрегают и мы предоставлены Судьбе, вы не можете проклясть человека более тяжелым проклятием, чем молиться о том, чтобы он был во вражде с самим собой.
Однако нет причин просить богов проявить враждебность к тому, кого вы считаете заслуживающим наказания; я утверждаю, что они  враждебны к такому человеку, даже если он, кажется, пользуется их благосклонностью. 3. Проведите тщательное расследование, принимая во внимание, как на самом деле обстоят наши дела, а не то, что люди говорят о них; тогда вы поймете, что зло, скорее всего, поможет нам, чем навредит. Ибо как часто так называемое несчастье было источником и началом счастья! Как часто привилегии, которые мы принимали с глубокой благодарностью, возводили самих себя на вершину пропасти, все еще возвышая людей, которые уже отличились, – точно так же, как если бы они раньше стояли в положении, откуда могли безопасно упасть! 4. Но само это падение не имеет в себе ничего дурного, если учесть конец, после которого природа никого не ставит ниже человека. Вселенский предел близок; да, рядом с нами есть точка, когда преуспевающий человек оказывается в затруднительном положении, и точка, когда несчастный выходит на свободу. Именно мы сами расширяем оба этих предела, удлиняя их нашими надеждами и нашими страхами.
Однако, если вы мудры, измеряйте все вещи в соответствии с состоянием человека; одновременно ограничивайте и свои радости, и свои страхи. Более того, стоит ничему долго не радоваться, чтобы долго ничего не бояться. 5. Но почему я ограничиваю масштабы этого зла? Нет никаких причин полагать, что вам следует чего-то бояться. Все эти вещи, которые волнуют нас и заставляют трепетать, - пустые вещи. Никто из нас не докопался до истины; мы передали страх друг другу; никто не осмелился приблизиться к объекту, вызвавшему его ужас, и понять природу его страха – да, то хорошее, что за ним стоит. Вот почему ложь и тщеславие все еще пользуются уважением – потому что они не опровергнуты. 6. Давайте сочтем целесообразным внимательно присмотреться к этому вопросу; тогда станет ясно, насколько мимолетны, ненадежны и безвредны вещи, которых мы боимся. Беспокойство в нашем духе подобно тому, которое обнаружил Лукреций:
Как мальчишки, которые испуганно съеживаются в темноте,
Так взрослые при свете дня испытывают страх.
Что же тогда? Разве мы не глупее любого ребенка, мы, которые “при свете дня испытываем страх”? 7. Но ты был неправ, Лукреций; мы не боимся при дневном свете; мы превратили все в состояние тьмы. Мы не видим ни того, что вредит, ни того, что приносит нам пользу; всю свою жизнь мы идем наугад, не останавливаясь и не поступая более осторожно из-за этого. Но вы видите, какое это безумие - мчаться вперед в темноте. В самом деле, мы стремимся к тому, чтобы нас позвали обратно с большего расстояния; и хотя мы не знаем своей цели, все же мы с дикой скоростью мчимся в направлении, к которому стремимся.
8. Однако свет может забрезжить, если мы захотим. Но такой результат может быть достигнут только одним способом – если мы приобретем с помощью знания это знакомство с божественными и человеческими вещами, если мы не только затопим себя, но и погрузимся в них с головой, если человек пересмотрит те же принципы, даже если он понимает их, и применяет их снова и снова к себе, если он исследовал, что такое добро, что такое зло, а что ошибочно получило такое название; и, наконец, если он исследовал честь, низость и Провидение. 9. Диапазон человеческого интеллекта не ограничен этими пределами; он может также исследовать за пределами Вселенной – свое предназначение и свой источник, а также гибель, к которой так быстро стремится вся природа. Мы отвлекли душу от этого божественного созерцания и втянули ее в низменные занятия, чтобы она могла стать рабыней жадности, чтобы она могла оставить вселенную и ее пределы и, под командованием мастеров, которые пробуют все возможные схемы, копаться под землей и искать то зло, которое она может оттуда откопать, недовольная тем, что было ей свободно предложено.
10. Теперь Бог, который является Отцом всех нас, предоставил в наши руки то, что он предназначил для нашего же блага; он не ждал никаких поисков с нашей стороны, и он дал их нам добровольно. Но то, что могло бы нанести вред, он зарыл глубоко в землю. Мы не можем жаловаться ни на что, кроме самих себя; ибо мы извлекли на свет материалы для нашего уничтожения вопреки воле Природы, которая скрыла их от нас. Мы привязали свои души к удовольствиям, служение которым является источником всего зла; мы предались своекорыстию и репутации, а также другим целям, которые в равной степени праздны и бесполезны.
11. К чему же тогда я сейчас призываю вас? Ничего нового – мы не пытаемся найти лекарства от новых зол, – но это прежде всего: а именно, ясно увидеть для себя, что необходимо, а что излишне. То, что необходимо, встретит вас повсюду; за излишним всегда нужно охотиться - и с большими усилиями. 12. Но нет причин слишком льстить себе, если ты презираешь позолоченные кушетки и мебель, украшенную драгоценными камнями. Ибо какая добродетель заключается в презрении к бесполезным вещам? Время восхищаться своим собственным поведением наступает тогда, когда вы начинаете презирать предметы первой необходимости. Вы не совершаете великих поступков, если можете жить без королевской помпезности, если вы не испытываете тяги к кабанам весом в тысячу фунтов, или к языкам фламинго, или к другим абсурдным проявлениям роскоши, которые уже утомляют от дичи, приготовленной целиком, и выбираете разные куски от отдельных животных; Я буду восхищаться вами только тогда, когда вы научитесь презирать даже обычный сорт хлеба, когда вы заставите себя поверить, что трава растет для нужд людей так же, как и для скота, когда вы обнаружите, что пища с верхушек деревьев может наполнить желудок, в который мы запихиваем продукты животного происхождения. ценность, как если бы она могла сохранить то, что получила. Мы должны удовлетворять свои желудки, не будучи чрезмерно любезными. Какая разница, что получает желудок, если он должен потерять все, что получил? 13. Вам понравятся тщательно приготовленные лакомства, выловленные на суше и в море; некоторые из них более приятны, если их подать к столу свежими, другие - если после длительного кормления и принудительного откорма они почти тают и с трудом сохраняют собственный жир. Вам нравится утонченный вкус этих блюд. Но я уверяю вас, что такие тщательно подобранные и разнообразно приправленные блюда, попав в желудок, будут одинаково испорчены. Стали бы вы презирать удовольствия от еды? Тогда подумайте о ее результате! 14. Я помню некоторые слова Аттала, которые вызвали всеобщие аплодисменты:
“Богатство долго обманывало меня. Раньше я бывал ошеломлен, когда ловил его проблеск то тут, то там. Раньше я думал, что их скрытое влияние соответствует их видимому шоу. Но однажды, на одном из изысканных увеселений, я увидел серебряную и золотую чеканку, равную богатству целого города, а цвета и гобелены, созданные под стать предметам, стоимость которых превышала золото или серебро, – привезенным не только из-за наших собственных границ, но и из-за границ наших врагов; с одной стороны были мальчики-рабы, известные своей выучкой и красотой, с другой - толпы рабынь и все другие ресурсы, которые могла предложить процветающая и могущественная империя после обзора своих владений. 15. Что это еще такое, сказал я себе, как не возбуждение мужских вожделений, которые сами по себе провоцируют похоть? В чем смысл всей этой демонстрации денег? Неужели мы собрались только для того, чтобы узнать, что такое жадность? Что касается меня, то я покинул это место с меньшим желанием, чем было при входе. Я стал презирать богатство не из-за его бесполезности, а из-за его мелочности. 16. Заметили ли вы, как в течение нескольких часов эта программа, какой бы медленной и тщательно спланированной она ни была, была закончена? Неужели бизнес заполнил всю нашу жизнь, который не мог заполнить целый день?
У меня была и другая мысль: богатство казалось мне таким же бесполезным для владельцев, как и для зрителей. 17. Соответственно, я говорю себе всякий раз, когда зрелище такого рода ослепляет мои глаза, всякий раз, когда я вижу великолепный дворец с ухоженным корпусом слуг и прекрасными носильщиками, несущими носилки: чему удивляться? Зачем разевать рот от изумления? Это все показуха; такие вещи выставляются напоказ, ими не владеют; пока им заблагорассудится, они проходят. 18. Скорее обрати себя к истинному богатству. Научитесь довольствоваться малым и воскликните с мужеством и величием души: ‘У нас есть вода, у нас есть каша; давайте посоревнуемся в счастье с самим Юпитером’. И почему бы, я молю тебя, не принять это испытание даже без каши и воды? Ибо низко ставить счастливую жизнь в зависимость от серебра и золота, и так же низко ставить ее в зависимость от воды и каши. "Но, - скажут некоторые, - что бы я мог делать без всего этого?" 19. Вы спрашиваете, что является лекарством от нужды? Это значит заставить голод утолить голод; ибо при прочих равных условиях, какая разница в малости или огромности вещей, которые вынуждают вас быть рабом? Какое имеет значение, в какой малости может отказать вам Фортуна? 20. Даже ваша каша и вода могут попасть под чужую юрисдикцию; и, кроме того, свобода приходит не к тому, над кем Фортуна имеет слабую власть, а к тому, над кем она вообще не имеет власти. Вот что я имею в виду: вы не должны ничего жаждать, если хотите соперничать с Юпитером; ибо Юпитер ничего не жаждет”.
Вот что рассказал нам Аттал. Если вы готовы часто думать об этих вещах, вы будете стремиться не казаться счастливым, а быть счастливым и, кроме того, казаться счастливым самому себе, а не другим. Прощай.
CXI. О тщете умственной гимнастики
1. Вы просили меня дать вам латинское слово для греческого sophismata. Многие пытались дать определение этому термину, но ни одно название не прижилось. Это естественно, поскольку сама вещь не была допущена нами к общему использованию; название тоже встретило противодействие. Но слово, которое использовал Цицерон, кажется мне наиболее подходящим: он называет их придирками. 2. Если человек отдал себя им, он плетет множество хитроумных уловок, но не продвигается к настоящей жизни; от этого он не становится храбрее, или сдержаннее, или возвышеннее духом.
Однако тот, кто практиковал философию, чтобы добиться собственного излечения, становится высокодушным, полным уверенности, непобедимым и более великим по мере того, как вы приближаетесь к нему. 3. Это явление наблюдается в случае высоких гор, которые кажутся менее величественными, если смотреть на них издалека, но которые ясно доказывают, насколько высоки вершины, когда приближаешься к ним; таков, мой дорогой Луцилий, наш истинный философ, истинный своими поступками, а не уловками. Он стоит на высоком месте, достойный восхищения, возвышенный и действительно великий. Он не вытягивается и не ходит на цыпочках, как те, кто стремится увеличить свой рост обманом, желая казаться выше, чем они есть на самом деле; он доволен собственным величием. 4. А почему бы ему не довольствоваться тем, что он вырос до такой высоты, что Фортуна не может дотянуться до него своими руками? Следовательно, он выше земных вещей, равен самому себе при любых условиях, независимо от того, течет ли течение жизни свободно, или его бросает и он путешествует по неспокойным и отчаянным морям; но этой стойкости нельзя достичь с помощью таких сложностей, о которых я только что упомянул. Разум играет с ними, но ни на йоту не выигрывает; разум в таких случаях просто низводит философию с ее высот на ровный пол.
5. Я бы не запрещал вам время от времени выполнять такие упражнения; но пусть это будет в то время, когда вам ничего не хочется делать. Однако худшая черта, присущая этим поблажкам, заключается в том, что они приобретают своего рода самодельное очарование, занимая и удерживая душу демонстрацией утонченности; хотя такие важные вопросы требуют нашего внимания, и целой жизни едва ли кажется достаточным, чтобы усвоить единственный принцип презрения к жизни. “ Что? Ты не имел в виду "контролировать" вместо "презирать”? Нет; “контролировать” - это вторая задача; ибо никто не может правильно контролировать свою жизнь, если он сначала не научился презирать ее. Прощай.
CXII. Об исправлении закоренелых грешников
1. Я действительно хочу, чтобы твой друг был сформирован и обучен в соответствии с твоим желанием. Но он был взят в очень закаленном состоянии, или, скорее (и это более сложная проблема), в очень мягком состоянии, сломленном плохими и закоренелыми привычками.
Я хотел бы привести вам иллюстрацию из моей собственной поделки. 2. Не каждая лоза допускает процесс прививки; если она старая и загнившая, или если она слабая и стройная, лоза либо не получит черенка, либо не будет питать ее и не сделает частью самой себя, либо не приспособится к качествам и природе привитой части. Поэтому мы обычно срезаем лозу над землей, так что, если мы не добьемся результатов с первого раза, мы можем попробовать второе предприятие и при второй попытке привить ее под землей.
3. Теперь у этого человека, относительно которого вы прислали мне свое письменное послание, нет сил, ибо он потворствовал своим порокам. Он в одно и то же время стал дряблым и ожесточенным. Он не может воспринять разум и не может питать его. “Но, ” скажете вы, “ он желает разума по своей собственной воле”. Не верьте ему. Конечно, я не имею в виду, что он лжет вам; потому что он действительно думает, что желает этого. Роскошь просто расстроила его желудок; он скоро снова примирился с ней. 4. “Но он говорит, что ему надоел его прежний образ жизни”. Очень вероятно. А кто нет? Мужчины любят и ненавидят свои пороки одновременно. Подходящее время для вынесения приговора наступит, когда он даст нам гарантию, что действительно ненавидит роскошь; сейчас роскошь и он просто не в ладах. Прощай.
CXIII. О жизненности Души и ее свойствах
1. Вы хотите, чтобы я изложил вам свое мнение по поводу вопроса, который обсуждался в нашей школе, – являются ли справедливость, мужество, дальновидность и другие добродетели живыми существами. Подобными тонкостями, мой возлюбленный Луцилий, мы заставили людей думать, что мы оттачиваем свой ум на бесполезных предметах и тратим наше свободное время на бесполезные дискуссии. Однако я сделаю так, как вы просите, и изложу предмет с точки зрения нашей школы. Что касается меня, то я исповедую другое убеждение: я считаю, что есть определенные вещи, которые подобают носителю белых туфель и греческой мантии. Но что это за верования, которые волновали древних, или те, которые древние выдвинули на обсуждение, я вам объясню.
2. Люди согласны с тем, что душа - это живое существо, потому что сама по себе она может сделать нас живыми существами, и потому что “живые существа” получили от нее свое название. Но добродетель - это не что иное, как душа в определенном состоянии; следовательно, это живое существо. Опять же, добродетель активна, и никакое действие не может происходить без импульса. И если вещь обладает импульсом, то это должно быть живое существо; ибо никто, кроме живого существа, не обладает импульсом. 3. Ответ на это таков: “Если добродетель - живое существо, то добродетель сама по себе обладает добродетелью”. Конечно, она обладает самой собой! Точно так же, как мудрый человек делает все по причине добродетели, так и добродетель достигает всего по причине самой себя. “В таком случае, ” говорят они, - все искусства также являются живыми существами, как и все наши мысли и все, что постигает ум. Из этого следует, что многие тысячи живых существ обитают в крошечном сердце человека и что каждый индивид среди нас состоит из множества живых существ или, по крайней мере, содержит их в себе”.
Ждете ли вы ответа на это замечание? Каждый из них будет живым существом; но это не будет множеством отдельных живых существ. И почему? Я объясню, если вы проявите свою тонкость и сосредоточенность к моим словам. 4. Каждое живое существо должно обладать отдельной субстанцией; но поскольку все упомянутые выше вещи обладают единой душой, следовательно, они могут быть отдельными живыми существами, но без множественности. Я сам - живое существо и человек; но вы не можете сказать, что меня двое по этой причине. И почему? Потому что, если бы это было так, они должны были бы быть двумя отдельными существами. Вот что я имею в виду: одно должно было бы быть отделено от другого, чтобы образовались два. Но всякий раз, когда у вас есть то, что является многообразным в одном целом, оно попадает в категорию единой природы и, следовательно, едино.
5. Моя душа - живое существо, и я тоже; но мы не две отдельные личности. И почему? Потому что душа - это часть меня самого. Она будет считаться определенной вещью в себе только тогда, когда будет существовать сама по себе. Но до тех пор, пока она будет частью другого, ее нельзя рассматривать как отличную. И почему? Я скажу вам: это потому, что то, что отличается, должно быть личным и присущим самому себе, целым и завершенным внутри себя. 6. Я сам официально заявил, что придерживаюсь иного мнения; ибо, если кто-то примет эту веру, живыми существами станут не только добродетели, но и противоположные им пороки, а также эмоции, такие как гнев, страх, печаль и подозрительность. Более того, этот спор заведет нас еще дальше – все мнения и все мысли станут живыми существами. Это ни в коем случае не допустимо; поскольку все, что делает человек, не обязательно является делом самого человека. 7. “Что такое справедливость?” говорят люди. Справедливость - это душа, которая придерживается определенного отношения. “Тогда, если душа - живое существо, то и Справедливость тоже”. Ни в коем случае. Ибо Справедливость - это действительно состояние, своего рода сила души; и эта самая душа преобразуется в различные подобия и не становится другим видом живого существа так часто, как она действует по-другому. Результат душевных действий также не является живым существом. 8. Если Справедливость, Храбрость и другие добродетели обладают реальной жизнью, перестают ли они быть живыми существами и затем начинают жизнь заново, или они всегда живые существа?
Но добродетели не могут перестать существовать. Следовательно, существует множество, нет, бесчисленное множество живых существ, пребывающих в этой единой душе. 9. “Нет”, - таков ответ, - “не так много, потому что все они связаны с единым, являясь частями и членами единого целого”. Затем мы создаем для себя образ души, подобный образу многоголовой гидры – каждая отдельная голова сражается и разрушает независимо. И все же для каждой головы нет отдельного живого существа; это голова живого существа, и сама гидра - это единое живое существо. Никто никогда не верил, что Химера содержала живого льва или живую змею; это были всего лишь части целой Химеры, а части не являются живыми существами. 10. Тогда как вы можете сделать вывод, что Справедливость - это живое существо? “Справедливость, ” отвечают люди, “ активна и полезна; то, что действует и является полезным, обладает импульсом; а то, что обладает импульсом, - это живое существо”. Верно, если импульс является его собственным; (но в случае справедливости он не является его собственным;) импульс исходит от души. 11. Каждое живое существо существует с того момента, как началось, до самой смерти; человек, пока он не умрет, остается человеком, лошадь остается лошадью, собака собакой. Они не могут превратиться ни во что другое. Теперь давайте признаем, что Справедливость, которая определяется как “душа в определенном отношении”, является живым существом. Давайте предположим, что это так. Тогда Храбрость тоже жива, будучи “душой с определенным отношением”. Но какой душой? Той, что совсем недавно определялась как Справедливость? Душа удерживается внутри названного существа и не может перейти в другое; она должна продолжать свое существование в той среде, где она возникла. 12. Кроме того, у двух живых существ не может быть одной души, не говоря уже о многих живых существах. И если Справедливость, Храбрость, Сдержанность и все другие добродетели являются живыми существами, то как у них может быть одна душа? Они должны обладать отдельными душами, иначе они не являются живыми существами. 13. Несколько живых существ не могут иметь одно тело; это признают даже наши оппоненты. Итак, что такое "тело” правосудия? ”Душа", - признают они. И о храбрости? “И о душе тоже”. И все же не может быть одного тела из двух живых существ. 14. “Однако одна и та же душа, - отвечают они, - принимает облик Справедливости, или Храбрости, или Сдержанности”. Это было бы возможно, если бы отсутствовала Храбрость, когда присутствовала Справедливость, и если бы отсутствовала Сдержанность, когда присутствовала Храбрость; как обстоит дело сейчас, все добродетели существуют одновременно. Следовательно, как отдельные добродетели могут быть живыми существами, если вы допускаете, что существует одна-единственная душа, которая не может создать более одного живого существа?
15. Опять же, ни одно живое существо не является частью другого живого существа. Но Справедливость - это часть души; следовательно, Справедливость - это не живое существо. Похоже, что я трачу время на то, что является общепризнанным фактом; ибо подобную тему следовало бы осуждать, а не обсуждать. И нет двух одинаковых живых существ. Рассмотрим тела всех существ: каждое из них имеет свой особый цвет, форму и размер. 16. И среди других причин восхищаться гением Божественного Творца, я полагаю, есть вот что: среди всего этого изобилия нет повторения; даже кажущиеся похожими вещи при сравнении оказываются непохожими. Бог создал все то огромное количество листьев, которые мы видим: на каждом, однако, нанесен свой особый рисунок. Все многочисленные животные: ни одно не похоже на другое по размеру – всегда какая-то разница! Творец поставил перед собой задачу создать непохожие и неравные вещи, которые отличаются друг от друга; но все добродетели, как утверждает ваш аргумент, равны. Следовательно, они не живые существа.
17. Каждое живое существо действует само по себе; но добродетель ничего не делает сама по себе; она должна действовать совместно с человеком. Все живые существа либо одарены разумом, как люди и боги, либо иррациональны, как звери и крупный рогатый скот. Добродетели, в любом случае, разумны; и все же они не люди и не боги; следовательно, они не живые существа. 18. Каждое живое существо, обладающее разумом, бездействует, если оно сначала не возбуждено каким-либо внешним впечатлением; затем приходит импульс, и, наконец, согласие подтверждает этот импульс. Теперь я объясню, что такое согласие. Предположим, что мне следует прогуляться: я действительно хожу, но только после того, как произнесу команду самому себе и одобрю это свое мнение. Или предположим, что я должен сесть сам; я действительно сажусь, но только после того же процесса. Это согласие не является частью добродетели. 19. Ибо давайте предположим, что это Благоразумие; как Благоразумие согласится с мнением: “Я должен прогуляться”? Природа этого не допускает. Ибо Благоразумие заботится об интересах своего обладателя, а не о самом себе. Благоразумие не может ходить или сидеть. Соответственно, она не обладает силой согласия и не является живым существом, обладающим разумом. Но если добродетель - живое существо, то она рациональна. Но это нерационально; следовательно, это не живое существо. 20. Если добродетель - это живое существо, а добродетель – это Благо, то разве каждое Благо не является живым существом? Это так. Наша школа исповедует это.
Итак, спасти жизнь отца - это Благо; также хорошо разумно высказывать свое мнение в сенате и выносить справедливые суждения; следовательно, акт спасения жизни отца - это живое существо, а также акт высказывания разумных мнений. Мы зашли в этом абсурдном споре так далеко, что вы не можете удержаться от откровенного смеха: мудрое молчание - благо, как и скромный обед; следовательно, молчание и трапеза - живые существа. 21. Воистину, я никогда не перестану щекотать свой разум и забавляться этой милой чепухой. Справедливость и Храбрость, если они являются живыми существами, безусловно, принадлежат земле. Теперь каждое земное живое существо мерзнет, или голодает, или испытывает жажду; следовательно, Справедливость остывает, Храбрость испытывает голод, а Доброта жаждет питья!
22. И что дальше? Не следует ли мне спросить наших достопочтенных оппонентов, какую форму имеют эти живые существа? Это человек, или лошадь, или дикий зверь? Если им придать круглую форму, как у бога, я спрошу, одинаково ли округлы жадность, роскошь и безумие. Ибо они тоже являются “живыми существами”. Если я обнаружу, что они придают округлую форму и им, я зайду так далеко, что спрошу, является ли скромная походка живым существом; они должны признать это, согласно своим аргументам, и продолжить утверждать, что походка - это живое существо, причем округлое живое существо!
23. Теперь не воображайте, что я первый в нашей школе, кто говорит не по правилам, а имеет собственное мнение: Клеант и его ученик Хрисипп не смогли прийти к согласию в определении акта ходьбы. Клеант утверждал, что это был дух, переданный стопам от изначальной сущности, в то время как Хрисипп утверждал, что это была изначальная сущность сама по себе. Почему же тогда, следуя примеру самого Хрисиппа, каждому человеку не заявить о своей собственной свободе и не высмеять всех этих “живых существ”, которых так много, что сама вселенная не может их вместить? 24. Кто-то мог бы сказать: “Добродетелей не так уж много в жизни, и все же они живые существа. Ибо точно так же, как индивид может быть и поэтом, и оратором в одном лице, точно так же эти добродетели являются живыми существами, но их не так уж много. Душа одна и та же; она может быть в одно и то же время справедливой, благоразумной и храброй, придерживаясь определенного отношения к каждой добродетели”. 25. Спор урегулирован, и поэтому мы пришли к согласию. Ибо я тем временем признаю, что душа - это живое существо, при условии, что позже я смогу отдать свой окончательный голос; но я отрицаю, что действия души являются живыми существами. В противном случае все слова и все стихи были бы живыми; ибо если благоразумная речь - это Благо, а каждое Благо - живое существо, тогда речь - это живое существо. Благоразумная поэтическая строка - это Благо; все живое - это Благо; следовательно, поэтическая строка - это живое существо. Итак, “Arms and the man, которого я пою” - живое существо; но они не могут назвать его округлым, потому что у него шесть футов! 26. “Все это предложение, ” говорите вы, - которое мы сейчас обсуждаем, представляет собой загадочную ткань”. Я раскатываюсь от смеха всякий раз, когда размышляю о том, что солецизмы, варваризмы и силлогизмы - живые существа, и, подобно художнику, я придаю каждому подобающее сходство. Это то, что мы обсуждаем, нахмурив брови? Я не могу сказать сейчас, вслед за Целием: “Какая меланхолическая мелочность!” Это нечто большее; это абсурд. Почему бы нам вместо этого не обсудить что-нибудь полезное и благотворное для нас самих, не поискать, как мы можем достичь добродетелей, и не найти путь, который приведет нас в этом направлении?
27. Не учи меня, присуща ли Храбрость живому существу, но докажи, что ни одно живое существо не может быть счастливым без храбрости, то есть если оно не набралось сил противостоять опасностям и преодолевать все удары случая, репетируя и предвосхищая их нападение. А что такое Храбрость? Это неприступная крепость для нашей смертной слабости; когда человек окружил себя ею, он может держаться без тревог во время жизненной осады; ибо он использует свою собственную силу и свое собственное оружие. 28. В этот момент я хотел бы процитировать вам высказывание нашего философа Посидония: “Никогда не бывает случаев, когда вам нужно считать себя в безопасности, потому что вы владеете оружием Удачи; сражайтесь своим собственным! Фортуна не дает оружия против себя самой; следовательно, люди, вооруженные против своих врагов, безоружны против самой Фортуны”.
29. Александр, конечно, преследовал и обратил в бегство персов, гирканцев, индийцев и все другие расы, которые Восток распространил даже до океана; но сам он, убивая одного друга или теряя другого, лежал во тьме, оплакивая иногда свое преступление, а иногда и потерю; он, победитель стольких царей и народов, был повержен гневом и горем! Ибо он поставил своей целью обрести контроль над всем, кроме своих эмоций. 30. О, какими великими ошибками одержимы люди, которые желают раздвинуть границы своей империи за моря, которые считают себя наиболее процветающими, когда они оккупируют многие провинции своими солдатами и присоединяют новые территории к старым! Мало они знают о том царстве, которое по величию сравнялось с небесами! 31. Самообладание - величайшая заповедь из всех. Пусть она научит меня, какой священной вещью является Справедливость, которая всегда заботится о благе другого и не ищет ничего для себя, кроме своего собственного применения. Это не должно иметь ничего общего с амбициями и репутацией; это должно удовлетворять само себя.
Пусть каждый человек прежде всего убедит себя в этом– “Я должен быть справедлив и без награды”. И этого недостаточно; пусть он убедит себя еще и в этом: “Пусть я получу удовольствие, посвятив себя по собственной воле поддержанию этой благороднейшей из добродетелей”. Пусть все его мысли будут обращены как можно дальше от личных интересов. Вам не нужно искать награды за справедливый поступок; справедливый поступок сам по себе предлагает еще большую отдачу. 32. Закрепите глубоко в своем сознании то, что я отметил коротким отрывком выше: не имеет значения, сколько людей знакомы с вашей честностью. Те, кто желает, чтобы их добродетель рекламировалась, стремятся не к добродетели, а к известности. Разве вы не хотите быть справедливым, не будучи известным? Нет, на самом деле, вам часто приходится быть справедливым и в то же время быть опозоренным. И тогда, если вы мудры, пусть дурная слава, хорошо завоеванная, будет радостью. Прощай.
CXIV. О стиле как зеркале характера
1. Вы спрашивали меня, почему в определенные периоды на первый план выходит дегенеративный стиль речи и как получилось, что человеческий ум скатился к определенным порокам – таким образом, что изложение в одно время приобрело некую напыщенную силу, а в другое стало жеманным и модулированным, как музыка концертного произведения. Вы задаетесь вопросом, почему иногда смелые идеи – более смелые, чем можно было бы предположить, – пользуются популярностью, и почему в других случаях вы встречаетесь с несвязными фразами, полными намеков, в которых вы должны прочесть больше смысла, чем предполагалось для восприятия на слух. Или почему были эпохи, которые сохраняли право на бесстыдное использование метафор. В качестве ответа приведу фразу, которую вы привыкли замечать в популярной речи, – фразу, которую греки превратили в пословицу: “Речь человека подобна его жизни”. 2. Точно так же, как, кажется, говорят действия каждого отдельного человека, так и манера речи людей часто воспроизводит общий характер времени, если моральный дух публики ослабел и отдался изнеженности. Распущенность в речи является доказательством общественной роскоши, если она популярна и модна, а не ограничивается одним или двумя отдельными случаями. 3. Способности человека не могут быть одного рода, а его душа - другого. Если его душа здорова, упорядочена, серьезна и сдержанна, его способности также здравы и трезвы. И наоборот, когда одно вырождается, другое также оскверняется. Разве вы не видите, что если душа человека стала вялой, его конечности волочатся, а ноги двигаются вяло? Если это женственность, то можно определить женственность по самой походке? Что проницательная и уверенная душа ускоряет шаг? Это безумие в душе или гнев (который похож на безумие) ускоряет наши телесные движения от ходьбы к стремительности?
И насколько больше, по–вашему, это влияет на способности человека, которые полностью переплетены с душой, формируясь таким образом, подчиняясь ее командам и выводя отсюда ее законы! 4. То, как жил Меценат, слишком хорошо известно, чтобы сейчас комментировать. Мы знаем, как он ходил, каким женоподобным он был и как он хотел выставить себя напоказ; также, как он не желал, чтобы его пороки остались незамеченными. Что же тогда? Разве развязность его речи не соответствует его небрежному одеянию? Разве его привычки, его слуги, его дом, его жена не менее отчетливы, чем его слова? Он был бы человеком великих сил, если бы шел к своей задаче прямым путем, если бы не боялся быть понятым, если бы не был так свободен в своем стиле речи. Поэтому вы увидите, что его красноречие было красноречием пьяного человека – извилистое, изворачивающееся, безграничное в своей расслабленности.
5. Что может быть более неподходящим, чем слова: “Ручей и берег, покрытый длинношерстным лесом”? И посмотрите, как “мужчины бороздят ла-манш на лодках и, поднимаясь по отмелям, оставляют за собой сады”. Или: “Он завивает свои женские локоны, и чмокает, и воркует, и начинает вздыхать, как лесной лорд, который возносит молитвы, склонив шею”. Или: “Невозрожденная банда, они выискивают людей на пирах, нападают на домочадцев с кубком вина и, надеясь, обрекают на смерть”. Или: “Гений вряд ли смог бы стать свидетелем собственного праздника”; или: “нити крошечных свечей и хрустящая мука”; “матери или жены украшают очаг”.
6. Разве вы не можете сразу представить, прочитав эти слова, что это был тот самый человек, который всегда шествовал по городу в развевающейся тунике? Ибо, даже если он исполнял обязанности отсутствующего императора, он всегда был раздет, когда у него спрашивали подпись. Или что это был тот самый человек, который в качестве судьи на скамье подсудимых, или оратора, или на любом общественном мероприятии появлялся в плаще, накинутом на голову, оставляя открытыми только уши, как беглые рабы миллионера в фарсе? Или что это был тот самый человек, которого в то самое время, когда государство было вовлечено в гражданскую войну, когда город испытывал трудности и находился на военном положении, публично сопровождали два евнуха – оба они были более мужественными, чем он сам? Или что это был мужчина, у которого была всего одна жена, и все же он был женат бесчисленное количество раз? 7. Эти его слова, составленные так неудачно, брошенные так небрежно и расположенные в таком разительном контрасте с обычной практикой, заявляют, что характер их автора был в равной степени необычным, нездоровым и эксцентричным. Безусловно, мы воздаем ему высшую похвалу за его человечность; он был скуп на меч и воздерживался от кровопролития; и он демонстрировал свою силу только в ходе своей разгульной жизни; но он испортил такой нелепой утонченностью стиля эту подлинную похвалу, которой он заслуживал. 8. Ибо очевидно, что на самом деле он был не мягким, а женоподобным, о чем свидетельствует его вводящий в заблуждение порядок слов, перевернутые выражения и удивительные мысли, которые часто содержат что-то великое, но, находя выражение, становятся бессильными. Можно было бы сказать, что ему вскружил голову слишком большой успех.
В этом виноват иногда сам человек, а иногда его эпоха. 9. Когда процветание распространило роскошь повсюду, мужчины начинают уделять больше внимания своей внешности. Затем они сходят с ума по мебели. Затем они уделяют внимание своим домам – как занять в них больше места, как если бы это были загородные дома, как заставить стены блестеть мрамором, привезенным из-за морей, как украсить крышу золотом, чтобы она соответствовала яркости инкрустированных полов. После этого они переносят свой изысканный вкус на обеденный стол, пытаясь заслужить одобрение новизной и отклонениями от обычного порядка подачи блюд, чтобы блюда, которые мы привыкли подавать в конце трапезы, могли быть поданы первыми, и чтобы уезжающие гости могли отведать те блюда, которые в прежние дни подавались перед ними по прибытии.
10. Когда ум приобретает привычку презирать обычные вещи жизни и считать подлым то, что когда-то было обычным, он начинает охотиться и за новинками в речи; теперь он вызывает и демонстрирует устаревшие и старомодные слова; теперь он подбирает даже незнакомые слова или искажает их форму; и теперь смелое и частое метафорическое употребление становится особой чертой стиля в соответствии с модой, которая только что стала преобладающей. 11. Некоторые сокращают свои мысли, надеясь произвести хорошее впечатление, оставляя смысл под сомнением и заставляя слушателя подозревать собственную неумелость. Некоторые останавливаются на них и удлиняют их. Другие тоже приближаются к недостатку – ибо мужчина действительно должен это делать, если надеется добиться впечатляющего эффекта, – но на самом деле любят недостаток сам по себе. Короче говоря, всякий раз, когда вы замечаете, что критикам нравится дегенеративный стиль, вы можете быть уверены, что персонаж также отклонился от правильного стандарта.
Точно так же, как роскошные банкеты и изысканная одежда являются признаками болезни в государстве, точно так же небрежный стиль, если он популярен, показывает, что разум (который является источником этого слова) потерял равновесие. В самом деле, вам не следует удивляться тому, что продажные высказывания приветствуются не только более убогой толпой, но и нашей более культурной толпой; ибо они различаются только своей одеждой, а не суждениями. 12. Вы, возможно, удивитесь, что не только последствия пороков, но даже сами пороки вызывают одобрение. Ибо так было всегда: ни одна человеческая способность никогда не одобрялась без того, чтобы что-то не было прощено. Покажите мне любого человека, каким бы знаменитым он ни был; я могу сказать вам, что именно простил ему его возраст и что именно его возраст намеренно упустил из виду. Я могу показать вам многих людей, чьи пороки не причинили им никакого вреда, и немало таких, кому эти пороки даже помогли. Да, я покажу вам людей с высочайшей репутацией, созданных в качестве образцов для нашего восхищения; и все же, если вы попытаетесь исправить их ошибки, вы уничтожите их; ибо пороки настолько переплетены с добродетелями, что они увлекают за собой и добродетели. 13. Более того, стиль не имеет фиксированных законов; он меняется в зависимости от обычаев людей и никогда не остается неизменным в течение какого-либо периода времени. Многие ораторы в своем словарном запасе обращаются к более ранним эпохам, говоря на языке Двенадцати Таблиц. Гракх, Красс и Курион, по их мнению, слишком утонченны и современны; так что вернемся к Аппию и Корунканию! И наоборот, некоторые мужчины в своем стремлении не придерживаться ничего, кроме поношенных и общепринятых обычаев, впадают в будничный стиль. 14. Эти два класса, каждый по-своему, являются дегенеративными; и не менее дегенеративно не использовать никаких слов, кроме тех, которые бросаются в глаза, высокопарно звучат и поэтичны, избегая того, что знакомо и находится в обычном употреблении. Я считаю, что один из них столь же ошибочен, как и другой: один класс неоправданно сложен, другой неоправданно небрежен; первые удаляют ногу, вторые - даже подмышку.
15. Давайте теперь обратимся к расстановке слов. В этой области я могу показать вам бесчисленные разновидности недостатков! Некоторые выступают за резкость и неровный стиль, намеренно нарушая все, что кажется плавным изложением. У них были бы толчки при всех переходах; они считают сильным и мужественным все, что производит неравномерное впечатление на слух. У некоторых других это не столько “аранжировка” слов, сколько музыкальное сопровождение; настолько льстив и мягок их скользящий стиль. 16. А что мне сказать об этой договоренности, при которой слова откладываются и, после долгого ожидания, просто умудряются появиться в конце периода? Или опять в том мягко завершающем стиле, в стиле Цицерона, с постепенным и мягко уравновешенным спуском, всегда одинаковым и всегда с обычной расстановкой ритма! Вина не только в стиле предложений, если они либо мелочные и ребяческие, либо унизительные, с большей смелостью, чем должна позволять скромность, или если они цветистые и приторные, или если они заканчиваются пустотой, создавая простой звук и ничего больше.
17. Какой-то человек делает эти пороки модными – какой-то человек, который контролирует красноречие дня; остальные следуют его примеру и передают эту привычку друг другу. Таким образом, когда Саллюстий был в зените своей славы, фразы обрывались, слова неожиданно заканчивались, а малопонятная лаконичность приравнивалась к элегантности. Л. Аррунций, человек редкой простоты, автор исторического труда о Пунической войне, был членом и решительным сторонником школы Саллюстия. У Саллюстия есть фраза: exercitum argento fecit, означающая, таким образом, что он набрал армию с помощью денег. Аррунтию начала нравиться эта идея; поэтому он вставил глагол facio во всю свою книгу. Следовательно, в одном отрывке, fugam nostris fecere; в другом, Hiero, rex Syracusanorum, bellum fecit; и в другом, quae audita Panhormitanos dedere Romanis fecere. 18. Я просто хотел дать вам почувствовать; вся его книга пронизана подобными вещами. То, что Саллюстий приберегал для случайного употребления, Аррунций превращает в частую и почти постоянную привычку - и на то была причина: Саллюстий использовал слова так, как они приходили ему на ум, в то время как другой автор отправился на их поиски. Итак, вы видите результаты копирования пороков другого человека. 19. И снова Саллюстий сказал: aquis hiemantibus. Аррунций в своей первой книге о Пунической войне использует слова: repente hiemavit tempestas. И в другом месте, желая описать исключительно холодный год, он говорит: totus hiemavit annus. И в другом отрывке: inde sexaginta onerarias leves претер военный и необходимый наутарум, человек аквилонский мисит; и он продолжает подкреплять многие отрывки этой метафорой. В определенном месте Саллюстий приводит слова: inter arma civilia aequi bonique famas petit; и Аррунций не может удержаться от того, чтобы сразу же, в первой книге, упомянуть, что были обширные “напоминания” о Регуле.
20. Эти и подобные недостатки, подражание которым накладывает отпечаток на чей-либо стиль, не обязательно являются признаками распущенности или испорченности ума; ибо они обязательно должны быть личными и присущими только писателю, позволяя по ним судить о темпераменте конкретного автора; точно так же, как сердитый человек говорит сердито, легковозбудимый - вспыльчиво, а женоподобный - мягко и не сопротивляющийся. 21. Вы замечаете эту тенденцию у тех, кто выщипывает или редеет свои бороды, или кто тщательно подстригает и бреет верхнюю губу, сохраняя остальные волосы и позволяя им расти, или у тех, кто носит плащи диковинных цветов, кто носит прозрачные тоги и кто никогда не снисходит до того, чтобы делать что-либо, что ускользнуло бы от всеобщего внимания; они стараются возбудить и привлечь внимание мужчин и мирятся даже с порицанием, при условии, что могут рекламировать себя. Таков стиль Мецената и всех остальных, кто сбивается с пути не случайно, а сознательно и добровольно. 22. Это результат великого зла в душе. Как и в случае с выпивкой, язык не заплетается до тех пор, пока разум не сдастся под его тяжестью и не уступит или не выдаст себя; так что опьянение стилем – ибо как еще, кроме этого, я могу это назвать? – никогда никому не доставляет хлопот, если только душа не начинает шататься. Поэтому я говорю: заботьтесь о душе; ибо из души исходят наши мысли, из души - наши слова, из души - наши склонности, наши выражения и сама наша походка. Когда душа здорова и сильна, стиль тоже энергичный, напористый, мужественный; но если душа теряет равновесие, все остальное превращается в руины.
23. Если только король будет в безопасности, ваш рой выживет
Гармонично; если он умрет, пчелы взбунтуются.
Душа - наш король. Если это безопасно, другие функции остаются на службе и служат с послушанием; но малейшее нарушение равновесия в душе заставляет их колебаться вместе с ней. А когда душа поддается удовольствию, ее функции и поступки ослабевают, и любое начинание исходит из нервозного и непостоянного источника. 24. Продолжаю использовать это сравнение– наша душа в одно время - царь, в другое - тиран. Король, поскольку он уважает вещи благородные, следит за благополучием вверенного его попечению органа и не отдает этому органу никаких низменных приказов. Но неконтролируемая, страстная и женоподобная душа превращает царствование в самое ужасное и отвратительное качество – тиранию; тогда она становится добычей неконтролируемых эмоций, которые преследуют ее по пятам, поначалу ликуя, конечно, подобно черни, праздно пресыщающейся щедростью, которая в конечном итоге погубит ее и испортит то, что она не может потребить. 25. Но когда болезнь постепенно подтачивает силы, а привычка к роскоши проникает в костный мозг и сухожилия, такая душа ликует при виде конечностей, которые из-за своего чрезмерного баловства она сделала бесполезными; вместо своих собственных удовольствий она рассматривает удовольствия других; она становится посредником и свидетелем страстей, которые в результате самоудовлетворения она больше не может чувствовать. Изобилие удовольствий не столько приятно этой душе, сколько горько, потому что она не может проглотить все лакомства прошлого через перегруженное горло и желудок, потому что она больше не может кружиться в лабиринте евнухов и любовниц, и это вызывает меланхолию, потому что большая часть ее счастья отрезана из-за ограничений тела.
26. Разве это не безумие, Луцилий, что никто из нас не задумывается о том, что он смертен? Или слаб? Или опять же, что он всего лишь один индивидуум? Взгляните на наши кухни и поваров, которые суетятся у стольких очагов; неужели, по-вашему, вся эта суета и приготовление пищи происходят ради одного желудка? Взгляните на старые сорта вина и склады, заполненные урожаями многих эпох; думаете ли вы, что это единый желудок, который должен принимать хранящееся вино, запечатанное именами стольких консулов и собранное со стольких виноградников? Посмотрите и отметьте, во скольких регионах люди пашут землю и сколько тысяч фермеров возделывают землю; неужели, по-вашему, на Сицилии и в Африке выращивают урожай для одного желудка? 27. Мы были бы разумны, а наши желания - более разумны, если бы каждый из нас оценил себя, а также свои телесные потребности и понял, как мало он может потреблять и за какой короткий срок! Но ничто так не поможет вам обрести умеренность, как частая мысль о том, что жизнь здесь, внизу, коротка и ненадежна; что бы вы ни делали, относитесь с уважением к смерти. Прощайте.
CXV. О поверхностных благословениях
1. Я бы хотел, мой дорогой Луцилий, чтобы ты не был слишком разборчив в отношении слов и их расположения; у меня есть дела поважнее, которые я могу поручить твоему попечению. Вам следует искать, что написать, а не как это написать – и даже не с целью написать, а с целью прочувствовать это, чтобы вы могли таким образом сделать то, что вы прочувствовали, более своим и, так сказать, наложить на это печать. 2. Всякий раз, когда вы замечаете слишком тщательный и отшлифованный стиль, вы можете быть уверены, что ум также не менее поглощен мелкими вещами. По-настоящему великий человек говорит неформально и легко; что бы он ни говорил, он говорит с уверенностью, а не с болью.
Вы знакомы с молодыми денди, аккуратными в том, что касается их бород и локонов, только что вынутых из картонной коробки; вы никогда не можете ожидать от них ни силы, ни здравомыслия. Стиль - это одеяние мысли: если его подстричь, или покрасить, или обработать, это показывает, что в уме есть дефекты и определенное количество изъянов. Изысканная элегантность - это не мужественный наряд. 3. Если бы у нас была привилегия заглянуть в душу хорошего человека, о, какое прекрасное, святое, великолепное, милостивое и сияющее лицо увидели бы мы – сияющее, с одной стороны, справедливостью и воздержанием, с другой - храбростью и мудростью! И, помимо всего этого, бережливость, умеренность, выносливость, утонченность, приветливость и – хотя в это трудно поверить – любовь к ближним, то Хорошее, что так редко встречается в человеке, - все это пролило бы свою славу на эту душу. Здесь также предусмотрительность сочетается с элегантностью и, как следствие, с высочайшим величием души (благороднейшей из всех этих добродетелей) – поистине, какое очарование, о небеса, какому авторитету и достоинству они придали бы! Какое чудесное сочетание нежности и силы! Никто не мог бы назвать такое лицо привлекательным, не назвав его также и благоговейным. 4. Если бы кто-то мог узреть такое лицо, более возвышенное и лучезарное, чем привыкли видеть глаза смертных, разве он не остановился бы, словно онемев от посещения свыше, и не произнес бы безмолвную молитву, говоря: “Да будет дозволено взглянуть на это!”? И затем, воодушевленные ободряющей добротой выражения его лица, не должны ли мы преклониться и поклониться? Не должны ли мы, после долгого созерцания гораздо более возвышенного лица, превосходящего те, на которые мы привыкли смотреть, с кроткими глазами, но все же сверкающими животворящим огнем, - не должны ли мы тогда, я говорю, с благоговением и трепетом произнести эти знаменитые строки нашего поэта Вергилия:
5. О дева, слова слабы! Твое лицо больше
Лучше смертного, и голос твой звучит гораздо слаще,
Чем у смертного человека; . . . . . . . . . . . . . .
Будь ты благословен; и, кто бы ты ни был, облегчи
Наше тяжелое бремя.
И такое видение действительно станет для нас настоящей помощью и облегчением, если мы будем готовы поклоняться ему. Но это поклонение не состоит в забое откормленных быков, или в развешивании подношений из золота или серебра, или в пересыпании монет в храмовую сокровищницу; скорее, оно заключается в благоговейной и честной воле.
6. Я заявляю вам, что нет никого из нас, кто не воспылал бы любовью к этому образу добродетели, если бы только у него была привилегия созерцать его; ибо сейчас есть много вещей, которые мешают нашему видению, пронизывая его слишком сильным светом или закупоривая слишком густой тьмой. Однако, если, подобно тому, как обычно используются определенные лекарства для обострения и прояснения зрения, мы также пожелаем освободить наш мысленный взор от помех, мы сможем воспринимать добродетель, даже если она скрыта в теле, даже если бедность стоит на пути, и даже если низость и бесчестие преграждают путь. Тогда, говорю я, мы узрим эту истинную красоту, даже если она будет заглушена непривлекательностью. 7. И наоборот, мы получим представление о зле и омертвляющих влияниях отягощенной скорбью души - несмотря на помехи, возникающие в результате повсеместного блеска богатства, которое мелькает вокруг, и несмотря на ложный свет – официального положения с одной стороны или великой власти с другой, – который безжалостно бьет по зрителю.
8. Тогда в наших силах будет понять, насколько презренными являются вещи, которыми мы восхищаемся, – подобно детям, которые рассматривают каждую игрушку как ценную вещь, которые дорожат ожерельями, купленными за сущий пенни, как более дорогими, чем их родители или братья. И в чем же тогда, как говорит Аристо, разница между нами и этими детьми, кроме того, что мы, старшие, сходим с ума по картинам и скульптурам и что наша глупость обходится нам дороже? Детям нравится гладкая и пестрая галька, которую они подбирают на пляже, а мы восхищаемся высокими колоннами из мрамора с прожилками, привезенными либо из египетских песков, либо из африканских пустынь, чтобы поддерживать колоннаду или обеденный зал, достаточно большой, чтобы вместить городскую толпу; 9. мы восхищаемся стенами, облицованными тонким слоем мрамора, хотя прекрасно знаем, какие дефекты скрывает мрамор. Мы обманываем собственное зрение, и когда мы покрываем наши потолки золотом, что еще это, как не ложь, от которой мы получаем такое удовольствие? Ибо мы знаем, что под всей этой позолотой скрывается какое-то уродливое дерево.
Такое поверхностное украшение распространяется не только на стены и потолки; более того, все знаменитые люди, которых вы видите расхаживающими с гордо поднятой головой, не имеют ничего, кроме сусального благополучия. Загляните ниже, и вы поймете, сколько зла скрывается под этим тонким слоем названий. 10. Обратите внимание на тот самый товар, который привлекает внимание стольких магистратов и многих судей и который создает как магистратов, так и судей – я говорю, что деньги, которые с тех пор, как к ним стали относиться с уважением, привели к разрушению истинной чести вещей; мы становимся попеременно торговцами и товаром, и нас интересует не то, что вещь представляет собой на самом деле, а сколько она стоит; мы выполняем обязанности, если это окупается, или пренебрегаем ими, если окупается, и мы следуем честным курсом, пока он оправдывает наши ожидания, готовые свернуть на противоположный курс, если недобросовестное поведение оправдает наши ожидания. обещай больше. 11. Наши родители привили нам уважение к золоту и серебру; в ранние годы эта жажда была заложена в нас, поселившись глубоко внутри нас и усиливаясь вместе с нашим ростом. Кроме того, вся нация, хотя и расходится во мнениях по всем остальным вопросам, соглашается в этом; это то, что они уважают, это то, чего они просят для своих детей, это то, что они посвящают богам, когда хотят выразить свою благодарность – как будто это величайшее из всех достояний человека! И, наконец, общественное мнение дошло до того, что бедность - это шипение и поношение, презираемое богатыми и ненавистное бедным.
12. К рассказу также добавляются стихи поэтов – стихи, которые разжигают наши страсти, стихи, в которых богатство восхваляется так, как будто это единственная заслуга и слава смертного человека. Люди, похоже, думают, что бессмертные боги не могут дать лучшего дара, чем богатство, или даже обладать чем–то лучшим:
13. Дворец бога Солнца, украшенный высокими колоннами,
И ярко сверкающий золотом.
Или они описывают колесницу Солнца:
Золотая была ось, золотая, как шест,
И позолоти шины, которыми покрыты вращающиеся колеса,
И посеребри все спицы внутри колес.
И, наконец, когда они восхваляют эпоху как лучшую, они называют ее “Золотым веком”. 14. Даже среди греческих трагических поэтов есть такие, кто считает шкуру лучше, чем чистоту, обоснованность или хороший отчет:
Называй меня негодяем, только богатым!
Все спрашивают, насколько велико мое богатство, но никто
Добра ли моя душа.
Никто не спрашивает о средствах или источнике вашего состояния,
Но только то, как это складывается.
Все люди стоят столько, сколько у них есть.
Чем нам больше всего стыдно обладать?
Ничего!
Если богатство благословит меня, я буду любить жить;
И все же я предпочел бы умереть бедняком.
Человек благородно умирает в погоне за богатством.
Деньги - это благословение для человечества,
Не может сравниться ни с материнской любовью, ни с шепелявостью
детей, ни с честью, подобающей отцу.
И если сладость взгляда влюбленного
Хотя бы наполовину так очаровательна, Любовь по праву побудит
сердца богов и людей к обожанию.
15. Когда эти последние процитированные строки были произнесены на представлении одной из трагедий Еврипида, вся публика единодушно встала, чтобы улюлюкать актера и убрать пьесу со сцены. Но Еврипид вскочил на ноги, потребовал слушания и попросил их дождаться заключения и увидеть судьбу, уготованную этому человеку, который охотился за золотом. Беллерофонту в этой конкретной драме предстояло понести наказание, которое полагается всем людям в драме жизни. 16. Ибо за все жадные поступки приходится расплачиваться; хотя жадность сама по себе является достаточным наказанием. Каких слез и труда требуют от нас деньги! Жадность отвратительна в том, чего она жаждет, и отвратительна в том, что она выигрывает! Подумайте также о ежедневных заботах, которые терзают каждого собственника пропорционально размеру его прибыли! Обладание богатством означает еще большую душевную муку, чем приобретение богатства. И как мы скорбим о своих потерях – потерях, которые тяжело ложатся на нас и все же кажутся еще более тяжелыми! И, наконец, хотя Удача может оставить нашу собственность нетронутой, все, что мы не можем получить дополнительно, является чистой потерей!
17. “Но, ” скажете вы мне, - люди называют этого человека счастливым и богатым; они молятся о том, чтобы однажды сравняться с ним в богатстве”. Совершенно верно. Что же тогда? Думаете ли вы, что в жизни есть что-то более жалкое, чем страдание и ненависть? Если бы те, кто обречен жаждать богатства, могли сравнить свои впечатления с богатым человеком! Если бы те, кто обречен стремиться к политическим постам, могли совещаться с честолюбивыми людьми, достигшими самых желанных почестей! Тогда они, несомненно, изменили бы свои молитвы, видя, что эти вельможи всегда жаждут новых выгод, осуждая то, что уже позади них. Ибо в мире нет никого, кто был бы доволен своим процветанием, даже если оно приходит к нему в бегах. Мужчины жалуются на свои планы и результат их осуществления; они всегда предпочитают то, чего им не удалось добиться.
18. Итак, философия может решить за вас эту проблему и, на мой взгляд, дать вам величайшее благо, которое только существует, – отсутствие сожаления о собственном поведении. Это верное счастье; никакая буря не может нарушить его; но вас не проведут безопасно никакие тонко сплетенные слова или любой мягко струящийся язык. Пусть слова звучат так, как им заблагорассудится, при условии, что только ваша душа сохраняет свой собственный надежный порядок, при условии, что ваша душа велика и невозмутимо придерживается своих идеалов, довольна собой из-за тех самых вещей, которые не нравятся другим, душа, которая считает жизнь испытанием своего прогресса и верит, что ее знания точно пропорциональны ее свободе от желаний и свободе от страха. Прощай.
CXVI. О самоконтроле
1. Часто поднимался вопрос, что лучше - умеренные эмоции или их полное отсутствие. Философы нашей школы отвергают эмоции; перипатетики держат их в узде. Я, однако, не понимаю, как какая-либо промежуточная болезнь может быть полезной. Не бойтесь; я не лишаю вас каких-либо привилегий, которые вы не хотите терять! Я буду добр и снисходителен к целям, к которым вы стремитесь, – к тем, которые вы считаете необходимыми для нашего существования, или полезными, или приятными; я просто избавлюсь от порока. Ибо после того, как я наложу свои запреты на желания, я все равно позволю тебе желать, чтобы ты мог делать те же самые вещи бесстрашно и с большей точностью суждений, и даже испытывать удовольствия больше, чем раньше; и как эти удовольствия могут помочь тебе с большей готовностью откликаться на твой зов, если ты их господин, а не раб!
2. “Но, ” возражаете вы, - для меня естественно страдать, когда я теряю друга; предоставьте некоторые привилегии слезам, которые имеют право литься! Также естественно поддаваться влиянию людских мнений и быть отвергнутым, когда они неблагоприятны; так почему же вы не должны позволять мне проявлять такое благородное отвращение к дурному мнению?”
Нет порока, которому не хватало бы оправдания; нет порока, который вначале не был бы скромным и к которому легко прибегнуть; но впоследствии беда распространяется еще шире. Если вы позволите этому начаться, вы не сможете быть уверены в его прекращении. 3. Каждая эмоция в начале слаба. Впоследствии оно пробуждается и набирает силу благодаря прогрессу; его легче предотвратить, чем отказаться от него. Кто не признает, что все эмоции проистекают как бы из определенного естественного источника? Природа наделила нас интересом к нашему собственному благополучию; но сам этот интерес, если им чрезмерно потакать, становится пороком. Природа смешала удовольствие с необходимыми вещами – не для того, чтобы мы искали удовольствия, а для того, чтобы добавление удовольствия могло сделать необходимые средства существования привлекательными для наших глаз. Если он предъявляет собственные права, это роскошь.
Поэтому давайте сопротивляться этим недостаткам, когда они требуют доступа, потому что, как я уже сказал, легче отказать им в доступе, чем заставить их уйти. 4. И если вы плачете: “Человеку должно быть позволено определенное количество горя и определенное количество страха”. Я отвечаю, что “определенное количество” может быть слишком долгим, и что оно не прекратится, когда вы того пожелаете. Мудрый человек может безопасно контролировать себя, не впадая в чрезмерную тревогу; он может сдерживать свои слезы и радости по своему желанию; но в нашем случае, поскольку возвращаться по своим следам нелегко, лучше вообще не продвигаться вперед. 5. Я думаю, что Панэций дал очень точный ответ некоему юноше, который спросил его, должен ли мудрец становиться любовником: “Что касается мудреца, мы увидим позже; но ты и я, которые пока еще далеки от мудрости, не должны позволять себе впасть в состояние беспорядка, бесконтрольности, порабощения другим, презрения к самим себе. Если наша любовь не отвергнута, мы взволнованы ее добротой; если ее презирают, мы воспламеняемся нашей гордыней. Легко завоеванная любовь причиняет нам такую же боль, как и та, которую трудно завоевать; мы захвачены тем, что уступчиво, и боремся с тем, что тяжело. Поэтому, зная нашу слабость, давайте сохранять спокойствие. Давайте не будем подвергать этот неустойчивый дух искушениям выпивки, или красоты, или лести, или чего-либо еще, что уговаривает и манит ”.
6. Теперь то, что Панэций ответил на вопрос о любви, может быть применено, я полагаю, ко всем эмоциям. Давайте, насколько это в наших силах, отступать со скользких мест; даже на сухой земле достаточно трудно твердо стоять. 7. Я знаю, что на этом этапе вы предъявите мне обычную жалобу на стоиков: “Ваши обещания слишком велики, а советы слишком суровы. Мы всего лишь манекены, неспособные отказать себе во всем. Мы будем скорбеть, но не в большой степени; мы будем испытывать желания, но в умеренных количествах; мы дадим волю гневу, но будем умиротворены”. 8. И знаете ли вы, почему у нас нет сил достичь этого стоического идеала? Это потому, что мы отказываемся верить в свою силу. Нет, конечно, здесь играет роль кое-что еще: это потому, что мы влюблены в свои пороки; мы поддерживаем их и предпочитаем находить им оправдания, а не избавляться от них. Мы, смертные, от природы наделены достаточной силой, если только мы используем эту силу, если только мы сконцентрируем наши силы и призовем их всех помочь нам или, по крайней мере, не мешать нам. Причина - нежелание, отговорка, неумение. Прощай.
CXVII. О реальной этике как превосходящей силлогистические тонкости
1. Вы создадите мне много неприятностей и бессознательно втянете меня в большую дискуссию и доставите немало хлопот, если будете задавать такие мелкие вопросы, как эти; ибо, решая их, я не могу не соглашаться с моими коллегами-стоиками, не подрывая своего положения среди них, и я не могу подписаться под такими идеями, не ущемляя своей совести. Ваш вопрос заключается в том, истинно ли убеждение стоиков в том, что мудрость - это Благо, но что быть мудрым нехорошо. Сначала я изложу точку зрения стоиков, а затем наберусь смелости высказать свое собственное мнение.
2. Мы, представители школы Стоиков, верим, что Добро телесно, потому что Добро активно, а все, что активно, телесно. То, что хорошо, полезно. Но, чтобы быть полезным, оно должно быть активным; поэтому, если оно активно, оно телесно. Они (стоики) заявляют, что мудрость - это Благо; отсюда следует, что мудрость также следует называть телесной. 3. Но они не думают, что мудрость может оцениваться на той же основе. Ибо оно бестелесно и является принадлежностью чего-то другого, другими словами, мудрости; следовательно, оно ни в коем случае не является активным или полезным.
“Что же тогда?” - следует ответ. “Почему мы не говорим, что быть мудрым - это Благо?” Мы действительно так говорим, но только имея в виду то, от чего это зависит, – другими словами, саму мудрость. 4. Позвольте мне рассказать вам, какие ответы дают другие философы на эти возражения, прежде чем я сам начну формировать свое собственное кредо и займу свое место совершенно на другой стороне. “Если судить в таком свете, - говорят они, - то даже счастливая жизнь не является Благом. Волей-неволей такие люди должны были бы ответить, что счастливая жизнь - это Благо, но что жить счастливо нехорошо”. 5. И это возражение также выдвигается против нашей школы: “Вы хотите быть мудрыми. Следовательно, быть мудрым - это то, чего следует желать. И если это то, чего следует желать, это Благо ”. Поэтому наши философы вынуждены искажать свои слова и вставлять другой слог в слово “желаемый” – слог, который наш язык обычно не позволяет вставлять. Но, с вашего разрешения, я добавлю это. “То, что является благом, - говорят они, - это то, чего следует желать; желанная вещь - это то, что выпадает на нашу долю после того, как мы достигли Блага. Ибо желаемое не ищется как Благо; оно является дополнением к Благу после того, как Благо достигнуто”.
6. Я сам не придерживаюсь той же точки зрения, и я полагаю, что наши философы пришли к этому аргументу, потому что они уже связаны первым звеном в цепи и по этой причине не могут изменить свое определение. Люди привыкли во многом соглашаться с вещами, которые все люди считают само собой разумеющимися; в наших глазах тот факт, что все люди согласны с чем-то, является доказательством его истинности. Например, мы приходим к выводу, что боги существуют, среди прочего, по этой причине – что в каждом человеке заложена идея о божестве, и нет народа, находящегося настолько за пределами досягаемости законов и обычаев, что он не верил бы, по крайней мере, в каких-либо богов. И когда мы обсуждаем бессмертие души, на нас в немалой степени влияет общее мнение человечества, которое либо боится духов низшего мира, либо поклоняется им. Я максимально использую это общее убеждение: вы не найдете никого, кто не считал бы, что мудрость - это Благо, и быть мудрым тоже. 7. Я не буду взывать к населению, как побежденный гладиатор; давайте сойдемся в рукопашной схватке, используя наше собственное оружие.
Когда что-то воздействует на данный объект, происходит ли это вне объекта, на который оно воздействует, или внутри объекта, на который оно воздействует? Если оно находится внутри объекта, на который воздействует, оно такое же материальное, как и объект, на который оно воздействует. Ибо ничто не может повлиять на другой объект, не коснувшись его, а то, к чему прикасается, телесно. Если оно находится снаружи, оно удаляется после воздействия на объект. А удаление означает движение. А то, что обладает движением, является материальным. 8. Я полагаю, вы ожидаете, что я стану отрицать, что ”гонка“ отличается от ”бега“, что "жара” отличается от “быть горячим”, что ”свет“ отличается от "излучать свет”. Я допускаю, что эти пары различаются, но считаю, что они не относятся к отдельным классам. Если хорошее здоровье - безразличное качество, то и быть в добром здравии то же самое относится и к красоте. Если справедливость - это Благо, то и быть справедливым- тоже. И если низость - это зло, то быть низменным – такое же зло, как если воспаленные глаза - это зло, то состояние воспаленных глаз тоже является злом. Вы можете быть уверены, что ни одно качество не может существовать без другого. Тот, кто мудр, - это человек мудрости; тот, кто является человеком мудрости, мудр. Это настолько верно, что мы не можем сомневаться в том, что качество одного равно качеству другого, что они оба рассматриваются определенными людьми как одно и то же.
9. Однако вот вопрос, который я был бы рад задать: допустим, что все вещи либо хороши, либо плохи, либо безразличны – к какому классу относится мудрость? Люди отрицают, что это Добро; и, поскольку это, очевидно, не зло, следовательно, это должно быть одно из “средств массовой информации”. Но под "средним”, или “безразличным” качеством мы подразумеваем то, что может выпасть на долю плохих не меньше, чем хороших, – такие вещи, как деньги, красота или высокое социальное положение. Но такое качество, как быть мудрым, может выпасть на долю только хорошего человека; следовательно, быть мудрым - это не безразличное качество. И это тоже не зло, потому что оно не может выпасть на долю плохого человека; следовательно, это Благо. То, чем может обладать только хороший человек, является Благом; теперь быть мудрым - это достояние только хорошего человека; следовательно, это Благо. 10. Возражающий отвечает: “Это всего лишь аксессуар мудрости”. Очень хорошо, тогда я спрашиваю, это качество, которое вы называете мудростью - активно ли оно порождает мудрость, или оно пассивно сопутствует мудрости? Оно телесно в любом случае. Ибо то, на что воздействуют, и то, что действует, одинаково телесны; и, если телесно, то каждое из них является Благом. Единственным качеством, которое могло бы помешать ему стать Товаром, была бы бестелесность.
11. Перипатетики верят, что нет различия между мудростью и быть мудрым, поскольку любое из них подразумевает также и другое. Теперь ты полагаешь, что любой человек может быть мудрым, кроме того, кто обладает мудростью? Или что любой, кто мудр, не обладает мудростью? 12. Старые мастера диалектики, однако, проводят различие между этими двумя концепциями; и от них классификация дошла прямо до стоиков. Что это за классификация, я объясню: поле - это одно, а обладание полем - совсем другое; конечно, потому что “обладание полем” относится к владельцу, а не к самому полю. Точно так же мудрость - это одно, а быть мудрым - совсем другое. Я полагаю, вы согласитесь, что это две отдельные идеи – одержимый и обладатель: мудрость - это то, чем человек обладает, и тот, кто мудр, является ее обладателем. Итак, мудрость - это Разум, доведенный до совершенства и развитый до высшей и наилучшей степени. Ибо это искусство жизни. А что такое быть мудрым? Я не могу назвать это “Совершенным Умом”, скорее это то, что выпадает на долю того, кто обладает “совершенным умом”; таким образом, хороший ум - это одно, а так называемое обладание хорошим умом - другое.
13. “Существуют, ” говорится, - определенные естественные классы тел; мы говорим: ‘Это человек", "это лошадь". Затем телесной природе сопутствуют определенные движения ума, которые сообщают что-то о теле. И они обладают определенным существенным качеством, отделенным от тела; например: ‘Я вижу идущего Катона’. Чувства указывают на это, и разум верит этому. То, что я вижу, - это тело, и на этом я концентрирую свои глаза и свой разум. И снова я говорю: ‘Катон гуляет’. То, что я говорю, ” продолжают они, “ это не тело; это определенный декларативный факт, касающийся тела, называемый по–разному "высказыванием", "декларацией", ‘утверждением’. Таким образом, когда мы говорим "мудрость", мы имеем в виду нечто, относящееся к телу; когда мы говорим "он мудр", мы говорим о теле. И это имеет существенное значение, упоминаете ли вы человека напрямую или говорите о нем ”.
14. Предположим пока, что это две отдельные концепции (ибо я еще не готов высказать свое собственное мнение); что мешает существованию еще третьей, которая, тем не менее, Хороша? Некоторое время назад я заметил, что “поле” - это одно, а “владение полем” - совсем другое; конечно, поскольку владелец и одержимый имеют разную природу; последний - это земля, а первый - человек, владеющий землей. Но что касается обсуждаемого сейчас вопроса, то оба имеют одну и ту же природу – обладатель мудрости и сама мудрость. 15. Кроме того, в одном случае то, чем владеют, - это одно, а тот, кто владеет этим, - другое; но в этом случае одержимый и обладатель подпадают под одну и ту же категорию. Поле принадлежит в силу закона, мудрость - в силу природы. Поле может перейти из рук в руки и стать собственностью другого; но мудрость никогда не покидает своего владельца. Соответственно, нет никаких причин, по которым вы должны пытаться сравнивать вещи, которые так непохожи друг на друга. Я начал говорить, что это могут быть две отдельные концепции, и все же обе они могут быть Благами – например, мудрость и мудрец - это две отдельные вещи, и все же вы признаете их одинаково хорошими. И точно так же, как нет возражений против того, чтобы рассматривать и мудрость, и обладателя мудрости как Благо, так нет возражений и против того, чтобы считать благом и мудрость, и обладание мудростью, – другими словами, быть мудрым. 16. Ибо я хочу быть мудрым человеком только для того, чтобы быть мудрым. И что тогда? Разве это не Благо, без обладания которым определенная другая вещь не может быть Благом? Вы, конечно, признаете, что мудрость, данная без права использования, не приветствуется! И в чем заключается польза мудрости? В том, чтобы быть мудрым; это ее самое ценное свойство; если вы откажетесь от этого, мудрость станет излишней. Если процессы пыток являются злом, то и само подвергание пыткам является злом - с той оговоркой, что, действительно, если убрать последствия, первые не являются злом. Мудрость - это состояние “доведенного до совершенства разума”, а быть мудрым - это использовать этот “доведенный до совершенства разум”. Как использование этой вещи может не быть Благом, которое без использования не является Благом? 17. Если я спрошу вас, стоит ли желать мудрости, вы признаете, что это так. Если я спрошу вас, следует ли желать применения мудрости, вы также признаете этот факт; ибо вы говорите, что не получите мудрости, если вам не будет позволено применять ее. Теперь то, чего следует желать, является Благом. Быть мудрым - это применение мудрости, точно так же, как красноречия для произнесения речи или глаз для видения вещей. Следовательно, быть мудрым - это применение мудрости, а применение мудрости должно быть желанным. Следовательно, быть мудрым - это то, чего следует желать; и если это то, чего следует желать, это Благо.
18. Вот, все эти годы я осуждал себя за то, что подражал этим людям в то самое время, когда я предъявляю им обвинение, и тратил слова на предмет, который совершенно ясен. Ибо кто может сомневаться в том, что, если жара - зло, то и быть горячим - зло? Или что, если холод - зло, то быть холодным - зло? Или что, если жизнь хороша, то и быть живымтоже хорошо? Все подобные вопросы находятся на задворках мудрости, а не в самой мудрости. Но наше пристанище должно быть в самой мудрости. 19. Даже если кому-то нравится странствовать, у мудрости есть большие и просторные убежища: мы можем исследовать природу богов, топливо, питающее созвездия, или все многообразие движений звезд; мы можем размышлять, движутся ли наши дела в гармонии со звездами, исходит ли импульс к движению оттуда в умы и тела всех, и даже те события, которые мы называем случайными, ограничены строгими законами и ничто в этой вселенной не является непредвиденным или нерегулируемым в своих вращениях. Подобные темы в настоящее время изъяты из преподавания морали, но они возвышают разум и поднимают его до масштабов предмета, который он обсуждает; однако вопросы, о которых я говорил некоторое время назад, изматывают разум, не обостряя (как утверждаете вы и ваши близкие), а ослабляя его. 20. И я спрашиваю вас, должны ли мы растрачивать это необходимое изучение, которым мы обязаны большим и лучшим темам, на обсуждение вопроса, который, возможно, ошибочен и, безусловно, бесполезен? Какая мне польза от того, что я узнаю, одно ли это - мудрость, а быть мудрым - совсем другое? Какая мне польза от того, что я узнаю, что одно является Благом, а другое нет? Предположим, я рискну и сделаю ставку на эту молитву: “Мудрости тебе и быть мудрым мне!” Мы будем квиты.
21. Попытайся лучше указать мне путь, которым я могу достичь этих целей. Скажи мне, чего следует избегать, к чему стремиться, с помощью каких занятий укрепить мой пошатнувшийся разум, как я могу дать отпор волнам, которые бьют меня о траверз и сбивают с курса, какими средствами я могу справиться со всеми своими бедами и какими средствами я могу избавиться от бедствий, которые обрушились на меня, и от тех, в которые я сам ввергся. Научи меня, как нести бремя горя без стона с моей стороны, и как переносить процветание, не заставляя стонать других; также, как избежать ожидания окончательного и неизбежного конца и отступить по собственной воле, когда мне кажется, что это уместно. 22. Я думаю, что нет ничего низменнее, чем молиться о смерти. Ибо, если ты хочешь жить, зачем ты молишься о смерти? И если ты не хочешь жить, почему ты просишь у богов то, что они дали тебе при рождении? Ибо точно так же, как против твоей воли было решено, что ты когда-нибудь умрешь, так и время, когда ты захочешь умереть, находится в твоих собственных руках. Один факт является для вас необходимостью, другой - привилегией.
23. Недавно я прочитал в высшей степени позорную доктрину, высказанную (еще больший позор ему!) одним ученым джентльменом: “Так пусть же я умру как можно скорее!” Глупец, ты молишься о чем-то, что уже принадлежит тебе! “Так дай же мне умереть как можно скорее!” Возможно, ты состарился, произнося именно эти слова! В любом случае, что здесь может помешать? Никто не удерживает тебя; беги любым путем, который тебе заблагорассудится! Выбери любой уголок Природы и попроси его предоставить тебе средство ухода! Именно они являются элементами, с помощью которых осуществляется мировая работа, – вода, земля, воздух. Все это не более причины жизни, чем пути к смерти. 24. “Так пусть же я умру как можно скорее!” И чего ты желаешь в связи с этим “как можно скорее”? Какой день ты назначаешь для мероприятия? Возможно, это произойдет раньше, чем ты просил в молитве. Подобные слова исходят от слабого ума, от того, кто вызывает жалость такими проклятиями; тот, кто молится о смерти, не хочет умирать. Проси богов о жизни и здоровье; если ты решил умереть, награда смерти - покончить с молитвами.
25. Именно с такими проблемами, мой дорогой Луцилий, нам и следует иметь дело, с помощью таких проблем мы должны формировать свой разум. Это мудрость, это то, что значитбыть мудрым – не вдаваться в пустые тонкости в праздных и мелочных дискуссиях. Судьба поставила перед тобой так много проблем, которые ты еще не решил, и ты все еще сомневаешься? Как глупо отрабатывать удары после того, как ты услышал сигнал к бою! Долой все это фиктивное оружие; тебе нужны доспехи, чтобы сражаться до конца. Скажи мне, какими средствами можно уберечь печаль и страх от беспокойства в моей душе, какими средствами я могу сбросить с себя это бремя скрытых желаний. Сделай что-нибудь! 26. “Мудрость - это благо, но быть мудрым не есть благо”; такие разговоры приводят нас к суждению, что мы не мудры, и выставляют на посмешище всю эту область изучения – на том основании, что она тратит свои усилия на бесполезные вещи. Предположим, вы знали, что этот вопрос также обсуждался: является ли будущая мудрость благом? Ибо, я умоляю вас, как можно сомневаться в том, что амбары не чувствуют тяжести грядущего урожая и что у отрочества нет предчувствий приближения к юной зрелости с какой-либо мускулатурой и силой? Больному человеку в промежуточный период грядущее здоровье помогает не больше, чем бегуну или борцу освежает период покоя, который последует много месяцев спустя. 27. Кто не знает, что то, чему еще предстоит быть, не является Благом по той самой причине, что ему еще предстоит быть? Ибо то, что хорошо, обязательно полезно. И пока что-то не происходит в настоящем, оно не может быть полезным; а если что-то не помогает, это не Благо; если помогает, то это уже есть. Когда-нибудь я стану мудрым человеком; и это Благо будет моим, когда я стану мудрым человеком, но пока его не существует. Сначала вещь должна существовать, затем может быть определенного вида. 28. Как, я спрашиваю вас, может то, что еще ничего не значит, уже быть Благом? И каким лучшим способом вы хотели бы, чтобы вам доказали, что определенной вещи нет, чем сказать: “Это еще должно быть”? Ибо ясно, что нечто, находящееся в пути, еще не наступило. “За этим последует весна”.: Я знаю, что сейчас зима. “За этим последует лето”. Я знаю, что сейчас не лето. На мой взгляд, лучшее доказательство того, что чего-то еще нет, - это то, что этому еще только предстоит быть. 29. Я надеюсь когда-нибудь стать мудрым, но пока я не мудр. Ибо, если бы я обладал этим Добром, я был бы сейчас свободен от этого Зла. Когда-нибудь я стану мудрым; из самого этого факта вы можете понять, что я еще не мудр. Я не могу одновременно жить в этом состоянии Добра и в этом состоянии Зла; эти две идеи не гармонируют, и Зло и Добро не существуют вместе в одном человеке.
30. Давайте отбросим всю эту умную чепуху и поспешим к тому, что принесет нам реальную помощь. Ни один мужчина, который в тревоге бежит за повивальной бабкой для своей дочери в родовых муках, не остановится, чтобы прочитать указ претора или порядок проведения соревнований на играх. Никто из тех, кто мчится спасать свой горящий дом, не будет разглядывать шахматную доску, чтобы порассуждать, как можно освободить заключенную фигуру. 31. Но, боже мой! – В вашем случае со всех сторон сообщают всевозможные новости – ваш дом в огне, ваши дети в опасности, ваша страна на осадном положении, ваше имущество разграблено. Добавьте к этому кораблекрушение, землетрясения и все другие объекты страха; измученный этими неприятностями, находите ли вы время для дел, которые служат просто для умственного развлечения? Вы спрашиваете, в чем разница между мудростью и быть мудрым? Вы завязываете и развязываете узлы, когда над вашей головой висит такая руина? 32. Природа не дала нам такого щедрого и свободного времени, чтобы мы могли тратить его впустую. Заметьте также, как много теряется, даже когда люди очень осторожны: плохое самочувствие лишает людей чего-то одного, а болезнь в семье - другого; в какой-то момент личное, в другой - общественное внимание поглощает бизнес; и все это время сон разделяет с нами нашу жизнь.
Из этого времени, такого короткого и стремительного, которое уносит нас в своем полете, какая польза тратить большую его часть на бесполезные вещи? 33. Кроме того, наш разум привык развлекать, а не лечить себя, получать эстетическое удовольствие от философии, тогда как философия действительно должна быть лекарством. В чем разница между мудростью и быть мудрым, я не знаю; но я точно знаю, что для меня не имеет значения, разбираюсь я в таких вещах или неосведомлен о них. Скажи мне: когда я пойму разницу между мудростью и быть мудрым, стану ли я мудрым?
Почему же тогда ты занимаешь меня словами, а не делами мудрости? Сделай меня храбрее, сделай меня спокойнее, сделай меня равным Судьбе, сделай меня выше ее. И я могу стать ее начальником, если применю для этого все, чему научился. Прощай.
CXVIII. О тщеславии поиска места
1. Вы требовали от меня более частых писем. Но если мы сравним счета, вы не окажетесь на стороне кредитоспособности. Мы действительно договорились, что ваша часть будет первой, что вы напишете первые письма, а я отвечу. Однако я не стану вам перечить; я знаю, что вам можно доверять, поэтому заплачу вперед и все же не поступлю так, как красноречивый Цицерон советует Аттику: “Даже если тебе нечего сказать, пиши все, что придет тебе в голову”. 2. Потому что мне всегда будет о чем написать, даже если опустить все виды новостей, которыми Цицерон наполняет свою корреспонденцию: какой кандидат испытывает трудности, кто борется за счет заемных средств, а кто самостоятельно; кто является кандидатом на консульство, полагающимся на Цезаря или на Помпей или в его собственном сейфе; какой безжалостный ростовщик Цецилий, из которого его друзья не могут выудить ни пенни меньше, чем за один процент в месяц.
Но предпочтительнее иметь дело со своими собственными бедами, а не с чужими – проанализировать себя и посмотреть, по скольким пустякам ты являешься кандидатом, и не голосовать ни за одну из них. 3. Это, мой дорогой Луцилий, благородное дело, это приносит мир и свободу – агитировать даром и проходить все выборы Судьбы. Как вы можете называть это приятным, когда племена созываются вместе и кандидаты совершают подношения в своих любимых храмах – некоторые из них обещают денежные подарки, а другие ведут дела с помощью агента, или изнуряют свои руки поцелуями тех, кому они откажут в малейшем прикосновении пальца после избрания, - когда все взволнованно ожидают объявления герольда, я спрашиваю, вы называете это приятным – стоять без дела и смотреть на эту ярмарку тщеславия, не покупая и не продавая? 4. Насколько большую радость испытывает тот, кто беззаботно взирает не только на выборы претора или консула, но и на ту великую борьбу, в которой одни добиваются ежегодных почестей, другие - постоянной власти, третьи - триумфа и благополучного исхода войны, а третьи - богатства, или брака и потомства, или благополучия самих себя и своих родственников! Какой это великодушный поступок - быть единственным человеком, который ведет агитацию впустую, никому не возносит молитв и говорит: “Форчун, я не имею к тебе никакого отношения. Я не к вашим услугам. Я знаю, что такие люди, как Катон, отвергнуты вами, а такие, как Ватиний, созданы вами. Я не прошу одолжений. Это способ свести Состояние к рядовым.
5. Итак, это те вещи, о которых мы можем писать по очереди, и это всегда свежий материал, который мы можем откопать, изучая беспокойные толпы людей, которые, чтобы достичь чего-то разрушительного, продолжают бороться от зла ко злу и ищут то, чего они должны в настоящее время избегать или даже находить пресыщающим. 6. Ибо кто когда-либо был удовлетворен после достижения тем, что маячило перед ним, когда он молился об этом? Счастье - это не жадность, как думают люди; это низменная вещь; по этой причине оно никогда не насыщает желания человека. Вы считаете возвышенными цели, к которым стремитесь, потому что находитесь на низком уровне и, следовательно, далеки от них; но они низки в глазах того, кто их достиг. И я очень сильно ошибаюсь, если он не желает подняться еще выше; то, что вы считаете вершиной, - всего лишь ступенька на лестнице. 7. Теперь все люди страдают от незнания истины; обманутые распространенными слухами, они стремятся к этим целям, как если бы они были благими, а затем, после того, как их желание исполнилось и они много страдали, они находят их злыми, или пустыми, или менее важными, чем они ожидали. Большинство людей восхищаются тем, что обманывает их на расстоянии, а в толпе хорошие вещи считаются великими.
8. Теперь, чтобы это не произошло и в нашем собственном случае, давайте спросим, что такое Благо. Это объяснялось по-разному; разные люди описывали это по-разному. Некоторые определяют это так. “То, что привлекает и призывает дух к себе, является Благом”. Но сразу же возникает возражение – что, если это действительно привлекает, но ведет прямиком к разрушению? Вы знаете, как соблазнительны многие пороки. То, что истинно, отличается от того, что выглядит как истина; следовательно, Добро связано с истиной, ибо оно не является добром, если оно также не истинно. Но то, что привлекает и манит, только похоже на правду; оно привлекает ваше внимание, требует вашего интереса и притягивает вас к себе. 9. Поэтому некоторые дали такое определение: “Это добро, которое внушает желание к самому себе или пробуждает к себе импульс борющейся души”. Против этой идеи есть такое же возражение; ибо многие вещи пробуждают душевные импульсы, и все же поиск их вреден для ищущего. Лучше подходит следующее определение: “Это добро, которое пробуждает импульс души к самой себе в соответствии с природой, и его стоит искать только тогда, когда оно начинает быть полностью достойным поиска”. К настоящему времени это стало делом чести, ибо к этому стоит стремиться.
10. Настоящая тема предполагает, что я должен указать на разницу между Хорошим и благородным. Но у них есть определенное качество, которое сочетается с обоими и неотделимо ни от того, ни от другого: ничто не может быть хорошим, если в нем нет элемента благородства, а благородство обязательно хорошо. В чем же тогда разница между этими двумя качествами? Благородство - это совершенное Благо, и благодаря ему достигается счастливая жизнь; благодаря его влиянию другие вещи также становятся хорошими. 11. Я имею в виду примерно следующее: есть определенные вещи, которые нельзя назвать ни хорошими, ни плохими – например, военная или дипломатическая служба, или вынесение юридических решений. Когда такие занятия проводятся с честью, они начинают приносить пользу, и они превращаются из “безразличного” класса в Хороших. Хорошее проистекает из партнерства с благородными, но благородное хорошо само по себе. Хорошее проистекает из благородного, а последнее - само по себе. То, что хорошо, могло быть плохим; то, что благородно, никогда не могло быть ничем иным, кроме как хорошим.
12. Некоторые определяют это следующим образом: “То благо, которое соответствует природе”. Теперь обратите внимание на мое собственное утверждение: то, что хорошо, соответствует природе, но то, что согласно природе, также не сразу становится хорошим; ибо многие вещи гармонируют с природой, но настолько мелки, что их неуместно называть хорошими. Ибо они неважны и заслуживают презрения. Но не существует такой вещи, как очень маленькое и презренное благо, ибо, пока оно мизерно, оно не является добром, а когда оно начинает быть добром, оно перестает быть скудным. Как же тогда можно распознать Благо? Только если оно полностью соответствует природе.
13. Люди говорят: “Ты признаешь, что то, что хорошо, соответствует природе; ибо это ее особое качество. Вы допускаете также, что согласно природе существуют и другие вещи, которые, однако, не являются благими. Как же тогда первое может быть благом, а второе - нет? Как может произойти изменение особого качества вещи, когда каждая из них имеет общее с другой особое свойство находиться в согласии с природой?” 14. Конечно, из-за его величины. Идея о том, что определенные объекты меняются по мере роста, не нова. Человек, когда-то бывший ребенком, становится юношей; его особые качества трансформируются; ибо ребенок не мог рассуждать, но юноша обладает разумом. Определенные вещи не только увеличиваются в размерах по мере своего развития, но и перерастают во что-то другое. 15. Кто-то отвечает: “Но то, что становится больше, не обязательно становится другим. Совершенно неважно, наливаете ли вы вино во флягу или в чан; вино сохраняет свои особые качества в обоих сосудах. Маленькие и большие количества меда не отличаются по вкусу.” Но это разные случаи, о которых вы упомянули; ибо вино и мед имеют одинаковое качество; независимо от того, насколько увеличено количество, качество остается одним и тем же. 16. Ибо некоторые вещи сохраняются в соответствии со своим видом и особыми качествами, даже когда они увеличиваются.
Однако есть и другие, которые после многих приращений изменяются последним добавлением; на них нанесен новый символ, отличный от прежнего. Один камень образует арку – камень, который скрепляет наклонные стороны и удерживает арку вместе благодаря своему положению посередине. И почему последнее дополнение, хотя и очень незначительное, имеет большое значение? Потому что она не увеличивается; она заполняет вас. Некоторые вещи в процессе развития теряют свою прежнюю форму и изменяются в новую фигуру. Когда ум в течение длительного времени развивал какую-то идею и устал от попыток постичь ее масштабность, эту вещь начинают называть “бесконечной”. И тогда это стало чем-то совсем не таким, каким оно было, когда казалось великим, но ограниченным. Точно так же мы думали о чем-то столь же трудном для разделения; в самом конце, по мере того как задача становится все более и более сложной, вещь оказывается “неделимой”. Точно так же от того, что едва или с трудом поддавалось перемещению, мы продвигались все дальше и дальше – пока не достигли “неподвижного”. По тому же рассуждению, определенная вещь соответствовала природе; ее величие изменило ее в какое-то другое особое качество и сделало ее Благом. Прощай.
CXIX. О природе как о нашем лучшем поставщике
1. Всякий раз, когда я делаю открытие, я не жду, пока вы воскликнете: “Поделитесь!” Я говорю это себе от вашего имени. Если вы хотите знать, что я нашел, откройте свой карман; это явная прибыль. Чему я научу вас, так это умению разбогатеть как можно быстрее. Как вам не терпится услышать новости! И правильно; Я приведу вас коротким путем к величайшему богатству. Однако вам необходимо будет найти ссуду; чтобы иметь возможность вести бизнес, вы должны погасить долг, хотя я не хочу, чтобы вы оформляли ссуду через посредника, и я не хочу, чтобы брокеры обсуждали ваш рейтинг. 2. Я предоставлю вам готового кредитора, знаменитого кредитора Катона, который говорит: “Бери взаймы у самого себя!” Каким бы маленьким он ни был, этого будет достаточно, если мы сможем восполнить дефицит только за счет наших собственных ресурсов. Ибо, мой дорогой Луцилий, не имеет значения, жаждешь ли ты ничего или обладаешь чем-то. Важный принцип в обоих случаях один и тот же – свобода от беспокойства.
Но я не советую вам ни в чем отказывать природе – ибо природа настойчива, и ее нельзя победить; она требует своего, – но вы должны знать, что все, что превышает потребности природы, является просто “лишним” и не является необходимым. 3. Если я голоден, я должен поесть. Природе все равно, будет ли хлеб грубого помола или из пшеничной муки высшего сорта; она желает, чтобы желудок не развлекался, а был наполнен. И если я испытываю жажду, Природе все равно, пью ли я воду из ближайшего водоема или замораживаю ее искусственно, затопляя большим количеством снега. Природа велит только утолить жажду; и не имеет значения, будет ли это золотой, или хрустальный, или мурриновый кубок, или чаша из Тибура, или пустая рука. 4. Во всех делах смотрите до конца, и тогда вы отбросите лишнее. Голод зовет меня; позволь мне протянуть руку к тому, что ближе всего; сам мой голод сделал привлекательным в моих глазах все, за что я могу ухватиться. Умирающий от голода человек ничем не презирает.
5. Тогда вы спрашиваете, что же мне понравилось? Я открыл для себя это благородное изречение: “Мудрый человек - самый ревностный искатель богатств природы”. “Что, ” спрашиваете вы, - ты подаришь мне пустую тарелку? Что вы имеете в виду? Я уже привел в порядок свою казну; я уже присматривался к какому-нибудь участку воды, на который я мог бы отправиться в торговых целях, к некоторым доходам штата, которыми я мог бы распоряжаться, и к некоторым товарам, которые я мог бы приобрести. Это обман – показывать мне бедность после обещания богатства”. Но, друг, считаешь ли ты бедным человека, у которого нет нужды ни в чем? “Однако это происходит благодаря ему самому и его выносливости, - отвечаете вы, - а не благодаря его удаче”. Значит, вы считаете, что такой человек небогат только потому, что его богатство никогда не иссякнет? 6. Вы бы предпочли иметь много или достаточно? Тот, у кого есть много, желает большего – доказательство того, что он еще недостаточно приобрел; но тот, у кого есть достаточно, достиг того, что никогда не выпадало на долю богатого человека, – точки останова. Неужели вы думаете, что это состояние, о котором я говорю, не является богатством только потому, что ни один человек никогда не подвергался наказанию за обладание им? Или потому, что сыновья и жены никогда не засовывали яд в горло по этой причине? Или потому, что во время войны эти богатства не тронуты? Или потому, что они приносят досуг в мирное время? Или потому, что владеть ими не опасно и не хлопотно вкладывать их?
7. “Но человек обладает слишком малым, если он просто свободен от холода, голода и жажды”. Сам Юпитер, однако, не в лучшем положении. "Достаточно" никогда не бывает слишком мало, а "недостаточно" никогда не бывает слишком много. Александр был беден даже после завоевания Дария и Индии. Я ошибаюсь? Он ищет что-то, что действительно может создать сам, исследуя неизвестные моря, отправляя новые флоты за океан и, так сказать, разрушая сами барьеры вселенной. Но того, что достаточно для природы, недостаточно для человека. 8. Были найдены люди, которые жаждут чего-то большего после того, как получили все; так слеп их разум, и так легко каждый человек забывает о своем начале после того, как он тронулся в путь. Тот, кто совсем недавно был спорным властелином неизвестного уголка мира, впадает в уныние, когда, достигнув пределов земного шара, должен возвращаться обратно через мир, который он сделал своим собственным. 9. Деньги никогда не делали человека богатым; напротив, они всегда поражают людей еще большей жаждой к себе. Вы спрашиваете о причине этого? Тот, кто обладает большим, начинает уметь обладать еще большим.
Подводя итог, вы можете предложить нам для ознакомления любого из миллионеров, чьи имена упоминаются при упоминании Красса и Лициния. Пусть он приведет свой рейтинг, свое нынешнее имущество и свои будущие ожидания и пусть сложит их все вместе: такой человек, по моему убеждению, беден; по вашему мнению, он может когда-нибудь стать бедным. 10. Однако тот, кто устроил свои дела в соответствии с требованиями природы, свободен как от страха, так и от ощущения бедности. И чтобы вы знали, как трудно сузить свои интересы до пределов природы, – даже этот самый человек, о котором мы говорим и которого вы называете бедным, обладает чем-то действительно избыточным. 11. Однако богатство ослепляет и привлекает толпу, когда они видят большую кучу наличных денег, вынесенных из дома человека, или даже его стены, покрытые обилием золота, или свиту, выбранную за красоту телосложения или за привлекательность одежды. Процветание всех этих людей зависит от общественного мнения; но идеальный человек, которого мы вырвали из-под контроля народа и Фортуны, внутренне счастлив. 12. Ибо, что касается тех людей, в чьих умах суетливая бедность ошибочно присвоила себе звание богатства, – эти люди обладают богатством точно так же, как мы говорим, что у нас “лихорадка”, когда на самом деле лихорадка охватывает нас. И наоборот, мы привыкли говорить: “Им овладевает лихорадка”. И точно так же мы должны сказать: “Им овладевает Богатство”. Поэтому нет такого совета – а таких советов ни у кого не может быть слишком много, – который я предпочел бы дать вам, чем этот: вы должны измерять все вещи требованиями Природы; ибо эти требования могут быть удовлетворены либо без затрат, либо очень дешево. Только не примешивай к этим требованиям никаких пороков. 13. Зачем вам спрашивать, как должна подаваться ваша еда, на каком столе, с каким серебром, с какими хорошо подобранными молодыми слугами с гладкими лицами? Природа не требует ничего, кроме простой пищи.
Ищешь ли ты, когда жажда воспламеняет твое горло, золотую чашу?
Ты презираешь все остальное, кроме мяса павлина или тюрбо
, Когда тебя одолевает голод?
14. Голод не амбициозен; он вполне удовлетворен, когда приходит конец; и при этом его не очень волнует, какая пища положит ему конец. Эти вещи - всего лишь инструменты роскоши, которая не является “счастьем”; роскоши, которая ищет способы продлить голод даже после насыщения, как набить желудок, а не наполнять его, и как пробудить жажду, которая была утолена первым глотком. Поэтому слова Горация превосходны, когда он говорит, что для утоления жажды не имеет значения, в каком дорогом кубке и в каком изысканном виде подается вода. Ибо, если вы считаете важным, насколько кудрявы волосы вашего раба или насколько прозрачна чаша, которую он предлагает вам, вы не испытываете жажды.
15. Помимо всего прочего, Природа даровала нам это особое благо: она избавляет от крайней необходимости проявлять брезгливость. Ненужные вещи допускают выбор; мы говорим: “Это не подходит“; “это не рекомендуется”; “это вредит моему зрению”. Строитель вселенной, который установил для нас законы жизни, предусмотрел, что мы должны существовать в благополучии, но не в роскоши. Все, что способствует нашему благополучию, подготовлено и находится в наших руках; но то, чего требует роскошь, никогда не может быть достигнуто иначе, как с помощью нищеты и беспокойства.
16. Поэтому давайте воспользуемся этим даром Природы, причислив его к вещам высшей важности; давайте подумаем о том, что лучшее право Природы на нашу благодарность заключается в том, что все, чего мы хотим по чистой необходимости, мы принимаем без брезгливости. Прощай.
CXX. Еще о добродетели
1. Ваше письмо блуждало по нескольким небольшим проблемам, но в конце концов остановилось только на этой, прося объяснения: “Как нам обрести знание о том, что хорошо и что благородно?” По мнению других школ, эти два качества различны; однако среди наших последователей они просто разделены. 2. Вот что я имею в виду: некоторые считают Благом то, что полезно; соответственно, они присваивают этот титул богатству, лошадям, вину и обуви; так дешево они смотрят на Добро и до таких низменных целей опускают его. Они считают почетным то, что согласуется с принципом правильного поведения, например, добросовестную заботу о старом отце, облегчение бедности друга, проявление храбрости в военной кампании и высказывание разумных и взвешенных мнений. 3. Мы, однако, делаем Доброе и благородное двумя вещами, но мы делаем их из одного: хорошим может быть только благородное; кроме того, благородное обязательно хорошо. Я считаю излишним добавлять различие между этими двумя качествами, поскольку я упоминал об этом так много раз. Но я скажу одно– мы не считаем хорошим то, что может быть использовано кем-либо не по назначению. И вы сами видите, как неправильно многие мужчины используют свое богатство, свое высокое положение или свои физические возможности.
Вернемся к вопросу, по которому вы хотите получить информацию: “Как мы впервые приобретаем знание о том, что хорошо и что благородно”. 4. Природа не могла научить нас этому напрямую; она дала нам семена знания, но не само знание. Некоторые говорят, что мы просто случайно наткнулись на это знание; но невероятно, чтобы видение добродетели могло представиться кому-либо по чистой случайности. Мы считаем, что это вывод, сделанный на основе наблюдения, сравнения событий, которые часто происходили; наша философская школа считает, что благородное и доброе было постигнуто по аналогии. Поскольку латиноамериканские ученые присвоили слову “аналогия” статус гражданина, я не думаю, что его следует осуждать, но я действительно думаю, что оно должно быть введено в гражданство, на которое оно может справедливо претендовать. Поэтому я буду использовать это слово не просто как общепринятое, но как установленное.
Теперь я объясню, что это за “аналогия”. 5. Мы поняли, что такое телесное здоровье, и на этой основе сделали вывод о существовании также определенного психического здоровья. Мы также знали о физической силе и на этой основе сделали вывод о существовании умственной стойкости. Добрые поступки, гуманные поступки, храбрые поступки временами поражали нас; поэтому мы начали восхищаться ими, как если бы они были совершенны. Однако под этим скрывалось множество недостатков, скрытых внешностью и блеском некоторых бросающихся в глаза поступков; на них мы закрывали глаза. Природа велит нам преумножать похвальные вещи – каждый превозносит славу выше истины. И, таким образом, из таких поступков мы вывели концепцию некоего великого блага. 6. Фабриций отверг золото царя Пирра, сочтя его ценнее царской короны, чтобы иметь возможность пренебрегать царскими деньгами. Фабриций также, когда царский врач пообещал дать своему господину яд, предупредил Пирра, чтобы тот остерегался заговора. У того же самого человека была решимость отказаться либо от того, чтобы быть побежденным золотом, либо от того, чтобы победить ядом. Итак, мы восхищались героем, которого не могли тронуть обещания короля или пойти против короля, который твердо придерживался благородного идеала и который – есть ли что-нибудь более трудное? – был на войне безгрешен; ибо он верил, что зло может быть совершено даже против врага, и в той крайней бедности, которой он прославился, уклонялся от получения богатства, как он уклонялся от употребления яда. “Живи, - воскликнул он, - о Пирр, благодаря мне и радуйся, вместо того чтобы горевать, как ты горевал до сих пор, что Фабриция нельзя подкупить!”
7. Гораций Коклес в одиночку заблокировал узкий мост и приказал отрезать ему путь к отступлению, чтобы уничтожить путь врага; затем он долго сопротивлялся нападавшим, пока в его ушах не зазвенел треск балок, когда они рухнули с огромной силой. Когда он оглянулся назад и увидел, что его страна, подвергшаяся его собственной опасности, была свободна от опасности, “Кто бы, - воскликнул он, - ни захотел преследовать меня таким образом, пусть идет!” Он бросился сломя голову, стараясь выйти вооруженным из бурного русла реки так же тщательно, как и выйти невредимым; он вернулся, сохранив славу своего победоносного оружия, так же невредимо, как если бы вернулся по мосту.
8. Эти и другие поступки того же рода показали нам картину добродетели. Я добавлю кое-что, что, возможно, удивит вас: зло иногда создавало видимость того, что достойно уважения, а то, что является лучшим, проявлялось через свою противоположность. Ибо, как вы знаете, есть пороки, которые соседствуют с добродетелями; и даже то, что утрачено и унижено, может походить на то, что является праведным. Таким образом, расточитель ложно подражает либеральному человеку, хотя очень важно, знает ли человек, как отдать свои деньги, или не знает, как их сберечь. Уверяю тебя, мой дорогой Луцилий, есть много людей, которые не дают, а просто выбрасывают, и я не называю либералом человека, который выходит из себя из-за своих денег. Беспечность выглядит как легкость, а опрометчивость - как храбрость. 9. Это сходство заставило нас внимательно наблюдать и различать вещи, которые внешне тесно связаны, но на самом деле очень сильно противоречат друг другу; и, наблюдая за теми, кто стал выдающимся в результате каких-то благородных усилий, мы были вынуждены наблюдать, какие люди совершили какой-то поступок с благородным духом и возвышенным порывом, но сделали это только один раз. Мы отметили одного человека, который храбр на войне и труслив в гражданских делах, мужественно переносит бедность и позор со стыдом; мы похвалили этот поступок, но мы презирали этого человека. 10. Опять же, мы отметили другого человека, который добр к своим друзьям и сдержан по отношению к своим врагам, который ведет свои политические и личные дела со скрупулезной преданностью, не испытывая недостатка в долготерпении там, где есть что перетерпеть, и не испытывая недостатка в благоразумии, когда необходимо предпринять действия. Мы отметили, что он щедро раздавал, когда его долгом было внести плату, а когда ему приходилось тяжело трудиться, он решительно боролся и своей решимостью облегчал свою физическую усталость. Кроме того, он всегда был таким же, последовательным во всех своих действиях, не только здравым в своих суждениях, но и натренированным привычкой до такой степени, что он не только может поступать правильно, но и не может не поступать правильно. У нас сложилось представление, что в таком человеке существует совершенная добродетель.
11. Мы разделили эту совершенную добродетель на несколько частей. Желания нужно было обуздать, страх подавить, организовать надлежащие действия, выплатить долги; поэтому мы включили в них самоограничение, храбрость, благоразумие и справедливость, приписав каждому качеству свою особую функцию. Как же тогда мы сформировали концепцию добродетели? Добродетель была явлена нам порядком, пристойностью, непоколебимостью этого человека, абсолютной гармонией действий и величием души, которое превосходит все остальное. Отсюда проистекает наша концепция счастливой жизни, которая течет своим чередом, полностью под своим собственным контролем. 12. Как же тогда мы обнаружили этот факт? Я скажу вам: этот совершенный человек, достигший добродетели, никогда не проклинал свою удачу и никогда не воспринимал результаты случайности с унынием; он верил, что он гражданин и солдат вселенной, принимая свои задачи так, как если бы они были его приказами. Что бы ни случилось, он не отвергал это, как если бы это было злом и навлеклось на него случайно; он принимал это так, как если бы это было его обязанностью. “Что бы это ни было, - говорит он, - это моя судьба; она сурова и трудна, но я должен усердно выполнять свою задачу”.
13. Следовательно, великим обязательно показал себя тот человек, который никогда не горевал в злые дни и никогда не оплакивал свою судьбу; он дал ясное представление о себе многим людям; он сиял подобно свету во тьме и обратил к себе мысли всех людей, потому что он был кроток и спокоен и в равной степени подчинялся приказам человека и Бога. 14. Он обладал совершенством души, развитой до высочайших способностей, уступающих только разуму Бога, от которого часть нисходит даже в это сердце смертного. Но это сердце никогда не бывает более божественным, чем когда оно размышляет о своей смертности и понимает, что человек был рожден с целью наполнить свою жизнь смыслом, и что тело - это не постоянное жилище, а своего рода гостиница (с кратким пребыванием при этом), которую следует оставить, когда человек осознает, что является обузой для хозяина. 15. Как я утверждаю, мой дорогой Луцилий, величайшим доказательством того, что душа исходит с более высоких высот, является то, что она оценивает свое нынешнее положение как низкое и узкое и не боится уйти. Ибо тот, кто помнит, откуда он пришел, знает, куда ему следует отправиться. Разве мы не видим, сколько неудобств сводит нас с ума и насколько разнородно наше общение с плотью? 16. В одно время мы жалуемся на головные боли, в другое - на плохое пищеварение, в третье - на боль в сердце и горле. Иногда у нас беспокоят нервы, иногда ноги; то это диарея, то снова катар; то у нас полнокровие, то анемия; то нас беспокоит то одно, то другое и заставляет нас уехать: это как раз то, что случается с теми, кто живет в чужом доме.
17. Но мы, кому были даны такие тленные тела, тем не менее, ставим перед глазами вечность и в своих надеждах хватаемся за предельный промежуток времени, до которого может быть продлена жизнь человека, довольствующегося отсутствием дохода и влияния. Что может быть более бесстыдным или глупым, чем это? Нам всего недостаточно, хотя когда-нибудь мы должны умереть, или, вернее, уже умираем; ибо мы с каждым днем приближаемся к краю, и каждый час времени подталкивает нас к пропасти, с которой мы должны упасть. 18. Посмотрите, насколько слеп наш разум! То, о чем я говорю как о будущем, происходит в эту минуту, и большая его часть уже произошла, ибо оно состоит из наших прошлых жизней. Но мы ошибаемся, боясь последнего дня, видя, что каждый день, когда он проходит, имеет такое же значение, как и смерть. Неудачный шаг не вызывает усталости, он просто объявляет ее. Наступает последний час, но с каждым часом приближается смерть. Смерть изнашивает нас, но не уносит прочь.
По этой причине благородная душа, зная свою лучшую природу, заботясь о том, чтобы вести себя достойно и серьезно на том посту, на который она поставлена, не считает ни один из этих посторонних предметов своими, но пользуется ими так, как если бы они были взаймы, подобно иностранному гостю, спешащему своей дорогой. 19. Когда мы видим человека такой стойкости, как мы можем не осознавать образ столь необычной натуры? Особенно, если, как я заметил, было показано, что это истинное величие благодаря его последовательности. Именно последовательность остается неизменной; ложные вещи недолговечны. Некоторые люди по очереди похожи на Ватиния или на Катона; временами они считают даже Курия недостаточно суровым, Фабриция - недостаточно бедным, Туберона - недостаточно бережливым и довольным простыми вещами; в то время как в других случаях они соперничают с Лицинием в богатстве, с Апицием в организации банкетов или с Меценатом в изысканности. 20. Величайшим доказательством порочного ума является неустойчивость и постоянные колебания между притворством добродетели и любовью к пороку.
Иногда у него под рукой было двести рабов
А иногда и десять. Он говорил о королях и великих
моголах и ни о чем, кроме величия. Тогда он говорил:
“Дайте мне столик на трех ножках и поднос
С хорошей чистой солью и просто халат из грубой ткани
, чтобы не было холодно”. Если бы вы заплатили ему
(Так скупо и удовлетворенно!) миллион раз круто,
Через пять коротких дней он превратится в дурака без карандаша.
21. Люди, о которых я говорю, принадлежат к этому типу; они подобны человеку, которого описывает Гораций Флакк, – человеку, который никогда не бывает прежним, даже не похожим на самого себя; до такой степени он блуждает в противоположностях. Я говорил, что многие таковы? Это относится почти ко всем. Каждый день меняет свои планы и молитвы. Теперь у него была бы жена, а теперь любовница; теперь он был бы королем, и снова он старается вести себя так, чтобы ни один раб не был более раболепным; теперь он раздувается до тех пор, пока не станет непопулярным; снова он сжимается и становится более смиренным, чем те, кто действительно непритязателен; в одно время он разбрасывается деньгами, в другое - крадет их. 22. Именно так наиболее наглядно проявляется глупый ум: он проявляется сначала в такой форме, а затем в той, и никогда не бывает похож на самого себя – что, на мой взгляд, самое постыдное из качеств. Поверьте мне, это великая роль – играть роль одного человека. Но никто не может быть одним человеком, кроме мудреца; остальные из нас часто меняют маски. Временами вы будете считать нас бережливыми и серьезными, иногда расточительными и праздными. Мы постоянно меняем свои характеры и играем роли, противоположные той, от которой отказались. Поэтому вам следует заставить себя до самого конца жизненной драмы сохранять тот характер, который вы приняли в начале. Позаботьтесь о том, чтобы мужчины могли хвалить вас; если нет, позвольте им хотя бы узнать вас. Действительно, в отношении человека, которого вы видели только вчера, уместно задать вопрос: “Кто он?” Произошла такая большая перемена! Прощайте.
CXXI. Об инстинкте у животных
1. Я уверен, что вы подадите на меня в суд, когда я изложу вам сегодняшнюю маленькую проблему, с которой мы уже достаточно долго возились. Вы снова воскликнете: “Какое это имеет отношение к характеру?” Кричите, если хотите, но позвольте мне прежде всего сопоставить вас с другими противниками, против которых вы можете подать иск, – такими как Посидоний и Архидем; эти люди предстанут перед судом. Затем я продолжу говорить, что все, что связано с характером, не обязательно создает хороший характер. 2. Человеку нужно одно для еды, другое для физических упражнений, третье для одежды, третье для обучения и третье для удовольствия. Однако все имеет отношение к потребностям человека, хотя и не все делает его лучше. Разные вещи влияют на характер по-разному: одни вещи служат для исправления и регулирования характера, а другие исследуют его природу и происхождение. 3. И когда я ищу причину, по которой Природа произвела на свет человека и почему она поставила его выше других животных, вы полагаете, что я оставил изучение характера на второй план? Нет, это неправильно. Ибо как ты можешь знать, какой характер желателен, если ты не открыл, что лучше всего подходит человеку? Или если ты не изучил его природу? Вы сможете выяснить, что вам следует делать и чего вам следует избегать, только тогда, когда узнаете, чем вы обязаны своей собственной природе.
4. “Я желаю, - говорите вы, - узнать, как я могу меньше желать и меньше бояться. Избавь меня от моих необоснованных убеждений. Докажи мне, что так называемое счастье непостоянно и пусто, и что это слово легко допускает увеличение размера на один слог.” Я исполню твою просьбу, поощряя твои добродетели и наказывая твои пороки. Люди могут решить, что я слишком рьяен и безрассуден в этом вопросе; но я никогда не перестану преследовать зло, сдерживать самые необузданные эмоции, смягчать силу удовольствий, которые приведут к боли, и взывать к молитвам людей. Конечно, я сделаю это; ибо это величайшее зло, о котором мы молились, и от того, что заставило нас благодарить, исходит все, что требует утешения.
5. Тем временем позвольте мне подробно обсудить некоторые моменты, которые сейчас могут показаться довольно далекими от настоящего исследования. Однажды мы спорили, все ли животные испытывают какие-либо чувства по поводу своего “телосложения”. То, что это так, доказывается, в частности, их движениями, настолько приспособленными и проворными, что кажется, будто они натренированы для этой цели. Каждое существо по-своему умно. Опытный мастер обращается со своими инструментами с легкостью, порожденной опытом; лоцман знает, как умело управлять своим кораблем; художник может быстро наложить краски, которые он приготовил в большом разнообразии для передачи образа, и с готовностью переходит от палитры к холсту. Точно так же животное проворно во всем, что относится к использованию его тела. 6. Мы склонны удивляться мастерству танцоров, потому что их жесты идеально соответствуют смыслу произведения и сопровождающим его эмоциям, а движения соответствуют скорости диалога. Но то, что искусство дает мастеру, дано животному природой. Ни одно животное не справляется со своими конечностями с трудом, ни одно животное не знает, как использовать свое тело. Эту функцию они выполняют сразу при рождении. Они приходят в мир с этим знанием; они рождаются полностью подготовленными.
7. Но люди отвечают: “Причина, по которой животные так ловко пользуются своими конечностями, заключается в том, что если они будут двигать ими неестественно, то почувствуют боль. Согласно вашей школе, они вынуждены поступать таким образом, и в правильном направлении их движет скорее страх, чем сила воли ”. Эта идея неверна. Тела, движимые непреодолимой силой, движутся медленно; но те, которые движутся сами по себе, обладают бдительностью. Доказательством того, что не страх боли побуждает их к этому, является то, что даже когда боль сдерживает их, они изо всех сил пытаются выполнять свои естественные движения. 8. Таким образом, ребенок, который пытается стоять и привыкает нести свой собственный вес, начиная испытывать свои силы, падает и поднимается снова и снова со слезами, пока болезненным усилием не приучит себя к требованиям природы. А некоторые животные с твердым панцирем, когда их переворачивают на спину, извиваются и шарят ногами и совершают движения боком, пока не вернутся в свое надлежащее положение. Черепаха, лежащая на спине, не испытывает никаких страданий, но она беспокойна, потому что упускает свое естественное состояние, и не перестает трястись, пока снова не встанет на ноги.
9. Итак, все эти животные осознают свое физическое строение и по этой причине могут управлять своими конечностями так же легко, как они это делают; и у нас нет лучшего доказательства того, что они появились на свет, наделенные этим знанием, чем тот факт, что ни одно животное не является неопытным в использовании своего тела. 10. Но некоторые возражают следующим образом: “Согласно вашему рассказу, конституция человека состоит из правящей силы в душе, которая имеет определенное отношение к телу. Но как может ребенок постичь этот сложный и утонченный принцип, который я едва ли могу объяснить даже вам? Все живые существа должны быть прирожденными логиками, чтобы понимать определение, которое непонятно большинству римских граждан!” 11. Ваше возражение было бы верным, если бы я говорил о живых существах как о понимающих "определение строения”, а не “их фактическое строение”. Природу легче понять, чем объяснить; следовательно, ребенок, о котором мы говорили, не понимает, что такое “конституция”, но понимает свою собственную конституцию. Он не знает, что такое “живое существо”, но чувствует себя животным. 12. Более того, саму эту свою конституцию он понимает лишь смутно, бегло и смутно. Мы также знаем, что обладаем душой, но мы не знаем сущности, места, качества или источника души. Таким, каким является сознание наших душ, которым обладаем мы, будучи невежественными относительно их природы и положения, точно так же все животные обладают сознанием своего собственного строения. Ибо они обязательно должны чувствовать это, потому что это тот же самый фактор, с помощью которого они ощущают и другие вещи; у них обязательно должно быть чувство принципа, которому они подчиняются и который ими управляет. 13. Каждый из нас понимает, что есть что-то, что возбуждает его импульсы, но он не знает, что это такое. Он знает, что у него есть чувство стремления, хотя и не знает, что это такое и из чего оно исходит. Таким образом, даже дети и животные осознают свой первичный элемент, но он не очень четко очерчен или изображен.
14. “Вы утверждаете, не так ли, - говорит возражающий, - что каждое живое существо изначально приспособлено к своему строению, но что строение человека является разумным, и, следовательно, человек приспособлен к самому себе не просто как живое, но и как рассуждающее существо?” Ибо человек дорог самому себе в том, что касается того, в чем он человек. Как же тогда ребенок, еще не одаренный разумом, может приспособиться к разумной конституции?” 15. Но каждый возраст имеет свою собственную конституцию, различную в случае ребенка, мальчика и старика; все они приспособлены к той конституции, в которой они находятся. У ребенка нет зубов, и он приспособлен к этому состоянию. Затем у него вырастают зубы, и он также приспособлен к этому состоянию. Также растительность, которая разовьется в зерно и плоды, имеет особое строение, когда молода и едва выглядывает из-за верхушек борозд, другое, когда она окрепла и стоит на мягком, но достаточно сильном стебле, который выдерживает ее вес, и еще одно, когда цвет меняется на желтый, предсказывает время обмолота и твердеет в колосе – каким бы ни было строение, в котором появляется растение, оно сохраняет его и соответствует ему. 16. Периоды младенчества, отрочества, юности и старости различны; но я, который был младенцем, мальчиком и юностью, все тот же. Таким образом, хотя каждый из них в разное время имеет разную конституцию, адаптация каждого к своей конституции одинакова. Ибо природа не отдает мне ни отрочество, ни юность, ни старость; она отдает меня им. Следовательно, ребенок приспособлен к той конституции, которая присуща ему в данный момент детства, а не к той, которая будет присуща ему в юности. Ибо даже если ему уготована какая-то более высокая фаза, в которую он должен быть преобразован, состояние, в котором он рожден, также соответствует природе. 17. Прежде всего, живое существо приспосабливается к самому себе, ибо должен быть образец, к которому можно отнести все остальное. Я ищу удовольствия; для кого? Для себя. Следовательно, я забочусь о себе. Я сжимаюсь от боли; ради кого? О себе. Следовательно, я забочусь о себе. Поскольку я оцениваю все свои действия исходя из собственного благополучия, я забочусь прежде всего о себе. Это качество присуще всем живым существам – не привитое, а врожденное.
18. Природа воспитывает своих собственных отпрысков и не отбрасывает их прочь; и поскольку самая надежная защита - это та, которая ближе всего, каждый человек был предоставлен самому себе. Поэтому, как я отмечал в ходе моей предыдущей переписки, даже молодые животные, выходя из утробы матери или из яйца, сразу же по собственному желанию понимают, что для них вредно, и избегают смертельных вещей. Они даже сжимаются, когда замечают тень хищных птиц, порхающих над головой.
Ни одно животное, вступая в жизнь, не свободно от страха смерти. 19. Люди могут спросить: “Как животное при рождении может понимать, что полезно, а что разрушительно?” Первый вопрос, однако, заключается в том, может ли оно обладать таким пониманием, а не в том, как оно может понимать. И ясно, что у них есть такое понимание, исходя из того факта, что, даже если вы добавите понимания, они будут действовать не более адекватно, чем это было в первую очередь. Почему курица не должна бояться павлина или гуся и в то же время убегать от ястреба, который является гораздо меньшим животным, даже не знакомым курице? Почему молодые цыплята должны бояться кошки, а не собаки?? У этих птиц явно есть предчувствие беды, не основанное на реальных экспериментах, поскольку они избегают чего–либо до того, как смогут испытать это на себе. 20. Более того, чтобы вы не подумали, что это результат случайности, они не уклоняются от некоторых других вещей, которых, как вы ожидаете, они должны бояться, и никогда не забывают бдительности и осторожности в этом отношении; все они в равной степени обладают способностью избегать того, что разрушительно. Кроме того, их страх не растет по мере того, как удлиняется их жизнь.
Следовательно, действительно очевидно, что эти животные достигли такого состояния не благодаря опыту; это происходит из-за врожденного стремления к самосохранению. Обучение на опыте происходит медленно и нерегулярно; но все, что сообщает Природа, принадлежит в равной степени каждому и приходит немедленно. 21. Если, однако, вы требуете объяснения, должен ли я рассказать вам, как получается, что каждое живое существо пытается понять то, что вредно? Он чувствует, что создан из плоти; и поэтому он понимает, до какой степени плоть может быть разрезана, сожжена или раздавлена, и какие животные обладают способностью наносить этот ущерб; именно о животных этого вида у него складывается неблагоприятное и враждебное представление. Эти тенденции тесно связаны, ибо каждое животное в одно и то же время заботится о своей собственной безопасности, ищет то, что помогает ему, и уклоняется от того, что может причинить ему вред. Побуждения к полезным объектам и отвращение к противоположному свойственны природе; без каких-либо размышлений, подсказывающих идею, и без каких-либо советов делается все, что предписано Природой.
22. Разве вы не видите, насколько искусны пчелы в строительстве своих ячеек? Насколько гармоничны в совместном и стойком труде? Разве вы не видите, как паук плетет паутину, настолько тонкую, что рука человека не может имитировать ее; и какая это задача – расположить нити, одни направлены прямо к центру, чтобы сделать паутину прочной, а другие идут кругами и уменьшаются в толщине - с целью запутать и поймать в своего рода сеть мелких насекомых, на погибель которым паук раскидывает паутину? 23. Этому искусству рождаются, а не учат; и по этой причине ни одно животное не является более искусным, чем любое другое. Вы заметите, что все паутинки одинаково тонки, а отверстия во всех ячейках пчелиных сот идентичны по форме. Что бы ни передавало искусство, оно неопределенно и неравномерно; но назначения природы всегда одинаковы. Природа не передала нам ничего, кроме обязанности заботиться о себе и умения это делать; вот почему жизнь и обучение начинаются в одно и то же время. 24. Неудивительно, что живые существа рождаются с даром, отсутствие которого сделало бы рождение бесполезным. Это первое, что предоставила им Природа для поддержания своего существования, – способность к адаптации и любовь к себе. Они не могли выжить, если бы не захотели этого. Само по себе это желание не привело бы их к процветанию, но без него ничто не могло бы преуспеть. Ни у одного животного вы не можете наблюдать какой-либо низкой самооценки или даже какой-либо беспечности по отношению к себе. Бессловесные животные, вялые в других отношениях, умеют жить. Итак, вы увидите, что существа, бесполезные для других, заботятся о своем собственном сохранении. Прощайте.
CXXII. О тьме как покрове Зла
1. День уже начал клониться к закату. Он значительно сократился, но все же по-прежнему сохранит приличный промежуток времени, если человек встанет, так сказать, вместе с самим днем. Мы более трудолюбивы и становимся лучшими людьми, если предвкушаем наступление дня и встречаем рассвет; но мы подлые мужланы, если дремлем, когда солнце стоит высоко в небесах, или если просыпаемся только в полдень; и даже тогда многим кажется, что рассвет еще не наступил. 2. Некоторые поменяли местами функции света и тьмы; они открывают глаза, затуманенные вчерашним разгулом, только с приближением ночи. Это точно похоже на состояние тех народов, которых, согласно Вергилию, Природа спрятала и поместила в жилище, прямо противоположное нашему собственному:
Когда перед нами рассвет с тяжело дышащими конями
Дышит вниз, для них румяный вечер разжигает
Свои поздние огни.
Не столько страна этих людей, сколько их жизнь “прямо противоположна” нашей. 3. В нашем городе могут жить антиподы, которые, по словам Катона, “никогда не видели ни восхода, ни захода солнца”. Вы думаете, что эти люди знают, как жить, если они не знают, когда жить? Эти люди боятся смерти, если они похоронили себя заживо? Они такие же странные, как ночные птицы. Хотя они проводят свои темные часы среди вина и благовоний, хотя они проводят все время своего неестественного бодрствования за ужином – и тем, что приготовлены слишком отдельно, чтобы включать в себя много блюд, – на самом деле они не устраивают банкетов; они проводят свои собственные похоронные службы. А мертвые, по крайней мере, устраивают свои пиршества при дневном свете.
Но на самом деле для того, кто активен, ни один день не кажется долгим. Так давайте же удлиним наши жизни; ибо долг и доказательство жизни заключаются в действии. Сократите время ночи: используйте его для дневных дел. 4. Птиц, которых готовят к пиршеству, чтобы их можно было легко откормить из-за отсутствия физических упражнений, держат в темноте; и точно так же, если люди прозябают без физической активности, их праздные тела переполняются мясом, и в их самодовольном уединении на них нарастает жир праздности. Более того, тела тех, кто поклялся в верности в часы темноты, имеют отвратительный вид. Цвет их лиц вызывает большую тревогу, чем у малокровных инвалидов; они вялые и обрюзгшие от водянки; хотя они еще живы, они уже превратились в падаль. Но это, на мой взгляд, было бы наименьшим из их зол. Насколько больше тьмы в их душах! Такой человек внутренне ошеломлен; его зрение затуманено; он завидует слепым. А у какого человека когда-либо были глаза для того, чтобы видеть в темноте?
5. Вы спрашиваете меня, как эта порочность проникает в душу – эта привычка обращать вспять дневной свет и отдавать все свое существование ночи? Все пороки восстают против Природы; все они отказываются от установленного порядка. Девиз роскоши - наслаждаться тем, что необычно, и не только отклоняться от того, что правильно, но и оставлять это как можно дальше позади и, в конце концов, даже выступать против этого. 6. Разве вы не верите, что люди, которые пьют натощак, вливают вино в пустые вены и приступают к еде в состоянии опьянения, живут вопреки Природе? И все же это один из популярных пороков молодежи – набираться сил для того, чтобы напиться на самом пороге бани, среди раздетых купальщиков; нет, даже понежиться в вине, а затем немедленно вытереть пот, которому они способствовали, выпив много горячего ликера! Для них бокал после обеда или еще один после ужина - это буржуазно; так поступают сельские помещики, которые не разбираются в удовольствиях. Это несмешанное вино доставляет им удовольствие только потому, что в нем не плавает пища, потому что оно легко проникает в их мышцы; эта выпивка доставляет им удовольствие только потому, что желудок пуст.
7. Разве вы не верите, что мужчины живут вопреки Природе, меняясь с женщинами стилем своей одежды? Не противоречат ли Природе мужчины, которые стараются выглядеть свежо и по-мальчишески в неподходящем для этого возрасте? Что может быть более жестоким или более подлым? Неужели время и состояние человека никогда не вынесут такого человека за пределы искусственного отрочества? 8. Не противоречат ли Природе люди, которые жаждут роз зимой или стремятся вырастить весенний цветок, такой как лилия, с помощью нагревателей горячей воды и искусственных изменений температуры? Разве люди, выращивающие фруктовые деревья на вершине стены, не живут вопреки Природе? Или вырастить колышущиеся леса на крышах и зубчатых стенах своих домов – корни, начинающиеся в точке, до которой было бы диковинно дотянуться верхушкам деревьев? Разве не вопреки Природе живут люди, которые закладывают фундамент ванных комнат в море и не воображают, что смогут наслаждаться плаванием, если бассейн с подогревом не будет разбит, как штормовые волны?
9. Когда люди начинают желать всего сущего вопреки законам Природы, они в конце концов полностью отказываются от законов Природы. Они кричат: “Сейчас день – давайте ляжем спать! Это время, когда мужчины отдыхают: то для упражнений, то для поездки, то для обеда! Смотрите, приближается рассвет: время обеда! Мы не должны поступать так, как поступают люди. Это низко - жить обычным образом. Давайте откажемся от обычного образа жизни. Пусть у нас будет утро, которое является нашей особой чертой, присущей только нам самим!” 10. Такие люди, по моему мнению, все равно что мертвецы. Разве они не все присутствуют на похоронах – и преждевременно, - когда они живут среди факелов и свечей? Я помню, что когда-то такая жизнь была очень модной: среди таких людей, как Ацилий Бута, человек преторианского ранга, который владел огромным состоянием и, признавшись Тиберию в своем банкротстве, получил ответ: “Ты проснулся слишком поздно!” 11. Однажды Юлий Монтан читал вслух стихотворение, он был поэтом средней руки, известным своей дружбой с Тиберием, а также тем, что впал в немилость. Он всегда щедро украшал свои стихи изображениями восходов и закатов. Поэтому, когда некий человек пожаловался на то, что Монтан читал весь день напролет, и заявил, что никто не должен присутствовать ни на одном из его чтений, Натта Пинариус заметил: “Я не мог бы заключить более честную сделку, чем эта: я готов слушать его от восхода до заката!” 12. Монтан читал и дошел до слов:
"Джин" вызывает яркое утро, чтобы распространить свое ярко горящее пламя; красный рассвет
Рассеивает свой свет; и ласточка с печальными глазами возвращается к своим птенцам,
принося пищу болтунов и со сладким клювом делясь ею и угощая.
Тогда Вар, римский рыцарь, приспешник Марка Виниция и прихлебатель изысканных обедов, которые он зарабатывал своим дегенеративным остроумием, крикнул: “Буте пора спать!” 13. И позже, когда Монтанус декламировал
Вот, теперь пастухи свернули свои стада, и медленно надвигающаяся тьма
Джины, распространяющие тишину над землями, которые сонно погружены в дремоту,
тот же Вар заметил: “Что? Уже ночь? Пойду нанесу утренний визит Буте!” Видите ли, ничто не было более печально известным, чем перевернутый образ жизни Буты. Но такая жизнь, как я уже сказал, когда-то была модной. 14. И причина, по которой некоторые люди живут так, заключается не в том, что они думают, что ночь сама по себе предлагает больше привлекательности, а в том, что то, что нормально, не доставляет им особого удовольствия; свет - злейший враг нечистой совести, и, когда кто-то жаждет или презирает все вещи в зависимости от того, дорого они ему обошлись или мало, освещение, за которое он не платит, становится объектом презрения. Более того, роскошный человек хочет быть объектом сплетен всю свою жизнь; если люди молчат о нем, он думает, что напрасно тратит свое время. Поэтому он испытывает дискомфорт всякий раз, когда какое-либо из его действий ускользает от дурной славы.
Многие мужчины проедают свою собственность, и многие мужчины содержат любовниц. Если вы хотите завоевать репутацию среди таких людей, вы должны сделать свою программу не только роскошной, но и пользующейся дурной славой; ибо в таком оживленном обществе порочность не выливается в обычные скандалы. 15. Я слышал, как Педо Альбинован, этот самый привлекательный рассказчик, рассказывал о своем жилище над городским домом Секста Папиния. Папиниус принадлежал к племени тех, кто избегает света. “Около девяти часов вечера я слышу звук кнутов. Я спрашиваю, что происходит, и мне отвечают, что Папиниус просматривает свои счета. Около двенадцати раздается сильный крик; я спрашиваю, в чем дело, и мне отвечают, что он тренирует свой голос. Около двух часов ночи я спрашиваю, что означает стук колес; мне отвечают, что он уехал кататься. 16. А на рассвете происходит ужасная суматоха -созываются рабы и дворецкие, и среди поваров царит столпотворение. Я также спрашиваю, что это значит, и мне отвечают, что он заказал себе ликер и закуску, выйдя из ванны. Его ужин, ” сказал Педо, “ никогда не выходил за рамки дневного, потому что он жил очень экономно; он не питался ничем, кроме ночи. Соответственно, если вы верите тем, кто называет его прижимистым и подлым, вы также назовете его ”рабом лампы".
17. Вы не должны удивляться, обнаружив так много особых проявлений пороков; ибо пороки разнообразны, и существует бесчисленное множество их фаз, и все их различные виды не могут быть классифицированы. Метод поддержания праведности прост; метод поддержания зла сложен и имеет бесконечную возможность отклоняться. То же самое относится и к характеру; если вы следуете природе, характером легко управлять, он свободен и отличается очень незначительными оттенками; но тот тип людей, о котором я упомянул, обладает сильно искаженным характером, находящимся вне гармонии со всем, включая самого себя. 18. Однако главной причиной этой болезни, как мне кажется, является брезгливый отказ от нормального существования. Точно так же, как такие люди выделяют себя среди других своей одеждой, или тщательно продуманным устройством своих обедов, или элегантностью своих экипажей, точно так же они желают выделиться из толпы своим способом распределения часов своего дня. Они не желают быть злыми обычным способом, потому что дурная слава - это награда за их порочность. Известность – это то, чего добиваются все такие люди, которые, так сказать, живут задом наперед.
19. По этой причине, Луцилий, давай придерживаться пути, который наметила для нас Природа, и не будем сворачивать с него. Если мы следуем Природе, все дается легко и беспрепятственно; но если мы боремся с Природой, наша жизнь ни на йоту не отличается от жизни людей, которые гребут против течения. Прощай.
CXXIII. О конфликте между удовольствием и добродетелью
1. Утомленный скорее неудобствами, чем длительностью моего путешествия, я добрался до своей виллы в Альбане поздно ночью и не обнаружил ничего готового, кроме самого себя. Итак, я избавляюсь от усталости за письменным столом: я извлекаю некоторую пользу из этого опоздания со стороны моего повара и пекаря. Ибо я общаюсь сам с собой именно на эту тему – что ничто не является тяжелым, если человек принимает это с легким сердцем, и что ничто не должно вызывать его гнев, если человек не добавляет себе кучи неприятностей, впадая в гнев. 2. У моего пекаря закончился хлеб, но надсмотрщик, или управляющий домом, или один из моих арендаторов может снабдить меня им. “Плохой хлеб!” - скажете вы. Но только подождите, он станет вкусным. Голод сделает даже такой хлеб нежным и тончайшего вкуса. По этой причине я не должен есть, пока мне не прикажет голод; поэтому я буду ждать и не стану есть до тех пор, пока не смогу либо получить хороший хлеб, либо перестать им брезговать. 3. Необходимо, чтобы человек привык к скудной пище: потому что существует множество проблем времени и места, которые встанут на пути даже богатого человека, готового к удовольствиям, и приведут его к неожиданному повороту. Иметь все, что он пожелает, не во власти человека; в его власти не желать того, чего у него нет, но с радостью использовать то, что приходит к нему. Большой шаг к независимости - это добродушный желудок, готовый терпеть грубое обращение.
4. Вы не можете себе представить, какое удовольствие я получаю от того факта, что моя усталость примиряется с самой собой; я не прошу ни рабынь для растирания меня, ни ванны, ни какого-либо другого восстанавливающего средства, кроме времени. То, что накопилось тяжелым трудом, отдых может облегчить. Эта трапеза, какой бы она ни была, доставит мне больше удовольствия, чем банкет по случаю инаугурации. 5. Ибо я внезапно подвергла испытанию свой дух – более простому и верному испытанию. В самом деле, когда человек приготовился и дал себе формальный призыв быть терпеливым, не столь ясно, насколько реальной силой духа он обладает; самые верные доказательства - это те, которые человек демонстрирует бесцеремонно, рассматривая собственные проблемы не только честно, но и спокойно, не впадая в приступы гнева или многословные пререкания, удовлетворяя свои потребности, не желая того, что действительно причитается, и размышляя о том, что наши привычки могут быть неудовлетворенными, но никогда - о нашем истинном "я". 6. Сколько ненужных вещей мы не осознаем до тех пор, пока в них не возникает нехватка; мы просто использовали их не потому, что нуждались в них, а потому, что они у нас были. И как много мы приобретаем просто потому, что наши соседи приобрели такие вещи, или потому, что ими обладает большинство людей! Многие наши проблемы могут быть объяснены тем фактом, что мы живем по шаблону и, вместо того чтобы устраивать свою жизнь в соответствии с разумом, сбиваемся с пути условностей.
Есть вещи, которым, если их делают немногие, мы должны отказаться подражать; и все же, когда большинство начинает их делать, мы следуем им – точно так же, как если бы что-то было более благородным, потому что это происходит чаще! Более того, неправильные взгляды, когда они становятся преобладающими, достигают в наших глазах уровня праведности. 7. Теперь каждый путешествует в сопровождении нумидийских всадников, идущих впереди, с отрядом рабов-гонцов, расчищающих путь; мы считаем позорным отсутствие сопровождающих, которые оттеснят толпу с дороги или докажут по большому облаку пыли, что приближается высокий сановник! Теперь у каждого есть мулы, нагруженные хрустальными и мирриновыми чашами, вырезанными искусными художниками с большой известностью; позорно, чтобы весь ваш багаж состоял из того, что можно перевозить без опасности. У каждого есть пажи, которые ездят верхом с лицами, намазанными мазью, чтобы жара или холод не повредили их нежному цвету лица; позорно, что ни один из сопровождающих вас мальчиков-рабов не должен показывать здоровые щеки, не покрытые косметикой.
8. Вам следует избегать разговоров со всеми подобными людьми: они из тех, кто общается и передает свои вредные привычки друг другу. Раньше мы думали, что самой худшей разновидностью этих людей были те, кто превозносил свои слова; но есть определенные люди, которые превозносят свою порочность. Их разговоры очень вредны; ибо, хотя они и не сразу убедительны, все же они оставляют семена беспокойства в душе, и зло, которое обязательно наберет новую силу, преследует нас повсюду, даже когда мы расстаемся с ними. 9. Точно так же, как те, кто побывал на концерте, носят в своих головах мелодии и очарование услышанных песен – процесс, который мешает им думать и не позволяет сосредоточиться на серьезных предметах, – точно так же речи льстецов и энтузиастов о том, что является порочным, остаются в наших умах надолго после того, как мы услышали их разговор. Нелегко избавиться от запоминающейся мелодии; она остается с нами, длится вечно и возвращается время от времени. Соответственно, вам следует заткнуть свои уши от злых разговоров, причем с самого начала; ибо когда такие разговоры получили распространение и слова приняты и находятся в наших умах, они становятся еще более бесстыдными. 10. И тогда мы начинаем говорить следующим образом: “Добродетель, Философия, Справедливость – это жаргон пустых слов. Единственный способ быть счастливым - делать себе хорошо. Есть, пить и тратить свои деньги - это единственная настоящая жизнь, единственный способ напомнить себе, что ты смертен. Наши дни текут, а жизнь, которую мы не можем восстановить, стремительно уходит от нас. Зачем стесняться прийти в себя? Наша жизнь не всегда допускает удовольствий; между тем, пока она может это делать, пока она требует их, какая польза от навязывания в связи с этим бережливости? Поэтому опережайте смерть, и пусть все, что смерть украдет у вас, будет растрачено сейчас на вас самих. У тебя нет любовницы, нет любимой рабыни, вызывающей зависть у твоей любовницы; ты трезв, когда ежедневно появляешься на людях; ты обедаешь так, как будто тебе приходится показывать свою бухгалтерскую книгу "папе"; но это не жизнь, это просто участие в чьем-то существовании. 11. И какое же это безумие - заботиться об интересах своего наследника и отказывать себе во всем, в результате чего ты превращаешь друзей во врагов из-за огромного состояния, которое намереваешься оставить! Ибо чем больше наследник получит от вас, тем больше он будет радоваться вашему взлету! Все эти кислые парни, которые критикуют жизнь других людей в духе педантизма и являются настоящими врагами своей собственной жизни, разыгрывая из себя школьных учителей перед всем миром, – вы не должны считать, что они стоят ломаного гроша, и не должны колебаться, предпочитая хорошую жизнь хорошей репутации ”.
12. Этих голосов вам следует избегать точно так же, как это делал Улисс; он не проплывал мимо них, пока его не привязали к мачте. Они не менее могущественны; они уводят людей от родины, родителей, друзей и добродетельных путей; и надеждой, которая если не низка, то обречена на несчастье, они обрекают их на низменную жизнь. Насколько лучше следовать прямым курсом и достигать цели, в которой слова “приятный” и “почетный” имеют одинаковое значение! 13. Эта цель станет для нас возможной, если мы поймем, что существуют два класса объектов, которые либо привлекают нас, либо отталкивают. Нас привлекают такие вещи, как богатство, удовольствия, красота, честолюбие и другие подобные привлекательные объекты; нас отталкивает тяжелый труд, смерть, боль, позор или жизнь, основанная на большей бережливости. Поэтому мы должны тренировать себя так, чтобы избегать страха перед одним или желания другого. Давайте бороться противоположным образом: давайте отступать от объектов, которые привлекают, и подниматься навстречу объектам, которые атакуют.
14. Разве вы не видите, насколько отличается метод спуска с горы от того, который используется при подъеме вверх? Люди, спускающиеся по склону, наклоняются назад; люди, поднимающиеся по крутому склону, наклоняются вперед. Ибо, мой дорогой Луцилий, позволять себе переносить вес своего тела вперед, когда спускаешься, или, когда поднимаешься, отбрасывать его назад - значит подчиняться пороку. Удовольствия уводят человека вниз по склону, но человек должен стремиться вверх, к тому, что неровно и трудно взбираться; в одном случае давайте бросимся вперед, в других давайте обуздаем их.
15. Верите ли вы, что я утверждаю сейчас, что только те мужчины приносят нам разрушение, которые восхваляют удовольствие, которые внушают нам страх перед болью – тот элемент, который сам по себе вызывает страх? Я полагаю, что мы также пострадали от тех, кто маскируется под маску школы Стоиков и в то же время подталкивает нас к пороку. Они хвастаются, что только мудрый и образованный человек может быть любовником. “Только он один обладает мудростью в этом искусстве; мудрый человек тоже лучше всех умеет пить и пировать. Наше исследование должно заключаться только в этом: до какого возраста может сохраняться цветение любви!” 16. Все это можно рассматривать как уступку обычаям Греции; нам самим желательно обратить внимание на подобные слова: “Ни один человек не бывает хорош случайно. Добродетель - это то, чему нужно научиться. Удовольствие низкое, мелкое, его следует считать бесполезным, его разделяют даже бессловесные животные, самые маленькие и подлые из которых устремляются к удовольствию. Слава - пустая и мимолетная вещь, легче воздуха. Бедность не является злом ни для кого, если он не сопротивляется подстрекателям. Смерть не является злом; зачем вам спрашивать? Одна смерть - равная привилегия человечества. Суеверие - это ошибочная идея сумасшедшего; оно боится тех, кого должно любить; это оскорбление тех, кому оно поклоняется. Ибо какая разница между отрицанием богов и бесчестием их?”
17. Вам следует выучить подобные принципы, нет, скорее вы должны выучить их наизусть; философия не должна пытаться объяснить порок. Ибо больной человек, когда его врач велит ему жить безрассудно, обречен безвозвратно. Прощай.
CXXIV. Об истинном Благе, достигаемом разумом
1. Я мог бы привести множество древних наставлений,
Разве ты не боялся и не стыдился учиться
Таким низменным обязанностям?
Но вы не уклоняетесь и вас не останавливают никакие тонкости изучения. Ибо ваш развитый ум не имеет обыкновения исследовать такие важные предметы в свободной и непринужденной манере. Я одобряю ваш метод в том смысле, что вы все учитываете для достижения определенной степени прогресса, и в том смысле, что вы недовольны только тогда, когда ничего не удается достичь с помощью величайшей тонкости. И я приложу все усилия, чтобы показать, что так обстоит дело и сейчас. Наш вопрос заключается в том, постигается ли Благо чувствами или разумом; и отсюда следует, что оно не существует у бессловесных животных или маленьких детей.
2. Те, кто считает удовольствие высшим идеалом, считают, что Благо зависит от чувств; но мы, стоики, утверждаем, что это вопрос понимания, и мы приписываем это разуму. Если бы чувства выносили суждение о том, что хорошо, мы никогда не должны были бы отвергать никакое удовольствие; ибо нет такого удовольствия, которое не привлекало бы, нет такого удовольствия, которое не доставляло бы удовольствия. И наоборот, мы не должны добровольно испытывать боль, ибо нет такой боли, которая не противоречила бы нашим чувствам. 3. Кроме того, те, кто слишком любит удовольствия, и те, кто в наибольшей степени боится боли, в таком случае не заслуживали бы порицания. Но мы осуждаем людей, которые являются рабами своих аппетитов и похотей, и мы презираем людей, которые из-за страха боли не осмеливаются на мужественный поступок. Но какое зло могли бы совершить такие люди, если бы они полагались только на чувства как на арбитров добра и зла? Ибо именно чувствам вы и ваши близкие доверили проверку того, что следует искать, и того, чего следует избегать!
4. Однако разум, несомненно, является руководящим элементом в подобном вопросе; как разум принял решение относительно счастливой жизни, а также относительно добродетели и чести, так и она приняла решение относительно добра и зла. Ибо у них самой мерзкой части позволено выносить приговор о лучшем, так что чувства – какими бы плотными они ни были, притупленными и даже более вялыми у человека, чем у других животных, – выносят суждение о Хорошем. 5. Просто предположите, что человек должен стремиться различать крошечные предметы на ощупь, а не зрением! Нет более тонкой и проницательной способности, чем глаз, которая позволила бы нам отличать добро от зла. Итак, вы видите, в каком незнании истины проводит свои дни человек и как низко он ниспровергает высокие и божественные идеалы, если думает, что осязание может судить о природе Высшего Добра и Высшего Зла! 6. Он говорит: “Точно так же, как каждая наука и каждое искусство должны обладать элементом, который осязаем и способен быть воспринят чувствами (источником их возникновения и роста), точно так же счастливая жизнь черпает свое основание и свои истоки из вещей, которые осязаемы, и из того, что попадает в сферу действия чувств. Вы, конечно, признаете, что счастливая жизнь берет свое начало с вещей, осязаемых чувствами”. 7. Но мы определяем как “счастливые” те вещи, которые находятся в согласии с Природой. И то, что находится в согласии с Природой, очевидно и может быть замечено сразу – так же легко, как и то, что является завершенным. То, что соответствует Природе, то, что дано нам в дар непосредственно при нашем рождении, является, я утверждаю, не Благом, а началом Добра. Вы, однако, приписываете Высшее Благо, удовольствие, простым младенцам, так что ребенок при своем рождении начинается с того момента, к которому приходит совершенный человек. Вы размещаете верхушку дерева там, где должен быть корень. 8. Если бы кто-нибудь сказал, что ребенок, скрытый в утробе матери, тоже неизвестного пола, нежный, неоформленный и бесформенный, – если бы кто-то сказал, что этот ребенок уже находится в состоянии добродетели, он явно заблуждался бы в своих идеях. И все же, как мало разницы между тем, кто совсем недавно получил дар жизни, и тем, кто все еще является скрытым бременем в недрах матери! Они одинаково развиты в том, что касается их понимания добра или зла; и ребенок пока еще способен постичь Добро не больше, чем дерево или любое бессловесное животное.
Но почему Добро не существует ни в дереве, ни в бессловесном животном? Потому что там тоже нет причины. По той же причине Добро не существует в ребенке, потому что у ребенка также нет разума; ребенок достигнет Добра только тогда, когда он достигнет разума. 9. Есть животные без разума, есть животные, еще не наделенные разумом, и есть животные, которые обладают разумом, но лишь частично; ни в одном из них не существует Добра, ибо именно разум приносит Добро в своей компании. В чем же тогда различие между классами, о которых я упомянул? В том, что не обладает разумом, Добро никогда не будет существовать. В том, что еще не наделено разумом, Добро не может существовать в данный момент. И в том, что обладает разумом, но лишь частично, Добро способно существовать, но еще не существует. 10. Вот что я имею в виду, Луцилий: добро нельзя обнаружить ни в каком случайном человеке или ни в каком случайном возрасте; и оно так же далеко от младенчества, как последнее от первого, или как завершенное от того, что только что возникло. Следовательно, оно не может существовать в тонком теле, когда маленький каркас только начал срастаться. Конечно, нет – не больше, чем в семени. 11. Признавая истинность этого, мы понимаем, что в дереве или в растении есть определенная Польза; но это не относится к его первому росту, когда растение только начало пробиваться из земли. В пшенице есть определенная польза: однако ее еще нет ни в набухающем стебле, ни в том, когда мягкий колос выходит из шелухи, а только когда летние дни и назначенная зрелость привели пшеницу к зрелости. Точно так же, как Природа в целом не производит своего Блага до тех пор, пока она не будет доведена до совершенства, точно так же человеческое Благо не существует в человеке до тех пор, пока не будут совершенны и разум, и сам человек. 12. И что это за Благо? Я скажу вам: это свободный разум, честный разум, подчиняющий себе другие вещи, а себя - ничему. Младенчество так далеко от признания этого Блага, что у отрочества нет надежды на это, и даже юность лелеет необоснованную надежду; даже нашей старости очень повезло, если она достигла этого Блага после долгого и сосредоточенного изучения. Если это, значит, и есть Благо, то благо - это вопрос понимания.
13. “Но, ” следует возражение, - вы признали, что есть определенная Польза от деревьев и травы; тогда, несомненно, может быть определенная Польза и от ребенка”. Но истинное Добро находится не в деревьях и не в бессловесных животных, Добро, которое существует в них, называется добром только из вежливости. “Тогда что же это?” спросите вы. Просто то, что соответствует природе каждого из них. Настоящее Добро не может найти места в бессловесных животных – ни в коем случае; его природа более благословенна и относится к более высокому классу. А там, где нет места разуму, Добра не существует. 14. Есть четыре природы, которые мы должны упомянуть здесь: дерева, животного, человека и Бога. Последние два, обладающие разумной силой, имеют одну и ту же природу, различаясь только в силу бессмертия одного и смертности другого. Таким образом, в случае одного из них – а именно Бога – именно Природа совершенствует Добро; в случае другого – а именно человека – это делают усилия и учеба. Все остальные вещи совершенны только по своей особой природе и не являются по-настоящему совершенными, поскольку им не хватает разума.
Действительно, подводя итог, можно сказать, что совершенным является только то, что совершенно в соответствии с природой в целом, а природа в целом обладает разумом. Другие вещи могут быть совершенны в соответствии со своим видом. 15. То, что не может содержать в себе счастливой жизни, не может содержать в себе того, что производит счастливую жизнь; а счастливая жизнь создается только Благами. У бессловесных животных нет и следа счастливой жизни или средств, с помощью которых достигается счастливая жизнь; у бессловесных животных не существует Добра. 16. Бессловесное животное постигает окружающий его мир только с помощью своих органов чувств. Он вспоминает прошлое только при встрече с чем-то, что напоминает ему о чувствах; лошадь, например, запоминает правильную дорогу только тогда, когда она находится в начальной точке. Однако в своем стойле он ничего не помнит о дороге, независимо от того, как часто он по ней ступал. Третье состояние – будущее - недоступно пониманию бессловесных зверей.
17. Как же тогда мы можем считать совершенной природу тех, кто не имеет опыта времени в его совершенстве? Ибо время троично: прошлое, настоящее и будущее. Животные воспринимают только то время, которое имеет для них наибольшее значение в пределах их прихода и ухода – настоящее. Они редко вспоминают прошлое – и то только тогда, когда сталкиваются с напоминаниями настоящего. 18. Следовательно, Благо совершенной природы не может существовать в природе несовершенной; ибо если бы последний вид природы обладал Благом, то таким же образом обладала бы и простая растительность. Я действительно не отрицаю, что бессловесные животные обладают сильными и быстрыми побуждениями к действиям, которые кажутся естественными, но такие побуждения запутанны и неупорядоченны. Однако Добро никогда не бывает запутанным или неупорядоченным.
19. “Что? - спросите вы. “ бессловесные животные двигаются беспокойно и неупорядоченно?” Я бы сказал, что они двигались беспорядочно, если бы их природа допускала порядок; как бы то ни было, они двигались в соответствии со своей природой. Ибо говорится, что “потревожено” то, что также может в какое-то другое время быть “не потревоженным”; точно так же говорится, что находится в состоянии беспокойства то, что может находиться в состоянии покоя. Ни один человек не порочен, кроме того, кто обладает способностью к добродетели; в случае с бессловесными животными их движения таковы, как вытекает из их природы. 20. Но, чтобы не утомлять вас, в бессловесном животном можно найти определенный вид добра, и определенный вид добродетели, и определенный вид совершенства – но ни Добра, ни добродетели, ни совершенства в абсолютном смысле. Ибо это привилегия только разумных существ, которым позволено знать причину, степень и средства. Следовательно, добро может существовать только в том, что обладает разумом.
21. Спрашиваете ли вы теперь, к чему клонится наш спор и какую пользу он принесет вашему разуму? Я скажу вам: это упражняет и обостряет ум и гарантирует, что, занимая его с честью, он совершит какое-то благо. И даже то благотворно, что удерживает людей, когда они спешат ко злу. Однако я также скажу вот что: я не могу принести вам большей пользы, чем раскрывая Добро, которое по праву принадлежит вам, выводя вас из класса бессловесных животных и ставя вас на один уровень с Богом. 22. Почему, скажите на милость, вы поощряете и практикуете свою физическую силу? Природа наделила силой в большей степени крупный рогатый скот и диких зверей. Зачем культивировать свою красоту? После всех ваших усилий бессловесные животные превосходят вас в привлекательности. Зачем уделять своим волосам такое нескончаемое внимание? Хотя вы распускаете их по парфянской моде, или подвязываете в германском стиле, или, как это делают скифы, позволяете им свободно струиться - все же вы увидите гриву большей густоты, развевающуюся на любой лошади, которую вы выберете, и гриву большей красоты, топорщащуюся на шее любого льва. И даже после того, как вы потренируетесь в скорости, вам не сравниться с зайцем. 23. Разве вы не готовы отказаться от всех этих деталей, в которых вы должны признать поражение, изо всех сил стремясь к чему–то, что вам не принадлежит, и вернуться к тому Хорошему, что действительно ваше?
И что же это за Благо? Это ясный и безупречный разум, соперничающий с разумом Бога, возвышающийся намного выше забот смертных и не считающий ничего своего вне себя. Ты разумное животное. Что же тогда хорошего в тебе? Совершенный разум. Готовы ли вы развить это до самых крайних пределов – до максимальной степени увеличения? 24. Считай себя счастливым только тогда, когда все твои радости рождены разумом, и когда, отметив все объекты, за которые хватаются люди, о которых молятся или охраняют, ты не находишь ничего, чего бы ты желал; заметь, я не говорю, что предпочитаешь. Вот краткое правило, с помощью которого можно измерить себя и, проверив которое, вы, возможно, почувствуете, что достигли совершенства: “Вы станете самим собой, когда поймете, что те, кого мир называет счастливчиками, на самом деле самые несчастные из всех”. Прощайте.
Приложение
В Ep. xciv. в целом рассматривается вопрос о том, достаточно ли доктрин без предписаний для изучающего и философа; в Ep. xcv. будет ли достаточно предписаний без доктрин. Сенека приходит к выводу, что они оба необходимы и дополняют друг друга, особенно учитывая сложную жизнь, которую человек призван вести, с ее многочисленными обязанностями и выбором. Обсуждаемые термины с некоторыми определениями в греческом оригинале можно резюмировать следующим образом:-
(1) внешнее выражение ἐπιστήμη (Территория смыслов, знаний), и κοιναὶ ἔννοιαι (notiones коммуны, προλήψεις, врожденные идеи) находятся в виде ἀξιώματα (pronuntiata, неопровержимые заявления), δόγματα (плакита, регламентом, scita, учения, постулаты, догмы, принципы). Определяется ὅροι (definitiones, определения), они тестируются по их ἀξία (honestum, моральные ценности), по κριτήριον (норма iudicii, стандартные решения) или κανών (Лекс, Регулаи т. д.), и ὀρθὸς λόγος (прямой коэффициент, всеобщий закон и т. д.). С помощью таких средств, учения, философии, сопоставляются с δόξα (же) и с κατάληψις (cognitio или comprehensio), которая отстает от полноты и совершенства. Поведение, которое является результатом глубокого понимания и исполнения таких доктрин, называется κατόρθωμα (τέλειον καθῆκον, perfectum officium, “абсолютный долг”.
(2) Pars praeceptiva (παραινετική) философии, которая имеет дело со “средним долгом” (καθῆκον, община или средний официум), одобрен, среди прочих, Посидонием, Цицероном (см. De Officiis) и Сенекой. Это связано с активным образом жизни и ἀδιάφορα (сми или индифферентность) (см. Предметный указатель), которые играют столь большую роль в повседневном существовании человека. Этот отдел "совета”, “увещевания” или “рекомендации” имеет множество форм. Для παραίνεσις (monitio) нужны: по λόγος προτρεπτικός (exhortatio), τόπος ὑποθετικός (suasio), ἀποτροπή (dissuasio), ἐπιτίμησις (obiurgatio), λόγος παραμυθητικός (consolatio), αἰτιολογία (causarum inquisitio), ἠθολογία (ОП), и всю гамму заповедей, которые идут с больной головы на похвалу. Это подкрепляется ἀπόδειξις (из, в качестве аргумента, доказательство) и помогает как χρεῖαι, ἀπομνημονεύματα (sententiae, пословицы, афоризмы).
На такой стадии развития, προκοπή (народов), и, опираясь на παραδείγματα (exempla), человек поднимается, через практических предписаний и соблюдения обязанностей, понимания добродетели созерцательной овладение Вселенной и высшим благом, соответствие с природой (ὁμολογουμένως τῇ φύσει ζῆν, Вивере convenienter натуре).

Сочинения

Агриппина Младшая (19/23 н.э.-59 н.э.). В 49 году четвертая жена Клавдия отозвала Сенеку в Рим, чтобы он обучал ее сына Нерона, которому тогда было двенадцать лет. После смерти Клавдия в 54 году она добилась признания императором Нерона, а не сына Клавдия Британика.
О ГНЕВЕ

Перевод Обри Стюарта
Содержание
Книга I.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
Книга II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
Книга III
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
XLI.
XLII.
XLIII.

Книга I.
Я.
ТЫ требовал от меня, Новатус, чтобы я написал, как можно унять гнев, и мне кажется, что ты прав, испытывая особый страх перед этой страстью, которая выше всех других, отвратительная и дикая: в других есть какой-то сплав мира и покоя, но эта полностью состоит из действия и импульса горя, бушующего совершенно нечеловеческой жаждой оружия, крови и пыток, не обращающего внимания на себя, если причиняет боль другому, бросающегося на самое острие меча и жадного до мести, даже когда оно увлекает мстителя за собой на погибель. Некоторые из мудрейших людей вследствие этого называют гнев кратковременным безумием: ибо он в равной степени лишен самоконтроля, пренебрегает приличиями, забывает о родстве, упрямо поглощен тем, что начинает делать, глух к доводам разума и советам, возбуждается по пустяковым поводам, неловок в восприятии того, что истинно и справедливо, и очень похож на падающий камень, который разбивается вдребезги о то самое, что он сокрушает. Чтобы вы могли знать, что те, кем овладевает гнев, не в своем уме, посмотрите на их внешность; ибо, поскольку существуют отчетливые симптомы, которые отличают безумцев, такие как смелый и угрожающий вид, хмурый лоб, суровое лицо, торопливая походка, беспокойные руки, изменившийся цвет лица, учащенное и прерывистое дыхание; признаки разгневанных людей тоже те же: их глаза сверкают, все их лицо темно-красное от крови, которая приливает из глубины их сердца, их губы дрожат, зубы стиснуты, волосы встают дыбом. Дыхание у них затрудненное и шипящее, суставы хрустят, когда они их выворачивают, они стонут, мычат и разражаются едва внятной речью, они часто хлопают в ладоши и топают ногами по земле, и все их тело напряжено и разыгрывает те трюки, которые характерны для обезумевшего ума, создавая уродливую и шокирующую картину самоистязания и возбуждения. Вы не можете сказать, является ли этот порок более отвратительным. Другие пороки можно скрывать и лелеять в тайне; гнев проявляется открыто и проявляется на лице, и чем он сильнее, тем явственнее проявляется. Разве вы не видите, как у всех животных проявляются определенные признаки перед тем, как они приступают к озорству, и как все их тела теряют свой обычный спокойный вид и возбуждают в них свирепость? У кабанов идет пена изо рта и они точат зубы, труща их о деревья, быки вздымают в воздух рога и разбрасывают песок ударами ног, львы рычат, шеи разъяренных змей раздуваются, у бешеных собак угрюмый вид — нет такого ненавистного и ядовитого по своей природе животного, которое, охваченное гневом, не проявляло бы дополнительной свирепости. Я хорошо знаю, что другие страсти вряд ли можно скрыть, и что похоть, страх и дерзость выдают признаки их присутствия и могут быть обнаружены заранее, ибо нет ни одной из них. более сильные страсти, которые не отражаются на лице: в чем же тогда разница между ними и гневом? Почему, что другие страсти видны, а эта бросается в глаза.
II.
Далее, если вы решите посмотреть на ее результаты и причиняемый ею вред, то никакая другая чума не стоила человечеству дороже: вы увидите массовые убийства и отравления, обвинения и контробвинения, разграбление городов, гибель целых народов, лиц принцев, проданных в рабство с аукциона, факелы, прикрепленные к крышам, и пожары, не просто заключенные в городских стенах, но заставляющие целые участки страны пылать враждебным пламенем. Посмотрите на фундаменты самых знаменитых городов, которые сейчас едва различимы; они были разрушены гневом. Посмотрите на пустыни, простирающиеся на многие мили без единого жителя: они были опустошены гневом. Посмотрите на всех вождей, которых традиция упоминает как примеры злой судьбы; гнев заколол одного из них в его постели, сразил другого, хотя тот был защищен священными правами гостеприимства, разорвал другого на куски в самом доме законов и на виду у многолюдного форума, приказал одному пролить собственную кровь рукой своего сына-отцеубийцы, другому перерезать царственное горло рукой раба, третьему распять члены на кресте: и до сих пор я говорю только об отдельных случаях. Что, если вы перейдете от рассмотрения тех отдельных людей, против которых вспыхнул гнев, к представлению о целых собраниях, изрубленных мечом, о людях, истребленных солдатами, выпущенными на волю, и о целых нациях, приговоренных к смерти в одном общем разорении . ... ” как будто людьми, которые либо освободились от нашей ответственности, либо презрели нашу власть? Почему, почему народ зол на гладиаторов и настолько несправедлив, что считает себя обиженным, если они не умрут радостно? Он считает, что его презирают, и взглядами, жестами и возбуждением превращает себя из простого зрителя в противника. Все подобного рода - это не гнев, а подобие гнева, как у мальчиков, которые хотят побить землю, когда они упали на нее, и которые часто даже не знают, почему они злятся, а просто злятся без какой-либо причины или получив какую-либо травму, но не без некоторого подобия полученной травмы или без какого-либо желания понести за это наказание. Таким образом, они обманываются подобием ударов и умиротворяются притворными слезами тех, кто умаляет их гнев, и таким образом нереальное горе исцеляется нереальной местью.
III.
“Мы часто злимся, ” говорит наш противник, - не на людей, которые причинили нам боль, а на людей, которые собираются причинить нам боль: так что вы можете быть уверены, что гнев порожден не обидой”. Это правда, что мы злимся на тех, кто собирается причинить нам боль, но они уже причиняют нам боль намеренно, и тот, кто собирается причинить вред, уже делает это. “Самые слабые из людей, - утверждает он, - часто злятся на самых сильных: так что вы можете быть уверены, что гнев — это не желание наказать своего противника, ибо люди не желают наказывать его, когда не могут надеяться сделать это”. Во-первых, я говорил о желании наказать, а не о способности сделать это: теперь люди желают даже того, чего не могут получить. Во-вторых, никто не стоит так низко, чтобы не надеяться наказать даже величайшего из людей: все мы способны на зло. Определение Аристотеля мало чем отличается от моего: ибо он объявляет гнев желанием отплатить за страдание. Было бы долгой задачей исследовать различия между его определением и моим: против них обоих можно возразить, что дикие звери впадают в ярость, не будучи возбужденными травмой, и без какой-либо мысли о том, чтобы наказывать других или воздавать им болью: ибо, даже если они и совершают эти поступки, это не то, к чему они стремятся. Однако мы должны признать, что ни дикие звери, ни какое-либо другое существо, кроме человека, не подвержено гневу: ибо, хотя гнев и является врагом разума, он, тем не менее, не возникает там, где разум не может обитать. У диких зверей есть импульсивность, ярость, жестокость, воинственность: гнева у них не больше, чем роскоши; и все же они предаются некоторым удовольствиям с меньшим самообладанием, чем люди. Не верьте поэту, который говорит:
“Кабан забывает свой гнев, олень забывает собак,
Медведь забывает, как бешеными прыжками он ворвался в стадо”.
Когда он говорит о том, что животные злятся, он имеет в виду, что они возбуждены, разбужены: ибо на самом деле они знают не больше, как сердиться, чем как прощать. Бессловесные существа не обладают человеческими чувствами, но обладают определенными импульсами, которые напоминают их: ибо если бы это было не так, если бы они могли чувствовать любовь и ненависть, они также были бы способны к дружбе и вражде, к несогласию и согласию. Некоторые следы этих качеств присутствуют даже в них, хотя, по сути, все они, хорошие или плохие, принадлежат только человеческой груди. Ни одному существу, кроме человека, не были даны мудрость, дальновидность, трудолюбие и рефлексия. Животным запрещены не только человеческие добродетели, но даже человеческие пороки: вся их конституция, умственная и телесная, непохожа на человеческую: в них царственный и руководящий принцип черпается из другого источника, как, например, у них есть голос, но не чистый, а нечеткий и неспособный к словообразованию; язык, но скованный и недостаточно проворный для сложных движений; точно так же они обладают интеллектом, величайшим атрибутом из всех, но в грубом и неточном состоянии. Следовательно, он способен улавливать те видения и подобия, которые побуждают его к действию, но только в туманном и расплывчатом виде. Из этого следует, что их импульсы и вспышки яростны, и что они не испытывают страха, беспокойства, горя или гнева, но некое подобие этих чувств: поэтому они быстро отбрасывают их и принимают противоположные им формы : они пасутся после проявления самой сильной ярости и ужаса, а после неистового рева и прыжков сразу погружаются в спокойный сон.
IV.
Что такое гнев, было достаточно объяснено. Разница между этим и вспыльчивостью очевидна: это то же самое, что между пьяным человеком и пьяницей; между испуганным человеком и трусом. Разгневанный человек может не быть вспыльчивым; вспыльчивый человек иногда может и не быть разгневанным. Я опущу другие разновидности гнева, которые греки различают под разными названиями, потому что в нашем языке нет для них отличительных слов, хотя мы называем людей ожесточенными и резкими, а также сварливыми, неистовыми, крикливыми, угрюмыми и свирепыми: все это разные формы вспыльчивости. К ним вы можете отнести угрюмость, утонченную форму вспыльчивости; ибо есть некоторые виды гнева, которые не заходят дальше шума, в то время как некоторые столь же длительны, сколь и обычны: некоторые свирепы на деле, но склонны быть скупыми на слова; некоторые расходуют себя в горьких словах и проклятиях; некоторые не заходят дальше жалоб и отворачивания; некоторые велики, глубоко укоренились и вынашиваются внутри человека: есть тысяча других форм многообразного зла.
V.
Теперь мы закончили наше исследование относительно того, что такое гнев, существует ли он у какого-либо другого существа, кроме человека, в чем разница между ним и вспыльчивостью и сколькими формами он обладает. Давайте теперь разберемся, соответствует ли гнев природе и полезен ли он и стоит ли его в какой-то мере развлекать.
Соответствует ли это природе, станет очевидным, если мы рассмотрим природу человека, что может быть мягче, пока она находится в надлежащем состоянии? Но что может быть более жестоким, чем гнев? Что может быть более нежным к другим, чем человек? Но что может быть более жестоким по отношению к ним, чем гнев? Человечество рождено для взаимной помощи, гнев для взаимного разорения: первые любят общество, вторые - отчуждение. Один любит творить добро, другой - причинять вред; один помогает даже незнакомым людям, другой нападает даже на своих самых дорогих друзей. Один готов даже пожертвовать собой ради блага других, другой - подвергнуться опасности при условии, что он потащит за собой других. Кто же тогда может быть более несведущим в природе, чем тот, кто относит этот жестокий и вредный порок к ее лучшим и наиболее отточенным творениям? Гнев, как мы уже говорили, стремится наказать; и то, что такое желание должно существовать в мирной груди человека, меньше всего соответствует его природе; ибо человеческая жизнь основана на взаимности и гармонии и связана союзом для общей помощи всем не страхом, а любовью друг к другу.
VI.
“ Что же тогда? Разве исправление иногда не необходимо? Конечно, это так; но с осторожностью, а не с гневом; ибо это не ранит, а исцеляет под видом травмы. Мы обугливаем искривленные древки копий, чтобы выпрямить их, и заставляем их вбивать клинья не для того, чтобы сломать их, а для того, чтобы устранить их изгибы; и подобным же образом, причиняя боль телу или уму, мы исправляем склонности, искривленные пороком. Поэтому врач поначалу, имея дело с незначительными расстройствами, старается не вносить значительных изменений в повседневные привычки своего пациента, регулировать его питание, питье и физические упражнения и улучшить его здоровье, просто изменяя порядок, в котором он их принимает. Следующий шаг - посмотреть, принесет ли пользу изменение их количества. Если ни изменение порядка, ни количества не приносит пользы, он отсекает одни и сокращает другие. Если даже это не дает ответа, он запрещает принимать пищу и истощает тело голоданием. Если более мягкие средства оказались бесполезными, он вскрывает вену; если конечности наносят вред телу и заражают его болезнью, он возлагает руки на конечности; однако ни одно из его методов лечения не считается суровым, если его результатом является дарование здоровья. Точно так же долг главного распорядителя законов или правителя государства - исправлять недоброжелательных людей, пока он в состоянии, словами, и даже мягкими, чтобы он мог убедить их делать то, что они должны, внушить им любовь к чести и справедливости, заставить их ненавидеть порок и ценить добродетель. Затем он должен перейти к более суровым выражениям, по-прежнему ограничиваясь советами и выговорами; в последнюю очередь он должен прибегнуть к наказаниям, но все же делая их легкими и временными. Он должен назначать крайние наказания только за крайние преступления, чтобы никто не мог умереть, если только смерть преступника не выгодна ему самому. Он будет отличаться от врача только в одном пункте; ибо, в то время как врачи облегчают смерть тем, кому они не могут даровать дарование жизни, он изгонит осужденного из жизни с позором, не потому, что ему доставляет удовольствие наказание кого-либо, ибо мудрый человек далек от такой бесчеловечной жестокости, но чтобы они могли быть предупреждением для всех людей, и что, поскольку они не были бы полезны при жизни, государство, во всяком случае, может извлечь выгоду из их смерти. Следовательно, природа человека не стремится к наказанию; следовательно, и гнев не соответствует природе человека, потому что он стремится к наказанию. Я также приведу аргумент Платона — ибо какой вред в использовании аргументов других людей, если они на нашей стороне? “Хороший человек, ” говорит он, - никому не причиняет вреда: причиняет боль только наказание. Следовательно, наказание не подходит хорошему человеку; поэтому гнев также не подходит, потому что наказание и гнев согласуются друг с другом. Если хороший человек не получает удовольствия от наказания, он также не получит удовольствия от того состояния ума, которому наказание доставляет удовольствие: следовательно, гнев неестественен для человека”.
VII.
Не может ли быть так, что, хотя гнев неестественен, было бы правильно принять его, потому что он часто оказывается полезным? Она пробуждает дух и возбуждает его; и отвага не делает ничего великого на войне без нее, если ее пламя не подпитывается из этого источника; это стимул, который воодушевляет смелых людей и посылает их навстречу опасностям. Поэтому некоторые считают, что лучше всего контролировать гнев, не изгонять его полностью, но отсекать его экстравагантность и заставлять его оставаться в полезных рамках, чтобы сохранить ту его часть, без которой действие станет вялым, а вся сила и активность ума угаснут.
Во-первых, легче изгнать опасные страсти, чем управлять ими; легче не допускать их, чем поддерживать в порядке, когда они допущены; ибо, когда они утвердились во владении разумом, они более могущественны, чем законный правитель, и никоим образом не позволят ослабить или ограничить себя. Во-вторых, сам Разум, который держит бразды правления, силен только тогда, когда он остается в стороне от страстей; если он смешивается с ними и загрязняет себя, то становится больше неспособным сдерживать тех, кого он мог бы когда-то убрать со своего пути; ибо разум, однажды возбужденный и встряхнутый, направляется туда, куда его ведут страсти. Есть определенные вещи, истоки которых лежат в наших собственных силах, но которые, будучи развитыми, тянут нас за собой своей собственной силой и не оставляют нам пути к отступлению. Те, кто бросился в пропасть, не контролируют свои движения и не могут остановиться или замедлить темп, раз начав, ибо их собственная опрометчивая и непоправимая опрометчивость не оставила места ни для размышлений, ни для угрызений совести, и они не могут удержаться от того, чтобы не зайти так далеко, чего могли бы избежать. Точно так же ум, когда он отдался гневу, любви или любой другой страсти, не в состоянии обуздать себя: его собственный вес и склонность пороков к нисхождению неизбежно увлекают человека и низвергают его на самую низкую глубину.
VIII.
Лучший план - сразу же отвергнуть первые побуждения к гневу, противостоять самому его зарождению и позаботиться о том, чтобы не поддаться ему: ибо, если однажды он начнет увлекать нас, трудно будет снова вернуться в здоровое состояние, потому что разум ничего не значит, когда однажды страсть была допущена в разум и по нашей собственной воле была дана определенная власть, он в будущем будет делать столько, сколько захочет, а не только столько, сколько вы ему позволите. Враг, я повторяю, должен быть встречен и отброшен назад на самой дальней пограничной линии, ибо, войдя в город и миновав его ворота, он не позволит своим пленникам ограничить его победу. Разум не стоит в стороне и не рассматривает свои страсти извне, чтобы не позволить им продвинуться дальше, чем следовало бы, но он сам превратился в страсть и поэтому не в состоянии остановить то, что когда-то было полезной силой, теперь, когда оно выродилось и используется не по назначению: ибо страсть и разум, как я сказал ранее, не имеют отдельных областей, но состоят из изменений самого разума к лучшему или к худшему. Как же тогда может разум восстановиться, когда он побежден и скован пороками, когда он уступил место гневу? или как оно может выпутаться из запутанной смеси, большая часть которой состоит из низших качеств? “Но, ” возражает наш оппонент, “ некоторые люди в гневе контролируют себя”. Контролируют ли они себя настолько далеко, что не делают ничего, что диктует гнев или что-то в этом роде? Если они ничего этого не делают, становится очевидным, что гнев не является существенным для ведения дел, хотя ваша секта пропагандировала его как обладающий большей силой, чем разум. Наконец, я спрашиваю, гнев сильнее или слабее разума? Если он сильнее, как может разум налагать на него какие-либо ограничения, поскольку подчиняются только менее могущественные: если он слабее, то разум способен достигать своих целей без гнева и не нуждается в помощи менее могущественного качества. “Но некоторые разгневанные мужчины остаются последовательными и контролируют себя”. Когда они это делают? Это происходит, когда их гнев исчезает и покидает их сам по себе, а не когда он был раскален докрасна, потому что тогда он был сильнее их. “Что тогда? разве люди, даже в разгар своего гнева, не оставляют иногда своих врагов целыми и невредимыми и не причиняют им вреда?” Они это делают: но когда они это делают? Это когда одна страсть пересиливает другую, и либо страх, либо жадность на какое-то время берут верх. В таких случаях гнев утихает не благодаря разуму, а благодаря ненадежному и мимолетному перемирию между страстями.
IX.
Далее, гнев сам по себе не имеет ничего полезного и не побуждает ум к воинственным поступкам: ибо добродетель, будучи самодостаточной, никогда не нуждается в помощи порока: всякий раз, когда ей требуется стремительное усилие, она не приходит в ярость, но оказывается на высоте случая и возбуждает или успокаивает себя настолько, насколько считает нужным, подобно тому, как машины, метающие дротики, могут быть повернуты до большей или меньшей степени напряжения по желанию управляющего. “Гнев, ” говорит Аристотель, “ необходим, и без него нельзя выиграть ни одну битву, если только он не наполняет разум и не воспламеняет дух. Однако использовать его нужно не как генерала, а как солдата”. Теперь это неправда; ибо если он прислушивается к разуму и следует туда, куда ведет разум, это уже не гнев, характерной чертой которого является упрямство; если, опять же, он непослушен и не замолкает, когда ему приказывают, но увлекается своим собственным своевольным и упрямым духом, тогда он такой же бесполезный помощник для ума, каким был бы солдат, игнорирующий сигнал к отступлению, для генерала. Следовательно, если гнев позволяет накладывать на него ограничения, он должен быть назван каким-либо другим именем и перестать быть гневом, который, как я понимаю, необуздан и неуправляем; и если он не позволяет накладывать на него ограничения, он вреден и не должен быть причислен к вспомогательным средствам: следовательно, либо гнев - это не гнев, либо он бесполезен: ибо, если какой-либо человек требует применения наказания не потому, что он жаждет самого наказания, но потому, что его применение справедливо, его не следует причислять к разгневанным людям: это будет полезным солдат, который знает, как повиноваться приказам: страсти не могут повиноваться больше, чем они могут приказывать.
X.
По этой причине разум никогда не призовет на помощь слепые и свирепые импульсы, над которыми он сам не имеет власти и которые он никогда не сможет обуздать, кроме как противопоставив им сходные и одинаково сильные страсти, как, например, страх гневу, гнев лени, жадность робости. Пусть добродетель никогда не дойдет до того, что разум обратится на помощь порокам! Ум не может найти там безопасного покоя, он должен быть потрясен и раскачан бурей, если он в безопасности только из-за своих собственных недостатков, если он не может быть храбрым без гнева, прилежным без жадности, спокойным без страха: таков деспотизм, при котором должен жить человек, если он становится рабом страсти. Тебе не стыдно ставить добродетели под покровительство пороков? Тогда также разум теряет всякую силу, если он ничего не может сделать без страсти, и начинает быть равным и подобным страсти; ибо какая разница между ними, если страсть без причины так же опрометчива, как разум без страсти беспомощен? Они оба находятся на одном уровне, если одно не может существовать без другого. Но кто мог бы вынести, что страсть должна быть приравнена к разуму? “Тогда, ” говорит наш оппонент, “ страсть полезна при условии, что она умеренна”. Нет, только если она полезна по своей природе; но если она неподчиняется авторитету и разуму, все, что мы выигрываем от ее умеренности, это то, что чем меньше ее, тем меньше вреда она наносит: поэтому умеренная страсть есть не что иное, как умеренное зло.
XI.
“Но, ” возражает он, “ гнев против наших врагов необходим”. Ни в коем случае это не является менее необходимым, поскольку наши атаки должны быть не беспорядочными, а регулируемыми и находящимися под контролем. В самом деле, что, кроме гнева, столь губительного для самого себя, низвергает варваров, которые обладают гораздо большей физической силой, чем мы, и гораздо лучше переносят усталость? Гладиаторы тоже защищают себя искусством, но в гневе подвергают себя ранам. Более того, какая польза от гнева, когда к тому же можно прийти с помощью разума? Как вы думаете, охотник сердится на зверей, которых он убивает? И все же он встречает их, когда они нападают на него, и следует за ними, когда они убегают от него, и всем этим управляет разум без гнева. Когда столько тысяч кимвров и тевтонов хлынуло через Альпы, что же заставило их так бесследно погибнуть, что ни один гонец, только обычные слухи, не донесли весть об этом великом поражении до их домов, за исключением того, что у них гнев заменил мужество? и гнев, хотя иногда он опрокидывает и разбивает вдребезги все, с чем сталкивается, все же чаще является его собственным разрушением. Кто может быть храбрее немцев? кто нападает смелее? у кого больше любви к оружию, среди которого они родились и выросли, о котором одном они заботятся, пренебрегая всем остальным? Кто может быть более закаленным, чтобы переносить все лишения, поскольку у большей части из них нет ни запаса одежды для тела, ни укрытия от постоянного сурового климата: и все же испанцы и галлы, и даже невоинственные расы Азии и Сирии вырезают их прежде, чем в пределах видимости появляется основной легион, и ничто, кроме их собственной вспыльчивости, не подвергает их смерти. Дайте только разум этим умам и дисциплину их телам, которые теперь не знают порочных изысков, роскоши и богатства, — не говоря уже о том, что мы, несомненно, были бы вынуждены вернуться к древнеримским привычкам жизни. Чем Фабий восстановил пошатнувшиеся силы государства, кроме как тем, что знал, как оттягивать и растягивать время, чего не умеют делать разгневанные люди? Империя, которая тогда была при последнем издыхании, погибла бы, если бы Фабий проявил такую смелость, какой побуждал его быть гнев: но он подумал о состоянии дел и, подсчитав свои силы, ни одна часть которых не могла быть потеряна без того, чтобы вместе с ними не было потеряно все, он отбросил мысли о горе и мести, обратив свое единственное внимание на то, что было выгодно, и на то, чтобы максимально использовать свои возможности, и подавил свой гнев прежде, чем победил Ганнибала. Что же сделал Сципион? Разве он не оставил позади Ганнибала, карфагенскую армию и всех, на кого имел право сердиться, и не перенес войну в Африку с такой обдуманностью, что заставил своих врагов считать его роскошествующим и ленивым? Что сделал второй Сципион? Разве он не оставался еще очень, очень долго перед Нумантией и не переносил спокойно упреки себе и своей стране в том, что завоевание Нумантии заняло больше времени, чем Карфагена? Блокируя и окружая своих врагов, он довел их до такого положения, что они погибли от своих собственных мечей. Таким образом, гнев бесполезен даже на войнах или сражениях, ибо он склонен к опрометчивости и, пытаясь подвергнуть других опасности, не предохраняет себя от опасности. Самая надежная добродетель - это та, которая долго и тщательно обдумывает себя, контролирует себя и медленно и сознательно выдвигает себя на первый план.
XII.
“Что же тогда, - спрашивает наш оппонент, - значит, хороший человек не должен сердиться, если он видит, как убивают его отца или оскорбляют его мать?” Нет, он не рассердится, но отомстит за них или защитит их. Почему вы боитесь, что сыновняя почтительность не послужит ему достаточным стимулом даже без гнева? С таким же успехом вы можете сказать: “Что тогда? Когда хороший человек видит, как убивают его отца или сына, я полагаю, он не будет плакать или падать в обморок ”, как это делают женщины всякий раз, когда до них доходит какой-нибудь пустячный слух об опасности. Хороший человек будет выполнять свой долг без волнения или страха, и он будет выполнять долг хорошего человека, чтобы не делать ничего недостойного человека. Мой отец будет убит, и тогда я буду защищать его; он был убит, и тогда я отомщу за него, не потому, что я опечален, а потому, что это мой долг. “Хороших людей выводят из себя обиды, нанесенные их друзьям”. Когда ты говоришь это, Теофраст, ты стремишься дискредитировать более мужественные принципы; ты оставляешь судью и апеллируешь к толпе: поскольку каждый приходит в ярость, когда подобные вещи случаются с его собственными друзьями, ты предполагаешь, что люди решат, что их долг - делать то, что они делают: ибо, как правило, каждый человек считает праведной страсть, которую он признает. Но он делает то же самое, если горячая вода не готова для его питья, если разбит стакан или его ботинок забрызган грязью. Не сыновнее благочестие, а слабость ума порождает этот гнев, поскольку дети плачут, когда теряют своих родителей, точно так же, как они плачут, когда теряют свои игрушки. Испытывать гнев из-за своих друзей свидетельствует не о любви, а о слабом уме: достойно восхищения выступать в роли защитника своих родителей, детей, друзей и соотечественников по зову долга, действуя по собственной воле, вынося взвешенные суждения и устремляя взор в будущее, а не импульсивно, неистово. Ни одна страсть так не жаждет мести, как гнев, и именно по этой причине она непригодна для ее осуществления: будучи чрезмерно поспешной и неистовой, как почти все желания, она препятствует достижению своей собственной цели и, следовательно, никогда не была полезна ни в мирное время, ни на войне: ибо она делает мир похожим на войну, и когда она вооружена, забывает, что Марс не принадлежит ни той, ни другой стороне, и попадает во власть врага, потому что он не принадлежит ей. Далее, пороки не должны входить в обиход, потому что в некоторых случаях они оказывали определенное воздействие: точно так же лихорадки полезны при определенных видах нездоровья, но, тем не менее, лучше быть совершенно свободным от них: это ненавистный способ лечения - быть обязанным своим здоровьем болезни. Точно так же, хотя гнев, подобно яду, или падение очертя голову, или кораблекрушение, могли неожиданно принести пользу, все же его не следует по этой причине классифицировать как полезный, поскольку яды часто оказывались полезными для здоровья.
XIII.
Более того, качества, которыми мы должны обладать, становятся тем лучше и желаннее, чем они обширнее: если справедливость - это хорошо, никто не скажет, что было бы лучше, если бы из нее убрали какую-либо часть; если храбрость - это хорошо, никто не пожелал бы, чтобы ее каким-либо образом урезали: следовательно, чем больше гнев, тем лучше для того, кто возражал против увеличения количества хороших вещей? Но нецелесообразно, чтобы гнев усиливался; следовательно, нецелесообразно, чтобы он вообще существовал, ибо то, что становится плохим при увеличении, не может быть хорошим. “Гнев полезен, ” говорит наш противник, “ потому что он делает людей более готовыми к борьбе”. Таким образом, согласно этому способу рассуждения, пьянство также является хорошей вещью, поскольку оно делает людей наглыми и отважными, и многие лучше владеют своим оружием, когда пьют хуже; более того, согласно этому рассуждению, вы также можете назвать неистовство и безумие необходимыми для силы, потому что безумие часто делает людей сильнее. Почему, часто страх по закону противоположностей не делает людей смелее, и разве ужас смерти не побуждает даже отъявленных трусов вступить в бой? И все же гнев, пьянство, страх и тому подобное являются низменными и временными побуждениями к действию и не могут послужить оружием добродетели, которая не нуждается в пороках, хотя временами они могут оказать небольшую помощь вялым и трусливым умам. Ни один человек не становится храбрее от гнева, за исключением того, кто без гнева вообще не был бы храбрым: следовательно, гнев приходит не для того, чтобы помочь мужеству, а для того, чтобы занять его место. Что мы можем сказать на аргумент о том, что, если бы гнев был хорошей вещью, он бы распространялся на всех лучших людей? И все же самые вспыльчивые существа - это младенцы, старики и больные люди. Каждый слабак от природы склонен жаловаться.
XIV.
Невозможно, говорит Теофраст, хорошему человеку не сердиться на плохих людей. Исходя из этого, чем лучше человек, тем более вспыльчивым он будет; но не лучше ли ему быть более спокойным, более свободным от страстей и никого не ненавидящим: в самом деле, какая у него причина ненавидеть грешников, если именно заблуждение толкает их на такие преступления? разумному человеку не подобает ненавидеть заблуждающихся, поскольку в этом случае он возненавидит самого себя: пусть он подумает, как много вещей он совершает вопреки принципам доброй морали, как многое из того, что он совершил, нуждается в прощении, и вскоре он рассердится и на самого себя, ибо ни один праведный судья не выносит иного решения по своему собственному делу и по делу других. Я утверждаю, что не найдется никого, кто мог бы оправдать себя. Каждый, называя себя невиновным, обращается скорее к внешним свидетелям, чем к собственной совести. Насколько более филантропично обращаться с заблудшими в мягком и отеческом духе и направлять их в нужное русло вместо того, чтобы преследовать их? Когда человек бродит по нашим полям, потому что сбился с пути, лучше наставить его на путь истинный, чем прогонять прочь.
XV.
Следовательно, грешника следует исправлять как предупреждением, так и силой, как мягкими, так и суровыми средствами, и он может стать лучшим человеком как по отношению к себе, так и к другим посредством наказания, но не гнева: ибо кто сердится на пациента, раны которого он лечит? “Но их нельзя исправить, и в них нет ничего мягкого или вселяющего добрую надежду”. Тогда пусть они будут удалены из общества смертных, если они способны развращать всех, с кем соприкасаются, и пусть они перестанут быть плохими людьми единственным доступным им способом; но пусть это будет сделано без ненависти: по какой причине у меня есть ненависть к человеку, которому я приношу величайшее благо, поскольку я спасаю его от него самого? Ненавидит ли человек свои собственные конечности, когда он их отрезает? Это не акт гнева, а плачевный метод исцеления. Мы бьем бешеных собак по голове, мы забиваем свирепых и свирепых быков и обрекаем паршивых овец на нож, чтобы они не заразили наши стада; мы уничтожаем рождающихся чудовищами, а также топим наших детей, если они рождаются слабыми или неестественно сформированными; отделять бесполезное от разумного - это действие не гнева, а разума. Ничто не становится для того, кто наносит наказание, меньшим, чем гнев, потому что наказание обладает еще большей силой для исправления, если приговор выносится с обдуманным суждением. Вот почему Сократ сказал рабу: “Я бы ударил тебя, если бы не был зол”. Он отложил исправление раба до более спокойного времени; в данный момент он исправился сам. Кто может похвастаться тем, что держит свои страсти под контролем, когда Сократ не осмеливался довериться своему гневу?
XVI.
Следовательно, нам не нужен разгневанный каратель, чтобы наказывать заблудших и нечестивых: ибо, поскольку гнев - это преступление ума, неправильно, чтобы грехи наказывались грехом. “Что? разве я не должен сердиться на грабителя или отравителя?” Нет: ибо я не сержусь на себя, когда пускаю себе кровь. Я применяю все виды наказаний как средства правовой защиты. Вы пока находитесь только на первой стадии ошибки и не совершаете серьезных ошибок, хотя и делаете это часто: тогда я постараюсь исправить вас выговором, сделанным сначала наедине, а затем публично. Вы, опять же, зашли слишком далеко, чтобы возвратиться к добродетели одними словами; вас нужно держать в порядке с помощью позора. Для следующего требуется какая-то более решительная мера, что-то, что, по его ощущению, должно быть заклеймено на нем; вы, сэр, будете отправлены в изгнание, в пустынное место. Совершенное злодейство следующего человека нуждается в более суровых средствах правовой защиты: к нему должны быть применены цепи и публичное тюремное заключение. Наконец, у вас неизлечимо порочный ум, и вы добавляете преступление к преступлению: вы дошли до того, что на вас не влияют доводы, которые никогда не рекомендуют зло, но сам грех является для вас достаточной причиной для совершения греха: вы настолько пропитали все свое сердце нечестием, что нечестие нельзя забрать у вас, не прихватив с собой ваше сердце. Несчастный человек! вы долго стремились умереть; мы окажем вам добрую услугу, мы избавим вас от того безумия, от которого вы страдаете, и вам, так долго жившим в страданиях для себя и других, мы дадим единственное хорошее, что осталось, то есть смерть. Почему я должен сердиться на человека именно тогда, когда я делаю ему добро: иногда самая истинная форма сострадания - это предать человека смерти. Если бы я был опытным и образованным врачом и попал в больницу или в дом богатого человека, я бы не назначал одно и то же лечение всем пациентам, страдающим различными заболеваниями. Я вижу различные виды порока в огромном количестве разных умов, и я призван исцелять все тело граждан: давайте искать средства, подходящие для каждой болезни. Этот человек может быть излечен своим собственным чувством чести, тот - путешествием, тот - болью, тот - нуждой, тот - мечом. Поэтому, если моим долгом как магистрата станет облачиться в черную мантию и созвать собрание звуком трубы, я отправлюсь на место суда не в гневе или враждебном настроении, а с лицом судьи; я произнесу формальный приговор серьезным и мягким, а не яростным голосом и прикажу им действовать строго, но не сердито. Даже когда я прикажу обезглавить преступника, когда я зашью отцеубийцу в мешок, когда я отправлю человека на наказание по военному закону, когда я сброшу предателя или врага общества с Тарпейской скалы, я буду свободен от гнева и буду выглядеть и чувствовать себя так, как будто давлю змей и других ядовитых тварей. “Гнев необходим, чтобы дать нам возможность наказывать”. Что? Вы думаете, закон сердится на людей, которых он не знает, которых он никогда не видел, которые, как он надеется, никогда не будут существовать? Следовательно, мы должны принять образ мыслей закона, который не вызывает гнева, а просто определяет правонарушения: ибо, если для хорошего человека правильно сердиться на злые преступления, для него также будет правильно испытывать зависть к процветанию злых людей: что, в самом деле, более возмутительно, чем то, что в некоторых случаях те самые люди, по заслугам которых никакое состояние не может быть сочтено достаточно плохим, процветают и на самом деле являются избалованными детьми успеха? И все же он будет смотреть на их богатство без зависти, точно так же, как он смотрит на их преступления без гнева: хороший судья осуждает противоправные действия, но не испытывает к ним ненависти. “Что тогда? когда мудрый человек имеет дело с чем-то подобного рода, не повлияет ли это на его ум и не возбудится ли он сверх своего обычного обыкновения?” Я допускаю, что так и будет: он испытает легкое и пустяковое волнение, ибо, как говорит Зенон, “Даже в уме мудреца остается шрам после того, как рана полностью зажила”. Следовательно, он будет ощущать определенные намеки и подобия страстей; но он будет свободен от самих страстей.
XVII.
Аристотель говорит, что “определенные страсти, если их правильно использовать, действуют как оружие“: это было бы верно, если бы, подобно военному оружию, их можно было брать в руки или откладывать в сторону по желанию их владельца. Эти оружия, которые Аристотель приписывает добродетели, сражаются сами по себе, не ждут, пока их схватят за руку, и овладевают человеком вместо того, чтобы быть одержимыми им. Мы не нуждаемся во внешнем оружии, природа достаточно снабдила нас разумом. Она даровала нам это оружие, которое является сильным, нетленным и послушным нашей воле, не подверженным сомнению и не способным быть обращенным против своего хозяина. Разума самого по себе достаточно не только для того, чтобы думать о будущем, но и для того, чтобы управлять нашими делами: что же тогда может быть глупее, чем просить у гнева защиты, то есть просить о том, что несомненно, о том, что неопределенно? что заслуживает доверия в том, что неверно? что является целостным в том, что является больным? Действительно, что? поскольку разум сам по себе гораздо могущественнее даже при выполнении тех операций, в которых помощь гнева кажется особенно необходимой: ибо, когда разум решил, что что-то конкретное должно быть сделано, она упорствует в выполнении этого, не будучи в состоянии найти ничего лучшего, чем она сама, с кем можно было бы обменяться. Поэтому она придерживается своей цели, когда она однажды сформирована; тогда как гнев часто побеждается жалостью: ибо он не обладает твердой силой, а просто раздувается, как пустой мочевой пузырь, и дает бурное начало, подобно ветрам, поднимающимся с земли и вызываемым реками и болотами, которые яростно дуют без какого-либо продолжения: гнев начинается с мощного порыва, а затем спадает, слишком быстро утомляясь: то, что еще недавно не думало ни о чем, кроме жестокости и новых формах пыток, становится совершенно смягченным и нежным, когда приходит время для наказания. Страсть быстро остывает, тогда как разум всегда последователен: однако даже в тех случаях, когда гнев продолжает пылать, часто случается, что, хотя может быть много тех, кто заслуживает смерти, все же после смерти двух или трех он перестает убивать. Его первое проявление свирепо, точно так же, как зубы змей, впервые поднятых из своего логова, ядовиты, но становятся безвредными после того, как при повторных укусах их яд истощается. Следовательно, те, кто одинаково виновен, наказываются неодинаково, и часто тот, кто сделал меньше, наказывается больше, потому что он встал на путь гнева, когда он был более свежим. Оно совершенно нерегулярно; в одно время оно впадает в неоправданный экстаз, в другое - не выполняет свой долг: ибо потакает собственным чувствам и выносит приговор в соответствии со своими капризами, не прислушивается к свидетельским показаниям, не дает защите возможности быть выслушанной, цепляется за то, что ошибочно предположил, и не допустит, чтобы у него отняли его мнение, даже если оно ошибочное.
XVIII.
Разум дает каждой стороне время для оправдания; более того, она сама требует отсрочки, чтобы у нее было достаточно возможностей для раскрытия истины; в то время как гнев торопится: разум желает вынести справедливое решение; гнев желает, чтобы его решение считалось справедливым: разум не смотрит дальше рассматриваемого вопроса; гнев возбуждается пустыми вопросами, витающими на задворках дела: его раздражает все, что приближается к уверенному поведению, громкому голосу, несдержанной речи, изысканной одежде, высокопарным мольбам или популярности у публики. Оно часто осуждает человека, потому что ему не нравится его покровитель; оно любит заблуждения и поддерживает их, даже когда истина смотрит ему в лицо. Оно ненавидит, когда ему доказывают неправоту, и считает более благородным упорствовать в ошибочной линии поведения, чем отказываться от нее. Я помню Гнея Пизона, человека, свободного от многих пороков, но с порочным нравом, который ошибочно принимал резкость за последовательность. В гневе он приказал отвести солдата на казнь за то, что тот вернулся из отпуска без своего товарища, как будто он должен был убить его, если не мог показать ему. Когда мужчина попросил время для обыска, он не предоставил его: осужденного вывели за крепостной вал, и он как раз подставлял свою шею под удар топора, когда внезапно появился его товарищ, которого считали убитым. После этого центурион, руководивший казнью, приказал гвардейцу вложить меч в ножны и повел осужденного обратно к Пизону, чтобы вернуть ему невиновность, которую Судьба вернула солдату. Они были приведены к нему своими товарищами-солдатами среди великой радости всего лагеря, обнимая друг друга и сопровождаемые огромной толпой. Пизон в ярости взошел на трибуну и приказал казнить их обоих, и того, кто не убивал, и того, кто не был убит. Что может быть недостойнее этого? Поскольку невиновность одного была доказана, двое погибли. Пизон даже добавил третьего: он фактически приказал предать смерти центуриона, который привел осужденного. Трое мужчин были обречены на смерть в одном и том же месте, потому что один был невиновен. О, как умно гнев изобретает причины для своего неистовства! “Вас, ” говорится в нем, “ я приказываю казнить, потому что вы были приговорены к смертной казни: вас, потому что вы были причиной осуждения вашего товарища, и вас, потому что, когда вам приказали казнить его, вы ослушались своего генерала”. Он нашел способ обвинить их в трех преступлениях, потому что не смог найти в них никакого криминала.
XIX.
У вспыльчивости, говорю я, есть один недостаток — она не любит, когда ею управляют: она сердится на саму истину, если она выходит на свет против ее воли: она нападает на тех, кого наметила своими жертвами, криками, буйным шумом и жестикуляцией всего тела, а также упреками и проклятиями. Разум действует не так: но если это должно быть так, он тихо и незаметно уничтожает целые дома, уничтожает целые семьи врагов государства вместе с их женами и детьми, разрушает сами их жилища, сровняет их с землей и с корнем искореняет имена тех, кто является врагами свободы. Она делает это, не скрипя зубами, не качая головой и не делая ничего неподобающего судье, лицо которого должно быть особенно спокойным и невозмутимым в то время, когда он выносит важный приговор. “Какая необходимость, - спрашивает Иероним, - тебе кусать себе губы, когда ты хочешь кого-нибудь ударить?” Что бы он сказал, если бы увидел, как проконсул спрыгивает с трибуны, срывает фасции с ликтора и рвет на себе одежду, потому что одежды других были порваны не так быстро, как ему хотелось бы? “Зачем тебе опрокидывать стол, разбрасывать чашки для питья, биться о колонны, рвать на себе волосы, бить себя по бедру и груди? Как вы думаете, насколько сильным должен быть гнев, если он таким образом обращается вспять на самого себя, потому что не может найти выхода на другого так быстро, как ему хотелось бы? Поэтому прохожие сдерживают таких людей, и их умоляют примириться с самими собой. Но тот, кто, будучи свободен от гнева, назначает каждому человеку наказание, которого он заслуживает, не делает ничего из этого. Он часто отпускает человека после раскрытия его преступления, если его раскаяние в содеянном дает хорошую надежду на будущее, если он понимает, что порочность этого человека не укоренилась глубоко в его сознании, а всего лишь, как говорится, незначительна. Он дарует безнаказанность в тех случаях, когда это не повредит ни получающему, ни дающему. В некоторых случаях он накажет большие преступления более мягко, чем меньшие, если первые были результатом сиюминутного порыва, а не жестокости, в то время как вторые были вызваны тайным, тайным, давно отработанным коварством. Один и тот же проступок, совершенный двумя разными людьми, не будет подвергнут его такому же наказанию, если один был виновен в нем по неосторожности, а другой с заранее обдуманным намерением причинить вред. Имея дело с преступностью, он будет помнить, что одна форма наказания предназначена для того, чтобы сделать плохих людей лучше, а другая - убрать их с дороги. В любом случае он будет смотреть в будущее, а не в прошлое: ибо, как говорит Платон, “ни один мудрый человек никого не наказывает за то, что он согрешил, но чтобы он больше не грешил: ибо прошедшее нельзя вернуть, но грядущее можно остановить”. Тех же, кого он хочет показать примером пагубного действия зла, он казнит публично не только для того, чтобы они сами могли умереть, но и для того, чтобы своей смертью они могли удержать других от того, чтобы поступить так же. Вы видите, насколько свободным от каких-либо психических расстройств должен быть человек, который должен взвесить и обдумать все это, когда он имеет дело с вопросом, к которому следует относиться с предельной осторожностью, я имею в виду власть жизни и смерти. Меч правосудия неуместен в руках разгневанного человека.
XX.
Также не следует верить, что гнев вносит какой-либо вклад в великодушие: то, что он дает, - это не великодушие, а тщеславная слава. Увеличение, которое вызывает болезнь в телах, раздутых болезненной влагой, - это не здоровый рост, а раздутая полнота. Все те, чье безумие возвышает их над человеческими соображениями, верят, что вдохновлены высокими идеями; но под ними нет твердой почвы, и то, что построено без фундамента, может рухнуть в руины. У гнева нет почвы для опоры, и он не возникает из твердого и долговечного фундамента, но является ветреным, пустым качеством, столь же далеким от истинного великодушия, как глупость от храбрости, хвастовство от уверенности, уныние от аскетизма, жестокость от строгости. Я говорю, что есть большая разница между возвышенным и гордым умом: гнев не приводит ни к чему великому или прекрасному. С другой стороны, постоянное раздражение кажется мне частью вялого и несчастного ума, сознающего собственную немощь, подобно людям с больным телом, покрытым язвами, которые вскрикивают при малейшем прикосновении. Следовательно, гнев - это порок, который по большей части поражает женщин и детей. “Однако он поражает и мужчин”. Потому что многие мужчины тоже обладают женским или детским интеллектом. “Но что мы должны сказать? разве из уст разгневанных людей не вылетают слова, которые, кажется, исходят от великого ума?” Да, для тех, кто не знает, что такое истинное величие: как, например, то мерзкое и ненавистное высказывание: “ Пусть они ненавидят меня, при условии, что они меня боятся”, которое, вы можете быть уверены, было написано во времена Суллы. Я не знаю, чего он желал больше из двух вещей: чтобы его ненавидели или чтобы его боялись. Ему приходит в голову, что однажды люди проклянут его, составят против него заговор, сокрушат его: какую молитву он добавит к этому? Пусть все боги проклянут его — за то, что он нашел лекарство от ненависти, столь достойное этого. “Позволь им ненавидеть”. Как? “При условии, что они будут повиноваться мне?” Нет! ”При условии, что они одобрят меня?" "Нет!" Как тогда? “При условии, что они будут бояться меня!” Я бы даже не был любим на таких условиях. Вы думаете, что это было очень вдохновляющее высказывание? Вы ошибаетесь: это не величие, а чудовищность. Вы не должны верить словам разгневанных людей, чья речь очень громкая и угрожающая, в то время как их разум настолько робок, насколько это возможно; вам также не нужно предполагать, что самый красноречивый из людей, Тит Ливий, был прав, описывая кого-то как человека “скорее великого, чем доброго нрава”. Эти вещи не могут быть разделены: он должен быть либо добрым, либо он не может быть великим, потому что я понимаю величие ума как то, что оно непоколебимо, здраво во всем, твердо и единообразно до самого своего основания; такое, которое не может существовать при дурном расположении духа. Такие настроения могут быть ужасными, неистовыми и разрушительными, но не могут обладать величием, потому что величие покоится на доброте и обязано ей своей силой. “И все же речью, действиями и всем внешним видом они заставят считать себя великими”. Правда, они скажут что-нибудь, что, по вашему мнению, свидетельствует о великом духе, подобном Гаю Цезарю, который, разгневавшись на небо за то, что оно мешало его балеринам, которым он подражал более тщательно, чем обращал внимание на них, когда они выступали, и за то, что оно пугало его своими громовыми раскатами, несомненно, плохо направленными, вызвал Юпитера на бой, и на смерть, выкрикивая гомеровский стих : 
-Уноси меня, или я унесу тебя!
Как велико было его безумие! Должно быть, он верил либо в то, что ему не причинит вреда даже сам Юпитер, либо в то, что он может причинить вред даже самому Юпитеру. Я полагаю, что это его высказывание имело немалый вес для того, чтобы воодушевить умы заговорщиков для выполнения их задачи: казалось, это верх выносливости - выносить того, кто не мог вынести Юпитера.
XXI.
Следовательно, в гневе нет ничего великого или благородного, даже когда он кажется могущественным и в равной степени презирающим как богов, так и людей. Любой, кто думает, что гнев порождает величие ума, подумал бы, что его порождает роскошь: такой человек желает покоиться на слоновой кости, быть одетым в пурпур и покрытым золотом; осваивать земли, наполнять моря, ускорять течение рек, поднимать леса в воздух. Он мог бы подумать, что скупость свидетельствует о величии ума, ибо скупой человек размышляет о грудах золота и серебра, относится к целым провинциям как к просто полям в своем поместье и имеет в ведении отдельных судебных приставов большие участки страны, чем те, которые когда-то доставались консулам по жребию. Он мог бы подумать, что похоть свидетельствует о величии ума: ведь похотливый мужчина переплывает проливы, кастрирует отряды мальчиков и оказывается в пределах досягаемости мечей раненых мужей с полным презрением к смерти. Честолюбие, по его мнению, тоже свидетельствует о величии ума: ибо честолюбивый человек не довольствуется должностью раз в год, но, если возможно, наполнил бы календарь почетных званий одним своим именем и покрыл бы весь мир своими титулами. Не имеет значения, до каких высот или протяженности могут дойти эти страсти: они узки, жалки, пресмыкающи. Возвышенна только добродетель, и нет ничего великого, что не было бы в то же время спокойным.
Книга II
Я.
В моей первой книге "Новатус" тема была более обширной: "ибо экипажи легко катятся с холма". Теперь мы должны перейти к более сухим вопросам. Стоящий перед нами вопрос заключается в том, возникает ли гнев в результате преднамеренного выбора или импульсивно, то есть действует ли он сам по себе или подобно большей части тех страстей, которые возникают внутри нас без нашего ведома. Нашему спору необходимо снизойти до рассмотрения этих вопросов, чтобы впоследствии иметь возможность перейти к более возвышенным темам; ибо точно так же в наших телах части, которые в первую очередь приводятся в порядок, - это кости, сухожилия и суставы, которые ни в коем случае не приятны для зрения, хотя они являются основой нашего тела и необходимы для его жизни: следующими идут части, из которых состоит вся красота лица и внешнего вида; и после них цвет, который прежде всего очаровывает глаз, наносится в последнюю очередь, когда все остальное тело завершено. Нет сомнения, что гнев вызывается видимостью причиненного вреда; но перед нами стоит вопрос, следует ли гнев сразу за видимостью и возникает ли он без помощи ума, или же он вызывается сочувствием ума. Наше (стоиков) мнение таково, что гнев ни на что не может отважиться сам по себе, без одобрения разума: ибо постичь идею о том, что было причинено зло, страстно желать отомстить за это и объединить два положения, что мы не должны были быть обижены и что наш долг - отомстить за наши обиды, не может принадлежать простому импульсу, который возбуждается без нашего согласия. Этот импульс - простое действие; этот - сложное и состоит из нескольких частей. Человек понимает, что что-то произошло: он приходит в негодование по этому поводу: он осуждает поступок; и он мстит за это. Все эти вещи не могут быть сделаны без согласия его разума с теми вопросами, которые его касались.
II.
Куда, скажите вы, ведет это расследование? Чтобы мы могли узнать, что такое гнев: ибо, если он возникает против нашей воли, он никогда не поддастся разуму: потому что все движения, происходящие без нашей воли, неподвластны нашему контролю и неизбежны, например, дрожь, когда на нас льют холодную воду, или съеживание, когда к нам прикасаются в определенных местах. Волосы у мужчин встают дыбом при плохих новостях, их лица краснеют при неприличных словах, и их охватывает головокружение при взгляде в пропасть; и поскольку не в наших силах предотвратить ни одну из этих вещей, никакие доводы рассудка не могут предотвратить их возникновение. Но от гнева можно избавиться с помощью мудрых принципов; ибо это добровольный дефект ума, а не одна из тех вещей, которые развиваются в условиях человеческой жизни и которые, следовательно, могут случиться даже с самыми мудрыми из нас. Среди них и на первом месте должно быть то душевное волнение, которое охватывает нас при мысли о проступке. Мы чувствуем это даже тогда, когда наблюдаем мимические сцены на сцене или читаем о вещах, которые произошли давным-давно. Мы часто злимся на Клодия за изгнание Цицерона и на Антония за его убийство. Кто не возмущен войнами Мария, проскрипциями Суллы? кто не гневается на Феодота, Ахилласа и мальчика-царя, осмелившегося совершить более чем мальчишеское преступление?  Иногда нас возбуждают песни, ускоренный ритм и воинственный звук труб; точно так же шокирующие картины и ужасное зрелище пыток, какими бы заслуженными они ни были, воздействуют на наш разум. Отсюда то, что мы улыбаемся, когда улыбаются другие, что толпа скорбящих заставляет нас грустить, и что мы проявляем живой интерес к чужим битвам; все эти чувства не являются гневом, точно так же как то, что омрачает наше чело при виде театрального кораблекрушения, не является печалью, или то, что мы чувствуем, когда читаем, как Ганнибал после Канн осаждает стены Рима, можно назвать страхом. Все это эмоции разума, которые неохотно поддаются влиянию, и это не страсти, а зачатки, которые могут перерасти в страсти. Точно так же солдат вздрагивает при звуке трубы, хотя он может быть одет в штатское и посреди глубокого мира, а лагерные лошади навостряют уши при звуке оружия. Говорят, что Александр, когда Ксенофант пел, положил руку на свое оружие.
III.
Ни одна из этих вещей, которые случайно влияют на ум, не заслуживает того, чтобы называться страстями: ум, если я могу так выразиться, скорее позволяет страстям воздействовать на себя, чем формирует их. Следовательно, страсть состоит не в том, чтобы поддаваться влиянию представших перед нами зрелищ, а в том, чтобы дать волю своим чувствам и следовать этим случайным побуждениям: ибо тот, кто воображает, что бледность, слезы, похотливые чувства, глубокие вздохи, внезапные вспышки глаз и так далее Являются признаками страсти и выдают состояние ума, ошибается и не понимает, что это просто импульсы тела. Следовательно, храбрейший из людей часто бледнеет, надевая доспехи; когда подается сигнал к битве, колени самого храброго солдата на мгновение трясутся; сердце даже великого полководца подскакивает ко рту как раз перед тем, как ряды сомкнутся, а руки и ноги даже самого красноречивого оратора коченеют, когда он готовится начать свою речь. Гнев должен не просто проявляться, но и выходить за рамки, являясь импульсом: так вот, ни один импульс не может иметь места без согласия ума, ибо не может быть, чтобы мы имели дело с местью и наказанием без того, чтобы ум не осознавал их. Человек может считать себя обиженным, может желать отомстить за причиненные ему обиды, а затем по той или иной причине может быть убежден отказаться от своего намерения и успокоиться: я не называю это гневом, это эмоция ума, которая находится под контролем разума. Гнев - это то, что выходит за пределы разума и увлекает его за собой: поэтому первое замешательство ума человека, пораженного тем, что кажется травмой, является не более гневом, чем само кажущееся повреждение: это последующий безумный порыв, который не только воспринимает впечатление о кажущемся повреждении, но и воздействует на него как на истинное, то есть гнев, будучи побуждением ума к мести, проистекающим из выбора и обдуманной решимости. Никогда не было никаких сомнений в том, что страх порождает бегство, а гнев - порыв вперед; поэтому подумайте, полагаете ли вы, что чего-либо можно искать или избежать без участия ума.
IV.
Более того, чтобы вы могли знать, каким образом зарождаются, разрастаются и набирают силу страсти, узнайте, что первая эмоция непроизвольна и является, так сказать, подготовкой к страсти и угрозой ее возникновения. Следующее сочетается с желанием, хотя и не настойчивым, как, например, “Мой долг отомстить за себя, потому что я был ранен” или “Правильно, что этот человек должен быть наказан, потому что он совершил преступление”. Третья эмоция уже находится вне нашего контроля, потому что она превалирует над разумом и желает отомстить за себя, не если это ее долг, а независимо от того, является ли это ее обязанностью. Мы не можем с помощью разума убежать от этого первого впечатления в уме, так же как не можем убежать от тех вещей, которые, как мы упомянули, происходят с телом: мы не можем предотвратить зевоту других людей, побуждающую нас зевнуть; мы не можем не моргнуть, когда кто-то внезапно прижимает пальцы к нашим глазам. Разум не в состоянии преодолеть эти привычки, которые, возможно, могли бы быть ослаблены практикой и постоянной бдительностью: они отличаются от эмоции, которая возникает и прекращается преднамеренным ментальным актом.
V.
Мы должны также спросить, гневаются ли те, чья жестокость не знает границ и кто получает удовольствие от пролития человеческой крови, когда убивают людей, от которых они не получили никакого вреда и которые, как они сами думают, не причинили им никакого вреда; такими были Аполлодор или Фаларий. Это не гнев, это свирепость, ибо оно причиняет боль не потому, что получило травму, а даже готово получить травму, при условии, что это может причинить боль. Он жаждет наносить удары и калечить тела не для того, чтобы отомстить за причиненные ему обиды, а для собственного удовольствия. Что же тогда мы можем сказать? Это зло берет свое начало в гневе; ибо гнев, после того как его долгое использование и потакание ему заставили человека забыть о милосердии и вытеснили из его разума все чувства человеческого товарищества, в конце концов переходит в жестокость. Поэтому такие люди смеются, радуются, получают огромное удовольствие и внешне настолько непохожи на разгневанных людей, насколько это возможно, поскольку жестокость является для них отдыхом. Говорят, что когда Ганнибал увидел ров, полный человеческой крови, он воскликнул: “О, какое прекрасное зрелище!” Насколько более прекрасной она показалась бы ему, если бы наполнила реку или озеро? Почему мы должны удивляться, что вы были очарованы этим зрелищем больше всех остальных, вы, кто родился в кровопролитии и с детства воспитывался среди резни? Фортуна будет следовать за вами и благоволить вашей жестокости в течение двадцати лет, и повсюду будет показывать вам зрелище, которое вы любите. Вы увидите это и в Тразумене, и в Каннах, и, наконец, в вашем собственном городе Карфагене. Волес, который не так давно, при императоре Августе, был проконсулом Малой Азии, после того как он за один день обезглавил триста человек, расхаживал среди трупов с надменным видом, как будто совершил какой-то великий и примечательный подвиг, и восклицал по-гречески: “Какой царственный поступок!” Что бы сделал этот человек, будь он действительно королем? Это был не гнев, а более серьезная и неизлечимая болезнь.
VI.
“Добродетель, ” утверждает наш оппонент, “ должна сердиться на то, что низко, точно так же, как она одобряет то, что благородно”. Что бы мы подумали, если бы он сказал, что добродетель должна быть одновременно подлой и великой; однако именно это он имеет в виду, когда хочет, чтобы она возвышалась и опускалась, потому что радость от доброго поступка велика и славна, в то время как гнев на чужой грех низок и подобает ограниченному уму: и добродетель никогда не будет виновна в подражании пороку, пока она подавляет его; она считает, что гнев заслуживает наказания сам по себе, поскольку он часто даже более преступен, чем проступки, на которые она сердится. Радоваться и быть веселой - это надлежащая и естественная функция добродетели: сердиться так же ниже ее достоинства, как и скорбеть: печаль - спутница гнева, и всякий гнев заканчивается печалью либо от раскаяния, либо от неудачи. Во-вторых, если мудрому человеку свойственно гневаться на грехи, то он будет гневаться тем сильнее, чем они больше, и будет часто гневаться: из чего следует, что мудрый человек будет не только гневлив, но и вспыльчив. И все же, если мы не верим, что сильный и частый гнев может найти какое-либо место в уме мудрого человека, почему бы нам не полностью освободить его от этой страсти? ибо не может быть предела, если он должен гневаться пропорционально тому, что делает каждый человек: потому что он будет либо несправедлив, если будет одинаково гневаться на неравные преступления, либо он будет самым вспыльчивым из людей, если будет впадать в гнев так часто, как преступления заслуживают его гнева.
VII.
Что также может быть более недостойным мудрого человека, чем то, что его страсти зависят от порочности других? Если это так, то великий Сократ больше не сможет вернуться домой с тем же выражением лица, с каким он отправлялся в путь. Более того, если долгом мудрого человека является сердиться на низкие поступки, возбуждаться и печалиться из-за преступлений, то нет ничего более несчастного, чем мудрый человек, ибо вся его жизнь будет проведена в гневе и печали. Какой момент наступит, когда он не увидит чего-то заслуживающего порицания? всякий раз, когда он покидает свой дом, он будет вынужден ходить среди людей, которые являются преступниками, скрягами, расточителями, расточительницами и которые счастливы быть такими: он не может отвести свой взгляд ни в какую сторону без того, чтобы они не нашли чего-нибудь, что могло бы их шокировать. Он упадет в обморок, если будет требовать от себя гнева так часто, как того требует разум. Все эти тысячи людей, которые с рассветом спешат в суды, насколько низки их доводы и насколько низменнее их защитники? Один оспаривает волю своего отца, когда он поступил бы лучше, если бы заслужил это; другой выступает обвинителем своей матери; третий приходит, чтобы донести на человека за совершение того самого преступления, в котором он сам еще более печально известен. Судья тоже избран для того, чтобы осудить людей за то, что сделал он сам, и зрители встают не на ту сторону, сбитые с толку прекрасным голосом защитника.
VIII.
Зачем мне останавливаться на отдельных случаях? Будьте уверены, когда вы увидите Форум, переполненный толпой, Септу, кишащую людьми, или большой Цирк, в котором большая часть людей находит место, чтобы сразу показать себя, что среди них столько же пороков, сколько людей. Среди тех, кого вы видите в одеянии мира, нет мира: ради небольшой выгоды любой из них попытается разорить другого: никто не может ничего приобрести, кроме как за счет потери другого. Они ненавидят удачливых и презирают несчастных; они неохотно терпят великих и угнетают малых; ими движут разнообразные похоти: они готовы разрушить все ради небольшого удовольствия или грабежа; они живут так, как будто находятся в школе гладиаторов, сражаясь с теми же людьми, с которыми они живут: это похоже на общество диких зверей, за исключением того, что звери приручены друг к другу и воздерживаются от укусов представителей своего вида, тогда как люди разрывают друг друга на части и объедаются друг другом. Они отличаются от бессловесных животных только тем, что последние приручаются теми, кто их кормит, тогда как ярость первых нападает на тех самых людей, у которых они были воспитаны.
IX.
Мудрый человек никогда не перестанет гневаться, если он однажды начнет, настолько полно каждое место пороков и преступлений. Совершается больше зла, чем можно исцелить наказанием: люди, кажется, вовлечены в обширную гонку нечестия. С каждым днем все больше стремления ко греху, все меньше скромности. Отбросив всякое благоговение перед тем, что лучше и справедливее, похоть устремляется туда, куда считает нужным, и преступления больше не совершаются тайком, они совершаются у нас на глазах, а порочность стала настолько повсеместной и прочно обосновалась в груди каждого, что невинность перестала быть редкостью, но ее больше не существует. Нарушают ли мужчины закон поодиночке или по нескольку за раз? Более того, они поднимаются сразу во всех кругах, словно повинуясь какому-то универсальному сигналу, чтобы стереть границы добра и зла.
“Хозяин не в безопасности от гостя,
Тесть от сына; но редко любовь
Существует между братьями; жены жаждут уничтожения
Их мужья, мужья жаждут убить своих жен,
Мачехи готовят смертоносный аконит
А дети-наследники гадают, когда умрут их родители”.
И как малы эти преступления среди мужчин! Поэт описал не один народ, разделенный на два враждебных лагеря, родителей и детей, перешедших на противоположные стороны, Рим, подожженный рукой римлянина, отряды свирепых всадников, рыщущих по стране в поисках укрытий запрещенных, колодцы, оскверненные ядом, язвы, вызванные руками человека, траншеи, вырытые детьми вокруг своих измученных родителей, переполненные тюрьмы, пожары, поглощающие целые города, мрачные тирании, тайные заговоры с целью установления деспотизма и разорения народов, и людей, прославляющихся теми деяниями, которые, пока это было возможно, уничтожали народы. чтобы подавить их, они считались преступлениями - я имею в виду изнасилование, разврат и похоть …… Добавьте к этому публичные акты национальной недобросовестности, нарушенные договоры, все, что не может себя защитить, унесенное как награбленное более сильными, мошенничество, кражи, аферы и отказ от долгов, с которыми не справились бы три наших нынешних суда. Если вы хотите, чтобы мудрый человек был разгневан настолько, насколько того требует жестокость человеческих преступлений, он должен не просто разгневаться, но и сойти с ума от ярости.
X.
Вы скорее подумаете, что нам не следует сердиться на ошибки людей; ибо что мы скажем о том, кто сердится на тех, кто спотыкается в темноте, или на глухих людей, которые не могут слышать его приказов, или на детей, потому что они забывают о своем долге и проявляют интерес к играм и глупым шуткам своих товарищей? Что мы скажем, если вы решите разозлиться на слабаков за то, что они больны, за то, что они стареют или становятся утомленными? Среди других несчастий человечества есть то, что интеллект людей сбит с толку, и они не только не могут не ошибаться, но и любят ошибаться. Чтобы не сердиться на отдельных людей, вы должны простить всю массу, вы должны даровать прощение всему человечеству. Если вы сердитесь на молодых и стариков, потому что они поступают неправильно, вы будете сердиться и на младенцев, потому что они скоро будут поступать неправильно. Кто-нибудь сердится на детей, которые слишком малы, чтобы понимать различия? Тем не менее, быть человеком - это большее и лучшее оправдание, чем быть ребенком. Так мы рождаемся как существа, подверженные такому же количеству расстройств ума, как и тела; не тупые и тугодумные, но плохо пользующиеся своей остротой ума и своим примером толкающие друг друга к пороку. Тому, кто следует за другими, вступившими до него на ложный путь, несомненно, простительно то, что он заблудился на шоссе. Суровость генерала может быть проявлена в отношении отдельных дезертиров; но когда дезертирует целая армия, это должно быть прощено. Что же останавливает гнев мудрого человека? Это число грешников. Он понимает, как несправедливо и как опасно сердиться на пороки, которые разделяют все люди. Всякий раз, когда Гераклит выходил на улицу и видел вокруг себя такое количество людей, которые жили бедно, нет, скорее, погибали жалко, он плакал: он жалел всех тех, кто встречал его радостным и счастливыми. Он был кроткого, но слишком слабого нрава, и сам он был одним из тех, по ком ему следовало бы плакать. Демокрит, с другой стороны, как говорят, никогда не появлялся на публике без смеха; так мало серьезные занятия людей казались ему серьезными. Где тут место для гнева? Все должно вызывать у нас либо слезы, либо смех. Мудрый человек не будет сердиться на грешников. Почему бы и нет? Потому что он знает, что никто не рождается мудрым, но становится им. Он знает, что в любую эпоху рождается очень мало мудрецов, потому что он досконально понимает обстоятельства человеческой жизни. Итак, ни один здравомыслящий человек не сердится на природу: ибо что мы должны сказать, если человек предпочел бы удивляться тому, что плоды не висят на лесных зарослях, или удивляться тому, что кусты и колючки не покрыты какой-нибудь полезной ягодой? Никто не сердится, когда природа оправдывает какой-то дефект. Поэтому мудрый человек, будучи спокойным и откровенно справляющимся с ошибками, не врагом, а исправителем грешников, будет каждый день выходить за границу в следующем расположении духа: “Много людей встретится мне пьяницами, похотливыми, неблагодарными, жадными и возбужденными безумными амбициями”. Он отнесется ко всему этому так же благожелательно, как врач относится к своим пациентам. Когда корабль человека дает течь через открытые швы, сердится ли он на матросов или на сам корабль? Нет; вместо этого он пытается исправить ситуацию: он перекрывает подачу воды, выкачивает другие тюки, заделывает все отверстия, которые он может видеть, и непрестанным трудом противодействует тем, которые находятся вне поля зрения и которые пропускают воду в трюм; при этом он не ослабляет своих усилий, потому что столько воды, сколько он выкачивает, снова поступает в трюм. Нам нужна долгая борьба с постоянным и множащимся злом; на самом деле, не для того, чтобы подавить его, а просто для того, чтобы не дать ему одолеть нас.
XI.
“Гнев, - говорит наш оппонент, - полезен, потому что он позволяет избежать презрения и потому что он пугает плохих людей”. Итак, во-первых, если гнев силен пропорционально его угрозам, он вызывает ненависть по той же причине, по которой он ужасен: а быть ненавидимым опаснее, чем быть презираемым. Если, опять же, в нем нет силы, он гораздо более подвержен презрению и не может избежать насмешек: ибо что может быть более плоским, чем гнев, когда он вырывается в бессмысленный бред? Более того, поскольку некоторые вещи в какой-то степени ужасны, они по этой причине нежелательны; и мудрость не желает, чтобы о мудром человеке говорили, как о диком звере, что страх, который он внушает, является для него оружием. Почему мы не боимся лихорадки, подагры, гнойных язв? и есть ли, по этой причине, в них что-то хорошее? нет; с другой стороны, их всех презирают, считают грязными и подлыми, и именно по этой причине их боятся. Точно так же гнев сам по себе отвратителен, и его ни в коем случае не следует бояться; и все же его боятся многие, точно так же, как дети боятся отвратительной маски. Как мы можем ответить на тот факт, что террор всегда возвращается к тому, кто его вдохновил, и что никто не боится того, кто сам пребывает в мире? Здесь хорошо бы вам вспомнить стих Лабери, который, будучи произнесенным в театре в разгар гражданской войны, привлек внимание всего народа, как будто выражал национальное чувство: 
“Он, должно быть, боится многих, тех, кого так многие боятся”.
Так распорядилась природа: все, что становится великим, вызывая страх у других, само по себе не свободно от страха. Как встревожены львы малейшими звуками! Как возбуждаются эти самые свирепые звери при виде странных теней, голосов или запахов! Все, что наводит ужас на других, боится за себя. Следовательно, у любого мудрого человека не может быть причин желать, чтобы его боялись, и никому не нужно думать, что гнев - это что-то великое, потому что он вселяет ужас, поскольку боятся даже самых презренных вещей, как, например, вредных паразитов, укус которых ядовит; а поскольку веревка, утыканная перьями, останавливает самые большие стада диких зверей и загоняет их в ловушки, неудивительно, что по своему эффекту ее следует назвать “Устрашающей”.  Глупых существ пугают глупости: движение колесниц и вид их вращающихся колес загоняют львов обратно в клетку; слонов пугают крики свиней; и точно так же мы боимся гнева, как дети боятся темноты или дикие звери боятся красных перьев: в нем самом по себе нет ничего твердого или отважного, но он воздействует на слабые умы.
XII.
“Зло, - говорит наш противник, - должно быть удалено из системы природы, если вы хотите избавиться от гнева: ни то, ни другое невозможно сделать”. Во-первых, человек может не мерзнуть, хотя, согласно системе природы, сейчас может быть зима, и при этом не страдать от жары, хотя, согласно календарю, сейчас лето. Он может быть защищен от сурового времени года, поселившись в излюбленном месте, или же он настолько приучил свое тело к выносливости, что оно не чувствует ни жары, ни холода. Затем переверните это высказывание: — Вы должны удалить гнев из своего ума, прежде чем сможете отнести к нему добродетель, потому что пороки и добродетели не могут сочетаться, и никто не может одновременно быть и злым, и хорошим человеком, так же как он не может быть одновременно больным и здоровым. “Невозможно, - говорит он, - полностью изгнать гнев из ума, да и природа человека этого не допускает”. И все же нет ничего настолько трудного, чего человеческий разум не мог бы преодолеть и с чем неустанное изучение не сделало бы его знакомым, и нет страстей настолько свирепых и независимых, что их нельзя было бы укротить дисциплиной. Ум может выполнять любые приказы, которые он сам себе отдает: некоторые преуспели в том, чтобы никогда не улыбаться; некоторые запретили себе вино, половые сношения или даже выпивку всех видов. Некоторые, которые довольствуются короткими часами отдыха, научились наблюдать в течение длительного времени без усталости. Люди научились бегать по тончайшим канатам, даже когда они наклонены, переносить огромные тяжести, едва ли доступные человеческим силам, или нырять на огромные глубины и оставаться под водой без малейшего шанса сделать вдох. Есть тысяча других примеров, когда применение преодолело все препятствия и доказало, что ничто из того, что разум поставил перед собой целью вынести, не является трудным. Люди, о которых я только что упомянул, либо не получают награды, либо она недостойна их неустанного применения; ибо чего великого добивается человек, применяя свой интеллект для хождения по натянутому канату? или взваливать на его плечи непосильную ношу? или лишать сна его глаза? или спускаться на дно моря? и все же их терпеливый труд приносит все это за ничтожную награду. Не призовем ли мы тогда на помощь терпение, мы, кого ожидает такая награда - нерушимый покой счастливой жизни? Насколько велико благословение спастись от гнева, этого главного из всех зол, а вместе с ним и от неистовства, свирепости, жестокости и безумия, его сопровождающих?
XIII.
Нет никаких причин, по которым мы должны пытаться защитить такую страсть, как эта, или оправдывать ее чрезмерность, объявляя ее полезной или неизбежной. В самом деле, какой порок обходится без своих защитников ? однако это не причина, по которой вы должны объявлять гнев неискоренимым. Зло, от которого мы страдаем, излечимо, и поскольку мы родились с природной склонностью к добру, сама природа поможет нам, если мы попытаемся изменить свою жизнь. Путь к добродетели также не крут и неровен, как некоторые думают: его можно достичь на ровном месте. Это не лживая история, которую я пришел вам рассказать: путь к счастью легок; вы вступаете на него только с удачей и доброй помощью самих богов. Гораздо труднее делать то, что вы делаете. Что может дать больше покоя, чем умиротворенный разум, и что может быть более утомительным, чем гнев? Что может быть более свободным, чем милосердие, что может быть более деловым, чем жестокость? Скромность поддерживает отдых, в то время как порок перегружен работой. Короче говоря, воспитать в себе любую из добродетелей несложно, в то время как пороки требуют больших затрат. Гнев должен быть удален из наших умов: даже те, кто говорит, что его следует сдерживать, в какой-то степени признают это: пусть от него полностью избавятся; этим ничего не добьешься. Без этого мы могли бы легче и справедливее положить конец преступности, наказать плохих людей и изменить их жизнь. Мудрый человек будет выполнять свой долг во всем без помощи какой-либо злой страсти и не будет использовать вспомогательных средств, требующих пристального наблюдения, чтобы они не вышли из-под его контроля.
XIV.
Гнев, таким образом, никогда не должен становиться для нас привычкой, но иногда мы можем притворяться сердитыми, когда хотим расшевелить притупленные умы тех, к кому обращаемся, точно так же, как мы заводим лошадей, которые медленно трогаются с места, с помощью понуканий и головешек. Иногда мы должны внушать страх людям, на которых разум не производит никакого впечатления: и все же от гнева не больше пользы, чем от печали или страха. “Что? разве не возникают обстоятельства, которые провоцируют нас на гнев?” Да, но в такие моменты, прежде всего, мы должны подавлять свой гнев. Нетрудно также покорить наш дух, видя, что спортсмены, которые посвящают все свое внимание самым низменным частям себя, тем не менее, способны переносить удары и боль, чтобы истощить силы нападающего, и наносят удары не тогда, когда им велит гнев, а когда им позволяет возможность. Говорят, что Пирр, самый знаменитый тренер по гимнастическим состязаниям, обычно внушал своим ученикам, чтобы они не теряли самообладания, ибо гнев портит их науку, и они думают только о том, как это может навредить: так что часто разум советует терпение, в то время как гнев советует месть, и мы, которые могли бы пережить наши первые неудачи, подвергаемся худшим. Некоторые были отправлены в изгнание из-за нетерпения услышать хоть одно презрительное слово, были ввергнуты в глубочайшие страдания, потому что не хотели молча выносить самую незначительную обиду, и навлекли на себя ярмо рабства, потому что были слишком горды, чтобы отказаться от малейшей части всей своей свободы.
XV.
“Чтобы вы могли убедиться, - говорит наш оппонент, - что в гневе есть нечто благородное, прошу вас, посмотрите на свободные народы, такие как германцы и скифы, которые особенно склонны к гневу”. Причина этого в том, что сильные и смелые умы склонны к гневу до того, как они будут укрощены дисциплиной; ибо некоторые страсти проявляются только в лучшем классе людей, точно так же, как на хорошей земле, даже если она пустошь, растет крепкий кустарник, а деревья высокие растут на плодородной почве. Подобным же образом, склонности, которые от природы смелы, порождают раздражительность, и, будучи горячими и вспыльчивыми, не обладают низменными или тривиальными качествами, но их энергия направляется не туда, как это происходит со всеми теми, кто без подготовки выходит на передний план только благодаря своим природным преимуществам, чьи умы, если их не взять под контроль, вырождаются из мужественного характера в привычки опрометчивости и безрассудной отваги. “ Что? разве более мягкий дух не связан с более мягкими пороками, такими как нежность сердца, любовь и застенчивость? Да, и поэтому я часто могу указать вам на хорошие наклонности по их собственным недостаткам: однако то, что они являются доказательствами высшей натуры, не мешает им быть пороками. Более того, все те народы, которые свободны, потому что они дикие, как львы или волки, не могут повелевать так же, как не могут повиноваться: ибо сила их интеллекта не цивилизованна, а жестока и неуправляема: так вот, никто не способен править, если сам не способен быть управляемым. Следовательно, мировая империя почти всегда оставалась в руках тех народов, которые наслаждаются более мягким климатом. Те, кто живет вблизи замерзшего севера, обладают нецивилизованным нравом
“Просто по образцу их родного неба”,
как выразился поэт.
XVI.
Эти животные, настаивает наш оппонент, считаются самыми великодушными и обладают большой способностью к гневу. Он ошибается, когда считает существ, действующих импульсивно, а не разумно, образцом для подражания, потому что в человеке разум занимает место импульса. Однако даже у животных не все одинаково извлекают выгоду из одного и того же. Гнев полезен львам, робость оленям, смелость ястребам, полет голубям. Что, если я заявлю, что неправда даже в том, что самые лучшие животные наиболее склонны к гневу? Я могу предположить, что дикие звери, добывающие себе пищу грабежом, тем лучше, чем они злее; но я должен похвалить быков и лошадей, которые слушаются поводьев, за их терпение. Однако какая у вас причина отсылать человечество к таким жалким образцам, когда у вас есть вселенная и Бог, которому он единственный из животных подражает, потому что он один понимает Его?” ”Самые раздражительные люди, - говорит он, - считаются самыми прямолинейными из всех”. Да, потому что их сравнивают с мошенниками и шулерами, и они кажутся простыми, потому что они откровенны. Я бы назвал таких людей не простыми, а беспечными. Мы даем это звание “простого” всем глупцам, обжорам, расточителям и людям, чьи пороки лежат на поверхности.
XVII.
“Оратор, - говорит наш оппонент, - иногда говорит лучше, когда он сердит”. Не так, но когда он притворяется разгневанным: ибо точно так же актеры своей игрой разрушают зал, не когда они действительно разгневаны, а когда они хорошо изображают разгневанного человека: и подобным образом, обращаясь к присяжным или народному собранию, или в любой другой ситуации, когда нам приходится влиять на умы других по своему усмотрению, мы сами должны притворяться, что чувствуем гнев, страх или жалость, прежде чем мы сможем заставить других почувствовать их, и часто притворство страсти делает то, чего не смогла бы сделать сама страсть. “Ум, который не испытывает гнева, - говорит он, - слаб”. Верно, если у него нет ничего более сильного, чем гнев, чтобы поддержать его. Мужчина не должен быть ни грабителем, ни жертвой, ни мягкосердечным, ни жестоким. Первое принадлежит чересчур слабому уму, второе - чересчур черствому. Пусть мудрый человек будет умеренным, и когда что-то нужно делать несколько поспешно, пусть он призовет на помощь силу, а не гнев.
XVIII.
Теперь, когда мы обсудили вопросы, поставленные относительно гнева, давайте перейдем к рассмотрению средств его устранения. Я полагаю, что они двоякие: один класс предотвращает наш гнев, другой предотвращает наши неправильные поступки, когда мы злимся. Как в случае с телом мы придерживаемся определенного режима, чтобы поддерживать себя в здоровом состоянии, и используем различные правила, чтобы вернуть здоровье, когда оно утрачено, точно так же мы должны отражать гнев одним способом и гасить его другим. Чтобы мы могли избежать этого, нам должны быть внушены определенные общие правила поведения, которые применимы к жизни всех людей. Мы можем разделить их на такие, которые полезны при воспитании молодежи и в дальнейшей жизни. Образование должно осуществляться с величайшим и наиболее благотворным усердием, ибо легко формировать умы, пока они еще нежны, но трудно искоренить пороки, которые выросли вместе с нами.
XIX.
Горячий ум, естественно, наиболее склонен к гневу: поскольку существуют четыре элемента, состоящие из огня, воздуха, земли и воды, то и силы, соответствующие и эквивалентные каждому из них, а именно: горячая, холодная, сухая и влажная. Итак, смешение элементов является причиной разнообразия земель и животных, тел и характеров, и наши склонности склоняются к тому или иному из них в зависимости от того, насколько сила каждого элемента преобладает в нас. Поэтому мы называем некоторые регионы влажными или сухими, теплыми или холодными. Те же различия применимы и к животным, и к человеку; большая разница в том, сколько влаги или тепла содержится в человеке; в его характере будет преобладать тот элемент, который имеет в нем наибольшую долю. Горячий склад ума делает людей склонными к гневу; ибо огонь полон движения и энергии; смесь холодности делает людей трусами, ибо холод вял и сжат. Из-за этого некоторые из наших стоиков думают, что гнев возбуждается в нашей груди из-за закипания крови вокруг сердца: на самом деле, это место отведено гневу только потому, что грудь - самая теплая часть всего тела. Те, в ком больше влаги, постепенно впадают в гнев, потому что у них нет под рукой тепла, но его приходится добывать движением; поэтому гнев женщин и детей скорее острый, чем сильный, и возникает при более легкой провокации. В сухие периоды жизни гнев яростен и силен, но не усиливается и мало что добавляет к себе, потому что по мере того, как тепло угасает, его место занимает холод. Старики вспыльчивы и полны жалоб, так же как и больные люди, выздоравливающие и все, чей запас тепла израсходован усталостью или потерей крови. Те, кто истощен жаждой или голодом, находятся в таком же состоянии, как и те, чье тело от природы обескровлено и падает в обморок от недостатка обильного питания. Вино разжигает гнев, потому что оно усиливает жар; в зависимости от характера каждого человека, одни впадают в ярость, когда они сильно пьяны, другие - когда они слегка пьяны; и нет никакой другой причины, кроме этой, по которой люди с желтыми волосами и румяной кожей должны быть чрезмерно страстными, поскольку они от природы того же цвета, что и другие во время гнева; ибо их кровь горяча и легко приходит в движение.
XX.
Но точно так же, как природа делает некоторых людей склонными к гневу, есть много других причин, которые обладают той же силой, что и природа. Некоторых приводит в это состояние болезнь или телесные повреждения, других - тяжелая работа, долгие бдения, тревожные ночи, страстные желания и любовь: и все остальное, что вредит телу или духу, склоняет помутившийся разум к поиску недостатков. Все это, однако, лишь начало и причины гнева. Привычка ума обладает очень большой силой и, если она жестока, усиливает беспорядок. Что касается природы, то ее трудно изменить, и мы не можем изменить смесь элементов, которая была сформирована раз и навсегда при нашем рождении: однако знания окажут нам такую большую услугу, что мы должны держать вино подальше от вспыльчивых мужчин, которое, по мнению Платона, также должно быть запрещено мальчикам, чтобы огонь не становился более яростным. Таких людей также не следует перекармливать, ибо в этом случае их тела будут пухнуть, а вместе с ними и их умы. Таким людям следует заниматься физическими упражнениями, не переутомляясь, однако, для того, чтобы их естественный жар мог быть уменьшен, но не истощен, и их избыток огненного духа мог быть израсходован. Игры тоже будут полезны: ведь умеренное удовольствие разгружает разум и приводит его в надлежащее равновесие. С теми темпераментами, которые склонны к влаге, или сухости и скованности, нет опасности гнева, но есть страх перед более серьезными пороками, такими как трусость, угрюмость, отчаяние и подозрительность: следовательно, такие склонности следует смягчать, утешать и возвращать жизнерадостность; и поскольку мы должны использовать различные средства от гнева и угрюмости, а эти два порока требуют не только непохожих, но и абсолютно противоположных способов лечения, давайте всегда нападать на тот из них, который одерживает верх.
XXI.
Уверяю вас, то, что мальчики получают правильное воспитание, является величайшей услугой для них, однако регулировать их образование трудно, потому что наш долг - не лелеять в них привычку к гневу и не притуплять силу их духа. За этим нужно тщательно наблюдать, ибо оба качества, как те, которые следует поощрять, так и те, которые следует сдерживать, подпитываются одними и теми же факторами; и даже внимательный наблюдатель может быть обманут их сходством. Дух мальчика укрепляется свободой и угнетается рабством: он возвышается, когда его хвалят, и возлагает на себя большие надежды; однако то же самое обращение порождает высокомерие и вспыльчивость: поэтому мы должны направлять его между этими двумя крайностями, используя в одно время узду, а в другое - шпоры. Он не должен подвергаться подобострастному или унижающему достоинство обращению; он никогда не должен униженно просить о чем-либо и не должен ничего добиваться попрошайничеством; пусть он скорее получит это ради себя самого, за свое хорошее поведение в прошлом или за свои обещания хорошего поведения в будущем. В состязаниях с товарищами мы не должны позволять ему становиться угрюмым или впадать в ярость: давайте проследим, чтобы он был в дружеских отношениях с теми, с кем он борется, чтобы в самой борьбе он мог научиться желать не причинять вреда своему противнику, а побеждать его: всякий раз, когда он добивается успеха или делает что-то достойное похвалы, мы должны позволять ему наслаждаться своей победой, но не впадать в восторг: ибо радость ведет к ликованию, а ликование ведет к чванству и чрезмерному самомнению. Мы должны позволить ему немного расслабиться, но при этом не предавать его лени и разгильдяйству, и мы должны держать его подальше от роскоши, ибо ничто так не делает детей более склонными к гневу, как мягкое и любящее воспитание, так что чем больше балуют единственных детей и чем больше свободы дают сиротам, тем больше они развращаются. Тот, кому никогда ни в чем не отказывают, не сможет вынести отпора, чья встревоженная мать всегда вытирает его слезы, чей педагог вынужден расплачиваться за свои недостатки. Разве вы не замечаете, как гнев человека становится все более неистовым по мере того, как он поднимается по служебной лестнице? Это особенно проявляется у тех, кто богат и знатен или занимает видное положение, когда благоприятный ветер пробудил в их умах все самые пустые и тривиальные страсти. Процветание порождает гнев, когда гордые уши человека окружены толпой льстецов, говорящих: “Этот человек [?] отвечает тебе! ты поступаешь не в соответствии со своим достоинством, ты унижаешь себя”. И так далее, со всеми формулировками, перед которыми вряд ли могут устоять даже здоровые и изначально принципиальные умы. Таким образом, лесть должна быть как можно дальше от детей. Пусть ребенок слышит правду и иногда боится ее: пусть он всегда почитает ее. Пусть он растет в присутствии старших. Пусть он ничего не добьется, поддавшись страсти: пусть ему дадут, когда он будет спокоен, то, в чем ему было отказано, когда он взывал об этом; пусть он видит, но не пользуется богатством своего отца; пусть его упрекают за то, что он поступает неправильно. Будет выгодно снабдить мальчиков уравновешенными учителями и педагогами: то, что мягко и бесформенно, цепляется за то, что находится рядом, и принимает его форму: привычки молодых людей воспроизводят привычки их нянек и педагогов. Однажды мальчик, выросший в доме Платона, пришел домой к своим родителям и, увидев, что его отец кричит от ярости, сказал: “Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь в доме Платона вел себя подобным образом”. Я не сомневаюсь, что он научился подражать своему отцу раньше, чем научился подражать Платону. Прежде всего, пусть его пища будет скудной, одежда недорогой и такой же модной, как у его товарищей: если вы начнете с того, что поставите его на один уровень со многими другими, он не будет сердиться, когда кого-то сравнивают с ним.
XXII.
Эти предписания, однако, применимы к нашим детям: в нас самих случайность рождения и наше воспитание больше не допускают ни ошибок, ни советов; мы должны иметь дело с тем, что последует дальше. Теперь мы должны бороться с первопричинами зла: причиной гнева является вера в то, что нам причиняют вред; следовательно, не следует легкомысленно относиться к этой вере. Мы не должны впадать в ярость, даже если ущерб кажется открытым и отчетливым, ибо некоторые ложные вещи имеют видимость истины. Мы всегда должны позволять пройти какому-то времени, ибо время раскрывает истину. Пусть наши уши не поддаются клеветническим разговорам: давайте знать и быть настороже против этого недостатка человеческой природы, заключающегося в том, что мы готовы верить тому, чего не желаем слушать, и что мы приходим в гнев еще до того, как сформируем свое мнение. Что мне сказать? на нас влияет не только клевета, но и подозрения, и при одном взгляде и улыбке других мы можем впасть в ярость по отношению к невинным людям, потому что строим все наихудшее. Следовательно, мы должны защищать интересы отсутствующих против самих себя и сдерживать Свой гнев, ибо наказание, которое было отложено, еще может быть применено, но однажды нанесенное уже не может быть отозвано.
XXIII.
Все знают историю о тираноубийце, который, будучи пойман до того, как выполнил свою задачу, и подвергнутый пыткам Гиппия, чтобы заставить его выдать своих сообщников, назвал имена друзей тирана, которые стояли вокруг, и всех, кому, как он знал, безопасность тирана была особенно дорога. Когда тиран приказал убить каждого человека по имени, в конце концов этого человека спросили, остался ли кто-нибудь еще, и он сказал: “Ты остаешься один, потому что я не оставил в живых никого, кому ты дорог”. Гнев заставил тирана оказать помощь убийце тирана и зарубить его стражу его собственным мечом. Насколько более энергичным был Александр, который, прочитав письмо своей матери, предупреждавшее его остерегаться яда от своего врача Филиппа, тем не менее, без колебаний выпил лекарство, которое дал ему Филипп! Он почувствовал больше доверия к своему другу: он заслуживал, чтобы его друг был невиновен, и заслуживал, чтобы его поведение делало его невиновным. Я тем более хвалю Александра за то, что он поступил так, потому что он был более всех людей склонен к гневу; но чем реже встречается умеренность среди королей, тем больше она заслуживает похвалы. Великий Гай Цезарь, проявивший себя таким милосердным победителем в гражданской войне, сделал то же самое: он сжег пачку писем, адресованных Гнею Помпею лицами, которые считались либо нейтральными, либо на другой стороне. Хотя он никогда не был силен в своем гневе, все же он предпочитал не поддаваться гневу: он думал, что самый добрый способ простить каждого из них - это не знать, в чем состоял его проступок.
XXIV.
Готовность верить тому, что мы слышим, причиняет очень большой вред; часто нам не следует даже слушать, потому что в некоторых случаях лучше быть обманутым, чем подозревать обман. Мы должны освободить наш разум от подозрительности и недоверия, этих самых ненадежных причин гнева. “Приветствие этого человека было далеко не вежливым; этот человек не принял моего поцелуя; один прервал историю, которую я начала рассказывать; другой не пригласил меня на обед; третий, казалось, смотрел на меня с отвращением”. Подозрения никогда не будут лишены оснований: чего мы хотим, так это прямоты и доброго толкования вещей. Давайте не будем верить ничему, если это не бросается в глаза и не является безошибочным, и давайте упрекать себя за то, что мы слишком легко верим, всякий раз, когда наши подозрения оказываются беспочвенными: ибо эта дисциплина заставит нас медленно верить тому, что мы слышим.
XXV.
Другим следствием этого будет то, что мы не будем раздражаться из-за малейших и самых презренных мелочей. Это просто безумие - выходить из себя из-за того, что раб медлителен, из-за того, что вода, которую мы собираемся пить, тепловата, или из-за того, что наше ложе не прибрано, или из-за небрежно сервированного стола. У человека, должно быть, крайне плохое состояние здоровья, если он съеживается от легкого дуновения ветра ; его глаза, должно быть, больны, если их смущает вид белой одежды; он, должно быть, сломлен развратом, если ему больно видеть, как работает другой человек. Говорят, что был некто Миндирид, житель Сибариса, который однажды, увидев человека, копающего землю и энергично размахивающего мотыгой, пожаловался, что это зрелище утомляет его, и запретил этому человеку работать там, где он мог его видеть. Тот же человек жаловался, что пострадал от того, что листья роз, на которых он лежал, были сложены вдвое. Когда удовольствия развратили и тело, и ум, ничто не кажется сносным, на самом деле не потому, что это тяжело, а потому, что тот, кто должен это переносить, мягок: ибо почему мы должны доводиться до исступления из-за чьего-либо кашля и чихания, или из-за мухи, которую недостаточно тщательно отгоняют, или из-за собаки, бродящей вокруг нас, или из-за ключа, выпадающего из руки неосторожного слуги? Сможет ли тот, чьи уши разрываются от шума протаскиваемой по полу скамьи, с невозмутимым умом выносить грубые выражения партийной борьбы и оскорбления, которыми ораторы на форуме или в сенате осыпают своих оппонентов? Сможет ли тот, кто сердится на своего раба за то, что тот плохо заморозил его напиток, вынести голод или жажду долгого перехода летом? Следовательно, ничто так не питает гнев, как чрезмерная и неудовлетворенная роскошь: разум должен быть закален грубым обращением, чтобы не чувствовать никаких ударов, которые не были бы серьезными.
XXVI.
Мы злимся либо на тех, кто может, либо на тех, кто не может причинить нам вред. Ко второму классу относятся некоторые неодушевленные вещи, такие как книга, которую мы часто выбрасываем, когда она написана слишком мелкими буквами, чтобы мы могли ее прочесть, или рвем, когда в ней полно ошибок, или одежда, которую мы уничтожаем, потому что она нам не нравится. Как глупо злиться на подобные вещи, которые не заслуживают нашего гнева и не чувствуют его! “Но, конечно, на самом деле нас оскорбляют их создатели”. Я отвечаю, что, во-первых, мы часто злимся, прежде чем проясним это различие в своем сознании, а во-вторых, возможно, даже создатели могли бы выдвинуть какие-то разумные оправдания: возможно, один из них не смог сделать их лучше, чем он это сделал, и вовсе не из-за какого-либо неуважения к вам он был неквалифицированным в своем ремесле; другой, возможно, делал свою работу таким образом без всякого намерения оскорбить вас; и, наконец, что может быть более безумным, чем выплескивать на вещи неприязнь, которую накопил к людям? И все же, как гнев на неодушевленные предметы является поступком сумасшедшего, так и гнев на бессловесных животных, которые не могут причинить нам вреда, потому что они не способны сформулировать цель; и мы не можем назвать что-либо неправильным, если это не сделано намеренно. Следовательно, они способны причинить нам боль, точно так же, как это могут сделать меч или камень, но они не способны причинить нам зла. И все же некоторые люди считают себя оскорбленными, когда одни и те же лошади, которые послушны одному наезднику, капризничают по отношению к другому, как будто это было их преднамеренным выбором, а не привычкой и умением управлять некоторыми лошадьми, с которыми некоторым людям легче управляться, чем другим. И как глупо сердиться на них, так глупо сердиться на детей и на мужчин, у которых не больше здравого смысла, чем у детей: за все эти грехи перед справедливым судьей невежество было бы таким же эффективным оправданием, как и невинность.
XXVII.
Есть некоторые вещи, которые не в состоянии причинить нам вред и чья сила исключительно благотворна, как, например, бессмертные боги, которые не желают и не способны причинить вред, ибо их темперамент от природы мягок и безмятежен, и они не более склонны причинять зло другим, чем самим себе. Глупые люди, не знающие истины, возлагают на них ответственность за штормы на море, обильные дожди и долгие зимы, тогда как все это время эти явления, от которых мы страдаем или извлекаем выгоду, происходят без какого-либо отношения к нам: вселенная не ради нас заставляет лето и зиму сменять друг друга; у них есть свой собственный закон, согласно которому выполняются их божественные функции. Мы слишком много думаем о себе, когда воображаем, что достойны того, чтобы ради нас совершались такие грандиозные революции: итак, ничто из этого не происходит для того, чтобы причинить нам вред, более того, напротив, все это идет нам на пользу. Я уже говорил, что есть некоторые вещи, которые не могут причинить нам вреда, а некоторые - нет. Ко второму классу принадлежат хорошие люди, облеченные властью, хорошие родители, учителя и судьи, наказаниям которых мы должны подчиняться в том же духе, в каком мы переносим нож хирурга, воздержание от пищи и тому подобные вещи, которые вредят нам ради нашего блага. Предположим, что нас наказывают; давайте подумаем не только о том, от чего мы страдаем, но и о том, что мы сделали: давайте осудим нашу прошлую жизнь. При условии, что мы готовы сказать себе правду, мы, безусловно, решим, что наши преступления заслуживают более суровой меры, чем они получили.
XXVIII.
Если мы хотим быть беспристрастными судьями всего происходящего, мы должны сначала убедить самих себя в том, что никто из нас не безупречен, ибо именно отсюда проистекает большая часть нашего негодования. “Я не согрешил, я не сделал ничего плохого”. Скажи, скорее, ты не признаешь, что сделал что-то плохое. Мы приходим в ярость, когда нас порицают, либо в виде выговора, либо реального наказания, хотя в это самое время мы грешим, добавляя дерзость и упрямство к нашим проступкам. Кто здесь может заявить, что он не нарушал законов? Даже если такой человек и есть, какая это ничтожная невинность - просто быть невиновным по букве закона. Насколько правила долга простираются дальше, чем нормы закона! скольких вещей, которых нет в своде законов, требуют сыновние чувства, доброта, великодушие, справедливость и честь? И все же мы не можем гарантировать, что попадем даже под это первое, самое узкое определение невиновности: мы делали то, что было неправильно, думали то, что было неправильно, желали того, что было неправильно, и поощряли то, что было неправильно: в некоторых случаях мы оставались невиновными только потому, что нам это не удалось. Когда мы думаем об этом, давайте более справедливо относиться к грешникам и верить, что те, кто бранит нас, правы: в любом случае давайте не сердиться на самих себя (ибо на кого нам не сердиться, если мы сердимся даже на самих себя?), и меньше всего на богов: ибо все, что мы терпим, постигает нас не по какому-либо их постановлению, а по общему закону всякой плоти. “Но болезни и боли нападают на нас”. Что ж, у людей, которые живут в сумасшедшем доме, должен быть какой-то способ сбежать от этого. Скажут, что кто-то плохо отзывался о вас: подумайте, не вы ли сначала плохо отзывались о нем; подумайте о том, скольким людям вы сами говорили плохо. Давайте, говорю я, не будем предполагать, что другие причиняют нам зло, но отплачивают за то, что мы причинили им, что кто-то действует с добрыми намерениями, кто-то по принуждению, кто-то по невежеству, и давайте поверим, что даже тот, кто поступает так намеренно и сознательно, причинил нам зло не просто ради того, чтобы причинить нам зло, но был втянут в это под влиянием желания сказать что-нибудь остроумное или сделал то, что он сделал, не из какой-либо злобы к нам, а потому, что он сам не смог бы добиться успеха, если бы не оттолкнул нас. Нас часто обижает лесть, даже когда она расточается на нас: и все же тот, кто вспоминает, как часто он сам становился жертвой незаслуженного подозрения, как часто фортуна придавала его истинному служению видимость неправедности, скольких людей он начинал с ненависти, а заканчивал любовью, сможет удержаться от немедленного гнева, особенно если он молча скажет себе при совершении каждого проступка: “Я сам сделал это”. Где, однако, вы найдете столь беспристрастного судью? Тот же самый мужчина, который вожделеет чужих жен и думает, что принадлежность женщины кому-то другому является достаточной причиной для обожания ее, не позволит никому другому смотреть на его собственную жену. Ни один человек не ожидает такой точной верности, как предатель: клятвопреступник сам мстит тому, кто нарушает свое слово ; мелочный законник больше всего возмущен предъявленным против него иском; человек, который не заботится о собственном целомудрии, не может вынести никакого покушения на целомудрие своих рабынь. У нас перед глазами пороки других людей, а за спиной - наши собственные: вот почему отец, который хуже своего сына, обвиняет последнего в том, что он устраивает экстравагантные пиры, и не одобряет малейший признак роскоши в другом человеке, хотя в своем собственном случае он обычно не ставил этому границ; вот почему деспоты злятся на убийства, а воровство карается теми, кто разоряет храмы. Большая часть человечества сердится не на грехи, а на самих грешников. Уважение к самим себе сделает нас более умеренными, если мы спросим самих себя: совершали ли мы когда—нибудь преступление подобного рода? впадали ли мы когда-нибудь в подобную ошибку? в наших ли интересах осуждать такое поведение?
XXIX.
Величайшее средство от гнева - это отсрочка: умоляйте гнев предоставить вам это с самого начала, не для того, чтобы он мог простить обиду, но чтобы он мог составить правильное суждение о ней: - если он будет медлить, ему придет конец. Не пытайтесь подавить все это сразу, ибо его первые порывы яростны; отрывая его части, мы удаляем целое. Нас выводят из себя некоторые вещи, которые мы узнаем из вторых рук, и некоторые, которые мы сами слышим или видим. Теперь нам не следует торопиться верить тому, что нам говорят. Многие лгут, чтобы обмануть нас, и многие потому, что они сами обмануты. Некоторые стремятся завоевать наше расположение ложными обвинениями и выдумывают несправедливости, чтобы казаться разгневанными из-за того, что мы пострадали от них. Один человек лжет из вредности, чтобы поссорить доверчивых друзей; другие потому, что они подозрительны и хотят позабавиться и понаблюдать с безопасного расстояния за теми, кого они водили за нос. Если бы вы собирались вынести приговор в суде о какой-либо незначительной сумме денег, вы бы ничего не считали доказанным без свидетеля, а свидетель ничего не значил бы, кроме как под присягой. Вы позволили бы быть услышанными обеим сторонам; вы бы дали им время; вы бы не рассматривали дело за один присест, потому что чем чаще оно рассматривается, тем отчетливее проявляется истина. И вы осуждаете своего друга без обиняков? Вы сердитесь на него до того, как услышите его историю, до того, как подвергнете его перекрестному допросу, до того, как он узнает, кто является его обвинителем или в чем его обвиняют. Почему же тогда только сейчас, в деле, которое вы только что рассматривали, вы услышали, что было сказано с обеих сторон? Этот самый человек, который донес на вашего друга, больше ничего не скажет, если ему придется доказать то, что он говорит. “Вам не нужно, - говорит он, - вызывать меня в качестве свидетеля; если меня вызовут, я буду отрицать то, что сказал; если вы не разрешите мне явиться, я никогда вам ничего не скажу”. В то же время он подстегивает вас и самоустраняется от борьбы. Человек, который не расскажет вам ничего, кроме секретов, вряд ли расскажет вам вообще что-нибудь. Что может быть несправедливее, чем верить втайне и сердиться открыто?
ХХХ.
Свидетелями некоторых преступлений мы являемся сами: в этих случаях давайте рассмотрим характер и цель преступника. Возможно, он ребенок; давайте простим его молодость, он не знает, поступает ли он неправильно; или он отец; он либо оказал такие великие услуги, что получил право даже причинять нам зло — или, возможно, сам этот поступок, который нас оскорбляет, является его главной заслугой; или женщина; что ж, она совершила ошибку. Человек сделал это, потому что ему приказали это сделать. Кто, кроме несправедливого человека, может сердиться на то, что делается по принуждению? Ты причинил ему боль: что ж, нет ничего плохого в том, чтобы страдать от боли, которую ты причинил первым. Предположим, что ваш оппонент - судья; тогда вы должны руководствоваться его мнением, а не своим собственным; или что он король; тогда, если он наказывает виновных, уступите ему, потому что он справедлив, а если он наказывает невиновных, уступите ему, потому что он могуществен. Предположим, что это бессловесное животное или такое же глупое, как бессловесное животное: тогда, если вы сердитесь на него, вы заставите себя полюбить его. Предположите, что это болезнь или несчастье; это окажет на вас меньшее влияние, если вы перенесете это спокойно; или что это бог; тогда вы напрасно тратите свое время, сердясь на него так же сильно, как если бы вы молили его разозлиться на кого-то другого. Это хороший человек, который причинил вам зло? не верьте этому: это плохой человек? не удивляйтесь этому; он заплатит кому-то другому то наказание, которое он должен вам, — на самом деле, своим грехом он уже наказал себя.
XXXI.
Как я уже говорил, есть два случая, вызывающих гнев: во-первых, когда кажется, что мы получили травму, о чем было сказано достаточно, и, во-вторых, когда кажется, что с нами обошлись несправедливо: это необходимо сейчас обсудить. Люди считают некоторые вещи несправедливыми, потому что они не должны были страдать от них, а некоторые - потому что они не ожидали, что будут страдать от них: мы думаем, что неожиданное ниже наших достоинств. Следовательно, мы особенно взволнованы тем, что происходит с нами вопреки нашим надеждам и ожиданиям: и вот почему нас раздражают мельчайшие мелочи в наших собственных домашних делах, и вот почему мы называем беспечность наших друзей преднамеренным нанесением вреда. Как же тогда получается, спрашивает наш оппонент, что мы возмущены травмами, нанесенными нашими врагами? Это потому, что мы не ожидали этих конкретных травм или, во всяком случае, не в таких широких масштабах. Это вызвано нашим чрезмерным самолюбием: мы думаем, что должны оставаться невредимыми даже перед нашими врагами: каждый человек носит в своей груди деспотический ум и готов совершать крайности, но не желает им подчиняться. Таким образом, нас злит либо невежество, либо высокомерие: незнание общеизвестных фактов; ибо чему тут удивляться в плохих людях, совершающих дурные поступки? что нового есть в том, что ваш враг причиняет вам боль, ваш друг ссорится с вами, ваш сын поступает неправильно или ваш слуга поступает неправильно? Фабий обычно говорил, что самое постыдное оправдание, которое может придумать генерал, - это “я не подумал”. Я думаю, это самое постыдное оправдание, которое может придумать человек. Думайте обо всем, ожидайте всего: даже с людьми с хорошим характером произойдет что-то странное: человеческая природа порождает умы вероломные, неблагодарные, жадные и нечестивые: когда вы рассматриваете, какой может быть мораль любого человека, подумайте, каковы нравы человечества. Когда вам особенно весело, будьте особенно настороже: когда все кажется вам мирным, будьте уверены, что озорство не отсутствует, а только спит. Всегда верьте, что произойдет что-то, что вас обидит. Лоцман никогда не расстилает всю парусину так уверенно, чтобы не держать снасти для укорочения парусов наготове. Подумайте, прежде всего, о том, насколько низменной и ненавистной является способность причинять вред и насколько неестественной она является в человеке, благодаря доброте которого даже свирепые животные становятся ручными. Посмотрите, как быки подставляют свои шеи под ярмо, как слоны позволяют мальчикам и женщинам танцевать у себя на спине, не причинив вреда, как змеи безвредно скользят по нашей груди и между нашими чашами для питья, как в своих берлогах медведи и львы покоряются, когда с ними обращаются, самодовольно разевая рты, а дикие звери заискивают перед своим хозяином: давайте стыдиться того, что поменялись привычками с дикими зверями. Причинять вред своей стране - преступление; следовательно, так же преступно причинять вред любому из наших соотечественников, ибо он - часть нашей страны; если свято целое, то и части тоже должны быть святы. Следовательно, причинение вреда любому человеку также является преступлением: ведь он ваш согражданин в более крупном государстве. Что, если руки захотят причинить вред ногам? или глаза причинят вред рукам? Как все конечности действуют в унисон, потому что в интересах всего тела сохранить каждую из них в безопасности, так и люди должны щадить друг друга, потому что они рождены для общества. Однако общественные узы не могут существовать, если они не охраняют и не любят всех своих членов. Нам не следовало бы даже уничтожать гадюк, водяных змей и других существ, чьи зубы и когти опасны, если бы мы были в состоянии приручить их, как мы это делаем с другими животными, или не допустить, чтобы они представляли опасность для нас: следовательно, мы не должны причинять вреда человеку не за то, что он поступил дурно, а за то, чтобы он не поступил дурно, и наше наказание всегда должно быть направлено в будущее, а не в прошлое, потому что оно налагается в духе предосторожности, а не гнева: ибо если бы наказывали всех, у кого испорченный и порочный характер, никто не избежал бы наказания.
XXXII.
“Но гнев сам по себе доставляет определенное удовольствие, и так приятно отплатить за ту боль, которую ты перенес”. Вовсе нет; нечестно возмещать увечья увечьями, точно так же, как возмещать выгоды выгодами. В последнем случае стыдно быть побежденным; в первом - стыдно побеждать. Месть и возмездие - это слова, которые люди используют и даже считают праведными, однако они не сильно отличаются от неправедных поступков, за исключением порядка, в котором они совершаются: тот, кто причиняет боль за боль, имеет больше оправданий своему греху; вот и все. Кто-то, кто не знал Марка Катона, ударил его в общественной бане по своему невежеству, ибо кто мог сознательно причинить ему вред? Впоследствии, извиняясь, Катон ответил: “Я не помню, чтобы меня били”. Он подумал, что лучше проигнорировать оскорбление, чем мстить за него. Вы спрашиваете: “Не причинил ли этому человеку вреда за его дерзость?” Нет, но скорее много хорошего; он познакомился с Катоном. Это часть великого ума - презирать причиненное ему зло; самая презрительная форма мести - не считать своего противника достойным мести. Многие принимали мелкие обиды гораздо серьезнее, чем им нужно, мстя за них: велик и благороден тот человек, который, подобно большому дикому зверю, равнодушно прислушивается к лающим на него крошечным псам.
XXXIII.
“К нам будут относиться с большим уважением, - говорит наш оппонент, - если мы отомстим за нанесенные нам травмы”.Если мы пользуемся местью просто как лекарством, давайте воспользуемся ею без гнева и будем считать месть не приятной, а полезной: все же часто лучше притвориться, что не получили обиды, чем мстить за нее. Зло, причиняемое сильными мира сего, нужно не только терпеть, но и переносить с радостным выражением лица: они будут повторять зло, если будут думать, что сами его причинили. Это худшая черта умов, ставших высокомерными из-за процветания, они ненавидят тех, кому причинили вред. Всем известно высказывание старого придворного, который, когда кто-то спросил его, как он добился редкого отличия - прожил при дворе до глубокой старости, - ответил: “Принимая обиды и возвращая благодарность за них”. Часто мстить за наши обиды настолько нецелесообразно, что не годится даже признавать их. Гай Цезарь, оскорбленный элегантной одеждой и ухоженными волосами сына Пастора, выдающегося римского рыцаря, отправил его в тюрьму. Когда отец стал умолять, чтобы его сыну не причинили вреда, Гай, как бы напоминая этим о необходимости предать его смерти, приказал казнить его, но, чтобы смягчить свою жестокость по отношению к отцу, пригласил его в тот же день на обед. Пастор пришел с лицом, не выражавшим недоброжелательства. Цезарь пообещал угостить его бокалом вина и приставил человека присматривать за ним. Несчастное создание исполнило свою роль, чувствуя себя так, словно пьет кровь своего сына: император послал ему немного духов и гирлянду и приказал следить, пользуется ли он ими; он так и сделал. В тот самый день, когда он похоронил, более того, в который он даже не похоронил своего сына, он сел за стол как один из сотни гостей и, несмотря на свой возраст и подагру, выпил столько, сколько вряд ли было бы прилично в день рождения ребенка; при этом он не проронил ни слезинки; он не позволил своему горю выдать себя ни малейшим признаком; он поужинал так, словно его мольбы спасли жизнь его сыну. Вы спрашиваете меня, почему он так поступил? у него был еще один сын. Что сделал Приам в "Илиаде"? Разве он не скрыл свой гнев и не обнял колени Ахиллеса? разве он не поднес к своим губам смертоносную руку, обагренную кровью его сына, и не поужинал со своим убийцей? Верно! но там не было благовоний и гирлянд, и его свирепый враг подбадривал его множеством успокаивающих слов, чтобы он ел, а не осушал огромные кубки под присмотром стражника, стоявшего над ним и следившего за тем, чтобы он это делал. Если бы отец боялся только за себя, он отнесся бы к тирану с презрением; но любовь к сыну утолила его гнев: он заслужил разрешение императора покинуть пир и собрать кости своего сына; но, между тем, этому доброму и вежливому юноше император даже этого не разрешал, а мучил старика частыми приглашениями выпить, советуя ему тем самым облегчить его печали. С другой стороны, он, казалось, был в хорошем настроении и забыл о том, что произошло в тот день: он потерял бы своего второго сына, если бы оказался неприемлемым гостем для убийцы своего старшего.
XXXIV.
Поэтому мы должны воздерживаться от гнева, независимо от того, находится ли тот, кто нас провоцирует, на одном уровне с нами, или выше нас, или ниже нас. Состязание с равным себе имеет неопределенный исход, с превосходящим себя - глупость, а с низшим - достойно презрения. Подлому и несчастному человеку свойственно поворачиваться и кусать того, кто его кусает: даже мыши и муравьи обнажают зубы, если прикоснуться к ним рукой, и все слабые существа думают, что им больно, если к ним прикоснуться. Это сделает нас более мягкими, если мы вспомним о любых услугах, которые мог оказать нам тот, на кого мы гневаемся, и позволим его заслугам уравновесить его обиду. Давайте также поразмышляем о том, какую честь нам принесет история о нашем прощении, скольких мужчин прощение может превратить в ценных друзей. Один из уроков, который преподает нам жестокость Суллы, состоит в том, что не следует сердиться на детей наших врагов, будь то государственных или частных, ибо он отправил сыновей запрещенных в изгнание. Нет ничего более несправедливого, чем то, что кто-либо унаследует распри своего отца. Всякий раз, когда нам не хочется никого прощать, давайте подумаем, было бы ли нам выгодно, чтобы все люди были неумолимы. Тот, кто отказывается прощать, как часто он просил об этом для себя? как часто он пресмыкался у ног тех, кого он отвергает от своих собственных? Как мы можем добиться большей славы, чем превратив гнев в дружбу? есть ли у римского народа более верные союзники, чем те, кто были его самыми непримиримыми врагами? где была бы империя сегодня, если бы мудрое предвидение не объединило побежденных и завоевательниц? Если кто-то сердит на вас, ответьте на его гнев взаимностью: ссора, затеянная только с одной стороны, заканчивается ничем: для драки нужны двое мужчин. Но предположим, что с обеих сторон идет ожесточенная борьба, даже тогда лучше тот, кто первым уступает; победитель - это настоящий проигравший. Он ударил вас; что ж, тогда отступайте: ударив его в свою очередь, вы дадите ему и возможность, и повод ударить вас снова: вы не сможете выйти из борьбы, когда вам заблагорассудится.
XXXV.
Желает ли кто-нибудь ударить своего врага так сильно, чтобы оставить свою собственную руку в ране и не иметь возможности восстановить равновесие после удара? и все же таким оружием является гнев: выхватить его обратно едва ли возможно. Мы тщательно выбираем для себя легкое оружие, удобные и управляемые мечи: разве мы не должны избегать этих неуклюжих, неповоротливых и никогда не вызываемых в памяти импульсов ума? Единственная быстрота, которую одобряют люди, - это та, которая, когда ее прикажут, останавливается и не движется дальше, и которой можно управлять и превратить бег из ходьбы в ходьбу: мы знаем, что сухожилия поражаются, когда они движутся против нашей воли. Человек, который бежит, когда хочет ходить, должен быть либо стар, либо слаб: давайте подумаем, что это самые мощные и здравые действия нашего разума, которые действуют под нашим собственным контролем, а не по собственному капризу. Ничто, однако, не принесет такой пользы, как рассмотрение, во-первых, отвратительности и, во-вторых, опасности гнева. Ни одна страсть не носит более тревожного оттенка: она оскверняет самое красивое лицо, делает свирепым выражение, которое раньше было мирным. От разгневанных “вся благодать улетучилась”; хотя их одежда может быть модной, они будут волочить ее по земле и не обращать внимания на свой внешний вид; хотя их волосы красиво приглажены природой или искусством, все же они будут топорщиться в соответствии с их умом. Вены набухают, грудь сотрясается от учащенного дыхания, шея мужчины раздувается, когда он выкрикивает свою неистовую речь; тогда также его конечности будут дрожать, руки будут беспокойными, все его тело будет раскачиваться туда-сюда. Как вы думаете, в каком состоянии должен находиться его разум внутри него, если его внешний вид так шокирует? насколько более ужасный образ он носит в своей собственной груди, насколько более острую гордость, насколько более неистовую ярость, которая разорвет его, если не найдет выхода? Давайте нарисуем гнев, похожий на тех, с кого капает кровь врагов или диких зверей, или на тех, кто вот—вот убьет их, - как те чудовища нижнего мира, о которых поэт повествует, что они опоясаны змеями и изрыгают пламя, когда они вырываются из ада, самые страшные на вид, чтобы разжигать войны, разжигать раздор между народами и ниспровергать мир; давайте нарисуем ее глаза, пылающие огнем, ее голос, шипящий, ревущий, скрежещущий, и издающий звуки похуже, если только могут быть звуки похуже, в то время как она размахивает оружием в ужасе. обеими руками, ибо она не заботится о том, чтобы защитить себя, мрачная, запятнанная кровью, покрытая шрамами и багровая от собственных ударов, шатающаяся, как маньяк, окутанная густым облаком, мечущаяся туда-сюда, сеющая опустошение и панику, ненавидимая всеми и самой собой прежде всего, желающая, если иначе она не может причинить вред своему врагу, ниспровергнуть одинаково - землю, море и небеса, вредную и ненавистную одновременно. Или, если нам суждено увидеть ее, пусть она будет такой, какой описали ее наши поэты — “Там сражается Беллона со своим окровавленным бичом, И Разлад в ее разорванном одеянии восхищает”, [l3] или, если возможно, пусть для этой ужасной страсти будет придуман какой-нибудь еще более ужасный аспект.
XXXVI.
Некоторым разгневанным людям, как замечает Секстий, пошло на пользу созерцание зеркала: они были поражены столь значительной переменой в своей собственной внешности: их как бы привели в собственное присутствие, и они не узнали самих себя; и все же, насколько малую часть истинного уродства гнева воспроизвело это отражение в зеркале? Если бы разум можно было отобразить или заставить проявиться через какую-либо субстанцию, мы были бы сбиты с толку, когда увидели, каким черным и запятнанным, каким взволнованным, искаженным и опухшим он выглядел: даже в настоящее время он очень уродлив, если смотреть на него сквозь все завесы крови, костей и так далее: каким бы он был, если бы его демонстрировали непокрытым? Вы говорите, что не верите, что кто-либо когда-либо в гневе пугался зеркала: а почему бы и нет? потому что, когда он подошел к зеркалу, чтобы изменить свое мнение, он уже изменил его: разгневанным мужчинам ни одно лицо не кажется прекраснее того, которое является свирепым и диким и таким, каким они хотят выглядеть. Нам следовало бы скорее задуматься, скольким людям причинил вред сам гнев. У некоторых из-за чрезмерной жары лопнули вены; некоторых, сверх сил напрягая голос, вырвало кровью, или они повредили свое зрение, слишком сильно впрыснув жидкость в глаза, и заболели, когда припадок прошел. Ничто так быстро не приводит к безумию: многие, следовательно, всегда оставались в неистовстве гнева и, однажды потеряв рассудок, никогда к нему не возвращались. Гнев свел Аякса с ума, безумие довело его до самоубийства. Люди, обезумев от ярости, взывают к небесам, чтобы те убили их детей, довели себя до нищеты и разрушили свои дома, и все же заявляют, что они ни сердиты, ни безумны. Враги своим лучшим друзьям, опасные для самых близких и дорогих людей, не считающиеся с законами, за исключением тех случаев, когда они причиняют вред, поддающиеся влиянию мельчайших пустяков, не желающие прислушиваться к советам или услугам своих друзей, они все делают силой и готовы либо сражаться на мечах, либо броситься на них, ибо ими овладело величайшее из всех зол, превосходящее все пороки. Другие страсти постепенно укрепляются в уме: победа гнева внезапна и полна, и, более того, он подчиняет себе все другие страсти. Она побеждает самую горячую любовь: люди пронзали мечами тела тех, кого они любили, и убивали тех, в чьих объятиях они лежали. Скупость, эта самая суровая и непреклонная из страстей, попирается гневом, который заставляет его растрачивать свое тщательно собранное богатство и поджигать свой дом и все свое имущество в одной куче. Почему, разве не было известно, чтобы даже честолюбивый человек отбрасывал самых высоко ценимых прапорщиков и отказывался от высокого поста, когда ему его предлагали? Нет такой страсти, над которой гнев не господствовал бы безраздельно.
Книга III
Я.
Теперь мы, мой Новатус, попытаемся сделать то, чего ты так особенно жаждешь, а именно изгнать гнев из наших умов или, по крайней мере, обуздать его и обуздать его порывы. Иногда это может быть сделано открыто и без утаивания, когда мы лишь слегка страдаем от приступа этого зла, а в другое время это должно быть сделано тайно, когда наш гнев чрезмерно горяч, и когда каждое препятствие, возникающее на его пути, усиливает его и заставляет пылать сильнее. Важно знать, насколько велика и свежа может быть его сила, и можно ли его силой отбросить назад и подавить, или же мы должны уступить ему до тех пор, пока не утихнет его первая буря, чтобы она не унесла с собой сами наши средства защиты. Мы должны поступать с каждым случаем в соответствии с характером каждого человека: одни уступают мольбам, другие становятся высокомерными и властными из-за подчинения; мы можем напугать некоторых людей до состояния гнева, в то время как некоторых можно отвратить от их цели упреками, некоторых - признанием своей неправоты, некоторых - стыдом, а некоторых - промедлением - запоздалым средством от поспешного расстройства; которым мы должны пользоваться только тогда, когда все остальные потерпели неудачу; ибо другие страсти допускают, что их проявление откладывается и может быть излечено позже; но нетерпеливое и саморазрушительное насилие со стороны других людей может быть вызвано более поздним временем. гнев нарастает не медленными темпами, а достигает своего полного расцвета, как только зарождается. И это не просто возмущает умы людей, подобно другим порокам, но отнимает их и мучает до тех пор, пока они не становятся неспособными сдерживаться и не стремятся к общей гибели всех людей, и это неистовство направлено не только против своей цели, но и против каждого препятствия, которое встречается на их пути. Другие пороки будоражат наш разум; гнев швыряет их с головой. Если мы не в состоянии противостоять нашим страстям, то, во всяком случае, наши страсти должны быть стойкими; но гнев становится все более и более сильным, подобно вспышкам молнии или урагану, или любым другим явлениям, которые не могут остановиться сами по себе, потому что они не продолжаются, а падают сверху. Другие пороки влияют на наши суждения, гнев влияет на наше здравомыслие: другие проявляются в легких приступах и растут незаметно, но умы людей внезапно погружаются в гнев. Нет страсти более неистовой, более разрушительной для самого себя; она высокомерна, если добивается успеха, и неистовствует, если терпит неудачу. Даже потерпев поражение, он не устает, но если случай ставит врага вне пределов его досягаемости, он обращает свои зубы против самого себя. Его интенсивность никоим образом не регулируется его происхождением: ибо оно достигает величайших высот из самых тривиальных начал.
II.
Это не проходит ни через одно время жизни; ни одна раса людей не освобождена от этого: некоторые народы были спасены от познания роскоши благословением бедности; некоторые благодаря своим активным и бродячим привычкам избежали лени; те, чьи манеры неотесанны и чья жизнь простовата, не знают придирок, мошенничества и всего зла, к которому приводят суды; но нет расы, которая не возбуждалась бы гневом, которая одинаково могущественна как у греков, так и у варваров, и столь же разорительна среди законопослушных людей, как и среди тех, чей единственный закон - закон закона. сильнее. Наконец, другие страсти овладевают людьми, гнев - единственная, которая иногда овладевает целым состоянием. Ни один народ в целом никогда не влюблялся безумно в женщину, и ни одна нация никогда не ставила свои привязанности целиком на выгоду. Амбиции нападают на отдельных людей; неуправляемая ярость - единственная страсть, которая затрагивает нации. Люди часто впадают в ярость из-за войск; мужчины и женщины, старики и юноши, принцы и простые люди - все действуют одинаково, и вся толпа, будучи возбуждена всего несколькими словами, превосходит даже того, кто ее возбудил: люди сразу бросаются в огонь и меч и объявляют войну своим соседям или ведут ее против своих соотечественников. Целые дома сжигаются вместе со всеми семьями, которые в них содержатся, и тот, кто совсем недавно был почитаем за свое популярное красноречие, теперь обнаруживает, что его речь приводит людей в ярость. Легионы целятся дротиками в своего командира; весь народ ссорится со знатью; сенат, не дожидаясь набора войск или назначения полководца, поспешно выбирает вождей, ибо его гнев преследует людей знатного происхождения по домам Рима и предает их смерти своей собственной рукой. Послы возмущены, закон наций нарушен, и государством овладевает противоестественное безумие. Не давая времени общему возбуждению утихнуть, флоты немедленно спускаются на воду и загружаются спешно набранными солдатами. Без организации, без какого-либо покровительства население бросается в бой, руководствуясь только собственным гневом, хватает все, что попадается под руку в виде оружия, а затем искупает великим поражением безрассудную дерзость своего гнева. Обычно такова судьба диких народов, когда они ввязываются в войну: как только их легко возбудимые умы встревоживаются видимостью причиненного им зла, они сразу же бросаются вперед и, руководствуясь только своими уязвленными чувствами, обрушиваются лавиной на наши легионы, не ведая ни дисциплины, ни страха, ни предосторожности и умышленно ища опасности. Они наслаждаются тем, что их поражают, рвутся вперед, чтобы встретить удар, извиваются на оружии и погибают от раны, которую сами же и наносят.
III.
“Без сомнения, ” говорите вы, “ гнев очень силен и разрушителен; поэтому укажите, как его можно вылечить”. Тем не менее, как я уже отмечал в своих предыдущих книгах, Аристотель выступает в защиту гнева и запрещает искоренять его, говоря, что это стимул добродетели, и что, когда его убирают, наш разум становится безоружным и медлительным для совершения великих подвигов. Поэтому важно доказать его непристойность и свирепость и отчетливо представить нашим глазам, насколько чудовищно, что один человек гневается на другого, с какой неистовой яростью он бросается уничтожать как себя, так и своего врага и ниспровергает те самые вещи, падение которых он сам должен разделить. Что же тогда? может ли кто-нибудь назвать здравомыслящим этого человека, который, словно подхваченный ураганом, не идет, а гоним, и является рабом бессмысленного беспорядка? Он не возлагает на другого обязанность отомстить за него, но сам исполняет ее, неистовствуя одинаково в мыслях и на деле, убивая тех, кто ему дороже всего и о чьей потере он сам вскоре будет оплакивать. Даст ли кто-нибудь эту страсть в помощники и спутницы добродетели, хотя она и нарушает спокойствие разума, без которого добродетель ничего не может сделать? Сила, которой больной человек обязан пароксизму болезни, не является ни продолжительной, ни полезной, а сильна только для собственного разрушения. Поэтому вам не нужно воображать, что я трачу время на бесполезную задачу по порочащему гневу, как будто люди еще не приняли решения по этому поводу, когда есть кто-то, и он тоже выдающийся философ, который приписывает ему услуги по выполнению и говорит о нем как о полезном и дающем энергию для сражений, для ведения бизнеса и, действительно, для всего, что требует ведения с духом. Чтобы это никого не ввело в заблуждение, заставив думать, что в определенных случаях и в определенных положениях это может быть полезно, мы должны показать его необузданное и неистовое безумие, мы должны вернуть ему его атрибуты: дыбу, веревку, темницу и крест, костры, разжигаемые вокруг погребенных человеческих тел, крюк, которым тащат как живых людей, так и трупы, различные виды оков и наказаний, увечья конечностей, клеймение лба, логова диких зверей. Гнев должен быть представлен как стоящий среди этих ее инструментов, рычащий зловещим и ужасным образом, сам по себе более шокирующий, чем любое из средств, с помощью которых она дает выход своей ярости.
IV.
Насчет других могут быть некоторые сомнения, но, во всяком случае, ни одна страсть не выглядит хуже. Мы описывали внешность разгневанного человека в наших предыдущих книгах, каким острым и проницательным он выглядит, в одно время бледный, когда его кровь приливает к лицу, в другое время весь жар и пыл его тела направлен на лицо, делая его красноватым, как будто запачканным кровью, его глаза то беспокойные и вылезают из орбит, то неподвижны в одном неподвижном взгляде. Добавьте к этому его зубы, которые скрежещут друг о друга, как будто он хочет кого-то съесть, с таким звуком, с каким дикий кабан точит свои клыки; добавьте также треск его суставов, непроизвольное заламывание рук, частые шлепки, которые он наносит себе в грудь, его учащенное дыхание и глубокие вздохи, его шатающееся тело, его отрывистую прерывистую речь и его дрожащие губы, которые иногда он поджимает, шипя сквозь них какие-то проклятия. Клянусь Геркулесом, ни один дикий зверь, ни когда его мучает голод, ни когда оружие пронзает его жизненно важные органы, ни даже когда он испускает последний вздох, чтобы укусить своего убийцу, не выглядит так шокирующе, как человек, охваченный гневом. Прислушайтесь, если у вас есть время, к его словам и угрозам: как ужасен язык его измученного ума! Разве не пожелал бы каждый человек отбросить гнев, когда видит, что он начинается с нанесения себе увечий? Когда люди используют гнев как самое могущественное средство, считают его доказательством силы и считают быструю месть одним из величайших благ великого процветания, разве вы не хотели бы, чтобы я предупредил их, что тот, кто является рабом своего собственного гнева, не силен и даже не свободен? Разве вы не хотели бы, чтобы я предупредил всех наиболее трудолюбивых и осмотрительных людей, что в то время как другие злые страсти нападают на низменное, гнев постепенно овладевает умами даже образованных и в других отношениях здравомыслящих людей? Настолько верно то, что некоторые объявляют гнев доказательством прямоты, и принято считать, что к нему склонны самые добродушные люди.
V.
Вы спрашиваете меня, к чему все это ведет? Чтобы доказать, я отвечаю, что никто не должен воображать себя защищенным от гнева, видя, что он побуждает даже тех, кто от природы мягок и спокоен, совершать дикие и насильственные поступки. Как телесная сила и усердная забота о здоровье ничего не дают против эпидемии, которая одинаково поражает сильных и слабых, так и уравновешенные и добродушные люди так же подвержены приступам гнева, как и люди с неуравновешенным характером, и в случае первых этого следует больше стыдиться и опасаться, потому что это вносит большие изменения в их привычки. Теперь, поскольку первое - это не сердиться, второе - отбросить свой гнев, и третье - быть способным исцелять гнев других так же, как и свой собственный, я расскажу, во-первых, как мы можем избежать впадения в гнев; затем, как мы можем освободиться от него сами и, наконец, как мы можем обуздать разгневанного человека, унять его гнев и вернуть ему здравый рассудок.
Нам удастся избежать гнева, если время от времени мы будем представлять себе все пороки, связанные с гневом, и оценивать его по его реальной ценности: он должен предстать перед нами в судебном порядке и быть осужден; его пороки должны быть тщательно исследованы и разоблачены. Чтобы мы могли увидеть, что это такое, давайте сравним это с худшими пороками. Жадность собирает и копит богатства, чтобы их мог использовать кто-нибудь получше: гнев тратит деньги; немногие могут предаваться ему даром. Скольких рабов разгневанный хозяин заставляет бежать или покончить с собой! насколько больше он теряет из-за своего гнева, чем ценность того, на что он изначально разозлился! Гнев приносит горе отцу, развод мужу, ненависть магистрату, неудачу кандидату на должность. Это хуже, чем роскошь, потому что роскошь наслаждается своим собственным удовольствием, в то время как гнев наслаждается чужой болью. Это хуже, чем злоба или зависть; ибо они желают, чтобы кто-то стал несчастным, в то время как гнев желает сделать его таким: им приятно, когда зло постигает кого-то случайно, но гнев не может ждать Удачи; он желает причинить вред своей жертве лично и не удовлетворяется только тем, что ему причиняют вред. Нет ничего опаснее ревности: она порождается гневом. Нет ничего более разрушительного, чем война: это результат гнева могущественных людей; и даже гнев скромных частных лиц, хотя и без оружия или армий, тем не менее является войной. Более того, даже если мы оставим без внимания его непосредственные последствия, такие как тяжелые потери, коварные заговоры и постоянное беспокойство, вызванное раздорами, гнев наносит ущерб в тот же момент, когда он его наносит: он пренебрегает человеческими чувствами. Последние побуждают нас любить, гнев побуждает нас к ненависти; последние велят нам делать людям добро, гнев велит нам причинять им вред. Добавьте к этому, что, хотя его ярость проистекает из чрезмерного самоуважения и кажется проявлением высокого духа, на самом деле она достойна презрения и низости: ибо человек должен быть ниже того, кем он считает себя презираемым, тогда как истинно великий ум, который верно оценивает свою собственную ценность, не мстит за оскорбление, потому что не чувствует его. Как оружие отскакивает от твердой поверхности, а твердые вещества причиняют боль тем, кто их наносит, так и никакое оскорбление не может заставить по-настоящему великий разум ощутить свое присутствие, будучи слабее того, против кого оно направлено. Насколько славнее отбросить от себя все обиды и оскорбления, подобно тому, кто облачен в броню, защищающую от любого оружия, ибо месть - это признание того, что нам причинили боль. Это не может быть великий ум, который обеспокоен травмой. Тот, кто причинил вам боль, должен быть либо сильнее, либо слабее вас. Если он слабее, пощади его; если он сильнее, пощади себя.
VI.
Нет большего доказательства великодушия, чем то, что ничто из того, что с вами происходит, не должно вызывать у вас гнева. Высшая область Вселенной, более упорядоченная и близкая к звездам, никогда не собирается в облака, не гонима штормами и не кружится циклонами: она свободна от всяких помех: молнии сверкают в области под ней. Подобным же образом возвышенный ум, всегда спокойный и пребывающий в безмятежной атмосфере, сдерживающий в себе все импульсы, из которых проистекает гнев, скромен, вызывает уважение и остается спокойным и собранным: ни одно из этих качеств вы не найдете в разгневанном человеке: ибо кто, находясь под влиянием горя и ярости, сначала не избавляется от застенчивости? кто, будучи взволнован, сбит с толку и собираясь напасть на кого-либо, не отбрасывает никаких привычек стыдливости, которыми он, возможно, обладал? какой разгневанный человек следит за количеством или рутиной своих обязанностей? кто использует умеренный язык? Кто держит в тайне какую-либо часть своего тела? кто может направлять себя, когда находится на пике карьеры? Мы найдем много пользы в той здравой максиме Демокрита, которая определяет душевный покой как заключающийся в том, чтобы не прилагать много усилий, или чрезмерно напрягать свои силы, ни в общественных, ни в личных делах. День человека, если он занят множеством различных занятий, никогда не проходит настолько счастливо, чтобы ни один человек или ни одна вещь не вызывали какой-либо обиды, которая заставляет ум созреть для гнева. Точно так же, как когда человек спешит по многолюдным районам города, он не может удержаться от того, чтобы не толкнуть множество людей, и он не может удержаться от того, чтобы не поскользнуться в одном месте, не попасть под колеса в другом и не забрызгаться в другом, так и когда чья-то жизнь проходит в разрозненных занятиях и скитаниях, он неизбежно сталкивается со многими неприятностями и множеством обвинений. Один человек обманывает наши надежды, другой откладывает их исполнение, третий разрушает их: наши проекты осуществляются не в соответствии с нашими намерениями. Никто не настолько благосклонен к Фортуне, чтобы всегда находить ее на своей стороне, если он часто искушает ее: и из этого следует, что тот, кто видит, что несколько предприятий идут вразрез с его желаниями, становится неудовлетворенным как людьми, так и вещами и по малейшему поводу впадает в ярость по отношению к людям, к начинаниям, к местам, к удаче или к самому себе. Следовательно, для того, чтобы ум мог пребывать в покое, его не следует торопить туда-сюда и, как я уже говорил ранее, не следует утомлять работой над великими делами или делами, достижение которых выше его сил. Легко взвалить на свои плечи легкую ношу и перекладывать ее с одной стороны на другую, не роняя; но нам трудно нести бремя, которое возлагают на нас чужие руки, и когда оно оказывается чрезмерно тяжелым, мы перекладываем его на плечи наших соседей. Даже когда мы стоим прямо под своим грузом, мы, тем не менее, шатаемся под тяжестью, которая выше наших сил.
VII.
Будьте уверены, что одно и то же правило применимо как к общественной, так и к частной жизни: простые и выполнимые начинания осуществляются в соответствии с удовольствием ответственного за них лица, но грандиозные, выходящие за рамки его возможностей, даются нелегко. Когда он получает их для управления, они мешают ему и сильно давят на него, и как только он думает, что успех в пределах его досягаемости, они рушатся и увлекают его за собой: таким образом, получается, что желания человека часто разочаровываются, если он не прикладывает себя к легким задачам, хотя и желает, чтобы задачи, за которые он берется, были легкими. Всякий раз, когда вы собираетесь что-либо предпринять, сначала оцените как свои собственные силы, так и масштабы дела, за которое вы беретесь, и средства, с помощью которых вы должны это выполнить: ибо, если вам придется бросить свою работу, когда она будет выполнена наполовину, разочарование испортит вам настроение. В таких случаях имеет значение, обладает ли человек пылким или холодным и не предприимчивым темпераментом, ибо неудача вызовет у великодушного человека гнев, а у вялого и унылого - печаль. Поэтому пусть наши начинания не будут ни мелочными, ни в то же время самонадеянными и безрассудными; пусть наши надежды не простираются далеко от дома; давайте не будем предпринимать ничего такого, что в случае успеха заставило бы нас удивляться нашему успеху.
VIII.
Поскольку мы не знаем, как переносить обиды, давайте позаботимся о том, чтобы их не получить: мы должны жить с самыми тихими и уравновешенными людьми, а не с тревожными или угрюмыми: ибо наши собственные привычки копируются у тех, с кем мы общаемся, и точно так же, как некоторые телесные болезни передаются через прикосновение, так и ум передает свои пороки своим соседям. Пьяница побуждает пристраститься к вину даже тех, кто его упрекает: распутное общество, если ему это будет позволено, подорвет мораль даже самых здравомыслящих людей: алчность заражает своим ядом тех, кто ближе к нему. Добродетели делают то же самое в противоположном направлении и улучшают всех тех, с кем они соприкасаются: человеку с неустоявшимися принципами так же полезно общаться с людьми лучше его, как инвалиду жить в теплой стране со здоровым климатом. Вы поймете, как многого можно добиться таким образом, если понаблюдаете, как даже дикие звери становятся ручными, живя среди нас, и как ни одно животное, каким бы свирепым оно ни было, не остается диким, если оно долгое время привыкало к человеческому обществу: вся его дикость смягчается и среди мирных сцен постепенно забывается. Мы должны добавить к этому, что человек, живущий со спокойными людьми, становится лучше не только благодаря их примеру, но и благодаря тому факту, что он не находит причин для гнева и не практикует свой порок: следовательно, его долгом будет избегать всех тех, кто, как он знает, вызовет его гнев. Вы спросите, кто это: многие добьются того же различными способами; гордый человек оскорбит вас своим пренебрежением, болтливый человек - своими оскорблениями, наглый человек - своими оскорблениями, злобный человек - своей злобой, сварливый человек - своими пререканиями, хвастун и лжец - своим тщеславием: вы не потерпите, чтобы вас боялся подозрительный человек, побеждал упрямый или презирал сверхразвитый: Выбирайте прямых, добродушных, уравновешенных людей, которые будут любить вас. не буду провоцировать ваш гнев и потерплю его. Те, чей характер уступчив, вежлив и обходителен, окажут еще большую услугу, при условии, что они не льстят, ибо чрезмерное подобострастие раздражает вспыльчивых людей. Один из моих друзей был действительно хорошим человеком, но слишком склонным к гневу, и льстить ему было так же опасно, как и проклинать его. Хорошо известно, что Целий оратор был самым вспыльчивым человеком из всех возможных. Рассказывают, что однажды он ужинал в своей комнате с особо многострадальным клиентом, но, оказавшись таким образом в обществе мужчины, испытал большие трудности, чтобы не поссориться с ним. Другой счел за лучшее согласиться со всем, что бы он ни сказал, и играть вторую скрипку, но Целий не мог вынести его подобострастного согласия и воскликнул: “Неужели ты мне в чем-то противоречишь, чтобы нас было двое!” Но даже он, который злился из-за того, что не был зол, вскоре пришел в себя, потому что ему не с кем было драться. Итак, если мы сознаем в себе вспыльчивый нрав, давайте особенно выберем себе в друзья тех, кто будет выглядеть и говорить так же, как мы: они будут баловать нас и привьют нам дурную привычку слушать все, что нам не нравится, но будет хорошо дать нашему гневу передышку и покой. Даже те, кто от природы раздражительный и дикий, поддадутся ласкам: ни одно животное не останется ни сердитым, ни испуганным, если вы погладите его. Всякий раз, когда кажется, что спор будет более продолжительным или ожесточенным, чем обычно, давайте проверим его первые зачатки, прежде чем он наберет силу. Спор подпитывает сам себя по мере своего развития и захватывает тех, кто слишком глубоко погружается в него: легче оставаться в стороне, чем выпутываться из борьбы.
IX.
Вспыльчивым людям не следует заниматься более серьезными занятиями или, во всяком случае, не следует утомляться в занятиях ими; их ум не должен быть занят тяжелыми предметами, но должен быть отдан приятным искусствам: пусть он смягчится чтением поэзии и заинтересуется легендарной историей; пусть к нему будут относиться с роскошью и утонченностью. Пифагор обычно успокаивал свой встревоженный дух игрой на лире: а кто не знает, что звуки труб и кларнетов действуют раздражающе, точно так же, как некоторые мелодии являются колыбельными и успокаивают ум? Зеленый полезен для уставших глаз, и некоторые цвета полезны для слабого зрения, в то время как яркость других причиняет ему боль. Точно так же веселые занятия успокаивают нездоровый разум. Мы должны избегать судов, тяжб, приговоров и всего остального, что усугубляет нашу вину, и мы не в меньшей степени должны избегать физической усталости; ибо она истощает все, что есть в нас тихого и кроткого, и вызывает горечь. По этой причине те, кто не может доверять своему пищеварению, когда они собираются заняться важным делом, всегда утоляют свою желчь пищей, ибо она особенно раздражается при переутомлении, либо потому, что она отводит жизненное тепло в середину тела, повреждает кровь и останавливает ее циркуляцию из-за закупорки вен, либо потому, что изношенное и ослабленное тело реагирует на разум: это, безусловно, причина, по которой те, кто сломлен плохим здоровьем или возрастом, более вспыльчивы, чем другие люди. Голода также и жажды следует избегать по той же причине; они раздражают умы людей: есть старая поговорка, что “усталый человек сварлив “: так же как и голодный или испытывающий жажду человек, или тот, кто страдает по какой-либо причине: ибо точно так же, как язвы причиняют боль при малейшем прикосновении, а впоследствии даже при страхе быть тронутым, так и нездоровый ум обижается на малейшие вещи, так что даже приветствие, письмо, речь или вопрос вызывают у некоторых людей гнев.
X.
С больным человеком никогда нельзя обращаться без жалоб: поэтому лучше всего применять к себе лекарства, как только мы почувствуем, что что-то не так, позволять себе как можно меньше вольностей в речах и сдерживать свою порывистость: теперь легко обнаружить первый рост наших страстей: симптомы предшествуют расстройству. Точно так же, как признаки бури и дождя предшествуют самим бурям, существуют определенные предвестники гнева, любви и всех бурь, которые терзают наш разум. Те, кто страдает эпилепсией, знают, что припадок наступает, если у них холодеют конечности, ухудшается зрение, дрожат сухожилия, покидает память и кружится голова; соответственно, они сдерживают нарастающее расстройство, применяя обычные средства: они пытаются предотвратить потерю чувствительности, нюхая или пробуя на вкус какое-либо лекарство; они борются с холодом и скованностью конечностей горячими припадками; или, если все средства не помогают, они удаляются друг от друга и падают в обморок там, где никто не видит, как они падают. Мужчине полезно понять свою болезнь и сломить ее силу до того, как она разовьется. Давайте посмотрим, что нас особенно раздражает. Одни люди обижаются на оскорбительные слова, другие - на поступки: один хочет, чтобы к его родословной, другой - к его личности относились с уважением. Этот человек хочет, чтобы его считали особенно модным, этот человек должен считаться особенно образованным: один не выносит гордыни, другой не выносит упрямства. Один считает ниже своего достоинства сердиться на своих рабов, другой жесток дома, но мягок за границей. Один воображает, что его выдвинули на этот пост, потому что он непопулярен, другой считает себя оскорбленным из-за того, что его не выдвинули. Не все люди одинаково обижаются; тогда вам следует знать, в чем ваше собственное слабое место, чтобы оберегать его с особой тщательностью.
XI.
Лучше не видеть и не слышать всего: многие причины обиды могут пройти мимо нас, большинство из которых игнорируются человеком, который их игнорирует. Разве вы не были бы вспыльчивы? тогда не будьте любопытны. Тот, кто стремится узнать, что о нем говорят, кто выкапывает злобные истории, даже если они были рассказаны втайне, сам разрушает свой собственный душевный покой. Некоторые истории могут быть истолкованы так, что они покажутся оскорблениями; поэтому лучше всего отложить некоторые в сторону, посмеяться над другими и простить третьи. Есть много способов обуздать гнев; большинство вещей можно обратить в шутку. Говорят, что Сократ, когда ему дали пощечину, просто сказал, что жаль, что человек не может сказать, когда ему следует надевать шлем при ходьбе. Важно не столько то, как нанесен ущерб, сколько то, как его переносят; и я не понимаю, как трудно проявлять умеренность, когда я знаю, что даже деспоты, хотя успех и безнаказанность в сочетании раздувают их гордыню, иногда сдерживали свою природную свирепость. Во всяком случае, традиция сообщает нам, что однажды, когда гость в припадке ярости упрекнул Писистрата, афинского деспота, в его жестокости, многие из присутствующих предложили наложить руки на предателя, и каждый говорил то одно, то другое, чтобы разжечь его гнев, он перенес это хладнокровно и ответил тем, кто подстрекал его, что он сердит на этого человека не больше, чем следовало бы сердиться на того, кто бежал против него с завязанными глазами.
XII.
Большая часть человечества сама порождает свои обиды, либо питая необоснованные подозрения, либо преувеличивая мелочи. Гнев часто приходит к нам, но мы часто обращаемся к нему. За ним никогда не следует посылать: даже когда он попадается нам на пути, его следует отбросить в сторону. Никто не говорит себе: “Я сам сделал или мог бы сделать то самое, за что я сержусь на другого”. Никто не принимает во внимание намерения того, кто делает, а только сделанное. и все же мы должны подумать о нем и о том, сделал ли он это намеренно или случайно, по принуждению или по ошибке, сделал ли он это из ненависти к нам или чтобы получить что-то для себя, сделал ли он это, чтобы доставить удовольствие себе или послужить другу. В некоторых случаях возраст, в других - земное благополучие преступника могут сделать гуманным или выгодным терпеть его и мириться с тем, что он натворил. Давайте поставим себя на место того, на кого мы злимся: в настоящее время чрезмерное самомнение собственной значимости делает нас склонными к гневу, и мы вполне готовы делать с другими то, чего мы не можем вынести, если бы это было сделано с нами самими. Никто не станет откладывать свой гнев, и все же отсрочка - лучшее средство от него, потому что она позволяет угаснуть его первому зареву и дает время облаку, омрачающему разум, либо рассеяться, либо, во всяком случае, стать менее плотным. Из этих обид, которые сводят вас с ума, некоторые станут легче через промежуток времени, не через день, но даже через час; некоторые исчезнут совсем. Даже если вы ничего не выиграете от своей отсрочки, все равно то, что вы сделаете после нее, будет казаться результатом зрелого обдумывания, а не гнева. Если вы хотите узнать правду о чем-либо, отнесите задачу ко времени: во время волнения ничего нельзя точно различить. Платон, рассердившись на своего раба, не мог заставить себя ждать, но сразу же приказал ему снять рубашку и подставить плечи под удары, которые он намеревался нанести ему собственной рукой; затем, когда он понял, что тот разгневан, он остановил руку, которую тот занес в воздух, и встал, как человек, готовый нанести удар. Когда случайно зашедший друг спросил его, что он делает, он ответил: “Я заставляю разгневанного человека искупить свое преступление”. Он сохранял позу человека, готового дать выход страсти, словно пораженный тем, что это так унизительно для философа, забыв о рабе, потому что нашел другого, еще более заслуживающего наказания. Поэтому он отказал себе в праве распоряжаться своими домочадцами и однажды, сильно рассердившись из-за какой-то провинности, сказал: “Спевсипп, будь добр, накажи этого раба побоями, потому что я в ярости”. Он не стал бы бить его по той же причине, по которой другой человек ударил бы его. “Я в ярости, - сказал он. - Я бы избил его сильнее, чем следовало; я бы получил от этого больше удовольствия, чем следовало: пусть этот раб не попадет во власть того, кто не в своей власти”. Может ли кто-нибудь пожелать наделить силой мести разгневанного человека, когда сам Платон отказался от своего права на ее осуществление? Пока вы разгневаны, вам нельзя позволять ничего делать. “Почему?” - спрашиваете вы? Потому что, когда вы сердитесь, нет ничего такого, чего бы вы не хотели, чтобы вам разрешали делать.
XIII.
Упорно боритесь с собой, и если вы не можете победить гнев, не позволяйте ему победить вас: вы начали одерживать над ним верх, если он не проявляет себя, если ему не дают выхода. Давайте скроем его симптомы и, насколько это возможно, сохраним его в секрете. Нам будет очень трудно это сделать, потому что оно жаждет вырваться наружу, зажечь наши глаза и преобразить наше лицо; но если мы позволим ему проявиться в нашем внешнем облике, оно станет нашим хозяином. Пусть лучше оно будет заперто в самых сокровенных уголках нашей груди и будет вынесено нами, а не вынашиваться нами; нет, давайте заменим все его симптомы их противоположностями; давайте сделаем наше выражение лица более спокойным, чем обычно, наш голос мягче, нашу походку медленнее. Наше внешнее поведение постепенно оказывает влияние на наши внутренние мысли. У Сократа это было признаком гнева, когда он понижал голос и становился скупым на слова; в такие моменты было очевидно, что он проявляет сдержанность по отношению к самому себе. Следовательно, его друзья часто замечали, что он ведет себя подобным образом, и обвиняли его в гневе; и он не был недоволен тем, что его обвинили в сокрытии гнева; в самом деле, как он мог не радоваться тому, что многие люди видят его гнев, но никто его не чувствует? однако они бы почувствовали это, если бы он не предоставил своим друзьям такое же право критиковать свое собственное поведение, которое он сам присвоил себе, а не их. Насколько более необходимо нам это делать? давайте умолять всех наших лучших друзей высказывать нам свое мнение с наибольшей свободой в то самое время, когда мы меньше всего можем это вынести, и никогда не соглашаться с нами, когда мы злимся. Пока мы в здравом уме, пока мы находимся под нашим собственным контролем, давайте призовем на помощь столь могущественное зло, к которому мы относимся с такой несправедливой благосклонностью. Те, кто не может незаметно нести свое вино и боится быть преданным какому-нибудь опрометчивому и дерзкому поступку, приказывают своим рабам увести их с банкета, когда они пьяны; те, кто по опыту знает, насколько они неразумны, когда больны, отдают приказы, что никто не должен им подчиняться, когда они нездоровы. Лучше всего заранее подготовить препятствия для известных пороков и, прежде всего, успокоить наш разум, чтобы он мог переносить самые внезапные и сильные потрясения либо без чувства гнева, либо, если гнев вызван масштабом какого-то неожиданного проступка, похоронить его глубоко и не выдать своей раны. То, что это возможно, станет ясно, если я приведу несколько из множества примеров, из которых мы можем узнать, как много зла содержится в гневе, когда он полностью господствует над людьми, обладающими высшей властью, и как полностью он может контролировать себя, когда охвачен страхом.
XIV.
Царь Камбиз был чрезмерно пристрастен к вину. Прексасп был единственным из его ближайших друзей, кто советовал ему пить пореже, указывая на то, насколько постыдным делом было пьянство для царя, к которому были прикованы все глаза и уши. Камбиз ответил: “Чтобы ты знал, что я никогда не теряю самообладания, я сейчас докажу тебе, что и мои глаза, и мои руки пригодны для службы после того, как я выпью”. После этого он выпил больше обычного, употребляя кубки большего размера, и, когда отяжелел и опьянел от вина, приказал сыну своего обличителя выйти за порог и встать там с поднятой над головой левой рукой; затем он натянул свой лук и пронзил сердце юноши, в которое, по его словам, целился. Затем ему вскрыли грудь. показали стрелу, вонзившуюся точно в сердце, и, глядя на отца мальчика, можно было предположить, что его рука недостаточно тверда. Он ответил, что сам Аполлон не смог бы прицелиться лучше. Да побьет Господь такого человека, раба по духу, если не по положению! Он на самом деле восхвалял поступок, свидетелем которого ему не следовало быть. Он думал, что разорванная на части грудь его сына и трепещущее от раны сердце дают ему возможность произнести хвалебную речь. Ему следовало бы затеять с ним спор по поводу его успеха и потребовать еще одного выстрела, чтобы король был доволен лично доказать отцу, что его рука была еще тверже, чем когда он стрелял в сына. Какой свирепый король! какая достойная цель для стрел его последователей! И все же, хотя мы проклинаем его за то, что его пир закончился жестокостью и смертью, все же хвалить эту стрелу было хуже, чем стрелять из нее. Позже мы увидим, как должен вести себя отец, стоя над трупом своего сына, чье убийство он был как причиной, так и свидетелем: вопрос, который мы сейчас обсуждаем, был доказан, я имею в виду, что гнев можно подавить. Он не проклинал короля, он даже не обронил ни единого недоброго слова, хотя чувствовал, что его собственное сердце ранено так же глубоко, как и сердце его сына. Можно сказать, что он преуспел в том, чтобы сдерживать свои слова, ибо, хотя он мог бы говорить как разгневанный человек, все же он не смог бы выразить то, что чувствовал как отец. Я повторяю, можно подумать, что в тот раз он повел себя с большей мудростью, чем когда пытался регулировать употребление алкоголя человеком, который лучше пил вино, чем кровь, и который даровал людям покой, пока его руки были заняты кубком для вина. Таким образом, он добавил еще одного к числу тех, кто своей горькой ценой показал, как мало короли заботятся о добрых советах своих друзей.
XV.
Я не сомневаюсь, что Гарпаг, должно быть, дал какой-то подобный совет царю персов и самому себе, в гневе на что царь посадил собственных детей Гарпага перед ним на обеденный стол, чтобы тот ел, и время от времени спрашивал его, нравится ли ему приправа. Затем, когда он увидел, что пресытился собственными страданиями, он приказал принести ему их головы и спросил, как ему понравилось его развлечение. Несчастный не утратил дара речи; выражение его лица не изменилось. “За королевским столом, - сказал он, - вкусен любой обед”. Чего он добился этим подобострастием? Он избежал приглашения на ужин во второй раз, чтобы съесть то, что от них осталось. Я не запрещаю отцу обвинять в поступке своего короля или искать какой-нибудь мести, достойной столь кровожадного чудовища, но в то же время я извлекаю из рассказа тот факт, что даже гнев, возникающий из-за неслыханных безобразий, можно скрыть и заставить использовать выражения, прямо противоположные их значению. Такой способ обуздания гнева необходим, по крайней мере, для тех, кто выбрал такой образ жизни и кому позволено обедать за королевским столом; вот как они должны есть и пить, вот как они должны отвечать и как они должны смеяться над собственной смертью. Стоит ли приобретать жизнь такой ценой, мы увидим позже; это уже другой вопрос. Давайте не будем утешать столь несчастную команду или поощрять их подчиняться приказам своих мясников; давайте укажем, что каким бы рабским ни было состояние человека, перед ним всегда открыт путь к свободе, если только его разум не болен. Человек сам виноват, если он страдает, хотя, положив конец самому себе, он может положить конец своим страданиям. Тому, чей король пускал стрелы в грудь своих друзей, и тому, чей повелитель пожирал отцов сердцами их детей, я бы сказал: “Безумец, почему ты стонешь? чего ты ждешь? чтобы какой-нибудь враг отомстил за вас уничтожением всей вашей нации, или чтобы какой-нибудь могущественный король прибыл из далекой страны? Куда бы вы ни обратили свой взор, вы можете увидеть конец своим бедам. Вы видите этот обрыв? Внизу лежит дорога к свободе; вы видите это море? эту реку? этот колодец? Свобода находится на дне их. Вы видите это дерево? каким бы чахлым, опустошенным, высохшим оно ни было, все же свобода висит на его ветвях. Вы видите свое собственное горло, свою шею, свое собственное сердце? так много способов сбежать от рабства. Являются ли эти способы, на которые я указываю, слишком трудоемкими и требующими много силы и мужества? вы спрашиваете, какой путь ведет к свободе? Я отвечаю: любая вена в вашем теле.
XVI.
Однако до тех пор, пока мы не находим в своей жизни ничего настолько невыносимого, что могло бы довести нас до самоубийства, давайте, в каком бы положении мы ни находились, держаться подальше от гнева: он разрушителен для тех, кто является его рабами. Вся его ярость обращается на его собственное несчастье, и власть становится тем более надоедливой, чем упорнее ей сопротивляются. Это подобно дикому животному, которое изо всех сил только туже затягивает петлю, которой оно схвачено; или подобно птицам, которые, лихорадочно пытаясь освободиться, измазывают все свои перья птичьей известью. Нет такого тяжкого ига, которое не ранило бы того, кто борется с ним, больше, чем того, кто поддается ему: единственный способ облегчить великое зло - это терпеть его и подчиняться тому, к чему оно принуждает. Этот контроль над нашими страстями, и особенно над этой безумной и необузданной страстью гнева, полезен для подданных, но еще более полезен для королей. Все потеряно, когда положение человека позволяет ему выполнять все, к чему побуждает его гнев; власть также не может долго сохраняться, если она используется во вред многим, ибо она оказывается под угрозой, как только общий страх объединяет тех, кто оплакивает себя по отдельности. Таким образом, многие короли пали жертвами, некоторые - отдельных личностей, другие - целых народов, которые были вынуждены из-за всеобщего негодования сделать одного человека объектом своего гнева. И все же многие цари потворствовали своему гневу, как будто это было привилегией королевской власти, как, например, Дарий, который после свержения Мага был первым правителем персов и большей части Востока: ибо, когда он объявил войну скифам, граничившим с восточной империей, Эобаз, престарелый аристократ, умолял оставить одного из трех его сыновей дома, чтобы утешить своего отца, и чтобы царь был удовлетворен услугами двух из них. Дариус пообещал ему больше, чем тот просил, сказав, что позволит всем троим остаться дома, и бросил их мертвые тела перед глазами отца. Он был бы жесток, если бы взял их всех с собой на войну. Насколько более добродушным был Ксеркс, который, когда Пифий, отец пятерых сыновей, попросил освободить одного из них от службы, позволил ему выбрать того, кого он пожелает. Затем он разорвал сына, которого выбрал отец, на две половины, положил по одной с каждой стороны дороги и, так сказать, очистил свое войско с помощью этой умилостивительной жертвы. Поэтому он пришел к концу, которого заслуживал, потерпев поражение, и его армия была рассеяна повсюду в полном разгроме, в то время как он посреди всего этого ходил среди трупов своих солдат, видя со всех сторон признаки своего собственного поражения.
XVII.
Столь свирепы в своем гневе были те цари, у которых не было ни образования, ни настоя вежливой литературы: теперь я покажу вам царя Александра (Великого), только что вышедшего из-под власти Аристотеля, который собственноручно за столом заколол Клита, своего лучшего друга, который воспитывался вместе с ним, потому что тот недостаточно льстил ему и слишком медленно превращался из свободного человека и македонянина в персидского раба. Действительно, он запер Лисимаха, который был ему не меньшим другом, чем Клит, в клетке со львом; но разве это сделало Лисимаха, который по счастливой случайности избежал львиных зубов, более мягким, когда он стал царем? Ведь он изувечил своего собственного друга, Телесфора Родосца, отрезав ему нос и уши, и долгое время держал его в логове, как какое-то новое и незнакомое животное, после того как отвратительность его изрубленного и изуродованного лица сделала его больше не похожим на человека, чему способствовали голод и отвратительная грязь чердака, где он барахтался в собственном навозе! Кроме того, его руки и колени, которые теснота его жилища вынуждала его использовать вместо ног, стали твердыми и мозолистыми, а бока покрылись язвами от трения о стены, так что его вид был не менее шокирующим, чем устрашающим, а наказание превратило его в такое чудовищное существо, что его даже не пожалели. И все же, каким бы непохожим ни был человек, перенесший это, еще более непохожим был тот, кто причинил это.
XVIII.
Молю небо, чтобы подобная дикость довольствовалась иноземными примерами и чтобы варварство в гневе и наказании не было привнесено вместе с другими диковинными пороками в наши римские нравы! Марку Марию, которому люди воздвигли статуи на каждой улице, которому они приносили в жертву благовония и вино, по приказу Луция Суллы переломали ноги, вырвали глаза, отрубили руки и все его тело постепенно разорвали на куски, часть за частью, как будто Сулла убивал его столько же раз, сколько ранил. Кто выполнял приказы Суллы? кто, как не Катилина, уже изощривший свои силы во всевозможных злодеяниях? Он разорвал его на куски перед могилой Квинта Катула, нежеланного бремени для праха этого добрейшего из людей, над которым тот, кто, без сомнения, был преступником, но, тем не менее, кумиром народа и который не был незаслуженным любви, хотя люди любили его сверх всякой меры, был вынужден проливать свою кровь капля за каплей. Хотя Марий заслуживал таких пыток, все же приказ о них был достоин Суллы, а казнь - Катилины; но было недостойно государства быть пронзенным мечами как своего врага, так и своего мстителя. Зачем я лезу в древнюю историю? совсем недавно Гай Цезарь выпорол и пытал Секста Папиния, чей отец был консулом, Бетилиена Басса, своего собственного квестора, и нескольких других, как сенаторов, так и рыцарей, в один и тот же день, не для проведения какого-либо судебного расследования, а просто для развлечения. Действительно, он так нетерпеливо ждал любой отсрочки в получении удовольствия, о котором его чудовищная жестокость никогда не замедляла просить, что, прогуливаясь с несколькими дамами и сенаторами в садах своей матери, по дорожке между колоннадой и рекой, он отрубил нескольким из них головы при свете лампы. Чего он боялся? какая общественная или личная опасность могла угрожать ему однажды ночью? каким ничтожным одолжением было бы подождать до утра, а не убивать сенаторов римского народа прямо в его тапочках?
XIX.
Именно с этой целью мы должны знать, насколько надменно проявлялась его жестокость, хотя кто-то может подумать, что мы отклоняемся от темы и пускаемся в отступление; но это отступление само по себе связано с необычными вспышками гнева. Он бил сенаторов розгами; он делал это так часто, что люди смогли сказать: “Таков обычай”. Он пытал их всеми самыми ужасными механизмами в мире: веревкой, ботинками, дыбой, огнем и видом собственного лица. Даже на это мы можем ответить: “Разорвать трех сенаторов на куски полосами и предать огню, как преступных рабов, не было таким уж большим преступлением для того, кто помышлял о том, чтобы перерезать весь Сенат, кто обычно желал, чтобы у римского народа была только одна шея, чтобы он мог сконцентрировать в один день и одним ударом все зло, которое он разделял между столькими местами и временами. Было ли когда-нибудь что-нибудь более неслыханное, чем казнь в ночное время? Ограбление на большой дороге требует укрытия в темноте, но чем более публичной является казнь, тем большую силу она имеет как пример и урок. Здесь меня встретит: “То, чему вы так удивляетесь, было повседневной привычкой этого чудовища; это было то, ради чего он жил, за чем наблюдал, ради чего не спал по ночам”. Конечно, нельзя было найти никого другого, кто приказал бы всем тем, кого он приговорил к смерти, закрыть рты губкой, вложенной в них, чтобы они не могли даже издать ни звука. Какому умирающему когда-либо запрещали стонать? Он боялся, что в последней агонии его голос может оказаться слишком свободным, что он может услышать то, что ему не понравится. Более того, он знал, что существуют бесчисленные преступления, в которых никто, кроме умирающего, не посмеет его упрекнуть. Когда губок не оказалось, он приказал разорвать одежду несчастных и заткнуть им рты тряпками. Что это была за дикость? Дайте человеку испустить свой последний вздох: дайте возможность его душе вырваться наружу: пусть ее не заставляют покидать тело через рану. Становится утомительным добавлять к этому, что в ту же ночь он послал центурионов в дома казненных и покончил также с их отцами, то есть, будучи сострадательным человеком, он освободил их от горя: ибо в мои намерения не входит описывать свирепость Гая, но свирепость гнева, который не просто изливает свою ярость на отдельных людей, но разрывает на куски целые народы и даже хлещет по городам, рекам и вещам, не чувствующим боли.
XX.
Таким образом, персидский царь отрезал носы целому народу в Сирии, поэтому это место называется Риноколура. Вы думаете, что он был милосерден, потому что не отрубил им головы совсем? нет, он был в восторге от того, что изобрел новый вид наказания. Нечто в том же роде постигло бы и эфиопов, которых из-за их необычайно долгой жизни называют макробиотами; ибо, поскольку они не приняли рабство с воздетыми в благодарности к небу руками и не послали посольство, говорившее независимым языком или тем, что цари называют оскорбительным языком, Камбиз обезумел от ярости и, не имея ни запасов провизии, ни какого-либо знания дорог, отправился со всеми своими воинами через засушливую и непроходимую пустыню, где в течение первого дня марша не хватало предметов первой необходимости, а сама страна снабжалась всем необходимым. ничто, будучи бесплодным и невозделанным, нехоженым ногой человека. Сначала утоляли их голод самые нежные части листьев и побегов деревьев, затем шкуры, размягченные огнем, и все остальное, что их конечности вынуждали их использовать в пищу. Когда по пути они не нашли в песке ни корней, ни трав и обнаружили дикую местность, лишенную даже животных, они выбрали каждого десятого человека по жребию и приготовили из него еду, которая была более жестокой, чем голод. Гнев все еще гнал короля вперед, пока после того, как он потерял одну часть своей армии и съел другую, он не начал опасаться, что ему тоже придется тянуть жребий за свою жизнь; тогда, наконец, он отдал приказ к отступлению. И все же все это время его породистые ястребы не приносились в жертву, а средства для пиршества везли для него на верблюдах, в то время как его солдаты тянули жребий, кому суждено погибнуть, а кому жить еще более жалкой жизнью.
XXI.
Этот человек был разгневан на неизвестный и безобидный народ, который, тем не менее, мог почувствовать его гнев; но Кир был разгневан на реку. Спеша осадить Вавилон, поскольку в ведении войны превыше всего важно воспользоваться удобным случаем, он попытался перейти вброд широко разлившуюся реку Гиндес, что вряд ли безопасно, даже когда река пересохла из-за летней жары и уровень воды в ней самый низкий. Здесь одна из белых лошадей, тянувших царскую колесницу, была смыта водой, и эта потеря привела царя в такую сильную ярость, что он поклялся уменьшить уровень воды в реке, унесшей его царскую свиту, до такого низкого, чтобы даже женщины могли переходить ее и топтать. После этого он направил все ресурсы своей армии на эту цель и продолжал работать до тех пор, пока, прорезав сто восемьдесят каналов поперек русла реки, он не разделил ее на триста шестьдесят ручьев и не оставил русло сухим, а воды не потекли по другим каналам. Таким образом, он потерял время, которое очень важно в крупных операциях, и потерял, также, мужество солдат, которое было сломлено бесполезным трудом, и возможность напасть на своего врага неподготовленным, в то время как он вел у реки войну, которую он объявил своим врагам. Это безумие, ибо как еще вы можете это назвать, постигло и римлян, ибо Г. Цезарь разрушил самую красивую виллу в Геркулануме, потому что его мать когда-то была заключена в тюрьму в ней, и таким образом сделал это место печально известным своим несчастьем; ибо, пока оно стояло, мы обычно проплывали мимо него, не замечая, но теперь люди спрашивают, почему оно в руинах.
XXII.
Это следует рассматривать как примеры, которых следует избегать, а тому, что я собираюсь рассказать, напротив, следует следовать, поскольку это примеры мягкого и снисходительного поведения людей, у которых были как причины для гнева, так и сила отомстить за себя. Что могло быть проще, чем для Антигона приказать казнить тех двух простых солдат, которые прислонились к палатке своего царя, делая то, что все люди особенно любят делать, и подвергаясь при этом величайшей опасности, я имею в виду, когда они злословили о своем царе. Антигон слышал все, что они говорили, что было вполне вероятно, поскольку между говорящими и слушателем был только кусок ткани, который осторожно приподнял его и сказал: “Отойди немного подальше, опасаясь, что царь услышит тебя”. Он также однажды ночью, услышав, как некоторые из его солдат призывали все зло на своего царя за то, что он привел их по этой дороге в непролазную грязь, подошел к тем, кто был в наибольшем затруднении, и вытащил их, не зная, кто был их помощником, сказал: “Теперь проклинайте Антигона, по чьей вине вы попали в эту ситуацию”. неприятности, но благослови человека, который вытащил тебя из этой трясины". Тот же самый Антигон переносил оскорбления своих врагов так же добродушно, как и своих соотечественников; так, когда он осаждал нескольких греков в небольшом форте, и они, презирая своего врага из-за уверенности в прочности своей позиции, отпускали много шуток по поводу уродства Антигона, то высмеивая его за невысокий рост, то за сломанный нос, он отвечал: “Я радуюсь и ожидаю некоторой удачи, потому что у меня в лагере есть Силен”. После того, как он победил этих остроумных людей голодом, его обращение с ними стало еще более жестоким. из них следовало сформировать полки из тех, кто был пригоден к службе, а остальных продать с публичных торгов; и он, по его словам, не сделал бы этого, если бы не было лучше, чтобы люди с такими злыми языками находились под контролем учителя.
XXIII.
Внуком этого человека был Александр, который обычно метал свое копье в своих гостей, который из двух друзей, о которых я упоминал выше, подверг одного ярости дикого зверя, а другого - своей собственной; но из этих двух людей выжил тот, кто подвергся ярости льва. Этот порок он унаследовал не от своего деда и даже не от отца, ибо особой добродетелью Филиппа было терпеливо сносить оскорбления, и это было великой защитой его королевства. Демохар, получивший прозвище Парресиаст из-за своего необузданного и дерзкого языка, прибыл к нему с посольством вместе с другими послами из Афин. Милостиво выслушав то, что они хотели сказать, Филипп обратился к ним: “Скажите мне, что я могу сделать, чтобы доставить удовольствие афинянам?” Демохарес взял его на руки и ответил: “Повесься”. Все присутствующие выразили свое возмущение столь жестоким ответом, но Филипп приказал им замолчать и позволить этому Терситу удалиться целым и невредимым. “Но скажите ли вы, - сказал он, - вы, другие послы, афинянам, что те, кто говорит подобные вещи, гораздо более высокомерны, чем те, кто слышит их, не мстя за себя”. Покойный император Август также сделал и сказал много запоминающихся вещей, которые доказывают, что он не находился под властью гнева. Тимаген, исторический писатель, сделал несколько замечаний о нем, его жене и всей его семье; и его шутки не упали на землю, ибо ничто так широко не распространяется и не находится в устах людей, как безрассудное остроумие. Цезарь часто предупреждал его, чтобы он был менее дерзок в своих речах, и, поскольку он продолжал оскорблять, запретил ему появляться в своем доме. После этого Тимаген провел последние годы своей жизни в качестве гостя Азиния Поллиона и был любимцем всего города: закрыв дверь Цезаря, он не закрыл перед ним ни одну другую дверь. Он прочитал вслух историю, которую написал после этого, но сжег книги, в которых описывались деяния Августа Цезаря. Он был во вражде с Цезарем, но все же никто не боялся быть его другом, никто не шарахался от него, как от удара молнии: хотя он упал с такой высоты, все же нашелся кто-то, кто подхватил его на колени. Цезарь, говорю я, переносил это терпеливо и даже не был раздражен тем, что историк наложил жестокие руки на его собственную славу и деяния: он никогда не жаловался на человека, который дал приют его врагу, но просто сказал Азинию Поллиону: “Ты держишь дикого зверя”; затем, когда другой хотел извинить его поведение, он остановил его и сказал: “Наслаждайся, мой Поллион, наслаждайся его дружбой”. Когда Поллион сказал: “Если ты прикажешь мне, цезарь, я немедленно запрещу ему жить в моем доме”, он ответил: “Ты думаешь, что это может быть правдой?” Вероятно, я сделаю это после того, как снова подружу вас?" ибо раньше Поллион сердился на Тимагена и перестал сердиться на него только по той причине, что таковым стал Цезарь.
XXIV.
Тогда пусть каждый скажет себе, когда его провоцируют: “Неужели я могущественнее Филиппа? и все же он позволил человеку безнаказанно проклинать его. Имею ли я больше власти в своем собственном доме, чем император Август во всем мире? и все же он был удовлетворен тем, что покинул общество своего клеветника. Почему я должен заставлять своего раба искупать вину побоями и кандалами за то, что он ответил мне слишком громко, или напустил на себя упрямый вид, или пробормотал что-то, чего я не расслышал? Кто я такой, чтобы шокировать свои уши было преступлением? Многие люди прощали своих врагов: неужели я не должен прощать мужчин за их лень, беспечность и сплетни?” Мы должны ссылаться на возраст как на оправдание для детей, на пол для женщин, на свободу для незнакомца, на фамильярность для домашней прислуги. Это его первое преступление? подумайте, как долго он был приемлемым. Часто ли он поступал неправильно и во многих других случаях? тогда давайте продолжать терпеть то, что мы терпели так долго. Он друг? значит, он не собирался этого делать. Он враг? тогда, сделав это, он исполнил свой долг. Если он разумный человек, давайте поверим его оправданиям; если глупец, давайте простим его; кем бы он ни был, давайте скажем себе от его имени, что даже мудрейшие из людей часто ошибаются, что никто не настолько бдителен, чтобы его осторожность никогда не выдавала себя, что никто не обладает настолько зрелым суждением, чтобы обстоятельства не подтолкнули его к какому-нибудь опрометчивому поступку, что, в конце концов, никто, как бы сильно он ни боялся обидеть, не может удержаться от этого, даже когда он пытается избежать этого.
XXV.
Как для скромного человека, попавшего в беду, утешением является то, что самые великие подвержены превратностям судьбы, и человек спокойнее плачет над своим мертвым сыном в углу своей лачуги, если видит, как за пределами дворца проходят жалкие похороны; так и человек спокойнее переносит обиду или оскорбление, если помнит, что нет силы настолько великой, чтобы быть недосягаемой для вреда. В самом деле, если даже самые мудрые поступают неправильно, кто не может найти достойного оправдания своим ошибкам? Давайте оглянемся назад, на нашу собственную юность, и подумаем, как часто мы тогда были слишком ленивы в исполнении своих обязанностей, слишком дерзки в своих речах, слишком невоздержанны в выпивке. Если кто-то сердится, давайте дадим ему достаточно времени, чтобы поразмыслить над тем, что он сделал, и он сам исправится. Но предположим, что он должен понести наказание за свои поступки: что ж, это не причина, по которой мы должны поступать так, как он. Не подлежит сомнению, что тот, кто относится к своему мучителю с презрением, возвышает себя над обычным стадом и смотрит на них сверху вниз с более высокой позиции: свойство истинного великодушия не чувствовать ударов, которые оно может получить. Точно так же огромный дикий зверь медленно поворачивается и смотрит на визжащих дворняжек; точно так же волна напрасно разбивается о огромный утес. Человек, который не сердится, остается непоколебимым перед травмой: тот, кто сердится, был тронут ею. Однако тот, кого я описал как человека, занимающего слишком высокое положение, чтобы до него могло дойти какое-либо зло, держит в своих руках как бы высшее благо: он может ответить не только любому мужчине, но и самой фортуне: “Делай что хочешь, ты слишком слаба, чтобы нарушать мой покой: это запрещено разумом, которому я доверил руководство своей жизнью: разгневаться - значит причинить мне больше вреда, чем может причинить мне твое насилие. ‘Еще больше навредить?" - скажете вы. Да, конечно: я знаю, сколько вреда вы мне причинили, но не могу сказать, до каких крайностей гнев меня не доведет”.
XXVI.
Ты говоришь: “Я не могу этого вынести: обиды тяжело переносить”. Ты лжешь; ибо как может кто-то не переносить обид, если он может переносить гнев? Кроме того, то, что вы намерены сделать, - это пережить и травму, и гнев. Почему вы терпите бред больного человека, или бред сумасшедшего, или дерзкие удары ребенка? Потому что, конечно, они явно не ведают, что творят: человек не несет ответственности за свои поступки, какая разница, от какой болезни он стал таким: ссылка на невежество одинаково хороша в любом случае. “Что же тогда? ” спросите вы, “ разве он не будет наказан?” Он будет таким, даже если предположить, что вы этого не желаете: ибо величайшее наказание за причиненный вред - это осознание того, что он был причинен, и никто не наказывается более сурово, чем тот, кто подвергается наказанию в виде раскаяния. Во-вторых, мы должны проанализировать все состояние человечества, чтобы вынести справедливый приговор всем явлениям жизни, ибо несправедливо обвинять отдельных людей в пороке, который является общим для всех. Цвет кожи эфиопа не является чем-то примечательным среди нашего народа, и ни один мужчина в Германии не стыдится рыжих волос, собранных в узел. Вы не можете назвать что-то особенным или позорным в конкретном человеке, если это общая характеристика его нации. Итак, случаи, которые я процитировал, оправдываются только использованием одной отдаленной части света: теперь посмотрите, насколько больше заслуживают прощения те преступления, которые распространены среди всего человечества. Все мы торопливы и беспечны, все мы ненадежны, неудовлетворенны и амбициозны: нет, почему я пытаюсь скрыть нашу общую порочность за слишком частичным описанием? мы все плохие. Поэтому каждый из нас найдет в своей груди порок, который он обвиняет в другом. Почему вы замечаете, какой этот человек бледный или худощавый? идет всеобщий мор. Поэтому давайте будем нежнее друг к другу: мы плохие люди, живем среди плохих людей; есть только одна вещь, которая может принести нам мир, и это согласие прощать друг друга. “Этот человек уже ранил меня, ” говорите вы, - а я еще не ранил его”. Нет, но вы, вероятно, ранили кого-то другого и когда-нибудь раните его. Не формируйте свое суждение за один час или за один день: рассмотрите всю тенденцию своего ума: даже если вы не совершили зла, все же вы способны его совершить.
XXVII.
Насколько лучше залечивать травму, чем мстить за нее? Месть отнимает много времени и встает на пути многих травм, пока она причиняет боль под одной из них. Все мы сохраняем свой гнев дольше, чем чувствуем свою обиду: насколько лучше было бы пойти противоположным курсом и не отвечать на одно зло другим. Будет ли кто-нибудь считать себя в здравом уме, если он будет .пинать в ответ мула или кусать. собаку?” ”Эти создания, - говорите вы, - не знают, что поступают неправильно”. Тогда, во-первых, каким несправедливым судьей вы, должно быть, являетесь, если у человека меньше шансов заслужить ваше прощение, чем у животного! Во-вторых, если животные защищены от вашего гнева отсутствием у них разума, вы должны относиться подобным образом ко всем глупым людям: ибо если у человека та душевная тьма, которая оправдывает все дурные поступки бессловесных животных, какая разница, если в других отношениях он не похож на бессловесное животное? Он согрешил. Что ж, это в первый раз или в последний? Почему вы не должны верить ему, даже если он сказал: “Я никогда больше так не поступлю”. Он будет грешить, и другой будет грешить против него, и всю свою жизнь он будет погрязать во зле. На жестокость нужно отвечать добротой: мы должны использовать по отношению к человеку в гневе аргумент, который так эффективен по отношению к человеку в горе, а именно: “Ты прекратишь это когда-нибудь или никогда? Если вы когда-нибудь сделаете это, насколько лучше, что вы должны отказаться от гнева, чем что гнев должен оставить вас? Или это возбуждение никогда не покинет вас? Видишь ли ты, на какую беспокойную жизнь ты обрекаешь себя? ибо какой будет жизнь того, кто всегда переполнен гневом?” Прибавьте к этому, что после того, как вы доведете себя до ярости и будете время от времени подновлять краны вашего возбуждения, все же ваш гнев покинет вас сам по себе, и время подточит его силу: насколько же тогда лучше, чтобы он был преодолен вами, чем самим собой?
XXVIII.
Если вы разгневаны, вы будете ссориться сначала с этим человеком, а затем с тем: сначала с рабами, затем с рабочими; сначала с родителями, затем с детьми; сначала со знакомыми, затем с незнакомцами: ибо основания для гнева есть в каждом случае, если только ваш разум не вмешается и не вступится за вас: ваше безумие будет тащить вас из одного места в другое, а оттуда в другое место, ваше безумие будет постоянно сталкиваться с вновь возникающими раздражителями и никогда не покинет вас. Скажи мне, несчастный, сколько у тебя будет времени для любви? О, сколько хорошего времени ты тратишь на зло! Насколько лучше было бы приобретать друзей и разоружать врагов: служить государству или заниматься своими личными делами, а не размышлять о том, какой вред вы можете причинить кому-то, какую рану вы можете нанести его социальному положению, его богатству или его личности, хотя вы не можете преуспеть в этом без борьбы и риска для себя, даже если ваш противник ниже вас. Даже предположив, что он был передан вам в цепях, и что вы были вольны пытать его столько, сколько вам заблагорассудится, все же даже тогда чрезмерная жестокость при нанесении удара часто приводит к вывиху сустава или запутыванию сухожилия в зубах, которые оно сломало. Гнев делает многих людей калеками или инвалидами, даже когда он встречается с не оказывающей сопротивления жертвой; и, кроме того, ни одно существо не является настолько слабым, чтобы его можно было уничтожить без какой-либо опасности для его разрушителя: иногда горе, иногда случай ставят самых слабых на один уровень с сильнейшими. Что мы скажем о том факте, что большая часть того, что приводит нас в ярость, - это оскорбления, а не обиды? Имеет большое значение, нарушает ли мужчина мои желания или просто не выполняет их, грабит ли он меня или ничего мне не дает: и все же мы считаем все равно, берет ли мужчина что-нибудь у нас или отказывается что-либо дать нам, гасит ли он нашу надежду или откладывает ее, является ли его целью помешать нам или помочь себе, действует ли он из любви к кому-то или из ненависти к нам. Некоторые люди вынуждены противостоять нам не только по соображениям справедливости, но и чести: один защищает своего отца, другой - своего брата, третий - свою страну, третий - своего друга; и все же мы не прощаем людей за то, что они сделали то, в чем мы могли бы их обвинить; более того, хотя в это трудно поверить, мы часто хорошо думаем о поступке и плохо о человеке, который его совершил. Но, клянусь Геркулесом, великий и справедливый человек с уважением смотрит на храбрейшего из своих врагов и самого упорного защитника своей свободы и своей страны и желает, чтобы у него был такой человек в качестве своего соотечественника и солдата.
XXIX.
Постыдно ненавидеть того, кого ты восхваляешь; но насколько постыднее ненавидеть человека за то, за что он заслуживает жалости? Если военнопленный, который был неожиданно сокращен до состояния раба, все еще сохраняет какие-то остатки свободы, и не бежит проворно выполнять правила и трудных задач, если, став взрослыми ленивый на длительный отдых, он не может работать достаточно быстро, чтобы идти в ногу со своим хозяином лошадь или экипаж, если сон одолевает его, когда устали много дней и ночей смотрел, если он отказывается проводить сельскохозяйственные работы, или делает это не от души, когда принес от безделья городской службы и положить к каторжным работам, мы должны проводить различие между действительно ли человек не может или не будет делать это: мы должны простить много рабов, если бы мы стали судить их, прежде чем мы начали злиться на них: как, однако, мы исполняем наше первое побуждение, и тогда, хотя мы можем доказать, был взволнован сущие мелочи, пока мы продолжаем злиться, чтобы нам не кажется, начал злиться без причины; и, что самое несправедливое из всех, несправедливость наш гнев заставляет нас упорствовать в нем все более, потому что медсестра его разжигают его, как бы сильно злой доказали, что наш гнев должен быть справедливым.
ХХХ.
Насколько лучше наблюдать, насколько незначительны, насколько безобидны первые зачатки гнева? Вы увидите, что люди подвержены тому же влиянию, что и бессловесные животные: нас выводят из себя пустяки. Быков возбуждает красный цвет, аспид поднимает голову при виде тени, медведей или львов раздражает тряпка, и все существа, которые от природы свирепы и дикие, встревожены по пустякам. То же самое случается с людьми как беспокойного, так и вялого нрава; ими овладевают подозрения, иногда до такой степени, что они называют незначительные выгоды оскорблениями; и они образуют наиболее распространенный и, безусловно, самый горький предмет для гнева: ибо мы сердимся на наших самых дорогих друзей за то, что они дали нам меньше, чем мы ожидали, и меньше, чем другие получили от них; однако под рукой есть средство от обеих этих обид. Благоволил ли он нашему сопернику больше, чем нам самим? тогда давайте наслаждаться тем, что у нас есть, не проводя никаких сравнений. Никогда не будет богат человек, для которого мучительно видеть, что кто-то живет лучше, чем он сам. Неужели я меньше, чем надеялся? что ж, возможно, я надеялся на большее, чем следовало. Именно против этого мы должны быть особенно настороже: отсюда возникает самый разрушительный гнев, не щадящий ничего, даже самого святого. Император Юлий был заколот не столько врагами, сколько друзьями, чьи ненасытные надежды он не оправдал. Он был достаточно готов сделать это, ибо никто никогда так щедро не использовал победу, из плодов которой он ничего не оставил себе, кроме возможности распределять их; но как он мог утолить такие неосознанные аппетиты, когда каждый человек жаждал столько, сколько мог иметь один человек? Вот почему он увидел своих товарищей-солдат, стоящих вокруг его кресла с обнаженными мечами, Тиллиуса Кимбера, хотя незадолго до этого он был самым ярым защитником своей партии, и других, кто стал помпеянцами только после смерти Помпея. Именно это обратило оружие королей против них самих и заставило их самых верных последователей размышлять о смерти того, за кого и перед кем они когда-то были бы рады умереть.
XXXI.
Ни один человек не удовлетворен своей судьбой, если он сосредоточивает свое внимание на судьбе другого: и это приводит к тому, что мы злимся даже на богов, потому что кто-то предшествует нам, хотя мы забываем о том, скольким мы предшествуем, и что когда человек завидует немногим людям, за ним должна следовать огромная толпа людей, которые завидуют ему. Однако человеческая природа настолько груба, что, сколько бы люди ни получили, они считают себя обиженными, если могут получить еще больше. “Он дал мне должность претора. Да, но я надеялся на должность консула. Он даровал мне двенадцать топоров: верно, но он не сделал меня постоянным консулом. Он позволил мне назвать свое имя году, но не помог мне стать священником. Я был избран членом колледжа: но почему только одного? Он оказал мне все почести, какие только может оказать государство: да, но он ничего не прибавил к моему личному состоянию. То, что он дал мне, он был обязан кому-то отдать: он ничего не вынес из своего собственного кармана”. Вместо того чтобы так говорить, поблагодарите его за то, что вы получили: дождитесь остального и будьте благодарны за то, что вы еще не слишком переполнены, чтобы вместить больше: приятно иметь что-то, на что можно надеяться. Тебя предпочитают все? тогда порадуйся тому, что занимаешь первое место в мыслях своего друга. Или многим другим отдают предпочтение до тебя? тогда подумай, сколько еще людей ниже тебя, чем тех, кто выше тебя. Вы спрашиваете, в чем ваша самая большая ошибка? Дело в том, что вы неправильно ведете свои счета: вы придаете большое значение тому, что отдаете, и низкое - тому, что получаете.
XXXII.
Пусть разные качества в разных людях удерживают нас от ссор с ними . давайте бояться злиться на одних, стыдиться злиться на других и презирать злость на других. Мы действительно совершаем прекрасное дело, отправляя несчастного раба в работный дом! Почему мы так спешим выпороть его сразу, сразу же переломать ему ноги? мы не утратим нашу хваленую власть, если отложим ее применение. Давайте дождемся того времени, когда мы сами сможем отдавать приказы: в настоящее время мы говорим, сдерживаемые гневом. Когда это пройдет, мы увидим, какой ущерб был нанесен; ибо это то, в чем мы особенно склонны ошибаться: мы используем меч и смертную казнь, и мы назначаем цепи, тюремное заключение и голод для наказания за преступление, которое заслуживает только порки легким бичом. “Каким образом, - скажете вы, - вы предлагаете нам взглянуть на те вещи, которые, как мы думаем, причиняют нам вред, чтобы мы могли увидеть, насколько они ничтожны, жалостливы и инфантильны?” Из всего, что я хотел бы посоветовать вам, проявите великодушие и посмотрите, насколько низки и грязны все эти вопросы, из-за которых мы ссоримся и носимся туда-сюда, пока не запыхаемся; для любого, кто лелеет какие-либо возвышенные и величественные идеи, они не достойны размышления.
XXXIII.
Наибольший ажиотаж возникает из-за денег: это то, что утомляет суды, сеет раздор между отцом и сыном, изобретает яды и раздает мечи убийцам точно так же, как солдатам; это запятнано нашей кровью: из-за этого мужья и жены препираются всю ночь напролет, толпы теснятся вокруг судейской скамьи, короли свирепствуют и грабят, и разрушают сообщества, на создание которых ушел многовековой труд, чтобы они могли искать золото и серебро на пепелищах своих городов. Вам нравится смотреть на свои мешки с деньгами, лежащие в углу? именно ради них люди кричат так, что у них глаза вылезают из орбит, что суды оглашаются шумом судебных процессов и что присяжные, привезенные издалека, заседают, чтобы решить, алчность какого человека более справедлива. Что мы скажем, если какой-нибудь старик, которому скоро предстоит умереть, не оставив наследника, лопнет от ярости даже не из-за мешка с деньгами, а из-за горсти медяков или шиллинга, заработанного рабом? что, если это инвалид-ростовщик, чьи ноги искривлены подагрой и который больше не может пользоваться руками для счета, который требует себе тысячную долю процента в месяц и по поручительству требует свой пенс даже во время пароксизмов своей болезни? Если бы вы принесли мне все деньги со всех наших рудников, которые мы в данный момент проходим, если бы вы принесли сегодня ночью все, что спрятано в кладовых, где алчность возвращает деньги в землю, откуда они взялись, и жалость к тому, что их когда—либо выкопали, - всю эту массу я бы не счел достойной вызвать морщину на челе хорошего человека. Каких насмешек заслуживают те вещи, которые вызывают у нас слезы на глазах!
XXXIV.
Давайте теперь перечислим другие причины гнева: это еда, питье и связанные с ними эффектные приспособления, слова, оскорбления, неуважительные движения тела, подозрения, упрямый скот, ленивые рабы и злобные конструкции, построенные на словах других людей, так что даже дар речи человечеству причисляется к злу природы. Поверьте мне, вещи, которые вызывают у нас такой сильный жар, - это мелочи, из-за которых дерутся и ссорятся дети: во всем, что мы делаем с такими мрачными лицами, нет ничего серьезного, ничего важного. Именно, я повторяю, придание большого значения мелочам является причиной вашего гнева и безумия. Этот человек хотел лишить меня наследства, этот человек выдвинул против меня обвинение перед людьми, за которыми я долго ухаживал с большими надеждами, этот человек возжелал мою любовницу. Желание того же, что должно было быть узами дружбы, становится источником ссор и ненависти. Узкая тропинка вызывает ссоры между теми, кто проходит по ней вверх и вниз; широкой дорогой могут пользоваться целые племена, не сталкиваясь друг с другом. Эти объекты вашего вожделения вызывают раздоры среди тех, кто жаждет того же самого, потому что они мелки и не могут быть отданы одному человеку, не будучи отнятыми у другого.
XXXV.
Вы возмущены тем, что ваш раб, ваш вольноотпущенник, ваша жена или ваш клиент отвечают вам взаимностью; а затем вы жалуетесь на то, что государство потеряло свободу, которую вы уничтожили в вашем собственном доме; с другой стороны, если он молчит, когда вы задаете ему вопрос, вы называете это угрюмым упрямством. Позвольте ему и говорить, и молчать, и смеяться тоже. “В присутствии своего хозяина?” спросите вы. Нет, лучше скажите “в присутствии отца дома”. Почему ты кричишь? почему ты бушуешь? почему ты посреди обеда требуешь кнута, потому что рабы разговаривают, потому что толпа размером с публичное собрание не так безмолвна, как дикая местность? У вас есть уши не только для того, чтобы вы могли слушать музыкальные звуки, мягко и сладко растянутые и гармонизированные: вы должны слышать смех и плач, уговоры и ссоры, радость и печаль, человеческий голос и рев и лай животных. Несчастный! почему ты вздрагиваешь от шума раба, от бряцания меди или хлопанья двери? ты не можешь не слышать гром, каким бы утонченным ты ни был. Вы можете с равной справедливостью применить эти замечания о своих ушах к своим глазам, которые столь же изящны, даже если они были плохо воспитаны: они будут шокированы пятнами и грязью, недостаточно блестящей серебряной пластинкой или прудом, вода в котором не прозрачна до дна. Те же самые глаза, которые могут вынести только самый пестрый мрамор и тот, который только что был начищен до блеска, которые не обратят внимания ни на один стол, дерево которого не испещрено сетью прожилок, и которые дома неохотно наступают на что-либо, что не дороже золота, выйдя на улицу, будут самым спокойным образом смотреть на неровные и раскисшие дорожки, безучастно увидят, что большинство встречающих их людей бедно одеты, а стены домов прогнили, покрыты трещинами и неровны. В чем же тогда может быть причина того, что на улице их не расстраивают зрелища, которые шокировали бы их в их собственном доме, если только не в том, что их характер спокойный и долготерпеливый в одном случае, угрюмый и придирчивый в другом?
XXXVI.
Все наши чувства должны быть воспитаны в силе: они, естественно, способны многое вынести, при условии, что дух воздержится портить их. Дух следует воспитывать для ежедневного обследования. У Секстия был обычай, когда день заканчивался и он ложился отдохнуть, вопрошать свой дух: “От какой своей дурной привычки ты избавился сегодня? с каким пороком ты справился? в каком отношении ты лучше? Гнев утихнет и станет более мягким, если он будет знать, что каждый день ему придется предстать перед судилищем. Что может быть более восхитительным, чем такая манера обсуждать события дня в целом? насколько сладок сон, который следует за этим самоанализом? насколько это спокойно, насколько здраво и беззаботно, когда наш дух получает либо похвалу, либо выговор, и когда наш тайный инквизитор и цензор делает свой отчет о нашей морали? Я пользуюсь этой привилегией и ежедневно отстаиваю свою правоту перед самим собой: когда лампа исчезает из поля моего зрения, и моя жена, которая знает мои привычки, замолкает, я провожу целый день в раздумьях перед самим собой и повторяю все, что я сказал и сделал: я ничего не скрываю от себя и ничего не опускаю: ибо зачем мне бояться каких-либо своих недостатков, когда в моей власти сказать: “На этот раз я прощаю тебя; смотри, чтобы ты никогда больше так не делал?" В том споре вы говорили слишком категорично: "в будущем не спорьте с невежественными людьми: те, кого никогда не учили, не желают учиться". Вы сделали этому человеку выговор с большей свободой, чем следовало, и, следовательно, оскорбили его, вместо того чтобы исправить его поведение: при рассмотрении других подобных случаев вам следует внимательно следить не только за правдивостью того, что вы говорите, но и за тем, сможет ли человек, с которым вы говорите, вынести, когда ему говорят правду ”. Хороший человек радуется, когда ему дают совет: все худшие люди - самые нетерпеливые к руководству.
XXXVII.
За обеденным столом некоторые шутки и поговорки, призванные причинить вам боль, были направлены против вас: избегайте застолья с низкими людьми. Те, кто не скромничает даже в трезвом состоянии, становятся гораздо более безрассудно дерзкими после выпивки. Вы видели своего друга в ярости на привратника какого-нибудь юриста или богача, потому что он отослал его обратно, когда собирался войти, и вы сами от имени своего друга были в ярости на самого подлого из рабов. Стали бы вы тогда сердиться на прикованного к цепи домашнего пса? Ведь даже он, после долгого приступа лая, становится ласковым, если вы предложите ему еду. Так что отступите и улыбнитесь; на мгновение ваш привратник воображает себя кем-то особенным, потому что он охраняет дверь, которую окружает толпа тяжущихся сторон; на мгновение тот, кто сидит внутри, преуспевает и счастлив и думает, что уличная дверь, через которую трудно войти, является признаком богатого и могущественного человека; он не знает, что труднее всего открыть дверь тюрьмы. Будьте готовы ко многому. Кого-нибудь удивляет, что зимой холодно? что его тошнит на море? или что его толкают на улице? Разум достаточно силен, чтобы переносить те бедствия, к которым он подготовлен. Когда вам не отводят достаточно почетного места за столом, вы начинаете злиться на своих коллег-гостей, на хозяина и на того, кто стоит выше вас. Идиот! Какая разница, на какой части дивана вы будете отдыхать? Может ли подушка придать вам чести или отнять ее? Вы косо посмотрели на кого-то, потому что он пренебрежительно отозвался о ваших талантах; примените ли вы это правило к себе? Если бы это было так, Энниус, поэзия которого вам не нравится, возненавидел бы вас. Гортензий, если бы ты придрался к его речам, поссорился бы с тобой, а Цицерон, если бы ты посмеялся над его поэзией, стал бы твоим врагом. Кандидат в президенты, будете ли вы возмущаться голосами мужчин?
XXXVIII.
Кто-то нанес вам оскорбление? Вероятно, не более великое, чем было предложено философу-стоику Диогену, которому дерзкий молодой человек плюнул в лицо как раз в тот момент, когда он читал лекцию о гневе. Он перенес это мягко и мудро. “Я не сержусь, ” сказал он, - но я не уверен, что мне не следует сердиться”. Однако насколько лучше вел себя наш Катон? Когда он умолял, некто Лентул, которого наши отцы помнят как демагога и страстного человека, выплюнул ему на лоб всю мокроту, какую только смог собрать. Катон вытер лицо и сказал: “Лентул, я объявлю всему миру, что люди ошибаются, когда говорят, что тебе не хватает наглости”.
XXXIX.
Теперь мы преуспели, мой Новатус, в правильном регулировании наших собственных умов: они либо не испытывают гнева, либо находятся выше его: давайте теперь посмотрим, как мы можем смягчить гнев других, ибо мы хотим не только быть целостными, но и исцеляться. Вам не следует пытаться смягчить первый всплеск гнева словами: он глух и неистовствует: мы должны дать ему простор; наши средства будут эффективны только тогда, когда он ослабнет. Мы не трогаем глаза мужчин, когда они опухли, потому что прикосновением к ним мы только усилим их жесткость, и не пытаемся лечить другие болезни, когда они в разгаре: лучшее лечение на первой стадии болезни - это покой. “Насколько же малоценно, - скажете вы, - ваше лекарство, если оно утоляет гнев, который утихает сам по себе?” Во-первых, отвечаю я, это ускоряет окончание болезни: во-вторых, предотвращает рецидив. Оно может обезвредить даже тот насильственный порыв, который оно не осмеливается усмирить: оно уберет с пути все оружие, которое могло бы быть использовано для мести: оно притворится разгневанным, чтобы его совет имел больший вес как исходящий от помощника и товарища в горе. Оно будет изобретать отсрочки и откладывать немедленное наказание, пока будет разыскиваться более тяжкое: оно будет использовать все уловки, чтобы дать человеку передышку от его безумия. Если его гнев необычайно силен, он внушит ему какое-нибудь непреодолимое чувство стыда или страха; если слаб, он воспользуется разговором на забавные или новые темы и, играя на его любопытстве, заставит его забыть о своей страсти. Нам рассказывают, что врач, который был вынужден вылечить королевну и не мог обойтись без использования ножа, поднес ланцет к ее опухшей груди, спрятанный под губкой, которой он прижигал ее. Та же девушка, которая уклонилась бы от лекарства, если бы он применил его открыто, перенесла боль, потому что не ожидала этого. Некоторые болезни можно вылечить только обманом.
ХL.
Одному классу людей вы скажете: “Берегитесь, чтобы ваш гнев не доставил удовольствия вашим врагам”; другому: “Берегитесь, чтобы не подорвались величие вашего ума и репутация силы, которую он имеет среди большинства людей. Я сам, клянусь Геркулесом, шокирован вашим обращением и безмерно огорчен, но мы должны дождаться подходящей возможности. Он заплатит за то, что сделал; будьте уверены в этом: когда вы будете в состоянии, вы вернете ему это с процентами ”. Упрекать человека, когда он сердит, - значит усугублять его гнев тем, что сам злишься. Вам следует подходить к нему по-разному и уступчиво, если, конечно, вы не являетесь настолько важной персоной, что можете подавить его гнев, как это сделал император Август, когда ужинал с Ведием Поллионом. Один из рабов разбил его хрустальный кубок: Ведий приказал увести его умирать, и это тоже было необычно: он приказал бросить его на корм муранам, несколько рыб больших размеров он держал в аквариуме. Кто бы не подумал, что он сделал это из роскоши? но это было из жестокости. Мальчик выскользнул из рук тех, кто пытался схватить его, и бросился к ногам Цезаря, умоляя лишь о том, чтобы он умер как-нибудь по-другому и не был съеден. Цезарь был потрясен этой новой формой жестокости и приказал отпустить его, а вместо него разбить всю хрустальную посуду, которую он видел перед собой, и наполнить резервуар. Это был правильный способ для Цезаря упрекнуть своего друга: он хорошо использовал свою власть. Кто ты такой, что за обедом приказываешь предавать людей смерти и истязать неслыханными пытками? Неужели кишки человека должны быть разорваны на части из-за того, что твоя чашка разбита? Вы, должно быть, высокого мнения о себе, если даже в присутствии императора приказываете казнить людей.
XLI.
Если чье-либо могущество настолько велико, что он может относиться к гневу тоном превосходства, пусть он уничтожит его, но только если оно того рода, о котором я только что говорил, свирепое, бесчеловечное, кровожадное и неизлечимое, кроме страха перед чем-то более могущественным, чем оно само ... давайте дадим разуму тот покой, который дается постоянным размышлением о полезных принципах, добрыми поступками и разумом, направленным только на стремление к чести. Давайте полностью успокоим нашу собственную совесть, но не будем прилагать усилий к тому, чтобы заслужить доверие к себе: пока мы заслуживаем хорошего, давайте будем удовлетворены, даже если о нас будут плохо отзываться. “Но обычная толпа восхищается энергичными действиями, и смелые люди пользуются почетом, в то время как тихие считаются ленивыми”. Правда, на первый взгляд они могут показаться таковыми; но как только ровный ход их жизни доказывает, что это спокойствие проистекает не из тупости, а из душевного покоя, тогда то же самое население уважает и почитает их. Таким образом, в этой отвратительной и разрушительной страсти гнева нет ничего полезного, но, напротив, всяческое зло, огонь и меч. Гнев попирает ногами самоограничение, погружает свои руки в бойню, расточает конечности своих детей: он не оставляет места, незапятнанного преступлением, у него нет мыслей о славе, нет страха позора, и когда однажды гнев перерастает в ненависть, никакие поправки невозможны.
XLII.
Давайте освободимся от этого зла, давайте очистим от него наши умы и искореним с корнем страсть, которая снова разрастается везде, где находит пристанище мельчайшая ее частица. Давайте не будем умерять гнев, а избавимся от него совсем: какое отношение может иметь умеренность к дурной привычке? Мы преуспеем в этом, если только приложим все усилия. Ничто не принесет большей пользы, чем помнить о том, что мы смертны: пусть каждый человек скажет себе и своему ближнему: “Почему мы должны, как будто мы рождены жить вечно, тратить наш крошечный отрезок жизни на то, чтобы выражать гнев против кого-либо? почему дни, которые мы могли бы провести в достойном удовольствии, должны быть потрачены не по назначению на то, чтобы горевать и мучить других? Жизнь - это дело, которое не допускает пустой траты времени, и у нас нет свободного времени, которым можно разбрасываться. Почему мы бросаемся в драку? почему мы из кожи вон лезем, чтобы затевать споры? почему мы, забывая о слабости нашей природы, затеваем грандиозные междоусобицы и, какими бы слабыми мы ни были, собираем все свои силы, чтобы убивать других людей? Вскоре лихорадка или какое-либо другое телесное заболевание сделают нас неспособными вести эту войну ненависти, которую мы так неумолимо ведем: смерть вскоре разлучит самую энергичную пару сражающихся. Почему мы устраиваем беспорядки и тратим наши жизни на беспорядки? судьба висит над нашими головами, сводит счеты с нашими проходящими днями и становится все ближе и ближе. Время, которое вы отметили для смерти другого, возможно, включает и вашу собственную.
XLIII.
Вместо того чтобы действовать таким образом, почему бы вам не собрать воедино то, что осталось от вашей короткой жизни, и не сохранить ее мирной для других и для себя? почему бы тебе не сделать так, чтобы тебя все любили, пока ты жив, и все сожалели о тебе, когда ты умрешь? Почему ты хочешь укротить гордыню этого человека, потому что он говорит с тобой слишком высокопарным тоном? почему ты изо всех сил стараешься раздавить того другого, который огрызается на тебя, низкого и презренного негодяя, но злобного и оскорбляющего тех, кто выше его? Господин, почему ты злишься на своего раба? Раб, почему ты злишься на своего господина? Клиент, почему ты злишься на своего покровителя? Покровитель, почему ты злишься на своего клиента? Подождите немного. Смотрите, вот идет смерть, которая сделает вас всех равными. На утреннем представлении на арене мы часто видим битву между сцепившимися быком и медведем, в которой победитель, разорвав противника на куски, сам оказывается убитым. Мы делаем точно то же самое: беспокоим кого-то, кто связан с нами, хотя конец и победителя, и побежденного близок, и это скоро. Давайте лучше проведем тот небольшой остаток нашей жизни в мире и тишине: пусть никто не испытывает к нам отвращения, когда мы будем лежать мертвыми. Ссора часто прекращается криком “Пожар!” по соседству, а появление дикого зверя отделяет разбойника с большой дороги от путешественника: у людей нет времени бороться с мелкими злами, когда им угрожает какой-то всепоглощающий ужас. Какое отношение мы имеем к дракам и засадам? ты хочешь, чтобы с тем, на кого ты злишься, случилось что-то большее, чем смерть? что ж, даже если ты будешь сидеть тихо, он обязательно умрет. Вы напрасно тратите свои усилия: вы хотите сделать то, что наверняка будет сделано. Вы говорите: “Я не хочу обязательно убивать его, но наказать изгнанием, или общественным позором, или потерей имущества”. Мне легче простить того, кто хочет нанести своему врагу рану, чем того, кто хочет натереть ему мозоль: ибо последний не только плох, но и мелочно мыслит. Независимо от того, думаете ли вы о крайних или более мягких наказаниях, насколько коротким является время, в течение которого либо ваша жертва подвергается пыткам, либо вы получаете дьявольское удовольствие от чужой боли? Это дыхание, которым мы так дорожим, скоро покинет нас: а пока, пока мы черпаем его, пока мы живем среди людей, давайте практиковать человечность: давайте не будем ужасом или опасностью ни для кого. Давайте сохранять самообладание, несмотря на потери, обиды, оскорбления или сарказм, и давайте великодушно переносить наши недолговечные невзгоды: пока мы, как говорится, думаем о том, что причитается нам самим, и беспокоимся о себе, смерть настигнет нас.
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ

Перевод Джона У. Бейсора
Написанный около 49 года нашей эры, Жизнеописание представляет собой нравоучительное эссе, адресованное другу Сенеки Паулину. В этом тексте Сенека обсуждает несколько стоических принципов о природе времени, утверждая, что люди тратят большую его часть впустую на бессмысленные занятия. Далее он объясняет, что природа дает каждому из нас достаточно времени для того, чтобы делать то, что действительно важно, и что человек должен распределять свое время соответствующим образом. В целом, утверждает Сенека, время лучше всего можно использовать при изучении философии.
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.

Я.
Большинство смертных, Паулинус, горько жалуются на злобность Природы, потому что мы рождены для короткого отрезка жизни, потому что даже это пространство, которое было даровано нам, проносится так быстро, что все, за исключением очень немногих, находят конец жизни как раз тогда, когда они готовятся жить. И не только обычное стадо и бездумная толпа оплакивают то, что, по мнению людей, является всеобщим злом; то же самое чувство вызывало жалобы и у людей, которые были знамениты. Именно это заставило величайшего из врачей воскликнуть, что “жизнь коротка, искусство - длинно”; именно это побудило Аристотеля, упрекая Природу, выдвинуть обвинение, совершенно неподобающее мудрому человеку, — что с точки зрения возраста она проявляет такую благосклонность к животным, что они продлевают пять или десять жизней, но для человека установлен гораздо более короткий срок, хотя он рожден для стольких многих и таких великих достижений. Дело не в том, что у нас мало времени, а в том, что мы тратим его впустую. Жизнь достаточно долгая, и она была дана в достаточно щедрой мере, чтобы позволить совершить самые великие дела, если вся она будет хорошо вложена. Но когда оно растрачивается в роскоши и беззаботности, когда оно не преследует никакой благой цели, вынужденное в конце концов высшей необходимостью, мы понимаем, что оно ушло раньше, чем мы осознали, что оно уходит. Так оно и есть — жизнь, которую мы получаем, не коротка, но мы делаем ее такой, и у нас нет в ней недостатка, но мы расточаем ее. Точно так же, как великое и величественное богатство рассеивается в тот момент, когда оно попадает в руки плохого владельца, в то время как богатство, каким бы ограниченным оно ни было, если его доверить хорошему хранителю, увеличивается от использования, так и наша жизнь достаточно долгая для того, кто распоряжается им должным образом.
II. 
Почему мы жалуемся на Природу? Она проявила себя доброжелательно; жизнь, если ты знаешь, как ею пользоваться, долгая. Но один человек одержим скупостью, что неутолима, и другое кропотливое преданность задачи, которые бесполезны; один человек одурманен вином, другая парализована лень; один человек не исчерпывается стремлением, которое всегда висит на решение другим, другой, гонимый жадностью торговца, во главе над всеми землями и морями, надеждой приобрести; некоторых мучает страсть к войне и всегда либо направлены на причинение опасность другим или заботиться о своих; некоторые есть, которые изношены на добровольное рабство в неблагодарная участие на Великом, многие постоянно заняты, либо в погоне за чужие судьбы или с жалобой самостоятельно; многие, следуя нет фиксированной цели, перекладывая и непостоянна и недовольных, погрузился по их непостоянство в планы, которые когда-либо нового; некоторые не имеют фиксированной принцип, по которому направить свое поле, но судьба забирает их врасплох, пока они сидеть и зевать — так, конечно, бывает, что я не могу сомневаться в истинности этого высказывания, который величайший из поэтов выступил с кажущейся оракула: “часть жизни мы действительно живем мал.” Для всех остальных существования-не жизни, а всего лишь время. Пороки окружают нас со всех сторон, и они не позволяют нам подняться заново и возвысить наши глаза для различения истины, но они подавляют нас, когда однажды они подавляют нас и мы прикованы к похоти. Их жертвам никогда не позволяется вернуться к своему истинному "я"; если им когда-либо удается найти какое-то облегчение, подобно водам глубокого моря, которые продолжают бушевать даже после того, как шторм миновал, их швыряет из стороны в сторону, и нет покоя их похотям. Вы думаете, я говорю о несчастных, чье зло признано? Посмотрите на тех, на чье процветание стекаются люди; они подавлены своими благословениями. Для скольких богатство является бременем! У скольких красноречие и ежедневное стремление продемонстрировать свои способности проливают кровь! Сколько людей побледнели от постоянных удовольствий! Скольким толпа клиентов, которые толпятся вокруг них, не оставляет свободы! Короче говоря, пробежитесь по списку всех этих людей от низших до высших — этот человек желает адвоката, этот откликается на вызов, этот находится под судом, этот защищает его, этот выносит приговор; никто не утверждает своих прав на самого себя, каждый тратится впустую ради другого. Спросите о мужчинах, чьи имена вы знаете наизусть, и вы увидите, что это отличительные черты, которые их отличают: А культивирует В, а В культивирует С; никто не является хозяином самому себе. И тогда некоторые люди проявляют самое бессмысленное возмущение — они жалуются на наглость своих начальников, потому что были слишком заняты, чтобы увидеться с ними, когда те хотели аудиенции! Но может ли у кого-нибудь хватить смелости жаловаться на гордыню другого, когда у него самого нет времени заняться собой? В конце концов, кто бы вы ни были, великий человек иногда смотрит в вашу сторону, даже если его лицо дерзкое, он иногда снисходит до того, чтобы выслушать ваши слова, он позволяет вам появляться рядом с ним; но вы никогда не снисходите до того, чтобы посмотреть на себя, прислушаться к себе. Поэтому нет причин считать кого-либо в долгу за такие услуги, учитывая, что, когда вы их оказывали, у вас не было желания находиться в обществе другого человека, но вы не могли вынести своего собственного.
III. 
Хотя все блестящие умы веков были сосредоточены на этой единственной теме, они никогда не могли адекватно выразить свое удивление этой непроглядной тьме человеческого разума. Люди не позволяют никому захватывать их поместья, и они бросаются к камням и оружию, если возникает хотя бы малейший спор о границах их земель, и все же они позволяют другим посягать на их жизнь — более того, они сами даже ведут за собой тех, кто в конечном итоге завладеет ею. Нет никого, кто был бы готов распределить свои деньги, но среди скольких людей каждый из нас распределяет свою жизнь! В заботе о своем богатстве люди часто скупы, но когда дело доходит до пустой траты времени, в том единственном деле, в котором правильно быть скупым, они проявляют себя наиболее расточительными. И поэтому я хотел бы обнять кого-нибудь из компании пожилых людей и сказать: “Я вижу, что вы достигли самого дальнего предела человеческой жизни, вы изо всех сил приближаетесь к своему сотому году жизни или даже перешагнули его; ну же, вспомните свою жизнь и подведите итоги. Подумайте, сколько вашего времени было отнято у ростовщика, сколько у любовницы, сколько у покровителя, сколько у клиента, сколько у пререканий с женой, сколько у наказания ваших рабов, сколько у беготни по городу по общественным обязанностям. Добавьте болезни, которые мы вызвали своими собственными действиями, добавьте также время, которое лежало без дела и не использовалось; вы увидите, что в вашем активе меньше лет, чем вы рассчитываете. Оглянитесь назад в памяти и подумайте, когда у вас когда-либо был четкий план, как мало дней прошло так, как вы планировали, когда вы когда-либо были в вашем собственном распоряжении, когда ваше лицо когда-либо сохраняло свое естественное выражение, когда ваш разум когда-либо был невозмутим, какой работы вы достигли за столь долгую жизнь, скольких лишили вас жизни, когда вы не осознавали, что теряете, как много было потрачено в бесполезной печали, в глупой радости, в жадном желании, в соблазнах общества, как мало от вас осталось самого себя; вы поймете, что умираете раньше, чем ваша жизнь. сезон!” В чем же тогда причина этого? Вы живете так, как будто вам суждено жить вечно, вам в голову никогда не приходит мысль о своей слабости, вы не обращаете внимания на то, сколько времени уже прошло. Вы растрачиваете время впустую, как будто черпаете из полного и обильного запаса, хотя в то же время тот день, который вы посвящаете какому-то человеку или вещи, возможно, является вашим последним. У вас есть все страхи смертных и все желания бессмертных. Вы услышите, как многие люди говорят: “После моего пятидесятилетия я уйду на покой, мой шестидесятилетний год освободит меня от общественных обязанностей”. И скажите на милость, какая у вас гарантия, что ваша жизнь продлится дольше? Кто допустит, чтобы ваш путь был именно таким, как вы его планируете? Не стыдно ли вам приберегать для себя только остаток жизни и выделять для мудрости только то время, которое нельзя посвятить никакому делу? Как поздно начинать жить именно тогда, когда мы должны перестать жить! Какое глупое забвение о земной жизни - откладывать благие планы на пятидесятилетний или шестидесятилетний возраст и намереваться начать жизнь с точки, которой достигли немногие!
IV. 
Вы увидите, что самые могущественные и занимающие высокое положение люди отпускают замечания, в которых они жаждут досуга, приветствуют его и предпочитают всем своим благам. Временами им хочется, если бы это было безопасно, спуститься со своей высокой вершины; ибо, хотя ничто извне не должно нападать или разрушаться, Удача сама по себе рушится.
Обожествленный Август, которого боги даровали больше, чем кому-либо другому, не переставал молиться об отдыхе и искать освобождения от государственных дел; все его разговоры неизменно возвращались к этому предмету — его надежде на досуг. Это было сладостное, хотя и тщеславное утешение, которым он радовался своим трудам, — мысль о том, что однажды он будет жить для себя. В письме, адресованном сенату, в котором он обещал, что его отдых не будет лишен достоинства и не будет противоречить его былой славе, я нахожу такие слова: “Но эти вопросы лучше показать делами, чем обещаниями. Тем не менее, поскольку радостная реальность все еще далека, мое стремление к тому времени, о котором я так ревностно молился, побудило меня предвосхитить часть этого восторга наслаждением слов ”. Досуг казался ему настолько желанным, что он предвосхищал его в мыслях, потому что не мог достичь его в реальности. Тот, кто видел, что все зависит только от него одного, кто определяет судьбу отдельных людей и наций, с наибольшей радостью думал о том будущем дне, когда он откажется от своего величия. Он обнаружил, сколько пота потянули на себя те благословения, которые сияли во всех землях, сколько тайных забот они скрывали. Вынужденный поднять оружие сначала против своих соотечественников, затем против коллег и, наконец, против своих родственников, он проливал кровь на суше и на море.
Через Македонию, Сицилию, Египет, Сирию, Азию и почти все страны он прошел боевым путем, а когда его войскам надоело проливать римскую кровь, он обратил их на иностранные войны. В то время как он усмирял альпийские области и усмирял врагов, засевших посреди мирной империи, в то время как он расширял ее границы даже за Рейн, Евфрат и Дунай, в самом Риме точились мечи Мурены, Цепиона, Лепида, Эгнатия и других, чтобы убить его. Еще не успел он избежать их козней, как его дочь и все благородные юноши, связанные с ней прелюбодеянием, как священной клятвой, часто тревожили его угасающие годы — и тут появился Павел, и во второй раз возникла необходимость опасаться женщины, состоящей в союзе с Антонием. Когда он удалял эти язвы вместе с самими конечностями, на их месте вырастали другие; точно так же, как в теле, перегруженном кровью, всегда где-нибудь был разрыв. И поэтому он жаждал досуга, в надежде и мыслях о котором находил облегчение в своих трудах. Это была молитва того, кто был способен ответить на молитвы человечества.
V.
Марк Цицерон, долгое время вращавшийся среди таких людей, как Катилина, Клодий, Помпей и Красс, одни - открытые враги, другие - сомнительные друзья, мечущийся туда-сюда вместе с государством и стремящийся уберечь его от разрушения, чтобы в конце концов быть сметенным, неспособный сохранять спокойствие в процветании или терпение в невзгодах, — сколько раз он проклинает то самое свое консульство, которое он бесконечно восхвалял, хотя и не без причины! Какие слезливые слова он употребляет в письме, написанном Аттику, когда Помпей старший был побежден, а сын все еще пытался восстановить свое раздробленное оружие в Испании! “Вы спрашиваете, ” сказал он, “ что я здесь делаю? Я торчу на своей тускуланской вилле, наполовину заключенный”. Затем он переходит к другим заявлениям, в которых он оплакивает свою прежнюю жизнь, жалуется на настоящее и отчаивается в будущем. Цицерон сказал, что он был “наполовину узником”. Но, по правде говоря, никогда мудрый человек не прибегнет к столь низкому термину, никогда он не будет наполовину заключенным — тот, кто всегда обладает неограниченной и стабильной свободой, будучи свободным и сам себе хозяин и возвышаясь над всеми остальными. Ибо что может быть выше того, кто выше Судьбы?
VI. 
Когда Ливий Друзас, смелый и энергичный человек, при поддержке огромной толпы, собранной со всей Италии, предложил новые законы и злонамеренные меры Гракхов, не видя выхода для своей политики, которую он не мог ни довести до конца, ни отказаться, однажды начав, он, как говорят, горько жаловался на беспокойную жизнь, которую вел с колыбели, и восклицал, что он был единственным человеком, у которого никогда не было отпуска даже в детстве. Ибо, когда он был еще подопечным и носил одежду мальчика, у него хватило смелости отдать в пользу присяжных тех, кого обвиняли, и проявить свое влияние в судах, причем настолько сильное, что очень хорошо известно, что в некоторых судебных процессах он добился благоприятного вердикта. До каких пределов не суждено было дойти таким преждевременным амбициям? Можно было бы предвидеть, что такая преждевременная смелость приведет к большим личным и общественным несчастьям. И поэтому ему было слишком поздно жаловаться на то, что у него никогда не было отпуска, когда с детства он был смутьяном и помехой на форуме. Остается вопросом, умер ли он от собственной руки; поскольку он упал от внезапной раны, полученной в пах, некоторые сомневаются, была ли его смерть добровольной, никто - своевременной.
Было бы излишним упоминать еще о тех, кто, хотя другие считали их счастливейшими из людей, выражали свое отвращение ко всем поступкам своих лет и своими собственными устами давали правдивые показания против самих себя; но этими жалобами они не изменили ни себя, ни других. Ибо, когда они выражают свои чувства словами, они возвращаются к своему обычному кругу. Бог знает! такие жизни, как ваша, хотя и должны перешагнуть рубеж в тысячу лет, сократятся до крохотного промежутка; ваши пороки поглотят любое количество времени. Имеющееся у вас пространство, которое разум может продлить, хотя оно, естественно, и ускользает, по необходимости быстро ускользает от вас; ибо вы не хватаетесь за него, вы не сдерживаете его и не задерживаете самую быструю вещь в мире, но вы позволяете ему ускользать, как будто это что-то лишнее, что можно заменить.
VII. 
Но к худшим я отношу также тех, у кого нет времени ни на что, кроме вина и похоти; ибо ни у кого нет более постыдных увлечений. Другие, даже если они одержимы пустой мечтой о славе, тем не менее, сбиваются с пути подобающим образом; хотя вам следовало бы привести мне людей алчных, людей гневных, независимо от того, охвачены ли они несправедливой ненавистью или ведут несправедливые войны, все они грешат более мужественным образом. Но те, кто погружен в утехи чрева и в похоть, несут на себе бесчестное пятно. Изучите часы работы всех этих людей, посмотрите, сколько времени они уделяют счетам, сколько расставлению ловушек, сколько тому, чтобы их бояться, сколько тому, чтобы платить по суду, сколько тому, чтобы за ними ухаживали, сколько уходит на внесение или получение залога, сколько на банкеты — ибо даже они теперь стали делом бизнеса — и вы увидите, как их интересы, называете ли вы их злыми или добрыми, не дают им времени передохнуть.
Наконец, все согласны с тем, что человек, занятый многими вещами, не может успешно заниматься каким—либо одним делом - ни красноречием, ни либеральными науками, — поскольку разум, когда его интересы разделены, ничего не воспринимает слишком глубоко, но отвергает все, что в него как бы втиснуто. Нет ничего, чем занятой человек был бы занят меньше, чем жизнью: нет ничего, чему было бы труднее научиться. Что касается других искусств, то повсюду есть много учителей; мы видели, что некоторыми из них простые мальчики овладели настолько основательно, что могли даже изображать из себя мастеров. Требуется вся жизнь, чтобы научиться жить, и — что, возможно, заставит вас задуматься еще больше — требуется вся жизнь, чтобы научиться умирать. Многие очень великие люди, отбросив все свои обременения, отказавшись от богатства, бизнеса и удовольствий, до самого конца жизни ставили своей единственной целью знать, как жить; и все же большее число из них ушло из жизни, признавшись, что они еще не знали, — и еще меньше знают те, другие. Поверьте мне, нужно быть великим человеком и тем, кто поднялся намного выше человеческих слабостей, чтобы не позволить отнять у себя ни капли своего времени, и из этого следует, что жизнь такого человека очень долгая, потому что он полностью посвятил себе все время, которое у него было. Ничто из этого не лежало заброшенным и праздным; ничто из этого не находилось под контролем другого, ибо, охраняя это с большой неохотой, он не нашел ничего, что было бы достойно того, чтобы его взяли в обмен на его время. И вот у этого человека было достаточно времени, но у тех, у кого общественность отняла большую часть их жизни, его неизбежно было слишком мало.
И у вас нет никаких оснований предполагать, что эти люди иногда не осознают своей потери. В самом деле, вы услышите, как многие из тех, кто обременен огромным процветанием, время от времени кричат посреди толпы своих клиентов, или во время своих ходатайств в суде, или во время других своих великолепных страданий: “У меня нет шанса выжить”. Конечно, у вас нет шансов! Все те, кто призывает вас к себе, отворачивают вас от вас самих. На сколько дней этот обвиняемый ограбил вас? На сколько этот кандидат? О том, скольким эта старая женщина надоела, хороня своих наследников? О том, скольким этот мужчина притворяется больным, чтобы возбудить жадность охотников за наследством? Из скольких тот очень влиятельный друг, у которого есть вы и вам подобные в списке, не из его друзей, а из его свиты? Отметьте, говорю я, и просмотрите дни своей жизни; вы увидите, что их очень мало, и это отбросы. они были оставлены для вас. Тот человек, который молился о фасциях, когда он достигает их, желает отложить их в сторону и говорит снова и снова: “Когда же закончится этот год!” Этот человек устраивает игры и, придав большое значение возможности устроить их, теперь говорит: “Когда же я от них избавлюсь?” Этого защитника превозносят на всем форуме, и он заполняет все помещение огромной толпой, которая простирается дальше, чем его можно услышать, и все же он говорит: “Когда наступит время каникул?” Каждый торопит свою жизнь и страдает от тоски по будущему и усталости от настоящего. Но тот, кто посвящает все свое время собственным нуждам, кто планирует каждый день так, как будто он у него последний, не тоскует и не боится завтрашнего дня. Ибо какое новое удовольствие может теперь принести любой час? Все они известны, всеми насладились в полной мере. Госпожа Фортуна может распорядиться остальным, как ей заблагорассудится; его жизнь уже обрела безопасность. К нему можно что-то добавить, но ничего не отнять, и он примет любое дополнение, как человек, который доволен и насытился, принимает пищу, которую он не желает, но все же может съесть. И поэтому у вас нет причин думать, что какой-либо человек прожил долго из-за того, что у него седые волосы или морщины; он не прожил долго - он долго существовал. Ибо что, если бы вы подумали, что этот человек совершил долгое плавание, но был застигнут жестоким штормом, как только покинул гавань, и, разносимый туда-сюда чередой ветров, налетавших с разных сторон, носился по кругу одним и тем же курсом? Он не много путешествовал, но много метался.
VIII. 
Меня часто охватывает удивление, когда я вижу, как некоторые мужчины отнимают время у других и у тех, у кого они просят его наиболее снисходительно. Оба они устремляют свои взоры на объект просьбы о времени, ни один из них - на само время; точно так же, как если бы то, о чем просят, было ничем, а то, что дают, ничем. Люди шутят с самой драгоценной вещью в мире; но они слепы к ней, потому что это бестелесная вещь, потому что она недоступна взору глаз, и по этой причине она считается очень дешевой вещью — более того, почти не имеет никакой ценности вообще. Люди придают большое значение пенсиям и пособиям, и за это они отдают в наем свой труд, услуги или усилия. Но никто не придает значения времени; все используют его щедро, как будто оно ничего не стоит. Но посмотрите, как те же самые люди хватаются за колени врачей, если они заболевают и приближается смертельная опасность, посмотрите, как они готовы, если им грозит смертная казнь, потратить все свое имущество, чтобы выжить! Так велика противоречивость их чувств. Но если бы каждый мог определить количество своих будущих лет, как это возможно в случае с годами прошедшими, как были бы встревожены те, кто видел, что осталось совсем немного, как бережно они относились бы к ним! И все же легко распределить гарантированную сумму, какой бы маленькой она ни была; но ее нужно беречь более тщательно, и вы не знаете, когда она подведет.
И все же у вас нет оснований предполагать, что эти люди не знают, насколько драгоценно время; ибо тем, кого они любят больше всего на свете, они имеют привычку говорить, что готовы отдать им часть своих собственных лет. И они действительно отдают это, не осознавая этого; но результатом их отдачи является то, что они сами терпят потерю, не прибавляя лет своим близким. Но именно этого они не знают, так это того, страдают ли они от потери; следовательно, удаление чего-то, что потеряно незамеченным, они находят терпимым. И все же никто не вернет прожитые годы, никто не одарит тебя еще раз самим собой. Жизнь будет следовать по тому пути, с которого она началась, и не повернет вспять и не остановит своего течения; она не будет производить шума, она не будет напоминать вам о своей стремительности. Она будет скользить бесшумно; она не продлится по приказу короля или под аплодисменты толпы. Как это было начато в первый день, так и будет продолжаться; нигде это не свернет в сторону, нигде не задержится. И каков будет результат? Вы были поглощены, жизнь проносится мимо; тем временем смерть будет близка, для чего волей-неволей вам придется найти досуг.
IX. 
Может ли что-либо быть глупее точки зрения определенных людей — я имею в виду тех, кто хвастается своей дальновидностью? Они очень усердно занимаются тем, что могут жить лучше; они тратят жизнь на то, чтобы подготовиться к жизни! Они формируют свои цели с прицелом на отдаленное будущее; однако откладывание - величайшая трата жизни; оно лишает их каждого наступающего дня, оно вырывает у них настоящее, обещая что-то в будущем. Величайшее препятствие в жизни - это ожидание, которое зависит от завтрашнего дня и тратит впустую сегодняшний день. Вы распоряжаетесь тем, что находится в руках Фортуны, вы отпускаете то, что находится в ваших собственных. Куда ты смотришь? К какой цели ты стремишься? Все, что еще впереди, находится в неопределенности; живи прямо сейчас! Посмотрите, как величайший из бардов восклицает и, словно вдохновленный божественным изречением, поет спасительную мелодию:
Самый прекрасный день в жизни несчастных смертных
- когда они убегают первыми.
“Почему вы медлите, - говорит он, - почему вы бездельничаете? Если вы не воспользуетесь моментом, он ускользнет”. Даже если вы схватите его, оно все равно ускользнет; поэтому вы должны соперничать со стремительностью времени в скорости его использования, и, как из потока, который несется мимо и не всегда будет течь, вы должны пить быстро. И, кроме того, высказывание барда самым замечательным образом сформулировано для осуждения бесконечной задержки, поскольку он говорит не “прекраснейший век”, а “прекраснейший день”. Почему, до какой бы длины ни доходила ваша жадность, вы растягиваете перед собой месяцы и годы в длинном ряду, равнодушные и медленные, хотя время летит так быстро? Поэт говорит вам о дне, и об этом самом дне, который летит. Есть ли тогда какие-либо сомнения в том, что для несчастных смертных, то есть для людей, которые поглощены делом, самый прекрасный день - это когда они убегают первыми? Старость застает их врасплох, пока их умы все еще детские, и они приходят к ней неподготовленными и безоружными, потому что они ничего не предусмотрели для нее; они наткнулись на нее внезапно, они не заметили, что она приближается день ото дня. Подобно тому, как беседа, чтение или глубокая медитация на какую-либо тему увлекают путешественника, и он обнаруживает, что достиг конца своего путешествия, прежде чем осознал, что приближается к нему, точно так же обстоит дело с этим непрерывным и самым быстрым путешествием в жизни, которое мы совершаем в одном и том же темпе, будь то наяву или во сне; те, кто поглощен, осознают это только в конце.
X.
Если бы я решил разделить свой предмет на главы с их отдельными доказательствами, мне пришло бы в голову множество аргументов, с помощью которых я мог бы доказать, что занятые люди считают жизнь очень короткой. Но Фабиан, который не был ни одним из ваших современных лекционных философов, но принадлежал к подлинному и старомодному типу, обычно говорил, что мы должны бороться со страстями главной силой, а не хитростью, и что линию фронта нужно переломить смелой атакой, а не путем нанесения булавочных уколов; что софистика бесполезна, ибо страсти должны быть не подавлены, а сокрушены. И все же, чтобы жертвы их не подвергались порицанию, каждая за свою особую вину, я говорю, что их нужно наставлять, а не просто оплакивать.
Жизнь делится на три периода — то, что было, то, что есть, то, что будет. Из них настоящее коротко, будущее сомнительно, прошлое определенно. Ибо последнее - это то, над чем Фортуна потеряла контроль, это то, что не может быть возвращено обратно ни под чьей властью. Но поглощенные люди теряют это, потому что у них нет времени оглядываться на прошлое, а даже если бы и было, неприятно вспоминать то, на что они должны смотреть с сожалением. Поэтому они не желают возвращаться мыслями к неумело проведенным часам, а у тех, чьи пороки становятся очевидными, если они вспоминают прошлое, даже те пороки, которые были замаскированы под соблазн сиюминутного удовольствия, не хватает смелости вернуться к этим часам. Никто добровольно не обращает свои мысли назад, к прошлому, если только все его поступки не были подвергнуты цензуре его совести, которая никогда не бывает обманута; тот, кто амбициозно желал, гордо презирал, безрассудно побеждал, вероломно предавал, жадно захватывал или расточал, должен бояться собственной памяти. И все же это та часть нашего времени, которая священна и обособлена, находится вне досягаемости всех человеческих невзгод и удалена от власти Фортуны, та часть, которая не подвержена ни нужде, ни страху, ни приступам болезней; ее нельзя ни потревожить, ни отнять — это вечное и не вызывающее беспокойства достояние. Настоящее предлагает только один день за раз, и каждый по минутам; но все дни прошлого появятся, когда вы их попросите, они позволят вам увидеть их и сохранить по вашему желанию — то, на что у тех, кто поглощен, нет времени. Безмятежный и спокойный ум обладает способностью проникать во все сферы своей жизни; но умы поглощенных, словно отягощенные ярмом, не могут обернуться и оглянуться назад. И так их жизнь исчезает в бездне; и поскольку это не приносит пользы, независимо от того, сколько воды вы наливаете в сосуд, если нет дна, чтобы принять и удержать ее, то со временем — неважно, сколько отдано; если ей не на чем остановиться, она утекает через щели и отверстия ума. Настоящее время очень коротко, действительно, настолько коротко, что некоторым кажется, что его вообще нет; ибо оно всегда в движении, оно всегда течет и спешит вперед; оно прекращает свое существование, не успев наступить, и может задержать поток не больше, чем небесный свод или звезды, чье вечно нескончаемое движение никогда не позволяет им оставаться на одном и том же пути. Поглощенные, следовательно, озабочены только настоящим временем, и оно настолько кратко, что его невозможно охватить, и даже это у них отнимают, отвлекая их среди множества вещей.
XI. 
Одним словом, вы хотите знать, почему они не “живут долго"? Посмотрите, как они стремятся жить долго! Дряхлые старики умоляют в своих молитвах прибавить им еще несколько лет; они притворяются, что моложе своих лет; они утешают себя ложью и с таким же удовольствием обманывают самих себя, как если бы в то же время обманывали Судьбу. Но когда, наконец, какой-нибудь недуг напоминает им об их смертности, в каком ужасе они умирают, чувствуя, что их вытаскивают из жизни, а не просто покидают ее. Они кричат, что были глупцами, потому что по-настоящему не жили, и что отныне они будут жить в свое удовольствие, если только избавятся от этой болезни; затем, наконец, они задумываются о том, как бесполезно они стремились к вещам, которые им не доставляли удовольствия, и как весь их труд пропал даром. Но для тех, чья жизнь проходит вдали от всех дел, почему этого не должно быть достаточно? Ничто из этого не передается другому, ничто из этого не разбрасывается в том или ином направлении, ничто из этого не передается Богатству, ничто из этого не погибает от пренебрежения, ничто не вычитается из-за расточительных пожертвований, ничто из этого не остается неиспользованным; все это, так сказать, приносит доход. И поэтому, каким бы малым ни было его количество, его вполне достаточно, и поэтому, когда бы ни наступил его последний день, мудрый человек без колебаний пойдет навстречу смерти твердым шагом.
XII. 
Возможно, вы спросите, кого бы я назвал “поглощенным “? У вас нет причин предполагать, что я имею в виду только тех, кого собаки, которых, наконец, впустили, изгоняют из суда, тех, кого вы видите либо великолепно раздавленными в толпе их собственных последователей, либо презрительно раздавленными в толпе чьих-то еще, тех, кого общественные обязанности заставляют покидать свои собственные дома, чтобы стукнуть ими о чужие двери, или кого молот претора заставляет искать выгоду, которая вызывает дурную славу и которая однажды загноится. Даже досуг некоторых людей поглощен работой; на своей вилле или на своем ложе, в уединении, хотя они и отдалились от всех остальных, они сами являются источником собственного беспокойства; мы должны сказать, что они живут не досугом, а напряженной праздностью. Скажете ли вы, что тот человек, который с особой тщательностью приводит в порядок свою коринфскую бронзу, находится в состоянии досуга, что мания немногих делает ее дорогостоящей и тратит большую часть каждого дня на ржавые кусочки меди? Кто сидит на общественном месте для борьбы (ибо, к нашему стыду, мы боремся с пороками, которые даже не римские), наблюдая за пререканиями парней? Кто распределяет стада своих вьючных мулов по парам одного возраста и масти? Кто кормит всех начинающих спортсменов? Скажите, вы бы сказали, что те мужчины, которые проводят много часов в парикмахерской, когда с них снимают все, что выросло накануне вечером, праздны? в то время как по поводу каждого отдельного волоска ведутся торжественные дебаты? в то время как либо растрепанные пряди восстанавливаются на свое место, либо редеющие убираются с той или иной стороны по направлению ко лбу? Как они злятся, если парикмахер был слишком небрежен, как если бы он стриг настоящего мужчину! Как они вспыхивают, если какая-нибудь часть их гривы срезана, если какая-нибудь из них лежит не в порядке, если она не вся укладывается в положенные локоны! Кто из них не предпочел бы, чтобы в государстве был беспорядок, а не его волосы? Кто не беспокоится больше о том, чтобы его голова была подстрижена, а не в безопасности? Кто не предпочел бы быть хорошо подстриженным, а не выпрямленным? Не могли бы вы сказать, что это те, кто на досуге возится с расческой и зеркалом? А как быть с теми, кто занимается сочинением, слушанием и разучиванием песен, в то время как они превращают голос, лучшие и простейшие движения которого по своей природе должны быть прямыми, в извилины какой-нибудь ленивой мелодии, кто всегда щелкает пальцами, отбивая такт какой-нибудь песне, которая у них в голове, кто напевает мелодию, когда их вызывают к серьезным, часто даже меланхоличным делам? У них не досуг, а праздное занятие. А их пиры, видит Бог! Я не могу сосчитать их свободные часы, поскольку вижу, с каким беспокойством они расставляют свои серебряные тарелки, как старательно подвязывают туники своих хорошеньких мальчиков-рабынь, как, затаив дыхание, они следят за тем, как из рук повара выходит дикий кабан, с какой скоростью по данному сигналу мальчики с гладкими лицами спешат выполнить свои обязанности, с каким мастерством птицы разделываются на порции, все по правилам, как тщательно несчастные маленькие мальчики вытирают слюни пьяниц. Такими средствами они добиваются репутации привередливых и элегантных, и их пороки до такой степени преследуют их во всех сферах жизни, что они не могут ни есть, ни пить без показухи. И я бы также не причислял их к праздному классу — людей, которые сами носятся туда-сюда в носилках и на носилках и так точно определяют часы своих прогулок, как будто пропускать их незаконно, которым кто-то другой напоминает, когда они должны мыться, когда они должны плавать, когда они должны обедать; они настолько ослаблены чрезмерной усталостью избалованного ума, что не могут сами определить, голодны ли они! Я слышал, что один из этих избалованных людей — при условии, что отучение от привычек человеческой жизни можно назвать избалованностью, — когда его подняли на руках из ванны и усадили в паланкин, вопросительно спросил: “Теперь я сижу?” Неужели вы думаете, что этот человек, который не знает, сидит ли он, знает, жив ли он, видит ли он, свободен ли он? Мне трудно сказать, жалею ли я его больше, если бы он действительно не знал или делал вид, что не знает этого. Они действительно подвержены забвению многих вещей, но они также притворяются, что забывают о многом. Некоторые пороки доставляют им удовольствие как доказательства их процветания; кажется, что очень низкому и презренному человеку свойственно знать, что он делает. После этого представьте, что мимы выдумывают множество вещей, чтобы поиздеваться над роскошью! По правде говоря, они пропускают мимо ушей больше, чем выдумывают, и в наш век появилось такое множество невероятных пороков, настолько умных в этом одном направлении, что к настоящему времени мы можем обвинить мимов в пренебрежении. Подумать только, что есть кто-то, кто настолько погряз в роскоши, что верит другим на слово относительно того, сидит ли он! Итак, этот человек не празден, вы должны применить к нему другой термин — он болен, нет, он мертв; этот человек празден, у которого также есть представление о своем досуге. Но этот другой, который наполовину жив, которому для того, чтобы он мог знать позы своего собственного тела, нужен кто—то, кто сказал бы ему - как он может быть хозяином своего времени?
XIII. 
Было бы утомительно перечислять всех разных мужчин, которые всю свою жизнь провели за шахматами, или за мячом, или за практикой обжига своего тела на солнце. Те, чьи удовольствия превращены в напряженное занятие, не являются незанятыми. Например, ни у кого не возникнет сомнений в том, что это трудолюбивые бездельники, тратящие свое время на бесполезные литературные проблемы, которых сейчас великое множество даже среди римлян. Когда-то грекам было свойственно интересоваться, сколько гребцов было у Улисса, были ли "Илиада" или "Одиссея" написаны первыми, более того, принадлежат ли они одному и тому же автору, и различными другими вопросами подобного рода, которые, если вы держите их при себе, никоим образом не доставляют удовольствия вашей тайной душе, а если вы их опубликуете, то покажетесь скорее занудой, чем ученым. Но теперь эта тщеславная страсть к изучению бесполезных вещей охватила и римлян. За последние несколько дней я слышал, как кто-то рассказывал, кто был первым римским полководцем, сделавшим то или иное; Дуилий был первым, кто выиграл морское сражение, Курий Дентат был первым, кто вел слонов во время своего триумфа. Тем не менее, эти вопросы, даже если они ничего не добавляют к реальной славе, тем не менее связаны с оказанием значительных услуг государству; в таком знании не будет никакой пользы, тем не менее оно привлекает наше внимание по причине привлекательности пустого предмета. Мы также можем извинить тех, кто интересуется этим — кто первым побудил римлян подняться на борт корабля. Это был Клавдий, и именно по этой причине он получил прозвище Каудекс, потому что у древних строение, образованное соединением нескольких досок, называлось каудексом, отсюда и Таблицы Закона называются кодексами, а по старинке лодки, перевозящие провизию вверх по Тибру, даже сегодня называются кодикариями. Несомненно, в этом тоже может быть какой—то смысл - тот факт, что Валерий Корвин был первым, кто завоевал Мессану, и был первым из семьи Валериев, кто носил фамилию Мессана, потому что он перенес название завоеванного города на себя, а позже был назван Мессала после постепенного искажения имени в народной речи. Возможно, вы позволите кому—нибудь заинтересовать и это - тот факт, что Луций Сулла был первым, кто выставил в Цирке выпущенных на волю львов, хотя в других случаях их выставляли в цепях, и что царь Бокх послал метателей копья, чтобы расправиться с ними? И, несомненно, этому тоже может быть какое—то оправдание - но служит ли какой-нибудь полезной цели знание того, что Помпей был первым, кто продемонстрировал забой восемнадцати слонов в Цирке, натравив на них преступников в мимическом бою? Он, лидер государства и тот, кто, согласно сообщениям, выделялся среди лидеров прошлого добротой своего сердца, считал, что убивать людей по-новому - это замечательное зрелище. Сражаются ли они насмерть? Этого недостаточно! Их разрывают на куски? Этого недостаточно! Пусть их раздавят чудовищные животные! Было бы лучше, если бы эти вещи канули в лету, чтобы впоследствии какой-нибудь всемогущий человек не узнал о них и не позавидовал поступку, который не был совершен человеком. О, какую слепоту бросает на наши умы великое процветание! Когда он бросал столько войск несчастных человеческих существ на растерзание диким зверям, рожденным под другим небом, когда он объявлял войну между существами, столь неподходящими друг другу, когда он проливал так много крови на глазах римского народа, который сам вскоре был вынужден пролить еще больше. тогда он поверил, что находится вне власти Природы. Но позже тот же самый человек, преданный александрийским предательством, подставил себя под кинжал самого подлого раба и тогда, наконец, обнаружил, каким пустым хвастовством была его фамилия.
Но чтобы вернуться к тому, от чего я отвлекся, и показать, что некоторые люди тратят бесполезные усилия на те же самые вопросы, — упомянутый мной человек рассказал, что Метелл, когда он торжествовал после своей победы над карфагенянами на Сицилии, был единственным из всех римлян, кто приказал вести перед его колесницей сто двадцать трофейных слонов; что Сулла был последним из римлян, кто расширил помериум, который в старые времена было принято расширять после приобретения италийской, но никогда провинциальной территории. Выгоднее ли знать это, чем то, что гора Авентин, по его словам, находится за пределами померия по одной из двух причин: либо потому, что это было место, куда переселились плебеи, либо потому, что птицы не были благосклонны, когда Рем воспользовался покровительством в этом месте — и, в свою очередь, бесчисленные другие сообщения, которые либо напичканы ложью, либо того же рода? Ибо, хотя вы допускаете, что они рассказывают все это добросовестно, хотя они клянутся в правдивости того, что пишут, все же, чьи ошибки будут допущены меньше из-за таких историй? Чьи страсти они обуздают? Кого они сделают более храбрым, кого более справедливым, кого более благородно мыслящим? Мой друг Фабиан часто говорил, что временами он сомневался, не лучше ли вообще не заниматься никакими исследованиями, чем запутаться в них.
XIV. 
Из всех людей только те, у кого есть досуг, кто находит время для философии, только они одни по-настоящему живут; ибо они не довольствуются тем, чтобы быть хорошими хранителями только своей собственной жизни. Они присоединяют вечный возраст к своему собственному; все годы, прошедшие с ними, являются дополнением к их запасу. Если только мы не самые неблагодарные, все эти люди, славные творцы святых мыслей, были рождены для нас; для нас они уготовили образ жизни. Труды других людей приводят нас к созерцанию самых прекрасных вещей, которые были вырваны из тьмы и вынесены на свет; ни от одной эпохи мы не отгораживаемся, у нас есть доступ ко всем эпохам, и если мы хотим, благодаря величию ума, выйти за узкие пределы человеческой слабости, есть большой отрезок времени, через который мы можем странствовать. Мы можем спорить с Сократом, мы можем сомневаться с Карнеадом, обрести мир с Эпикуром, преодолеть человеческую природу со стоиками, превзойти ее с киниками. Поскольку Природа позволяет нам вступать в общение с любой эпохой, почему бы нам не отвернуться от этого ничтожного и мимолетного отрезка времени и всей душой не отдаться прошлому, которое безгранично, которое вечно, которое мы разделяем с теми, кто лучше нас?
Те, кто мечется при исполнении общественных обязанностей, кто не дает покоя ни себе, ни другим, когда они полностью отдаются своему безумию, когда они каждый день переступают порог каждого и не оставляют открытой дверь без посещения, когда они разносят свое продажное приветствие по домам, которые находятся очень далеко друг от друга — за пределами такого огромного города, раздираемого такими разнообразными желаниями, - как мало они смогут увидеть? Сколько найдется таких, кого либо сон, либо потакание своим слабостям, либо грубость удержат от этого! Сколько таких, кто, замучив долгим ожиданием, промчится мимо, притворяясь, что спешит! Сколько людей избегут проходить через зал, переполненный клиентами, и попытаются скрыться через какую-нибудь потайную дверь, как будто обманывать не более невежливо, чем исключать. Скольким, все еще полусонным и вялым после разгула прошлой ночи, едва разжимая губы в самом наглом зевке, удается одарить вон тех бедолаг, которые сами прерывают свой сон, чтобы дождаться чужого, правильным именем только после того, как оно было прошептано им тысячу раз!
Но мы можем справедливо сказать, что только те, кто занимается истинными жизненными обязанностями, пожелают иметь Зенона, Пифагора, Демокрита и всех других верховных жрецов свободных наук, а также Аристотеля и Теофраста в качестве своих самых близких друзей каждый день. Никого из них не будет “не дома”, никто из них не откажется сделать так, чтобы его посетитель ушел более счастливым и более преданным себе, чем когда он пришел, никто из них никому не позволит уйти от него с пустыми руками; все смертные могут встретиться с ними ночью или днем.
XV. 
Никто из них не заставит вас умереть, но все научат вас, как умирать; ни один из них не отнимет у вас годы, но каждый добавит к вашим годам свои; беседы ни с кем из них не принесут вам опасности, дружба ни с кем не будет угрожать вашей жизни, ухаживания ни за кем не будут обременять ваш кошелек. У них ты возьмешь все, что пожелаешь; не их вина будет, если ты не получишь максимум того, что можешь пожелать. Какое счастье, какая достойная старость ожидает того, кто предложил им себя в качестве клиента! У него будут друзья, у которых он сможет искать совета по большим и малым вопросам, с которыми он сможет каждый день советоваться о себе, от которых он сможет услышать правду без оскорблений, похвалу без лести и по чьему подобию он сможет создать себя.

Мы привыкли говорить, что не в нашей власти было выбирать родителей, выпавших на нашу долю, что они были даны людям случайно; и все же мы можем быть сыновьями того, кого пожелаем. Семьи там самые благородные по интеллекту; выбери ту, в которую ты хочешь быть принят; ты унаследуешь не только их имя, но даже их имущество, которое не нужно будет охранять из скупости; чем с большим количеством людей ты будешь делить его, тем больше оно станет. Они откроют вам путь к бессмертию и вознесут вас на высоту, с которой никто не будет низвергнут. Это единственный способ продлить смертность — более того, превратить ее в бессмертие. Почести, памятники, все, что честолюбивые замыслы предписали декретами или воздвигли в каменных сооружениях, быстро приходит в упадок; нет ничего, что по прошествии времени не было бы разрушено и унесено. Но трудам, освященным философией, нельзя причинить вред; ни одна эпоха не уничтожит их, ни одна эпоха не уменьшит их; следующая и каждая последующая эпоха лишь усилит почтение к ним, поскольку зависть воздействует на то, что под рукой, а тем, что далеко, мы более свободны восхищаться. Таким образом, жизнь философа имеет широкий диапазон, и он не ограничен теми же рамками, в которые заключены другие. Он один свободен от ограничений человеческой расы; все эпохи служат ему, как богу. Прошло ли какое-то время? Это он охватывает воспоминаниями. Присутствует ли время? Этим он пользуется. Это все еще впереди? Он этого ожидает. Он продлевает свою жизнь, объединяя все времена в одно.
XVI. 
Но у тех, кто забывает прошлое, пренебрегает настоящим и боится будущего, жизнь очень коротка и беспокойна; когда они достигают ее конца, бедняги слишком поздно осознают, что так долго были заняты ничегонеделанием. И поскольку они иногда призывают смерть, нет ли у вас каких-либо оснований считать это каким-либо доказательством того, что они считают жизнь долгой. В своем безумии они преследуются переменчивыми эмоциями, которые толкают их к тому, чего они боятся; они часто молят о смерти, потому что боятся ее. И также у вас нет причин думать, что это является каким-либо доказательством того, что они живут долго — тот факт, что день часто кажется им долгим, тот факт, что они жалуются, что часы тянутся медленно, пока не наступает время, назначенное для ужина; ибо всякий раз, когда их поглощенность подводит их, они испытывают беспокойство, потому что им нечего делать, и они не знают, как распорядиться своим досугом или растянуть время. И поэтому они стремятся занять себя чем-нибудь другим, и все промежуточное время становится утомительным; точно так же, как они делают, когда объявляют гладиаторские бои или когда они ждут назначенного времени какого-нибудь другого шоу или развлечения, они хотят пропустить дни, которые лежат между ними. Любая отсрочка того, на что они надеются, кажется им долгой. Однако время, которым они наслаждаются, коротко и быстротечно, и оно становится намного короче по их собственной вине; ибо они бегут от одного удовольствия к другому и не могут оставаться сосредоточенными на одном желании. Дни их не кажутся им долгими, но ненавистными; но, с другой стороны, какими скудными кажутся ночи, которые они проводят в объятиях блудницы или в вине! Именно этим также объясняется безумие поэтов, поощряющих человеческие слабости рассказами, в которых они изображают, что Юпитер, соблазнившись удовольствиями любовницы, удвоил продолжительность ночи. Ибо что это, как не разжигание наших пороков, когда мы указываем имя богов в качестве их покровителей и представляем оправданную снисходительность божественности в качестве примера нашей собственной слабости? Неужели ночи, за которые они так дорого платят, не кажутся этим людям слишком короткими? Они теряют день в ожидании ночи, а ночь в страхе перед рассветом.
XVII. 
Сами удовольствия таких людей смущены разного рода тревогами, и в самый момент радости ими овладевает тревожная мысль: Как долго все это продлится?” Это чувство заставляло королей оплакивать власть, которой они обладали, и они не столько радовались величию своего состояния, сколько с ужасом смотрели на конец, к которому оно должно когда-нибудь прийти. Когда персидский царь, во всей дерзости своей гордыни, рассредоточил свою армию по бескрайним равнинам и не мог постичь ее численности, а просто ее меру, он пролил обильные слезы, потому что через сто лет в живых не осталось бы ни одного человека из такой могучей армии. Но тот, кто плакал, должен был навлечь на них их судьбу, должен был обречь кого-то на гибель в море, кого-то на суше, кого-то в битве, кого-то в бегстве, и в течение короткого времени должен был уничтожить всех тех, чьего сотого года он так боялся. И почему даже их радости неспокойны из-за страха? Потому что они не опираются на стабильные причины, но возмущаются так же беспочвенно, как и рождаются. Но какого рода, по-вашему, те времена, которые даже по их собственному признанию являются несчастными, поскольку даже радости, которыми они возвышаются над человечеством, ни в коем случае не чисты? Все величайшие благословения являются источником беспокойства, и ни в коем случае нельзя доверять удаче с меньшей мудростью, чем в те моменты, когда она наиболее благоприятна; для поддержания процветания необходимо другое процветание, и во имя молитв, которые увенчались успехом, мы должны возносить еще другие молитвы. Ибо все, что приходит к нам случайно, неустойчиво, и чем выше оно поднимается, тем больше вероятность его падения. Более того, то, что обречено на гибель, никому не приносит удовольствия; следовательно, очень несчастной, а не просто короткой, должна быть жизнь тех, кто усердно трудится, чтобы получить то, ради сохранения чего они должны усерднее трудиться. Великим трудом они достигают того, чего желают, и с тревогой удерживают достигнутое; при этом они не принимают в расчет время, которое больше никогда не вернется. Новые увлечения заменяют старые, надежда ведет к новой надежде, честолюбие - к новым амбициям. Они не стремятся положить конец своему несчастью, но меняют причину. Мучили ли нас наши собственные общественные почести? Почести других отнимают у нас больше времени. Мы перестали работать в качестве кандидатов? Мы начинаем агитировать за других. Избавились ли мы от проблем прокурора? Мы находим проблемы судьи. Человек перестал быть судьей? Он становится председателем суда. Неужели он стал немощен в управлении чужим имуществом за жалованье? Он озадачен заботой о собственном богатстве. Освободили ли казармы Мария? Консульство не дает ему покоя. Торопится ли Квинтий покончить со своей диктатурой? Его призовут обратно от плуга. Сципион выступит против карфагенян прежде, чем созреет для столь великого предприятия; одержит победу над Ганнибалом, одержит победу над Антиохом, прославит свое консульство, станет поручителем за своего брата, и если бы он не стоял на своем пути, то был бы поставлен рядом с Юпитером; но раздоры мирных жителей будут досаждать их спасителю, и, хотя в молодости он пренебрегал почестями, которые соперничали с почестями богов, в конце концов, когда он состарится, его честолюбие найдет удовлетворение в упорном изгнании. Поводов для беспокойства никогда не будет хватать, независимо от того, порождены они процветанием или нищетой; жизнь продолжается чередой поглощенностей. Мы всегда будем молиться о досуге, но никогда не будем наслаждаться им.
XVIII. 
Итак, мой дорогой Паулинус, оторвись от толпы и, слишком сильно пострадав от шторма за то время, что ты прожил, наконец, удались в мирную гавань. Подумайте о том, со сколькими волнами вы столкнулись, сколько штормов, с одной стороны, вы выдержали в личной жизни, сколько, с другой стороны, вы навлекли на себя в общественной жизни; достаточно долго ваша добродетель проявлялась в кропотливых и непрестанных доказательствах — попробуйте, как она поведет себя на досуге. Большая часть вашей жизни, безусловно, лучшая ее часть, была отдана государству; теперь уделите часть своего времени и себе. И я не призываю вас к лени или праздному бездействию, или к тому, чтобы утопить всю вашу природную энергию в дремоте и удовольствиях, которые дороги толпе. Это не для того, чтобы отдохнуть; вы найдете гораздо более великие дела, чем все те, которые вы до сих пор выполняли так энергично, которые займут вас в разгар вашего освобождения и выхода на пенсию. Я знаю, что вы ведете счета всего мира так же честно, как вы бы управляли счетами постороннего человека, так же тщательно, как вы бы управляли своими собственными, так же добросовестно, как вы бы управляли счетами государства. Вы завоевываете любовь в офисе, где трудно избежать ненависти; но, тем не менее, поверьте мне, лучше иметь представление о бухгалтерской книге собственной жизни, чем о хлебном рынке. Вспомните свой острый ум, который наиболее компетентен справляться с величайшими предметами, о службе, которая действительно почетна, но вряд ли приспособлена к счастливой жизни, и подумайте, что при всем вашем обучении гуманитарным наукам, начиная с самых ранних лет, вы не стремились к этому — к тому, что можно было бы безопасно доверить вашему попечению многие тысячи колосьев кукурузы; вы давали надежду на нечто большее и возвышенное. Не будет недостатка в проверенных людях и кропотливом трудолюбии. Но труженики-волы гораздо больше приспособлены для перевозки тяжелых грузов, чем чистокровные лошади, и кто когда-либо затруднял быстроту таких высокородных созданий тяжелым вьюком? Кроме того, подумайте, сколько беспокойства вы испытываете, взваливая на себя такое тяжкое бремя; вы имеете дело с чревом человека. Голодный народ не прислушивается к доводам разума, не умиротворяется справедливостью и не поддается никаким мольбам. Совсем недавно, в течение тех нескольких дней после смерти Гая Цезаря — все еще глубоко скорбящего (если у мертвых есть какие-то чувства), потому что он знал, что римский народ жив и у него осталось еды по крайней мере на семь или восемь дней, пока он строил свои лодочные мосты и играл с ресурсами империи, — нам угрожало худшее зло, которое может постигнуть людей даже во время осады - нехватка провизии; его имитация безумного, чужеземного и самонадеянного короля едва не стоила разрушения города, голода и всеобщей революции, которая последовала за голодом. Что же тогда должны были чувствовать те, кто отвечал за рынок зерна и должен был столкнуться с камнями, мечом, огнем - и с Калигулой? Величайшими уловками они скрывали великое зло, которое таилось в жизненно важных органах государства — и, можете быть уверены, не без оснований. Некоторые болезни необходимо лечить, пока пациента держат в неведении; знание о своей болезни стало причиной смерти многих.
XIX. 
Уходите ли вы к этим более тихим, безопасным, великим вещам! Думаете ли вы, что все равно, заботитесь ли вы о том, чтобы заморское зерно было засыпано в зернохранилища невредимым ни из—за нечестности, ни из-за пренебрежения тех, кто его перевозит, следите за тем, чтобы оно не нагревалось и не портилось из-за скопления влаги и не меняло вес и меру, или вы приступаете к этим священным и возвышенным исследованиям с целью узнать, какая субстанция, какое удовольствие, какой образ жизни, какой облик имеет Бог; какая судьба ожидает вашу душу; где Природа оставляет нас в покое, когда мы освобождаемся от тела; какой принцип поддерживает всю самую тяжелую материю в мире? центр этого мира, приостанавливающий свет в вышине, переносящий огонь в самую верхнюю часть, вызывающий звезды к их надлежащим изменениям - и эфирные материи, в свою очередь, полные могущественных чудес? Вы действительно должны оторваться от земли и обратить свой мысленный взор на эти вещи! Сейчас, пока кровь горяча, мы должны бодрым шагом вступить на лучший путь. В такой жизни нас ждет многое из того, что полезно познать — любовь и практика добродетелей, забвение страстей, знание жизни и смерти, а также жизнь в глубоком покое.
Состояние всех, кто поглощен, плачевно, но наиболее плачевным является состояние тех, кто работает над тем, что им даже не принадлежит, кто регулирует свой сон в соответствии с ритмом другого, свою походку в соответствии с темпом другого, кто подчиняется приказам в отношении самых свободных вещей в мире — любви и ненависти. Если они хотят знать, насколько коротка их жизнь, пусть задумаются, насколько мала ее часть - их собственная.
XX. 
И поэтому, когда вы видите человека, часто носящего служебную мантию, когда вы видите того, чье имя известно на Форуме, не завидуйте ему; эти вещи покупаются ценой жизни. Они потратят впустую все свои годы, чтобы иметь один год, отсчитываемый их именем. Жизнь покидала некоторых в разгар их первой борьбы, прежде чем они могли взобраться на вершину своих амбиций; некоторыми, когда они ползли через тысячи унижений к высшему достоинству, овладевала печальная мысль, что они всего лишь трудились ради надписи на могиле; некоторыми, достигшими глубокой старости, в то время как они приспосабливались к новым надеждам, как если бы это была юность, они потерпели неудачу из-за явной слабости посреди своих великих и бесстыдных усилий. Позорен тот, чье дыхание покидает его в разгар судебного процесса, когда, преклонный в годах и все еще вызывающий аплодисменты невежественного круга, он заступается за какого-то совершенно незнакомого ему истца; позорен тот, кто, измученный скорее своим образом жизни, чем трудом, падает в обморок прямо посреди выполнения своих обязанностей; позорен тот, кто умирает при получении выплат по счету и вызывает улыбку у своего долго откладываемого наследника. Я не могу пройти мимо примера, который приходит мне в голову. Секст Туранний был усердным стариком, испытанным временем, который после своего девяностолетия, получив освобождение от исполнения служебных обязанностей по распоряжению Гая Цезаря, приказал уложить себя на кровать и оплакивать собравшимися домочадцами, как если бы он был мертв. Весь дом оплакивал праздность своего старого хозяина и не прекращал горевать, пока ему не вернули привычную работу. Неужели мужчине так приятно умирать в упряжке? И все же очень многие испытывают то же чувство; их желание работать длится дольше, чем их способности; они борются со слабостью тела, они считают старость лишением только потому, что она отдаляет их. Закон не призывает солдата в армию после того, как ему исполнится пятьдесят, он не назначает сенатора после того, как ему исполнится шестьдесят; людям труднее получить досуг от самих себя, чем от закона. Между тем, пока они грабят и их грабят, пока они нарушают покой друг друга, пока они делают друг друга несчастными, их жизнь проходит без выгоды, без удовольствия, без какого-либо улучшения ума. Никто не держит смерть в поле зрения, никто не воздерживается от далеко идущих надежд; некоторые люди, действительно, даже организуют то, что лежит за пределами жизни, — огромные массы могил, посвящение общественным работам и подарки на свои похороны - костры и показные похороны. Но, по правде говоря, похороны таких людей должны проводиться при свете факелов и восковых свечей, как если бы они прожили совсем немного.
ПРЕОБРАЖЕНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО КЛАВДИЯ В ТЫКВУ

Перевод Аллана Перли Болла
The Апоколоцинтоз диви Клавдия - политическая сатира на римского императора Клавдия, приписываемая Сенеке Младшему, хотя некоторыми учеными это было поставлено под сомнение. Это единственный сохранившийся пример менипповой сатиры классической эпохи. Название обыгрывает “апофеоз”, процесс, посредством которого умершие римские императоры были официально признаны богами. Сатира касается смерти Клавдия, его вознесения на небеса и суда богов, а также его возможного нисхождения в Аид. На каждом шагу Сенека высмеивает личные недостатки императора, в первую очередь его высокомерную жестокость и невнятность. 
У Сенеки, если он действительно автор, были личные причины высмеивать Клавдия, поскольку император ранее сослал его на Корсику. Кроме того, политический климат после смерти императора, возможно, сделал нападки на него популярными. Однако, наряду с этими личными соображениями, Сенека, по-видимому, также был обеспокоен тем, что он считал чрезмерным использованием написания апофеозов в качестве политического инструмента. Если бы такой ущербный император, как Клавдий, мог подвергнуться подобному обращению, утверждал он в другом месте, то люди вообще перестали бы верить в богов. Тем не менее, прочтение текста показывает, что Сенека не гнушался лестью новому императору Нерону, надеясь, что тот проживет дольше и будет мудрее легендарного Нестора.

Клавдий, изображенный в образе римского бога Юпитера, Музей Ватикана
Содержание
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15

1
Я хочу описать событие, произошедшее на небесах за третий день до октябрьских Ид, в новом году, с которого началась наша счастливая эра. Я не собираюсь поддаваться ни страху, ни благосклонности. Я скажу неприкрашенную правду. Если кто-нибудь спросит меня, откуда у меня эта информация, я сразу отвечу, что не буду отвечать, если не захочу. Кто меня заставит? Я знаю, что был волен поступать, как мне заблагорассудится, с того дня, как умер тот, кто сделал правдой пословицу: нужно родиться либо королем, либо дураком. Если мне будет угодно ответить, я скажу то, что вертится у меня на языке. Кто когда-либо требовал письменных показаний от историка? И все же, если я должен предъявить свои полномочия, обратитесь к человеку, который видел Друзиллу, возносящуюся к небесам; он скажет, что видел Клавдия, хромающего в том же направлении. Волей-неволей ему приходится видеть все, что происходит на небесах; ибо он - смотритель Аппиевой дороги, по которой, как вы знаете, божественный Август и Тиберий Цезарь отправились присоединиться к богам. Если вы спросите этого человека, он расскажет вам наедине; в присутствии более чем одного человека он никогда не произнесет ни слова. Ибо с того дня, как он принес присягу в Сенате, что видел Друзиллу, возносящуюся на небеса, и в ответ на такие хорошие новости никто ему не поверил, он так многословно заявил, что не будет ни о чем свидетельствовать, даже если увидит, как человека убивают посреди Форума. То, что я услышал от него, я излагаю положительно и ясно, так что помогите ему!
2
Наступило время, когда Феб сузил дневной свет, сократив свое путешествие, в то время как тусклые часы сна удлинились; Теперь победоносная Синтия расширяла границы своего царства; Безобразная Зима уносила пышное великолепие Осени, Так что запоздалый винодел, видя, что Бахус стареет, Поспешно, то тут, то там, срывал забытые гроздья.
Полагаю, меня поймут лучше, если я скажу, что месяц был октябрь, а день — тринадцатое октября; точный час я вам назвать не могу — легче убедить философов, чем хронометры, - но это было между полуднем и часом дня.
“Слишком неуклюже сказано!” скажете вы. “Всем поэтам недостаточно описывать восходы и закаты, так что они берутся даже за середину дня: неужели вы собираетесь пренебречь таким прекрасным часом?”
Феб уже миновал высшую точку своего маршрута, Устало тряся вожжами, когда его машина приближалась к вечеру, Унося наполовину потухший свет по уходящей вниз дорожке.
3
Клавдий начал испускать дух, но не смог найти для этого выхода. Тогда Меркьюри, которому всегда нравился его характер, отвел в сторону одну из трех Судеб и сказал: “Почему, о жестокосердная женщина, ты позволяешь мучить несчастного человека? Неужели он никогда не отдохнет после столь долгих пыток? Вот уже шестьдесят четвертый год, как он страдает от жизни. Что вы имеете против него и нации? Пусть хоть раз пророки скажут правду, которые убирали его каждый год, даже каждый месяц, с тех пор как он стал императором. И все же неудивительно, если что-то пойдет не так, и никто не узнает его часа; потому что никто никогда не сообщал о его рождении. Делайте то, что необходимо:
”Предайте его смерти: пусть на его месте правит человек получше".
Но Клото заметил: “Клянусь, я намеревался дать ему немного больше времени, пока он не сделает граждан из тех немногих, кто остался снаружи, — ибо он решил увидеть всех, греков, галлов, испанцев, бриттов, одетыми в тоги. Однако, поскольку, возможно, хорошо, что в качестве ядра осталось несколько иностранцев, и раз ты этого хочешь, об этом позаботятся. Затем она открыла картонную коробку и достала три веретена: одно принадлежало Авгурину, следующее - Бабе, третье - Клавдию. “Я сделаю так, чтобы эти трое умерли с небольшими интервалами в течение года, - сказала она, - и не оставлю его без присмотра. Ибо это неправильно, что тот, кто привык видеть, как так много тысяч людей следуют за ним повсюду, идут впереди него и повсюду вокруг него, внезапно остается один. Какое-то время он будет доволен этими приятными спутниками”.
4
Сказав это, она намотала нитку на его заброшенное веретено, Оборвав царственные дни его глупого существования. Лахесис, ожидавшая тем временем, с очаровательно уложенными локонами, увенчав локоны на лбу венком из пиерийского лавра, извлекла из белоснежного руна белые пряди, которые, искусно уложенные, Под ее искусными пальцами заиграли новыми красками: Сплелись в нить, привлекшую восхищенные взгляды ее сестер. Изменилась обычная шерсть, превратившись в самый драгоценный металл золотого века, который заканчивался в этом прекрасном филе. Они тоже неустанно трудились; и, принося лучшую шерсть, Весело наполняли ее руки, ибо сладкой была возложенная на них обязанность. В своем рвении она ускорила работу, не замечая усилий; мягкие пряди легко спадали с веретена, Унося жизнь Титона, унося жизнь Нестора. Феб приходил со своим пением и, счастливый в предвкушении, Радостно играл на плектре или помогал прядильщицам в работе: заставлял их сердца напряженно работать, своей песней увлекая их за труд. В то время как они, не задумываясь, радовались музыке своего брата, их руки кружились, Деловито сплетая судьбу, превосходящую все человеческие уделы, Сотворенную чарами лиры Феба и его восхвалениями, когда он повелел им: “Не останавливайте своих рук, о Роковые Сестры, но сделайте его победителем Над барьерами, которые ограничивают обычную жизнь смертных; Пусть он будет благословлен грацией и красотой, подобными моей, и в музыке не наделяйте его более ничтожными дарами. Век радости он принесет людям, Уставшим от законов, которые ждут его восстановления. Подобно Люциферу, приходит он, Обращая в бегство рассеянные звезды, или подобно Гесперу с наступлением темноты, Восходящему, когда возвращаются звезды; или же подобно Солнцу, — когда Аврора Впервые рассеяла тьму и с румянцем возвестила утро, - Ярко озаряет мир и возобновляет путешествие своей колесницы, Так приходит Цезарь; так во славе своей Рим узрит Нерона. Таким образом, его лучезарные черты лица сияют нежным сиянием, украшенные ниспадающими на плечи локонами”.
Таким образом, Аполлон. Но Лахесис, которая сама тоже питала нежность к прекраснейшим из мужчин, сделала это щедрой рукой и даровала Нерону много лет из своих собственных запасов. Однако что касается Клавдия, то все отдавали приказы
С радостью и большим удовлетворением выпроваживаю его на улицу.1
И действительно, он поднялся по желобу и с этого момента перестал казаться живым. Более того, он скончался, слушая комических актеров, так что вы понимаете, что я неспроста боюсь этих парней. Его последними словами, которые были услышаны среди людей, были следующие, после более громкого высказывания в местности, где он выражался легче всего: “О боже! Кажется, я причинил себе боль2”. Так ли это было, я не знаю; во всяком случае, у него была привычка причинять всем боль.
5
То, что произошло потом на земле, излишне описывать. Ибо вы очень хорошо знаете, и нет никакой опасности, что то, что вселенская радость запечатлела в памяти, ускользнет из нее; никто не забывает своей собственной удачи. Послушайте, что произошло на небесах: это зависит от рассказчика. Юпитеру сообщили, что кто-то приходил, довольно высокий мужчина, совершенно седой; что он чем-то угрожал, потому что все время качал головой; и что он прихрамывал на правую ногу. Посланник сказал, что спросил, к какой нации он принадлежит, но его ответ был невнятным; он не узнал языка этого человека, но тот не был ни греком, ни римлянином, ни какой-либо другой известной расой. Тогда Юпитер велел Геркулесу, который объездил весь мир и, как предполагалось, был знаком со всеми народами, пойти и выяснить, что это за человек. Геракл при первом взгляде был сильно встревожен, хотя и был из тех, кто не боялся никаких чудовищ. Когда он увидел облик этого неизвестного экземпляра, его необычную походку, его голос, не принадлежащий ни одному земному существу, но больше похожий на голос чудовищ глубин, хриплый и нечленораздельный, он подумал, что к нему пришли тринадцатые роды. Однако, когда он присмотрелся повнимательнее, оказалось, что это мужчина. Он подошел к нему и заговорил так, как было проще всего для греческого парня:
Кто и откуда ты, и где твой город и родители?
Клавдий был рад найти там литераторов, надеясь, что там найдется место для его исторических трудов. Поэтому он тоже в гомеровском стихе, называя себя Цезарем, сказал:
Отсюда, из Илиона, ветры забросили меня к Киконам.
Но следующий стих был бы более правдивым и столь же гомеровским:
Там я опустошил их город; людей я убил.
6
И он бы обманул простодушного Геракла, если бы там не было Лихорадки, которая одна покинула свое святилище и пошла с ним. Все остальные божества, которые он оставил в Риме. Она сказала: “То, что он тебе рассказывает, - простая чепуха. Говорю вам — я, проживший с ним столько лет, — он родился в Лугудунуме; вы видите одного из граждан Марка. Как я уже говорил, он родился в шестнадцати милях от Вены, настоящий галл. И вот, как и подобает галлу, он захватил Рим. Поверьте мне на слово, он родился в Лугудунуме, где много лет правил Лициний. Но ты, истоптавший больше земель, чем любой странствующий погонщик мулов, должен знать людей из Лугудунума и то, что между Ксантом и Роной много миль. В этот момент Клавдий вспылил и сердито заворчал так громко, как только мог. Что он говорил, никто не понял, кроме того, что он приказал увести Лихорадку для наказания. Знакомым жестом своей вялой руки, которая была достаточно твердой для единственной цели - обезглавливать людей, как он привык, он приказал отрубить ей голову. Можно было бы подумать, что все присутствующие были его вольноотпущенниками, настолько мало внимания никто на него не обращал.
7
Тогда Геракл сказал: “Послушай меня и перестань нести чушь. Ты пришел в место, где мыши грызут железо. Скажи мне правду, быстро, или я выбью из тебя всю дурь ”. И чтобы быть еще более устрашающим, он принял позу трагика и сказал:
“Немедленно назовите место, которое вы называете своим родным городом, Иначе, клянусь этой крепкой дубиной, вам конец! Этот клуб убил многих могущественных властителей. Что это, что приглушенным голосом ты пытаешься сказать? Где земля или раса, которые могли бы владеть твоей трясущейся головой? Говори. О, я помню, когда издалека я искал владения трехтелого царя, чье знаменитое стадо От западного моря я гнал в город Инах, я увидел холм над двуречьем, возвышающийся высоко Перед Фебом, поднимающимся каждый день напротив, Где широкая Рона разливается стремительным потоком, И Арар, останавливаясь, прежде чем выпустить свои воды, Безмолвно омывает границы своих тихих заводей. Это та земля, которая вскормила тебя, когда ты впервые вздохнул?
Все это он говорил с воодушевлением и достаточно смело. И все же в глубине души он очень боялся удара сумасшедшего. Клавдий, увидев могучего героя, забыл о своей глупости и понял, что, хотя в Риме никто не мог сравниться с ним, здесь у него не было такого преимущества; петух хозяин только на своей собственной навозной куче. Итак, насколько можно было разобрать, вот что он, по-видимому, сказал: “Я действительно надеялся, что ты, Геракл, храбрейший из богов, встанешь на мою сторону перед остальными, и если бы кто-нибудь спросил меня, кто может поручиться за меня, я бы назвал тебя, кто знает меня лучше всех. Ибо, если ты помнишь, я был тем, кто целыми днями вершил суд перед твоим храмом в июле и августе. Ты знаешь, сколько неприятностей я пережил там, слушая адвокатов день и ночь; и если бы ты попал в число этих парней, хотя ты можешь считать себя довольно храбрым, ты предпочел бы чистить конюшни Авгия. Я очистил гораздо больше грязи. Но поскольку я хочу” — 3
8
“Неудивительно, что вы предприняли нападение на здание сената; для вас ничто не закрыто. Только скажите нам, каким богом вы хотите его сделать. Он не может быть эпикурейским богом, который не заботится ни о себе, ни о других. Стоик? Как он может быть "круглым", как говорит Варрон, "без головы или крайней плоти’? И все же теперь я вижу, что в нем есть что-то от бога-стоика. У него нет ни сердца, ни головы. Клянусь Геркулесом, однако, если бы я попросил об этой услуге Сатурна, чей праздничный месяц сатурналийский принц поддерживал весь год, он бы ее не получил; и, конечно же, он не получил бы ее от Юпитера, которого, насколько это было возможно, он обвинил в кровосмешении. Ибо он предал смерти своего зятя Силана только за то, что этот человек предпочел, чтобы его сестра, самая красивая из всех девушек, чтобы все называли ее Венерой, стала называться его Юноной. ‘Почему его сестра?’ ты говоришь — фактически, я спрашиваю об этом. Подумай, болван. В Афинах подобные вещи наполовину разрешены; в Александрии вообще. ‘Но с тех пор, - говоришь ты, - в Риме мыши питаются лакомствами". Он исправит наши кривые пути! Он не знает, что происходит в его собственной комнате, и теперь ‘он исследует области небес’. Он хочет стать богом. Разве он не доволен тем, что у него есть храм в Британии; что варвары поклоняются ему и молят его как бога, чтобы он оказался милосердным безумцем?”
9
Наконец Юпитеру пришло в голову, что, пока обычные люди находятся в здании сената, им не разрешается выражать свое мнение или спорить. “Я разрешил вам задавать вопросы, отцы”призывники, - сказал он, - но вы принесли просто чушь. Я хочу, чтобы вы соблюдали правила Сената. Что этот человек, кем бы он ни был, подумает о нас?”
Когда упомянутое лицо было отправлено, отец Янус был первым, у кого спросили его мнение. Он был избран послеполуденным консулом первого июля, будучи очень проницательным человеком, который всегда видит сразу и вперед, и назад. Он говорил довольно долго и бегло, потому что живет на Форуме; но стенографистка не могла разобрать, и поэтому я не сообщаю о нем, опасаясь неправильно процитировать то, что он сказал. Он много говорил о важности богов и о том, что эта честь не должна оказываться обычным людям. “Когда-то, - сказал он, - быть провозглашенным богом было великим делом, но теперь вы превратили это различие в фарс. И поэтому, чтобы не показалось, что мои замечания касаются личностей, а не дела, я предлагаю, чтобы с этого дня и впредь никто не стал богом из числа всех тех, кто ест плоды хлебной земли, или тех, кого питает плодородная хлебная земля. Тот, кто вопреки этому постановлению Сената будет сделан, назван или изображен богом, должен быть отдан хобгоблинам и получить взбучку среди вновь нанятых гладиаторов на следующем представлении ”.
Следующим, у кого спросили его мнения, был Диеспитер, сын Вики Порта, который сам был также избранным консулом и менял деньги; этим бизнесом он зарабатывал себе на жизнь и привык понемногу продавать гражданство. Геркулес вежливо подошел к нему и предостерегающе коснулся уха. Соответственно, он выразил свое мнение в следующих словах: “Принимая во внимание, что божественный Клавдий кровно связан с божественным Августом и не в меньшей степени также с божественной Августой, его бабушкой, которая была сделана богиней по его собственному приказу, и принимая во внимание, что он намного превосходит всех смертных в мудрости, и в интересах общества, чтобы был кто-то, кто может присоединиться к Ромулу в ”поедании кипящей репы", я предлагаю, чтобы с этого дня божественный Клавдий был богом с титулом, столь же хорошим, как и у любого, кто был сделан таковым до него, и чтобы это событие было добавлено к этому событию". к "Метаморфозам" Овидия".
Мнения были разными, и Клавдий, казалось, выигрывал голосование. Ибо Геракл, видевший, что его железо горит в огне, продолжал бегать то к одному, то к другому, говоря: “Не возвращайся ко мне; это мое личное дело. А потом, если ты чего-нибудь захочешь, я сделаю это в свою очередь. Одна рука моет другую”.
10
Затем божественный Август встал, чтобы высказать свое мнение, и произнес речь с величайшим красноречием. “Я призываю вас в свидетели, отцы”призывники, - сказал он, - что с тех пор, как я стал богом, я никогда не обращался к вам; я всегда занимаюсь своими делами. И я больше не могу скрывать свои чувства или страдание, которое стыд усиливает. Ради этого ли я обеспечил мир на суше и на море? Ради этого ли я положил конец гражданским войнам? Для этого я основал город на основе закона, украсил его памятниками, что— Что сказать, отцы-срочники, я не могу найти. Все слова ниже моего возмущения. Поэтому в отчаянии я должен воспользоваться фразой этого умнейшего человека, Мессалы Корвина: ‘Я стыжусь своей власти’. Этот парень, отцы-срочники, который, как вам кажется, и мухи не потревожит, убивал людей так же легко, как собака останавливается передохнуть. Но зачем мне перечислять многих великих людей? У меня нет сердца оплакивать общественные бедствия, когда я вижу бедствия моей собственной семьи. И поэтому я опущу первые и опишу эти. Ибо я знаю, даже если моя сестра не знает [как говорят по-гречески], что мое колено ближе, чем голень. Тот парень, которого вы видите там, столько лет скрывавшийся под моим именем, показал свою благодарность мне, убив двух Юлий, моих правнучек, одну от меча, другую от голода, и Л. Силана, одного из моих пра-пра-внуков. Посмотрим, Юпитер, будешь ли ты справедлив в тяжелом случае, который, безусловно, является твоим собственным. Скажи мне, божественный Клавдий, почему ты осудил кого-либо из мужчин и женщин, которых предал смерти, прежде чем разобрался в их делах или даже выслушал их. Где это принято?
11
На небесах так не принято. Теперь здесь Юпитер, который правит уже столько лет. Одному человеку он сломал ногу, Вулканцу, которому
Схватив его за ногу, он сбросил с небесного порога;
и он разозлился на свою подругу и повесил ее, но он же не убивал ее, не так ли? Но ты предал смерти Мессалину, для которой я был таким же двоюродным дедушкой, как и для тебя. ‘Я не знаю", - говоришь ты? Пусть боги будут суровы к тебе! То, что вы этого не знали, позорнее, чем то, что вы убили ее. Он никогда не переставал следить за покойным К. Цезарем. Последний убил своего тестя; Клавдий здесь, к тому же его зять. Гай запретил сыновьям Красса называться Магнусами; этот человек вернул ему это имя, но отрубил ему голову. Он убил в одном доме Красса, Магна, Скрибонию, Тристиониев и Ассарио; и они тоже были аристократами, а Красс к тому же был настолько глуп, что даже годился для правления. Теперь ты хочешь сделать этого человека богом? Посмотри на его тело, рожденное, когда боги были разгневаны. И, наконец, если он сможет произнести три слова подряд, он может сделать меня своей рабыней. Кто будет поклоняться этому богу? Кто поверит в него? Пока вы создаете таких богов, как он, никто не поверит, что вы сами боги. Короче говоря, отцы-призывники, если я вел себя среди вас достойно, если я никому не отвечал не по-джентльменски, отомстите за мои обиды. Вот решение, которое я должен предложить”, - и он прочитал следующее из своей таблички: “Поскольку божественный Клавдий убил своего тестя Аппия Силана, двух своих зятьев Магна Помпея и Л. Силана, тестя своей дочери Красса Фругия, человека, похожего на него самого, как одно яйцо на другое, Скрибонию, тещу своей дочери, свою жену Мессалину и других, которых слишком много, чтобы упоминать, я предлагаю назначить ему строгое наказание, чтобы он получил свободу действий. никакого отдыха от рассмотрения дел, и чтобы он убрался с дороги как можно скорее, покинув небеса в течение тридцати дней и Олимп в течение трех”.
Произошел раскол палаты представителей, и это решение было приведено в исполнение. Без промедления килленец потащил его за загривок с небес в нижние области,
- Оттуда, говорят, ни один человек не возвращается.
12
Пока они спускались по Виа Сакра, Меркурий поинтересовался, что может означать такое скопление людей: были ли это похороны Клавдия. И действительно, это было самое элегантное и тщательно продуманное зрелище, так что вы легко узнали бы, что бога уносят на похороны. Была такая огромная толпа трубачей, валторнистов и игроков на всевозможных медных инструментах, такое великое согласие, что даже Клавдий мог слышать его. Все были радостны и в приподнятом настроении. Римский народ разгуливал как свободные люди. Плакали только Агафон и несколько подхалимов, но их горе было явно искренним. Настоящие юристы выходили из своих укрытий, бледные и худые, едва переводя дыхание, как люди, которые только что вернулись к жизни. Один из них, увидев, что петтифоггеры собрались с мыслями и оплакивают свое бедствие, подошел и сказал: “Я говорил вам, что Сатурналии не будут длиться вечно”. Клавдий, когда увидел собственные похороны, понял, что он мертв. Ибо могучим хором они пели панихиду в анапестах:
“Пролейте свои слезы, возвысьте горестные голоса; Пусть Форум огласится эхом скорбных воплей. Благородно пал человек, самый проницательный, храбрее которого не было никого во всем мире. Он в стремительной гонке мог одержать победу над самым быстрым; он мог разбросать мятежных парфян, преследовать своими летящими Снарядами перса с самой твердой рукой, Натянуть лук, который, обратив врага в стремительное бегство, должен был пронзить его издалека, в то время как мидяне в пестрых одеждах поворачивались спиной к катастрофе. Он Завоеватель бриттов за берегами известного моря: даже бригантов в темно-синих щитах Заставил он согнуть их шеи в оковах, которые выковал Ромул, и заставить себя трепетать перед римским владычеством. Скорбеть о человеке, который быстрее, чем кто-либо, смог увидеть правоту в судебном процессе, выслушав только одну сторону в ссоре, — часто тоже нельзя. Где сейчас судья, Готовый слушать дела в течение года? Ты получишь должность, оставленную тобой тем, кто председательствует в суде теней, владыкой ста критских городов. Ударьте себя в грудь, вы, покинутые мошенники, Руками отчаяния, о команда взяточников; Вы тоже, поэты-недоделки, теперь должны оплакивать; И прежде всего вы, кто недавно смог получить большие прибыли, потрясая ящиком для игры в кости ”.
13
Клавдий был в восторге от его похвал и пожелал остаться подольше, чтобы посмотреть. Но Талтибиус богов положил на него руку и потащил прочь, с покрытой головой, чтобы никто не мог узнать его, через Марсово поле и между Тибром и Аркадой спустился в нижний мир. Вольноотпущенник Нарцисс уже ушел вперед коротким путем, чтобы быть готовым принять своего покровителя, и когда тот приближался, он подбежал, весь лоснящийся после ванны, и сказал: “Что это? Боги, среди людей? “Поторопитесь, - сказал Меркурий, - и объявите, что мы идем”. За меньшее время, чем требуется, чтобы сказать это, Нарцисс сбежал. На всем пути вниз по склону спуск был легким. И вот, несмотря на свою подагру, он, мерцая, подошел к двери Плутона, где лежал Цербер, или, как говорит Гораций, “зверь со ста головами”. Нарцисс немного испугался — он привык держать белого пса в качестве домашнего любимца, — когда увидел этого огромного, волосатого черного пса, с которым, честное слово, не хотелось бы встречаться в темноте. И громким голосом он сказал: “Клавдий идет”. Затем толпа начала выходить вперед, хлопая в ладоши и скандируя: “Мы поймали его; давайте возрадуемся!” Среди них были избранный консулом К. Силий, бывший претор Иункус, Секст Траулус, М. Гельвий, Трогус, Котта, Веттий Валент и Фабий, римские рыцари, которых Нарцисс приказал казнить. В середине этой труппы певцов был танцор Мнестер, которого Клавдий сделал ниже ростом ради приличия. К Мессалине — слух о прибытии Клавдия быстро распространился — они собрались; прежде всего, вольноотпущенники Полибий, Мирон, Гарпокрас, Амфей и Феронакт, которых Клавдий послал вперед, чтобы нигде не оказаться неподготовленными; затем два префекта Юстус Катоний и Руфрий Поллион; затем друзья императора Сатурний Луций и Педо Помпей, а также Люп и Целер Азиний консульского ранга; наконец, дочь его брата, его сестра дочь, его зятья, его тесть, его теща, фактически все его родственники; выстроившись в очередь, они пришли встретить Клавдия. Увидев их, он воскликнул: “Повсюду полно друзей! Как ты сюда попал?” Тогда Педо Помпей сказал: “О чем ты говоришь, жестокий негодяй? ‘Как?’ - спросили вы? Ну, кто же еще, кроме вас, послал нас сюда, вы, убийца всех своих друзей? Явитесь в суд справедливости. Я покажу тебе, где находится наш трибунал.
14
Он привел его в коллегию адвокатов Эака, который вел процесс по закону Корнелиана против ассасинов. Он попросил суд назвать имя и записал обвинение: убито тридцать пять сенаторов; римские рыцари - двести двадцать один; других лиц - столько же, сколько песков на морском берегу. Никто не был найден в качестве защитника обвиняемого, пока, наконец, не выступил П. Петрониус, его старый добрый товарищ, человек, хорошо владеющий языком клавдиев, и не попросил отсрочки. Ходатайство не было удовлетворено. Педо Помпей выступил от имени обвинения с громкими криками. Адвокат защиты хотел начать свой ответ. Эак, самый справедливый из людей, запретил ему и осудил Клавдия, выслушав только одну сторону, сказав: “С ним поступят правильно, если с ним будут обращаться так, как он обращался с другими”. Затем наступила гробовая тишина. Все были поражены новизной процедуры. Они сказали, что такого никогда раньше не случалось. Клавдию это показалось скорее несправедливым, чем новым. По поводу характера наказания последовала долгая дискуссия о том, каким было бы для него подходящее наказание. Некоторые говорили, что если они затянут страдания Тантала, он умрет от жажды, если кто-нибудь не придет ему на помощь; и что колесо бедняги Иксиона должно наконец быть остановлено. Но было решено, что никому из древних не следует давать освобождения, чтобы Клавдий когда-нибудь не надеялся на то же самое в свою очередь. Было решено, что следует назначить новое наказание, что для него должно быть придумано какое-нибудь тщетное задание и надежда на удовлетворение какого-нибудь желания без конца. Тогда Эак приказал ему сыграть с бездонной коробкой для игры в кости. И он уже начал искать свои постоянно ускользающие кости и ничего не добился; ибо
15
Каждый раз, когда он хотел бросить кости из своей грохочущей коробки для игры в кости, обе кости ускользали от него через отверстие в дне. Затем, когда он собирал их и снова рисковал ими поиграть, они снова ускользали от него и продолжали преследовать, постоянно сбивая с толку его надежды, утекая сквозь пальцы, Всегда хитро проскальзывая все тем же старым обманом, — Утомительным, как когда бедный Сизиф Тщетно достигает вершины своей горы, чтобы почувствовать, как его ноша скатывается с плеч.
Внезапно появился Цезарь и начал предъявлять права на него как на раба. Он привел свидетелей, которые видели, как он избивал Клавдия кнутами, розгами и кулаками. Этот человек был отдан на суд К. Цезарю; Цезарь представил его Эаку; последний передал его своему вольноотпущеннику Менандру в качестве своего судебного клерка.
О ТВЕРДОСТИ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА

Перевод Обри Стюарта
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
 
Я.
Я мог бы искренне сказать, Серенус, что разница между стоиками и другими философскими сектами столь же велика, как между мужчинами и женщинами, поскольку каждый класс вносит равную долю в человеческое общество, но один рожден повелевать, другой - подчиняться. Другие философы обращаются с нами мягко и уговаривающе, точно так же, как наши привычные семейные врачи обычно поступают с нашими телами, леча их не лучшим и кратчайшим методом, а тем, который мы позволяем им применять; в то время как стоики придерживаются мужественного курса и заботятся не о том, чтобы он казался привлекательным для тех, кто вступает на него, а о том, чтобы он как можно быстрее забрал нас из мира и привел к тому высокому возвышению, которое настолько выходит за пределы досягаемости любого метательного оружия, что оно находится вне досягаемости самой Фортуны. “Но путь, по которому нам предлагается подняться, крут и неровен”. Что же тогда? Можно ли достичь высот по ровной тропинке? Однако они не такие отвесные, как некоторые думают. Это только первая часть, где есть скалы и обрывы и нет видимого выхода, точно так же, как многие холмы, видимые издалека, кажутся резко крутыми и соединенными вместе, потому что расстояние обманывает наше зрение, а затем, по мере приближения, те самые холмы, которые наши ошибочные глаза превратили в один, постепенно раскрываются, те части, которые издалека казались крутыми, приобретают пологие очертания. Когда только что упомянули Марка Катона, вы, чей разум восстает против несправедливости, были возмущены тем, что ровесники Катона так мало понимали его, тем, что они отвели место ниже Ватиния тому, кто возвышался и над Цезарем, и над Помпеем; вам показалось постыдным, что, когда он выступил против какого-то закона на Форуме, с него сорвали тогу и что взбунтовавшаяся толпа протащила его от Ростры до арки Фабия, вынося все сквернословия, плевки и другие оскорбления толпы. обезумевший сброд.
II.
Тогда я ответил, что у тебя были веские причины беспокоиться за государство, которое Публий Клодий, с одной стороны, Ватиний и все величайшие негодяи, с другой, выставляли на продажу и, увлеченные своей слепой алчностью, не понимали, что, продавая его, они сами были проданы вместе с ним; я просил тебя не опасаться за самого Катона, потому что мудрый человек не может принять ни вреда, ни оскорбления, и более определенно, что бессмертные боги дали нам Катона как образец мудрого человека. , чем то, что они отнесли Улисса или Геркулеса к более ранним эпохам; ибо эти люди, по словам наших стоиков, были мудрецами, непобедимыми трудами, презирающими удовольствия и превосходящими все ужасы. Катон не убивал диких зверей, преследование которых принадлежит охотникам и соотечественникам, он также не истреблял сказочных существ огнем и мечом и не жил во времена, когда можно было верить, что небеса могут держаться на плечах одного человека. В эпоху, отбросившую веру в устаревшие суеверия и доведшую материальное знание до высшей точки, ему приходилось бороться с этим многоголовым чудовищем - честолюбием, с той безграничной жаждой власти, которую не мог удовлетворить весь мир, разделенный между тремя людьми. Он один противостоял порокам изношенного государства, погружавшегося в руины из-за собственной массы; он поддерживал падающее содружество, насколько это могло быть поддержано рукой одного человека, пока, наконец, его поддержка не была прекращена, и он разделил крах, который так долго предотвращал, и погиб вместе с тем, от чего было нечестиво отделять его — ибо Катон не пережил свободу, а свобода не пережила Катона. Думаете ли вы, что люди могли причинить что-либо плохое такому человеку, когда они сорвали с него должность претора или его тогу? когда они обрызгали его священную голову полосканиями своих ртов? Мудрый человек в безопасности, и никакая травма или оскорбление не могут коснуться его.
III.
Мне кажется, я вижу твой возбужденный и кипучий характер. Вы готовитесь воскликнуть: “Это те вещи, которые лишают всякого веса ваши принципы ; вы обещаете великие дела, такие, которых я бы даже не пожелал, не говоря уже о том, чтобы поверить в их возможность, а затем, после всех ваших смелых слов, хотя вы говорите, что мудрый человек не беден, вы признаете, что он часто испытывает нужду в слугах, крове и пище. Вы говорите, что мудрый человек не безумен, но вы признаете, что иногда он теряет рассудок, несет чушь и бывает доведен до самых безумных поступков стрессом, вызванным его расстройством. Когда вы говорите, что мудрый человек не может быть рабом, вы не отрицаете, что он будет продан, выполнять приказы и оказывать черные услуги по приказу своего хозяина; поэтому, несмотря на весь ваш гордый вид, вы опускаетесь до уровня всех остальных и просто называете вещи другими именами. Следовательно, я подозреваю, что нечто подобного рода скрывается за этой максимой, которая на первый взгляд кажется такой красивой и благородной: ‘мудрый человек не может ни пострадать, ни оскорбиться’. Имеет большое значение, заявляете ли вы, что мудрый человек выше чувства обиды или выше получения обиды; ибо, если вы говорите, что он перенесет это спокойно, у него нет особой привилегии в этом, поскольку он развил в себе очень распространенное качество, которое приобретается благодаря долгому терпению самого зла, а именно, терпение. Если вы заявите, что он никогда не сможет получить травму, то есть что никто не попытается причинить ему вред, тогда я брошу все свои занятия в жизни и стану Стоиком ”.
Моей целью было не награждать мудреца чисто воображаемыми словесными почестями, а возвысить его до такого положения, при котором ему не будет позволено причинить никакого вреда. “Что? неужели не будет никого, кто стал бы дразнить его, пытаться причинить ему зло?” На земле нет ничего более святого, что не подлежало бы святотатству; и все же святыни существуют на небесах, тем не менее, потому что есть люди, которые стремятся к величию, намного превосходящему их самих, хотя и без надежды достичь его. Неуязвимый - это не тот, кого никогда не бьют, а тот, кого никогда не ранят. На этом занятии я покажу вам мудреца. Можем ли мы сомневаться в том, что на силу, которую никогда не преодолевают в бою, следует полагаться больше, чем на ту, которой никогда не бросают вызов, видя, что непроверенная сила ненадежна, тогда как та твердость, которая отражает все атаки, заслуженно считается самой надежной из всех? Точно так же вы, возможно, знаете, что мудрый человек, если ему не причиняют вреда, принадлежит к более высокому типу, чем если бы ему ничего не причиняли, и я бы назвал его храбрым человеком, которого война не покоряет и жестокость врага не пугает, а не тем, кто наслаждается роскошью среди ленивых людей. Итак, я говорю, что такой мудрый человек неуязвим от любого вреда; следовательно, не имеет значения, сколько стрел будет брошено в него, поскольку ни одна из них не может пронзить его. Точно так же, как твердость некоторых камней непроницаема для стали, а адамант нельзя ни разрезать, ни сломать, ни отшлифовать, но он притупляет все инструменты, используемые с ним; точно так же, как некоторые вещи не могут быть уничтожены огнем, но, будучи окружены пламенем, все еще сохраняют свою твердость и форму; точно так же, как некоторые высокие выступающие утесы разбивают морские волны и, хотя они хлещут их на протяжении многих веков, все же не обнаруживают следов их ярости; точно так же ум мудрого человека тверд и набирает столько силы, что он так же защищен от повреждений, как любая из тех вещей, которые я видел. упоминалось.
IV.
- И что тогда? Неужели не найдется никого, кто попытается причинить вред мудрецу? Да, кто-то попытается, но травма не коснется его; ибо он отделен от контакта со своими подчиненными таким большим расстоянием, что ни один злой импульс не может сохранить свою силу причинения вреда, пока не достигнет его. Даже когда могущественные люди, достигшие высокого авторитета и уверенные в послушании своих подчиненных, пытаются ранить его, все их стрелы падают так же далеко от его мудрости, как те, что пущены вверх тетивами луков или катапульт, которые, хотя и поднимаются так высоко, что исчезают из виду, все же падают обратно, не достигнув небес. Неужели ты думаешь, что, когда этот глупый король затмил дневной свет множеством своих стрел, какая-нибудь из них попала в солнце? или что, когда он сбросил свои цепи в пучину, он смог добраться до Нептуна? Точно так же, как священные вещи ускользают из рук людей, и божеству не наносят вреда те, кто разрушает храмы и расплавляет изображения, так и тот, кто пытается обращаться с мудрецом дерзко или презрительно, делает это напрасно. “Было бы лучше, - скажете вы, - если бы никто не хотел этого делать”. Вы выражаете пожелание, чтобы весь род человеческий был безобидным, что вряд ли возможно; более того, те, кто выиграл бы от того, что такие обиды не были совершены, - это те, кто их совершил бы, а не тот, кто не пострадал бы от них, даже если бы они были совершены; более того, я не знаю, не проявляется ли мудрость наилучшим образом в спокойствии посреди неприятностей, точно так же, как величайшим доказательством силы оружия и людей генерала является его спокойствие и уверенность в себе посреди вражеской страны .
V.
Если ты считаешь нужным, мой Серенус, давай проведем различие между травмой и оскорблением. Первое, естественно, более тяжко, второе менее важно и тягостно только для тонкокожих, поскольку оно злит людей, но не ранит их. Однако слабость человеческих умов такова, что многие думают, что нет ничего более горького, чем оскорбление; таким образом, вы найдете рабов, которые предпочитают быть выпоротыми, а не получать пощечины, и которые считают побои и смерть более терпимыми, чем оскорбительные слова. Мы дошли до такой степени абсурда, что страдаем не только от боли, но и от идеи боли, подобно детям, которых пугает темнота, бесформенные маски и искаженные лица, и у которых текут слезы, когда они слышат неприятные для их ушей имена, при движении наших пальцев и других вещах, от которых они по невежеству шарахаются с каким-то ошибочным спазмом. Цель, которую предлагает себе вред, - причинить кому-либо зло. Итак, мудрость не оставляет места для зла; для нее единственное зло - это низость, которая не может занять место, уже занятое добродетелью и честью. Следовательно, если не может быть вреда без зла и не может быть зла без низости, а низости не может быть места в человеке, который уже преисполнен чести, то из этого следует, что никакой вред не может постичь мудрого человека; ибо если вред заключается в перенесении какого-либо зла, а мудрый человек не может вынести никакого зла, то из этого следует, что никакой вред не действует на мудрого человека. Всякий вред подразумевает уменьшение того, на что он воздействует, и никто не может перенести вред без некоторой потери либо своего достоинства, либо какой-то части своего тела, либо чего-то внешнего по отношению к нам; но мудрый человек ничего не может потерять. Он вложил все в себя, ничего не доверил фортуне, имеет свое имущество в безопасности и довольствуется добродетелью, которая не нуждается в случайных аксессуарах и поэтому не может быть ни увеличена, ни уменьшена; ибо добродетель, достигнув высшего положения, не имеет места для дополнения к себе, и фортуна не может отнять ничего, кроме того, что она дала. Итак, фортуна не дает добродетели; следовательно, она не отнимает ее. Добродетель свободна, неприкосновенна, ее нельзя сдвинуть с места, ее нельзя поколебать, и она настолько закалена перед несчастьями, что ее нельзя согнуть, не говоря уже о том, чтобы победить их. Она непоколебимо наблюдает, как для нее готовятся пытки; выражение ее лица не меняется, независимо от того, предлагается ей страдание или удовольствие. Следовательно, мудрый человек не может потерять ничего, в потере чего он был бы уверен, ибо он является достоянием одной только добродетели, у которой его никогда нельзя отнять. Он наслаждается всем остальным по милости фортуны; но кого огорчает потеря того, что ему не принадлежит? Если увечье не может повредить ни одной из тех вещей, которые являются особым свойством мудрого человека, потому что, пока его добродетель в безопасности, они в безопасности, тогда невозможно, чтобы мудрому человеку был причинен вред. Деметрий, носивший прозвище Полиорсет, взял Мегару, и философ Стильбо, когда его спросили, потерял ли он что-нибудь, ответил: “Нет, все мое имущество у меня при себе”. Однако его наследство было отдано на разграбление, его дочери подверглись насилию со стороны врага, его страна попала под чужеземное владычество, и именно царь, восседавший на высоком троне, окруженный копьями своих победоносных войск, задал ему этот вопрос; однако он вырвал победу из рук царя и уничтожил ее. доказал, что, хотя город был взят, он сам остался не только непокоренным, но и невредимым, ибо он нес с собой те истинные блага, к которым никто не может прикоснуться. То, что грабили и уносили туда-сюда, он не считал своим, а просто вещами, которые приходят и уходят по прихоти фортуны; поэтому он не любил их как свои собственные, ибо обладание всеми вещами, которые приходят извне, скользко и ненадежно.
VI.
Подумайте теперь, мог ли какой-нибудь вор, или лжесвидетель, или своевольный сосед, или богач, наслаждающийся властью, даруемой бездетной старостью, причинить какой-либо вред этому человеку, у которого ничего не могли отнять ни война, ни враг, чьей профессией было благородное искусство разрушать городские стены. Среди сверкания мечей со всех сторон и буйства грабящих солдат, среди пламени, крови и руин павшего города, среди крушения храмов, обрушивающихся на своих богов, один человек был спокоен. Поэтому вам не нужно считать это безрассудным хвастовством, за которое я дам вам поручительство, если мои слова пропадут даром. В самом деле, вы вряд ли поверите, что такое постоянство или такое величие ума могут принадлежать какому-либо человеку; но здесь человек выходит вперед, чтобы доказать, что у вас нет причин сомневаться в том, что тот, кто всего лишь человек по рождению, может подняться над человеческими потребностями, может спокойно созерцать боль, потери, болезни, раны и великие природные потрясения, бушующие вокруг него, может переносить невзгоды со спокойствием, а процветание - с умеренностью, не уступая первому и не доверяя второму, что он может оставаться неизменным среди всех разновидностей удачи и не считать ничего своим, кроме самого себя, и и он сам тоже, только в том, что касается его лучшей стороны. “Смотрите, ” говорит он, - я здесь, чтобы доказать вам, что, хотя под руководством этого разрушителя стольких городов стены могут быть поколеблены ударом тарана, высокие башни могут быть внезапно опущены галереями и скрытыми шахтами, а насыпи вырастают такими высокими, что соперничают с самой высокой цитаделью, все же нельзя обнаружить осадных машин, способных поколебать устоявшийся ум. Я только что выбрался из-под руин своего дома, и когда повсюду полыхали пожары, я спасся от пламени через кровь. Какая судьба постигла моих дочерей, была ли она хуже, чем у их страны, я не знаю. Одинокий и пожилой, видя, что все вокруг находится в руках врага, я все же заявляю, что моя собственность цела и нетронута. У меня есть, я храню все, что у меня когда-либо было. У вас нет причин считать меня побежденным, а себя моим победителем. Это ваша удача победила мою. Что же касается тех мимолетных благ, которые меняют своих владельцев, я не знаю, где они; то, что принадлежит мне, со мной и всегда будет со мной. Я вижу богатых людей, потерявших свои поместья; похотливых мужчин, потерявших свою любовь, куртизанок, которых они лелеяли ценой большого позора; честолюбивых людей, потерявших сенат, суды, места, предназначенные для публичного показа человеческих пороков; ростовщиков, потерявших свои бухгалтерские книги, в которых алчность тщетно наслаждалась нереальным богатством; но я владею всем целым и невредимым. Оставь меня, иди и спроси тех, кто плачет и сокрушается о потере своих денег, кто подставляет свою обнаженную грудь обнаженным мечам в их защиту или кто убегает от врага с увесистыми карманами ”. Тогда пойми, Серенус, что совершенный человек, исполненный человеческих и божественных добродетелей, ничего не может потерять; его имущество окружено прочными и непроходимыми стенами. Вы не можете сравнить с ними ни стены Вавилона, на которые вступил Александр, ни укрепления Карфагена и Нумантии, завоеванные одной и той же рукой, ни Капитолий и цитадель Рима, которые отмечены знаками оскорблений победителей; валы, защищающие мудреца, безопасны от огня и вражеского вторжения; они не дают прохода; они высоки, неприступны, божественны.
VII.
У вас нет причин говорить, как вы обычно говорите, что этого нашего мудреца нигде нет; мы не выдумываем его как нереальную славу рода человеческого или создаем могучую тень неправды, но мы показывали и будем показывать его таким, каким мы его описываем, хотя он, возможно, необычен и появляется только через большие промежутки времени; ибо то, что велико и превосходит обычный типаж, появляется нечасто; но сам этот самый Марк Катон, упоминание о котором положило начало этому обсуждению, был человеком, который, как мне кажется, даже превзошел наш общий взгляд. модель. Более того, то, что причиняет боль, должно быть сильнее того, чему причиняют боль. Итак, зло не сильнее добродетели; следовательно, мудрому человеку нельзя причинить боль. Только плохое пытается причинить вред хорошему. Хорошие люди живут в мире между собой; плохие одинаково вредят хорошим и друг другу. Если человек не может пострадать от того, кто слабее его, а плохой человек слабее хорошего, и хорошим нечего бояться вреда, кроме как от человека, непохожего на них самих; тогда никакой вред не действует на мудрого человека; ибо к этому времени мне нет нужды напоминать вам, что никто, кроме мудрого человека, не является хорошим.
“Если, ” говорит наш оппонент, “ Сократ был несправедливо осужден, то он получил травму”. На данном этапе нам необходимо иметь в виду, что кто-то может причинить мне вред, и все же я не получу его, как если бы кто-то украл что-то из моего загородного дома и оставил это в моем городском доме, этот человек совершил бы кражу, но я ничего не потерял бы. Мужчина может стать озорным, но при этом не причинить настоящего вреда: если мужчина ляжет со своей собственной женой, как если бы она была незнакомкой, он совершит прелюбодеяние, но его жена этого не сделает; если мужчина даст мне яд, и яд потеряет свою силу при смешивании с пищей, этот мужчина, дав яд, сделал себя преступником, даже если он не причинил вреда. Мужчина становится разбойником не меньше, потому что его меч запутывается в одежде жертвы и не попадает в цель. Все преступления, насколько это касается их криминальности, совершаются до того, как совершено фактическое деяние. Некоторые преступления имеют такую природу и связаны такими условиями, что первая часть может иметь место без второй, хотя вторая не может иметь места без первой. Я попытаюсь объяснить эти слова: я могу двигать ногами и все же не бежать; но я не могу бежать, не двигая ногами. Я могу быть в воде, не плавая; но если я плаваю, я не могу не быть в воде. Вопрос, который мы рассматриваем, носит следующий характер: если я получил травму, необходимо, чтобы кто-то нанес ее мне; но если мне была нанесена травма, необязательно, чтобы я ее получил; ибо многие обстоятельства могут вмешаться, чтобы предотвратить травму, как, например, какая-то случайность может поразить руку, которая целится в нас, и дротик после того, как он был брошен, может отклониться в сторону. Таким образом, травмы всех видов при определенных обстоятельствах могут быть отброшены назад и перехвачены в середине хода, так что их можно нанести и все же не получить.
VIII.
Более того, справедливость не может допустить ничего несправедливого, потому что противоположности не могут сосуществовать; но вред может быть нанесен только несправедливо, следовательно, вред не может быть нанесен мудрому человеку. Вам также не нужно удивляться тому, что никто не может причинить ему вреда, потому что никто также не может оказать ему никакой хорошей услуги. Мудрый человек не испытывает недостатка ни в чем, что он мог бы принять в качестве подарка, а плохой человек не может подарить ничего, что достойно принятия мудрым человеком; ибо он должен обладать этим, прежде чем сможет подарить, а у него нет ничего, что мудрый человек был бы рад передать ему. Следовательно, никто не может причинить мудрому человеку ни вреда, ни добра, потому что божественные вещи не нуждаются в помощи и не способны пострадать; а мудрый человек близок, действительно, очень близок к богам, будучи подобен богу во всех отношениях, за исключением того, что он смертен. Когда он продвигается вперед и прокладывает свой путь к жизни возвышенной, упорядоченной, без страха, идущей правильным и гармоничным курсом, спокойной, благодетельной, созданной для блага человечества, полезной как для него самого, так и для других, он не будет ни тосковать, ни оплакивать то, что является пресмыкательством. Тот, кто, полагаясь на разум, проходит через человеческие дела с богоподобным умом, не имеет пощады, от которой он может получить вред. Вы полагаете, что я имею в виду просто отсутствие человека? Он не может пострадать даже от фортуны, которая, когда бы она ни боролась с добродетелью, всегда уходит побежденной. Если мы примем с невозмутимым и спокойным умом тот величайший ужас из всех, за пределами которого гневным законам и самым жестоким хозяевам нечем нам угрожать, в котором заключается власть фортуны, — если мы будем знать, что смерть не является злом и, следовательно, также не является ущербом, нам будет гораздо легче переносить другие вещи, такие как потери, боль, позор, перемена места жительства, тяжелые утраты и расставания, которые не сокрушают мудрого человека, даже если все они обрушиваются на него сразу, и тем более он не горюет о них, когда они обрушиваются на него по отдельности. . И если он спокойно переносит удары судьбы, то насколько больше он будет переносить удары могущественных людей, которых, как он знает, держит в своих руках фортуна.
IX.
Поэтому он переносит все с тем же духом, с каким переносит зимние холода и суровость климата, лихорадки, болезни и другие случайные происшествия, и при этом он не настолько высокого мнения о каком-либо человеке, чтобы предполагать, что тот действует с определенной целью, которая принадлежит только мудрому человеку. У всех других людей нет планов, а только заговоры, обман и нерегулярные импульсы ума, которые он считает чистой случайностью; так вот, то, что зависит от чистой случайности, не может бушевать вокруг нас намеренно. Он также размышляет о том, что самые большие источники вреда следует искать в тех вещах, с помощью которых нам пытаются угрожать, как, например, подкупленный обвинитель или ложное обвинение, или возбуждение против нас гнева великих людей, и другие формы разбоя цивилизованной жизни. Другой распространенный тип ущерба - это когда человек теряет какую-то прибыль или приз, к которым он давно стремился, когда наследство, которое он потратил много усилий, чтобы сделать своим, оставлено кому-то другому, или у него отнимают благосклонность какого-нибудь знатного дома, благодаря которому он получает большую выгоду. Мудрый человек избегает всего этого, поскольку он не знает, что значит жить надеждой или страхом. Добавьте к этому, что никто не остается равнодушным к травме, но испытывает беспокойство от ее ощущения. Теперь человек, свободный от ошибок, не испытывает беспокойства; он владеет собой, наслаждаясь глубоким и безмятежным покоем ума; ибо если травма настигает его, она трогает и пробуждает его. Но мудрый человек лишен гнева, который вызван видимостью травмы, и он не мог бы освободиться от гнева, если бы не был также свободен от травмы, которую, как он знает, ему не могут причинить; поэтому он такой прямой и жизнерадостный, поэтому он пребывает в приподнятом настроении от постоянной радости. Однако он настолько далек от того, чтобы уклоняться от столкновения либо с обстоятельствами, либо с людьми, что использует саму травму, чтобы испытать себя и свою собственную добродетель. Давайте, я умоляю вас, отнесемся благосклонно к этому тезису и выслушаем беспристрастными ушами и разумами, пока мудрый человек освобождается от вреда; ибо тем самым ничего не отнимается у вашей наглости, ваших самых алчных похотей, вашей слепой опрометчивости и гордыни; мудрый человек стремится к этой свободе без ущерба для ваших пороков; мы стремимся не к тому, чтобы помешать вам нанести вред, но к тому, чтобы дать ему возможность унизить себя всеми обидами и защитить себя от них своим собственным величием ума. Таким образом, в священных играх многие одерживали победу, терпеливо перенося удары своих противников и таким образом изматывая их. Подумайте, что мудрый человек принадлежит к этому классу людей, которые долгой и добросовестной практикой приобрели силу переносить все насилия своих врагов и изматывать их.
X.
Поскольку мы обсудили первую часть нашего предмета, давайте перейдем ко второй, в которой мы докажем с помощью аргументов, некоторые из которых принадлежат нам самим, но которые по большей части являются общими местами для стоиков, что мудрого человека нельзя оскорблять. Есть меньшая форма ущерба, на которую мы должны жаловаться, а не мстить, и законы также сочли, что она не заслуживает какого-либо особого наказания. Эта страсть порождена низостью ума, который сжимается при любом поступке, который относится к нему с неуважением. “Сегодня он не впустил меня в свой дом, хотя допускал других; он либо надменно отворачивался, либо открыто смеялся, когда я заговаривал”; или “он усадил меня за обедом не на среднюю кушетку (почетное место), а на самую нижнюю”; и другие вещи в том же роде; которые я не могу назвать ничем иным, как нытьем больного духа. Эти вопросы в основном затрагивают роскошно воспитанных и преуспевающих; ибо у тех, кого преследуют худшие беды, нет времени замечать подобные вещи. Из-за чрезмерной праздности склонности к природной слабости и женственности, склонности предаваться фантазиям из-за отсутствия реальных травм, эти вещи вызывают беспокойство, большая часть которого возникает из-за непонимания. Следовательно, тот, кого затрагивает оскорбление, показывает, что он не обладает ни здравым смыслом, ни доверчивостью; ибо он считает несомненным, что его презирают, и эта досада вызывает в нем определенное чувство унижения, поскольку он стирается и занимает более низкую комнату; тогда как мудрый человек никем не презирается, ибо он осознает свое собственное величие, дает себе понять, что никому не позволяет иметь над собой такую власть, а что касается всего того, что я бы назвал не столько бедствием, сколько душевным беспокойством, он не преодолевает его, но даже не ощущает его. Некоторые другие вещи поражают мудрого человека, хотя они могут и не поколебать его принципов, такие как физическая боль и слабость, потеря друзей и детей и разорение его страны во время войны. Я не говорю, что мудрый человек не чувствует этого, ибо мы не приписываем ему твердости камня или железа; нет такой добродетели, которая не сознавала бы своей собственной стойкости. Что же тогда делает он? Он получает несколько ударов, но, получив их, он поднимается над ними, исцеляет их и доводит до конца; этих более тривиальных вещей он даже не чувствует и не использует свою обычную стойкость в противостоянии злу, но либо не обращает на них внимания, либо считает, что они заслуживают того, чтобы над ними смеялись.
XI.
Кроме того, поскольку большинство оскорблений исходит от тех, кто высокомерен и заносчив и плохо переносит свое процветание, у него есть нечто, чем можно отразить эту надменную страсть, а именно, благороднейшая из всех добродетелей, великодушие, которое превосходит все подобного рода, подобно нереальным видениям в снах и ночных видениях, в которых нет ничего существенного или истинного. В то же время он размышляет о том, что все люди слишком низки, чтобы осмеливаться смотреть свысока на то, что так высоко над ними. Латинское слово ‘contumelia’ происходит от слова презрение, потому что никто не причиняет такого вреда другому, если не относится к нему с презрением; и никто не может относиться к старшим и выше себя с презрением, даже если он делает то, что обычно делают презрительные люди; дети бьют своих родителей по лицу, младенцы мнут и рвут волосы своей матери, плюют на нее и выставляют напоказ то, что должно быть прикрыто перед ней, и не гнушаются использовать грязные выражения; тем не менее, мы не называем ни одну из этих вещей презрительной. И почему? Потому что тот, кто это делает, не способен проявить презрение. По той же причине грубые насмешки наших рабов над своими хозяевами забавляют нас, поскольку их смелость получает разрешение проявлять себя за счет гостей только в том случае, если они начинают с хозяина; и чем презреннее и чем больше насмешек вызывает каждый из них, тем большую вольность он дает своему языку. Некоторые покупают для этой цели дерзких мальчиков-рабов, воспитывают в них грубость и отправляют их в школу, чтобы они могли изливать преднамеренную клевету, которую мы называем не оскорблениями, а умными высказываниями; и все же какое безумие - в одно время забавляться, а в другое - оскорбляться одним и тем же, и называть фразу оскорблением, когда ее произносит друг, и забавной насмешкой, когда ее использует мальчик-раб!
XII.
В том же духе, в каком мы относимся к мальчикам, мудрый человек относится ко всем тем, чье детство все еще продолжается после того, как их юность прошла, а волосы поседели. Какую пользу получают мужчины с возрастом, когда их ум обладает всеми недостатками детства, а со временем их недостатки усиливаются? Когда они отличаются от детей только размером и внешним видом своего тела и такие же неустойчивые и капризные, стремятся к удовольствиям без разбора, робкие и тихие скорее из-за страха, чем из-за естественного расположения? Нельзя сказать, что такие мужчины отличаются от детей тем, что последние жадны до костяшек, орехов и медяков, в то время как первые жадны до золота, серебра и городов; потому что вторые играют между собой в магистратов и подражают государственным одеждам с пурпурной каймой, топорам ликторов и судейскому креслу, в то время как первые всерьез играют с теми же вещами в университетских городках и судах справедливости; потому что вторые складывают песок на морском берегу в подобие домов, а первые с таким видом, будто заняты важным делом. предприниматели, занимающиеся нагромождением камней, стен и крыш до тех пор, пока они не превратят то, что предназначалось для защиты тела, в опасность для него? И дети, и те, кто постарше, совершают одну и ту же ошибку, но последние имеют дело с разными и более важными вещами; следовательно, мудрый человек вполне оправдан, рассматривая оскорбления, которые он получает от таких людей, как шутку: и иногда он исправляет их, как он исправлял бы детей, болью и наказанием, не потому, что он получил травму, а потому, что они ее сделали, и для того, чтобы они больше так не поступали. Так мы закалываем животных ударами, но не сердимся на них, когда они отказываются нести своего наездника, а обуздываем их, чтобы боль могла преодолеть их упрямство. Теперь, следовательно, вы знаете ответ на вопрос, который был задан нам: “Почему, если мудрый человек не получает ни вреда, ни оскорбления, он наказывает тех, кто делает это?” Он не мстит сам, а исправляет их.
XIII.
Что же тогда мешает вам поверить, что эта сила ума принадлежит мудрому человеку, когда вы можете видеть то же самое в других, хотя и не по той же причине? — ибо какой врач сердится на сумасшедшего пациента? кто принимает близко к сердцу проклятия больного лихорадкой, которому отказывают в холодной воде? Мудрый человек сохраняет в своих отношениях со всеми людьми тот же образ мыслей, который врач принимает в общении со своими пациентами, чьи части стыда он не гнушается трогать, если они нуждаются в лечении, и при этом не смотрит на их твердые и жидкие выделения, не терпит их упреков, когда они обезумели от болезни. Мудрый человек знает, что все те, кто расхаживает в тогах с пурпурной каймой, здоровые и загорелые, - это люди с больным мозгом, которых он считает больными и полными безумия. Поэтому он не сердится, если они во время своей болезни позволяют себе вести себя несколько дерзко по отношению к своему врачу, и в том же духе, в каком он не придает значения их почетным титулам, он придаст лишь небольшое значение их проявлениям неуважения к нему самому. Он не поднимется в своем собственном уважении, если нищий будет ухаживать за ним, и он не сочтет оскорблением, если кто-то из отбросов общества не ответит на его приветствие. Точно так же он не будет восхищаться собой, даже если многие богатые люди восхищаются им; ибо он знает, что они ничем не отличаются от нищих — более того, даже более несчастны, чем они; ибо нищие хотят немногого, тогда как богатые люди хотят многого. Опять же, он не тронется, если царь Мидии или Аттал, царь Азии, пройдет мимо него молча с презрительным видом, когда он поздоровается; ибо он знает, что положение такого человека не делает его более завидным, чем положение человека, в обязанности которого входит в каком-нибудь большом доме содержать в порядке больных и безумных слуг. Буду ли я возмущен, если один из тех, кто занимается бизнесом в храме Кастора, покупая и продавая никчемных рабов, не ответит на мое приветствие, человек, чьи лавки переполнены толпами худших из рабов? Я не верю, ибо что хорошего может быть в человеке, у которого нет никого, кроме плохих людей? Как мудрый человек безразличен к вежливости или невежливости такого человека, так и он безразличен к учтивости короля. “Ты владеешь, - говорит он, - парфянами и бактрийцами, но это люди, которых ты держишь в узде страхом, это люди, владение которыми запрещает тебе снимать тетиву с лука, это свирепые враги, выставленные на продажу и с нетерпением ожидающие нового хозяина”. Тогда его не тронет оскорбление от какого-либо человека, ибо, хотя все люди отличаются друг от друга, все же мудрый человек считает их всех одинаковыми из-за их одинаковой глупости; ибо, если он однажды опустится до того, что подвергнется травме или оскорблению, он никогда не сможет чувствовать себя в безопасности впоследствии, а безопасность - особое преимущество мудрого человека, и он не будет виноват в том, что проявил уважение к человеку, причинившему ему вред, признав, что он его получил, потому что из этого неизбежно следует, что тот, кто обеспокоен чьим-либо презрением, будет ценить этого человека. восхищение.
XIV.
Некоторыми мужчинами овладевает такое безумие, что они воображают, будто женщина может нанести им оскорбление. Какое имеет значение, кем она может быть, сколько рабов несут ее носилки, насколько тяжело нагружены ее уши, насколько мягко ее сиденье? она всегда остается одним и тем же легкомысленным созданием, и если она не обладает приобретенными знаниями и многому научилась, она жестока и страстна в своих желаниях. Некоторых раздражает, что их толкают раскаленные щипцы для завивки волос, и они называют оскорблениями нежелание привратника великого человека открыть дверь, гордыню его номенклатурщика или пренебрежительность его камергера. О! какой смех можно извлечь из подобных вещей, каким весельем может наполниться ум, когда он противопоставляет безумные выходки других своему собственному спокойствию! “Как же тогда? неужели мудрый человек не подойдет к дверям, которые охраняет угрюмый привратник?” Более того, если какая-нибудь нужда позовет его туда, он подвергнет его испытанию, каким бы свирепым он ни был, приручит его, как приручают собаку, предлагая ей еду, и не придет в ярость от необходимости тратить деньги за вход, размышляя о том, что на некоторых мостах также приходится платить пошлину; аналогичным образом он заплатит свою пошлину тому, кто зарабатывает на впуске посетителей, ибо он знает, что люди имеют обыкновение покупать все, что выставлено на продажу. Человек проявляет слабость духа, если он доволен собой за то, что бесцеремонно ответил привратнику, сломал его посох, ворвался к своему хозяину и потребовал для него порки. Тот, кто борется с человеком, становится соперником этого человека и должен быть с ним на равных, прежде чем сможет победить его. Но что сделает мудрый человек, когда получит подзатыльник? Он поступит так же, как Катон, когда его ударили по лицу; он не вспылил и не отомстил за оскорбление, он даже не простил его, а проигнорировал, проявив больше великодушия, не признав его, чем если бы он простил его. Мы не будем долго останавливаться на этом вопросе, ибо кто не знает, что ни на что из того, что считается добром или злом, мудрый человек и человечество в целом не смотрят одинаково? Он не обращает внимания на то, что все люди считают низким или убогим; он не следует по пути людей, но подобно тому, как звезды движутся по пути, противоположному земному, так и он идет вопреки всеобщим предрассудкам.
XV.
Перестаньте тогда говорить: “Разве мудрый человек не получит увечья, если его побьют, если ему выбьют глаз? не будет ли он оскорблен, если на Форуме его будут улюлюкать грязные голоса негодяев? если на придворном банкете ему прикажут встать из-за стола и есть с рабами, назначенными на унизительные обязанности? если его заставят вытерпеть что-нибудь еще, что могло бы вызвать раздражение у высокого духа?” Сколько бы ни было этих крестов и какими бы суровыми они ни были, все они будут одного и того же рода; и если маленькие кресты не повлияют на него, то не повлияют и большие; если несколько крестов не повлияют на него, не повлияют и другие. Именно из вашей собственной слабости вы формируете свое представление о его колоссальном уме, и когда вы подумали, сколько вы сами могли бы вынести страданий, вы установили предел выносливости мудрого человека немного дальше этого. Но его добродетель поместила его в другую область вселенной, которая не имеет ничего общего с вами. Ищите страдания и все то, что трудно переносить, что противно слышать или видеть; он не будет подавлен их сочетанием и перенесет все точно так же, как он переносит каждое из них. Тот, кто говорит, что мудрый человек может вынести это и не может вынести то, и ограничивает свое великодушие определенными рамками, поступает неправильно; ибо Удача побеждает нас, если только она не побеждена полностью. Не думайте, что это просто стоический аскетизм. Эпикур, которого вы считаете покровителем своей лени и который, как вы воображаете, всегда учил всему мягкому, ленивому и ведущему к удовольствиям, сказал: “Удача редко встает на пути мудрого человека”. Как близок он был к мужественному чувству! Осмелись говорить смелее и вообще убери ее с дороги! Это дом мудреца — узкий, без украшений, без суеты и великолепия, порог которого не охраняют привратники, которые руководят толпой посетителей с надменностью, пропорциональной их взяткам, — но Удача не может переступить этот открытый и неохраняемый порог. Она знает, что для нее нет места там, где нет ничего ее собственного.
XVI.
Теперь, если даже Эпикур, который сделал больше уступок телу, чем кто-либо другой, придерживается энергичного тона в отношении травм, что может показаться нам, стоикам, неподвластным вере или выходящим за рамки человеческой природы? Он говорит, что мудрый человек может терпеть травмы, мы говорим, что для него они не существуют. И нет никаких причин, по которым вы должны объявлять это противным природе. Мы не отрицаем, что неприятно подвергаться побоям или ударам или терять одну из конечностей, но мы говорим, что ни одна из этих вещей не является травмой. Мы отнимаем у них не чувство боли, а название “увечье”, которое не может быть получено, пока наша добродетель не пострадала. Мы увидим, какое из двух ближе всего к истине; каждое из них сходится в презрении к ущербу. Вы спрашиваете, в чем разница между ними? Все, что происходит между двумя очень храбрыми гладиаторами, один из которых скрывает свою рану и стоит на своем, в то время как другой поворачивается к кричащей толпе, дает им понять, что его рана - пустяк, и не позволяет им вмешиваться от его имени. Вам не нужно думать, что мы расходимся во мнениях по какому-то важному вопросу; вся суть вопроса, то, что единственное, что вас касается, заключается в том, к чему призывают вас обе философские школы, а именно: презирать обиды и оскорбления, которые я могу назвать тенями и очертаниями обид, презирать то, для чего нужен не мудрый человек, а просто здравомыслящий, который может сказать себе: “Все это постигает меня заслуженно или незаслуженно? Если заслуженно, то это не оскорбление, а судебный приговор; если незаслуженно, то краснеть должен тот, кто поступает несправедливо, а не я. А что это такое, что называется оскорблением? Кто-то пошутил по поводу облысения моей головы, слабости моих глаз, худобы моих ног, невысокого роста; какое оскорбление в том, что я говорю о том, что видят все? Мы смеемся тет-а-тет над тем же, над чем негодуем, когда это говорится перед толпой, и мы не позволяем другим говорить то, что мы сами привыкли говорить о себе; нас забавляют приличные шутки, но сердятся, если они заходят слишком далеко ”.
XVII.
Хрисипп говорит, что человек пришел в ярость, потому что кто-то назвал его морским бараном; мы видели, как Фидус Корнелий, зять Овидия Назона, плакал в здании Сената, потому что Корбулон назвал его ощипанным страусом; его самообладание не подвело его при других оскорбительных обвинениях, которые нанесли ущерб его характеру и образу жизни; услышав это нелепое высказывание, он разрыдался. Так прискорбна слабость человеческих умов, когда ими больше не руководит разум. Как насчет того, что мы обижаемся, если кто-то подражает нашей речи, нашей походке или подражает какому-либо дефекту нашей личности или нашего произношения? как будто они станут более печально известными из-за чужого подражания, чем из-за того, что мы делаем это сами. Некоторые не желают слышать о своем возрасте и седых волосах, а также обо всем остальном, о чем мужчины молятся, чтобы достичь. Упрек в бедности мучает некоторых людей, и тот, кто скрывает это, делает это упреком самому себе; и поэтому, если вы по собственной воле признаете это первым, вы выбиваете почву из-под ног тех, кто хотел бы насмехаться и вежливо оскорблять вас; никто не смеется над тем, кто начинает с того, что смеется над самим собой. Традиция гласит нам, что Ватиниус, человек, рожденный для того, чтобы над ним смеялись и ненавидели, был остроумным шутом. Он много шутил по поводу своих ног и короткой шеи и таким образом избежал сарказмов прежде всего Цицерона и других своих врагов, которых у него было больше, чем болезней. Если он, который из-за постоянных оскорблений разучился краснеть, мог сделать это совершенно бесстыдно, то почему бы и нет тому, кто добился некоторого прогресса в воспитании джентльмена и изучении философии? Кроме того, это своего рода месть - лишать человека удовольствия от нанесенного нам оскорбления; такие люди говорят: “Боже мой, я полагаю, он этого не понял”. Таким образом, успех оскорбления заключается в чувствительности и ярости жертвы; впоследствии оскорбитель иногда встретит равного себе; найдется кто-нибудь, кто отомстит и вам.
XVIII.
Гай Цезарь, помимо других пороков, которыми он был переполнен, был одержим странной наглой страстью отмечать каждого какой-нибудь ноткой насмешки, причем он сам был самым соблазнительным объектом для насмешек; настолько уродливой была бледность, выдававшая его безумие, таким диким был блеск глаз, скрывавшихся под его старухиным челом, настолько отвратительной была его бесформенная голова, лысая и усеянная несколькими заветными волосками; кроме того, шея, заросшая густой щетиной, его тонкие ноги, его чудовищные ступни. Было бы бесконечно перечислять все оскорбления, которыми он осыпал своих родителей, предков и людей всех слоев общества. Я упомяну те, которые привели его к гибели. Его особым другом был Азиат Валерий, человек гордый духом и вряд ли способный спокойно переносить чужие оскорбления. Во время попойки, то есть публичного собрания, Гай во весь голос упрекнул этого человека в том, как его жена вела себя в постели. Милостивые боги! о том, что мужчина должен услышать, что император знал об этом, и что он, император, должен описать свою супружескую измену и свое разочарование мужу дамы, я не говорю человеку консульского ранга и его собственному другу. С другой стороны, у Хереи, военного трибуна, был голос, не соответствовавший его доблести, слабый по звучанию и несколько подозрительный, если не знать его достижений. Когда он попросил назвать лозунг, Гай в один момент дал ему “Венеру”, а в другой - “Приапа" и разными способами упрекал воина в женоподобных пороках, в то время как сам он был одет в прозрачные одежды, сандалии и украшения. Таким образом, он заставил его пустить в ход свой меч, чтобы ему не приходилось чаще обращаться к Калигуле за лозунгом; именно Херея первым из заговорщиков поднял руку и одним ударом рассек середину шеи Калигулы. После этого в его тело было вонзено множество мечей, принадлежащих людям, которым требовалось отомстить за нанесенные общественные или личные увечья, но сначала он показал себя человеком, который меньше всего походил на такового. Тот же Гай истолковывал все как оскорбление (поскольку те, кто больше всего склонен наносить оскорбления, меньше всего способны их выносить). Он был зол на Геренния Мацера за то, что тот приветствовал его как Гая, и главный центурион триариев не остался безнаказанным за то, что приветствовал его как Калинью; родившись в лагере и воспитанный как дитя легионов, он привык, чтобы его называли этим именем, и не было ничего, под чем он был бы более известен войскам, но к этому времени он считал “Калигулу” позором. Итак, пусть уязвленные души утешат себя размышлением о том, что, даже если наш легкий нрав, возможно, пренебрег возможностью отомстить, тем не менее, найдется кто-то, кто накажет дерзкого, гордого и оскорбляющего человека, ибо это пороки, которые он никогда не ограничивает одной жертвой или одним оскорбительным поступком. Давайте посмотрим на примеры тех людей, чьей выдержкой мы восхищаемся, как, например, на Сократа, который принимал во внимание опубликованные и разыгранные насмешки комедиантов над собой и смеялся не меньше, чем когда его жена Ксантиппа облила его грязной водой. Антисфена упрекнули в том, что его мать была варваркой и фракийкой; он ответил, что мать богов тоже родом с горы Ида.
XIX.
Нам не следует ввязываться в ссоры и пререкания; нам следует удалиться и не обращать внимания на все такого рода, что делают легкомысленные люди (на самом деле, только легкомысленные люди делают это), и придавать равное значение почестям и поношениям толпы; мы не должны быть обижены одним или радоваться другому. В противном случае мы пренебрегаем многими существенными моментами, пренебрегаем своим долгом как перед государством, так и в личной жизни из-за чрезмерного страха перед оскорблениями или усталости от них, а иногда даже упускаем то, что могло бы принести нам пользу, мучаясь этой женской болью от того, что слышим что-то, что нам не по душе. Иногда, также, разгневанные могущественными людьми, мы разоблачаем этот недостаток нашей безрассудной свободой слова; но это не свобода ничего не терпеть — мы ошибаемся — свобода состоит в том, чтобы возвысить свой разум над обидами и стать человеком, чьи удовольствия исходят только от него самого, отделить себя от внешних обстоятельств, чтобы не вести беспокойную жизнь в страхе перед смехом и языками всех людей; ибо если любой человек может нанести оскорбление, то кто же есть на свете, кто не может? Мудрый человек и те, кто хочет стать мудрым, будут применять к этому разные средства; ибо только те, чье философское образование незакончено и кто все еще руководствуется общественным мнением, могут предположить, что им следует провести свою жизнь среди оскорблений и обид; однако все это происходит более терпимым образом для людей, которые подготовлены к этому. Чем благороднее человек по рождению, репутации или по наследству, тем храбрее он должен вести себя, помня, что самые высокие мужчины стоят в первых рядах в битве. Что касается оскорблений, оскорбительной лексики, знаков позора и тому подобных уродств, он должен переносить их так же, как он переносил бы крики врага и брошенные издалека дротики или камни, которые ударяются о его шлем, не причиняя раны; в то время как он должен рассматривать увечья как раны, некоторые из которых получены на его доспехах, а другие - на его теле, которые он переносит, не падая и даже не покидая своего места в строю. Даже если враг оказывает на вас сильное давление и яростно атакует вас, все равно подло уступать; занимайте пост, назначенный вам природой. Вы спрашиваете, что это за пост? это умение быть мужчиной. У мудрого человека есть другая помощь, противоположного рода; вы усердно работаете, в то время как он уже одержал победу. Не ставьте под сомнение свою собственную выгоду и, пока вы не проложите свой путь к истине, поддерживайте живую надежду в своих умах, будьте готовы принимать новости о лучшей жизни и поощряйте их своим восхищением и своими молитвами; в интересах всего человечества, чтобы был кто-то непобедимый, кто-то, против кого фортуна бессильна.
О ПОМИЛОВАНИИ

Перевод Обри Стюарта
Это наставительное эссе, составленное из двух книг 55-56 годов нашей эры, причем вторая осталась незавершенной, адресовано императору Нерону в первые пять лет его правления. "Де Клементия" предлагает поучительный контраст между хорошим правителем и тираном, давая оценку идеальным отношениям между правителем и подданным. В первой книге проводится обзор истории, в качестве примеров приводятся различные правители, в том числе Дионисий Сиракузский и Сулла, используемые в качестве поучительных историй, а император Август - в качестве образцового правителя в превосходной степени. Расширенная иллюстрация Августа, проявляющего милосердие к мятежному Цинне, наряду с примером из собственной жизни Нерона, также используется, чтобы побудить начинающего Нерона практиковать милосердие.
В тексте Сенека не обсуждает конституционную легитимность принципата, а вместо этого рассматривает проблему наличия хорошего суверена. Сенека утверждает, что единственной реальной властью была власть, управляемая стоической концепцией логоса (универсального разума). Таким образом, милосердие, а не жалость или немотивированная щедрость, является разумным подходом, гарантирующим согласие и преданность подданных императора и обеспечивающим безопасность государства.
Де Клементия столкнулся с негативной критикой со стороны некоторых современников Сенеки. Геллий утверждает, что эссе Сенеки не стоило читать из-за того, что оно было скучным. Квинтилиан нашел это эссе замечательным, но потраченным впустую с дешевым эффектом и неспособным продемонстрировать обладание основательными знаниями, и поэтому никоим образом не сравнимым с Цицероном. Несмотря на это, эссе пользовалось популярностью во времена Сенеки, а также в эпоху Возрождения.

Бюст Нерона, Капитолийский музей, Рим
Содержание
Книга I
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
Книга II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.

Книга I
Я.
Я решил написать книгу о милосердии, Нерон Цезарь, чтобы я мог как бы служить тебе зеркалом и позволить тебе увидеть, как ты достигаешь величайшего из всех удовольствий. Ибо, хотя истинное наслаждение от добрых дел заключается в их совершении, и добродетели не имеют адекватной награды вне их самих, все же вам стоит задуматься и исследовать чистую совесть со всех точек зрения, а затем обратить свой взор на эту огромную массу человечества — какими бы сварливыми, фракционными и страстными они ни были; вероятно, если бы они могли сбросить ярмо вашего правления, получать одинаковое удовольствие от гибели самих себя и друг друга — и, таким образом, поговорить с самим собой: “Неужели я из всего человечества был избран и признан подходящим для исполнения обязанностей бога на земле?" земля? Я - арбитр жизни и смерти человечества: мне решать, каким уделом и положением в жизни обладает каждый человек: фортуна использует мои уста, чтобы объявить, что она дарует каждому человеку: города и нации приходят в восторг от моих слов: ни один регион нигде не может процветать без моей благосклонности и доброй воли: все эти тысячи мечей, сдерживаемых сейчас моей властью, будут обнажены по моему знаку: мне решать, какие племена должны быть полностью истреблены, какие переселены в другие земли, какие получат свободу, а какие будут лишены ее, какие короли будут изгнаны. обращенные в рабство и чьи головы будут увенчаны короной, какие города будут разрушены и какие новые будут основаны. Находясь на этом посту огромной власти, я не испытываю искушения несправедливо наказывать людей гневом, юношеским порывом, безрассудством и наглостью людей, которые часто выводят из терпения даже самые уравновешенные умы, даже тем ужасным тщеславием, столь распространенным среди великих государей, - демонстрировать свою власть, внушая ужас. Мой меч вложен в ножны, более того, закреплен в ножнах: я щадю кровь даже самого низкого из моих подданных: человек, которому больше нечего рекомендовать, тем не менее обретет благосклонность в моих глазах, потому что он мужчина. Я скрываю суровость, но у меня всегда под рукой милосердие: я слежу за собой так тщательно, как если бы мне приходилось отчитываться в своих действиях перед теми законами, которые я вывел из тьмы и забвения на свет дня. Меня побудила к состраданию молодость одного преступника и возраст другого: я пощадил одного человека из-за его высокого положения, другого - из-за его ничтожества; когда я не мог найти причин для проявления милосердия, я сжалился над самим собой. Сегодня я готов, если боги потребуют этого, дать им отчет о человеческой расе”. Ты, Цезарь, можешь смело сказать, что все, что перешло в твое ведение, было сохранено в целости и сохранности, и что государство ни открыто, ни тайно не понесло от твоих рук никаких потерь. Ты возжелал славы, которая является самой редкой и которой не добивался ни один император до тебя, - славы невинности. Ваша замечательная доброта не выбрасывается на ветер, и ее нельзя неблагодарно или злобно недооценить. Люди испытывают к вам благодарность: ни один человек никогда не был так дорог другому, как вы народу Рима, чьему великому и непреходящему благу вы служите. Вы, однако, взвалили на себя огромное бремя: никто больше не говорит о хороших временах покойного императора Августа или о первых годах правления Тиберия и не предлагает для вашего подражания никакого образца вне вас самих: ваше правление - образец для подражания. Это было бы трудно, если бы ваша доброта сердца не была врожденной, а просто была принята на время; ибо никто не может долго носить маску, и вымышленные качества вскоре уступают место истинным. Те, которые основаны на истине и которые, так сказать, вырастают из прочной основы, со временем становятся только больше и лучше. Римский народ находился в состоянии большой опасности до тех пор, пока не было уверенности в том, чем обернется ваше великодушие; однако теперь молитвы общины наверняка будут услышаны, ибо нет никаких опасений, что вы внезапно забудете о своем собственном характере. Действительно, избыток счастья делает людей жадными, и наши желания никогда не бывают настолько умеренными, чтобы ограничиваться тем, чего они достигли: большие успехи становятся ступенями к еще большим, и те, кто достиг большего, чем они надеялись, питают еще более экстравагантные надежды, чем раньше; и все же от всех ваших соотечественников мы слышим признание того, что они сейчас счастливы, и более того, что к тем благам, которыми они наслаждаются, ничего нельзя добавить, кроме того, что они должны быть вечными. Многие обстоятельства вынуждают их признать это, хотя именно это люди меньше всего желают делать: мы наслаждаемся глубоким и процветающим миром, власть закона открыто утверждена на глазах у всех людей и возведена вне досягаемости любого насильственного вмешательства; форма нашего правления настолько удачна, что содержит все необходимое для свободы, за исключением способности к самоуничтожению. Тем не менее, вашим милосердием больше всего восхищаются как высшие, так и низшие: каждый человек наслаждается или надеется насладиться другими благословениями вашего правления в меру своей личной удачи, тогда как на ваше милосердие все надеются одинаково: никто не настолько уверен в своей невиновности, чтобы не радоваться тому, что в вашем присутствии присутствует милосердие, готовое учитывать человеческие ошибки.
II.
Однако я знаю, что есть такие, кто воображает, что милосердие спасает жизнь только каждому злодею, потому что милосердие бесполезно только после осуждения, и единственная из всех добродетелей не действует среди невинных. Но, во-первых, хотя врач полезен только больным, тем не менее он пользуется почетом и среди здоровых; и поэтому милосердие, хотя к нему прибегают те, кто заслуживает наказания, уважается и невинными людьми. Далее, она может существовать и в лице невинного, потому что иногда место преступления занимает несчастье; действительно, милосердие помогает не только невинным, но часто и добродетельным, поскольку со временем случается, что люди подвергаются наказанию за поступки, заслуживающие похвалы. Кроме того, есть большая часть человечества, которая могла бы вернуться к добродетели, если бы им не было отказано в надежде на прощение. И все же неправильно прощать всех без разбора; ибо когда не проводится различия между хорошими и плохими людьми, возникает беспорядок, и все пороки прорываются наружу; поэтому мы должны позаботиться о том, чтобы отличать те характеры, которые допускают исправление, от тех, которые безнадежно испорчены. Мы также не должны проявлять неизбирательное и всеобщее, но и исключительное милосердие; ибо прощать всех - такая же великая жестокость, как не прощать никого; мы должны избрать средний путь; но поскольку трудно найти истинную середину, давайте будем осторожны, если мы отступим от нее, делать это со стороны человечества.
III.
Но эти вопросы будут лучше рассмотрены в отдельном месте. Сейчас я разделю всю эту тему на три части. Первым будет мягкость нрава; вторым будет то, что объясняет природу и расположение к милосердию; ибо, поскольку существуют определенные пороки, которые имеют видимость добродетели, их невозможно разделить, пока вы не поставите на них отметки, которые отличают их друг от друга; в-третьих, мы исследуем, как можно побудить ум практиковать эту добродетель, как он может укрепить ее и по привычке сделать ее своей собственной.
То, что милосердие, являющееся самой гуманной из добродетелей, является тем, что лучше всего приличествует человеку, неизбежно является аксиомой не только среди нашей собственной секты, которая рассматривает человека как общественное животное, рожденное для блага всего общества, но даже среди тех философов, которые полностью отдают его удовольствиям и чьи слова и поступки не имеют иной цели, кроме их личной выгоды. Если человек, как они утверждают, стремится к тишине и покою, то какая добродетель более соответствует его природе, чем милосердие, которое любит мир и удерживает его от насилия? Теперь милосердие становится не кем иным, как королем или принцем; ибо великая власть славна и достойна восхищения только тогда, когда она благотворна; поскольку быть могущественным только для причинения вреда - это сила эпидемии. Только величие этого человека покоится на надежном фундаменте, который, как известно всем людям, в такой же степени на их стороне, в какой он выше их, о чьей бдительной заботе о безопасности каждого из них они получают ежедневные доказательства, при приближении которого они не разбегаются в ужасе, как если бы какое-то злое и опасное животное выскочило из своего логова, но стекаются к нему, как к яркому и дарующему здоровье солнечному свету. Они совершенно готовы броситься на мечи заговорщиков в его защиту, предложить свои тела, если его единственный путь к спасению должен состоять из трупов: они охраняют его сон ночными дежурствами, они окружают его и защищают его со всех сторон и подвергают себя опасностям, которые ему угрожают. Не без оснований нации и города соглашаются жертвовать своими жизнями и имуществом ради защиты и любви к своему королю всякий раз, когда этого требует безопасность их лидера; люди не ценят себя дешево, и они не безумны, когда столько тысяч предается мечу ради одного человека, и когда столькими смертями они спасают жизнь только одного человека, который нередко бывает старым и немощным. Точно так же, как всем телом управляет разум, и хотя тело намного больше и красивее, в то время как разум неосязаем и скрыт, и мы не уверены, где он спрятан, все же руки, ноги и глаза работают за него, кожа защищает его; по его приказу мы либо лежим неподвижно, либо беспокойно двигаемся; когда он дает слово, если это алчный хозяин, мы бороздим море в поисках наживы, или, если он честолюбив, мы сразу же суем правую руку в огонь, как Муций, или прыгаем в яму, как Муций. Курций, точно так же эта огромная толпа, окружающая одного человека, управляется его волей, его интеллектом, и она сломалась бы и обратилась в руины своей собственной силой, если бы. это не было подкреплено его мудростью.
IV.
Поэтому мужчины заботятся о собственной безопасности, когда они собирают огромные легионы в битве ради одного человека, когда они бросаются вперед и подставляют свою грудь под раны, опасаясь, что знамена их вождя будут отброшены назад. Он — узы, скрепляющие содружество воедино, он - дыхание жизни для всех тех тысяч, которые сами по себе стали бы просто обузой и источником грабежа, если бы этот руководящий ум был изъят: - 
Упчел только одно на уме, пока не умрет их царь,
Но когда он умирает, они беспорядочно разлетаются.
Такое несчастье положит конец миру в Риме, оно разрушит процветание этого великого народа; нация будет свободна от этой опасности до тех пор, пока она будет знать, как держать бразды правления: если она когда-нибудь порвет их или откажется заменить, если они упадут случайно, тогда это могучее целое, эта сложная структура правления разлетится на множество фрагментов, и последним днем римской империи будет тот, когда она забудет, как повиноваться. По этой причине нам не нужно удивляться, что принцев, королей и всех других защитников государства, каковы бы ни были их титулы, следует любить за пределами круга их ближайших родственников; ибо, поскольку здравомыслящие люди предпочитают интересы государства своим собственным, из этого следует, что тот, кто несет бремя государственных дел, должен быть им дороже, чем их собственные друзья. Действительно, император давным-давно так основательно отождествил себя с государством, что ни одно из них не могло быть разделено без ущерба для обоих, потому что одно требует власти, в то время как другое требует главы.
V.
Кажется, что мои рассуждения несколько отклонились от темы, но, клянусь Геркулесом, это действительно очень по существу. Ибо если, как мы можем заключить из сказанного, вы - душа государства, а государство - ваше тело, вы, я полагаю, поймете, насколько необходимо милосердие; ибо когда вы делаете вид, что щадите другого, на самом деле вы щадите себя. Поэтому вам следует щадить даже достойных порицания граждан, точно так же, как вы щадите слабые члены; и когда становится необходимым кровопускание, вы должны придерживать свою руку, чтобы не порезаться глубже, чем нужно. Поэтому милосердие, как я уже говорил ранее, естественно, подобает всему человечеству, но в особенности правителям, потому что в их случае ему есть что спасать, и оно проявляется в большем масштабе. Жестокость частного человека может принести лишь очень небольшой вред; но свирепость правителей - это война. Хотя между всеми добродетелями существует гармония, и никто не является лучше или благороднее другого, все же некоторые добродетели подходят некоторым людям лучше, чем другим. Великодушие подобает всем смертным, даже самым скромным из всех; ибо что может быть более великим или храбрым, чем противостоять несчастью? И все же эта добродетель великодушия занимает более широкое место в процветании и с большей пользой проявляется на судейском месте, чем в зале суда. С другой стороны, милосердие делает каждый дом, в который его впускают, счастливым и мирным; но хотя оно встречается реже, оно по этой причине еще более достойно восхищения во дворце. Что может быть более примечательным, чем то, что тот, чьему гневу можно потакать, не опасаясь последствий, чье решение, пусть даже и суровое, было бы одобрено даже теми, кто от него пострадает, кого никто не может прервать, и о ком действительно, если он придет в ярость, никто не посмеет просить пощады, должен обуздать себя и использовать свою власть лучше и спокойнее, размышляя: “Любой может нарушить закон, чтобы убить человека, никто, кроме меня, не может нарушить его, чтобы спасти его “? Высокое положение требует великого ума, ибо, если ум не поднимется до уровня своего положения и даже выше, он понизит свое положение и опустит его на землю; теперь свойство великого ума - быть спокойным и безмятежным и с презрением взирать на безобразия и оскорбления. Бушевать от страсти - женское дело; это удел диких зверей, и к тому же не самых благородных, - кусать и терзать поверженных. Слоны и львы проходят мимо тех, кого они сразили; закоренелость - это качество низменных животных. Свирепая и неумолимая ярость не подобает королю, потому что он не сохраняет своего превосходства над человеком, до уровня которого он опускается, предаваясь гневу; но если он дарует свои жизни и почести тем, кто находится в опасности и кто заслуживает их потерять, он делает то, что может сделать только абсолютный правитель; ибо жизнь может быть отнята даже у тех, кто выше нас по положению, но никогда не может быть дарована, кроме тех, кто ниже нас. Спасать человеческие жизни - привилегия самого высокого положения, которое никогда не заслуживает такого восхищения, как тогда, когда оно способно действовать подобно богам, по доброте которых в мир появляются как хорошие, так и плохие люди. Таким образом, принц, подражающий разуму бога, должен с удовольствием смотреть на некоторых из своих соотечественников, потому что они полезные и добрые люди, в то время как он должен позволить другим остаться, чтобы пополнить список; он должен быть доволен существованием первых и терпеть существование вторых.
VI.
Взгляните на этот город Рим, в котором самые широкие улицы забиваются всякий раз, когда что-либо останавливает толпы, которые непрестанно вливаются в них подобно бушующим потокам, в котором люди, устремляющиеся к трем театрам, требуют перекрытия дорог одновременно, в котором потребляются продукты всего мира, и подумайте, в какое безысходное запустение он превратился бы, если бы в нем остались только те, кого строгий судья оправдал. Как мало существует судей, которых не следовало бы осуждать по тем же законам, которыми они руководствуются? Как мало прокуроров сами по себе безупречны? Я полагаю также, что мало кто из людей менее готов даровать прощение, чем те, кому часто приходилось просить его самим. Все мы согрешили, кто глубже, чем другие, кто-то с определенной целью, кто-то либо под влиянием случайного импульса, либо ведомый порочностью других; некоторые из нас недостаточно храбро придерживались своих благих решений и потеряли свою невинность, хотя и неохотно и после борьбы; и мы не только согрешили, но и до самого конца нашей жизни будем продолжать грешить. Даже если есть кто-то, кто настолько тщательно очистил свой ум, что ничто в дальнейшем не может привести его в смятение или обмануть, все равно даже он достиг этого состояния невинности через грех.
VII.
Поскольку я упомянул о богах, я укажу наилучший образец, по которому принц может строить свою жизнь, - поступать со своими соотечественниками так, как он хотел бы, чтобы боги поступали с ним самим. Желательно ли тогда, чтобы боги не проявляли милосердия к грехам и ошибкам, и чтобы они жестоко преследовали нас до нашей гибели? В таком случае какой царь будет в безопасности? Чьи конечности не будут разорваны на части и собраны прорицателями? Если, с другой стороны, боги снисходительны и добры и не сразу мстят за преступления сильных мира сего ударами молнии, то разве не гораздо справедливее, чтобы человек, облеченный властью над другими людьми, проявлял свою власть в духе милосердия и размышлял о том, что прекраснее и приятнее для глаз в погожий тихий день, или когда все сотрясается от частых раскатов грома и когда молнии сверкают со всех сторон? И все же видимость мирного и конституционного правления такая же, как видимость спокойного и сверкающего неба. Жестокое правление беспорядочно и скрыто во тьме, и хотя все трясутся от ужаса при внезапных взрывах, даже тот, кто вызвал все эти беспорядки, не остается невредимым. Легче найти оправдания частным лицам, которые упрямо отстаивают свои права; возможно, они были обижены, и их гнев может быть вызван их обидами; кроме того, они боятся быть презираемыми, и не ответить на нанесенные им обиды выглядит скорее слабостью, чем милосердием; но тот, кто может легко отомстить за себя, если он пренебрегает этим, наверняка заслужит похвалу за доброту сердца. Те, кто родился в скромном положении, могут с большей свободой проявлять насилие, обращаться в суд, ввязываться в ссоры и потакать своим гневным страстям; даже удары мало что значат между двумя равными; но в случае с королем даже громкий шум и несдержанные разговоры неприличны.
VIII.
Вы считаете серьезным делом отнять у королей право на свободу слова, которым пользуются самые скромные люди. “Это, - скажете вы, - значит быть подданным, а не королем”. Разве вы не находите, что у нас есть власть, а у вас - подчинение? Ваше положение совершенно отличается от положения тех, кто прячется в толпе, которую они никогда не покидают, чьи добродетели не могут проявиться без долгой борьбы, а пороки окутаны мраком; слухи подхватывают ваши поступки и слова, и поэтому никто не должен так заботиться о своей репутации, как те, кто уверен, что она велика, какой бы она ни была, которую они, возможно, заслужили. Сколько есть вещей, которые вы, возможно, не сделаете, но которые, благодаря вам, мы можем сделать! Я могу без страха ходить один по любой части Рима, хотя меня не сопровождает товарищ, хотя в моем доме нет стражи, а на боку у меня нет меча. Ты должен жить вооруженным в мире, который ты поддерживаешь. Вы не можете отклониться от своего положения; оно окружает вас и следует за вами с могучей помпой, куда бы вы ни пошли. Это рабство, когда ты не можешь понизить свой ранг, относится к самому высокому положению из всех; и все же это бремя, которое ты разделяешь с богами. Они тоже крепко удерживаются на небесах, и спуститься вниз для них не более возможно, чем для вас безопасно; вы прикованы к своей высокой вершине. О наших передвижениях знают немногие; мы можем выйти, вернуться домой и переодеться так, чтобы это не стало достоянием гласности; но вы способны спрятаться не больше, чем солнце. Вас окружает яркий свет, взгляды всех обращены к нему. Вы думаете, что покидаете свой дом? нет, вы озаряете мир. Вы не можете говорить так, чтобы все народы повсюду не услышали ваш голос; вы не можете быть сердитым, не заставляя все дрожать, потому что вы не можете никого ударить, не содрогнувшись вокруг него. Точно так же, как молнии, когда они падают, подвергают опасности немногих людей, но ужасают всех, так и наказания, налагаемые великими властителями, пугают больше людей, чем вредят, и на то есть веские причины; ибо в случае с тем, чья власть абсолютна, люди думают не столько о том, что он сделал, сколько о том, что он может сделать. Добавьте к этому, что частные люди переносят несправедливость более покорно, потому что они уже терпели других; с другой стороны, безопасность королей более надежно основана на доброте, потому что частые наказания могут подавить ненависть немногих, но возбуждают ненависть всех. Король должен желать прощать, пока у него еще есть основания быть суровым; если он поступит иначе, точно так же, как срубленные деревья снова вырастают с бесчисленными ветвями, и многие виды сельскохозяйственных культур вырубаются для того, чтобы они росли гуще, так и жестокий король увеличивает число своих врагов, уничтожая их; ибо родители и дети тех, кто предан смерти, а также их родственники и друзья заступают место каждой жертвы.
IX.
Я хочу доказать истинность этого на примере вашей собственной семьи. Покойный император Август был мягким правителем, если при оценке его характера исходить из эпохи его правления; и все же он обратился к оружию, когда государство было поделено между триумвиратом. Когда ему было примерно столько же, сколько тебе, в конце двадцать второго года, он уже прятал кинжалы под одеждой своих друзей, он уже составлял заговор с целью убийства консула Марка Антония, он уже принимал участие в проскрипции. Но когда ему перевалило за шестьдесят и он жил в Галлии, до него дошли сведения, что Луций Цинна, скучный человек, замышлял против него заговор: заговор был предан одним из заговорщиков, который сообщил ему, где, когда и каким образом Цинна намеревался напасть на него. Август решил обезопасить себя от этого человека и приказал созвать совет из своих друзей. Он провел тревожную ночь, размышляя о том, что ему придется приговорить к смерти юношу благородного происхождения, который не был виновен ни в одном преступлении, кроме этого, и который был внуком Гнея Помпея. Он, который сидел за обедом и слышал, как господин Антониус зачитывал вслух свой указ о проскрипции, теперь не мог вынести смерти ни одного человека. Со стонами он продолжал время от времени издавать различные непоследовательные восклицания: “Что? неужели я позволю своему убийце разгуливать вольготно, пока меня терзают страхи? Разве не должен быть наказан человек, замысливший не просто убить, но фактически принести в жертву на алтаре” (ибо заговорщики намеревались напасть на него, когда он приносил жертву), “теперь, когда на суше и на море воцарился мир, та жизнь, к которой тщетно стремились столькие гражданские войны, которая прошла невредимой через столько сражений флотов и армий?”
Затем, после некоторого молчания, он говорил себе гораздо более громким и сердитым тоном, чем говорил Цинне: “Зачем ты живешь, если многим людям выгодно, чтобы ты умер? Неужели этим казням не будет конца? этому кровопролитию? Я фигура, созданная для молодых людей благородного происхождения, чтобы они точили свои мечи. Стоит ли жить, если так много людей должны погибнуть, чтобы я не потерял ее? Наконец его жена Ливия прервала его, сказав: “Ты последуешь совету женщины? Поступайте так, как поступают врачи, которые, когда обычные средства не помогают, пробуют их противоположности. До сих пор вы ничего не добились суровыми мерами: за Сальвидиеном последовал Лепид, за Лепидом - Мураена, за Мураеной - Цепион, а за Цепионом - Эгнатий, не говоря уже о других, за которых стыдно за то, что они осмелились совершить столь великое деяние. Теперь попробуйте, какой эффект произведет милосердие: помилуйте Луция Цинну. Он был обнаружен, теперь он не может причинить вам никакого вреда, и он может принести много пользы вашей репутации ”. Обрадованный тем, что нашел кого-то, кто поддержал его собственный взгляд на это дело, он поблагодарил жену, сразу же приказал своим друзьям, у которых он просил совета, сказать, что он не нуждается в их совете, и вызвал Цинну наедине. Приказав поставить второе кресло для Цинны, он отослал всех остальных из комнаты и сказал: “Первая просьба, которую я должен к вам обратиться, заключается в том, чтобы вы не перебивали меня, пока я говорю с вами; чтобы вы не кричали посреди моего обращения к вам; вам должно быть предоставлено время свободно высказаться в ответ на мой вопрос. Цинна, когда я нашел тебя во вражеском лагере, тебя, который не стал моим врагом, а фактически родился им, я спас тебе жизнь и вернул тебе все имущество твоего отца. Ты теперь так процветаешь и так богат, что многие из победившей партии завидуют тебе, побежденный: когда ты был кандидатом в священники, я обошел многих других, чьи родители служили со мной на войнах, и отдал это тебе; и теперь, после того как я так хорошо заслужил тебя, ты решил убить меня”. Когда при этих словах человек воскликнул, что он далеко не так безумен, Август ответил: “Ты не сдержал своего обещания, Цинна; между нами было условлено, что ты не должен прерывать меня. Я повторяю, вы готовитесь убить меня. ” Затем он рассказал ему о месте, именах своих сообщников, дне, способе, которым они договорились совершить преступление, и о том, кто из них должен был нанести смертельный удар. Когда он увидел, что взгляд Цинны устремлен в землю, и что он молчит уже не из-за соглашения, а из-за сознания своей вины, он спросил: “Каковы твои намерения при этом? неужели ты сам можешь стать императором? Римский народ, должно быть, действительно в плохом положении, если ничто, кроме моей жизни, не мешает тебе править им. Вы не можете даже сохранить достоинство своего собственного дома: недавно вы потерпели поражение в судебном разбирательстве из-за превосходящего влияния вольноотпущенника, и поэтому вы не можете найти более легкой задачи, чем призвать своих друзей сплотиться вокруг вас против цезаря. Ну же, если ты думаешь, что я один стою на пути твоего честолюбия, то выдержат ли Павел и Фабий Максим, Коссы и Сервилии и вся эта шайка знати, чьи имена не пустая выдумка, но чье происхождение действительно делает их знаменитыми, — выдержат ли они, чтобы ты правил ими?” Не желая заполнять большую часть этой книги повторением всей своей речи — ибо известно, что он говорил более двух часов, удлиняя это наказание, которое было единственным, которому он намеревался подвергнуть, — он наконец сказал: “Цинна, я дарую тебе жизнь во второй раз: если я даровал ее тебе до того, как ты был открытым врагом, то теперь ты тайный заговорщик и отцеубийца”. С этого дня давайте будем друзьями: давайте попробуем, кто из нас более искренен, я в том, что отдаю вам вашу жизнь, или вы в том, что обязаны своей жизнью мне ”. После этого он по собственной воле даровал ему должность консула, жалуясь на то, что тот не отважился предложить себя в качестве кандидата на этот пост, и с тех пор считал его своим самым благодарным и верным приверженцем. Цинна сделал императора своим единственным наследником, и больше никто никогда не устраивал против него никаких заговоров.
X.
Твой прапрадед щадил побежденных: ибо кем бы он мог править, если бы не пощадил их? Он набрал саллюстинов, коккеев, дейллиев и весь ближний круг своего двора из лагеря своих противников. Вскоре после этого его милосердие даровало ему Домиция, Мессалу, Асиния, Цицерона и весь цвет государства. Как долго он ждал смерти Лепида: в течение многих лет он позволял ему сохранять все знаки отличия королевской власти и не позволял возложить на себя должность верховного понтифекса до тех пор, пока Лепид не умрет; ибо он хотел, чтобы это называлось почетной должностью, а не добычей, отнятой у побежденного врага. Именно это милосердие позволило ему закончить свои дни в безопасности; именно это сделало его популярным и любимым, хотя он возложил руки на шею римлян, когда они еще не привыкли нести ярмо; это придает ему даже в наши дни такую репутацию, какой вряд ли кто-либо из правителей пользовался при жизни. “Мы верим, что он бог, и не только потому, что нам так велено. Мы заявляем, что Август был хорошим императором и что он был вполне достоин носить имя своего родителя только по той причине, что он даже не проявлял жестокости в отмщении за личные оскорбления, которые большинство принцев ощущают острее, чем реальные обиды; потому что он улыбался скандальным шуткам в свой адрес, потому что было очевидно, что он сам страдал, наказывая других, потому что он был настолько далек от того, чтобы предавать смерти даже тех, кого он обвинил в интрижке с его дочерью, что, когда они были изгнаны, он выдал им паспорта, позволяющие им путешествовать более безопасно. Когда вы знаете, что найдутся многие, кто примет вашу ссору на себя и попытается снискать ваше расположение убийством ваших врагов, вы действительно прощаете их, если не только даруете им жизнь, но и гарантируете, что они ее не потеряют.
XI.
Таким был Август, когда был стариком или когда старел: в юности он был поспешным и страстным и совершал многие поступки, о которых вспоминал с сожалением. Никто не осмелится сравнить правление блаженного Августа с мягкостью вашего собственного, даже если сравнить вашу молодость с его более чем зрелым возрастом: он был мягким и покладистым, но это было после того, как он окрасил море при Актинме римской кровью; после того, как он разбил и вражеский флот, и свой собственный на Сицилии; после холокоста в Перузии и проскрипций. Но я не называю милосердием то, что ты устал от жестокости; истинное милосердие, Цезарь, это то, что ты проявляешь, которое не началось с раскаяния в прошлой жестокости, на котором нет пятна, на котором никогда не проливалась кровь твоих соотечественников: это, в сочетании с неограниченной властью, демонстрирует истиннейший самоконтроль и всеобъемлющую любовь к роду человеческому как к самому себе, не развращенную никакими низменными желаниями, никакими экстравагантными идеями или каким-либо из плохих примеров бывших императоров, заставляющих их пытаться путем реального эксперимента, как это сделать. великую тиранию вам было бы позволено осуществлять над своими соотечественниками, но вы склоняетесь скорее к тому, чтобы притупить свой имперский меч. Ты, Цезарь, даровал нам благо сохранить наше государство свободным от кровопролития, и то, чем ты хвалишься, что ни в одной части мира не пролилось ни единой капли крови, тем более великодушно и чудесно, потому что никто никогда не держал в руках силу меча в более раннем возрасте. Таким образом, милосердие делает принцев более безопасными, а также более уважаемыми, и является славой империй, помимо того, что является их самым надежным средством сохранения. Почему законные монархи состарились на троне и передали свою власть своим детям и внукам, в то время как власть деспотических узурпаторов ненавистна и недолговечна? В чем разница между тираном и королем — ведь их внешние символы власти и их полномочия одинаковы, — за исключением того, что тираны находят удовольствие в жестокости, тогда как короли жестоки только по веским причинам и потому, что ничего не могут с этим поделать.
XII.
“Что же тогда, ” скажете вы, “ разве короли тоже не предают смерти людей?” Они это делают, но только тогда, когда эта мера рекомендована общественной выгодой: тираны наслаждаются жестокостью. Тиран отличается от царя делами, а не титулом: ибо старший Дионисий заслуживает предпочтения перед многими царями, и что может помешать нам назвать Луция Суллу тираном, поскольку он перестал убивать только потому, что у него больше не было врагов, которых можно было убивать? Хотя он сложил свою диктатуру и облачился в одежду частного лица, все же какой тиран когда-либо пил человеческую кровь с такой жадностью, как он, который приказал зарезать семь тысяч римских граждан и который, услышав крики стольких тысяч преданных мечу, когда он сидел в храме Беллоны, сказал охваченному ужасом сенату: “Давайте займемся нашим делом, отцы-призывники; всего лишь несколько нарушителей общественного спокойствия преданы смерти по моему приказу”. Говоря это, он не солгал: Сулле они действительно показались немногочисленными. Но мы поговорим о Сулле позже, когда подумаем, какой гнев нам следует испытывать по отношению к нашим врагам, во всяком случае, когда наши соотечественники, члены того же сообщества, что и мы, были оторваны от него и приняли название врагов: а пока, как я уже говорил, милосердие - это то, что проводит большое различие между царями и тиранами. Хотя каждый из них может быть в равной степени окружен вооруженными солдатами, тем не менее один использует свои войска для охраны мира в своем королевстве, другой использует их для подавления великой ненависти великим террором; и все же он не смотрит с каким-либо доверием на тех, в чьи руки он вверяет себя. Противоречивые страсти толкают его в противоположных направлениях: поскольку его ненавидят, потому что его боятся, он хочет, чтобы его боялись, потому что его ненавидят; и он действует в духе этого отвратительного стиха, который сбросил стольких людей с их тронов — 
“Что ж, пусть они ненавидят меня, если они тоже меня боятся!” — 
не зная, какими неистовыми становятся люди, когда их ненависть становится чрезмерной: ибо умеренное количество страха сдерживает людей, но постоянное и острое предчувствие худших пыток побуждает даже самых пресмыкающихся к поступкам безрассудной храбрости и не заставляет их колебаться ни перед чем. Точно так же веревка, набитая перьями, помешает диким зверям убежать: но если всадник начнет стрелять в них с другой стороны, они попытаются спастись бегством через то самое, что их напугало, и растопчут причину своей тревоги ногами. Никакое мужество не бывает так велико, как то, которое рождается из полного отчаяния. Чтобы подавлять людей террором, вы должны предоставить им определенную степень безопасности и позволить им увидеть, что им есть на что надеяться, а не чего бояться: в противном случае, если человек находится в равной опасности, независимо от того, сидит ли он неподвижно или предпринимает действия, он почувствует истинное удовольствие от риска своей жизнью и откажется от нее так легко, как если бы она была не его собственной.
XIII.
Спокойный и миролюбивый король доверяет своей страже, потому что он использует ее для обеспечения общей безопасности всех своих подданных, и его солдаты, которые видят, что безопасность государства зависит от их трудов, с радостью переносят тяжелейший труд и прославляются тем, что являются защитниками отца своей страны: в то время как вашего сурового и кровожадного тирана не должны любить даже его собственные янычары. Ни один человек не может ожидать добровольного и верного служения от тех, кого он использует как дыбу и топор, как орудия пыток и смерти, кому он отдает людей, как отдал бы их диким зверям. Ни один заключенный в суде не испытывает такой агонии и тревоги, как тиран; ибо, хотя он боится и богов, и людей, потому что они были свидетелями его преступлений и отомстят за них, он в то же время настолько привержен этому образу действий, что не в состоянии изменить его. Возможно, это самое худшее качество жестокости: человек должен продолжать проявлять его, и для него невозможно вернуться по своим следам и начать с лучшего пути; ибо преступления должны подкрепляться новыми преступлениями. Но кто может быть более несчастен, чем тот, кто действительно вынужден быть злодеем? Как сильно его следует жалеть: я имею в виду его самого, ибо другим было бы нечестиво жалеть человека, который использовал свою власть для убийств и опустошения, который вызвал недоверие ко всем дома и за границей, который боится тех самых солдат, к которым бежит в поисках безопасности, который не смеет полагаться на преданность своих друзей или привязанность своих детей; который всякий раз, когда он размышляет о том, что он сделал и что он собирается сделать, и вспоминает все преступления и мучения, которыми отягощена его совесть, часто должен бояться смерти, и все же он часто должен желать этого, потому что он, должно быть, еще более ненавистен самому себе, чем своим подданным. С другой стороны, тот, кто проявляет интерес ко всему государству, кто с большей или меньшей заботой следит за каждым его отделом, кто занимается всеми делами государства так же, как если бы это были его собственные, кто от природы склонен к мягким мерам и показывает, даже когда наказание в его интересах, насколько он не желает прибегать к суровым средствам правовой защиты; кто не испытывает гнева или диких чувств, но пользуется своей властью спокойно и благотворно, заботясь о том, чтобы даже его подчиненные офицеры пользовались популярностью у его соотечественников, кто считает свое счастье полным, если он сможет сделать нацию счастливой. разделяющий его процветание, вежливый в общении, легко доступный в чьем присутствии, который услужливо смотрит на своих подданных, который склонен выполнять все их разумные желания и не относится к их неразумным желаниям резко — такого принца любит, защищает и боготворит вся его империя. Люди говорят о таком человеке в частном порядке теми же словами, которые они используют публично: они стремятся создать семьи при его правлении и положить конец бездетности, которую общественные страдания ранее сделали всеобщей: каждый чувствует, что он действительно заслуживает того, чтобы его дети были благодарны ему за то, что он привел их в такой счастливый возраст. Такой принц находится в безопасности благодаря своему собственному благодеянию; он не нуждается в охране, их оружие служит ему просто украшением.
XIV.
В чем же тогда заключается его долг? Это долг хороших родителей, которые иногда добродушно ругают своих детей, иногда угрожают им, а иногда даже пороют их. Ни один мужчина в здравом уме не лишает наследства своего сына за его первый проступок, он не выносит ему такого сурового приговора, если только его терпение не истощено многими тяжкими обидами, если только он не боится, что его сын совершит что-то худшее, чем то, за что он его наказывает; прежде чем сделать это, он предпринимает множество попыток направить разум своего сына в правильное русло, пока он все еще колеблется между добром и злом и делает только первые шаги в разврате; только когда его положение безнадежно, он прибегает к этой крайней мере. Никто не требует, чтобы людей казнили до тех пор, пока ему не удастся их перевоспитать. То, что является обязанностью родителя, является также обязанностью принца, которого мы без лишней лести называем “Отцом нашей Страны”. Другие имена даются как почетные титулы: мы называли некоторых людей “Великими”, “Удачливыми" или “Августейшими" и таким образом удовлетворяли их страсть к величию, наделяя их всеми возможными достоинствами; но когда мы называем человека “Отцом своей Страны“, мы даем ему понять, что доверили ему отцовскую власть над нами, которая носит самый мягкий характер, поскольку отец заботится о своих детях и подчиняет свои собственные интересы их интересам. Проходит много времени, прежде чем отец отрежет член своего собственного тела: даже после того, как он его отрезал, он жаждет заменить его, и, отрезая его, он много и долго сокрушается и колеблется: ибо тот, кто быстро осуждает, недалек от желания осудить; а тот, кто наносит слишком суровое наказание, очень близок к тому, чтобы наказать несправедливо.
XV.
Насколько я помню, люди закололи на форуме своим почерком римского рыцаря по имени Трихо за то, что он забил своего сына до смерти плетьми: даже авторитет Августа Цезаря едва ли мог спасти его от разъяренных лап как отцов, так и сыновей: но все восхищались Тарием, который, узнав, что его сын замышляет отцеубийство, судил его, признал виновным и затем удовлетворился наказанием ссылкой, да еще в это приятное место ссылки, Марсель, где он выплачивал ему такое же ежегодное содержание, как и раньше. пока он был невиновен: результатом этого великодушия стало то, что даже в городе, где каждый злодей находит кого-то, кто его защитит, никто не сомневался, что он был справедливо осужден, поскольку даже отец, который не мог его ненавидеть, тем не менее осудил его. В этом же самом случае я приведу вам пример хорошего принца, которого вы можете сравнить с хорошим отцом. Тари, собираясь судить своего сына, пригласил Августа Цезаря помочь в его суде: Август пришел в его частный дом, сел рядом с отцом, принял участие в семейном совете другого человека и не сказал: “Нет, пусть он лучше придет в мой дом”, потому что, если бы он это сделал, суд проводил бы цезарь, а не отец. Когда дело было заслушано, после того, как все, что молодой человек привел в свою защиту, и все обвинения против него были тщательно обсуждены, император попросил, чтобы каждый человек написал свой приговор (вместо того, чтобы произносить его вслух), чтобы все они не могли последовать примеру Цезаря в вынесении приговора: затем, прежде чем были открыты таблички, он заявил, что если Тари, который был богатым человеком, сделает его своим наследником, он не примет завещание. Кто-то мог бы сказать: “Это свидетельствовало о его ничтожестве - бояться, что люди подумают, будто он осудил сына, чтобы самому унаследовать поместье”. Я придерживаюсь противоположного мнения — любой из нас должен иметь достаточную уверенность в собственной честности, чтобы защитить себя от клеветы, но правители должны прилагать большие усилия, чтобы избежать даже видимости зла. Он поклялся, что не примет эту собственность. В тот день Тари потерял двух наследников своего состояния, но Цезарь получил свободу выносить непредвзятое суждение: и когда он доказал, что его суровость была бескорыстной, а принц никогда не должен упускать из виду, он вынес приговор, согласно которому сын должен быть сослан в любое место, которое выберет отец. Он не приговорил его к мешку и змеям или к тюрьме, потому что думал не о том, кому он выносит приговор, а о том, с кем он заседает в суде: он сказал, что отец должен быть удовлетворен самой мягкой формой наказания для своего малолетнего сына, которого соблазнили на преступление, на которое он покушался так малодушно, что он был почти невиновен в нем, и что его следует удалить из Рима, с глаз его отца.
XVI.
Как достоин он был того, чтобы отцы пригласили его присоединиться к их семейным советам: как достоин стать сонаследником невинных детей! Это тот вид милосердия, который подобает принцу; куда бы он ни пошел, пусть он делает каждого более милосердным. В глазах короля никто не должен быть настолько презренным, чтобы не замечать, жив он или умирает: каким бы ни был его характер, он - часть империи. Давайте возьмем примеры для великих королевств из более мелких. Существует много форм королевской власти: принц правит своими подданными, отец - своими детьми, учитель - своими учеными, трибун или центурион - своими солдатами. Разве тот, кто постоянно наказывал своих детей, избивая их за самые незначительные провинности, не считался бы худшим из отцов? Кто более достоин давать гуманитарное образование: тот, кто живьем сдирает кожу со своих учеников, если у них слабая память или если их глаза не бегают быстро по строчкам во время чтения, или тот, кто предпочитает улучшать и наставлять их добрыми предупреждениями и моральным влиянием? Если трибун или центурион суров, он сделает людей дезертирами, и их нельзя винить за дезертирство. Никогда не следует управлять человеком более сурово и безжалостно, чем мы управляем бессловесными животными; однако опытный погонщик лошадей не испугает лошадь частыми ударами, потому что она станет робкой и злобной, если вы не успокоите ее похлопываниями и ласками. Точно так же охотник, как когда он учит щенков идти по следам диких животных, так и когда он использует собак, уже обученных выгонять их из логовищ и охотиться на них, не часто угрожает побить их, ибо, если он это сделает, он сломит их дух, сделает их глупыми и скрюченными от страха; хотя, с другой стороны, он не позволит им безудержно бродить и бродяжничать. То же самое относится и к тем, кто погоняет медлительный тягловый скот, который, хотя жестокое обращение и убожество являются их уделом с самого рождения, все же чрезмерной жестокостью может заставить отказаться от тяги.
XVII.
Ни одно существо не обладает большей волей, не требует более тщательного управления и не заслуживает большего снисхождения, чем человек. Что, в самом деле, может быть глупее, чем то, что мы должны краснеть, выказывая гнев против собак или вьючных животных, и все же желать, чтобы один человек подвергся самому отвратительному обращению со стороны другого? Мы не сердимся на болезни, но применяем к ним лекарства; но это также болезнь ума, и для нее требуются успокаивающие лекарства и врач, который совсем не сердится на своего пациента. Плохому врачу свойственно отчаиваться в излечении: тот, кому доверена забота о благополучии всех людей, должен действовать как хороший врач и не спешить терять надежду или заявлять, что симптомы смертельны: он должен бороться с пороками, противостоять им, упрекать одних в их недуге и обманывать других успокаивающим методом лечения, потому что он вылечит своего пациента быстрее и основательнее, если лекарства, которые он назначает, ускользнут от его внимания: правитель должен заботиться не только о выздоровлении своего народа. , но также и то, что их шрамы должны быть достойными уважения. Жестокие наказания не делают чести королю, ибо кто сомневается, что он способен их применить? но, с другой стороны, для него большая честь сдерживать свои силы, спасать многих от чужого гнева и никого не приносить в жертву своему собственному.
XVIII.
Мужчине делает честь держаться в разумных рамках в обращении со своими рабынями. Даже в случае с человеческим имуществом следует учитывать не то, насколько безнаказанно можно мучить его, а то, насколько такое обращение допускается природной добротой и справедливостью, которые побуждают нас проявлять доброту даже к военнопленным и рабам, купленным за определенную цену (насколько больше к свободнорожденным, респектабельным джентльменам?), и обращаться с ними не с презрительной жестокостью как с человеческим имуществом, а как с людьми несколько ниже нас по положению, которые были взяты под нашу защиту, а не приставлены к нам в качестве слуг. Рабам разрешено убегать и искать убежища у статуи бога, хотя законы допускают любое жестокое обращение с рабом, тем не менее, есть некоторые вещи, которые обычные законы жизни запрещают нам делать с человеком. Кто не ненавидит Ведия Поллиона даже больше, чем его собственные рабы, за то, что он откармливал своих миног человеческой кровью и приказывал бросать в свой пруд с рыбой или, скорее, со змеями тех, кто чем-либо его оскорбил? Этот человек заслуживал смерти тысячью смертей, как за то, что бросил своих рабов на съедение миногам, которых он сам собирался съесть, так и за то, что держал миног, чтобы таким образом их кормить. На жестоких хозяев с отвращением указывают во всех частях города, их ненавидят; злодеяния королей разыгрываются на более широком театре: их позор и непопулярность сохраняются веками; и все же насколько лучше было бы никогда не родиться, чем быть причисленным к тем, кто родился, чтобы причинить вред своей стране!
XIX.
Невозможно представить себе ничего более подобающего суверену, чем милосердие, каким бы титулом и правом он ни был наделен по отношению к своим согражданам. Чем больше его власть, тем прекраснее и достойнее восхищения он признает свое милосердие: ибо нет никаких причин, по которым власть должна причинять какой-либо вред, если только ею пользоваться в соответствии с законами природы. Сама природа придумала идею короля, как вы можете узнать от различных животных, и особенно от пчел, у которых королевская ячейка самая просторная и расположена в самой центральной и безопасной части улья; более того, он не выполняет никакой работы, а занимается тем, что поддерживает других в их работе. Если король теряется, весь рой рассеивается: они никогда не выносят присутствия более одного короля одновременно и выясняют, который из них лучше, заставляя их драться друг с другом; более того, король отличается более величественной внешностью, будучи и крупнее, и ярче окрашенным, чем другие пчелы. Однако самое замечательное различие заключается в следующем: пчелы очень свирепы и из-за своих размеров являются самыми драчливыми из созданий и оставляют свои жала в ранах, которые они наносят, но у самого короля жала нет: природа не желает, чтобы он был свирепым или стремился отомстить столь дорогой ценой, и поэтому лишила его оружия и обезоружила его ярость. Она предлагала его в качестве образца великим государям, поскольку привыкла практиковаться в мелочах и разбрасывать по всему миру крошечные модели самых огромных сооружений. Нам должно быть стыдно за то, что мы не извлекли урока поведения из этих маленьких созданий, ибо человек, обладающий гораздо большей способностью причинять вред, чем они, должен проявлять соответственно больший самоконтроль. Хотелось бы, чтобы люди были подчинены одному и тому же закону и чтобы их гнев уничтожал сам себя вместе со своим орудием, так что они могли нанести рану только один раз и не пользовались силой других для осуществления своей ненависти: ибо их ярость скоро ослабла бы, если бы она несла с собой собственное наказание, и они могли бы обуздать свое насилие только с риском смерти. Однако даже в таком виде никто не может применять его безопасно, потому что он должен испытывать столько страха, сколько надеется вызвать, он должен следить за каждым движением, и даже когда его враги не поднимают на него насильственных рук, он должен иметь в виду, что они замышляют сделать это, и у него не может быть ни минуты свободной от тревоги. Вынес бы кто-нибудь подобную жизнь, когда он мог бы наслаждаться привилегиями своего высокого положения ко всеобщей радости всех людей, никому не причиняя вреда, и именно по этой причине ему некого было бы бояться? ибо ошибочно полагать, что король может быть в безопасности в государстве, где от короля ничто не застраховано: он может купить жизнь, не беспокоясь за себя, только гарантируя то же самое своим подданным. Ему не нужно возводить высокие цитадели, взбираться на крутые холмы, срезать склоны гор и огораживать себя множеством линий стен и башен: милосердие обеспечит королю безопасность даже на открытой равнине. Единственное укрепление, которое невозможно взять штурмом, - это любовь его соотечественников. Что может быть более славным, чем жизнь, которая, как каждый спонтанно и без официального давления надеется, продлится долго? возбуждать страхи людей, а не их надежды, если чье-то здоровье немного пошатнется? знать, что никто не дорожит ничем настолько, чтобы не отдать это в обмен на здоровье своего суверена? “О, да не постигнет его зло!” - восклицали они. “Он должен жить ради себя самого, не только ради нас: его постоянные доказательства доброты сделали его принадлежащим государству, а не государство, принадлежащее ему”. Кто осмелится замышлять какую-либо опасность для такого короля? Кто бы не предпочел, если бы мог, держать несчастье подальше от того, при ком процветают справедливость, мир, порядочность, безопасность и заслуги, при ком государство богатеет изобилием всех благ и взирает на своего правителя в том же духе обожания и уважения, с которым мы взирали бы на бессмертных богов, если бы они позволили нам созерцать их так, как мы созерцаем его? Почему! разве тот человек не очень близок к богам, который действует подобно богу, и который милосерден, щедр и силен творить добро? Ваша цель и ваша гордость должны заключаться в том, чтобы вас считали лучшим, а также величайшим из людей.
XX.
Принц обычно наносит наказание по одной из двух причин: он хочет либо отстоять свои собственные права, либо права другого человека. Сначала я расскажу о случае, в котором он лично замешан, поскольку ему труднее действовать сдержанно, когда он действует под влиянием реальной боли, чем когда он делает это просто ради примера. Это лишнее в данном месте, чтобы напомнить ему, чтобы быть медленным, чтобы поверить в то, что он слышит, чтобы выведать правду, показать пользу невиновности, и учитывать, что доказывать, как много бизнес-судьи, как пленника; ибо эти соображения связаны со справедливостью, а не с снисхождение: то, что мы сейчас поощряю его, чтобы не потерять контроль над своими чувствами, когда он получает неповторимый травмы, и отказаться от наказания, если он, возможно, может сделать это с безопасностью, если не, чтобы смягчить тяжесть наказания, и, чтобы показать себя гораздо больше, не в силах простить обиды, нанесенные другим, чем те, которые сделал для себя: так же, как истинно добрый человек не тот, кто отдает то, что принадлежит другим, но тот, кто лишает себя того, что он дает другим, так что я не должен называть князя Клемента, который выглядел добродушно на неправильную сделал кто-то другой, но тот, кто остается равнодушным даже боль от травмы, кто понимает, как щедр он на одного, чья власть безгранична, чтобы позволить себе быть обижены, а что нет более благородного зрелища, чем у государя, который получил травмы, не мстил за это.
XXI.
Месть преследует две цели: она либо дает компенсацию человеку, которому было причинено зло, либо гарантирует его от растления в будущем. Принц слишком богат, чтобы нуждаться в компенсации, и его власть слишком очевидна, чтобы ему требовалось завоевывать репутацию могущественного человека, заставляя кого-либо страдать. Я имею в виду, когда на него нападают и ранят его подчиненные, потому что, если он видит тех, кто когда-то был ему равен, в положении ниже себя, он в достаточной степени отомщен. Царь может быть убит рабом, или змеей, или стрелой, но никто не может быть спасен, кроме того, кто больше того, кого он спасает. Поэтому тот, кто обладает силой дарить и отнимать жизнь, должен энергично использовать такой великий дар небес. Прежде всего, если он однажды обретет эту власть над теми, кто, как он знает, когда-то был наравне с ним, он завершит свою месть и сделает все, что ему нужно для наказания своего противника: ибо тот, кто обязан своей жизнью другому, должно быть, потерял ее, и тот, кто был низвергнут с небес и лежит у ног своего врага, а его королевство и его жизнь зависят от удовольствия другого, приумножает славу своего спасителя, если ему позволят жить, и гораздо больше повышает свою репутацию, оставаясь невредимым, чем если бы его убрали с дороги. В первом случае он остается вечным свидетельством доблести своего победителя, тогда как, если бы его возглавляли в триумфальной процессии, он вскоре скрылся бы из виду. Если, однако, его королевство также может быть безопасно оставлено в его руках и он сам заменен на троне, с которого он пал, такая мера придает огромный блеск тому, кто презирал брать что-либо от побежденного короля, кроме славы от того, что победил его. Сделать это - значит торжествовать даже над собственной победой и заявить, что ты не нашел среди побежденных ничего такого, на что стоило бы потратить время победителю. Что же касается его соотечественников, незнакомцев и людей среднего достатка, то он должен обращаться с ними тем менее сурово, что преодолеть их обходится гораздо дешевле. Кого-то вы были бы рады пощадить, против кого-то вы побрезговали бы отстаивать свои права и воздержались бы прикасаться к ним, как вы бы прикасались к маленьким насекомым, которые пачкают ваши руки, когда вы их давите; но в случае с людьми, к которым прикованы все взгляды, независимо от того, будут ли они пощажены или осуждены, вы должны воспользоваться возможностью широко заявить о своем милосердии.
XXII.
Давайте теперь перейдем к рассмотрению обид, причиненных другим, в отместку за которые закон преследует три цели, к которым хорошо бы стремиться и государю: они заключаются либо в том, что закон может исправить того, кого он наказывает, либо в том, что его наказание может сделать других людей лучше, либо в том, что, убрав плохих людей с дороги, остальные могут жить без страха. Вам легче исправить самих людей легким наказанием, потому что тот, у кого какая-то часть его состояния остается нетронутой, будет вести себя менее безрассудно; с другой стороны, никто не заботится о респектабельности после того, как он ее потерял: это разновидность безнаказанности, когда у него ничего не остается, что можно было бы отнять у наказания. Однако хорошей морали в государстве способствует то, что наказание должно применяться редко: ибо там, где грешников много, люди знакомятся с грехом, стыд меньше ощущается, когда его разделяют с несколькими товарищами-преступниками, а суровые приговоры, если их часто выносить, теряют влияние, составляющее их главную силу в качестве исправительных мер. Хороший король устанавливает хорошие стандарты морали в своем королевстве и изгоняет пороки, если он долго терпит их, не то чтобы он, казалось, поощрял их, но был очень неохотен и сильно страдал, когда его заставляли наказывать их. Милосердие государя даже заставляет людей стыдиться поступать неправильно, ибо наказание кажется гораздо более тяжким, когда его наносит милосердный человек.
XXIII.
Кроме того, вы обнаружите, что грехи, которые часто наказываются, часто совершаются. За пять лет твой отец зашил в мешки больше отцеубийц, чем мы слышали за все предыдущие столетия. До тех пор, пока величайшее из преступлений оставалось без какого-либо специального закона, дети гораздо более робко относились к его совершению. Наши мудрые предки, глубоко разбиравшиеся в человеческой природе, предпочитали не обращать внимания на это как на злодеяние, слишком великое, чтобы в него можно было поверить, и выходящее за рамки дерзости худшего преступника, вместо того чтобы учить людей, что это можно совершить, назначая за это наказание: следовательно, отцеубийцы были неизвестны до тех пор, пока против них не был принят закон, и наказание не указывало им путь к преступлению. Сыновняя привязанность вскоре угасла, ибо с тех пор мы видели больше людей, наказанных мешком, чем крестом. Там, где людей наказывают редко, невинность становится правилом и поощряется как общественное благо. Если государство считает себя невиновным, оно таковым и будет: оно будет еще больше сердиться на тех, кто портит общую простоту нравов, если увидит, что их немного. Поверьте мне, опасно показывать государству, насколько велико большинство плохих людей в нем.
XXIV.
Однажды в Сенате было внесено предложение отличать рабов от свободных людей по их одежде: тогда выяснилось, насколько опасно для наших рабов иметь возможность подсчитывать нашу численность. Будьте уверены, что то же самое произошло бы, если бы ничье преступление не было прощено: быстро обнаружится, насколько количество плохих людей превышает количество хороших. Многие казни столь же позорны для государя, как многие похороны для врача: тому, кто правит менее строго, лучше повиноваться. Человеческий разум от природы своеволен, не поддается на уговоры и противостоит авторитетам; он с большей готовностью следует за ними, чем за тем, чтобы его вели. Как хорошо воспитанными и резвыми лошадьми лучше всего управлять, ослабив поводья, так и милосердие порождает в умах людей спонтанное пристрастие к невинности, и публика считает, что за этим стоит понаблюдать. Следовательно, милосердие приносит больше пользы, чем строгость.
XXV.
Жестокость далека от того, чтобы быть человеческим пороком, и недостойна мягкого ума человека: это просто звериное безумие - получать удовольствие от крови и ран, отбрасывать человечность и превращаться в дикого лесного зверя. Скажи на милость, Александр, в чем разница между тем, чтобы бросить Лисимаха в логово льва и разорвать его плоть своими собственными зубами? это у тебя львиная пасть и львиная свирепость. Как бы ты обрадовался, если бы у тебя были когти вместо ногтей и челюсти, способные пожирать людей! Мы не ожидаем от вас, что ваша рука, верный убийца ваших лучших друзей, вернет кому-либо здоровье; или что ваш гордый дух, этот неисчерпаемый источник зла для всех народов, будет удовлетворен чем-либо, кроме крови и резни: мы скорее называем милосердием то, что ваш друг выбрал человека своим мясником. Причина, по которой жестокость является самым ненавистным из всех пороков, заключается в том, что она выходит сначала за обычные пределы, а затем и за пределы человечности; что она изобретает новые виды наказаний, призывает изобретательность на помощь в изобретении приспособлений для изменения и продления пыток людей и получает удовольствие от их страданий: эта проклятая болезнь ума достигает высшей степени безумия, когда сама жестокость превращается в удовольствие, а акт убийства человека становится наслаждением. Такой правитель вскоре низвергается со своего трона; в один прекрасный день на его жизнь покушаются ядом, а на следующий - мечом; он подвергается стольким опасностям, сколько есть людей, для которых он опасен, и иногда он погибает в результате заговоров отдельных лиц, а в другие - в результате всеобщего восстания. Целые сообщества не побуждаются к действию незначительными нападениями на частных лиц; но жестокость, которая приобретает более широкий размах и от которой никто не застрахован, становится целью для оружия всех людей. Очень маленькие змеи ускользают от нашего внимания, и вся страна не объединяется, чтобы уничтожить их; но когда одна из них превышает обычные размеры и вырастает в чудовище, когда она отравляет фонтаны своей слюной, выжигает траву своим дыханием и сеет разрушения везде, где ползает, мы стреляем в нее из военных машин. Незначительные пороки могут обмануть нас и ускользнуть от нашего наблюдения, но мы препоясываем свои чресла, чтобы напасть на великие. Один больной человек даже не тревожит дом, в котором он лежит; но когда частые смерти показывают, что чума свирепствует, раздается всеобщий крик, люди обращаются в бегство и гневно потрясают кулаками перед самими богами. Если пожар вспыхивает под одной крышей, семья и соседи заливают его водой; но широкий пожар, охвативший много домов, должен быть потушен под развалинами целого квартала города.
XXVI.
Жестокость даже частных лиц иногда мстила их рабам, несмотря на уверенность в том, что они будут распяты: целые королевства и нации, угнетаемые тиранами или находящиеся под их угрозой, пытались их уничтожить. Иногда их собственные стражники поднимали восстание и использовали против своего хозяина весь обман, вероломство и свирепость, которым они научились у него. Чего, в самом деле, он может ожидать от тех, кого он научил быть злыми? Плохой человек недолго будет послушным и не будет делать столько зла, сколько ему прикажут. Но даже если тиран может быть жесток, находясь в безопасности, каким жалким должно быть его королевство: оно должно выглядеть как город, взятый штурмом, как некая ужасная сцена всеобщей паники. Повсюду горе, тревога, беспорядок; люди боятся даже собственных удовольствий; они не могут даже безопасно пообедать друг с другом, когда им приходится следить за своими языками, даже когда они пьют, и они не могут безопасно посещать публичные представления, когда доносчики готовы найти в их поведении основания для их импичмента. Хотя зрелища обойдутся в огромные деньги, с королевским великолепием и участием всемирно известных артистов, но кому какое дело до развлечений, когда он в тюрьме? О боги! какая это жалкая жизнь - убивать и свирепствовать, наслаждаться звоном цепей и отрубать головы своим соотечественникам, заставлять кровь течь рекой повсюду, куда бы ты ни пошел, наводить ужас на людей и заставлять их убегать с глаз долой! Это то, что произошло бы, если бы медведи или львы были нашими хозяевами, если бы змеям и всем самым ядовитым существам была дана власть над нами. Даже эти животные, лишенные разума и обвиняемые нами в жестокой свирепости, щадят себе подобных, и сами дикие звери уважают собственное подобие; но ярость тиранов не останавливается даже на их собственных родственниках, и они одинаково обращаются с друзьями и незнакомцами, становясь тем более жестокими, чем больше потакают своим страстям. Незаметно он переходит от убийства отдельных людей к разорению наций и считает признаком власти поджигание крыш и разорение древних городов; он считает недостойным императора приказывать казнить только одного или двух человек и думает, что его жестокость неоправданно ограничена, если целые отряды негодяев не отправляются на казнь вместе. Истинное счастье, с другой стороны, состоит в том, чтобы спасти жизни многих людей, отозвать их от самых врат смерти и быть настолько милосердными, чтобы заслужить гражданскую корону. Нет более достойного и подобающего званию принца украшения, чем эта корона “за спасение жизней сограждан": не трофеи, вырванные у побежденного врага, не колесницы, залитые кровью их свирепого владельца, не трофеи, захваченные на войне. Эта сила, спасающая человеческие жизни толпам и нациям, подобна богу: сила масштабной и неизбирательной резни - это сила падения и пожарища.
Книга II
Я.
Меня особенно побудило написать о милосердии, Нерон Цезарь, одно твое высказывание, которое, помнится, я слышал с восхищением и которое впоследствии рассказывал другим: благородное высказывание, свидетельствующее о великом уме и великой мягкости, которое внезапно вырвалось у тебя без всякого умысла и не предназначалось ни для чьих ушей, кроме твоих собственных, и которое показало конфликт, бушевавший между твоей природной добротой и твоими императорскими обязанностями. Ваш префект Бурр, превосходный человек, рожденный для того, чтобы быть слугой такого императора, как вы, собирался приказать казнить двух разбойников и настаивал, чтобы вы написали их имена и основания, на которых они должны быть казнены: это часто откладывалось, и он настаивал, чтобы это было сделано именно тогда. Когда он неохотно достал документ и вложил его в ваши столь же неохотные руки, вы воскликнули: “Лучше бы я никогда не учила буквы!” О, какая речь, как достойна быть услышанной всеми народами, как теми, кто живет в пределах Римской империи, так и теми, кто пользуется спорной независимостью на ее границах, и теми, кто волей или делом борется против этого! Это речь, которая должна быть произнесена перед собранием всего человечества, словам которой все короли и принцы должны поклясться повиноваться: речь, достойная дней человеческой невинности и достойная вернуть тот золотой век. Теперь, по правде говоря, мы все должны согласиться любить праведность и доброту; алчность, которая является корнем всего зла, должна быть изгнана, благочестие и добродетель, добросовестность и скромность должны возобновить свое прерванное господство, а пороки, которые так долго и так постыдно правили нами, должны, наконец, уступить место эпохе счастья и чистоты.
II.
В значительной степени, Цезарь, мы можем надеяться, что это сбудется. Позвольте вашей доброте сердца постепенно распространиться по всей империи, и все ее части будут формироваться по вашему подобию. Хорошее здоровье передается от головы ко всем членам тела: все они либо бодры и выпрямлены, либо вялыи и поникли, в зависимости от того, расцветает или увядает их руководящий дух. И римляне, и союзники окажутся достойными этой вашей доброты, и добрая нравственность вернется во весь мир: вашим рукам везде будет меньше работы. Позвольте мне несколько остановиться на этом вашем высказывании не потому, что это приятная тема для ваших ушей (на самом деле, это не в моих правилах; я скорее оскорблю вас, сказав правду, чем снискаю расположение лестью). В чем же тогда моя причина? К тому же желая, что вы должны быть знакомы по возможности своими добрыми делами и добрыми словами, с тем, что сейчас неискушенный импульс может перерасти в созрело решение, я помню, что много, но одиозных высказываний стали частью жизни человека и знакомы в мужской рот, такой, как отмечается, “Пусть ненавидят меня, при условии, что они боятся меня,” что такой греческий стих, έμοϋ θαυουτος γαϊα μιχθητω πυρί, в котором человек заявок Земля погибнет в пламени, после того как он умер, и другие подобного рода. Я не знаю, как это происходит, но, несомненно, человеческой изобретательности, кажется, было легче найти выразительное и пламенное выражение для чудовищных и циничных чувств: до сих пор я никогда не слышал ни одного энергичного высказывания от хорошего и мягкого человека. Каков же тогда итог всего этого? Дело в том, что, хотя и редко и против своей воли, и после долгих колебаний, вы иногда все же должны писать то, что заставило вас возненавидеть ваши письма, но вы должны делать это с большими колебаниями и после многих отсрочек, как вы делаете сейчас.
III.
Но чтобы правдоподобное слово “милосердие” иногда не вводило нас в заблуждение и не приводило к противоположной крайности, давайте рассмотрим, что такое милосердие, каковы его качества и в каких пределах оно ограничено. Милосердие - это “удержание ума от мести, когда это в его силах отомстить за себя”, или это “мягкость, проявляемая могущественным человеком при назначении наказания более слабому”. Безопаснее иметь более одного определения, поскольку одно может не охватывать весь предмет и, так сказать, утратить свою причину: милосердие, следовательно, также можно назвать тенденцией к мягкости при назначении наказания. Можно обнаружить определенные несоответствия в определении, которое ближе к истине, чем все остальные, которое заключается в том, чтобы называть милосердие “самоограничением, которое освобождает от некоторой части штрафа, который оно заслуживает получить и который ему причитается”. На это возразят, что ни одна добродетель никогда не дает человеку меньше, чем ему причитается. Однако все люди понимают, что милосердие состоит в том, чтобы избежать наказания, которое могло бы быть справедливо назначено.
IV.
Неученые думают, что ее противоположность - строгость, но ни одна добродетель не является противоположностью другой добродетели. Что же тогда противоположно милосердию? Жестокость: это не что иное, как упорство в применении наказаний. “Но, - скажете вы, - некоторые люди не требуют наказаний и тем не менее жестоки, как, например, те, кто убивает встречных незнакомцев не для того, чтобы ограбить их, а ради убийства, и люди, которые не довольствуются убийством, а убивают с помощью жестоких пыток, как знаменитый Бюзинг и Прокруст, и пираты, которые пороют своих пленников и сжигают их заживо”. Это кажется жестокостью: но поскольку это не результат мести (поскольку оно не было причинено вреда) и не вызвано каким-либо проступком (поскольку ему не предшествовало никакое преступление), оно не подпадает под наше определение, которое ограничивалось “расточительностью при назначении наказания за правонарушение”. Мы можем сказать, что это не жестокость, а свирепость, которая находит удовольствие в дикости; или мы можем назвать это безумием; ибо безумие бывает разных видов, и нет более истинного безумия, чем то, которое сводится к убийству и калечению людей. Поэтому я буду называть жестокими тех людей, у которых есть причина для наказания, но которые наказывают без меры, как Фаларис, который, как говорят, не пытал невинных людей, но пытал преступников с бесчеловечной и невероятной жестокостью. Мы можем избежать путаницы, определив жестокость как “склонность ума к суровым мерам”. Милосердие отталкивает жестокость и приказывает ей быть подальше от нее: со строгостью она находится в дружеских отношениях.
На этом этапе полезно выяснить, что такое жалость; ибо многие восхваляют ее как добродетель и говорят, что хороший человек полон жалости. Это тоже болезнь ума. И то, и другое близко к милосердию и к строгости, и того и другого следует избегать, чтобы под именем строгости мы не впали в жестокость, а под именем милосердия - в жалость. Совершить последнюю ошибку менее опасно, но и та, и другая уводят нас одинаково далеко от истины.
V.
Подобно тому, как религия почитает богов, но они обесчещены суевериями, так и все добрые люди будут проявлять милосердие и кротость, но будут избегать жалости, которая является пороком, присущим слабым умам, которые не могут выносить вида чужих страданий. Поэтому чаще всего это встречается у худших людей; есть старые женщины и девушки, на которых действуют слезы величайших преступников, и которые, если бы могли, выпустили бы их из тюрьмы. Жалость рассматривает несчастья человека и не задумывается о том, чем они вызваны: милосердие сочетается с разумом. Я знаю, что доктрина стоиков непопулярна среди невежд как чрезмерно суровая и вовсе не способная дать королям и принцам дельный совет; ее порицают, потому что она провозглашает, что мудрый человек не знает, как испытывать жалость или даровать прощение. Эти доктрины, взятые по отдельности, действительно отвратительны, поскольку, по-видимому, не дают людям никакой надежды исправить свои ошибки, но требуют наказания за каждый промах. Если бы это было правдой, то как может быть истинной мудростью призывать нас отбросить человеческие чувства и исключить нас из взаимопомощи, этого самого надежного убежища от нападений Фортуны? Но ни одна философская школа не является более мягкой и благожелательной, ни одна не полна большей любви к человеку и не стремится больше способствовать всеобщему счастью, поскольку ее принципы заключаются в том, чтобы служить другим и помогать им, а также учитывать интересы каждого и всех, а не самой по себе, в одиночку. Жалость - это расстройство ума, вызванное видом страданий других людей, или это печаль, вызванная злом, от которого, по его мнению, незаслуженно страдают другие; но мудрого человека не может затронуть никакое расстройство: его ум спокоен, и ничто не может случиться, чтобы взбудоражить его. Более того, ничто так не подходит человеку, как великодушие, но великодушие не может сосуществовать с печалью. Горе переполняет умы людей, подавляет их, сжимает их: теперь этого не может случиться с мудрым человеком даже в его величайших несчастьях, но он победит гнев Фортуны и восторжествует над ней: он всегда сохранит то же спокойное, невозмутимое выражение лица, которого он никогда не смог бы сделать, будь он доступен горю.
VI.
Добавьте к этому, что мудрый человек заботится о будущем и всегда имеет наготове четкий план действий: однако ничто ясное и верное не может проистекать из потревоженного источника. Скорбь мешает пересмотреть положение дел, изобрести полезные способы, избежать опасных путей и взвесить достоинства честных людей: поэтому мудрый человек не будет испытывать жалости, потому что это не может случиться с человеком, если его ум не потревожен. Он с готовностью и благородством сделает все, что обычно делают те, кто испытывает сострадание; он осушит слезы других, но не примешает к ним свои собственные; он протянет руку потерпевшему кораблекрушение моряку, окажет гостеприимство изгнаннику и подаст милостыню нуждающимся — не в оскорбительной манере, в которой большинство тех, кто хочет прослыть мягкосердечными, бросают свои щедроты тем, кому помогают, и уклоняются от их прикосновения, но как один человек дал бы другому что-то из обычных запасов — он вернет детей их плачущим матерям, ослабит цепи пленника, освободит гладиатора от его оков и даже похоронит тело преступника, но все это он совершит со спокойным умом и неизменным выражением лица. Таким образом, мудрый человек не будет жалеть людей, но будет помогать им и быть полезным им, видя, что он рожден для того, чтобы помогать всем людям и приносить общественную пользу, частью которой он наделит каждого. Он даже дарует пропорциональную часть своей щедрости тем страдальцам, которые заслуживают порицания и исправления; но он гораздо охотнее поможет тем, чьи беды вызваны несчастьем. Всякий раз, когда у него будет возможность, он будет вставать между Фортуной и ее жертвами: ибо какое лучшее применение он может найти своему богатству или своей силе, чем восстанавливать то, что разрушил случай? Он не проявит и не почувствует никакого отвращения к тому, что у человека иссохшие ноги или дряблая морщинистая кожа, или что он опирает свое престарелое тело на посох; но он будет делать добро тем, кто этого заслуживает, и будет, подобно богу, благосклонно взирать на всех, кто в беде. Жалость граничит со страданием: она частично состоит из него и частично проистекает из него. Вы знаете, что глаза, должно быть, слабые, если они наполняются слезотечением при виде чужой затуманенности, точно так же, как не настоящее веселье, а истерия заставляет людей смеяться, потому что смеются другие, и зевать всякий раз, когда другие разевают рот: жалость - дефект ума людей, на которых необычайно влияют страдания, и тот, кто требует от мудрого человека проявлять ее, недалек от того, чтобы требовать от него стенаний, когда хоронят незнакомцев.
VII.
Но почему бы ему не помиловать? Давайте разберемся с точным определением этого другого скользкого вопроса, истинной природы прощения, и тогда мы поймем, что мудрый человек не должен его даровать. Помилование - это снятие заслуженного наказания. Причины, по которым мудрый человек не должен предоставлять это прощение, подробно излагаются теми, кому этот вопрос специально задан: я скажу кратко, как будто меня не касается решение этого вопроса: “Человек дарует прощение тому, кого он должен наказать: теперь мудрый человек не делает ничего, чего он не должен делать, и не упускает ничего из того, что он должен делать: следовательно, он не отменяет никакого наказания, которое он должен налагать. Но мудрый человек более благородным образом дарует вам то, что вы хотите получить через прощение, ибо он сделает вам скидку, учтет ваши интересы и исправит ваши дурные привычки: он будет действовать так, как если бы он прощал вас, но, тем не менее, он не простит вас, потому что тот, кто прощает, признает, что, поступая так, он пренебрег частью своего долга. Он накажет только некоторых людей, сделав им выговор, и не будет налагать дальнейшего наказания, если сочтет, что они достигли возраста, допускающего исправление: некоторых людей, которые, несомненно, замешаны в одиозном обвинении, он оправдает, потому что они были обманом вовлечены в совершение преступления или не были трезвы, когда совершили преступление, в котором их обвиняют; он позволит своим врагам уйти невредимыми, иногда даже со словами похвалы, если они взяли в руки оружие, чтобы защитить свою честь, свои заветы с другими людьми, свою свободу или на любой другой почетной почве. Все эти поступки совершаются из милосердия, а не из прощения. Милосердие свободно принимать любое решение, какое ему заблагорассудится: оно выносит свое решение не в соответствии с каким-либо законом, а в соответствии со справедливостью и добротой: оно может оправдать подсудимого или наложить любой ущерб, какой ей заблагорассудится. Она делает все это не так, как если бы она делала меньше, чем требует справедливость, а так, как если бы она придерживалась наиболее справедливого из возможных путей. С другой стороны, помиловать - это не значит наказать человека, которого, по вашему мнению, следует наказать; помилование - это смягчение наказания, которое должно быть применено. Первое преимущество милосердия перед ним в том, что оно не говорит тем, кого отпускает, что они должны были пострадать : оно более полное, более благородное, чем прощение ”.
На мой взгляд, это всего лишь спор о словах, и мы согласны в самом деле. Мудрый человек смягчит многие наказания и спасет многих нечестивых, но чье нечестие не является неизлечимым. Он будет действовать подобно хорошим земледельцам, которые не только выращивают прямые и высокие деревья, но и применяют подпорки для выпрямления тех, которые стали кривыми по различным причинам; они обрезают одни, чтобы пышность их ветвей не препятствовала их росту вверх, они ухаживают за теми, которые ослабли из-за того, что были посажены в неподходящем месте, и они дают воздух тем, которые затенены листвой других. Мудрый человек увидит несколько методов лечения, подходящих для нескольких предрасположенностей, и как то, что искривлено, может быть исправлено . . . .
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ

Перевод Обри Стюарта
Диалог О жизни Беаты был написан около 58 года нашей эры и предназначался для старшего брата Сенеки Галлиона. Она разделена на 28 глав, в которых представлены наиболее зрелые моральные мысли Сенеки, поскольку он утверждает, что стремление к счастью – это стремление к разуму, который подразумевает не только использование логики, но и понимание процессов природы.
Как и во многих других своих работах, Сенека согласен со стоической доктриной, утверждающей, что Природа есть Разум (логос) и что люди должны использовать свои способности разума, чтобы жить в гармонии с природой и таким образом достичь счастья. По его словам: “Я следую природе; здравый смысл заключается не в том, чтобы отклоняться от нее, а в том, чтобы формироваться в соответствии с ее законом и примером”. Сенека предлагает следовать логической последовательности в этом подходе, начиная с определения целей, которых человек хочет достичь. В процессе принятия решений он отвергает пути масс (“самые проторенные и часто посещаемые пути - самые обманчивые”), поскольку люди “охотнее доверяют другим, чем судят сами”, а “ошибка, которая передавалась из рук в руки, в конечном итоге вовлекает нас и приводит к нашему разрушению”.
Сенека представляет мораль, основанную на презрении к удовольствиям: “удовольствие - это нечто низменное, раболепное, слабое и тленное”. Но он признает, что существуют приемлемые удовольствия: “спокойные, умеренные, почти вялые и подавленные, едва заметные”, связанные с поведением мудрого человека. Следовательно, достижение счастья действительно возможно только путем следования Добродетели, которая “подобно хорошему солдату смиряется с ранами, считает свои шрамы и, пронзенная дротиками перед смертью, все же будет обожать генерала, за которого она пала”, потому что “никто не может жить весело, не живя достойно”. Таким образом, Сенека проводит различие между твердыми или труднодоступными добродетелями и добродетелями мягкими или более легкими для практики, потому что “нет добродетели без усилий”. К числу трудных относятся терпение, сила духа и настойчивость, а к числу легких - щедрость, воздержанность и кротость.

“Псевдо-Сенека” — римский бюст, найденный в Геркулануме
Содержание
Предисловие
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII

Предисловие
Я мало что могу сказать в качестве предисловия к “Малым диалогам” Сенеки, чего я еще не высказал в своем предисловии к “De Benficiis”, за исключением того, что "Малые диалоги" кажутся мне написанными в более мрачном ключе, чем "De Benficiis" или "De Clementia", и, вероятно, были написаны в то время, когда автор уже начал испытывать неблагодарность своего императорского ученика. Некоторые диалоги датированы Корсикой, местом ссылки Сенеки, которое он, похоже, находил особенно неудобным, хотя он отмечает, что есть люди, которые живут там по собственному выбору. Тем не менее, какими бы скорбными они ни были по тону, эти Диалоги имеют определенную ценность, потому что они учат нас тому, что подразумевалось под философией стоиков во времена Двенадцати Цезарей.
Я должен только добавить, что ценность моей работы существенно возросла благодаря доброте преподобного профессора Дж.Э.Б. Майора, который был настолько любезен, что прочитал и исправил почти все корректурные листы этого тома.

Обри Стюарт
Лондон, 1889 г.
Я
Все люди, брат Галлион, желают жить счастливо, но тупы в понимании того, что именно делает жизнь счастливой; и достичь счастья настолько нелегко, что чем усерднее человек борется за его достижение, тем дальше он отходит от него, если выбирает неверный путь; ибо, поскольку он ведет в противоположном направлении, сама его быстрота уносит его все дальше. Поэтому мы должны сначала четко определить, к чему мы стремимся; затем мы должны обдумать, каким путем мы можем быстрее всего достичь этого, поскольку на самом нашем пути, при условии, что он будет совершен в правильном направлении, мы узнаем, какого прогресса мы добиваемся каждый день и насколько ближе мы к цели, к которой побуждают нас наши естественные желания. Но до тех пор, пока мы блуждаем наугад, не следуя никаким указаниям, кроме криков и нестройных воплей тех, кто приглашает нас двигаться в разных направлениях, наша короткая жизнь будет потрачена впустую в бесполезных блужданиях, даже если мы будем трудиться день и ночь, чтобы добиться хорошего понимания. Поэтому давайте не будем решать, куда нам следует стремиться и каким путем, без совета какого-нибудь опытного человека, исследовавшего регион, в который мы собираемся вступить, потому что это путешествие не зависит от тех же условий, что и другие; ибо в них некоторые отчетливо понятые тропы и расспросы туземцев не позволяют нам сбиться с пути, но здесь наиболее проторенные и часто посещаемые тропы - это те, которые больше всего сбивают нас с пути. Поэтому нет ничего важнее, чем то, чтобы мы, подобно овцам, не следовали за стадом, которое ушло перед нами, и таким образом шли не туда, куда следовало бы нам, а туда, куда идут остальные. Ничто не приводит нас к большим неприятностям, чем наше подчинение распространенным слухам и наша привычка думать, что лучше всего то, что чаще всего воспринимается как таковое, принимать множество подделок за истинно хорошие вещи и жить не разумом, а подражанием другим. Это причина тех огромных куч, в которые люди бросаются до тех пор, пока их не нагромождают друг на друга. В большом скоплении людей, когда толпа давит сама на себя, никто не может упасть, не потянув за собой кого-нибудь другого, и те, кто идет впереди, вызывают гибель тех, кто следует за ними. Вы можете наблюдать то же самое в человеческой жизни: никто не может просто пойти не так сам по себе, но он должен стать одновременно причиной и советчиком неправильных поступков другого человека. Вредно следовать за теми, кто идет впереди нас, и поскольку каждый предпочитал верить другому, чем формировать свое собственное мнение, мы никогда не выносим обдуманного суждения о жизни, но какая-нибудь традиционная ошибка всегда запутывает нас и приводит к гибели, и мы погибаем, потому что следуем примерам других людей: мы могли бы излечиться от этого, если бы отделились от стада; но как бы то ни было, толпа готова бороться против разума в защиту своей собственной ошибки. Следовательно, происходит то же самое, что и при выборах, когда, когда переменчивый ветерок народной благосклонности меняет направление, на тех, кто был избран консулами и преторами, с восхищением смотрят те самые люди, которые сделали их таковыми. То, что мы все должны одобрять и не одобрять одни и те же вещи, является целью любого решения, принимаемого в соответствии с мнением большинства.
II
Когда мы размышляем о счастливой жизни, вы не можете ответить мне так, как будто после разделения Палаты представителей: “У этой точки зрения больше всего сторонников”, потому что именно по этой причине она хуже из двух: дела у человечества обстоят не настолько хорошо, чтобы большинство должно предпочесть лучший курс: чем больше людей что-то делают, тем хуже, вероятно, будет. Поэтому давайте зададимся вопросом не о том, что делается чаще всего, а о том, что для нас лучше всего делать и что приведет нас к обладанию вечным счастьем, а не о том, что одобряется вульгарными, наихудшими из возможных выразителей истины. Под "вульгарными” я подразумеваю как тех, кто носит шерстяные плащи, так и тех, кто носит короны; ибо я не обращаю внимания на цвет одежды, которой они покрыты; я не доверяю своим глазам в том, что они говорят мне, что такое человек: у меня есть лучший и более надежный свет, с помощью которого я могу отличить истину от лжи: пусть разум выяснит, что полезно для ума. Если человек когда-нибудь позволит своему разуму немного передохнуть и получит досуг для общения с самим собой, в каких истинах он признается самому себе после того, как подвергнется пыткам со стороны собственного "я"! Он скажет: “Что бы я до сих пор ни сделал, я хотел бы, чтобы это было отменено; когда я думаю о том, что я сказал, я завидую глупым людям: кажется, что все, к чему я стремился, было тем, о чем молились бы мои враги, чтобы это случилось со мной: боже милостивый, насколько более терпимым кажется то, чего я боялся, чем то, чего я желал. Я враждовал со многими людьми и превратил свою неприязнь к ним в дружбу, если дружба может существовать между плохими людьми: и все же я еще не примирился с самим собой: ”Я изо всех сил старался возвыситься над обычным стадом и проявить в себе какой-нибудь талант: чего я добился, кроме того, что сделал себя мишенью для стрел моих врагов и показал тем, кто ненавидит меня, куда меня ранить? Видишь ли ты тех, кто восхваляет твое красноречие, кто жаждет твоего богатства, кто добивается твоего расположения или кто превозносит твою власть? Все они либо являются, либо, что одно и то же, могут быть вашими врагами: число тех, кто завидует вам, столь же велико, как и число тех, кто восхищается вами; почему бы мне скорее не искать что-то хорошее, что я могу использовать и чувствовать, а не то, что я могу показать? эти хорошие вещи, на которые люди с удивлением взирают, на которые они толпятся, чтобы посмотреть, на которые один указывает другому с безмолвным восхищением, внешне великолепны, но внутри несут несчастье тем, кто ими обладает”.
III
Давайте поищем какое-нибудь благословение, которое не просто выглядит прекрасно, но и одинаково прочно и хорошо во всем, и наиболее прекрасно в тех частях, которые меньше всего видны: давайте раскопаем это. Это недалеко от нас; это можно обнаружить: все, что необходимо, - это знать, куда протянуть руку; но как бы то ни было, мы ведем себя так, как если бы находились в темноте, и протягиваем руку за пределы того, что находится ближе всего к нам, нанося удары именно по тем вещам, которые нам нужны. Однако, чтобы не втягивать вас в отступления, я опущу мнения других философов, потому что потребовалось бы много времени, чтобы изложить и опровергнуть их все: возьмите наше. Когда, однако, я говорю “наш”, я не связываю себя ни с кем из руководителей школы стоиков, поскольку я тоже имею право формировать свое собственное мнение. Поэтому я буду следовать авторитету некоторых из них, но попрошу других разобраться в их значении: возможно, когда после изложения всех их мнений меня попросят высказать мое собственное, я не стану оспаривать ни одно из решений моих предшественников и скажу: “Я также кое-что добавлю к ним”. Между тем, я следую природе, и в этом вопросе все философы-стоики согласны: истинная мудрость заключается в том, чтобы не отходить от природы и формировать свое поведение в соответствии с ее законами и образцом. Следовательно, счастливая жизнь - это та, которая соответствует своей собственной природе, и ее невозможно достичь, если, во-первых, ум не будет в здравии и оставаться таким без помех, а во-вторых, если он не будет смелым и энергичным, переносящим все с самым замечательным мужеством, соответствующим времени, в которое он живет, бережным к телу и его принадлежностям, но не чрезмерно осторожным. Она также должна придавать должное значение всем вещам, которые украшают нашу жизнь, не переоценивая ни одну из них, и должна уметь наслаждаться щедростью Фортуны, не становясь ее рабом. Вы понимаете и без моего упоминания об этом, что нерушимый покой и свобода наступают, когда мы отбрасываем все то, что нас либо возбуждает, либо настораживает: ибо вместо чувственных удовольствий и тех незначительных, скоропортящихся вещей, которые связаны с самыми низменными преступлениями, мы таким образом обретаем огромную, неизменную, уравновешенную радость вместе с миром, невозмутимостью, величием ума и добротой: ибо всякая дикость - признак слабости.
Латинские слова буквально означают “разделить” их голосование, то есть “разделить вещи разного рода, включенные в единый голос, чтобы за них можно было проголосовать отдельно”. — Эндрюс.
Seneque fait allusion ici a une coutume pratiquee dans les assembles du Senat; et il nous explique lui-meme ailleurs d’un maniere tres claire: “Si quelqu’un dans le Senat,” dit il, “ouvre un avis, dont une partie me convienne, je le somme de la detacher du reste, et j’y adhere.” - E - La Grange. [Google Translate: Сенека ссылается на обычай, практикуемый собравшимся Сенатом, и он объясняет это очень ясно: “Если кто-то в Сенате, - сказал он, - открывает точку зрения, часть меня соглашается, я отделяю сумму остальных и присоединяюсь”.]
IV
Наше высшее благо также может быть определено иначе, то есть одна и та же идея может быть выражена на разных языках. Точно так же, как одна и та же армия может в одно время быть растянута более широко, в другое время сжата в меньший объем и может быть либо изогнута к флангам углублением в линии центра, либо выстроена в прямую линию, в то время как, в какой бы форме она ни была выстроена, ее сила и верность остаются неизменными; точно так же наше определение высшего блага может в одних случаях быть выражено размыто и пространно, в то время как в других оно облечено в короткую и сжато сформулированную форму. Таким образом, получится то же самое, если я скажу: “Высшее благо - это ум, который презирает случайности судьбы и находит удовольствие в добродетели”; или: “Это непобедимая сила ума, хорошо знающий мир, мягкий в своих поступках, проявляющий большую вежливость и внимание к тем, с кем он соприкасается”. Или мы можем определить это, назвав счастливым того человека, который знает хорошее и плохое только в виде хороших или плохих умов: кто поклоняется чести и доволен своей собственной добродетелью, кто не превозносится удачей и не низвергается злой судьбой, кто не знает никакого другого блага, кроме того, которое он способен даровать самому себе, чье истинное [?] удовольствие заключается в презрении к удовольствиям. Если вы решите продолжить это отступление дальше, вы можете облечь ту же идею во многие другие формы, не ухудшая и не ослабляя ее значения: ибо что мешает нам сказать, что счастливая жизнь заключается в свободном, честном, неустрашимом и стойком уме, неподвластном влиянию страха или желания, который не думает ни о чем хорошем, кроме чести, и ни о чем плохом, кроме вины [?], и рассматривает все остальное как набор незначительных деталей, которые ничего не могут ни добавить, ни отнять у счастья жизни, но которые приходят и уходят, не увеличивая и не умаляя высшего блага? Человека, придерживающегося этих принципов, хочет он того или нет, должна сопровождать постоянная жизнерадостность, высокое счастье, которое действительно приходит свыше, потому что он наслаждается тем, что у него есть, и не желает больших удовольствий, чем те, которые дает его дом. Разве он не прав, позволяя им переворачивать чашу весов против мелких, нелепых и недолговечных движений своего жалкого тела? в тот день, когда он становится устойчивым к удовольствию, он также становится устойчивым и к боли. Посмотрите, с другой стороны, насколько злым и преступным является рабство, которому вынужден служить человек, находящийся во власти, в свою очередь, удовольствий и страданий, этих самых ненадежных и страстных хозяев. Поэтому мы должны вырваться от них на свободу. Ничто не дарует нам этого, кроме презрения к Судьбе; но если мы достигнем этого, тогда на нас снизойдут те бесценные благословения, покой ума, который пребывает в покое в безопасной гавани, его возвышенные фантазии, его великая и непоколебимая радость от того, что мы отбрасываем ошибки и учимся познавать истину, его вежливость и жизнерадостность, которыми мы будем наслаждаться, рассматривая их не как блага, а как исходящие из истинного блага человека.
V
Поскольку я начал давать свои определения, не слишком строго придерживаясь буквы, “счастливым” можно назвать человека, который благодаря разуму перестал ни надеяться, ни бояться: но камни также не чувствуют ни страха, ни печали, как и скот, и все же никто не назвал бы счастливыми тех существ, которые не могут понять, что такое счастье. К ним вы можете отнести людей, чья тупая натура и недостаток самопознания низводят их до уровня скота, простых животных: нет разницы между теми и другими, потому что у последних нет разума, в то время как у первых есть только его искаженная форма, кривая и хитрая во вред себе. Ибо никто не может быть назван счастливым, кто находится вне влияния истины: и, следовательно, счастливая жизнь неизменна и основана на истинном и заслуживающем доверия различении; ибо ум незагрязнен и свободен от всех зол только тогда, когда он способен спастись не только от ран, но и от царапин, когда он всегда будет в состоянии сохранить позицию, которую он занял, и защитить ее даже от гневных нападений Фортуны: ибо что касается чувственных удовольствий, то, хотя бы они окружали человека со всех сторон и использовали все средства нападения, пытаясь завоевать ум ласками и пробуя все мыслимые уловки, чтобы привлечь либо все наше "я", либо отдельные наши части, но какой смертный, сохранивший в себе хоть какие-то следы человеческого происхождения, пожелал бы, чтобы его щекотали день и ночь, и, забыв о своем разуме, посвятил себя телесным наслаждениям?
VI
“Но, ” говорит наш оппонент, “ у ума тоже будут свои удовольствия”. Тогда пусть оно получит их и пусть оно судит о роскоши и удовольствиях; пусть оно в полной мере потакает себе во всех тех вещах, которые доставляют чувственные наслаждения: затем пусть оно оглянется назад на то, чем оно наслаждалось раньше, и когда все эти увядшие чувственности будут свежи в его памяти, пусть оно радуется и с нетерпением ожидает тех других удовольствий, которые оно испытало давным-давно и намерено испытать снова, и пока тело лежит в беспомощном пресыщении в настоящем, пусть оно направит свои мысли вперед, к будущему, и подытожит свои надежды: все это, по моему мнению, заставит его казаться еще более блеклым. еще более несчастный, потому что безумием является выбор зла вместо добра: теперь ни один сумасшедший человек не может быть счастлив, и никто не может быть в здравом уме, если он считает то, что причиняет вред, высшим благом и стремится его достичь. Следовательно, счастливый человек - это тот, кто может выносить правильные суждения обо всем: счастлив тот, кто в своих нынешних обстоятельствах, какими бы они ни были, удовлетворен условиями своей жизни и находится в дружеских отношениях с ними. Счастлив тот человек, чей разум подсказывает ему все положение его дел.
VII
Даже те самые люди, которые заявляют, что высшее благо находится в животе, видят, какое бесчестное положение они ему отводят: и потому они говорят, что удовольствие неотделимо от добродетели и что никто не может ни жить достойно, не живя весело, ни жить радостно, не живя честно. Я не понимаю, как эти совершенно разные вещи могут иметь какую-либо связь друг с другом. Что, я прошу вас, может помешать добродетели существовать отдельно от удовольствия? конечно, причина в том, что все хорошее берет свое начало от добродетели, и поэтому даже те вещи, которыми вы дорожите и к которым стремитесь, изначально происходят от ее корней. И все же, если бы они были полностью неразделимы, мы бы не считали, что некоторые вещи приятны, но не почетны, а другие действительно очень почетны, но трудны и достигаются только страданием. Добавьте к этому, что удовольствие посещает самые низменные жизни, но добродетель не может сосуществовать со злом; и все же некоторые несчастные люди не лишены удовольствия, более того, они несчастливы именно из-за самого удовольствия; и этого не могло бы быть, если бы удовольствие имело какую-либо связь с добродетелью, тогда как добродетель часто лишена удовольствия и никогда в нем не нуждается. Почему вы соединяете две вещи, которые непохожи и даже несовместимы одна с другой? добродетель - это высокое качество, возвышенное, царственное, непобедимое, неутомимое; удовольствие низменно, раболепно, слабо, преходяще; его пристанища - публичный дом и таверна. Вы встретите добродетель в храме, на рыночной площади, в здании сената, на стенах, покрытых пылью, загорелых, с мозолистыми руками: вы найдете удовольствие прятаться с глаз долой, искать тенистые уголки в общественных банях, горячих камерах и местах, которые страшатся визитов эдила, мягкого, женоподобного, пропахшего вином и духами, бледного или, возможно, накрашенного и накрашенного косметикой. Высшее благо бессмертно: оно не знает конца и не допускает ни пресыщения, ни сожаления: ибо здравомыслящий ум никогда не меняется и не становится ненавистным самому себе, и лучшие вещи никогда не претерпевают никаких изменений; но удовольствие умирает в тот самый момент, когда оно очаровывает нас больше всего: у него нет большого размаха, и поэтому оно скоро надоедает нам и утомляет, и исчезает, как только проходит его первый импульс: действительно, мы не можем зависеть ни от чего, природа чего должна меняться. Следовательно, даже невозможно, чтобы была какая-либо твердая субстанция в том, что приходит и уходит так быстро и что погибает в результате самого осуществления своих собственных функций, ибо оно достигает точки, в которой перестает существовать, и даже когда оно начинается, всегда имеет в виду свой конец.
VIII
Что мы должны ответить на рассуждение о том, что удовольствие одинаково свойственно и хорошим, и плохим людям, и что плохие люди получают такое же удовольствие от своего позора, как хорошие люди от благородных поступков? Вот почему древние повелевали нам вести возвышенную, а не самую приятную жизнь, чтобы удовольствие было не проводником, а спутником правильно мыслящего и благородного ума; ибо именно Природу мы должны сделать нашим проводником: пусть наш разум наблюдает за ней и прислушивается к ее советам. Таким образом, жить счастливо - это то же самое, что жить в соответствии с Природой: что это может быть, я объясню. Если мы бережно и бесстрашно храним дары тела и преимущества природы, как вещи, которые скоро уходят и даются нам лишь на день; если мы не попадаем под их власть и не позволяем себе становиться рабами того, что не является частью нашего собственного существа; если мы отводим всем телесным удовольствиям и внешним наслаждениям такое же положение, какое занимают вспомогательные и легковооруженные войска в лагере; если мы делаем их нашими слугами, а не хозяевами, — тогда и только тогда они представляют ценность для нашего разума. Человек должен быть непредвзятым и не поддаваться влиянию внешних факторов: он должен восхищаться только собой, чувствовать уверенность в собственном духе и так распорядиться своей жизнью, чтобы быть готовым как к хорошему, так и к несчастью. Пусть его уверенность не будет лишена знания, а его знание - непоколебимости: пусть он всегда придерживается того, что он однажды определил, и пусть в его доктринах не будет изъянов. Будет понятно, даже если я этого не добавляю, что такой человек будет спокоен и уравновешен в своем поведении, благороден и вежлив в своих действиях. Пусть чувства побуждают разум искать истину и черпать оттуда свои первые принципы: на самом деле у него нет другой базы действий или места, с которого можно было бы начать поиски истины: он должен вернуться к самому себе. Даже всеобъемлющая вселенная и Бог, который является ее проводником, простирают себя во внешние вещи и все же полностью возвращаются со всех сторон обратно к самому себе. Пусть наш разум сделает то же самое: когда, следуя своим телесным чувствам, он с их помощью отправит себя дальше, к вещам внешнего мира, пусть он по-прежнему остается их хозяином и своей собственностью. Таким образом, мы обретем силу и способности, которые объединены и союзничают друг с другом, и извлекем из этого тот разум, который никогда не останавливается между двумя мнениями и не туп в формировании своих восприятий, верований или убеждений. Такой разум, когда он привел себя в порядок, согласовал свои различные части воедино и, если можно так выразиться, привел их в гармонию, достиг высшего блага: ибо в нем не осталось ничего дурного или опасного, ничего, что могло бы поколебать его или заставить споткнуться: он будет делать все под руководством своей собственной воли, и с ним не случится ничего неожиданного, но все, что может быть сделано им, получится хорошо, и это тоже легко, без того, чтобы исполнитель прибегал к каким-либо закулисным уловкам: ибо медленные и нерешительные действия являются признаками разлада и нужды. с определенной целью. Тогда вы можете смело заявить, что высшее благо - это единство ума: ибо там, где есть согласие и сплоченность, должны быть и добродетели: именно пороки находятся в состоянии войны друг с другом.
IX
“Но, - говорит наш противник, - вы сами практикуете добродетель только потому, что надеетесь получить от нее какое-то удовольствие”. Во-первых, даже если добродетель может доставлять нам удовольствие, все же мы не ищем ее из-за этого: ибо она не дает этого, а отдает это в придачу, и это не та цель, ради которой она трудится, но ее труд приносит и это, хотя он и направлен на другую цель. Как на вспаханном поле, когда его распахивают под кукурузу, среди него встречаются цветы, и все же, хотя эти букеты могут радовать глаз, весь этот труд был потрачен не для того, чтобы их вырастить — человек, засеявший поле, имел в виду другую цель, он добился этого сверх всего, — так и удовольствие не является наградой или причиной добродетели, оно дополняет ее; и мы выбираем добродетель не потому, что она доставляет нам удовольствие, но она доставляет удовольствие и нам, если мы выбираем ее. Высшее благо заключается в акте выбора ее и в позиции благороднейших умов, которые, однажды выполнив свою функцию и утвердившись в своих собственных пределах, достигли высшего блага и больше ни в чем не нуждаются: ибо нет ничего вне целого, так же как нет ничего за пределами цели. Следовательно, вы ошибаетесь, когда спрашиваете меня, из-за чего я стремлюсь к добродетели: ибо вы ищете чего-то превыше высочайшего. Вы спрашиваете, чего я ищу от добродетели? Я отвечаю: Она Сама, потому что у нее нет ничего лучшего; она сама себе награда. Разве это не кажется достаточно великим, когда я говорю вам, что высшее благо - это несгибаемая сила ума, мудрость, великодушие, здравый смысл, свобода, гармония, красота? Ты все еще просишь меня о чем-то большем, атрибутами чего можно считать это? Почему ты говоришь со мной об удовольствиях? Я стремлюсь найти то, что хорошо для человека, а не для его желудка; ведь у крупного рогатого скота и китов они крупнее, чем у него.
X
“Вы намеренно неправильно понимаете то, что я говорю, - говорит он, - потому что я тоже утверждаю, что никто не может жить приятно, если он не живет также честно, и это не может относиться к бессловесным животным, которые измеряют степень своего счастья степенью своей пищи. Я громко и публично заявляю, что то, что я называю приятной жизнью, не может существовать без добавления добродетели ”. Но кто не знает, что величайшие глупцы упиваются глубочайшим из ваших удовольствий? или что порок полон наслаждений, и что ум сам предлагает себе множество извращенных, порочных форм удовольствия ? — во-первых, высокомерие, чрезмерное самомнение, чванливое превосходство над другими людьми, близорукая, более того, слепая преданность своим собственным интересам, беспутная роскошь, чрезмерный восторг, возникающий по самым пустяковым и ребяческим причинам, а также болтливость, гордыня, получающая удовольствие от оскорбления других, лень и разложение тупого ума, который засыпает сам по себе. Все это рассеивается благодаря добродетели, которая дергает мужчину за ухо и измеряет ценность удовольствий, прежде чем позволить ими пользоваться; она также не придает большого значения тем, которым позволяет распространяться, ибо она просто допускает их использование, и ее жизнерадостность обусловлена не тем, что она ими пользуется, а ее умеренностью в их использовании. “И все же, когда умеренность уменьшает удовольствие, это наносит ущерб высшему благу”. Ты посвящаешь себя удовольствиям, я сдерживаю их; ты предаешься удовольствию, я пользуюсь им; ты думаешь, что это высшее благо, я даже не считаю это добром: ради удовольствия я ничего не делаю, ты делаешь все.
XI
Когда я говорю, что я ничего не делаю ради удовольствия, я имею в виду того мудреца, которого одного вы признаете способным на удовольствие: я не называю мудрым человека, которого что-либо побеждает, не говоря уже об удовольствии; но если он поглощен удовольствием, как он сможет противостоять тяжелому труду, опасности, нужде и всем бедам, которые окружают жизнь человека и угрожают ей? Как он перенесет вид смерти или боли? Как он перенесет мирскую суматоху и выступит против стольких самых активных врагов, если его победит такой женоподобный противник? Он будет делать все, что ему посоветует удовольствие: ну, разве вы не видите, сколько вещей оно ему посоветует сделать? “Не сможет ли это, - говорит наш противник, - дать ему какой-нибудь дурной совет, потому что это сочетается с добродетелью?” Опять же, разве вы не видите, каким жалким должен быть вид высшего блага, которое требует опекуна, чтобы гарантировать, что оно вообще хорошее? и как добродетель может управлять удовольствием, если она следует ему, видя, что следовать - это обязанность подчиненного, управлять обязанностью командира? вы отодвигаете то, что повелевает, на задний план? Согласно вашей школе, добродетель выполняет почетную функцию предварительного испытателя удовольствий. Мы, однако, увидим, остается ли добродетель добродетелью среди тех, кто относится к ней с таким презрением, ибо, если она покинет свое подобающее положение, она больше не сможет сохранить свое настоящее имя; а пока, чтобы не переходить к делу, я покажу вам многих мужчин, одержимых удовольствиями, людей, на которых Фортуна осыпала всеми своими дарами, которых вы должны признать дурными людьми. Взгляните на Номентана и Апиция, которые переваривают все вкусности, как они их называют, моря и суши, и рассматривают на своих столах все животное царство. Посмотрите на них, когда они возлежат на клумбах из роз, наслаждаясь своим пиршеством, услаждая свой слух музыкой, глаза - зрелищами, небо - вкусами: все их тела возбуждены мягкими и успокаивающими прикосновениями, и чтобы даже их ноздри не были праздными, само место, в котором они совершали ритуалы роскоши, благоухает различными духами. Вы скажете, что эти люди живут среди удовольствий. И все же им не по себе, потому что они находят удовольствие в том, что нехорошо.
XII
“Им не по себе, ” отвечает он, “ потому что возникает много вещей, которые отвлекают их мысли, и их умы встревожены противоречивыми мнениями”. Я допускаю, что это правда: все же эти самые люди, глупые, непоследовательные и наверняка испытывающие угрызения совести, какими бы они ни были, тем не менее получают огромное удовольствие, и мы должны признать, что при этом они так же далеки от чувства какой-либо беды, как и от формирования правильного суждения, и что, как это бывает со многими людьми, ими овладевает веселое безумие, и они смеются, когда бредят. Удовольствия мудрецов, с другой стороны, скромны, благопристойны, граничат со скукой, сдержанны и едва заметны, их не приглашают приходить и не принимают с почестями, когда они приходят сами по себе, и они не приветствуются с каким-либо восторгом теми, кого они посещают, кто смешивает их со своей жизнью и заполняет ими пустые места, подобно забавному фарсу в перерывах между серьезными делами. Поэтому пусть они больше не соединяют несочетаемые вещи вместе или не связывают удовольствие с добродетелью - ошибка, по которой они обхаживают худших из людей. Безрассудный распутник, вечно пьяный и изрыгающий винные пары, верит, что живет с добродетелью, потому что он знает, что живет с удовольствием, ибо он слышит, как говорят, что удовольствие не может существовать отдельно от добродетели; следовательно, он называет свои пороки мудростью и выставляет напоказ все, что ему следовало бы скрывать. Итак, Эпикур не поощряет людей к буйству, но порочные прячут свои излишества в лоне философии и стекаются в школы, в которых они слышат восхваления наслаждений. Они не задумываются о том, насколько трезвым и умеренным — ибо так, клянусь Геркулесом, я полагаю, — является “ удовольствие “ Эпикура, но они бросаются при одном его имени, стремясь получить какую-нибудь защиту и прикрытие для своих пороков. Следовательно, они теряют единственную добродетель, которой обладала их порочная жизнь, - способность стыдиться своих дурных поступков, ибо они восхваляют то, от чего раньше краснели, и хвалятся своими пороками. Таким образом, скромность никогда не сможет вновь заявить о себе, когда постыдная праздность будет удостоена почетного названия. Причина, по которой похвала, которой ваша школа расточает удовольствие, так вредна, заключается в том, что благородная часть ее преподавания остается незамеченной, но унизительная часть видна всем.
XIII
Я сам верю, хотя мои товарищи-стоики и не пожелали бы услышать от меня таких слов, что учение Эпикура было честным и святым, и даже, если присмотреться к нему повнимательнее, суровым: ибо так много говорящее об удовольствии сводится к очень узким рамкам, и он предписывает удовольствию подчиняться тому же закону, которому мы предписываем подчиняться добродетели, — я имею в виду подчиняться природе. Роскошь, однако, не удовлетворяется тем, чего достаточно для природы. Каковы последствия? Тот, кто думает, что счастье состоит в ленивой лености и чередовании обжорства и распутства, нуждается в хорошем покровителе для совершения дурного поступка, и когда он становится эпикурейцем, побуждаемый к этому привлекательным названием этой школы, он следует не тому удовольствию, о котором он там слышит, но тому, что он принес туда с собой, и, научившись думать, что его пороки совпадают с максимами этой философии, он предается им уже не робко и не по темным углам, а смело перед лицом дня. Поэтому я не буду, как большинство в нашей школе, говорить, что секта Эпикура является учителем преступности, но я скажу следующее: о ней плохо говорят, у нее плохая репутация, и все же она этого не заслуживает. “Кто может знать это, не будучи допущенным к его внутренним тайнам?” Сама внешность дает возможность для скандала и поощряет низменные желания мужчин: это похоже на храброго мужчину, одетого в женское платье: ваше целомудрие гарантировано, ваша мужественность в безопасности, ваше тело не подвержено ничему постыдному, но ваша рука держит барабан (как у жреца Кибелы). Выберите, тогда, какую-нибудь почетную надпись для вашей школы, какую-нибудь надпись, которая сама по себе должна будоражить ум: то, что в настоящее время висит над вашей дверью, было изобретено пороками. Тот, кто встает на сторону добродетели, тем самым доказывает благородный нрав : тот, кто следует удовольствиям, кажется слабым, измученным, унижающим свою мужественность, склонным впасть в позорные пороки, если кто-то не разберет для него его удовольствия, чтобы он мог знать, какие остаются в пределах естественного желания, какие неистовы и безграничны и становятся тем более ненасытными, чем больше они удовлетворены. Но приди! позволь добродетели указывать путь: тогда каждый шаг будет безопасным. Слишком много удовольствия вредно: но с добродетелью нам не нужно бояться никаких излишеств любого рода, потому что умеренность содержится в самой добродетели. То, что повреждено в силу своей собственной протяженности, не может быть благом: кроме того, что может быть лучшим руководством, чем разум для существ, наделенных рассуждающей природой? так что, если вам нравится это сочетание, если вы готовы идти к счастливой жизни, сопровождаемой таким образом, позвольте добродетели указывать путь, позвольте удовольствию следовать за вами и висеть вокруг тела подобно тени: это часть ума, неспособная на великие дела, которая отдает добродетель, высшее из всех качеств, в качестве служанки удовольствию.
XIV
Позвольте добродетели прокладывать путь и нести знамя: мы будем получать удовольствие от всего этого, но мы будем ее хозяевами и контролерами; она может добиться от нас некоторых уступок, но не заставит нас что-либо делать. Напротив, те, кто позволил удовольствию возглавить авангард, не имеют ни того, ни другого: ибо они полностью утрачивают добродетель, и все же они не обладают удовольствием, но одержимы им, и либо мучаются от его отсутствия, либо задыхаются от его избытка, будучи несчастными, если оно покидает их, и еще более несчастными, если оно захлестывает их, подобно тем, кто пойман на мелководье Сырта и в одно время остается на суше, а в другое время бросается на набегающие волны. Это происходит от чрезмерного недостатка самоконтроля и скрытой любви ко злу, ибо для того, кто ищет зла вместо добра, опасно достигать своей цели. Подобно тому, как мы охотимся на диких зверей с трудом и опасностью, и даже когда их ловим, находим их предметом беспокойства, поскольку они часто разрывают своих хозяев на куски, точно так же и великие удовольствия: они оборачиваются большим злом и берут своих владельцев в плен. Чем их больше и величественнее, тем более неполноценным и рабом большего числа хозяев становится тот человек, которого вульгарные называют счастливым человеком. Я могу даже продолжить эту аналогию дальше: как человек, выслеживающий диких зверей до их логовищ и придающий большое значение тому, чтобы “Ловить силками бродячих зверей” и “Окружать своими гончими просторную поляну”, чтобы он мог идти по их следам, пренебрегает гораздо более желанными вещами и оставляет многие обязанности невыполненными, так и тот, кто гонится за удовольствиями, откладывает все ради них, пренебрегает первой сущностью — свободой - и приносит ее в жертву своему желудку; он не покупает удовольствия для себя, но продает себя удовольствию.
XV
“Но что, ” спрашивает наш оппонент, “ может помешать сочетанию добродетели и удовольствия и формированию таким образом высшего блага, так что честь и удовольствие могут быть одним и тем же?” Потому что ничто, кроме того, что благородно, не может составлять часть чести, и высшее благо потеряло бы свою чистоту, если бы оно увидело в себе что-то отличное от своей лучшей стороны. Даже радость, возникающая от добродетели, хотя и является благом, все же не является частью абсолютного блага, не больше, чем жизнерадостность или душевный покой, которые действительно являются благами, но которые просто следуют за высшим благом и не способствуют его совершенству, хотя и порождаются самыми благородными причинами. Тот, с другой стороны, кто заключает союз, и притом односторонний, между добродетелью и удовольствием, подавляет слабостью другого всю силу, которой может обладать один, и ставит свободу под ярмо, ибо свобода может оставаться непокоренной только до тех пор, пока она не знает ничего более ценного, чем она сама: ибо он начинает нуждаться в помощи Фортуны, что является самым крайним рабством: его жизнь становится тревожной, полной подозрений, робости, страха перед случайностями, в агонии ожидая критических моментов времени. Вы не дадите добродетели прочной основы, если заставите ее стоять на том, что неустойчиво; а что может быть более неустойчивым, чем зависимость от простого случая, превратностей тела и тех вещей, которые действуют на тело? Как может такой человек повиноваться Богу и принимать все, что происходит, в веселом настроении, никогда не жалуясь на судьбу и придавая хорошее значение всему, что с ним случается, если его беспокоят мелкие булавочные уколы удовольствий и страданий? Человек не может быть хорошим защитником своей страны, хорошим мстителем за причиненные ей обиды или хорошим защитником своих друзей, если он склонен к удовольствиям. Пусть же высшее благо поднимется на ту высоту, откуда никакая сила не сможет его сместить, куда не смогут подняться ни боль, ни надежда, ни страх, ни что-либо еще, что может подорвать авторитет “высшего блага”. Только добродетель может проложить ей путь: с ее помощью нужно взобраться на этот холм: она будет храбро стоять на своем и переносить все, что с ней может случиться, не только безропотно, но даже охотно: она будет знать, что все трудные времена наступают в соответствии с законами природы, и, как хороший солдат, она будет переносить раны, считать шрамы, а когда будет поражена и умирать, все равно будет обожать генерала, за которого она отдает предпочтение: она будет помнить старую максиму “Следуй за Богом”. С другой стороны, тот, кто ворчит, жалуется и оплакивает себя, тем не менее, вынужден подчиняться приказам , и его тащат, пусть и против его воли, выполнять их: но что это за безумие - тащиться, а не следовать? клянусь Геркулесом, так же велико, как глупо и незнание своего истинного положения - горевать из-за того, что у нас чего-то нет или из-за того, что что-то стало причиной грубого обращения с нами, или удивляться или негодовать по поводу тех бед, которые постигают как хороших, так и плохих людей, я имею в виду болезни, смерти, хвори и другие поперечные случайности человеческой жизни. Давайте великодушно переносить все, что система Вселенной требует от нас выносить: мы все связаны этой клятвой: “Переносить невзгоды земной жизни и с благосклонностью смиряться с тем, чего мы не можем избежать”. Мы родились в монархии: наша свобода - повиноваться Богу.
XVI
Следовательно, истинное счастье заключается в добродетели: и что эта добродетель прикажет вам делать? Не думать ни о чем плохом или хорошем, что не связано ни с добродетелью, ни со злом; и, во-вторых, как стойко переносить нападения зла, так и, насколько это правильно, создавать бога из того, что есть добро. Какую награду она обещает вам за эту кампанию? огромная цель, которая поднимает вас на уровень богов: вы не будете подвержены никаким ограничениям и ни в чем не будете нуждаться; вы будете свободны, в безопасности, невредимы; вы не потерпите неудачу ни в чем, что бы вы ни предприняли; вы ни в чем не будете лишены прав; все будет происходить согласно вашему желанию; с вами не постигнет несчастье; с вами не случится ничего, кроме того, чего вы ожидаете и на что надеетесь. “ Что? неужели одной добродетели достаточно, чтобы сделать тебя счастливым? конечно, такой совершенной и богоподобной добродетели, как эта, не только достаточно, но более чем достаточно: ибо когда человек находится вне досягаемости любого желания, чего ему может не хватать? если все, в чем он нуждается, сосредоточено в нем самом, как он может требовать чего-либо извне? Однако тот, кто находится только на пути к добродетели, хотя он, возможно, и добился на нем большого прогресса, тем не менее нуждается в некоторой милости фортуны, пока он все еще борется среди простых человеческих интересов, пока он развязывает этот узел и все узы, которые привязывают его к земной жизни. В чем же тогда разница между ними? дело в том, что некоторые более или менее крепко связаны этими узами, а некоторые даже связали ими себя; тогда как тот, кто продвинулся к высшим областям и поднялся ввысь, волочит за собой более свободную цепь, и хотя еще не свободен, все же так же хорош, как и свободный.
XVII
Поэтому, если бы какая-нибудь из тех собак, которые лают на философию, сказала, как они обычно делают: “Почему же тогда ты говоришь гораздо смелее, чем живешь? почему вы сдерживаете свои слова в присутствии начальства и считаете деньги необходимым инструментом: ’ почему вы беспокоитесь, когда терпите убытки, и плачете, узнав о смерти вашей жены или вашего друга? Почему вы обращаете внимание на распространенные слухи и чувствуете раздражение от клеветнических сплетен? почему ваше поместье содержится в более тщательном порядке, чем того требует его естественное использование? почему вы не ужинаете в соответствии со своими собственными принципами? почему ваша мебель изящнее, чем должна быть? почему вы пьете вино, которое старше вас самих? почему у вас разбит стол? Зачем вы сажаете деревья, которые не дают ничего, кроме тени? почему ваша жена носит в ушах сумму, равную стоимости дома богатого человека? почему ваши дети в школе одеты в дорогую одежду? почему прислуживать вам за столом - это целая наука? почему ваша серебряная тарелка не расставлена как попало, а умело расставлена в правильном порядке, с управляющим, который руководит разделкой яств?” Добавьте к этому, если хотите, вопросы “Почему вы владеете недвижимостью за морями? почему у вас больше, чем вы думаете? тебе стыдно не знать своих рабов в лицо, потому что ты, должно быть, очень пренебрегаешь ими, если у тебя их всего несколько, или очень расточителен, если у тебя их слишком много, чтобы их могла сохранить твоя память ”. Впоследствии я добавлю несколько упреков и выдвину против себя больше обвинений, чем вы думаете: а пока я отвечу вам следующее. “Я не мудрый человек и не буду им для того, чтобы подпитывать вашу злобу: поэтому не требуйте от меня быть наравне с лучшими из людей, а просто быть лучше худших: я удовлетворен, если каждый день я отнимаю что-то от своих пороков и исправляю свои ошибки. Я не достиг абсолютного здравомыслия, более того, я никогда к нему не приду: я принимаю паллиативы, а не лекарства от своей подагры, и доволен, если она возникает реже - и не стреляет так болезненно. По сравнению с твоими хромыми ногами я просто гонщик”. Я произношу эту речь не от своего имени, ибо я погряз во всевозможных пороках, а от имени того, кто добился некоторого прогресса в добродетели.
XVIII
“Вы говорите одно, ” возражает наш оппонент, “ а живете по-другому”. Вы, самые злобные из созданий, вы, которые всегда выказывают самую горькую ненависть к лучшим из людей, этот упрек был брошен Платону, Эпикуру, Зенону: ибо все они заявляли, как они должны жить, а не как они жили на самом деле. Я говорю о добродетели, не о себе, и когда я обвиняю пороки, я обвиняю прежде всего себя: когда у меня будет сила, я буду жить так, как должен: злоба, какой бы глубоко ни была пропитана ядом, не удержит меня от того, что лучше: сам этот яд, которым вы поливаете других, которым вы душите себя, не помешает мне продолжать восхвалять ту жизнь, которую я, на самом деле, не веду, но которую, я знаю, я должен вести, любить добродетель и следовать за ней, хотя и далеко позади нее и с остановками. походка. Должен ли я ожидать, что злословие будет уважать что угодно, учитывая, что оно не уважало ни Рутилия, ни Катона? Будет ли кого-нибудь волновать, что люди, для которых Диоген Циник был недостаточно беден, сочтут его слишком богатым? Этот самый энергичный философ боролся со всеми желаниями тела и был беднее даже других циников в том смысле, что помимо того, что он отказался от обладания чем-либо, он также перестал просить о чем-либо; и все же они упрекали его в недостаточной нужде: как будто на самом деле это была бедность, а не добродетель, о которой он заявлял, что знает.
XIX
Говорят, что Диодор, философ-эпикурейец, который в эти последние несколько дней собственноручно покончил с жизнью, перерезав себе горло, действовал не в соответствии с предписаниями Эпикура: одни считают этот поступок результатом безумия, другие - безрассудства; между тем, он, счастливый и преисполненный сознания собственной доброты, свидетельствовал о себе своим уходом из жизни, восхвалял покой жизни, проведенной на якоре в безопасной гавани, и сказал то, что вам не хотелось бы слышать, потому что вы не знаете, что такое покой. я тоже должен это сделать.
“Я жил, я пробежал дистанцию, которую мне уготовила Судьба”.
Вы спорите о жизни и смерти другого человека и визжите при имени людей, которых какое-то особенно благородное качество сделало великими, точно так же, как маленькие дворняжки визжат при приближении незнакомцев: ибо в ваших интересах, чтобы никто не казался хорошим, как если бы добродетель в другом человеке была укором всем вашим преступлениям. Вы с завистью сравниваете славу других со своими собственными грязными поступками и не понимаете, насколько вам невыгодно отваживаться на это: ибо если те, кто следует за добродетелью, жадны, похотливы и жаждут власти, то кем же должны быть вы, ненавидящие само название добродетели? Вы говорите, что никто не действует в соответствии со своей профессией или не живет в соответствии со стандартом, который он устанавливает в своих выступлениях: что удивительного, учитывая, что слова, которые они произносят, смелы, грандиозны и способны выдержать все бури, которые разрушают человечество, в то время как они сами изо всех сил пытаются оторваться от креста, в который каждый из вас вбивает свой собственный гвоздь. И все же распятые люди подвешены к одному столбу, а те, кто наказывает себя, разделены между столькими крестами, сколько у них похотей, но все же склонны злословить и так великолепны в своем презрении к порокам других, что я бы предположил, что у них не было своих собственных, если бы некоторые преступники, находясь на виселице, не плевали на зрителей.
XX
“Философы не претворяют в жизнь все, чему они учат”. Нет; но они приносят много пользы своим учением, благородными мыслями, которые они рождают в своих умах; в самом деле, если бы они могли соответствовать своим речам: что могло бы быть счастливее, чем они были бы? но в то же время вы не имеете права презирать хорошие высказывания и сердца, полные хороших мыслей. Мужчины заслуживают похвалы за участие в прибыльных исследованиях, даже если они не дают никаких результатов. Почему мы должны удивляться, что тем, кто начинает карабкаться по крутому пути, не удается подняться по нему очень высоко? и все же, если вы мужчина, смотрите с уважением на тех, кто пытается совершить великие поступки, даже если они терпят неудачу. Великодушный дух должен соразмерять свои усилия не со своими силами, а с силами человеческой природы, стремиться к высоким целям и вынашивать планы, которые слишком обширны, чтобы их могли привести в исполнение даже те, кто наделен гигантским интеллектом, кто устанавливает для себя следующие правила: “Я буду смотреть на смерть или на комедию с одинаковым выражением лица; я буду подчиняться трудам, какими бы великими они ни были, поддерживая силу моего тела силой моего разума; я буду презирать богатство, когда оно у меня есть, так же сильно, как и когда его у меня нет; если они будут где-то в другом месте, я не буду более мрачным, если они будут сверкать вокруг меня, я не буду более оживленным, чем должен был бы быть в противном случае: придет ли Удача или уйдет, я не обращу на нее внимания: я буду смотреть на все земли так, как будто они принадлежат мне, а на свои собственные, как будто они принадлежат всему человечеству: я буду жить так, чтобы помнить, что я был рожден для других, и буду благодарить Природу за это: ибо что она могла сделать для меня лучше? она отдала меня одного всем, и все мне одному. Чем бы я ни обладал, я не буду ни жадно копить это, ни безрассудно растрачивать. Я буду думать, что у меня нет более реального имущества, чем то, которое я раздал достойным людям: я не буду оценивать выгоды по их величине или количеству, или по чему-либо еще, кроме ценности, установленной для них получателем: я никогда не буду считать подарок большим, если он сделан достойному объекту. Я ничего не буду делать из-за общественного мнения, но все из-за совести: всякий раз, когда я делаю что-либо в одиночку, я буду верить, что глаза римского народа устремлены на меня, пока я это делаю. В еде и питье моей целью должно быть утоление Естественных желаний, а не наполнение и опорожнение моего живота. Я буду любезен со своими друзьями, мягок и незлобив по отношению к своим врагам: я дарую прощение прежде, чем меня об этом попросят, и пойду навстречу желаниям честных людей наполовину: я буду помнить, что мир - мой родной город, что его правители - боги, и что они стоят надо мной и вокруг меня, критикуя все, что я делаю или говорю. Всякий раз, когда Природа снова потребует от меня дыхания или разум прикажет мне отказаться от него, я покину эту жизнь, призывая всех в свидетели, что я любил чистую совесть и благие устремления; что ничья свобода, и моя собственная меньше всего, не пострадала из-за меня ”. Тот, кто устанавливает это как правила своей жизни, воспарит ввысь и будет стремиться проложить себе путь к богам: по правде говоря, даже если он потерпит неудачу, все же он
“Терпит неудачу на высоком предприятии”.
Но вы, ненавидящие как добродетель, так и тех, кто ее практикует, не делаете ничего такого, чему нам следовало бы удивляться, ибо болезненный свет не выносит солнца, ночные создания избегают яркости дня и при первом его рассвете приходят в замешательство и все вместе забиваются в свои берлоги; существа, которые боятся света, прячутся в расщелинах. Так что убирайтесь прочь и упражняйте свои жалкие языки в поношении хороших людей: широко разевайте челюсти, сильно кусайте: вы сломаете много зубов, прежде чем произведете хоть какое-то впечатление.
XXI
“Но как получилось, что этот человек изучает философию и, тем не менее, живет жизнью богатого человека? Почему он говорит, что богатство следует презирать, и все же обладает им? что жизнь следует презирать, и все же жить? что здоровье следует презирать, и все же беречь его с предельной тщательностью и желать, чтобы оно было как можно лучше? Считает ли он изгнание пустым звуком и говорит ли: “Что плохого в том, чтобы сменить одну страну на другую?” и все же, если ему это позволено, разве он не стареет на своей родной земле? заявляет ли он, что нет разницы между более долгим и более коротким сроком, и все же, если ему не помешать, он продлит свою жизнь и будет процветать в зеленой старости?” Его ответ таков, что эти вещи следует презирать, не для того, чтобы он не обладал ими, но чтобы он не обладал ими со страхом и трепетом: он не отгоняет их от себя, но когда они покидают его, он беззаботно следует за ними. В самом деле, куда fortune может вложить богатство надежнее, чем в место, откуда его всегда можно вернуть без каких-либо ссор с доверенным лицом? Марк Катон, когда он восхвалял Курия и Корункания и то столетие, в котором обладание несколькими мелкими серебряными монетами было проступком, караемым Цензором, сам владел четырьмя миллионами сестерциев - состоянием, без сомнения, меньшим, чем у Красса, но большим, чем у Катона Цензора. Если сравнить суммы, то он превзошел своего прадеда больше, чем его самого превзошел Красс, и если бы на его долю выпало еще большее богатство, он бы им не пренебрег: ибо мудрый человек не считает себя недостойным каких-либо случайных подарков: он не любит богатства, но предпочитает иметь их; он принимает их не в свой дух, а только в свой дом; он также не отбрасывает от себя то, чем уже обладает, но хранит их и желает, чтобы его добродетель получила больший предмет для своего проявления.
XXII
Кто может сомневаться, однако, в том, что мудрый человек, если он богат, имеет более широкое поле для развития своих способностей, чем если он беден, видя, что в последнем случае единственная добродетель, которую он может проявить, - это не быть извращенным или раздавленным своей бедностью, тогда как если у него есть богатство, у него будет широкое поле для проявления умеренности, щедрости, трудолюбия, методичности и величия. Мудрый человек не будет презирать себя, каким бы низкорослым он ни был, но, тем не менее, он захочет быть высоким; даже если он немощен и одноглаз, он может быть в добром здравии, все же он предпочел бы обладать физической силой, и это тоже, хотя он все время знает, что у него есть нечто еще более могущественное: он перенесет болезнь и будет надеяться на крепкое здоровье; ибо некоторые вещи, хотя они могут быть мелочами по сравнению с общей суммой, и хотя их можно отнять, не разрушая главного блага, все же в некоторой степени добавляют к той постоянной жизнерадостности, которая возникает из добродетель. Богатство ободряет и озаряет такого человека точно так же, как моряк радуется попутному ветру, который несет его в путь, или как люди радуются погожему дню или солнечному пятну в холодную погоду. Какой мудрый человек, я имею в виду нашу школу, чьим единственным благом является добродетель, может отрицать, что даже те вещи, которые мы не называем ни хорошими, ни плохими, сами по себе имеют определенную ценность и что некоторые из них предпочтительнее других? к некоторым из них мы проявляем определенную долю уважения, а к некоторым - большую. Тогда не совершайте никакой ошибки: богатство относится к классу желанных вещей. “Почему же тогда, - скажете вы, - вы смеетесь надо мной, поскольку ставите их в то же положение, что и я?” Вы хотите знать, насколько отличается положение, в которое мы их ставим? Если мои богатства покинут меня, они не унесут с собой ничего, кроме самих себя: вы будете сбиты с толку и, казалось бы, останетесь без себя, если они уйдут от вас: у меня богатство занимает определенное место, но у вас оно занимает самое высокое место из всех. В конце концов, мое богатство принадлежит мне, ты принадлежишь моему богатству.
XXIII
Тогда перестаньте запрещать философам владеть деньгами: никто не обрек мудрость на бедность. Философ может владеть достаточным богатством, но не будет владеть богатством, отнятым у другого или запятнанным чужой кровью: оно должно быть получено, не причинив никому вреда, и не завоевано низменными средствами; оно должно быть одинаково достойно получено и достойно потрачено, и должно быть таким, при виде которого только злоба могла бы покачать головой. Поднимайте это до любой цифры, какой вам заблагорассудится, это все равно будет почетное владение, если, хотя оно включает в себя многое, что каждый человек хотел бы назвать своим, в нем не будет ничего, что каждый мог бы назвать своим. Такой человек не откажется от своего права на благосклонность Фортуны и не будет ни хвастаться своим наследством, ни краснеть за него, если оно было приобретено с честью: все же ему будет чем похвастаться, если он откроет свой дом, позволит всем своим соотечественникам прийти к его имуществу и сказать: “Если кто-нибудь узнает здесь что-нибудь принадлежащее ему, пусть возьмет это”. Каким великим человеком, каким необыкновенно богатым он станет, если после этой речи у него будет столько же, сколько было раньше! Итак, я говорю, что если он может безопасно и уверенно представить свои отчеты на суд народа, и никто не сможет найти в них ничего, к чему он мог бы прикоснуться, такой человек может смело и нескрываемо наслаждаться своим богатством. Мудрый человек не допустит, чтобы ни один неправедно заработанный пенни переступил его порог; и все же он не откажется и не закроет свою дверь перед великими богатствами, если они являются даром фортуны и плодом добродетели: какая у него причина отказывать им в хорошем жилище: пусть они приходят и становятся его гостями: он не будет ни хвастаться ими, ни прятать их подальше: одно - удел глупого, другое - трусливого и ничтожного духа, который, так сказать, заглушает хорошую вещь у себя на коленях. И он, как я уже говорил, не выгонит их из своего дома: ибо что он скажет? скажет ли он: “Вы бесполезны” или “Я не знаю, как распорядиться богатством”? Подобно тому, как он способен совершить путешествие на своих ногах, но все же предпочел бы сесть в карету, точно так же он сможет быть бедным, но при этом захочет быть богатым; он будет владеть богатством, но будет рассматривать его как ненадежное достояние, которое когда-нибудь ускользнет от него. Он не позволит этому стать бременем ни для себя, ни для кого-либо еще: он даст это — почему вы навостряете уши? почему вы открываете свои карманы? — он отдаст его либо хорошим людям, либо тем, кого это может превратить в хороших людей. Он отдаст его после того, как приложит все усилия, чтобы выбрать тех, кто наиболее пригоден для его получения, как и подобает тому, кто помнит, о чем он должен дать отчет .то, что он тратит, а также то, что он получает. Он будет делать пожертвования по уважительным причинам, ибо дурно преподнесенный подарок считается позорной потерей: у него будет легко открывающийся карман, но не такой, в котором есть дырка, чтобы из него можно было многое вынуть, но при этом ничего не выпало.
XXIV
Тот, кто считает, что давать легко, ошибается: это сопряжено с очень большими трудностями, если мы отдаем наши щедрые дары рационально, а не разбрасываем их импульсивно и наугад. Я оказываю этому человеку услугу, я воздаю ему за доброе дело, оказанное мне этим человеком: я помогаю этому другому, потому что мне жаль его: этого человека, опять же, я учу быть неподходящим объектом для подавления или деградации бедностью. Я ничего не дам некоторым людям, даже если они в нужде, потому что, даже если я дам им, они все равно будут нуждаться: я буду предлагать свою щедрость одним и насильно навязывать ее другим: я не могу пренебрегать своими собственными интересами, делая это: никогда я не делаю больше людей у себя в долгу, чем когда я раздаю вещи. “Что?” - скажете вы, “вы даете то, что вы. может быть, получите снова?” Во всяком случае, я даю не для того, чтобы выбросить свою награду на ветер: то, что я даю, должно быть размещено таким образом, чтобы, хотя я не могу просить о его возврате, все же оно могло быть возвращено мне. Выгода должна быть инвестирована таким же образом, как сокровище, зарытое глубоко в землю, которое вы не стали бы выкапывать, если бы на самом деле не были вынуждены. Почему, какие возможности для получения выгоды предоставляет простой дом богатого человека? ибо кто считает, что великодушие свойственно только тем, кто носит тогу? Природа велит мне делать добро человечеству — какая разница, будут ли они рабами или свободными, свободнорожденными или эмансипированными, будет ли их свобода приобретена законным путем или дарована по договоренности между друзьями? Везде, где есть человек, есть возможность извлечь выгоду: следовательно, деньги могут быть распределены даже в пределах собственного порога, и там может быть найдено поле для практики свободы рук, которая называется так не потому, что это наш долг по отношению к свободным людям, а потому, что она берет свое начало в сознании свободнорожденных людей. В случае мудрого человека это никогда не достается низменным и недостойным получателям и никогда не истощается настолько, чтобы всякий раз, когда оно находит достойный объект, не изливаться так, как если бы его запас не уменьшался. Следовательно, у вас нет оснований неправильно понимать благородный, храбрый и одухотворенный язык, который вы слышите от тех, кто изучает мудрость; и прежде всего обратите внимание на то, что изучающий мудрость - это не то же самое, что человек, достигший совершенства в мудрости. Первый скажет вам: “В своей речи я выражаю самые замечательные чувства, но я все еще барахтаюсь среди бесчисленных бед. Вы не должны заставлять меня действовать в соответствии с моими правилами: в настоящее время я формирую себя, формирую свой характер и стремлюсь подняться на высоту великого примера. Если мне когда-нибудь удастся выполнить все, что я поставил перед собой, вы можете тогда потребовать, чтобы мои слова и поступки соответствовали друг другу ”. Но тот, кто достиг вершины человеческого совершенства, поступит с вами иначе и скажет: “ Во-первых, вы не имеете права позволять себе судить тех, кто лучше вас”. Я уже получил одно доказательство своей правоты, став объектом неприязни плохих людей: однако, чтобы дать вам рациональный ответ, которого я никому не желаю, послушайте, что я заявляю, и какой ценой я ценю все вещи. Богатство, говорю я, - это нехорошо; ибо если бы оно было таковым, то делало бы людей хорошими; теперь, поскольку то, что встречается даже среди плохих людей, нельзя назвать хорошим, я не позволяю называть их так: тем не менее я признаю, что они желанны и полезны и вносят большой комфорт в нашу жизнь.
XXV
Тогда узнай, поскольку мы оба согласны с тем, что они желанны, по какой причине я причисляю их к числу хороших вещей и в каких отношениях я вел бы себя с тобой иначе, если бы обладал ими. Поместите меня хозяином в доме очень богатого человека; поместите меня туда, где золотая и серебряная посуда используется для самых обычных целей; я не буду больше думать о себе из-за вещей, которые, хотя и находятся в моем доме, все же не являются частью меня. Отведите меня к деревянному мосту и положите там среди нищих: я не буду презирать себя за то, что сижу среди тех, кто протягивает руки за подаянием: ибо что может значить отсутствие куска хлеба для того, у кого нет недостатка в силе умереть? Ну что дальше? Я предпочитаю великолепный дом мосту нищих. Поместите меня среди великолепной мебели и всех предметов роскоши: я не буду считать себя счастливее оттого, что мой плащ мягкий, оттого, что мои гости отдыхают на пурпуре. Смените обстановку: я не буду более несчастен, если моя усталая голова опустится на охапку сена, если я лягу на подушку из цирка, вся набивка которой вот-вот вылезет через лоскуты поношенной ткани. Ну, а дальше? Я предпочитаю, насколько позволяют мои чувства, появляться на публике одетым в шерстяное платье и служебную мантию, а не с обнаженными или наполовину прикрытыми плечами: я хотел бы, чтобы дела каждого дня складывались именно так, как я хочу, и чтобы вслед за прежними постоянно следовали новые поздравления: и все же я не буду гордиться этим: смените всю эту удачу на ее противоположность, пусть мой дух будет отвлечен потерями, горем, разного рода нападками: пусть не проходит и часа без какого-нибудь спора.: Я не стану из-за этого, хотя и испытываю величайшие страдания, называть себя самым несчастным из существ, и не стану проклинать какой-то конкретный день, ибо я позаботился о том, чтобы у меня не было несчастливых дней. Каков же тогда результат всего этого? он заключается в том, что я предпочитаю регулировать радости, чем заглушать печали. Великий Сократ сказал бы вам то же самое. “Сделай меня, ” говорил он, “ победителем всех народов: пусть роскошная колесница Вакха с триумфом доставит меня в Фивы с восходом солнца; пусть персидские цари получат от меня законы; и все же я почувствую себя человеком в тот самый момент, когда все вокруг будут приветствовать меня как Бога. Немедленно свяжите эту высокую высоту с безудержным падением в беду: пусть меня посадят на чужую колесницу, чтобы я мог украсить триумф гордого и свирепого завоевателя: я буду следовать за чужой колесницей с не большим смирением, чем я проявлял, когда стоял в своей собственной. Что тогда? Несмотря на все это, я предпочел бы быть завоевателем, а не пленником. Я презираю все могущество Фортуны, но все же, если бы мне дали выбор, я бы выбрал лучшие ее стороны. Я сделаю так, чтобы все, что со мной случится, стало благом, но я предпочитаю, чтобы то, что со мной случится, было комфортным и приятным и вряд ли вызывало у меня раздражение: ибо вам не нужно предполагать, что какая-либо добродетель существует без труда, но некоторые добродетели нуждаются в шпорах, в то время как другие нуждаются в узде. Как мы должны проверять свое тело на пути вниз и побуждать его взбираться по крутому склону, так и путь одних добродетелей ведет вниз, а путь других - в гору. Можем ли мы сомневаться в том, что терпение, мужество, постоянство и все другие добродетели, которым приходится встречать сильное противодействие и попирать ногами Судьбу, карабкаются, борются, завоевывают свой путь по крутому склону? Почему! разве не столь же очевидно, что щедрость, умеренность и мягкость легко скользят вниз по склону? С последним мы должны удерживать наш дух, чтобы он не убежал вместе с нами; с первым мы должны подстегивать его. Следовательно, мы должны применять эти энергичные, воинственные добродетели к бедности, а к богатству - к тем другим, более бережливым, которые легко спотыкаются и просто поддерживают свой собственный вес. Поскольку это различие между ними, я предпочел бы иметь дело с теми, которые я мог бы практиковать в относительной тишине, чем с теми, испытать которые можно только кровью и потом. “Поэтому, - говорит мудрец, - я не говорю так, а живу по-другому; но вы неправильно понимаете то, что я говорю: только звук моих слов достигает ваших ушей, вы не пытаетесь разгадать их значение”.
XXVI
“ Тогда какая разница между мной, глупцом, и тобой, мудрым человеком? “Вся разница в мире: ибо богатство - это рабы в доме мудрого человека, но хозяева в доме глупца. Вы привыкаете к ним и цепляетесь за них, как будто кто-то пообещал, что они будут вашими навсегда, но мудрый человек никогда так много не думает о бедности, как тогда, когда он окружен богатством. Ни один генерал не верит настолько безоговорочно в поддержание мира, чтобы не подготовиться к войне, которая, хотя на самом деле и не ведется, тем не менее объявлена; вы чрезмерно гордитесь прекрасным домом, как будто он никогда не может сгореть или рухнуть, и ваши головы кружат богатства, как будто они недоступны для всех опасностей и настолько велики, что у Фортуны недостаточно сил, чтобы поглотить их. Вы сидите, праздно играя своим богатством, и не предвидите ожидающих его опасностей, как это обычно делают дикари при осаде, ибо, не понимая применения осадной артиллерии, они праздно наблюдают за трудами осаждающих и не понимают цели машин, которые они собирают на расстоянии: и это именно то, что происходит с вами: вы засыпаете над своим имуществом и никогда не задумываетесь о том, сколько несчастий угрожающе нависает над вами со всех сторон и вскоре лишит вас дорогостоящей добычи, но если кто-нибудь отнимет у вас ее. получая богатство от мудрого человека, человек оставляет ему во владении все, что ему принадлежит, ибо он живет счастливым в настоящем и не боится за будущее. Великий Сократ или кто-либо другой, кто обладал таким же превосходством и силой противостоять вещам этой жизни, сказал бы: "У меня нет более твердого принципа, чем принцип не изменять ход своей жизни в соответствии с вашими предрассудками: вы можете изливать на меня свои обычные разговоры со всех сторон".: Я не подумаю, что вы ругаете меня, но что вы просто плачете, как бедные маленькие дети’. Вот что скажет человек, обладающий мудростью, чей разум, свободный от пороков, побуждает его порицать других не потому, что он ненавидит их, а для того, чтобы улучшить их; и к этому он добавит: “Ваше мнение обо мне причиняет мне боль, не ради меня самого, а ради вас, потому что ненавидеть совершенство и нападать на добродетель само по себе означает отказ от всякой надежды преуспеть. Ты не причиняешь мне вреда; точно так же люди не причиняют вреда богам, когда разрушают их алтари; но ясно, что твое намерение злое и что ты захочешь причинить вред даже там, где ты не в состоянии. Я терплю вашу болтовню в том же духе, в каком Юпитер, лучший и величайший, терпит досужие россказни поэтов, один из которых изображает его с крыльями, другой с рогами, третий - прелюбодеем, который не выходит из дома всю ночь, третий - жестоко обращающимся с богами, третий - несправедливым к людям, третий - соблазнителем благородных юношей, которых он увозит силой, и те тоже его собственные родственники, третий - отцеубийца и завоеватель чужого царства, и это царство его отца. Единственный результат таких историй заключается в том, что люди испытывают меньше стыда при совершении греха, если они верят, что боги виновны в таких действиях. Но хотя такое ваше поведение меня не задевает, все же, ради вашего же блага, я советую вам уважать добродетель: верьте тем, кто долго следовал ей, громко кричащим, что то, чему они следуют, - дело могущества, и с каждым днем оно становится все могущественнее. Почитайте ее, как вы почитали бы богов, и почитайте ее последователей, как вы почитали бы жрецов богов: и всякий раз, когда делается какое-либо упоминание о священных писаниях, фавете лиигуис, одарите нас молчанием: это слово не происходит, как думает большинство людей, от благосклонности, но повелевает соблюдать тишину, чтобы божественная служба могла совершаться, не прерываясь никакими словами, несущими дурное предзнаменование. Гораздо более необходимо, чтобы вам было приказано сделать это, чтобы всякий раз, когда оракул произносит что-либо, вы могли слушать его со вниманием и в тишине. Всякий раз, когда кто-нибудь бьет систром, притворяясь, что делает это по божественному повелению, любой, кто умеет поцарапать себе кожу, покрывает руки и плечи кровью из легких порезов, любой, кто с воем ползает на коленях по улице, или любой старик, одетый в льняную одежду, выходит при дневном свете с лампой и лавровой ветвью и кричит, что один из богов разгневан, вы толпитесь вокруг него и слушаете его слова, и каждый увеличивает изумление другого, заявляя, что он вдохновлен богом.
XXVII
Смотрите! из своей тюрьмы, войдя в которую, он очистил ее от позора и сделал более почетной, чем любое здание сената, Сократ обращается к тебе со словами: “Что это за твое безумие? что это за склонность, находящаяся в равной степени в состоянии войны с богами и людьми, которая побуждает вас клеветать на добродетель и оскорблять святость злобными обвинениями? Хвалите хороших людей, если можете; если нет, проходите мимо них молча; если вам действительно доставляет удовольствие эта оскорбительная брань, ругайте друг друга: ибо, когда вы неистовствуете против Небес, я не говорю, что вы совершаете святотатство, но вы впустую тратите свое время. Однажды я предоставил Аристофану повод для шутки: с тех пор вся команда юмористических поэтов прославила меня своим ядовитым остроумием: моя добродетель засияла ярче от тех самых ударов, которые были направлены против нее, ибо ей выгодно предстать перед публикой и подвергнуться искушению, и ни один человек не понимает ее величия лучше, чем те, кто своими нападками испытал ее силу. Твердость кремня никому не известна так хорошо, как тем, кто его чеканит. Я подставляю себя под все атаки, подобно какой-нибудь одинокой скале на мелководье, о которую волны никогда не перестают биться, с какой бы стороны они ни набегали, но которую они не могут ни сдвинуть с места, ни стереть, сколько бы лет они ни бились о нее непрестанно. Связанный мной, бросайся на меня, я одолею тебя, выдержав твой натиск: все, что наносит удар по тому, что твердо и непобедимо, просто вредит себе своим собственным насилием. Поэтому ищите какой-нибудь мягкий и податливый предмет, чтобы пронзить его своими дротиками. Но есть ли у вас свободное время, чтобы вглядываться в злодеяния других людей и судить кого-либо? спросить, почему у этого философа такой просторный дом или у того такой вкусный обед? Вы смотрите на прыщи других людей, в то время как сами покрыты бесчисленными язвами? Это все равно, как если бы тот, кого съела чесотка, с презрением указывал на родинки и бородавки на телах самых красивых мужчин. Упрекайте Платона в том, что он искал денег, упрекайте Аристотеля в том, что он их добыл, Демокрита в том, что пренебрег ими, Эпикура в том, что он их потратил: бросьте Федра и Алкивиада в мои собственные зубы, вы, достигающие вершины наслаждения всякий раз, когда вам представляется возможность подражать нашим порокам! Почему бы вам лучше не обратить свой взор вокруг себя на болезни, которые раздирают вас на части со всех сторон, некоторые нападают на вас извне, некоторые горят в вашей собственной груди? Как бы плохо вы ни знали свое место, человечество еще не дошло до того, чтобы у вас было время трепать языками в ответ на упреки тех, кто лучше вас.
XXVIII
Вы этого не понимаете, и у вас такое выражение лица, которое не соответствует вашему положению, как у многих людей, которые сидят в цирке или в театре, не зная, что в их доме уже объявлен траур; но я, глядя вперед с возвышенной точки зрения, вижу, какие бури либо угрожают вам и обрушатся на вас потоками несколько позже, либо близки к вам и готовы смести все, чем вы владеете. Почему, хотя вы едва ли осознаете это, разве в этот момент не бушует ураган, кружащий вокруг и смущающий ваши умы, заставляющий их искать и избегать одних и тех же вещей, то поднимающий их ввысь, то швыряющий вниз?”
НА ДОСУГЕ

Перевод Обри Стюарта
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.

Я.
.... почему они с большим единодушием рекомендуют нам пороки? даже если мы не предпримем ничего другого, что принесло бы нам пользу, все же уединение само по себе пойдет нам на пользу: мы станем лучшими людьми, когда будем действовать поодиночке, — а если так, то каким преимуществом будет уединение в обществе лучших из людей и выбор какого-нибудь примера, по которому мы сможем направлять свою жизнь! Этого нельзя сделать без досуга: с досугом мы можем осуществлять то, что раз навсегда решили считать лучшим, когда некому нам помешать и с помощью толпы извращать наше пока еще слабое суждение: только с досугом жизнь, которую мы отвлекаем, нацеливаясь на самые несовместимые объекты, может течь единым мягким потоком. Действительно, худшее из наших различных зол состоит в том, что мы изменяем сами наши пороки, и поэтому у нас нет даже преимущества иметь дело с хорошо известной формой зла: мы находим удовольствие сначала в одной, а затем в другой форме, и, кроме того, обеспокоены тем фактом, что наши мнения не только неверны, но и легкомысленно сформированы; мы качаемся как бы на волнах и хватаемся за одно за другое: мы отпускаем то, чего только что искали, и стремимся вернуть то, что упустили. Мы колеблемся между желанием и раскаянием, поскольку полностью зависим от мнения других, и лучшим мы считаем то, что многие люди восхваляют и к чему стремятся, а не то, что заслуживает похвалы и к чему стремятся. Мы также не обращаем никакого внимания на то, хороша или плоха наша дорога сама по себе, но мы ценим ее по количеству следов на ней, среди которых нет ни одного из тех, кто вернулся. Ты скажешь мне: “Сенека, что ты делаешь? ты покидаешь свою вечеринку? Я уверен, что наши философы-стоики говорят, что мы должны быть в движении до самого конца нашей жизни, мы никогда не перестанем трудиться на общее благо, помогать отдельным людям, а в преклонные годы оказывать помощь даже нашим врагам. Мы — секта, которая не дает увольнения ни за какое количество лет службы, и, говоря словами самого красноречивого из поэтов: 
"Мы надеваем шлем, когда наши волосы седеют".
Мы - это те, кто настолько далек от того, чтобы предаваться какому-либо досугу до самой смерти, что, если обстоятельства позволяют это, мы не позволяем себе быть праздными даже тогда, когда умираем. Почему ты проповедуешь максимы Эпикура в самой резиденции Зенона? нет, если ты стыдишься своей партии, почему бы тебе совершенно открыто не перейти на сторону врага, а не предавать свою собственную сторону?” Я сразу отвечу на этот вопрос: чего еще вы можете пожелать, кроме того, чтобы я подражал своим лидерам? Что тогда следует? Я пойду туда, куда они меня поведут, а не туда, куда они меня пошлют.
II.
Теперь я докажу вам, что я не отступаю от догматов стоиков, ибо они сами не отступили от них; и все же я смог бы привести очень веское оправдание, даже если бы следовал не их предписаниям, а их примерам. Я разделю то, что собираюсь сказать, на две части: во-первых, что мужчина может с самого начала своей жизни всецело посвятить себя созерцанию истины; во-вторых, что мужчина, когда он уже отслужил свой срок, имеет на это наибольшее право, учитывая его пошатнувшееся здоровье, и что он может затем применить свой разум к другим занятиям подобно весталкам, которые распределяют разные обязанности на разные годы, сначала учатся исполнять священные обряды, а когда они выучат их, учат других.
III.
Я покажу, что это одобряется и стоиками, не потому, что я наложил на себя какую-либо заповедь не делать ничего вопреки учению Зенона и Хрисиппа, но потому, что сам вопрос позволяет мне следовать наставлениям этих людей; ибо если человек всегда следует наставлениям одного человека, он перестает быть спорщиком и становится сторонником. Если бы все уже было известно, чтобы истина была раскрыта и признана, и чтобы ни одно из наших учений не требовало модификации! но сейчас мы должны искать истину в обществе тех самых людей, которые ей учат. Две секты эпикурейцев и стоиков сильно различаются во многих отношениях, и в этом пункте среди остальных, тем не менее, каждая из них предоставляет нам досуг, хотя и разными путями. Эпикур говорит: “Мудрый человек не будет принимать участия в политике, за исключением какого-то особого случая”; Зенон говорит: “Мудрый человек будет принимать участие в политике, если этому не помешают какие-то особые обстоятельства”. Один ставит целью своей жизни поиск досуга, другой стремится к нему только тогда, когда у него есть для этого причины: но это слово “причины” имеет широкое значение. Если государство настолько прогнило, что уже невозможно помочь, если зло полностью властвует над ним, мудрый человек не будет трудиться напрасно или тратить свои силы на бесполезные усилия. Если ему не хватает влияния или физической силы, если государство отказывается подчиняться его руководству, если его здоровье стоит на пути, тогда он не предпримет путешествие, для которого он непригоден, точно так же, как он не вышел бы в море на изношенном корабле или не поступил бы на службу в армию, если бы был инвалидом. Следовательно, тот, кто еще не пострадал ни в здоровье, ни в богатстве, имеет право, прежде чем столкнуться с какими-либо бурями, обосноваться в безопасности и с тех пор посвятить себя достойному трудолюбию и неприкосновенному досугу, а также служению тем добродетелям, которые могут практиковаться даже теми, кто ведет самую спокойную жизнь. Долг человека - быть полезным своим собратьям; по возможности, быть полезным многим из них; в противном случае - быть полезным немногим; в противном случае - быть полезным своим соседям и, в противном случае, самому себе: ибо, помогая другим, он продвигает общие интересы человечества. Точно так же, как тот, кто делает себя хуже, наносит вред не только себе, но и всем тем, кому он мог бы сделать добро, если бы стал лучше, так и тот, кто заслуживает добра сам, делает добро другим самим фактом, что он готовит то, что будет им полезно.
IV.
Давайте осознаем тот факт, что существуют две республики: одна обширная и поистине “общественная", в которой есть как боги, так и люди, в которой мы не принимаем во внимание тот или иной уголок земли, но простираем границы нашего государства до самых лучей солнца; и другая, к которой мы были отнесены по случайности рождения. Это может быть город афинян, или карфагенян, или любой другой город, который принадлежит не всем людям, а некоторым особенным. Некоторые люди служат обоим этим состояниям, большему и меньшему, одновременно; некоторые служат только меньшему, некоторые - только большему. Мы можем служить великому содружеству, даже когда у нас есть свободное время; на самом деле, я не уверен, что мы не можем служить ему лучше, когда у нас есть свободное время, чтобы исследовать, что такое добродетель и одна ли она или их много: природа или искусство делает людей добрыми; является ли то, что содержит землю и море и все, что в них есть, единым целым, или Бог поместил в них множество тел одного вида; является ли то, из чего созданы все вещи, непрерывным и прочным, или содержит промежутки и чередующиеся пустые и заполненные пространства; лениво ли Бог взирает на дело Своих рук или направляет его течение: находится ли Он вне мира и вокруг него, или же Он пронизывает всю его поверхность: бессмертен ли мир, или обречен на разложение и принадлежит к классу вещей, которые рождаются лишь на время? Какую услугу Богу оказывает тот, кто размышляет над этими вопросами? Он предотвращает эти Свои великие дела, не имея никого, кто мог бы засвидетельствовать их.
V.
У нас есть привычка говорить, что высшее благо - жить в соответствии с природой: теперь природа создала нас для обеих целей: для созерцания и для действия. Давайте теперь докажем то, что мы говорили раньше: нет, кто не сочтет это доказанным, если вспомнит, насколько велика его страсть к открытию неизвестного? как сильно возбуждается его любопытство ко всякого рода романтическим историям. Некоторые люди совершают длительные путешествия и подвергаются трудностям путешествия в далекие страны без какой-либо награды, кроме открытия чего-то скрытого и отдаленного. Это то, что привлекает людей на публичные представления и заставляет их заглядывать во все закрытое, разгадывать все тайное, прояснять моменты древности и слушать рассказы об обычаях диких народов. Природа наделила нас любознательностью и, хорошо осознавая свое собственное мастерство и красоту, сделала нас зрителями ее обширных работ, потому что она потеряла бы все плоды своего труда, если бы выставляла такие обширные и благородные произведения такой сложной конструкции, такие яркие и прекрасные во многих отношениях, в одиночестве. Чтобы вы были уверены, что она хочет, чтобы на нее смотрели, а не просто смотрели, посмотрите, какое место она отвела нам: она поместила нас в центр себя и дала нам перспективу со всех сторон. Она не только поставила человека на ноги, но и для того, чтобы ему было легче наблюдать за небом, она высоко подняла его голову и соединила ее гибкой шеей, чтобы он мог следить за движением звезд от их восхода до захода и поворачивать свое лицо вместе со всем небом. Более того, перемещая по небу шесть созвездий днем и шесть ночью, она демонстрирует каждую часть себя таким образом, что то, что она представляет перед глазами мужчины, вызывает у него желание увидеть и все остальное. Ибо мы не видели всех вещей и еще не знаем их истинного размера, но наше зрение лишь открывает перед собой правильный путь для исследования и закладывает фундамент, исходя из которого наши рассуждения могут перейти от очевидного к менее известному и обнаружить нечто более древнее, чем сам мир, откуда появились эти звезды: узнать, в каком состоянии была вселенная до того, как каждый из ее элементов был отделен от общей массы; по какому принципу были разделены ее запутанные и смешанные части; кто распределил вещи по их местам; было ли по их собственной природе то, что было тяжелым, затонувшим в море. то, что было светом, устремилось вверх, или же, помимо напряжения и веса тел, какая-то высшая сила дала законы каждому из них: истинно ли то величайшее доказательство божественности человеческого духа, теория, а именно, что некоторые части и как бы искры звезд упали на землю и застряли там в чужеродном веществе. Наша мысль прорывается сквозь зубчатые стены небес и не довольствуется знанием только того, что нам показано: “Я исследую, - говорит она, - то, что находится вне мира, является ли это бездонной пропастью, или же она также заключена в своих собственных границах: каков внешний вид вещей снаружи, бесформенны ли они и расплывчаты, простираясь одинаково во всех направлениях, или они также расположены в определенном порядке; связаны ли они с этим нашим миром или далеко отделены от него и беспорядочно вращаются в пустом пространстве; состоят ли они из об отдельных атомах, из которых состоит все, что есть и чему суждено быть, или о том, непрерывна ли их субстанция и все ли в ней способно изменяться: противостоят ли элементы друг другу по природе, или они не противоречат друг другу, но работают для достижения одной и той же цели разными средствами ”. Поскольку человек был рожден для подобных размышлений, подумайте, как мало времени ему было отпущено на них, даже если предположить, что он оправдывает свои претензии на все это целиком, не позволяет ни одной части этого быть отнятой у него из-за доброго характера или ускользнуть от него из-за беспечности; хотя он проводит все свои часы с величайшей скупостью, хотя он живет на крайних границах человеческого существования, и хотя несчастья ничего не отнимают у того, что даровала ему Природа, даже тогда человек слишком смертен для понимания бессмертия. Следовательно, я живу в согласии с Природой, если я полностью отдаю себя ей, и если я восхищаюсь ею и благоговею перед ней. Природа, однако, предназначила мне делать и то, и другое, практиковать и созерцание, и действие: и я делаю и то, и другое, потому что даже созерцание не лишено действия.
VI.
“Но, - скажете вы, - имеет значение, принимаете ли вы созерцательную жизнь ради собственного удовольствия, не требуя от нее ничего, кроме непрерывного созерцания без какого-либо результата: ибо такая жизнь сладка и имеет свои привлекательные стороны”. На это я отвечу вам: так же важно, в каком духе вы ведете жизнь общественного человека, никогда ли вы не пребываете в покое и никогда ли не выделяете время, в течение которого вы можете отвести свой взор от земных вещей к Небесным. Ни в коем случае не желательно, чтобы кто-то просто стремился к накоплению собственности без какой-либо любви к добродетели или не делал ничего, кроме тяжелой работы, без какого-либо развития интеллекта, ибо эти вещи должны сочетаться; и точно так же добродетель, помещенная в досуг без действия, является всего лишь неполным и слабым благом, потому что она никогда не демонстрирует того, чему научилась. Кто может отрицать, что она должна проверять свой прогресс в реальной работе и не просто думать, что следует делать, но и иногда использовать свои руки так же, как и голову, и воплощать свои концепции в действительное бытие? Но если мудрый человек вполне готов действовать таким образом, если это то, что нужно сделать, а не тот человек, который должен делать то, чего не хватает, разве вы тогда не позволите ему жить для себя? Какова цель мудрого человека, посвящающего себя досугу? Он знает, что как в досуге, так и в действии он совершит нечто такое, чем будет полезен потомкам. Наша школа, во всяком случае, заявляет, что Зенон и Хрисипп совершили более великие дела, чем они могли бы совершить, если бы командовали армиями, или занимали высокие посты, или принимали законы: последние они действительно приняли, хотя и не для одного отдельного государства, а для всего человечества. Как же тогда может быть неприлично хорошему человеку наслаждаться таким досугом, как этот, посредством которого он устанавливает законы для грядущих веков и обращается не к нескольким личностям, а ко всем людям всех наций, как сейчас, так и в будущем? Подводя итог, я спрашиваю вас, жили ли Клеант, Хрисипп и Зенон в соответствии со своим учением? Я уверен, что вы ответите, что они жили так, как, по их учению, должны жить люди, но никто из них не управлял государством. “У них не было, - отвечаете вы, - того количества собственности или социального положения, которые, как правило, позволяют людям принимать участие в общественных делах”. И все же, несмотря на все это, они не вели праздной жизни: они нашли способы сделать свое уединение более полезным для человечества, чем потение и беготня взад и вперед других людей: вот почему считается, что эти люди совершили великие дела, несмотря на то, что они не сделали ничего общественного характера.
VII.
Более того, есть три вида жизни, и часто возникает вопрос, какой из трех лучше: первый посвящен удовольствиям, второй - созерцанию, третий - действию. Во-первых, давайте отбросим всякую спорность и горечь чувств, которые, как мы уже говорили, заставляют тех, чьи жизненные пути различны, ненавидеть друг друга без всякой надежды на примирение, и давайте посмотрим, не приходят ли все эти трое к одному и тому же, хотя и под разными названиями: ибо ни тот, кто принимает решения ради удовольствия, не бывает без созерцания, ни тот, кто предается созерцанию без удовольствия, ни тот, чья жизнь посвящена действию, без созерцания. “В этом, - говорите вы, - вся разница в мире, является ли вещь главной целью человека в жизни или это просто придаток к какому-то другому объекту”. Я признаю, что разница существенна, тем не менее одно не существует отдельно от другого: ни один человек не может жить в созерцании без действия, ни другой не может действовать без созерцания; и даже третий, о котором мы все согласны в том, что у него плохое мнение, одобряет не пассивное удовольствие, а то, которое он устанавливает для себя с помощью разума: следовательно, даже сама эта секта, ищущая удовольствий, также практикует действие. Конечно, так оно и есть, поскольку сам Эпикур говорит, что временами он отказывался от удовольствия и действительно искал боли, если у него появлялась вероятность пресытиться удовольствием или если он думал, что, перенося легкую боль, он мог бы избежать большей. С какой целью я это утверждаю? Чтобы доказать, что все люди любят созерцание. Некоторые делают это целью своей жизни: для нас это якорная стоянка, но не гавань.
VIII.
Добавьте к этому, что, согласно учению Хрисиппа, человек может жить на досуге: я не говорю, что он должен терпеть досуг, но что он должен выбирать его. Наши стоики говорят, что мудрый человек не стал бы участвовать в управлении каким-либо государством. Какая разница, каким путем мудрый человек приходит на досуге, потому ли, что государство хочет его, или он хочет государство? Если всем мудрецам недостает государства (а утонченные мыслители всегда будут находить его недостающим), я спрашиваю вас, к какому состоянию должен привести себя мудрец; к состоянию афинян, в котором Сократ приговорен к смерти и из которого Аристотель отправляется в изгнание, чтобы его не приговорили к смерти? где добродетели разрушаются из-за ревности? Вы скажете мне, что ни один мудрый человек не присоединился бы к такому государству. Отправится ли тогда мудрый человек в содружество карфагенян, где фракции никогда не перестают свирепствовать, а свобода является врагом всех лучших людей, где справедливость и доброта не принимаются в расчет, где с врагами обращаются с нечеловеческой жестокостью, а с туземцами обращаются как с врагами: он бежит и из этого государства. Если бы я стал обсуждать каждый из них отдельно, я не смог бы найти ни одного, который мог бы вынести мудрый человек, или который мог бы вынести мудрого человека. Теперь, если такое состояние, о котором мы мечтали, невозможно найти на земле, из этого следует, что досуг необходим каждому, потому что единственной вещи, которую можно было бы предпочесть отдыху, нигде нет. Если кто-нибудь скажет, что ходить под парусом - это самое лучшее, а затем скажет, что нам не следует плавать в море, где кораблекрушения были обычным явлением и где часто возникают внезапные штормы, которые сбивают лоцмана с курса, я бы предположил, что этот человек, восхваляя мореплавание, на самом деле запрещал мне снимать мой корабль с якоря.
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ

Перевод Джона Кларка
"Естественные вопросы" Сенеки, составленная в семи книгах в 65 году нашей эры, представляет собой энциклопедию мира природы, адресованную Луцилию Младшему. Это одна из немногих сохранившихся римских работ, посвященных научным вопросам. Естественные вопросы - это не систематический труд, а собрание фактов природы, составленное различными греческими и римскими авторами. Первая книга посвящена метеорам, гало, радуге и псевдосолнцам, в то время как во второй книге обсуждаются гром и молния; третья книга посвящена воде и включает знаменитое описание всемирного потопа. Четвертая книга посвящена граду, снегу и льду, в то время как пятая, шестая и седьмая книги посвящены ветрам, землетрясениям и кометам соответственно. Моральные замечания разбросаны по всем книгам, обеспечивая основу для этики в познании природы.
Не отличаясь особой оригинальностью, Naturales quaestiones предлагает бесценное понимание древних теорий космологии, метеорологии и многих других предметов, сохраняя при этом фрагменты многих утраченных работ древнего мира.

Гравюра Сенеки 1638 года
Содержание
КНИГА I. МЕТЕОРЫ, ГАЛО, РАДУГА, ЛОЖНОЕ СОЛНЦЕ И т.д.]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
КНИГА II. [ПРИРОДА ВОЗДУШНОГО ГРОМА И МОЛНИИ]
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
XXXI
XXXII
XXXIII
XXXIV
XXXV
XXXVI
XXXVII
XXXVIII
XXXIX
ХL
XLI
XLII
XLIII
XLIV
XLV
XLVI
XLVII
XLVIII
XLIX
L
LI
LII
LIII
ЛИВ
ЛВ
LVI
LVII
LVIII
ЛИКС
КНИГА III. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О РАЗЛИЧНЫХ ФОРМАХ ВОДЫ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
КНИГА IV. СОДЕРЖИТ ОБСУЖДЕНИЕ СНЕГА, ГРАДА И ДОЖДЯ [НИЛ]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
КНИГА V. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ВЕТРАХ И ДВИЖЕНИИ АТМОСФЕРЫ В ЦЕЛОМ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
КНИГА VI. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯХ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
XXXI
XXXII
КНИГА VII. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О КОМЕТАХ
Я
II
III
IV
V
VI
VII
VIII
IX
X
XI
XII
XIII
XIV
XV
XVI
XVII
XVIII
XIX
XX
XXI
XXII
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
XXVII
XXVIII
XXIX
ХХХ
XXXI
XXXII

ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ Л. АНН СЕНЕКИ , АДРЕСОВАННЫЕ ЛУЦИЛИЮ
КНИГА I. МЕТЕОРЫ, ГАЛО, РАДУГА, ЛОЖНОЕ СОЛНЦЕ И т.д.]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Луцилий, мой глубокоуважаемый друг, в то время как огромная пропасть отделяет философию от других научных искусств, в самой философии, на мой взгляд, существует столь же широкая пропасть между той частью, которая относится к человеческому поведению, и той, которая имеет дело с природой и могуществом небес. Последняя более возвышенна и более умозрительна, она позволяет себе широкую свободу. Она не удовлетворяется простым наблюдением, она предполагает, что существует более великое и справедливое царство, помещенное природой за пределы человеческого зрения. Короче говоря, между этими двумя разделами философии такая же широкая пропасть, как и между их предметами - Богом и человеком.
Первый учит нас тому, что должно быть сделано на земле; другой - тому, что делается на небесах. Первое рассеивает наши ошибки и озаряет светом, с помощью которого можно пробраться в лабиринты жизни; другое далеко превосходит этот мрак, в котором мы блуждаем ощупью, спасает нас от тьмы и ведет к самому источнику света. Что касается меня, то я благодарен природе не столько тогда, когда вижу ее с той стороны, которая открыта миру, сколько когда мне позволено войти в ее святилище. Тогда можно попытаться узнать, из какого материала сделана вселенная, кто является ее автором или хранителем, какова природа Бога.
Он полностью погружен в Себя или иногда смотрит на нас? Он делает что-то ежедневно или сделал раз и навсегда? является ли Он частью мира или всем миром в целом? может ли Он издавать новые указы даже сегодня и таким образом изменять законы судьбы, или же это посягательство на Его величество и признание ошибки - изменять то, что когда-то было сделано? ибо, несомненно, то же самое всегда должно нравиться Тому, кто может быть доволен только лучшим. И при этом Его свобода или власть не уменьшаются, ибо Он Сам для Себя закон.
Жизнь была бы бесполезным подарком, если бы я не был допущен к изучению подобных тем. Какой повод для радости заключался бы в том, что меня определяли просто числом тех, кто живет? Чтобы переваривать пищу и питье? Восстанавливать больное, ослабленное тело, которое погибло бы, если бы его постоянно не наполняли, и, таким образом, вести жизнь слуги больного? Бояться смерти, к которой нас обрекает само наше рождение? Прочь бесценное благо! Жизнь не стоит жары и пота. Каким презренным созданием является человек, если он не возвышается над землей! Что великого мы можем сделать, пока нам приходится бороться со своими страстями? Даже если мы одержим верх, мы всего лишь победим монстров. Какая у нас причина считать себя не такими плохими, как самые худшие? Я не вижу особых причин для самодовольства, потому что сила человека намного выше средней силы пациентов той же больницы. Вы все еще далеки от крепкого здоровья и бодрости. Или, опять же, вы избежали пороков души, чела лицемера, речи льстеца, созданной для того, чтобы служить чужой воле, сердца лицемера, духа скупца, который грабит все, но при этом умерщвляет себя. Вы не являетесь жертвой ни роскоши, которая подло проигрывает и еще более подло возмещает свои потери; ни честолюбия, которое ведет к достойному положению только [5] недостойными средствами. Но все же вы ничего не достигли. Вы избежали многих опасностей, но еще не [той], которая угрожает вам самим! Добродетель, к которой мы стремимся, поднимается на великолепную высоту; не столько потому, что избавление от порока само по себе является благословением, но скорее потому, что душа освобождается, подготавливается к познанию небесных вещей и становится достойной вступления в общение с Богом.
Полное достижение человеческого счастья достигается тогда, когда, растоптав ногами все пороки, душа стремится к высотам и достигает внутренних тайников природы. Какая радость тогда бродить под самыми звездами, с насмешкой взирать сверху вниз на позолоченные салуны богачей и на всю землю с ее запасами золота! Золото, я сказал? Да, все золото, которое земля когда-либо производила и переводила в валюту, и все это она хранит в секрете, чтобы утолить алчность потомков. Только окинув взглядом всю [6] вселенную, можно по-настоящему презирать величественные колоннады, потолки, сверкающие слоновой костью, аккуратные рощи и охлаждающие потоки, доставляемые в богатые особняки. Теперь сверху можно смотреть вниз на этот узкий мирок, покрытый по большей части морем, и даже там, где он возвышается над морем, это уродливая пустошь, либо пересохшая, либо замерзшая. Философ говорит себе:
Неужели это тот участок, который так много племен разделяют огнем и мечом? Насколько нелепы их границы! Даки не должны переходить нижний Дунай; [7] Стримон должен отрезать фракийцев; Евфрат должен стать барьером для парфян; Дунай должен образовать границу между сарматией и римлянами; Рейн должен установить границу для Германии; Пиренеи должны воздвигнуть свою цепь между галльскими и испанскими провинциями; между Египтом и Эфиопией должна простираться пустыня из бесплодных песков! Почему, если муравьи когда-нибудь будут наделены человеческим разумом, они не разделят подобным же образом гумно на множество провинций? — 
[8] Но когда вы подниметесь до того, что является поистине великим, тогда, как только вы увидите армии, марширующие вперед с развевающимися знаменами, и кавалерию, которая то ведет разведку впереди, то сосредоточивается на флангах, как будто готовится какой-то великий замысел, вы приятно заметите:

Черный рой спешит по равнинам.

Этот хозяин - толпа муравьев, его эволюция происходит на заднем дворе.7 В чем мы превосходим муравьев, кроме размеров тщедушного тельца? Это всего лишь точка, в которой вы плаваете, воюете и распоряжаетесь своими царствами. Ваши королевства - лилипуты, даже когда они простираются от океана до океана.
[9] Только на высоте просторы; к владению ими допускается разум при условии, что он всегда не несет с собой телесной скверны, но стирает все пятна и выходит вперед как вооруженный человек, легко экипированный, проворный, скромный в своих потребностях. Когда душа достигает этих областей, она получает питание и рост; словно освобожденная от земных оков, она возвращается к истинному источнику своего [10] существа. Доказательством его божественного происхождения служит удовольствие, которое он получает от того, что является божественным; здесь он чувствует себя как дома, а не в чужой стране. Без тревоги он наблюдает за заходом звезд и их восходом, а также за запутанными орбитами небесных тел, которые, тем не менее, движутся в унисон. Он отмечает, когда каждая звезда впервые показывает свой свет на земле, когда она достигает своей меридианной высоты, наблюдает за своей орбитой и предельным снижением. Заинтересованный зритель, он изучает каждую деталь. А почему бы и нет? Он чувствует, что они сродни ему самому. Тогда побеждает презрение к узким границам своего прежнего [1] жилища. Ибо что, в конце концов, представляет собой пространство, простирающееся от Индии до самых дальних берегов Испании?
Несколько дней пути, если попутный ветер раскачает судно. Но эта небесная область обеспечивает путь в течение полных тридцати лет к самой быстрой из планет, несущейся с неутомимой скоростью, ни разу не останавливаясь.
Здесь, наконец, душа приходит к познанию того, к чему она так долго стремилась, она начинает познавать Бога. Но что такое Бог? Вселенский разум. Что такое Бог, я сказал? Все, что вы видите, и все, чего вы не можете видеть. Его величие превосходит границы мысли. Проявите в Нем Его истинное величие, и Он станет всем во всем. Он находится одновременно внутри и вне Своих дел. В чем же тогда разница между божественной природой и человеческой? В нас лучшая часть - это дух, в Нем нет ничего, кроме духа. Он - всецело разум, хотя глаза смертных таковы; запечатленный заблуждением, что люди считают этот строй вещей всего лишь случайным скоплением атомов, игрой случая. И все же, что может быть более справедливого, более тщательно выверенного, более последовательного в плане в этой вселенной? Но люди склонны считать, что она разбросана наугад в суматохе грома, туч и бури, а также других сил, которые преследуют землю и ее окрестности.
И это не просто безумие вульгарного заблуждения; даже философы заражены им. Люди [14] есть те, кто думает, что у них самих есть разум, к тому же такой, который предвидит и упорядочивает события I в деталях, независимо от того, относятся ли они к ним самим или к другим. Но этот строй вещей, в котором мы, люди, находимся вместе с остальным творением, они считают лишенным совета, беспорядочно мечущимся туда-сюда; или, в лучшем случае, природа, как они полагают, не знает, какова ее собственная цель. Как вы думаете, насколько полезным тогда будет установить истину по таким вопросам и точно определить каждую позицию! Например, какова степень силы Бога? Создает ли Он материю или использует уже данную материю? Придает ли форму материи ранее существовавший архетип, или материя определяет форму? Может ли Бог исполнить все, что пожелает, или материал подводит Его во многих [15] случаях, точно так же, как великий художник часто создает некачественные работы не из-за какого-либо дефекта в своем искусстве, а потому, что материал, на котором он работает, тугоплавкий? Исследовать такие вещи, изучать их, медитировать над ними — разве это не означает выйти за пределы земной жизни и быть зачисленным гражданином более высокого государства? Какая тебе от этого польза, спросишь ты. Что ж, по крайней мере, я буду знать, что по божественным меркам все земные вещи ничтожны. Но об этом позже.
Я
[1] Теперь перейдем к моей цели — выслушаем объяснение, предлагаемое натурфилософией относительно Пожаров, распространяемых атмосферой. Их наклонный курс и поразительная скорость служат доказательством того, что они выталкиваются с большой силой. Очевидно, что они появляются не сами по себе, их выбрасывают. Существует множество их различных форм. Определенный вид из них Аристотель называет Козой. Если вы спросите меня почему, я должен возразить, попросив вас сначала объяснить, почему их еще называют козлятами.
Возможно, целесообразнее будет не подвергать друг друга перекрестному допросу такими вопросами, как: что говорит такой-то автор? Ответьте мне. Лучше исследовать причину самого явления, чем строить догадки относительно того, почему Аристотель применил название "Коза" к огненному шару. Это была форма того, что было размером с луну, появившегося, когда Павел участвовал в войне против Персея. В наши дни мы не раз видели огромное шарообразное пламя, которое распадалось в самой середине своего пути. Мы видели похожее предзнаменование во время смерти покойного императора Августа. Мы снова видели такое, когда казнили Сеяна. Предупреждение такого же рода предшествовало смерти Германика.
Вы, возможно, воскликнете: "Неужели вы настолько невежественны, чтобы полагать, что боги посылают предварительное предупреждение о смерти великих людей?" Вы думаете, что на земле есть что-то настолько великое, что Вселенная должна осознать свою потерю? Этот вопрос следует приберечь для другого сезона. Тогда мы увидим, наблюдается ли во всех событиях фиксированная последовательность и связано ли одно событие с другим настолько, что предшествующее является либо причиной, либо, по крайней мере, признаком того, что следует. Тогда мы также увидим, заботятся ли боги о человеческих заботах и показывает ли простая последовательность событий по безошибочным признакам, какими должны быть их последствия. Между тем, я рискну высказать мнение, что пожары указанного класса возникают в результате сильного трения атмосферы. Давление возрастает в ту или иную сторону, и поскольку здесь нет уступок, возникает внутренняя борьба. От насильственных действий такого рода возникают различные разновидности пожаров — балки, шары, факелы и отблески. Когда сотрясение менее сильное и атмосфера как бы просто задета, излучается меньший свет,
И летящие звезды волочат свой мохнатый хвост.

[5] Затем их тонкие огни отмечают тонкую дорожку, которую они тянут по небу. По этой причине ни одна ночь не обходится без подобных зрелищ; для их создания не требуется сильного движения атмосферы. На самом деле, короче говоря, они возникают по той же причине, что и удары молнии, только требуют меньшей силы.
Облака, которые сталкиваются друг с другом с небольшой силой, вызывают вспышки молний; если их подстегнуть большей [6] силой - удары грома. Аристотель предлагает следующее объяснение: Земля испускает много различных испарений, некоторые влажные, некоторые сухие, некоторые холодные, некоторые содержат семена огня. И неудивительно, что испарения земли бывают самых разных видов. Ведь даже на небесах цвет предметов неоднороден; красный цвет звезды—Собаки ярче, [7] у Марса тусклее; у Юпитера нет красного, его сияние продолжается до чистого света. Что ж, при огромном изобилии мельчайших тел, выбрасываемых землей и поднимаемых в более высокие области, по необходимости некоторые элементы, достигающие облаков, служат материалом для пожаров. Им не требуется никакого столкновения, чтобы загореться, достаточно дыхания солнечных лучей, чтобы их разжечь. Так и у нас, стружки [8], посыпанные серой, загораются на некотором расстоянии. Вероятно, поэтому трут такого рода, собирающийся в облаках, легко воспламеняется; возникает больше или меньше пожаров в зависимости от того, больше или меньше вещества содержится в элементах.
С другой стороны, предполагать, что настоящие звезды либо падают, либо скачут по небу, либо что какая-то их часть исчезает, является чистой глупостью. Если бы это было так, они бы исчезли еще до этого. Ибо нет ни одной ночи, в которую не было бы очень большого количества звезд, которые, кажется, распадаются, проходя по небу. Тем не менее, все они снова находятся на своих привычных местах: каждый из них сохраняет свой размер неизменным. Из этого следует, следовательно, что упомянутые огни берут свое начало под звездами и что, не имея прочного основания в постоянном месте обитания, они быстро угасают. Почему же тогда, спросите вы, они не пересекают небо как днем, так и ночью? Следующее, что вы скажете, будет то, что днем звезд нет, потому что их не видно! Звезды, конечно, есть, но их заслоняет яркость солнца. Аналогичным образом, метеоритные огни, похожие на факелы, пересекают небо и днем, но они скрыты яркостью дневного света. Если, как это иногда случается, всплеск света достаточно силен, чтобы подчеркнуть его яркость даже при свете дня, тогда они действительно становятся видимыми. На самом деле, наш век не раз видел днем факелы, одни из которых двигались с востока на запад, другие - с запада на восток.
Моряки считают признаком шторма, когда много падающих звезд. Если их появление действительно является признаком ветра, то они должны происходить в той части, где находится ветер, другими словами, в атмосфере, которая находится между землей и Луной. Во время сильных штормов на море иногда появляются, так сказать, звезды, падающие на паруса. Моряки, оказавшиеся в опасности, полагают, что им помогает сила Кастора и Поллукса. В этом появлении у них действительно есть основания для большей надежды, потому что оно ясно показывает, что буря разыгрывается и ветер стихает. В противном случае пожары распространялись бы повсюду, не утихая. Когда Гилипп направлялся в Сиракузы, на самом кончике его копья появилась звезда. В лагере римлян временами казалось, что пики горят, без сомнения, потому, что на них падали огни такого рода: эти огни [13] часто поражают животных и деревья, подобно ударам молнии. Однако, если их выпускать с меньшей силой, они просто скользят вниз и оседают, не нанося удара или раны. Опять же, некоторые вытесняются из облаков, другие приходят с ясного неба, если атмосфера достигла состояния, позволяющего испускать огонь. Точно так же иногда гремит гром при ясном небе, и по той же причине, что и при облачном, атмосфера подвергается внутреннему столкновению. Даже когда воздух сравнительно чист и сух, он может уплотняться и образовывать тела, похожие на облака, столкновение которых [14] вызывает звук грома. Поэтому время от времени возникают метеоры, подобные лучам и щитам, и подобие огромных пожаров по небу, если сила, подобная по виду, но большая по степени, сталкивается с подходящим материалом.
II
[1] Давайте теперь посмотрим, как возникает яркость, которая иногда окутывает небесные тела. История зафиксировала, что в день въезда покойного императора Августа в Рим по возвращении из Аполлонии вокруг солнца появился разноцветный круг, подобный тому, который обычно можно увидеть в радуге. Греки называют это Нимбом; наше самое подходящее название для этого - Корона.
Позвольте мне объяснить, как он формируется. Когда камень бросают в пруд, можно наблюдать, как вода расходится многочисленными кругами, которые, поначалу очень узкие, постепенно расширяются все больше и больше, пока импульс не исчезнет, затерявшись на поверхности гладкой воды за ними. Давайте предположим, что нечто подобного рода происходит и в атмосфере. При сжатии он способен воспринимать воздействие: свет солнца, луны или любого другого небесного тела, попадая на него, заставляет его отступать в виде кругов. Влага, будь то наблюдаемая, воздух и все остальное, что приобретает форму в результате удара, приводится в ту же форму, что и предмет, который наносит удар. Итак, каждый вид света [3] круглый. Следовательно, воздух при попадании света принимает такую форму. Соответственно, греки дали название "Гумно" (то есть Ореол) подобному сиянию, потому что места, отведенные для обмолота зерна, были, как правило, круглыми.
Как бы лучше ни назывались гумна или кроны, нет оснований предполагать, что они образовались по соседству с небесными телами. Они находятся от них на очень большом расстоянии, хотя, если смотреть с земли, кажется, что они соприкасаются с ними и окружают их. В действительности такое [4] изображение формируется не очень далеко от земли, но привычная слабость человеческого зрения обманчива, и мы воображаем, что кольцо образуется вплотную вокруг самого небесного тела. Но ничего подобного не могло произойти по соседству с солнцем и звездами, поскольку там нет ничего, кроме разреженного эфира. Только когда тела становятся грубыми и плотными, им можно придать форму. В тонких телах нет точки, за которую форма могла бы ухватиться или к которой она могла бы прилипнуть. Явление той же природы, что и гало, часто можно наблюдать в банях, потому что атмосфера густая и темная: это чаще всего происходит, когда ветер дует с юга, когда воздух самый тяжелый и плотный.
Ореолы иногда постепенно растворяются и исчезают, иногда они распадаются с одной стороны. В последнем случае моряки ищут ветер в том направлении, в котором был разорван круг короны. Если расставание будет на севере, то будет северный ветер, если на западе, то за ним последуют зефиры. Это доказательство того, что эти короны образуются в той области неба, в которой обычно формируются ветры. Верхние области воздуха не имеют корон, потому что там тоже нет ветров. Дополнительным доказательством связи ветров и гало является тот факт, что гало никогда не образуется, если атмосфера не находится в состоянии покоя, а ветер как бы бездействует. При других обстоятельствах это обычно не наблюдается.
Атмосфере, когда она находится в состоянии покоя, можно придать любой рисунок, двигаясь в любом направлении. Но когда она находится в движении, свет не может даже попасть на нее. Она не принимает формы и не оказывает сопротивления, потому что та часть, на которую воздействуют первой, всегда рассеивается при движении. Следовательно, ни одно небесное тело никогда не может быть окружено фигурой такого рода, о которой идет речь, за исключением случаев, когда атмосфера плотная и неподвижная и таким образом сохраняет падающий на нее луч округлого света. И это не без оснований. Вспомните аналогию, упомянутую немного ранее. Камешек, брошенный в пруд, или озеро, или любой другой ограниченный участок воды, создает бесчисленные круги; но он не производит того же эффекта, если его бросить в реку. И почему так? Потому что в последнем случае вода, набегая, препятствует образованию какой-либо определенной фигуры. Итак, в атмосфере происходит то же самое; когда она неподвижна, она может приобретать определенный рисунок; когда она устремляется в быстром движении, она ускользает от всякого контроля, отражая каждый удар и каждую форму по мере приближения. Когда эти кроны, о которых я говорил, равномерно исчезают со всех сторон и исчезают сами по себе, это свидетельствует о равновесии в атмосфере: наступает совершенная тишина, и тогда вы можете ожидать дождя. Когда они лопаются с одной стороны, это означает ветер в этой стороне. Если они лопаются в нескольких местах, надвигается шторм. Причину этого можно понять из объяснений, которые я сейчас дал. Если кольцо гаснет по всему кругу, то очевидно, что атмосфера ровная, а значит, спокойная. Но если она пробита с одной стороны, очевидно, что воздух должен быть наклонен в этом направлении: следовательно, эта сторона будет создавать ветер. Но когда ореол разорван со всех сторон, очевидно, что на него нападают сразу с нескольких сторон, и атмосфера беспокойства охватывает его с той и с другой стороны. Таким образом, это возмущение небес, повторяющиеся усилия и стремления во всех направлениях, очевидно, указывают на приближение бури с внезапными переменами ветра.
Эти короны обычно можно наблюдать ночью вокруг луны и других звезд, но очень редко днем; фактически, в последнем случае настолько редко, что некоторые греки отрицали, что они вообще появляются днем. Но история доказывает, что это так. Причина нечастости их появления днем заключается в том, что солнечный свет тогда сильнее, а сама атмосфера, перемешиваемая и прогреваемая им, менее плотная. Сила луны, с другой стороны, слабее, и поэтому окружающий воздух более [11] легко сопротивляется ей. Остальные небесные тела столь же слабы и не способны за счет собственной силы прорваться сквозь атмосферу. Таким образом, их форма запечатлевается и сохраняется в более твердой и менее податливой среде. Ибо для того, чтобы вызвать это явление, атмосфера не должна быть ни настолько плотной, чтобы исключать или рассеивать проникающий в нее свет, ни в то же время настолько тонкой и разреженной, чтобы не задерживать падающие на нее лучи. Эта особая консистенция получается ночью: вялый воздух в это время наполняется слабым светом луны или звезд без насилия или грубости и, будучи более густым, чем обычно бывает днем, приобретает тем самым оттенок.
III
[1] Напротив, радуга не появляется ночью, за исключением очень редких случаев, поскольку у луны недостаточно силы, чтобы пробиться сквозь облака и наполнить их оттенками, которые они получают от яркого света солнца. Форма и разнообразие цветов радуги обусловлены особенностями различных видов облаков. Некоторые части облаков вздутые, другие полые; некоторые слишком плотные, чтобы пропускать солнечный свет, [2] другие слишком редкие, чтобы исключать его. Эта разница в консистенции вызывает чередование света и тени и создает то чудесное разнообразие, которое представляет радуга. В случаях, подобных следующему, предлагается другое объяснение: когда в каком-либо месте лопается труба, наблюдается выталкивание воды под давлением через маленькое отверстие; капли, видимые на фоне косого солнца, воспроизводят вид радуги. Опять же, если вы когда-нибудь понаблюдаете за фуллером за работой, вы увидите то же самое: когда он набирает в рот воды и слегка брызгает ею на одежду, натянутую на крючки, окрашенный таким образом воздух отчетливо демонстрирует различные цвета, которые переливаются на банте. Можно не сомневаться, что причина этого кроется во влаге. Ибо радуга появляется только тогда, когда вокруг облака.
Давайте узнаем, как это производится. Некоторые авторитетные источники утверждают, что есть определенные капли воды, которые пропускают свет, в то время как некоторые из них слишком компактны, чтобы быть полупрозрачными. Таким образом, яркость является следствием первого; тень - последнего; при смешении двух образуется радуга, часть которой яркая, а именно та, которая пропускает солнечный свет, часть более темная, а именно та, которая закрывает свет и отбрасывает тень от себя на ближайшие к ней предметы. Другие снова отрицают, что это так. Тень и свет, говорят они, могли бы быть причиной, если бы радуга имела только два цвета и, таким образом, состояла из света и тени.

Но теперь, хотя там мерцают тысячи разнообразных оттенков,
Их изменения при этом ускользают от глаз, которые видят.
Оттенки, которые соприкасаются, кажутся на самом деле едиными, но грани совершенно разные

В нем зрение обнаруживает что-то красное, что-то оранжевое, что-то синее; и есть также другие цвета, нанесенные тончайшими линиями, подобно искусной живописи, так что, как замечает поэт выше, невозможно определить, отличаются ли цвета друг от друга, пока последний из них не будет сравнен с первым. Соединение цвета с цветом обманывает зрение: с таким удивительным мастерством природа, начиная с того, что похоже, заканчивается тем, что совершенно непохоже. Какая же польза тогда от двух предполагаемых цветов, света и тени, в случае такого рода, когда необходимо учитывать присутствие бесконечного разнообразия? — 
Опять же, некоторые авторитеты придерживаются мнения, что следующий метод образования радуги таков: в той части неба, где, по их словам, идет дождь, капли падающего дождя представляют собой множество зеркал; следовательно, в каждом зеркале отражается изображение солнца. Постепенно многие, фактически бесчисленные, изображения, нисходящие и внезапно пересекающиеся, сливаются воедино. Следовательно, радуга - это просто сочетание огромного количества изображений солнца. В доказательство этого они ссылаются на следующий аргумент: в ясный день, говорят они, поставьте тысячу чаш, и все они будут содержать изображения солнца. Или расположите отдельные капли воды на отдельных листьях; на каждом из них будет изображение солнца. С другой стороны, на огромном пруду будет не более одного изображения. Почему так? Просто потому, что каждая гладкая поверхность, которая отгорожена и окружена своими собственными границами, является зеркалом. Опять же, разделите пруд очень большого размера на несколько маленьких прудов, вставив перегородки; на нем будет столько изображений солнца, сколько у него разделений. Оставьте его таким, каким он был, растекаясь во всю ширь, и в нем будет только одно его отражение. Небольшой размер жидкости или пруда не имеет никакого значения. Если поверхность очерчена, она образует зеркало. Что ж, тогда те бесчисленные капли, которые уносятся вниз падающим дождем, представляют собой множество зеркал и содержат так много отражений солнца. Наблюдателю, находящемуся прямо перед ними, они кажутся смешанными: промежутки, отделяющие их друг от друга, не различимы, простое расстояние между ними и наблюдателем препятствует их различению. Мало-помалу вместо отдельных капель становится видна единая размытая масса, которая содержит их все.
Аристотель согласен с этим мнением. Его слова таковы: Лучи света отражаются зрением от каждой гладкой поверхности. Нет ничего [8] более гладкого, чем вода и воздух. Следовательно, наше зрение отражается от плотного воздуха. Действительно, там, где зрение тусклое и слабое, малейшее дуновение воздуха останавливает его. Некоторые люди страдают от привязанности, которая заставляет их думать, что они соответствуют своему собственному образу, и они повсюду видят отражение самих себя. И почему? Потому что сила их глаз настолько слаба, что не может преодолеть сопротивление даже ближайшего слоя атмосферы. То, что влияет на плотный воздух в обычных случаях, любого вида воздуха достаточно для воздействия в случаях, упомянутых Аристотелем. Какой бы ни была природа воздуха, он достаточно силен, чтобы ослабить зрение. Теперь вода гораздо сильнее отражает наше зрение, потому что она более плотная и ее невозможно пробить; она полностью останавливает лучи от наших глаз и возвращает их обратно к источнику, откуда они исходили. — Ну что ж, [9] когда дождевых капель много, они похожи на множество зеркал. Но из-за своей малости они передают солнечный цвет, не имея четкой формы. Постепенно, когда один и тот же цвет отражается в бесчисленных каплях, которые падают без перерыва, он начинает приобретать вид не многочисленных изображений с интервалами между ними, а единого, длинного, непрерывного изображения.
Но как, вы можете возразить, вы можете сказать мне, что там много тысяч изображений, где я вообще ничего не вижу? Кроме того, если у солнца только один цвет, то почему в его отражениях разные цвета? Эти возражения, которые вы выдвинули, а также другие, которые в не меньшей степени требуют опровержения, я постараюсь опровергнуть. И позвольте мне сказать, прежде всего, что нет ничего более обманчивого, чем наше зрение, не только в отношении объектов, тщательному рассмотрению которых препятствует расстояние, но даже в отношении объектов, видимых вблизи. Весло, хотя и совершенно целое, на мелководье кажется сломанным. Яблоки, видимые через стекло, кажутся намного крупнее, чем они есть на самом деле. В длинных колоннадах колонны, установленные через определенные промежутки времени, представляют собой, по-видимому, непрерывную линию. Или вернемся к случаю с самим солнцем; его сфера, которая, как разумно доказывает, больше всей земли, настолько сужена человеческим зрением, что некоторые философы утверждали, что она составляет всего фут в диаметре. Мы знаем, что Он самый быстрый из всех светил, но никто из нас не может видеть его движения; и мы не поверили бы, что он действительно продвигается вперед, если бы время от времени не было очевидно, что он продвигается вперед. Сам мир скользит с бешеной скоростью; в течение мгновения времени он разворачивается своими восходами и заходами, но никто из нас не осознает его движения. Какая же тогда причина удивляться, если наше зрение не может различить капли дождя и теряет различимость образов из-за огромного расстояния, с которого они видны? Во всяком случае, никто не может сомневаться в том, что радуга - это отражение солнца, образовавшееся в поломанном облаке, полном влаги. Это становится очевидным из того простого факта, что изображение никогда не видно, кроме как напротив солнца, высоко или низко, в обратном соотношении, точно так же, как оно опускается или поднимается по своему курсу. Когда он нисходит, она становится выше; когда он высоко в небесах, она становится более погруженной. Облако требуемого типа находится [13] часто сбоку от солнца, не создавая радуги, потому что оно не отражает его изображение прямо перед собой.
Что касается разнообразия цвета, то оно объясняется просто его двойным источником, частично солнечным, частично влажным облаком. Влага образует линии, похожие то на синие, то на зеленые, то на фиолетовые, а также на оранжевые или красные - два оттенка, тусклый и яркий, сочетаясь, создают такое разнообразие. Точно так же фиолетовая одежда не всегда получается [14]  одного и того же оттенка из-за одного и того же красителя. Различия зависят от продолжительности замачивания, консистенции и количества влаги в впитанном красителе: его можно окунать и кипятить более одного раза, или же его погружали только один раз. Подобным же образом, когда есть два элемента, солнце и облако, другими словами, объект и зеркало, неудивительно, что возникает столько разновидностей цвета, сколько может быть произведено из них в более высоком или более низком тоне в бесчисленных различных категориях. Например, есть [15] один цвет, который исходит от света огня, другой - от света более тусклого и менее сильного, чем огонь. В других деталях, касающихся радуги, метод исследования полон неопределенности; нет ничего конкретного, за что можно было бы ухватиться, и приходится строить догадки во всех направлениях. Но в вопросе о ее происхождении сомнения исключены, ибо очевидно, что причин возникновения радуги всего две: солнце и облако. Лук никогда не появляется, когда небо ясное, и никогда, когда оно настолько затянуто тучами, что скрывает солнце. Следовательно, оно, несомненно, должно возникнуть из них, без любого из которых оно не может возникнуть.
IV
Необходимо упомянуть еще одно соображение, столь же очевидное, как и предыдущее, для доказательства того, что отражение возвращается подобно зеркалу; оно возвращается только с прямой, противоположной солнцу, то есть если с одной стороны не находится объект, подлежащий отражению, а с другой - зеркало, которое его показывает. Математики приводят доказательства, которые не просто убедительны, но и заставляют поверить в это. Ни у кого не может остаться сомнений в том, что радуга - это изображение солнца, отраженное несовершенно из—за неправильной формы зеркала. - 
Но пока давайте вспомним другие доказательства, которые можно, так сказать, подобрать на улице без какого-либо отношения к математике. К числу доказательств такого происхождения лука я отношу чрезвычайную быстроту его появления. В одно мгновение огромная форма с ее тысячью линий вплетается в текстуру небес и так же быстро исчезает. Теперь ничто не возвращается так быстро, как отражение в зеркале. Зеркало ничего не создает, оно просто показывает это. Артемидор Париумский рассказывает нам далее даже о том, какой вид облака необходим для отражения такого изображения солнца. Если вы сделаете вогнутое зеркало, говорит он, то есть зеркало, напоминающее половинку шара, разрезанное посередине, и встанете за пределами центра, то те, кто стоит рядом с вами, будут казаться в отражении перевернутыми и ближе к вам, чем к зеркалу. То же самое, по его словам, происходит, когда мы смотрим на круглое полое облако сбоку: изображение солнца отделяется от облака и оказывается ближе к нам и более повернуто в нашу сторону. Следовательно, красный цвет - от солнца, темно-синий - от облаков: остальные оттенки получаются в результате смешения этих двух цветов.
V
НО есть аргументы и с другой стороны. По поводу зеркал есть два мнения; некоторые люди думают, что в них видны только призраки; другими словами, форма наших тел, эманация, отделенная от наших тел. Другие, однако, утверждают, что изображений в зеркале не существует, но что видны сами тела, когда зрение отклоняется назад и снова отражается само в себе. Теперь дело не в том, как мы видим то, что мы видим: вопрос в том, насколько изображение должно напоминать оригинал в облаке, как в зеркале. Может ли что-нибудь быть более непохожим, чем солнце и радуга, в которых нельзя разглядеть ни цвета, ни формы, ни размера солнца? Бант намного крупнее и в яркой части намного краснее солнца: и в других цветах он отличается от него. Кроме того, когда вы настаиваете на сравнении зеркала с атмосферой (т.е. воплощенной в облаке), вы должны показать мне в последнем ту же гладкость текстуры, ту же ровность поверхности, ту же яркость, что и в первом. Но, конечно, никакие облака не похожи на зеркала до такой степени. Мы часто проходим сквозь облака, не видя себя в них. Люди, которые взбираются на вершины [3] гор, смотрят вниз на облака, но не могут разглядеть в них свое отражение. — Совершенно верно, но отдельные капли являются отдельными зеркалами, - говорит мой оппонент. Признал. Тем не менее, я отрицаю, что облако состоит из полностью сформированных капель. Несомненно, он содержит элементы, из которых образуются капли, но не в виде капель. Облака не содержат даже воды, а только материал, из которого она образуется. Допустим, ради аргументации, что в облаках есть бесчисленное количество капель и что они могут отражать объект, однако не все они дают одно и то же отражение, а каждая [4] своя. Далее, вы можете соединить зеркала друг с другом, но они не соединятся в единое отражение: каждая часть будет заключать в себе подобие объекта. Некоторые зеркала состоят из большого количества очень маленьких деталей. Перед ними отражается один человек и целый народ, каждая часть которого создает свой собственный образ. Части зеркала, соединенные таким образом и расположенные бок о бок, тем не менее разделяют свои изображения, и из одного человека получается [5] толпа. Но они не сливаются в одно целое; они разделяют и различают отдельные лица. Теперь радуга ограничена одним контуром, целое представляет собой всего лишь одно изображение.
Хорошо, но, говорит наш оппонент, разве вода, вытекающая из лопнувшей трубы или подбрасываемая веслом, не имеет обыкновения иметь нечто подобное тем цветам, которые видны на носу судна? Верно, но не по той причине, которую вы хотите подчеркнуть, а именно, что каждая отдельная капля получает изображение солнца. На самом деле, [6] капли падают слишком быстро, чтобы успеть сформировать такое изображение. Носитель должен быть неподвижным, чтобы получить впечатление от того, что должно быть воспроизведено.
Как же тогда, можно спросить, это происходит? Отвечаю, капли получают цвет, но не изображение солнца. Кроме того, как очень элегантно говорит Нерон Цезарь:

Шея венериного голубя блестит, когда птица вскидывает голову, и точно так же шея павлина переливается разными цветами всякий раз, когда его поворачивают туда-сюда. Должны ли мы, следовательно, сказать, что перья такого рода, [7] которые при каждом повороте приобретают новые цвета, являются зеркалами? Что ж, облака отличаются по характеру от зеркал не меньше, чем упомянутые птицы, а также как хамелеоны и другие животные, у которых меняется окраска. В последнем случае причина иногда субъективна: существа, охваченные гневом или страстью, меняют свой оттенок из-за избытка влаги; в других случаях положение источника света, прямого или косого, придает цвету особый оттенок. Какое сходство, спрашиваю я, есть между зеркалами и облаками? В то время как те не полупрозрачные, они пропускают свет. Те плотные и компактные, такие встречаются редко. Зеркала повсюду сделаны из однородного материала, облака состоят из различных элементов, собранных случайным образом, и поэтому полны внутренней борьбы и не могут долго держаться вместе. Подумайте дальше: на восходе солнца человек видит определенную часть неба красноватой; в другое время он видит огненно-красные облака. Этот особый цвет облака получают от встречи с солнцем: что же тогда мешает им получить многие цвета лука таким же образом от него, даже если они не обладают [9] силой зеркал? — Некоторое время назад, - возражает мой оппонент, - вы выдвинули аргумент, что радуга всегда возникает напротив солнца, потому что изображение не могло бы отразиться от зеркала, если бы объект не находился перед ним. "Мы согласны в этом пункте", - добавляет он. Да, ибо точно так же, как объект, изображение которого должно быть перенесено в зеркало, должен быть установлен напротив зеркала, точно так же для того, чтобы облака могли быть окрашены солнечными лучами, солнце должно занимать соответствующее положение. Он не производит такого же эффекта, если его свет проникает со всех сторон; для достижения такого эффекта необходимо надлежащее падение лучей. — Таковы причины, на которые ссылаются те, кто хочет доказать, что радуга - это цветное облако.
Посидоний и те, кто придерживается мнения, что это явление вызвано отражением, как от [10] зеркала, отвечают на свои аргументы так: если бы у лука был какой-либо реальный цвет, он сохранялся бы и был виден отчетливее, чем ближе он находится. Как бы то ни было, изображение лука ясно только на расстоянии; оно теряется, когда оно начинает приближаться.
Я не согласен с этим аргументом в опровержении, хотя и одобряю основное мнение, которое он поддерживает. И я скажу вам почему. Облако is окрашено, но таким образом, что цвет виден не со всех точек. И само облако тоже не может, ибо никто, находящийся в нем, не может его увидеть. Что же тогда удивительного, если его цвет не может увидеть тот, кому оно само невидимо? И все же, хотя облака не видно, оно есть, как и цвет. Следовательно, то, что оно перестает проявляться при приближении к нему, не является доказательством обманчивости цвета. Ибо, повторяю, то же самое происходит и с самими облаками: не все они являются притворством только потому, что при определенных условиях перестают быть видимыми. — Кроме того, когда вам говорят, что облако окрашено солнцем, это не означает, что этот его цвет как бы примешан к твердому, незыблемому, долговечному телу, но к жидкому неустойчивому телу, которое способно произвести более чем кратковременное впечатление. Позвольте мне добавить, что существуют [12]  определенные искусственные цвета, которые демонстрируют свои достоинства на расстоянии. Чем лучше и насыщеннее тирийский пурпур, тем выше вы должны держать его, чтобы показать его полное сияние. Он не теряет своего цвета просто потому, что не раскрывает свой лучший оттенок в любом положении, в котором он выставлен. — Я придерживаюсь того же мнения, что и Посидоний, утверждая, что лук образован в облаке, имеющем форму полого круглого зеркала, форма которого представляет собой сечение шара. Это не может быть [13] доказано без помощи геометрии: математические доказательства не оставляют сомнений в том, что лук - это изображение солнца, но такое, которое на него не похоже. На самом деле, не все объекты точно представлены в зеркалах. Есть зеркала, на которые страшно смотреть, таково уродливое и искаженное изображение, которое они воспроизводят о тех, кто смотрит на них. Они искажают сходство, которое при этом сохраняют. Некоторые, опять же, есть, взгляд на [14] который вызывает огромное самодовольство своей силой: руки невероятно увеличены, а внешний вид всего тела увеличен до сверхчеловеческих размеров. Есть зеркала, которые поворачивают лица вправо, и зеркала, которые поворачивают их влево, другие скручивают и даже переворачивают их. Что же тогда удивительного в том, что зеркало такого рода образовалось в облаке, благодаря которому солнце выглядит ущербно?
VI
[1] Среди других аргументов следует упомянуть, что радуга никогда не бывает больше полукруга: чем выше солнце, тем меньше луч. Как говорит наш соотечественник Вирджил:

И крепкие напитки
Могучий лук, когда надвигается дождь. Но угроза, которую несет лук, не одинакова, в какой бы стороне он [2] себя ни проявлял. Если он поднимется к югу, это принесет обильные осадки. Дождь в этой части города, такой силы, не выдержит даже самое яркое полуденное солнце. Если солнце светит на запад, будет только роса или небольшой дождь. Если оно поднимется на востоке или около того, это предвещает хорошую погоду. — Если, однако, лук является отражением солнца, то почему он кажется гораздо большего размера, чем само солнце? Просто потому, что существует разновидность зеркала, которое отображает объекты в гораздо большем масштабе, чем тот, в котором они ему представлены, увеличивая их форму до зловещей величины: и, в свою очередь, существует другой вид, который уменьшает размер. И скажите мне еще раз, почему изображение принимает форму круга, если [3] оно не соответствует кругу? Возможно, вы скажете мне, почему цвет банта разный; почему его форма такая, какая он есть, вы не сможете сказать мне, кроме как сославшись на какую-нибудь модель, по которой он сформирован. Итак, другой модели нет, кроме модели солнца; когда вы допускаете, что радуга получает свой цвет от него, из этого следует, что она также получает от него свою форму. Короче говоря, мы с вами согласны в том, что цвета, которыми украшена эта четверть неба, происходят от солнца. Но в одном пункте мы не согласны: вы говорите, что цвет настоящий; я утверждаю, что он только кажущийся. Каким бы он ни был, реальным или кажущимся, он исходит от солнца. Исходя из вашего предположения, его внезапное прекращение невозможно объяснить, поскольку все остальные яркие огни в небе постепенно гаснут. Его внезапное появление и, в то же [4] время, его внезапное исчезновение подтверждают мое утверждение. Ибо особенность зеркала в том, что отражение в нем не создается по частям, а сразу полностью проявляется. Каждое изображение в нем тоже разрушается с такой же быстротой, с какой оно было сформировано. Для создания или удаления изображений ничего не требуется, кроме представления и изъятия объектов.
В радужном облаке, природа которого находится под вопросом, нет надлежащей субстанции или материала: есть только обман и подобие без реальности. Будете ли вы убеждены, что это так? доказательство в том, что радуга исчезнет, если вы скроете солнце. Поместите еще одно облако, я повторяю, перед солнцем, и все яркие оттенки лука исчезнут. — Но что можно сказать, спросите вы, в объяснение размера лука, который значительно больше, чем у солнца? Я уже говорил, что существуют определенные зеркала, которые умножают каждый объект, который они отражают. Теперь я могу добавить, что каждый объект намного превышает свой естественный размер, если смотреть на него сквозь воду. Буквы, какими бы маленькими и тусклыми они ни были, выглядят сравнительно крупными и отчетливыми, если смотреть на них через стеклянный шар, наполненный водой. Яблоки, плавающие в стеклянном сосуде, кажутся более [6] красивыми, чем они есть на самом деле. Звезды кажутся крупнее, если смотреть сквозь облака, потому что наше зрение затуманено влагой и мы не можем точно уловить их объект. Это станет очевидным для демонстрации, если вы наполните чашку водой и бросите в нее кольцо. Хотя кольцо лежит прямо на дне, его внешний вид виден на поверхности [7] воды. На самом деле все, что видно сквозь влагу, кажется намного больше, чем есть на самом деле. Что удивительного в том, что изображение солнца, видимого во влажном облаке, должно быть воспроизведено в большем масштабе, чем оригинал, и это по двум указанным причинам? Облако содержит два элемента: один похож на стекло, которое может пропускать свет, а другой также имеет свойства воды; во всяком случае, если оно еще не содержит настоящей воды, то уже формирует ее, его природа уже такова, что его можно легко превратить в воду.
VII
[1] Поскольку вы упомянули гласса, кто-то вмешивается, я могу привести из этого же материала аргумент, опровергающий вас. Изготавливаются стеклянные палочки, рифленые или выпуклые, с множеством углов, похожих на дубинку. Если одну из этих палочек поместить наклонно на пути солнечных лучей, она вернет цвет, который обычно виден в радуге. Это доказывает, что здесь не изображение солнца, а имитация его цвета [2] по отражению. Итак, в этом аргументе есть много моментов, подтверждающих мою точку зрения. Прежде всего, очевидно, что должна быть какая-то гладкая поверхность, подобная зеркалу, чтобы отражать солнце. Во-вторых, ясно, что на стержне не образуется никакой окраски, а только ложная видимость окраски, подобная той, о которой я упоминал выше, которую шея голубя, изгибаясь то туда, то сюда, попеременно надевает и снимает. Я говорю, что это видно аналогично в случае с зеркалом, которое принимает не настоящий цвет, а лишь определенную имитацию цвета инородного тела.
Тем не менее, этот момент требует объяснения; это [3] не изображение солнца видно на этой стеклянной палочке, потому что она не способна точно передать его. Действительно, он пытается воспроизвести изображение, потому что материал гладкий и подходит для этой цели. Но это не удается, потому что его форма несимметрична. Если бы он был сконструирован надлежащим образом, то отражал бы столько изображений солнца, сколько у него было граней. Но поскольку стороны не отделены отчетливо друг от друга и недостаточно ярки, чтобы служить зеркалами, изображения только зарождаются, не выражены полностью; они сбиваются в кучу и сводятся к появлению единой цветной полосы.
VIII
Но вернемся — почему лук не завершает полный круг по своей форме, а выглядит только как полукруг, когда растянут на всю длину своего наибольшего размаха? Некоторые придерживаются мнения, что причина в том, что солнце, находясь намного выше облаков, освещает их только с верхней стороны. Следовательно, его свет не касается их нижних частей. Получая солнце только с одной стороны, облака воспроизводят только одну его часть, и это никогда не бывает больше половины. В этом утверждении очень мало силы [2] . Почему я так говорю? Солнце, хотя и находится на верхней стороне, все же освещает и, следовательно, окрашивает все облако. Как могло быть иначе? Его лучи обычно проходят сквозь облака и проникают сквозь любую плотность в них. Кроме того, доказательство, которое они выдвигают, категорически противоречит их основному утверждению. Ибо, если бы солнце находилось выше облаков, и его лучи, следовательно, падали бы только на их верхнюю сторону, лук никогда не опустился бы так низко, [3] как земля. И все же он опускается до самой земли. Кроме того, лук можно увидеть только напротив солнца, а не под ним. Дело в том, что высота или низость солнца не влияет на суть дела: сторона облака, обращенная к нему, поражается им на всем своем протяжении.
Более того, иногда даже заходящее солнце создает радугу; несомненно, в это время, находясь близко к земле, оно пробивает облака с нижней стороны. И все же, к тому же, дуга представляет собой всего лишь полукруг, хотя солнечные лучи падают на нижние и [4] более темные участки облаков. Стоики, которые считают, что свет отражается в облаке, как в зеркале, делают облако полым, как сечение шара. Такое зеркало, будучи всего лишь частью круга, не может, по их мнению, воспроизвести круг целиком. Я присоединяюсь к этому предложению, но не могу согласиться с аргументом в его поддержку. Ибо, если в нем воспроизводится вся фигура круга, помещенная напротив вогнутого зеркала, то, конечно, ничто не может помешать увидеть шар целиком в полукруглом зеркале. Кроме того, мы уже показали, что время от времени солнце и луну окружают полные кольца, напоминающие радугу. Почему круг должен быть полным в ореоле, но никогда в радуге? И с другой стороны, почему облака, пропускающие солнечный свет, всегда должны быть полыми, а не иногда плоскими или выпуклыми?
Аристотель говорит, что радуги образуются после осеннего равноденствия в любое время суток, но летом только либо в начале дня, либо когда солнце начинает садиться. Причина этого очевидна. Во-первых, около полудня сильный жар солнца разгоняет облака: оно не может отражаться в облаках, которые оно разгоняет. Но ранним утром, когда он опускается к западу, его лучи обладают меньшей силой, и поэтому им могут противостоять облака и они могут отражаться от них. Во-вторых, солнце не имеет обыкновения изображать лук, за исключением тех случаев, когда оно обращено к облакам, в которых он образуется. Осенью, когда дни становятся короче, его лучи всегда косые. Следовательно, перед ним несколько облаков, в которые он может врезаться в любое время суток, даже в тот час, когда он достигает своей меридианной высоты. Но летом он проплывает прямо над головой. Поэтому, находясь на большой высоте во время своего полуденного полета, он смотрит на землю слишком прямо, чтобы увидеть какие-либо облака. В этот период они полностью под ним.
IX
Теперь я должен перейти к разговору о полосах (водяных шариках, солнечных зайчиках), которые столь же ярки и разнообразны, как радуга, и обычно воспринимаются нами как такие же признаки дождя. Не нужно тратить большого труда на их объяснение, поскольку это всего лишь неполные радуги. Они имеют пестрый вид лука, но без его изгиба. Они лежат по прямой линии. Они образуются вблизи солнца, как правило, во влажном облаке, которое начало распадаться. Таким образом, они имеют тот же цвет, что и радуга, но есть разница в форме из-за соответствующей разницы в облаках, над которыми они простираются.
X
Такое же разнообразие цветов наблюдается и в Ореолах. Но есть разница в различных явлениях: ореолы образуются в любой точке неба, где бы ни находилось небесное тело; радуги можно обнаружить только напротив солнца; полосы - только по соседству с солнцем. Я могу выразить их различие по-другому: разделите ореол пополам, и у вас получится радуга; сделайте это прямой линией, и у вас получится полоса. Во всех трех цветах одинаковое разнообразие, гамма от темно-синего до оранжевого. Таким образом, полосы встречаются только вблизи солнца. Все радуги либо солнечные, либо лунные. Ореолы видны на всех небесных телах.
XI
ДРУГОЙ вид полос виден, когда тонкие лучи яркого света, находящиеся на равном расстоянии друг от друга, пробиваются сквозь узкие отверстия в облаках. Это тоже предсказание дождя. Как мне здесь выразиться? Как мне их назвать? Изображения солнца? Хронисты называют их просто солнцами и зафиксировали, что их видели по двое или по трое. Греки называют их Ложными Солнцами (parelia = рядом с солнцем), потому что их обычно видно в непосредственной близости от солнца и они чем-то напоминают солнце. Они не дают полного воспроизведения солнца, а демонстрируют только его размер и форму. Однако они тусклые и вялые, без какого-либо его тепла. Какое название мы должны применить к ним? Должен ли я поступить так, как поступил Вирджил — поколебавшись насчет названия, использовать то самое имя, которое вызывает колебания?

А каким именем мне тебя называть,
Ретинское вино? Но все же вы не должны стремиться конкурировать с фалернскими закромами.

Нет никаких возражений против того, чтобы я назвал их ложными солнцами. На самом деле это изображения солнца, сформированные в плотном облаке рядом с ним на манер зеркала. Некоторые авторы определяют псевдосолнце как облако, круглое, яркое и напоминающее солнце. Псевдосолнце следует за солнцем и никогда не отстает от него на его орбите дальше, чем это было при его первом появлении. Полагаю, никто из нас не удивляется, увидев отражение солнца в каком-нибудь фонтане или тихом озере. Что ж, его диск может отражаться на небесах так же легко, как и на земле, если только материал подходит для получения отражения.
XII
ВСЯКИЙ раз, когда мы хотим наблюдать солнечное затмение, мы ставим на землю тазы, наполненные маслом или смолой. Густую жидкость нелегко растревожить, и поэтому она сохраняет получаемые изображения. Изображения, как я могу заметить, можно увидеть только в жидкости в состоянии покоя. Затем мы привыкли отмечать, как луна загораживает солнце и своим положением тела скрывает его, которое намного больше, иногда частично, если оно выпадает так, что она сталкивается только с частью его шара, иногда полностью. Последнее называется полным затмением: оно полностью закрывает свет и показывает нам звезды; это происходит, когда центры двух тел лежат на одной прямой. Теперь, точно так же, как изображение солнца и Луны можно увидеть на земле, то же самое можно сказать и о ложных солнцах в атмосфере. Неподвижный воздух настолько плотен и в то же время прозрачен, что может воспринимать подобие солнца. Другие облака воспринимают его, но пропускают, если они находятся в движении, или тонкие, или черные. Движущиеся облака рассеивают его, редкие люди пропускают его мимо ушей, черное и нечистое не воспринимает его впечатления, точно так же, как на земле грязные предметы не отражают изображение.
XIII
ЛОЖНЫЕ солнца обычно формируются парами и по одному и тому же принципу. На самом деле ничто не препятствует образованию такого количества облаков, которые подходят для отображения изображения солнца. Некоторые авторы склонны считать, что когда видны два таких призрака, один возникает непосредственно из солнца, другой - из его образа. Ибо, если воспользоваться иллюстрацией из обычного опыта, когда несколько зеркал расположены так, что одно находится в поле зрения другого, все они отражают одно и то же изображение; но только одно непосредственно от оригинала, остальные являются отражениями изображений. Природа объекта, представленного зеркалу, не влияет на эффект. Все, что оно видит, оно воспроизводит. Итак, там, наверху, если какая-то случайность расположила облака так, что они обращены друг к другу, то одно из них отражает образ солнца, другое - образ его образа. Облака, создающие этот эффект, должны быть плотными, гладкими, яркими и плоскими, аналогичными по своему характеру солнцу. Все призраки такого рода белые и очень напоминают лунные диски по той причине, что солнечный свет, который они принимают и отражают обратно, всегда косой. Напротив, если облако находится под солнцем и слишком близко к нему, его лучи рассеивают его; или, опять же, если оно расположено слишком далеко, оно не отражает их и не создает никакого изображения. В обычном опыте точно так же зеркала, удаленные от нас на расстояние, не воспроизводят наших черт, потому что наше зрение не может вернуться к нам от них.
Эти солнца также — если воспользоваться названием, данным хронистами, — являются признаком дождя, особенно если они расположены в южной части, откуда в основном поднимаются наиболее плотные облака. Когда такое изображение окружает солнце с обеих сторон, то, если верить Арату, надвигается буря.
XIV
Сейчас самое время остановиться на других разновидностях небесных огней, формы которых отличаются одна от другой. Иногда это падающая звезда, иногда светящиеся огни, которые иногда неподвижны, прилипая к одному месту, а иногда способны нестись по воздуху. Можно наблюдать несколько их видов. Существуют, например, Ботины (пещероподобные метеоры), когда внутри внешнего круга в небе образуется сверкающая пропасть, похожая на круглый грот, вырытый в нем. Затем появляются пититы (бочкообразные метеоры), когда огромная круглая огненная масса, похожая на бочку, либо проносится по [2] небу, либо сгорает в одном месте. Существуют также Chasmata (пропасти), когда происходит опускание какой-либо части небес, которая как бы испускает шипящее пламя из своих скрытых тайников. Кроме того, во всех них присутствует огромное количество цветов. Некоторые из них ярко-красного цвета, некоторые из легкого невещественного пламени, некоторые из белого света, некоторые сверкающие, некоторые с равномерным оранжевым свечением без искр или лучей. Таким образом, мы видим,

Длинные следы звезд, которые мерцают белым позади.

[3] Эти звезды, поскольку они кажутся такими, устремляются вперед и порхают по небу, и из-за своей необычайной быстроты кажется, что они оставляют длинный огненный след. Наше зрение не может уследить за их курсом, и куда бы ни вела их карьера, нам кажется, что все небо объято пламенем. Стремительность их полета такова, что отдельные его части не различимы и его можно охватить только как целое. Нам известно скорее о той четверти, в которой появляется звезда [4], чем о ее маршруте. Поэтому кажется, что он отмечает весь свой путь линией непрерывного огня, потому что из-за медлительности наше зрение не успевает за этапами его пути и видит в один и тот же момент начало и конец; как бывает при вспышке молнии, огонь кажется длинным шлейфом, потому что метеор быстро пересекает свой путь, и пространство, через которое он падает, предстает нашим глазам как единое целое. Но, на самом деле, огонь распространяется не по всему пространству, [5] пересеченному метеоритом. У таких длинных тонких тел также недостаточно силы для такого усилия. Как же тогда, можно спросить, они выходят наружу? Ответ таков: огонь разжигается за счет трения об атмосферу и стремительно разносится ветром. Тем не менее, он не всегда возникает из-за ветра или трения. Иногда его происхождение связано с определенными особыми условиями в атмосфере; ибо на высоте есть много элементов, сухих, горячих и землистых, среди которых образуется огонь. Затем он стекает вниз в поисках топлива для его поддержания, и поэтому быстро продвигается вперед. Причина различий в цвете, которые он представляет [6] , заключается в природе подожженного материала и степени ярости пожара. Падающее тело такого типа предвещает ветер, который можно искать в том квартале, в котором произошел взрыв метеорита.
XV
Как, спрашивает далее кто-то, возникают те яркие [1] отблески света, которые греки называют Sela (светимости)? Люди говорят, что по-разному. Они могут возникать из-за ярости ветров или из-за жгучего зноя верхних небес. Огонь - очень широко распространенный элемент там, и иногда он захватывает нижние области, если они горючие. Простое движение звезд по их траекториям может разжечь огонь и передать его всему, что находится под ними. Более того, разве не вполне возможно, что атмосфера поднимет даже в эфир зародыши огня, из которых может возникнуть свечение, или горение, или метание, напоминающее звезду? Некоторые из этих отблесков устремляются сломя голову, как [2] падающие звезды, некоторые остаются неподвижными на своем месте, излучая свет, достаточный для рассеивания тьмы и повторного
поддерживайте дневной свет до тех пор, пока не израсходуется их топливо, и они постепенно станут тусклее, и мало-помалу, точно угасающее пламя, постепенно угаснут, превратившись в ничто. Некоторые из них появляются в облаках, некоторые над ними: в таких случаях плотный воздух ближе к земле долгое время питает их, но в конце концов выталкивает прямо к звездам. Некоторые из них длятся недолго: они сразу же проносятся по небу или гаснут прямо в точке своего возникновения. Они называются просветами, потому что их появление прерывисто и недолговечно, хотя их падение не всегда сопровождается травмами: они часто причиняют такой же ущерб, как молния. Можно было видеть дома, пораженные ими, то, что греки называют astrapoplecta ( = пораженные звездами). Те, что имеют более длительный путь и более сильный огонь, который следует за движением небес, или те, что движутся по своей собственной орбите, рассматриваются философами-стоиками как Кометы: о которых подробнее? Это погонии (бородатые), лампады (факелы), кипарисы (похожие на кипарисы) и все остальные: у них тонкий огненный хвост. Сомнительно, следует ли относить лучи (трабы) и редкие бочкообразные метеоры (пититы) к этой категории или нет. Для таких метеоров требуется огромная масса огня, поскольку их огромный шар иногда превосходит по размерам утреннее солнце.
К их числу, безусловно, следует отнести явление, о котором мы часто читаем в хрониках, — казалось, что небеса охвачены огнем. Его пламя иногда бывает таким высоким, что достигает самых звезд; иногда оно бывает таким низким, что создает видимость далекого пожара. Во времена правления Тиберия Цезаря пожарная команда поспешила на помощь колонии в Остии, предполагая, что она охвачена пламенем; большую часть ночи в небе было тусклое зарево, которое, казалось, исходило от густого дыма пожара. Ни у кого нет никаких сомнений в том, что эти вспышки на небесах содержат пламя настолько же реально, насколько они его проявляют: в них есть определенная субстанция.  Что касается тех, которые обсуждались ранее [7] , я имею в виду радуги и ореолы, то возникает вопрос, обманывают ли они зрение и являются иллюзией; или же действительно содержат то, что в них появляется. Я и те, кто думает вместе со мной, не можем убедить себя в том, что радуга и нимб имеют в своей основе какой-либо определенный материал. Ибо мы судим, что в зеркале нет ничего, кроме обмана: зеркало только притворяется, что показывает инородное тело. То, что открывается, не существует в зеркале, иначе оно не вышло бы из него и не было бы сразу затемнено другим изображением; и бесчисленные формы не исчезли бы из него, не были бы им восприняты. Что же из этого следует? Что это всего лишь фантомы и невещественная имитация реальных тел. Действительно, в некоторых случаях люди так расположили зеркала, что объекты в отражении были искажены и деградировали. Ибо, как я уже говорил, есть зеркала, которые искажают лица тех, кто в них смотрится, есть зеркала, которые чрезвычайно увеличивают их, пока они не превысят все размеры и пропорции наших тел.
XVI
На этом этапе я хочу рассказать вам небольшую историю [1] , чтобы показать вам, насколько беспринципна похоть, завладевая каждым инструментом, который разжигает страсть: настолько изобретательна она, доводя до безумия свою собственную болезненную ярость. Был некто Гостиус Квадра, чья непристойность служила образцом для всего непристойного на сцене. Он был богат и скуп, настоящий раб своих миллионов. В конце концов он был убит своими собственными рабами, но покойный император Август счел его убийство заслуживающим наказания и практически заявил, что он был убит справедливо. Похоть этого мужчины не знала различий между полами. Среди прочего, у него были сконструированы зеркала, подобные только что упомянутым, которые отражали изображения ненормального размера, в результате чего, например, палец превышал размер руки по длине и толщине. Он так расположил свои зеркала, что мог видеть все движения своих сообщников и злорадствовать над воображаемыми пропорциями своего собственного тела. Он набрал таких же негодяев, как он сам, во всех общественных банях, где выбирал мужчин установленного роста; это лишь разожгло его аппетит к воспроизведению сцен буйства в ложных, неестественных пропорциях. Идите вы, те, кто говорит, что зеркало было изобретено для украшения!
Я не мог запачкать свое перо, записывая грязные слова и поступки этого чудовища: он заслуживал того, чтобы его растерзали его собственные челюсти. Чтобы усугубить его вину, зеркала стояли перед ним со всех сторон, чтобы он мог стать свидетелем собственного позора. Темные дела, которые тяжким грузом лежат на совести, обвинение в которых обычные люди с негодованием отвергнут, так легко давались ему, что он выставлял их перед своим лицом и прямо в глаза. Преступления в вере обычно страшат взгляда на самих себя. Даже у тех, кто потерял стыд и подвергается каждому оскорблению, глаз все еще чувствителен. Но это чудовище считало свою несравненную порочность мелочью; он призвал свои глаза стать свидетелями этого. Да, не довольствуясь созерцанием своего греха, он окружил себя зеркалами, чтобы умножить и сгруппировать сцены своего порока. Даже когда он не мог видеть непосредственно, он использовал отражающую силу зеркал, чтобы показать сцены отвратительного беззакония. Грязный негодяй не оставил ничего, что можно было бы назвать деянием тьмы. Он не боялся дневного света, но самодовольно аплодировал себе во всех своих звериных пороках. Вам не кажется, что ему хотелось бы, чтобы его портрет был написан в такой позе? Служители общественного порока отчасти прикрывают себя завесой скромности: на самом деле дом с дурной славой в какой-то степени испытывает стыд. Но этот грубиян выставил напоказ свою непристойность и представил своему собственному взору то, чего не смогла бы скрыть самая темная ночь. Я буду все больше и больше плохим, таково было решение монстра; мои глаза должны разделять мою похоть, они должны быть свидетелями и надзирать! Своим искусством я побежду природную застенчивость: никто не должен думать, что я не знаю, что я делаю! Природа скупа к человеку, она более щедра к скоту. Я найду способ помешать ей и потакать своей маленькой слабости. Моя похоть превзойдет природу. Я построю зеркальную комнату, в которой будут отражаться формы огромных размеров. Я только хотел бы сделать этот размер реальным; но я должен довольствоваться верой в это. Мой порок должен видеть больше, чем он может охватить, и должен довольствоваться удивлением собственной сдержанности.
Долой такого парня! Возможно, его ждала быстрая смерть еще до того, как он успел насладиться зрелищем. Он вполне заслуживал того, чтобы быть принесенным в жертву своему собственному зеркальному идолу.
XVII
Идите теперь и смейтесь над философами за то, что они обсуждают природу зеркала и спрашивают, почему наше лицо отражается в нем, да еще и повернуто к нам. Что имела в виду природа, давая нам реальные тела, а затем предписывая, чтобы их призраки также были видны? Какова была ее цель в предоставлении материала, способного принимать и возвращать изображения? Я думаю, что мы, мужчины, не могли бы воспользоваться зеркалом, чтобы выщипать непослушные волоски из своей бороды и привести в порядок свое лицо. Природа никогда и ни в коем случае не предоставляла ресурсы только для роскоши. Прежде всего, ее мотивом было показать нам солнце с приглушенным блеском, поскольку наши глаза слишком слабы, чтобы смотреть на него прямо, а без чего-либо, что отражало бы его, мы были бы в полном неведении о его форме. Без сомнения, можно наблюдать за ним, когда он встает и когда садится. Но мы ничего не должны знать о его истинной фигуре, поскольку он сияет в яростной полуденной яркости, без своего смягчающего красноватого свечения, если только его изображение не может быть отражено в какой-нибудь жидкости, где он светит менее прямо и его легче наблюдать. [4] Во-вторых, мы были бы не в состоянии увидеть или исследовать соединение двух небесных тел, из-за которого дневной свет обычно прерывается, если бы мы не могли изучать отражения солнца и луны в бассейнах на земле со сравнительной свободой. В-третьих, зеркала были открыты для того, чтобы человек мог познать самого себя.
За этим последовало много преимуществ; во-первых, знание себя, а затем устройства для достижения конкретных результатов. Симпатичного мужчину научили избегать поведения, которое могло бы его унизить. Некрасивые люди поняли, что телесные недостатки должны компенсироваться достоинствами характера. Его энергия напомнила молодому человеку, что молодость - это время для обучения и совершения отважных рыцарских поступков. Седобородого предупредили, чтобы он уважал свои седые волосы и иногда обращал свои мысли к смерти. Именно по этой причине даже объекты в природе дали нам возможность увидеть самих себя. Чистый фонтан или гладкий камень возвращают каждому его образ. Словами поэта:


Недавно я увидел себя на берегу,
Когда море было спокойным, без малейшего дуновения ветра.

Каков, по-вашему, был стиль жизни людей, которые одевались перед зеркалом такого типа? Эпоха была бесхитростной, они довольствовались тем, что предоставлял случай. Это еще не превратило благо в порок и не превратило изобретение природы в предмет похоти и роскоши. Сначала случай открыл каждому его форму. В свое время присущее человечеству себялюбие привлекло внимание к собственной фигуре, и они стали чаще смотреться в зеркало, созданное природой, в котором они впервые увидели свое отражение. Позже, когда худшая раса людей обшарила самые недра земли в поисках сокровищ, которые лучше было бы спрятать поглубже, впервые в обиход вошло железо; его производство, возможно, не причинило бы никакого ущерба, если бы мир производил только этот металл. Но затем всерьез были извлечены на свет другие драгоценные камни земли. Их гладкая поверхность представляла образ их владельцев, которые имели в виду какую-то совершенно иную цель. Один видел свое отражение в чашке, другой - в медном сосуде, купленном для обычного использования. Вскоре специально для выполнения этой функции было изготовлено круглое зеркало: тогда оно было сделано не из полированного серебра, а из обычной хрупкой посуды.
Люди древности вели домашний образ жизни; они считали себя достаточно умными, если смывали в ручье грязь, скопившуюся на их работе. Но даже тогда они прилагали усилия к тому, чтобы причесаться и расчесать свои ниспадающие бороды, причем в этой части туалета каждый заботился о себе сам и в то же время помогал своему соседу. Густые струящиеся волосы мужчин, которые издревле было модно носить, были, конечно, расчесаны женами. Но иногда они считали себя достаточно красивыми и без такой артистичной руки, и они просто встряхивали ею для себя, как энергичные животные своей гривой. Впоследствии, когда роскошь вошла в моду, были изготовлены рельефные зеркала из золота и серебра в полный рост, и, наконец, они действительно были украшены драгоценными камнями. Одно из них до сих пор обходилось женщине дороже, чем сумма приданого, выдаваемого в старые времена за государственный счет нищим дочерям знаменитых [9] генералов. Как вы думаете, дочери Сципиона покупали зеркала, отделанные золотом, на железные деньги, которыми было выплачено их приданое? Счастливы в бедности, которая дала повод заслужить такое славное звание! Сенат не выделил бы им приданого, если бы они могли позволить себе зеркала. Кем бы ни был тот человек, по отношению к которому Сенат играл роль тестя, он знал, что у него есть жена, которая вне подозрений. В наши дни всего приданого, которое римский народ дал Сципиону, не хватило бы, чтобы купить одно зеркало для какой-нибудь распущенной, глупой дочери наших вольноотпущенников! [10] Роскошь постепенно развивалась просто благодаря обладанию богатством и теперь дошла до крайностей угнетения; вместе с этим пороки приобрели огромную силу. Короче говоря, все настолько перепуталось из-за наших извращенных изысков, что все, что раньше считалось украшением женщин, стало неотъемлемой частью мужского обмундирования; я преуменьшаю, теперь это неотъемлемая часть солдатского снаряжения. Зеркало было введено в обиход ради туалета; в наши дни нет такого порока, без которого оно не было бы незаменимым дополнением.




КНИГА II. [ПРИРОДА ВОЗДУШНОГО ГРОМА И МОЛНИИ]
Я
Каждое исследование природы и строения [1] вселенной делится на три раздела — астрономию, метеорологию и географию. Первая исследует природу небесных тел, размер и форму огней, которые окружают мир. В нем исследуется, являются ли небеса твердыми, состоящими из прочного твердого материала или сотканными из тонкой материи; получают ли они движение или передают его; находятся ли небесные тела под ними или зафиксированы в своей структуре; каким образом солнце поддерживает смену времен года; возвращается ли оно на свой путь или нет, и все другие вопросы аналогичного характера. Второй раздел посвящен тому, что лежит [2] между небом и землей, а именно облакам, дождю, снегу и
Гром, который пугает сердце человека:
короче говоря, все, что делает или от чего страдает атмосфера. Этот предмет называется метеорологией (sublimia = возвышенный), потому что он имеет дело с явлениями возвышенными, над низменностью земли. В третьей части речь идет о водах, землях, деревьях, посевах или, выражаясь юридическим языком, обо всем, что содержится в почве.
Как получилось, спросите вы меня, что вы поместили [3] вопрос о землетрясениях в тот раздел, в котором вы собираетесь рассматривать гром и молнию? Ибо таков мой план. Что ж, землетрясение вызвано воздухом, а воздух - это атмосфера, находящаяся в сильном движении. Итак, хотя воздух может проникать в землю для того, чтобы вызывать землетрясения, лечение землетрясений не подпадает под географию, а более точно относится к метеорологии, которая имеет дело со сферой, к которой природа отнесла атмосферу. Я могу сказать вам кое-что, что прозвучит еще более странно: я должен говорить о земле, когда имею дело с [4] небесными телами. Почему? ты спрашиваешь. По этой причине: мы обсуждаем в соответствующем месте, как часть географии, свойства земли, например, является ли она широкой, неравномерно выступающей огромной выпуклостью с одной стороны, или же вся она принимает форму шара, собирающего свои части в шар; связывает ли она свои воды или сама связана ими; является ли это животным или безжизненной бесчувственной массой, несомненно, полной воздуха, но не собственного дыхания. Эти и все другие вопросы подобного рода, как только они будут возникать, будут отнесены к географии и отнесены к низшей категории. Но когда вопрос касается положения Земли, той части Вселенной, в которой она обосновалась, ее положения по отношению к небесам и небесным телам, тогда запрос займет свое место в более высокой категории и, так сказать, получит более высокий ранг.
II
1 Описав три подразделения, на которые распадается весь материал природы, я должен добавить несколько общих замечаний по этому предмету. И это должно быть исходно из того, что атмосфера относится к классу тел, обладающих единством. Что именно это означает и почему это должно быть установлено как аксиома, станет ясно, если я вернусь немного назад и, более полно вникая в предмет, скажу вам, что некоторые тела непрерывны, а некоторые образованы объединением различных элементов. Непрерывность может быть определена как непрерывное соединение частей друг с другом. Единство - это непрерывность без перерыва; это контакт двух тел, соединенных друг с другом. Не может быть и тени сомнения в том, что окружающие нас тела, которые мы видим и прикасаемся к которым, и которые либо воспринимаются, либо воспринимаются наверняка, являются составными. Они становятся такими либо через связь, либо через простое накопление; возьмем в качестве иллюстрации веревку, зерно, корабль. Опять же, есть тела, которые не являются составными, как дерево, камень. Следовательно, вы должны признать, что точно так же среди объектов, которые ускользают от чувств и постигаются только мыслью, некоторые обладают единством [в то время как некоторые возникают из соединения частей]. Посмотрите, насколько я внимателен к вашей восприимчивости. Если бы я решил использовать философский жаргон, я мог бы выйти из затруднения, просто сказав “объединенные тела”. Вы, в свою очередь, должны быть должным образом благодарны за эту уступку вашей слабости! К чему я веду? Вот что: если когда-нибудь я буду говорить о “единстве” в этой связи, имейте в виду, что оно используется не в значении числа, а относится к составу тела, которое сохраняет целостность без внешней помощи, но благодаря своему собственному единству. К этой категории относится и атмосфера.
III
Вселенная охватывает все объекты, которые попадают или могут попасть в сферу нашего познания. Некоторые из них являются ее частями, остальные должны составлять ее материал. Природа, как и любое ручное искусство повсюду, требует материала. Позвольте мне сделать это немного проще. У нас самих части тела - это руки, кости, сухожилия, глаза; материал - это сок переваренной пищи, который будет распределен для питания частей тела. Опять же, кровь в определенном смысле является частью нас самих, но все же она также материальна. Ибо она идет на формирование других частей, и, тем не менее, она входит в число частей, из которых складывается все тело.
IV
Итак, атмосфера - это часть, самая необходимая в мире. Именно она соединяет небо и землю, разделяя высшее и низшее таким образом, что им еще предстоит объединить их. Оно разделяет, вставая между ними, оно объединяет, делая возможным общение между ними. Оно передает высшим областям то, что оно получает от земли; и снова, оно наполняет земные объекты влияниями небесных тел. Я называю это частью мира в том же смысле, в каком животные и деревья являются его частями. — Весь класс животных и деревьев является частью вселенной, поскольку он должен быть принят во внимание, чтобы составить целое, а без него вселенная не является полной. Отдельное животное или дерево - это квазичарт: хотя оно и утрачено, то, из чего оно утрачено, все еще остается целым. — Итак, атмосфера, как я уже говорил, прилипает как к небу, так и к земле. В обоих случаях это врожденное. Все, что является врожденной частью чего-либо другого, обладает единством, ибо без единства ничто не может родиться.
V
Земля - это одновременно часть и материал мира. Я думаю, вы вряд ли спросите, почему она является частью, а не почему небо является частью. Одно так же важно, как и другое, для существования целого, которое они составляют, и из которого [из одного не меньше, чем из другого] обеспечивается пропитание для всех животных, сельскохозяйственных культур и звезд. Из земли поступает вся сила каждого человека, вся энергия мира с его непрекращающимися потребностями. Отсюда проистекает сила, которая днем и ночью поддерживает в своих трудах так много звезд, таких активных и нетерпеливых, и которая обеспечивает их пищей. Вселенская природа черпает из этого источника все, что необходимо для ее питания. Мир присваивал все, что ему требовалось, на протяжении вечности. Возьмем крошечную иллюстрацию к великой теме: яйца содержат в себе столько влаги, сколько им требуется для создания существа, которое должно вылупиться.
VI
Атмосфера находится в непрерывном контакте с землей, в таком тесном соседстве, что всегда должна занимать пространство, которое она только что покинула. Как я уже сказал, это часть вселенной. В то же время он получает все, что земля посылает для питания небесных тел; так что, конечно, его следует понимать в этой связи скорее как материал, чем как часть. Именно эти земные элементы являются причиной его непостоянства и постоянного беспорядка. Некоторые авторитетные источники полагают, что атмосфера состоит из отдельных тел, как пыль, но они, к сожалению, ошибаются. Ибо никогда не может быть внутреннего усилия в теле, удерживаемом вместе каким-либо иным способом, кроме как единством, поскольку элементы должны находиться в согласии, чтобы вложить свою объединенную силу в напряжение. Теперь, если предположить, что атмосфера разделена на атомы, она должна быть рассеяна. Разрозненные элементы не могут удерживаться вместе как одно тело. Но, на самом деле, о напряженности атмосферы свидетельствуют надутые предметы, которые не поддаются удару. Это подтверждается также грузами, поднимаемыми на большую высоту только благодаря поддержке ветра. Это подтверждается звуком голосов, понижающимся или усиливающимся в зависимости от перемешивания ( = вибрации) воздуха. Ибо что такое голос, как не напряжение воздуха, создаваемое движением языка, чтобы стать слышимым? Что такое бег и движение? Не являются ли они следствием напряжения воздуха? Именно это придает силу сухожилиям и наделяет бегуна его скоростью. Когда, будучи сильно взбаламученным, он закручивается в водоворот, он вырывает с корнем деревья и перелески, уносит ввысь и разрушает целые здания. Когда море спокойно, воздух поднимает его волнами. Или, если перейти к менее бурным проявлениям, какую песню можно спеть без напряжения дыхания? Или возьмем рога и трубы, или те органы, которые с помощью гидравлического давления могут производить звук большей громкости, чем способен рот: разве не через атмосферное напряжение они проявляют свои функции? Или давайте обратим внимание, какую огромную силу [5] тайно оказывают совсем крошечные семена, чья малость позволила им найти пристанище в расщелинах камней. Их тонкие миниатюрные корни набирают достаточно силы, чтобы сдвигать огромные валуны, раскалывать статуи и раскалывать утесы и скалы. И [6] чему это, как не напряжению воздуха, без которого нет силы, над которым никакая сила не может одержать верх? О единстве атмосферы можно, по сути, судить по простой согласованности наших тел. Что еще удерживает их вместе, кроме воздуха? Что еще приводит душу в волнение (буквально, приводит в движение)? Что представляет собой это движение, если это [7] не напряжение? Какое напряжение может быть, кроме как от единства? Какое единство могло бы быть, если бы оно не витало в воздухе? Что еще также приносит с земли ее плоды и стройное зерно, и выпрямляет зеленые деревья, и расправляет их ветви, или возносит их ввысь, как не напряжение и единство воздуха?
VII
НЕКОТОРЫЕ авторы полагают, что воздух разорван и [1] разделен на небольшие части с пустотами, как они предполагают, между ними. Они считают легкий полет птиц через него доказательством того, что у него не компактное тело, а большие пустые пространства: птицы, большие и маленькие, проходят через него без труда. Но это ошибка. Ибо вода также обеспечивает такое же легкое [2] движение, и нет сомнения в его единстве. Когда он принимает тела, он всегда отступает в направлении, противоположном им. Это стоики называют перемещением, по-гречески это перистаз, который происходит в воздухе так же, как и в воде. Ибо он буквально окружает каждое тело, которым на него давят. Нет необходимости предполагать примесь вакуума к элементу. Но подробнее об этом в другой раз.
VIII
ИЗ сказанного следует вывод, что в природе существует принцип действия огромной силы. Ибо нет ничего, что не становилось бы более активным благодаря напряжению; и это не менее верно, ничто не будет найдено способным к напряжению со стороны другого тела, если оно само по себе не обладает способностью к напряжению. Точно так же мы говорим, что ничто не может быть перемещено другим телом, не обладая качеством подвижности само по себе. Но какой элемент можно представить с большей вероятностью обладающим натяжением сам по себе, чем воздух? Будет ли кто-нибудь отрицать, что она может быть подвластна этой силе после того, как увидит, как она мечется по земле с ее горами, домами, стенами и башнями, большими городами с их жителями, морями и целыми береговыми линиями? Натяжение воздуха доказывается также его скоростью и расширением. Примеры этих свойств обычны: в одно мгновение глаз простирает свой взор на многие мили; один и тот же голос в одно и то же мгновение разносится по целым городам; свет не распространяется понемногу, а проливается одновременно на весь мир.
IX
ОПЯТЬ же, как вода могла бы подвергаться натяжению без помощи воздуха? Полагаю, у вас нет сомнений в том, что струя воды в амфитеатре, которая выбрасывается из центра арены на самую высокую вершину, сопровождается натяжением воды? И все же ни рука, ни какой-либо другой двигатель не могут направлять воду более эффективно, чем воздух. Он легко поддается воздействию воздуха, за счет непреодолимой силы которого вода поднимается внутри трубы. Его природа состоит в том, чтобы течь вниз, но под давлением он усиливается и достигает великих результатов, противоречащих его природе. Да, и разве тяжело груженные суда также не доказывают, что именно сопротивление воздуха, а не воды препятствует их затоплению? Вода сама по себе уступила бы дорогу и была бы не в состоянии нести эту ношу, если бы сама не поднималась вверх. Точно так же мяч, брошенный с высоты в пруд, не падает прямо в него, а отскакивает, и это только потому, что воздух относит его обратно. Опять же, каким образом звук голоса мог передаваться через толстый барьер стены, если только в прочной каменной кладке не было воздуха для приема и передачи звука извне? Напряжение воздуха, конечно, влияет не только на то, что выставлено на всеобщее обозрение, но и на то, что скрыто и замкнуто. Ему легко это сделать, поскольку он никогда не разделяется, но сохраняет непрерывность даже через центр объектов, которыми он кажется разделенным. Расположение стен и высоких гор делает его непроходимым для нас, но само по себе не является препятствием. Воздух все равно есть, но часть его закрыта, и мы не можем пройти через него; вот и все.
X
ТАКИМ образом, воздух проходит через середину препятствия, которым он, по-видимому, разделен. Он не просто окружает все объекты, но и пронизывает их насквозь. Оно изливается за пределы яркого эфира в вышине вплоть до самой земли. Она подвижнее, реже и возвышеннее, чем земля, и не в меньшей степени, чем земные воды; но, напротив, она гуще и тяжелее эфира и от природы холодна и темна, ее свет и тепло исходят извне. Он не отличается одинаковым специфическим качеством в каждом регионе, но заимствует свои качества из окружающей среды. В самой высокой его части чрезвычайно сухо и жарко, а значит, и очень редко из-за близости вечных огней, бесконечного движения звезд и постоянного вращения небес. Но самая нижняя часть рядом с землей плотная и темная, потому что она образует вместилище для выдохов земли. Промежуточная часть по сухости и редкости не достигает ни одной крайности по сравнению с высшим и низшим слоями, но холоднее, чем в любом из них. Причина этого такова: более высокие части подвержены воздействию тепла небесных тел, которые находятся поблизости; и опять же, нижние части согреваются в первую очередь дыханием земли, которое заряжено теплом, в то время как вдобавок солнечные лучи отражаются от земли, и по мере того, как распространяется отражение, оно делает атмосферу добрее и приветливее. Кроме того, температура нижнего слоя воздуха повышается за счет теплого дыхания всех животных, деревьев и сельскохозяйственных культур, жизнь которых зависит от тепла. Добавьте к этому также пожары на земле, не только искусственные, о которых мы знаем, но и те, что скрыты под ней, некоторые из которых вспыхнули до этого, и мириады из них непрерывно пылают в скрытых глубинах. Добавим также, что все плодородные части земли обладают некоторой степенью тепла, которое выделяется в воздух: тепло - это условие зарождения, холодное - стерильно. Итак, средняя часть атмосферы, удаленная от всех этих влияний, пребывает в своем естественном холоде, ибо воздух по своей природе холодный.
XI
ТАКОВО разделение атмосферы, и я могу заметить, что в ее самом нижнем слое она наиболее изменчива, нестабильна и непостоянна. Именно вблизи земли воздух, так сказать, наиболее предприимчив и долготерпелив, когда он ворочается или когда его ворочают. Но, вместе с тем, не все это затронуто одинаково, но в разное время в разных точках разные его части пребывают в волнении и суматохе. Причины изменчивости и непостоянства частично проистекают из положения земли: ее вращение туда-сюда является мощным фактором, определяющим качество атмосферы. Другие причины связаны с небесными телами, главным образом с солнцем, чей курс определяет течение года, чьи солнцестояния определяют зиму [2] и лето. Следующим по важности является влияние Луны. Но даже другие звезды оказывают одинаковое воздействие на землю и на воздух, который лежит на поверхности земли. Их восход или соответствующий им заход и их возмущения вызывают то холод, то дождь, то другие повреждения, которым подвержена земля.
Мне было необходимо сделать эти предварительные замечания, прежде чем перейти к разговору о громе, раскатах грома и молниях. Поскольку эти явления происходят в атмосфере, я должен был объяснить природу последнего, чтобы легче было понять, какими активными или пассивными свойствами оно обладает.
XII
[1] Я только что сказал, что существуют три явления — молнии, раскаты грома, раскаты грома: последнее происходит одновременно с другими, но его звук достигает нас впоследствии. Молния (т.е. лист) просто показывает огонь, удар молнии (раздвоенная молния) фактически отправляет его выполнять свою миссию. Первое - это, так сказать, угроза и финт без удара, второе - обводка и сам удар. Есть некоторые факты, связанные с феноменами грома и молнии, по которым существует общее согласие, другие, по которым [2] существует большое разнообразие мнений. Например, существует согласие в том, что они возникают в облаках и исходят из облаков; далее, принято считать, что молнии обоих видов либо состоят из огня, либо, во всяком случае, имеют видимость огня. Но перейдем к спорным моментам— некоторые авторитетные источники считают, что огонь на самом деле обитает в облаках, другие - что его просто разжигают по случаю и что его не существует до тех пор, пока он не выйдет наружу. Но все же нет согласия относительно того, что вызывает огонь. Один объясняет это [3] как следствие света. Опять же, некий автор говорит, что солнечные лучи накапливаются при повторяющемся пересечении и разжигают огонь. Анаксагор утверждает, что он образуется из эфира, что от такого жара с неба падает много искр, которые облака окутывают и удерживают в течение длительного времени.
Аристотель предполагает, что огонь не собирается в облаках задолго до этого, а скорее вспыхивает в тот же момент, когда образуется. Его мнение звучит так: два элемента мира, [4] земля и вода, лежат в его нижней части; каждый испускает свою особую эманацию. Пары земли сухие, напоминающие дым, и производят ветер, гром и молнию; дыхание воды, с другой стороны, влажное и производит дождь и снег. Но этот сухой пар с земли, которому [как упоминалось] обязаны своим происхождением ветры, из-за его накопления в больших массах подвергается сильному боковому давлению, когда он конденсируется для образования облаков. Вслед за этим он ударяется о [5] соседние облака на большей поверхности, и удар громко отдается [громом]. Эффект аналогичен тому, который возникает при потрескивании пламени от влаги, содержащейся в зеленых неподготовленных дровах. В этом случае воздух, заключенный в древесине, содержит некоторое количество влаги, и когда она накапливается, она вырывается вместе с пламенем. Точно так же воздух, который, как я сказал немного ранее, выбрасывается при столкновении двух облаков, не может взорваться или выпрыгнуть наружу без шума. Звук варьируется [6] в зависимости от степени воздействия на облака; чем больше полость в одних облаках, тем меньше в других, что объясняет разнообразие. Этот воздух, яростно выталкиваемый наружу, и есть огонь, который называется молнией, когда он образует порывистое пламя без особой силы. Мы видим вспышку раньше, чем слышим звук: зрение быстрее слуха и намного опережает его.
XIII
[1] Ошибочность мнения о том, что огонь накапливается в облаках, может быть выведена из многих соображений. Например, если огонь просто падает с неба, почему он не делает этого каждый день из светящейся массы, которая постоянно находится там, наверху? С другой стороны, теория не дает никакого объяснения нисходящему движению огня, элемента, который естественным образом поднимается вверх. Пожары на земле, из которых выпадают тлеющие угли, относятся к другой категории; тлеющие угли обладают определенным весом, который увлекает их вниз. Огонь не может спускаться таким же образом, [2] но должен быть нагнетен или направлен вниз. Ничто аналогичное земному огню не может иметь места в этом чистом эфирном огне, который не содержит ничего, что могло бы унести его вниз, на землю. В противном случае, если какая-либо его часть упадет, под угрозой окажется все в целом; ибо все, что подвержено постепенному уменьшению по частям, очевидно, также может упасть всей массой. Кроме того, если элемент, легкость которого обычно предотвращает его падение, содержит в своих скрытых глубинах какой-либо вес, то как он мог бы удержаться на том месте, откуда упал? Но, как утверждается, не имеют ли определенные формы огня обыкновения спускаться в нижние слои воздуха, очень похожие на те молнии, которые мы исследуем? Допущено. Они только передаются, они не происходят сами по себе. Какая-то сила, не пребывающая в эфире, уносит их вниз. Ибо в эфире не может произойти никакого насильственного принуждения, никакого разрыва, никакого прерывания привычной непрерывности. Оно сохраняет неизменную последовательность; его огонь, очищенный от нечистот, утверждает высшие области как свои собственные и выполняет свои функции по сохранению вселенной с прекрасной точностью. Оно не может покинуть свое место, нет, и даже не может быть вытеснено с него внешней силой, потому что никакое возмущающее тело не может найти пристанища в эфире. Его фиксированный и упорядоченный состав делает конфликт невозможным.
XIV
Некоторые из ваших друзей-философов, может сказать мне критик, давая объяснение падающим звездам, сказали нам, что некоторые части атмосферы поглощают огонь, который черпается из тех же самых высших областей, и что огни разжигаются свечением эфира. Да, но я отвечаю, что имеет значение, утверждается ли, что огонь исходит из эфира, что несовместимо с его природой; или утверждается, что от его яростного свечения жар переходит границу между ним и низшими областями, воспламеняя их своей силой. Ибо при последнем предположении огонь не падает из верхней области, что невозможно, но возгорается в нижней. Несомненно также, что когда в одном из наших городов происходит широко распространенный пожар, мы видим отдельно стоящие кварталы, которые долгое время обогревались огнем на расстоянии, наконец, загораются сами. Таким образом, в верхних слоях атмосферы, которые наделены способностью притягивать огонь, по всей вероятности, имеют место случаи возгорания от тепла наложенного эфира. В природе никогда не бывает внезапного перехода от одного элемента к совершенно другому. Следовательно, должно быть некоторое соответствие между низшим эфиром и высшей атмосферой; и наоборот, высшая атмосфера не может полностью отличаться от низшего эфира На границах, где два элемента переходят друг в друга настолько незаметно, что в определенный момент вполне может возникнуть сомнение, в атмосфере человек находится или в эфире.
XV
Некоторые стоики верят, что воздух, будучи взаимозаменяемым с другими элементами, такими как огонь и вода, не возникает из-за новой причины возникновения огня; он разжигается сам собой своим внутренним движением. Тогда при рассеивании масс плотных облаков он обязательно издает громкий шум от разрыва таких больших тел. Кроме того, сам конфликт сопротивляющихся облаков вносит свой вклад в энергию пожара. Точно так же рука вносит свой вклад в режущую способность инструмента, но фактическая резка производится сталью.
XVI
Позвольте мне теперь объяснить разницу между вспышкой и разрядом молнии, о которой вы, естественно, хотите знать. Вспышка - это широко распространяющийся огонь, разряд - это сгущенный огонь, выброшенный с неистовством. Позвольте мне использовать простую иллюстрацию. Иногда мы соединяем две руки, чтобы набрать в них воды; затем мы сжимаем ладони вместе и выдавливаем воду, как из шприца. Представьте, что нечто подобное происходит в облаках. Когда они сжимаются, ограниченное пространство вытесняет воздух между ними, одновременно поджигая его и выбрасывая вперед, как пушечное ядро. Снаряды из наших "балистов" и "скорпионов" издают громкий звук при метании.
XVII
Определенное количество авторов придерживаются мнения, что воздух сам по себе производит впечатление, когда он проходит через холодные и влажные регионы. Они отмечают, что железо при нагревании нельзя опускать во влагу без шума. Масса нагретого металла, погруженная в воду, вызывает громкое шипение при охлаждении; так, согласно Анаксимену, воздух, встречающийся с облаком, вызывает раскаты грома; затем, когда он мчится, пробиваясь сквозь преграды, которые преграждают ему путь, он разжигает пламя молнии просто своим выходом.
XVIII
Анаксимандр относит все явления грома к воздуху. Раскаты грома - это, по его словам, звуки ударов по облаку. Неравенство раскатов он объясняет неравенством ударов. На вопрос, почему это гремит и при ясном небе, он отвечает, что даже при отсутствии облаков атмосфера сотрясается и разрывается от вырывающегося воздуха. Но почему иногда раздается гром, а молнии все же нет? Разреженность и разреженность воздуха делают его неспособным производить пламя, но достаточным для того, чтобы производить звук. Таким образом, молния, по его словам, на самом деле является возмущением, при котором атмосфера просто раздваивается и мечется туда-сюда, демонстрируя слабый огонь, который не покидает своего места. Что касается молнии, то это результат более активного и плотного воздуха.
XIX
[1] Анаксагор говорит, что все явления соответствуют нисхождению некоторой силы из эфира в [2] низшие области. Поэтому, когда огонь сталкивается с холодными облаками, он издает звук; когда он рассекает их, происходит вспышка; меньшая ярость в огне порождает молнии, большая - раскаты грома.
XX
[1] Диоген Аполлоний утверждает, что гром возникает в некоторых случаях из огня, в некоторых - из воздуха. Огонь предшествует тем, которые он производит, предвещая их. Те, которые сопровождаются грохотом, но без вспышки, производятся воздухом. Либо звук, либо вспышка, я допускаю, могут возникать и иногда возникают друг без друга. Тем не менее, их силы не различны, каждое может быть произведено каждым из них. Ибо скажет ли кто-нибудь, что воздух, переносимый с большой силой, когда он может [2] производить звук, не будет также производить огонь? Разве каждый не согласится также, что огонь, так же как и воздух, может иногда прорывать облака, не вырываясь из них, например, если он прорвался сквозь несколько облаков, но похоронен под их скоплением? Таким образом, огонь перейдет в воздух и потеряет свой сияющий вид, прорезая какие-то облачные препятствия и разжигая то, что находится внутри. Добавьте теперь еще один неизбежный результат — удар молнии выбрасывает воздушные потоки и гонит их перед собой, а также поднимает за собой ветер из-за огромной силы своего воздействия на атмосферу. Таким образом, из-за вибрации, вызванной ветром, который огонь гонит перед собой, все предметы дрожат еще до того, как в них действительно ударит молния.
XXI
Теперь мы должны отпустить наших наставников и попытаться действовать самостоятельно, переходя от того, что признано, к тому, что является дискуссионным в этом предмете. Что следует классифицировать как допущенное? Признано, что удар молнии - это своего рода огонь; аналогично со вспышкой молнии, которая является просто пламенем, готовым превратиться в молнию, если бы у нее было больше силы. Разница между ними не в характере, а в силе. Огненная природа болта доказывается его жаром. Кроме того, это доказывают его последствия, поскольку он часто становился причиной крупных пожаров. Леса и части городов были сожжены им дотла. Видно, что даже объекты, в которые не попала молния, обгорели, некоторые из них обесцвечены, как будто покрыты копотью. С другой стороны, все, во что попадает молния, имеет запах серы. Таким образом, не подлежит сомнению, что оба явления представляют собой форму огня и что они отличаются лишь способом своего движения. Вспышка - это разряд, у которого нет силы, чтобы долететь до земли. И наоборот, вы можете сказать, что разряд - это вспышка, которая была передана прямо на землю. Я подробно останавливаюсь на них не с целью уточнения терминов, а для того, чтобы доказать, что явления связаны и относятся к одной категории и характеру. Разряд молнии - это нечто большее, чем вспышка. Переворачивая утверждение, можно сказать, что вспышка - это всего лишь разряд молнии.
XXII
Теперь, когда решено, что обе эти вещи суть огонь, давайте посмотрим, как возникает огонь на земле, ибо, без сомнения, тот же метод преобладает наверху. Существует два распространенных метода добывания огня — один путем выбивания его, как, например, из камня; другой - более утомительным методом трения, например, когда два куска дерева трутся друг о друга в течение некоторого времени. Конечно, не каждый вид вещества дает желаемый результат; вы должны выбрать то, которое подходит для разведения огня, например, лавр, плющ и другие деревья, знакомые пастухам для этой цели. Вероятно, поэтому облака могут таким же образом испускать огонь либо от удара, либо от трения. Подумайте на мгновение о силе, с которой налетают шквалы, о стремительном вращении вихря. Все, на что попадает снаряд из военной машины, рассеивается, удаляется и уносится далеко от своей позиции. Что же тогда удивительного, что такое насилие на ветру вызывает огонь либо из какого-то внешнего объекта, либо просто из него самого? Вы можете легко увидеть, какое свечение должны получать все соседние тела, задетые его прохождением. Но сила штормов ни на мгновение не может сравниться с энергией небесных тел, огромная мощь которых не подлежит сомнению.
XXIII
Возможно также, что, когда ветер дует мягко и не оказывает большой силы, облака, соприкасаясь друг с другом, будут испускать огонь, достаточно сильный, чтобы показать отблеск, хотя и не исходящий от них. Для молнии требуется меньше силы, чем для удара молнии. Выше мы выяснили, какое свечение вызывается трением определенных пород дерева. Теперь, когда воздух, который взаимозаменяем с огнем, [был полностью превращен в огонь и] подвергается трению, вполне вероятно, что огонь вспыхивает, но имеет мимолетный и преходящий характер, поскольку он не возникает из твердого материала и не имеет топлива, в котором он мог бы гореть. Следовательно, оно быстро проходит; его продолжительность не превышает его маршрута; ему нечем опереться, когда его выбрасывают в космос.
XXIV
Но как, спросите вы меня, когда вы, философы, говорите, что природа огня - подниматься, стрела попадает в землю? Возможно, то, что вы сказали об огне, неправда? Кажется, что она движется как вниз, так и вверх.
Отвечаю, что оба моих утверждения могут быть правдой. Огонь естественным образом поднимается и разрастается, если ему ничто не препятствует, точно так же, как вода естественным образом стремится вниз. Но вода, если на нее воздействует сила, которая толкает ее вверх по склону, вытесняется в том направлении, откуда она выпала во время дождя. Аналогичным образом, та же сила, что и выпущенная из облака молния, заставляет ее [2] упасть на землю. С этими небесными огнями происходит нечто подобное тому, что происходит с деревьями, когда они сгибаются. Самые верхние ветви, если они тонкие, можно опустить так, чтобы они касались земли; но когда вы отпускаете их, они возвращаются в свое первоначальное положение. Вы не должны рассматривать состояние, которое объект непроизвольно принимает, как его характеристику. Если вы позволите огню идти, куда ему заблагорассудится, он вернется в небо, обитель всех легчайших тел. Но когда есть что-то, что может сломить его и отклонить от естественного курса, это не признак его расположения, а признак его подчинения.
XXV
Вы и ваши друзья говорите, - вмешивается возражающий, - что облака испускают огонь при взаимном трении, когда они влажные, действительно влажные. Как такие облака могут производить огонь, который с такой же вероятностью может возникнуть из облака, как и из чистой воды?
XXVI
[1] Ну, прежде всего, огонь, который получается таким образом, является, поскольку он находится в облаках, не водой, а плотным воздухом, приспособленным для образования воды; он еще не превратился в нее, но уже склонен к этому изменению и готов к нему. Нет никаких оснований предполагать, что вода сначала собирается в облаках, а затем изливается из них. Она выпадает одновременно с их образованием. Но, во-вторых, хотя я допускаю, что облако влажное и наполнено полностью сформированной водой, все же ничто не мешает добывать огонь из того, что влажно, да — и что вас еще больше удивит, — из чистой влаги. Некоторые авторитетные источники фактически подтвердили, что ничто не может быть превращено в огонь без предварительного превращения в воду. Таким образом, облако, без ущерба для воды, которую оно может содержать, может испускать огонь в какой-то своей части, точно так же, как часто один конец бревна горит, в то время как другой источает влагу. Я не отрицаю, что огонь и вода - противоположные стихии и что одна уничтожает другую. Но там, где огонь сильнее воды, он побеждает. С другой стороны, там, где имеется избыточный запас влаги, огонь бессилен. Вот почему зеленые дрова не горят. Следовательно, результат зависит от количества присутствующей воды. Если он небольшой, то эффективного сопротивления не оказывается, возгорание не предотвращается. Ведь, согласно рассказу Посидония, когда давным-давно, во времена наших предков, в Эгейском море возник остров, море долгое время было покрыто пеной и поднимало дым из своих глубин. Наконец вспыхнул огонь, но не непрерывно, а в виде языков пламени, вырывающихся с интервалами, подобно ударам молнии, так же часто, как неистовый жар того, что лежало внизу, преодолевал тяжесть воды над ним. Мало-помалу вверх выбрасывались валуны и скалы, частью еще неповрежденные, которые воздух выбросил наружу перед их обжигом, частью разъеденные огнем и превратившиеся в светлую пемзу; наконец из волн показался конус разрушенной горы. Впоследствии ее высоту увеличили, и скала выросла в длину, превратившись в остров. То же самое, насколько мы помним, произошло во время второго консульства Валерия Азиатика.
[5] Почему я рассказал об этих инцидентах? Моя цель состояла в том, чтобы сделать очевидным, что огонь не обязательно тушат, заливая его всем морем, и что тяжесть огромных волн не позволяет ему вырваться наружу. Асклепиодот, ученик Посидония, оставил запись о том, что высота, на которую поднялся огонь, преодолев сопротивление волн, составляла сто морских саженей. Теперь, если такая огромная масса воды была неспособна преодолеть силу пламени, поднимавшегося из ее глубин, насколько меньше может разреженная, влажная влага в облаках [6] погасить огонь в атмосфере? Короче говоря, влажность облаков настолько далека от того, чтобы представлять какое-либо препятствие для образования огня, что молнии никогда не вспыхивают, за исключением случаев, когда небо грозит дождем. В ясном небе нет стрел, которые можно было бы метать. Такого рода ужас не исходит ни от яркого дня, ни, если уж на то пошло, от ночи, которая не окутана облаками. Но что? Я слышу, как кто-то говорит. Разве иногда не становится светлее в тихую ночь, когда [7] видны звезды? Это так, но вы должны помнить, что в той части, откуда исходит вспышка, все равно есть облака; только горб земли не позволяет нам их увидеть. Добавьте также, что вполне возможно, что низкие облака вблизи земли могут вызывать возгорание в результате трения. Этот огонь, поднимаясь в верхние области, становится видимым в ясной светлой части неба, но, тем не менее, место его возникновения находилось в темных окрестностях земли.
XXVII
Некоторые авторы выделяют различные виды грома, говоря, что был один вид с глубоким рычанием, подобным тому, которое предшествует землетрясению, когда ветер стонет и пытается разрушить стены своей тюрьмы. Позвольте мне рассказать вам, как, по их мнению, возникает этот вид грома. Когда облака окружены воздухом, он прокатывается по их пещерообразным глубинам и издает хриплый, регулярный, непрерывный звук, похожий на рев. Точно так же, когда эта четверть небес наполняется влагой, ее выход предотвращается до тех пор, пока не начнется гром. Следовательно, такой гром является верным признаком того, что за ним последует дождь. Есть и другой вид, который является резким, и его можно было бы точнее описать как потрескивание, чем как обычный звук; он напоминает звук, который слышишь, когда у кого-то над головой лопается мочевой пузырь. Такой гром является результатом разрушения плотного облака и высвобождения воздуха, которым оно было надуто. Его уместно назвать раскатом, внезапным и сильным. Когда это происходит, люди падают в обморок и иногда буквально пугаются этого до смерти; другие сохраняют жизнь, но ошеломлены и полностью теряют рассудок: мы называем их пораженными громом, потому что этот звук в небесах совершенно расстроил их рассудок. Этот звук также может быть вызван тем, что атмосфера, заключенная в полое облако, разрежается просто за счет движения и расширяется. Постепенно, в поисках большего пространства для себя, он ударяется о стены, которые его окружают. На самом деле, разве это не похоже просто на аплодисменты, вызванные хлопаньем в ладоши? только при столкновении облаков можно ожидать, что звуки будут соответствовать по громкости величине сталкивающихся тел.
XXVIII
[1] Но облака, говорит кто-то, падают на горы, не производя никакого звука. Как это согласуется с вашей теорией? Ну, во-первых, звук вызывается не любым способом столкновения облаков, а только тогда, когда их положение выбрано подходящим для создания звука. Удары тыльной стороной ладоней не вызывают хлопков, но это происходит при соприкосновении ладони с ладонью. Также имеет большое значение, являются ли ударяющиеся облака полыми или плоскими и вытянутыми. Во-вторых, облака должны не просто плыть, как по склону горы, но [2] гнаться с большой яростью. Кроме того, гора не прорезает облако, она просто рассеивает его, смещая последующие передние слои. Даже мочевой пузырь не дает отчета независимо от способа, которым он выпускает находящийся в нем воздух; это зависит от способа, которым воздух выходит. Если мочевой пузырь разрезать ножом, воздух выходит незаметно для уха. Чтобы получить отчет, его нужно разорвать, а не разрезать. То же самое, я утверждаю, справедливо и в отношении облаков: они не издают звона, пока не разорвутся с большой силой.
[3] Кроме того, облака, сталкивающиеся с горой, не рассеиваются, а просто обтекают определенные части горы, ветви деревьев, кустарники и грубо выступающие валуны. Таким образом, они разрываются и испускают через многочисленные выходы весь воздух, который в них может содержаться; но грохота не будет, если весь воздух не вырвется наружу сразу. В доказательство этого имейте в виду [4] , что ветер, дующий сквозь дерево, который его срезает, шипит, но не ревет. Для того чтобы издать звук, подобный тому, который слышен при раскатах грома, требуется, так сказать, широкий удар, который рассеивает всю массу сразу.
XXIX
Более того, атмосфера по своему строению приспособлена для передачи звука. Это необходимо, поскольку звук - это не что иное, как воздействие атмосферы. Следовательно, облака, которые [как указано] полностью разорваны, должны быть полыми и натянутыми. Видно, насколько более резонансными являются пустые сосуды, чем полные, и растянутые, чем провисшие. Таким образом, это объясняет звук тамбуринов и тарелок; первые звучат, потому что удару по воздуху противостоит дальняя сторона; вторые бьют непосредственно по воздуху, но если бы в инструменте не было полости, он бы не звенел.
ХХХ
Некоторые авторы, включая Асклепиодота, убеждены [1] , что гром и молния также могут быть вызваны столкновением определенных твердых тел. Однажды Этна подверглась сильному извержению и выбросила огромное количество горящего песка. Дневной свет был скрыт облаком пыли, и внезапная ночь повергла мир в ужас. В тот раз, как они утверждают, было много грома и молний, вызванных, как они утверждают, скоплением сухих тел, а не облаков: при таком сиянии на небосводе, вероятно, [2] облаков вообще не было. Камбиз однажды послал армию к храму Юпитера Амона в пустыне. Песок, поднятый южным ветром, падал на него, как снежинки, сначала покрывая, а затем и подавляя его. Вероятно, в тот раз также был гром и молния, вызванные взаимным трением частиц песка. Такая точка зрения не соответствует-
[3] согласуется с моим утверждением выше. Я уже говорил, что земные выбросы содержат тела двух видов, сухие и влажные, части которых рассеиваются по всему пространству атмосферы. Таким образом, если ввести какой-либо тяжелый элемент, это сделает облако более плотным, чем если бы оно состояло исключительно из чистого воздуха. Такое [плотное] облако [4] может разорваться с громким звуком. Упомянутые мною элементы, независимо от того, наполнили ли они атмосферу влажным пламенем или проносящимися по земле ветрами, должны образовать облако, прежде чем они подадут сигнал. Сухих элементов может быть не меньше, чем влажных. Ведь облако, как мы уже говорили, - это просто сгущение плотного воздуха.
XXXI
Но далее, если вы только откроете на это глаза, в молнии есть чудесные эффекты, которые не оставляют сомнений в том, что ей присуща тонкая божественная сила. Например, монеты расплавляются, пока кошелек с ними не поврежден. Меч расплавляется, пока остаются ножны. Железный наконечник вплавляется в дротик, но деревянное древко не повреждается. Кувшин разбивается, а вино замораживается, но жесткость сохраняется не более трех дней. Существуют и другие, не менее [2] заметные эффекты воздействия молнии. Голова человека или другого животного, пораженного им, всегда указывает в том направлении, откуда ударила молния: ветви всех пораженных деревьев поднимаются прямо в направлении удара молнии. Позвольте мне также добавить, что когда в ядовитых змей или других животных, укус которых смертелен, попадает молния, весь яд исчезает. Как, спросите вы, я могу это определить? В трупах ядовитых животных черви не образуются. Но при попадании молнии они размножаются в течение нескольких дней.
XXXII
Молния тоже предвещает будущее. Также [1] признаки, которые он дает, не относятся только к одному или двум событиям. Часто указывается полная серия последующих указов судьбы, с доказательствами, простыми для демонстрации, гораздо более отчетливыми, чем если бы они были зафиксированы в письменной форме. Однако существуют различия в толковании между нашими соотечественниками и тосканцами, последние из которых обладают непревзойденным мастерством в объяснении значения молнии. Мы [2] думаем, что поскольку облака сталкиваются, следовательно, испускается молния; они считают, что облака сталкиваются для того, чтобы могла быть испущена молния. Они все относят к воле Божьей: поэтому они сильны в своем убеждении, что молния не дает указания на будущее, потому что она произошла, а происходит потому, что она предназначена для того, чтобы дать это указание. Является ли указание его целью или его следствием, не имеет значения в способе его возникновения. Как же тогда они [3] дают указания, если только они не посланы Богом? Точно так же, как птицы дают благоприятные или неблагоприятные предзнаменования, хотя они не движутся в своем полете с явной целью встретиться с нами. Утверждается, что Бог движет и ими. Вы воображаете, что у Него так мало дел, что Он может заниматься подобными мелочами, если вы попросите Его организовать видения для одного, внутренности жертв - для другого.
[4] Тем не менее, все эти вещи управляются Божественной волей, однако не в том смысле, что крылья птиц непосредственно направляются Богом, или внутренности крупного рогатого скота приводятся Им в определенные формы под топором священника. Совсем по-другому разворачивается свиток судьбы; он посылает вперед во всех направлениях намеки на то, что должно последовать, которые отчасти нам знакомы, отчасти неизвестны. Все, что происходит, является признаком того, что должно произойти: простые случайные явления, неподконтрольные никаким рациональным принципам, не допускают применения гадания. Событие, принадлежащее к серии, благодаря этому становится возможным предсказать. Но почему же тогда орлу оказана честь давать предзнаменования относительно великих событий? или аналогичная функция возложена на ворона и очень немногих других птиц, в то время как все остальные своими заметками ничего не предвещают? Причина просто в том, что некоторые области еще не были включены в сферу искусства предсказания, в то время как некоторые вообще не могут быть включены в нее, потому что наше знакомство с ними слишком поверхностно.
[6] На самом деле, нет ни одного живого существа, чье движение или встреча с нами не предвещали бы чего-либо. Конечно, можно наблюдать только некоторые, не все. Предзнаменование заключается в наблюдении. Так что это касается человека, который направляет на это свое внимание. Но его волнуют и другие вещи, хотя они остаются без внимания. Например, халдеи ограничили свои наблюдения пятью великими планетами. Но неужели вы полагаете, что влияние стольких тысяч других ярких звезд равно нулю? [7] Существенная ошибка тех, кто претендует на умение составлять гороскопы, заключается в том, что наши судьбы зависят от влияния нескольких звезд, в то время как все, что парит над нами в небесах, претендует на некоторую долю в нас. Возможно, нижние звезды оказывают на нас свою силу более непосредственно; и то же самое может быть верно в отношении звезд, которые из-за своего более частого движения обращают свой взор на человека иным образом, чем тот, которым он обращен на другие живые существа. Но даже те звезды, которые либо неподвижны, либо кажутся таковыми, поскольку их скорость такая же, как у мира в целом, не лишены влияния и господства над нами. Добавьте [8] еще одно соображение, и вы получите изложение предмета с должным расположением его частей: установить, какова сила звезд, не более легко, чем оправданно сомневаться в том, что они обладают такой силой.
XXXIII
Вернемся теперь к молнии: искусство, связанное с ней, делится на три раздела — наблюдение, интерпретация и осуждение. Первое относится к категории, к которой его следует отнести, второе - к гаданию, третье - к умилостивлению богов, чьих благословений мы должны просить и чьи угрозы мы должны отвращать молитвой. Мы должны просить их выполнить свои обещания, молиться, чтобы они прекратили свои угрозы.
XXXIV
[1] Люди убеждены, что молния обладает высшей силой, потому что ее появление разрушает силу других предзнаменований. С другой стороны, что бы это ни предвещало, считается неизменным, и отсутствие какого-либо другого предзнаменования не уменьшает его значимости. Все, чему угрожают неблагоприятные внутренности или зловещие птицы, будет уничтожено благоприятной молнией. Но любое предупреждение, данное молнией, не может быть опровергнуто противодействующим чутьем или [2] знамением. Теперь эта вера кажется мне ошибочной. Моя причина? Просто то, что ничто не может быть правдивее правды. Если птицы действительно предсказывали будущее, предзнаменование не может быть отменено молнией: если это возможно, значит, птицы произнесли неверное пророчество. Я здесь сравниваю силу не птицы и молнии, а двух откровений истины, которые должны быть равны по авторитету, если они в равной степени являются намеками на истину. Следовательно, если появление молнии разрушает указания, данные жрецами или авгурами, должно быть, был допущен недостаток в осмотре [3] внутренностей или в наблюдении за предсказаниями. Вопрос не в том, какой из двух видов предзнаменований обладает более возвышенным или могущественным характером: если оба они содержат указания на истину, то в этом отношении они равны. Вы были бы вполне правы, утверждая, что сила пламени была больше силы дыма; но пламя обладает точно такой же силой, как и дым, и не более того, указывая на существование огня. Так что, если это утверждение ограничивается утверждением большей авторитетности молнии в случаях, когда внутренности дают одно указание, а молния - другое, я, возможно, соглашусь. Но если утверждение продолжает утверждать, что, хотя [4] другие знаки предсказали правду, все же удар молнии уничтожил все, что было раньше, и приписывает заслугу только себе, тогда утверждение не соответствует действительности. И по этой причине: простое количество покровительств не имеет значения. Судьба всего лишь одна. Если она была правильно понята благодаря первому благоприятствованию, она не разрушается благодаря второму; она остается точно такой же. И поэтому я повторяю еще раз, не имеет значения, одинаковы ли средства нашего исследования ( = благоприятствование) или различны, поскольку объект исследования остается тем же самым.
XXXV
Судьбу нельзя изменить молнией. И почему? [1] Молния сама по себе является частью судьбы. Что ж, тогда, могут спросить, какая польза от искупления, если судьбы неизменны? Позвольте мне поддержать суровую секту, которая возражает против подобных обрядов и рассматривает обеты всего лишь как утешение для больной груди. Судьбы выполняют свою функцию совсем не так, как предполагалось; их не трогают никакие молитвы, их не изменяют ни жалость, ни благосклонность. Курс, которого они придерживаются, необратим; как только [2] они вступили на него, они движутся дальше по неизменному указу. Как вода стремительных водопадов не возвращается обратно сама по себе и все же не задерживается, поскольку каждая последующая волна безудержно гонит ту, что была раньше; так и порядок событий определяется вечной чередой судеб, чей первый закон - подчиняться ее постановлениям.
XXXVI
[1] Ибо что следует понимать под судьбой? Я полагаю, что это обязательная необходимость всех событий и поступков, необходимость, которую не может нарушить никакая сила. Если вы верите, что такую силу можно убедить измениться с помощью жертвоприношения или головы белоснежного ягненка, вы мало знаете о Божественном устроении. Вы говорите, что даже мудрый человек не меняет своего мнения: насколько Бог в меньшей степени человек, чтобы ему следовало меняться? Даже мудрый человек знает, что лучше всего в нынешних условиях; для Божественной мудрости доступно все. Тем не менее, на данный момент я хочу отстаивать взгляды тех, кто считает, что искупление должно быть совершено за молнию, и кто не сомневается, что искупление полезно, чтобы то устранять опасности, то смягчать их, то откладывать.
XXXVII
[1] Чуть позже я продолжу то, что я сказал, и покажу связанные с этим последствия. Между тем у нас так много общего с людьми, упомянутыми последним в "Холдинге", что обеты приносят пользу, но не наносят ущерба силе и влиянию судьбы. Некоторые вещи, на самом деле, оставлены бессмертными богами в таком напряженном состоянии, что могут обернуться на пользу верующим, если они обратятся с молитвой к небесам и дадут на них обеты. Таким образом, это настолько далеко от противопоставления судьбе, что на самом деле является частью судьбы. Но мой оппонент рассуждает следующим образом: событие либо произойдет, либо не произойдет. Если это произойдет, то это произойдет, даже если ты не примешь на себя никаких обетов. Если этого не произойдет, то этого не произойдет, даже если ты примешь обеты. Дилемма, отвечаю я, несостоятельна: вы упускаете из виду альтернативу, которая лежит между вашими рогами. Это, говорю я, произойдет, но не раньше, чем те, кого это касается, принесут обеты. Это тоже, можно сказать, должно быть включено в распорядок судьбы: либо вы принимаете обеты, либо нет.
XXXVIII
Предположим, что я сдаюсь по собственному усмотрению и признаю, что в судьбе также заложено, чтобы клятвы обязательно выполнялись. Тогда по этой причине они будут выполнены. Человеку суждено быть красноречивым, но только если он использует надлежащие средства и посвящает себя учебе. Та же судьба предписывает ему учиться; поэтому он будет учиться. Другой будет богат, но сначала он должен отправиться в море. Но в порядке судьбы, в котором ему обещано большое состояние, также решено, что он отправится в море; следовательно, он отправится в море. В отношении искупления я применяю точно такой же принцип. Человеку суждено избежать опасности, если он искупит угрозы, предсказанные небом. Но точно так же в судьбе заложено, что он предлагает искупление; следовательно, он предложит его.
Обычно выдвигаются возражения против этой точки зрения, которая стремится доказать, что, исходя из этого предположения, нам не оставлено никакой свободы воли, вся власть передана судьбе. Когда я перейду к рассмотрению этого вопроса, я объясню, как, не посягая на власть судьбы, [2] что-то все же может быть оставлено на усмотрение человека. На этот раз я объяснил спорный момент, а именно, как, в соответствии с порядком, установленным судьбой, опасности, исходящие от вундеркиндов, могут быть предотвращены посредством искупления и жертвоприношения, поскольку они не противоречат судьбе, а, напротив, предполагаются самим законом судьбы. Какую пользу, тогда, скажете вы, я могу извлечь из предсказателя? В любом случае я должен по необходимости предложить искупление, даже если его нет рядом, чтобы посоветовать это. Пока что он творит добро в том смысле, что является орудием судьбы. Подобным образом, когда выздоровление от болезни кажется делом судьбы, в то же время это заслуга врача, потому что благосклонность судьбы проходит через его руки, чтобы достичь нас.
XXXIX
[1] По словам Цецины, существует три вида молнии — консультирующая, авторитетная и так называемая обычная. Консультирование происходит до события, но после формирования плана. Когда что-то закипает в голове, удар молнии либо подстегивает это, либо удерживает от этого. Авторитетный завершает событие, указывая на его [2] результат как на удачу или несчастье. В обычном случае люди не заняты ни действием, ни замыслом, когда внезапно возникает молния. Вспышка несет в себе угрозу, обещание или предупреждение. Последняя форма действительно называется предостерегающей: я склонен думать, что она идентична упомянутому выше наставлению. Тот, кто предупреждает, в то же время дает советы.
Однако между ними есть различие. Поэтому их относят к разным классам. Первый применяет убеждение или разубеждение, другой ограничивается предупреждением о том, как избежать надвигающейся опасности; как, например, пожар, или обман соседей, или заговор рабов. Кроме того, я могу заметить еще одно различие между этими двумя видами: если у кого-то есть замысел, то возникающая молния дает совет; но если у кого-то такого замысла нет, она предупреждает. У каждой ситуации есть свои особенности. При обдумывании совет уместен, но предупреждение приходит непрошеным.
ХL
НА первый взгляд, чей-либо комментарий к этой точке зрения сводился бы к тому, что это очень многие виды предсказаний, а не молнии. К последним относятся сверлящие, расщепляющие и обжигающие. У первого тонкое пламя, которое благодаря своей беспримесной чистоте может вырваться наружу через малейшее отверстие. Второй, который рассеивает по ветру то, во что попадает, представляет собой массированный огонь с примесью сгущенного бурного ветра. Таким образом, первый вид снова ускользает через отверстие, через которое он вошел. Второй широко распространяет последствия своего насилия, он разрушает то, на что наносит удар, а не протыкает его насквозь. Третий упомянутый вид, обжигающий, имеет много землистости в своем составе и содержит огонь, а не пламя. Поэтому он оставляет глубокие огненные шрамы, которые останутся на том, куда он попал. Правда, ни одна молния, падающая на землю, не бывает безжиговой, но этот вид определенно называется огненным, потому что он так явно оставляет следы огня, либо обжигая, либо окрашивая. Он обжигает тремя различными способами, то есть либо дышит на свой объект, так сказать, нанося легкий вред, либо сжигает его дотла, либо поджигает. Все это методы того, что я назвал выжиганием, различающиеся, однако, по характеру и степени. Все, что, например, сгорело [3] , обязательно также сгорело. Но [обратное не в равной степени верно], все, что подгорело, не обязательно сгорело дотла. То же самое происходит и с тем, что подожжено; оно не обязательно сгорает, огонь мог просто опалить его мимоходом. Всем известно, что вещи могут сгореть, не вспыхнув огнем, но ничто не может вспыхнуть огнем, не будучи опаленным. У меня есть только одно дополнительное замечание по этому поводу: объект может быть съеден, не будучи подожженным; он также может быть подожжен, не будучи съеденным.
XLI
[1] Теперь я перехожу к виду молнии, которая окрашивает пораженные ею предметы. Окрашивание - это либо обесцвечивание, либо подкрашивание, между которыми я провожу различие. Когда цвет испорчен, но не изменен, происходит обесцвечивание. Напротив, существует окрашивание, когда внешний вид объекта становится отличным от того, каким он был, например, когда он становится темно-синим, черным или бледным. До сих пор этруски и философы пребывали в согласии. Но разногласия начинаются, когда первые продолжают утверждать, что молнию посылает Юпитер, [2] которому они приписывают три вида разрядов. Первое, согласно их заявлению, содержит мирное предупреждение, отправленное собственным адвокатом Юпитера. Второй, правда, тоже послан им, но по совету его совета, на который он призывает двенадцать богов в качестве заседателей. Этот разряд, без сомнения, полезен, но не без нанесения некоторого ущерба. Третий вид разряда по-прежнему посылает Юпитер, но он созывает на совет так называемых высших скрытых богов. Этот разряд вызывает разрушение того, с чем он сталкивается, и, в частности, он изменяет существующее состояние частных и общественных дел, которое он обнаруживает, поскольку огонь не позволяет ничему оставаться таким, как оно есть.
XLII
При поверхностном взгляде можно было бы сказать, что все эти старые верования неверны. Что может быть абсурднее, чем верить, что Юпитер метает молнии из облаков, целясь в колонны, деревья, да, и иногда в статуи самого себя, или что, проходя мимо неверующих-святотатцев, он поражает овец, поджигает алтари и истребляет невинные стада? или можно себе представить, что великий Юпитер созывает богов на совет, как будто ему самому не хватает совета? Или что те стрелы приносят обещание мира и радости, которые он метает без посторонней помощи, а те вызывают разрушения, в уничтожении которых была замешана большая толпа божеств? Однако, если вы спросите моего мнения по этому поводу, я могу сказать вам, что я ни на минуту не допускаю, что те люди древности были настолько тупы, чтобы поверить, что Юпитер был настроен недоброжелательно или, мягко говоря, недостаточно подготовлен к обращению со своими ракетами. Когда он выпускал огненные стрелы, чтобы пролететь над головами нечестивых и поразить невинных, как утверждается, неужели он, как вы полагаете, отказался послать их с более точной целью, или же он промахнулся? Если это не может быть объяснением, то какова была идея тех древних, говоря так, как [3] они говорили? Будучи людьми глубокой мудрости, они, по моему мнению, придерживались твердого убеждения, что страх необходим для обуздания страстей невежд; мы должны почитать нечто более высокое, чем мы сами. Во времена таких дерзких преступлений было целесообразно, чтобы существовала вера во что-то, чему ни один преступник не мог казаться достаточно сильным, чтобы противостоять. И вот, чтобы устрашить этих негодяев, от страстей которых невинность не является защитой, если не подкреплена страхом, они поместили над нами на небесах образ мстителя, причем хорошо вооруженного.
XLIII
Почему же, исходя из этого предположения, молния, которую посылает один Юпитер, мирная, в то время как другой - разрушительный, по поводу которого он искал совета и который он ниспослал с одобрения других богов? Причина в том, что Юпитер, то есть абсолютный монарх, действуя в одиночку, всегда должен быть силой добра; он не должен причинять вреда, если только многочисленный совет не ратифицирует это решение. Из этого пусть все те, кто унаследовал великую земную власть, узнают, что даже гром небесный не посылается без принятого совета. Пусть они призовут к себе своих советников, пусть они обдумают мнения множества советников, пусть они умерят строгость своих постановлений; и когда должен обрушиться какой-то удар, пусть они не забывают, что даже Юпитеру требуется нечто большее, чем его собственная мудрость, чтобы направлять его.
XLIV
И опять же, древние мудрецы не были настолько глупы, чтобы предположить, что Юпитер сменил свои ракеты. Только поэтическая вольность может с достоинством сказать:
Есть еще одна, более легкая стрела, к которой руки Циклопов добавили меньше суровости и пламени, а также меньше гнева. Обитатели наверху называют их ракетами мира.
Эти люди возвышенной мудрости, несомненно, не были одержимы иллюзией, что Юпитер иногда использует более легкие стрелы, оружие школы практики, так сказать. Их целью было предупредить тех, кто должен направить свои стрелы против грехов людей, что не ко всем преступлениям следует относиться одинаково: некоторые преступники должны быть сокрушены, некоторые подвергнуты порицанию и легкому наказанию, некоторые уволены с предостережением.
XLV
И все же эти древние мудрецы не верили, что Юпитер, которому мы поклоняемся в Капитолии и остальных храмах, когда-либо действительно метал молнии из своей руки. Они признавали того же Юпитера, что и мы, хранителем и правителем вселенной, ее душой и дыханием, создателем и господином этого земного устройства вещей, которому подходит любое название силы. Если вы предпочитаете называть его судьбой, вы не ошибетесь. Это тот, от кого зависят все вещи, из кого исходят все причины причин. Если вы предпочитаете называть его провидением, вы все равно будете правы; [2] ибо именно по его совету мир получает возможность следовать своим упорядоченным курсом и разворачивать драму своего бытия. Если вы предпочитаете называть его природой, вы не ошибетесь, ибо это тот, от кого все вещи получают бытие и чьим дыханием мы живем. Если вы предпочитаете называть его миром, вы не ошибетесь; ибо он - это все, что вы можете видеть, он полностью наполнен всеми своими частями, самодостаточен благодаря присущей ему силе. Этруски тоже так думали. Они говорили, что стрелы были посланы Юпитером просто потому, что ничто не совершается иначе, как его силой.
XLVI
Но, спросите вы, почему Юпитер проходит мимо виновных и поражает невинных? Это слишком важный вопрос, чтобы касаться его здесь; у него будет свое место и время. Тем временем я настаиваю на том, что стрелы посылаются не непосредственно Юпитером, но что все устроено так, что даже то, что сделано не им, все же не делается без какого-то плана, который принадлежит ему. Сила болтов является следствием его разрешения. Ибо, хотя Юпитер и не создает их, он заставил их быть созданными. Он не следит за каждой деталью, но всему он дает сигнал, силу и повод.
XLVII
Существует еще одно их разделение, с которым я не могу согласиться. По утверждению некоторых, они либо постоянны, либо ограничены, либо отложены. Постоянными являются те, чье предсказание распространяется на всю жизнь, не просто намекая на единичное событие, но охватывая серию грядущих событий на протяжении всей последующей жизни. Это своего рода сбой, который возникает первым после вступления в наследство или когда человек или город вступают в новую фазу существования. Ограниченные варианты точно соответствуют определенной дате. Отсроченные - это те, угрозы которых могут быть отсрочены, хотя их невозможно предотвратить и полностью избежать.
XLVIII
Теперь я изложу свои причины несогласия с этим разделением. Одна из них заключается в том, что даже болт, который называется постоянным, длится ограниченный период. Такие болты в не меньшей степени, чем другие, соответствуют определенной дате. Они не перестают быть ограниченными и потому, что период, который они обозначают, длительный. Точно так же ограничено и то, что считается отложенным. Ибо, по признанию сторонников этого разделения, срок, на который может быть обеспечена отсрочка, является определенным. Решения, касающиеся частных дел, согласно им, не могут быть отложены более чем на десять лет, а те, которые касаются государственных дел, - не более чем на тридцать. Таким образом, этот класс, как и первый, ограничен, поскольку включает дату, после которой прогнозирование не может быть отложено. Таким образом, существует фиксированный период для болтов и результатов любого рода. Ибо о том, что неопределенно, не может быть четкого знания. Кроме того, эти люди говорят в слишком расплывчатых и общих выражениях о моментах, которые следует отметить в молнии. Скорее, их следовало бы разделить в соответствии со схемой философа Аттала, который специализировался в этой области. Проверка должна определить, где произошла молния, когда, с кем, в какой связи, какого рода и в каком количестве. Если бы я попытался упорядочить и классифицировать все это, я бы просто посвятил себя бесконечной задаче.
XLIX
[1] Позвольте мне теперь взглянуть на названия молний, принятые Цециной, и высказать мое собственное мнение о них. Один вид он называет императивным, поскольку он требует восстановления жертвоприношений, которыми пренебрегают или которые приносятся неофициально. Предостерегающий - это второй вид, дающий информацию о том, чего следует остерегаться. Чумной - это вид, предвещающий смерть или изгнание. Обманчивым является то, что под видом какой-либо [2] выгоды наносит вред; например, это дает консульство тому, чье разорение докажет эта должность, или дарует поместье, прибыль от которого должна быть компенсирована каким-либо большим убытком. Предотвратимые, опять же, создают видимость опасности без реальной опасности. Разрушительные устраняют угрозу предыдущей молнии. Подтвержденные означают согласие с предыдущей молнией. Земные происходят в закрытом месте. Подавляющий удар по тому, что было нанесено ранее без должного [3] искупления. Королевские особы поражают либо избирательную площадку, либо правительственный квартал свободного города; их предсказание угрожает свободному государству с абсолютной монархией. Адские - это когда огонь вырывается из-под земли. Гостеприимный призыв или, если использовать более вежливое слово, приглашение Юпитера разделить с нами жертвенный пир. Если ему случится рассердиться на хозяина, когда его пригласят, то его приход, по словам Цецины, чреват опасностью для его артистов. Вспомогательные тоже приходят по призыву, но приносят пользу призывающему.
L
Но насколько проще разделение, используемое нашим выдающимся стоиком Атталом, который сочетал мастерство в этрусских знаниях со всей тонкостью греческой мысли! Из различных видов молнии, говорит он, один дает указание на что-то, что нас касается, другой вид указывает либо на что-то не имеющее значения, либо на что-то, значение чего до нас не доходит. Среди значимых молний есть несколько разновидностей — одна благоприятная, другая неблагоприятная, третья ни та, ни другая. Из неблагоприятных есть все эти формы — предвещаемое зло может быть либо неизбежным, либо которого можно избежать, либо таким, которое можно смягчить, либо таким, которое можно отсрочить. Опять же, выгоды, предсказанные благоприятствующими, могут быть либо постоянными, либо преходящими. Смесь благоприятного и неблагоприятного может состоять либо из половины на половину, хорошего и дурного; либо дурное может быть превращено ими в хорошее, а хорошее - в дурное. Молния, которая не является ни неблагоприятной, ни благоприятствующей, дает нам намек на какое-то действие, которого нам не нужно ни пугаться, ни ликовать, например, на путешествие за границу, от которого нечего ни бояться, ни надеяться.
LI
ПОЗВОЛЬТЕ мне на мгновение вернуться к молнии, которая что-то предвещает, но нас это не касается; например, произойдет ли снова в том же году молния того же типа, что и случившаяся. Иногда молния вообще не содержит никаких указаний или та, которую мы не можем уловить; как, например, те ее проявления, которые рассеяны по морским просторам или в безлюдных пустынях. Их указание, если таковое имеется, утрачено.
LII
[1] Мне нужно добавить еще несколько замечаний, чтобы более полно показать силу молнии различными способами, поскольку ее мощь не всегда проявляется одинаково во всех видах материалов. Например, более сильные тела разрушаются с большей силой из-за их сопротивления; иногда он проходит сквозь податливые тела, не причиняя никакого вреда. С камнем, железом и всеми твердыми веществами он вступает в конфликт, потому что в своем стремительном движении он должен найти путь сквозь них; таким образом, он прокладывает путь, по которому можно спастись. Более гибкие и тонкие вещества, хотя они и кажутся очень подходящим материалом для пламени, оно щадит, смягчая свою ярость, когда не встречает препятствий для своего прохождения. Итак, как я уже говорил в предыдущем пункте, монета найдена оплавленной, в то время как кошелек, в котором она находилась, нетронутым; чрезвычайно тонкий огонь проходит через невидимые промежутки последнего. Но какую бы твердость он ни встретил в луче, он подчиняется [2] как огнеупорный. Ибо, как я только что сказал, ее ярость не всегда принимает одну и ту же форму; природа силы в каждом конкретном случае раскрывается просто по виду повреждения, и вы можете определить вид молнии по ее эффекту. Опять же, сила одной и той же вспышки приводит к разнообразным повреждениям в одном и том же материале. Например, на дереве он опаляет любую очень сухую часть; то, что является твердым, он протыкает насквозь и крушит; внешнюю кору он рассекает, внутренние слои ближе к центру он разрывает и разрезает, листья он срезает и сдирает. Вино замораживают, сплавляют железо и медь.
LIII
Странно, что когда вино, которое было [1] таким образом заморожено, используется после того, как оно возвращается в жидкое состояние, оно либо убивает, либо сводит с ума тех, кто его выпил. Когда кто-то спрашивает, почему должен быть произведен такой эффект, напрашивается предположение, что молния содержит в себе пагубную силу, некоторый налет которой, вероятно, остался в жидкости, которую она сконденсировала и заморозила. Действительно, вещество никогда бы не затвердело, если бы не было введено некоторое сцепление. Более того, масло и все виды мазей имеют неприятный запах после того, как их коснулась молния. Отсюда очевидно [2] , что этот тонкий огонь, направленный в направлении, противоположном его природе, содержит в себе пагубную силу, ибо не только его дуновение, но даже простое дыхание ошеломляюще. Более того, куда бы ни ударила молния, там обязательно всегда будет запах серы, вещества, которое, будучи от природы ядовитым, вызывает бред при слишком свободном вдыхании. Но мы вернемся к этому вопросу, когда у нас будет больше свободного времени. Ибо я хотел бы когда-нибудь доказать, в какой степени мир обязан философии, прародительнице искусств, знанием всех подобных вопросов. Именно она первой исследовала причины явлений и отмечала их последствия. Она оказала услугу гораздо более ценную, чем проверка молнии, сравнив таким образом результаты с принципами, на основе которых они получены.
ЛИВ
[1] На этом этапе я вернусь к мнению Посидония о причине грома. Из земли и ее пределов выдыхаются определенные элементы, частично влажные, частично сухие и похожие на дым. Последний элемент остается в небе как материал для молнии, в то время как первый выпадает дождем. Сухие дымчатые частицы, достигающие атмосферы, не позволяют заключить себя в облака, а разрывают их оболочку. Отсюда исходит звук, который мы называем громом. Кроме того, все разреженное в самой атмосфере одновременно высушивается и нагревается.
[2] Это также, если оно заключено, ищет выход с таким же рвением и вызывает отчет по мере его выхода. В одном случае он взрывается полностью, и, следовательно, гром становится более сильным; в другом случае он разражается постепенно, небольшими порциями. Воздух такого рода, таким образом, либо разрываясь, либо пролетая сквозь облака, производит раскаты грома. Движение воздуха, заключенного в облако, является наиболее мощной причиной возгорания поражаемого объекта.
ЛВ
[1] Короче говоря, гром - это просто сообщение о взрывах сухого воздуха, которые не могут произойти, если не произойдет трения или разрыва в облаке. Посидоний добавляет, что если облака просто сталкиваются друг с другом, то задается вид удара, необходимый для производства взрыва, но не полностью; облака встречаются не на всем своем протяжении, а только частично. И опять же, мягкие вещества не звучат, если не ударяться о твердые; волну слышно только тогда, когда она бьется о твердый берег. Но огонь, который мягкий, говорит оппонент, когда его помещают в воду, тоже мягкую субстанцию, производит звук при тушении. Что ж, предположим, что это так, это подтверждает противоположную точку зрения, которой я придерживаюсь. Ибо на самом деле звук издает не огонь, а воздух, выходящий через воду, который его гасит. Допустим, что огонь одновременно возникает и гаснет в облаке, он возникает из воздуха и трения. Что ж, тогда настоятельно предлагается, не может ли какая-нибудь из падающих звезд погрузиться в облако и погаснуть? Даже предположение, что такое может произойти и иногда происходит, не устраняет трудности. Мы ищем не случайную причину, а естественную, нормальную. Предположим, я признаю истинность вашего утверждения, что иногда после грома в небесах вспыхивают огни, очень похожие на падающие звезды. Однако это не доказывает, что гром был вызван ими; это просто показывает, что гром произошел одновременно с этим другим явлением. Клидемус утверждает, что вспышка молнии - это пустое отражение, а не настоящий огонь; ибо точно так же после наступления темноты отблеск появляется от движения весел в воде. Его иллюстрация не стоит на четвереньках перед этим феноменом. В последнем случае отблеск действительно виден в воде; в первом, в атмосфере, он вспыхивает и выпрыгивает из своей стихии.
LVI
Гераклит придерживается мнения, что вспышка молнии - это первая попытка разжечь огонь; точно так же, как на земле, когда пламя сначала колеблется, то затухая, то вспыхивая снова. Древние называли это лето молнией. Теперь мы говорим во множественном числе "раскаты грома" (тони-труа); древние говорили либо "гром" (тонитруум, петь.), либо просто "раскат" (шум, тонус). Вышеупомянутое замечание я нахожу у Цецины, красноречивого человека, который имел бы значительную репутацию, если бы его не затмевала высокая фигура Цицерона. Кроме того, у древних были и другие варианты подобного рода. Они использовали с предпоследним сокращением слово, которое мы используем с длинным; мы говорим fulgëre (осветлять) точно так же, как мы говорим splendêre (сиять). Но чтобы обозначить эту внезапную вспышку света из облаков, они сократили средний слог, чтобы сделать его фульгерным.
LVII
Что я сам думаю по этому поводу, спросите вы. Ибо до этого момента я воспроизводил мнения других. Что ж, я вам скажу. Молния возникает, когда свет вспыхивает внезапно и широко. Это происходит, когда атмосфера из-за разрежения облаков превращается в огонь, который еще не набрал силу, чтобы распространиться на сколько-нибудь значительное расстояние. Я полагаю, нет причин удивляться ни тому, что движение разрежает воздух, ни тому, что разрежение разжигает огонь. Точно так же свинцовая пуля разжижается при выстреле из пращи и падает каплями из-за трения об атмосферу точно так же, как это было бы при стрельбе. Разряды молний более многочисленны летом по той причине, что в это время года больше всего тепла. Естественно, что пожар разгорается быстрее, когда трение происходит в более теплом воздухе. Вспышка молнии, которая просто сверкает, и разряд молнии, который разряжается, производятся точно таким же образом. Но в первом случае затрачивается меньше силы и меньше топлива. Вкратце изложу свое мнение по этому поводу: разряд - это просто молния в ее наиболее интенсивной форме. Итак, когда тело, имеющее природу тепла или дыма, выдыхается из земли и, встречаясь с облаками, долгое время перекатывается в их впадинах, наконец оно вырывается наружу. Поскольку он не обладает силой, это всего лишь вспышка. Но когда молнии имеют больше материала и горят более ярким пламенем, они не просто становятся видимыми, но и падают на землю.
LVIII
Некоторые авторы твердо убеждены, что молния всегда возвращается в облака. Другие считают, что болт застревает в земле, по крайней мере, когда в нем много топлива и когда при скольжении вниз он прикладывает сравнительно небольшое усилие при ударе. Но почему, могут спросить, стрела появляется внезапно, и разве за ней не тянется непрерывный огненный след? Это происходит из-за чрезвычайной быстроты его движения; он воспламеняет воздух в тот же момент, когда прорывается сквозь облако. Постепенно, когда движение прекращается, пламя спадает. Течение воздуха, образующего разряд, прерывистое, что препятствует непрерывности огня. Как только воздух из-за своего более сильного возбуждения воспламеняется, он получает импульс к бегству. Когда внутренний конфликт прекращается из-за его побега, впоследствии по той же причине он иногда уносится вниз до самой земли, а иногда, если его притягивать с меньшей силой, он рассеивается в воздухе. Почему, опять же, направление молнии косое? Причина в том, что воздушный поток, из которого он состоит [3] , является косым и извилистым. Природа призывает огонь вверх, насилие толкает его вниз, и так он начинает двигаться зигзагообразно. Иногда, когда ни одна из сил не уступает другой, огонь в одно и то же время устремляется к верхним и подавляется к нижним областям. Почему он часто поражает вершины гор? Потому что они находятся под воздействием облаков, и предметы, падающие с неба на землю, должны проходить мимо них.
ЛИКС
[1] Я довольно хорошо знаю, что вы давно хотели сказать и чего требуете. Вы говорите, что я предпочел бы избавиться от страха перед ударами молнии, чем узнать о них все. Поэтому вы можете оставить для других свои инструкции относительно их происхождения. Пусть я лучше избавлюсь от страха перед ними, чем узнаю об их природе. Что ж, я последую вашему приглашению, поскольку вполне допускаю, что ко всем исследованиям и всем рассуждениям должна быть приложена некоторая мораль [2] . По мере того как мы погружаемся в тайны природы и рассматриваем небесные явления, душа должна освобождаться от своих ошибок и время от времени успокаиваться. Даже образованные люди, посвятившие себя исключительно этому занятию, нуждаются в такой уверенности; не для того, чтобы избежать стрел фортуны, ибо ее снаряды летят в нас со всех сторон, но для того, чтобы переносить их с решимостью и постоянством. Мы можем быть непобедимыми, но не подвергнуться нападению - не можем, хотя тем временем иногда появляется надежда, что даже это возможно. Как? вы восклицаете. Презирайте смерть, и тогда будет презираемо все, что ведет к смерти, будь то война или кораблекрушение, или пасти диких зверей, или тяжесть крыш, обрушивающихся при внезапном падении. Что еще они могут сделать, как не разлучить тело с душой? И этого расставания никакая забота не сможет избежать, никакая удача не сможет устранить, никакая сила не сможет предотвратить. Другие черты человеческой судьбы распределены по-разному; призыву смерти все подчиняются одинаково. Благосклонны небеса или гневны, мы должны умереть.
Пусть мужество черпается из самого нашего отчаяния. Самые трусливые из животных, которых природа создала для бегства, если они не находят открытого им пути к спасению, демонстрируют борьбу своим не воинственным телом. На самом деле, нет более смертоносного врага, чем тот, в кого загнанный в угол загнал мужество. Гораздо более яростное сопротивление оказывается смерти по необходимости, чем благодаря доблести. Отчаявшаяся душа проявляет столько же отваги, сколько и отважный, возможно, даже больше. Давайте предположим, что в том, что касается смерти, мы отданы ей; и так оно и есть. Факт таков, Луцилий; мы все обречены на смерть. Вся эта нация, которую ты видишь, все люди, существование которых ты можешь предположить где угодно, когда-нибудь скоро будут призваны природой в могилу. Вопрос не в факте, а только в дне. Рано или поздно мы все должны отправиться в одно место. Что ж, тогда не кажется ли вам он самым страшным и глупейшим из людей, который великой мольбой пытается отсрочить смерть?
Разве вы не стали бы презирать человека, оказавшегося в компании приговоренных к смерти, если бы он попросил в качестве одолжения позволить ему последним положить голову на плаху? Мы делаем то же самое, придавая такое значение небольшой отсрочке наступления смерти. Смертная казнь - это приговор, вынесенный [7] всему человечеству, и этот приговор наиболее справедлив. У нас есть то, что обычно считается величайшим утешением, которым могут наслаждаться приговоренные к высшей мере наказания; обстоятельства у всех одинаковые, наша судьба одинакова. Если судья или магистрат приговаривает нас к казни, мы должны следовать за нашим палачом и оказывать ему повиновение; какая разница, идем ли мы на смерть по приказу другого человека или по нашей собственной воле?
Каким же ты, должно быть, глупым, как забываешь о своей слабости, если боишься смерти каждый раз, когда она гремит! Действительно ли ваша постоянная безопасность зависит [8] от этого? Будет ли жизнь безопасной, если вы избежите удара молнии? Вы станете жертвой меча, камня, лихорадки. Молния - не самая серьезная из опасностей, она лишь наиболее заметна. Я бы подумал, что ваша судьба не была бы такой уж плохой, если бы непостижимая быстрота вашей смерти не давала о ней никакого представления, если бы ваша смерть была поводом для церемоний жертвоприношения, если бы даже когда вы испускаете свой последний вздох, вы не были совсем излишеством, [9] но оставались как знак какого-то великого события. Ваша судьба, конечно, не так уж плоха, если вас похоронят вместе с ударом молнии. И все же вы впадаете в панику при грохоте в небе, вы дрожите при звуке лопающегося облака; как только происходит вспышка, вы готовы испустить дух. Что ж, тогда, по вашему мнению, более похвально умереть от чистого трусливого легкомыслия, чем быть убитым молнией? Напротив, говорю я, с еще большей решимостью противостоите угрозам небес, и когда вселенная вокруг вас охвачена пламенем, подумайте, что в такой могучей массе вам нечего терять. Но если вы можете заставить себя поверить, что [10] это крушение небес, это столкновение штормовых ветров нацелено на вас, если это из-за вас громоздятся облака, сталкиваются и ревут, если это для вашего уничтожения рассеивается такая масса огня, тогда вы, несомненно, можете считать некоторым утешением тот факт, что ваша смерть обошлась так дорого! Но тогда не останется места для таких размышлений. Судьба человека, пораженного молнией, устраняет всякий страх. Среди других преимуществ он включает в себя то, что предвосхищает ваши ожидания; ни один человек никогда не боялся молнии, кроме того, кто избежал ее.
КНИГА III. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О РАЗЛИЧНЫХ ФОРМАХ ВОДЫ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я осознаю, мой дорогой друг Луцилий, [1] величие здания, фундамент которого я закладываю в старости, когда решаю исследовать вселенную, докопаться до ее мотивов и тайн и открыть их другим. Когда мне когда-нибудь удастся охватить такую область, собрать воедино такой широко распространенный материал, ясным зрением узреть такие глубокие тайны? Старость тяжело давит на спину, упрекая меня в годах, потраченных на тщетные поиски. Мы должны выполнять нашу задачу еще более энергично, и теперь тяжелый труд должен восполнить потерю жизни, оторванной от ее истинной цели. Ночь должна быть добавлена к дню, обязательства сокращены [2] , забота об имуществе, которое находится далеко от его владельца, оставлена. Ум должен быть полностью освобожден от других мыслей и, по крайней мере, в момент своего отлета с земли, должен посвятить себя самосозерцанию. Он будет делать это, и будет подталкивать себя вперед, и каждый день он будет отмерять оставшийся короткий промежуток времени. То, что было потеряно, будет восстановлено прилежным использованием оставшейся жизни. Самый верный залог добродетели - это раскаяние и исправление. Я могу [5] воскликнуть словами прославленного поэта:

Велико мужество, которое меня вдохновляет, велика работа, но мало времени на планирование.

Я бы сказал то же самое, если бы планировал это в детстве или юности. Перед лицом такого предприятия любой период не мог быть иным, как ограниченным. Как бы то ни было, когда полдень жизни миновал, я приступил к [4] задаче серьезной, трудной, безграничной. Позвольте мне действовать так, как обычно поступают люди в путешествии — те, кто опаздывает с началом, компенсируют задержку своей скоростью. Я должен поторопиться и без дальнейших оправданий по поводу возраста приступить к решению своей проблемы — несомненно, огромной, возможно, непреодолимой. Мой разум наполняется гордостью, когда я оцениваю масштаб своего предприятия и размышляю о том, как много невыполненного в моем плане, хотя и не в моей жизни.
[5] Некоторые авторы напрасно тратили свои усилия на повествование о деяниях иностранных королей и, в зависимости от обстоятельств, на страдания или жестокость народов. Конечно, разумнее попытаться покончить с собственными бедами, чем сообщать грядущему поколению о бедах других. Насколько лучше сделать своей темой деяния богов, чем грабежи Филиппа, Александра или других завоевателей, которые заслужили свою славу уничтожением человечества! Такие люди были таким же настоящим бедствием человечества, как наводнение, в результате которого была затоплена целая равнина, или пожар, в результате которого сгорела большая часть ее [6] живых существ. Историки рассказывают нам, как Ганнибал перешел Альпы, как он внезапно перенес в Италию войну, ставшую еще более ужасной из-за бедствий Рима в Испании; как, когда его судьба была разрушена, он стал еще более решительным, хотя судьба Карфагена была решена, он странствовал по всем королевствам, предлагая стать вождем против Рима и выпрашивая армию; как он даже в преклонном возрасте не переставал стремиться разжечь войну во всех уголках мира.
Было ясно, что он мог вынести существование без страны, но не без врага.
Насколько лучше спрашивать, что должно [7] быть сделано, чем то, что уже сделано, и учить тех, кто доверил свое состояние судьбе, что ничто из того, что она дает, не является стабильным, но что все ее дары более непостоянны, чем сам воздух! Ибо она не может успокоиться, ее радость заключается в том, чтобы сочетать печаль с радостью и смешивать улыбку со слезами. Поэтому в день процветания пусть никто не ликует, в день невзгод пусть никто не падает в обморок: чередуются удачи. Зачем тебе хвастаться собой? Волна [8] тем временем поднимает вас на свой гребень; но куда она может вас выбросить, вы не можете сказать. Его конец наступит по его собственному выбору, а не по вашему. Или, опять же, почему вы впадаете в уныние? Вас отнесло к надиру; теперь есть шанс подняться снова. Невзгоды изменяются к лучшему, успехи - к худшему. Подобного рода перемены следует ожидать не только в частных семьях, на которые влияет незначительная причина, но и в суверенных домах. Династии, вышедшие из сточной канавы, до сих пор возвышались над правящими державами, в то время как древние [9] империи пали в самый расцвет своего могущества. Невозможно сосчитать количество королевств, которые были свергнуты другими королевствами. Теперь Бог ставит Своей особой целью возвысить одних и низвергнуть других; Он не опускает их мягко, но низвергает с их вершины так, что от них не остается и следа. Это великолепное зрелище; мы думаем так только потому, что сами невелики. Есть много отделов [10] , в которых стандарт определяется не фактическим размером объектов, а нашей собственной малостью.
Тогда, спрашиваю я, что же является главным в жизни человека? Не для того, чтобы наполнять моря флотами, не для того, чтобы водружать знамя нации на берегах Красного моря, и не для того, чтобы, когда земля была истощена, странствовать во вред другим по океану в поисках неизведанного. Скорее, это значит охватить умом всю вселенную и одержать величайшую из всех побед - господство над окружающими грехами. Есть множество завоевателей, которые подчинили себе города и нации, но очень немногие подчинили себя. Что является главным? Я говорю снова. Возвысить душу над угрозами и обещаниями фортуны; 11 не считать ничего стоящим того, чтобы на это надеяться. Ибо чем обладает фортуна, на что стоит обратить свое сердце? Почему, как только вы переходите от общения с божественным к человеческому, ваши глаза будут ослеплены точно так же, как глаза тех, кто вернулся от яркого солнечного света в кромешную тьму. Что является главным? Уметь переносить невзгоды с радостным сердцем; переносить все, что случится, так, как если бы это было именно то, чего ты желал. Ибо вы сочли бы своим долгом желать этого, если бы знали, что все происходит по Божьему велению.
[12] Слезы, жалобы, стенания - это бунт. Что является главным? Сердце перед лицом бедствия, решительное и непобедимое; противник, да, заклятый враг роскоши; не стремящийся ни встретиться, ни уклониться от опасности; сердце, которое знает, как подчинить судьбу своей воле, не дожидаясь ее; которое может смело и невозмутимо встретить зло или добро, не парализованное ни суматохой [13] одного, ни очарованием другого. Что является главным? Не допускать злого умысла в свое сердце и воздевать чистые руки к небу; не искать преимуществ, которые кто-то должен дать, а кто-то потерять, чтобы они дошли до вас; молиться — молитвой, которой никто не позавидует, — о чистоте сердца; что касается других благословений, которые высоко ценятся в мире, то даже если какой-то случай приведет их в ваш дом, считать, что они обязательно выйдут через ту же дверь, через которую вошли. Что является главным? Поднять свое мужество [14] высоко над всем, что зависит от случая; помнить, что такое человек, чтобы, будь ты удачлив, ты мог знать, что это ненадолго; или будь ты несчастлив, ты мог быть уверен, что ты не такой, если ты сам так не считаешь.
Главное - иметь жизнь на устах, готовую заговорить по первому зову. Это делает человека свободным не по праву римского гражданства, а по праву природы. Тот истинный свободный человек, который вырвался из рабства у самого себя. Это рабство постоянно, от него нет избавления; оно давит на нас день и ночь одинаково, без перерыва, без передышки. Быть рабом самого себя - самый тяжкий [15] вид рабства; однако его оковы можно легко сбросить, если вы только перестанете предъявлять к себе высокие требования, если вы перестанете искать личной награды за свои услуги и если вы ясно представите перед собой свою природу и время своей жизни, даже если это расцвет юности; если вы скажете себе: "Почему я бушую, тяжело дышу и потею?" Зачем я курсирую по земле? почему я посещаю форум? Человеку нужно немногое, и не так уж долго.
С этой целью нам будет полезно изучить природу Вселенной. Во-первых, мы поднимемся над тем, что является низменным; во-вторых, мы освободим дух от тела, придав ему то мужество и возвышенность, в которых он нуждается.
[16] Кроме того, тонкость мышления, применяемая к скрытым тайнам природы, окажется не менее эффективной в проблемах, которые лежат скорее на поверхности. И ничто так не лежит на поверхности, как эти спасительные уроки, которым нас учат как защите от преобладающего порока и безумия — ошибок, которые мы все осуждаем, но не оставляем.
Я
[1] Давайте тогда приступим к исследованию форм воды и проследим причины, которые их порождают; будь то, как говорит Овидий:

Там был фонтан, серебристо-прозрачный, с мерцающими волнами; или, как говорит Вирджил:

Откуда через девять уст с могучим ревом горы извергается море разбитыми волнами, заливая поля своим оглушительным потоком; или, как я нахожу это в твоем собственном стихотворении, мой дорогой Луцилий:

Ручей Элис вытекает из сицилийских фонтанов.

Давайте разберемся, каким способом осуществляется снабжение водой [2] ; как получается, что днем и ночью непрестанно так много огромных рек катятся по своему руслу; почему некоторые из них вздуваются от зимних дождей, некоторые увеличиваются летом, когда все остальные потоки иссякают. Тем временем давайте выделим Нил из общей массы; это река своеобразного и неповторимого характера. Мало-помалу мы дадим ей ход. В настоящее время мы ограничимся лечением обычной водой, как холодной, так и горячей. В отношении последней мы должны выяснить, вызвана ли высокая температура естественными или искусственными причинами. Мы обсудим и другие воды, которые отличаются замечательным вкусом или какими-то особыми свойствами. Некоторые, например, я могу объяснить, [3] облегчают поражения глаз, некоторые - сухожилий, некоторые приводят к полному излечению хронических заболеваний, от которых врачи отказались как от безнадежных. Некоторые снова заживляют язвы, некоторые, будучи выпитыми, облегчают внутреннюю боль и жалобы на легкие и кишечник. Некоторые останавливают приток крови; на самом деле их индивидуальное применение столь же разнообразно, как и их вкус.
II
Все воды классифицируются либо как стоячие, либо как проточные; они либо собираются в одном, либо занимают разные подземные каналы. Некоторые из них сладкие, другие имеют разный острый вкус, среди них соленый, горький, лекарственный. К последнему классу можно отнести сернистые, железистые, квасцовые воды. Вкус показывает качество. Воды разных видов имеют много других различий. Сначала есть прикосновение, горячее и холодное; затем вес, легкий и тяжеловесный; затем цвет, чистый, мутный, темно-синий, желтоватый; затем целостность, благотворная и полезная, или смертоносная, или способная к окаменению. Некоторые воды разрежены, некоторые густы; некоторые дают питание, другие проходят через организм, не принося ему никакой пользы; употребление некоторых устраняет бесплодие.
III
Из-за особенностей рельефа вода либо стоит, либо бежит; на склоне она стекает вниз, равнина удерживает ее, вызывая застой. Иногда под давлением воздуха ее выталкивают в гору; затем ее перемещают, она не течет. Поверхностная вода поступает от дождя; родниковая вода из природного фонтана. Однако ничто не мешает поверхностной и родниковой воде находиться в одном и том же месте. Это мы видим в озере Фучинус, в которое ручьи стекают со всех осадков окружающих гор, в то время как под поверхностью самого озера также есть большие источники. Таким образом, даже когда зимой в него впадают потоки воды, он сохраняет свой внешний вид неизменным.
IV
Поэтому давайте, во-первых, зададимся вопросом, как земля может содержать достаточно воды для поддержания непрерывного течения рек и откуда берется такое огромное количество воды. Мы удивлены, что океан не ощущает дополнительного поступления воды из рек. Не менее удивительно, что земля не ощущает потери всей вытекающей из нее воды. Что же это такое, что так наполнило его, что оно может из своих скрытых тайников доставлять такие количества и постоянно возмещать потери, как оно это делает? Любое объяснение, которое мы даем относительно реки, должно применяться также к ручьям и родникам.
V
Некоторые придерживаются мнения, что земля получает обратно всю воду, которую она потеряла. Таким образом, море не становится больше, потому что оно не ассимилирует воду, которая попадает в него, а сразу же возвращает ее земле. Ибо морская вода возвращается потайным путем и фильтруется при обратном прохождении. Разносясь по бесконечным извилистым каналам в земле, она теряет свою соленость и, очищенная от горечи в таком разнообразии грунта, через который проходит, в конце концов превращается в чистую, пресную воду.
VI
Некоторые предполагают, что вся вода, которую земля впитывает в результате дождя, снова выбрасывается в реки. В качестве доказательства они привели тот факт, что меньше всего рек протекает в местностях, где дожди выпадают реже всего. По этой причине, говорят они, в пустынях Эфиопии нет ручьев, а во внутренних районах Африки встречается мало источников, потому что там всегда пылающее небо и почти вечное лето. Поэтому здесь есть уродливые участки песчаной пустоши, без деревьев и без обитателей, изредка орошаемые ливнями, которые они немедленно поглощают. С другой стороны, хорошо известно, что в Германии и Галлии, а также рядом с ними в Италии изобилуют ручьи и речушки, потому что там влажный климат, и даже летом не обходится без осадков.
VII
Очевидно, что в ответ на это [1] можно настоять на многом . Прежде всего, как прилежный копатель среди своих виноградных лоз, я могу подтвердить на основании наблюдений, что ни один дождь не бывает настолько сильным, чтобы намочить землю на глубину более [10] футов. Вся влага поглощается верхним слоем земли, не попадая в нижние. Как же тогда дождь, который просто увлажняет поверхность, может накапливать запасы, достаточные для рек? Большая часть его сразу уносится в море по руслам рек. Но небольшая часть поглощается почвой, да и та не удерживается. Ибо земля либо сухая и поэтому сразу расходует налитую в нее воду; либо же она насыщена и выбрасывает то из осадков, в которых не нуждается. Вот почему реки не поднимаются с первыми осадками; измученная жаждой почва поглощает их все.
И потом, опять же, как мы можем объяснить тот факт, что некоторые реки вырываются из скал и гор? Какой вклад могут внести в них дожди, которые стекают по голым скалам и не имеют земли, в которую можно погрузиться? Кроме того, колодцы, вырытые в самых засушливых местностях на глубину [200] или [300] футов, открывают богатые источники воды на глубине, на которую не проникает дождевая вода. Можно быть уверенным, что там нет ни дождевой воды, ни каких-либо скоплений влаги, а есть живая ( = родниковая) вода, как ее обычно называют. Это мнение опровергается и другим аргументом: некоторые источники берут начало на самой вершине горы. Следовательно, очевидно, что вода в них нагнетается или образуется на месте, поскольку вся дождевая вода стекает.
VIII
НЕКОТОРЫЕ авторы считают, что существует точный параллелизм между внешним и внутренним распределением воды в земле. На внешней поверхности находятся огромные болота, большие судоходные озера и моря, покрывающие огромные пространства земли и заливающие ее впадины. Таким образом, в недрах земли имеются обильные запасы пресной воды, которая заполняет огромные пространства не меньше, чем Океан и его заливы над землей; фактически, даже больше, поскольку глубина земли простирается дальше, чем глубина моря. Следовательно, из этого источника в глубинах вытекают те реки, о которых мы говорили. И почему кого-то должно удивлять, что земля не ощущает их ухода, поскольку море не ощущает их добавления?
IX
Некоторые придерживаются следующего объяснения: земля, по их утверждению, содержит множество полых углублений и большое количество воздуха. Этот воздух под давлением абсолютной темноты неизбежно замерзает. Затем, оставаясь вялой и неподвижной, она перестает циркулировать и превращается в воду. Точно так же, как на земле изменение плотности атмосферы вызывает дождь, так и под землей изменение плотности дает начало реке или ручью. В первом случае воздух над нашими головами не может долго оставаться вялым и тяжелым, потому что иногда он разрежается солнечным теплом, иногда расширяется под действием силы ветра. Таким образом, между выпадениями дождя бывают длительные промежутки времени. Но под землей силы, какими бы они ни были, превращающие воздух в воду, постоянны — вечная темнота, вечный холод, инертная плотность; следовательно, они могут бесперебойно питать источники фонтана или наводнения. Мы, стоики, убеждены, что земля взаимозаменяема по своим элементам. Таким образом, весь этот воздух, который она выдыхает внутри себя, поскольку он не поглощается свободной атмосферой, конденсируется и немедленно превращается во влагу.
X
[1] Вот вам и первая причина происхождения подземных вод. Вы можете добавить более общий принцип, согласно которому все элементы возникают из всего: воздух происходит из воды, вода - из воздуха; огонь - из воздуха, воздух - из огня. Так почему бы земле не образоваться из воды, и наоборот, воде из земли? Если земля способна превращаться в другие элементы, вода должна быть одним из них, фактически, наиболее подходящим из них. Эти две вещи родственны; обе тяжелые, уплотненные, обе загнаны природой до самых границ вселенной. Земля образована из воды; почему бы не получить воду из земли аналогичным образом?
Но, по вашим словам, реки слишком велики, чтобы их можно было учитывать таким образом. Что ж, после того как вы рассмотрели размер рек, просто посмотрите на размер водохранилища, из которого они вытекают. Вас удивляет, что у них всегда есть свежий запас воды, поскольку они текут вечно, а некоторые даже несутся вниз по своему руслу с безудержной поспешностью? Конечно, вы могли бы с таким же успехом удивляться, когда ветры гоняют туда-сюда всю атмосферу, что запас воздуха не иссякает, а течет непрерывно днем и ночью. И помните, что ветер не ограничен определенным руслом, как реки, но с широким размахом распространяется по обширным небесным просторам. Вы также можете быть удивлены тем, что после того, как столько бурунов израсходовали свою силу, не осталось ни одной последующей волны. Правда в том, что никогда не исчерпывается ничто из того, что окупается само собой (т.е. Является самоподдерживающимся). Все четыре элемента поочередно возвращаются друг к другу; то, что потеряно в одном, сохраняется, переходя в другой. Природа тоже взвешивает свои части, как бы тщательно подстраивая их на весах, чтобы их справедливая пропорция не была нарушена и мир не рухнул в руины ( = не потерял равновесия). Все элементы присутствуют во всем. Воздух не только переходит в огонь, но и никогда не бывает без огня. Лишите его тепла, и он станет жестким, застойным, окаменелым. Воздух переходит во влагу, но, тем не менее, содержит влагу. Земля дает как воздух, так и воду, и никогда не бывает лишена воды больше, чем воздуха. Взаимный переход тем легче, что уже имеется примесь элемента, к которому должен быть осуществлен переход. Итак, (1), следовательно, земля содержит влагу, которую она вытесняет. (2) Он содержит воздух, который во тьме зимнего холода конденсируется, образуя влагу. (3) По своей природе она также обладает способностью превращаться во влагу: эту способность она проявляет обычно.
XI
Вы говорите, что у вас все еще есть трудности. Если причины, порождающие реки и фонтаны, постоянны, почему их воды иногда пересыхают? и почему они иногда появляются в тех местах, где их раньше не было? Я должен ответить, что их маршруты часто нарушаются землетрясениями; русло перекрывается обвалом камня или земли, и сдерживаемая вода ищет новый выход, который она форсирует с определенной долей насилия; или просто из-за вибрации земли русло смещается с одного места на другое. На поверхности земли можно наблюдать, что реки, потерявшие свои русла, сначала перекрываются плотинами, но впоследствии, вместо утраченного ими русла, прокладывают новое. Теофраст утверждает, что подобный случай произошел на горе Корисиан, где после небольшого землетрясения из свежего источника забил фонтан.
Но некоторые авторы придерживаются мнения, что действуют и другие причины, вызывающие воду другими способами или заставляющие ее отклоняться от своего русла. Гора Гемус когда-то была лишена воды; но после того, как племя галлов, подвергшееся сильному давлению Кассандра, укрылось там и вырубило лес, появились огромные запасы воды. Несомненно, раньше леса привлекали его для своего питания. Когда их вырвали с корнем, влага, перестав расходоваться корнями, перелилась через край. Теофраст утверждает, что то же самое произошло близ Магнезии.
Но при всем уважении к Теофрасту, это не очень правдоподобная история. Все самое темное больше всего склонно к скоплению воды. Но этого не было бы, если бы деревья отводили воду. Корни черпают питание в непосредственной близости от себя; но объем речной воды вытекает из глубоких углублений и поступает из источника, расположенного глубже, чем могут проникнуть корни. Кроме того, когда деревья срубают, требуется больше влаги, чем раньше; пни поглощают ее не только для жизни, но и для нового роста. Теофраст также сообщает нам, что вокруг Аркадии, которая была городом на острове Крит, исчезли колодцы и озера, потому что земля перестала обрабатываться после разрушения города; но после того, как ей вернули ее земледельцев, она также восстановила свои воды. В качестве причины сухости он называет то, что земля стала вязкой и довольно твердой, и, если ее не перемешивать, выпавший дождь не мог попасть в подземные резервуары. Но если это правда, то как получается, что мы видим источники в великом множестве на самой пустынной земле? На самом деле, можно найти гораздо больше земель, которые начали обрабатываться из-за обилия воды, чем те, которые начали получать обильный запас воды из-за того, что они были обработаны. Вы можете быть совершенно уверены, что это не просто дождевая вода, которая стекает по нашим величайшим рекам, судоходным для больших судов от самого их истока, о чем свидетельствует тот факт, что поток из истока одинаков зимой и летом. Ливень может вызвать бурный поток, но он не может поддерживать устойчивое течение полноводной реки. Дожди не могут вызвать, они могут только расширить и оживить реку.
XII
ПОЗВОЛЬТЕ НАМ, если вы не возражаете, углубиться в этот вопрос немного глубже, и вы вскоре увидите, что у вас нет причин задавать дальнейшие вопросы, как только вы дойдете до истинного происхождения рек. Река, конечно, образуется за счет постоянного запаса воды. Следовательно, если вы спросите меня, как образуется вода, я, в свою очередь, спрошу, как образуется воздух или земля. Если в природе есть четыре элемента, вы не имеете права спрашивать, откуда берется вода, один из них; она является четвертой частью природы. Почему же тогда вы удивляетесь, что столь значительная часть природы может обеспечивать постоянный запас жидкости из самой себя? Точно так же, как атмосфера, которая также является четвертой частью Вселенной, является источником ветров и бризов, так и вода, ручьи и реки. Если ветер - это атмосфера в движении, то и речная вода в движении. Я придал ему достаточно силы, сказав, что это один из четырех элементов. Вы должны знать, что то, что имеет элемент в качестве источника, никогда не может закончиться.
XIII
ВОДА, согласно Фалесу, самая могущественная из стихий. Он думает, что она была первой из них и что все остальные произошли от нее. Мы, стоики, тоже придерживаемся того же мнения; или, возможно, я бы скорее сказал, что мы считаем его последним. Ибо мы говорим, что именно огонь овладевает миром и изменяет все вещи в соответствии со своей собственной природой. Мы предполагаем, что огонь в конце концов угасает и загорается, и что, когда огонь гаснет, в природе не остается ничего, кроме влаги, в которой заключена надежда грядущего мира. Итак, огонь - это конец, влага - начало мира. Можете ли вы удивляться, что реки всегда могут вытекать из того, что было до всего сущего и из чего все сущее было сформировано? При разделении элементов [в начале] влажность была уменьшена до четвертой части и была помещена в такое положение, что ее могло хватить для рек, ручьев и фонтанов. Следующее мнение, высказанное Фалесом, является глупым. Вся земля, говорит он, подпитывается водой и плавает точно так же, как лодка; когда о ней говорят как о дрожащей, это значит, что она качается под действием движения воды. Поэтому неудивительно, что в реках должно быть много воды, поскольку мир сам по себе полностью покрыт водой. Вам следует отвергнуть такую устаревшую, ненаучную идею. Нет никаких оснований полагать, что вода проникает внутрь через щели в бортах земли и образует трюмную воду в ее центре.
XIV
Египтяне также признавали четыре элемента; и затем они разделили каждый из них на два, мужской и женский. Атмосферу они считают мужской там, где ветрено, и женской там, где пасмурно и вяло. Они называют море мужской водой, любой другой вид воды они называют женственным. Огонь они называют мужским там, где горит пламя, и женским там, где есть свечение, к которому безвредно прикасаться. Более твердые породы почвы, такие как валуны и скалы, они называют мужскими, оставляя термин "женские" за теми частями, которые поддаются обработке.
XV
Есть только одно море, которое, несомненно, существовало с самого начала вещей. У него есть собственные источники, из которых происходят его порывы и приливы. Как и в случае с бушующим морем, так и в случае с этим более мягким видом воды, в тайне хранится огромный запас, который ни одно русло реки не может осушить досуха. Точное объяснение ее запасливости пока не обнаружено. Это только лишняя его часть, которая [2] высвобождается. Итак, есть некоторые из этих убеждений, к которым мы можем смело присоединиться; но я придерживаюсь другого мнения. Я твердо убежден, что природа устроила землю во многом по плану нашего тела, в котором есть и вены, и артерии, [3] первые являются кровеносными сосудами, вторые - воздушными. В земле точно так же есть несколько путей, по которым проходит вода, и несколько путей, по которым проходит воздух. Сходство с нашими телами в естественном формировании земли настолько велико, что наши предки говорили о венах ( = источниках) воды. Опять же, в наших телах есть не только кровь, но и много других видов влаги, некоторые из которых необходимы для жизни, другие загрязнены и несколько загустели — мозг в голове, костный мозг в костях, слизь, слюна, слезы и своего рода смазывающее вещество, которое пропитывает суставы и позволяет им вращаться быстрее ( = синовиальная жидкость).
Точно так же в земле существует несколько различных [4]  видов влаги. Есть некоторые виды, которые становятся твердыми, когда полностью сформировались. Отсюда возникает вся металлоносная почва, из которой наша алчность извлекает золото и серебро. Затем есть вид, который из жидкости превращается в камень. В некоторых местностях земля и ее влага соединяются, образуя жидкость, подобную битуму, и другие вещества того же рода. Там, таким образом, мы находим причину образования вод в соответствии с законом и волей [5] природы. Но как в наших телах, так и в атмосфере земли часто присутствуют различного рода загрязнения. Удар или какое-либо потрясение, истощение почвы, холод или жара подрывают естественную силу. Жилка серы также может затвердевать во влаге, сохраняясь в течение более длительного или более короткого времени. Следовательно, как в наших телах, когда перерезана вена, кровоток продолжается до тех пор, пока кровь не иссякнет или разрез в вене не закроется и не остановит ее, или пока какая-либо другая причина не остановит кровь; подобным образом в земле, когда швы ослаблены и обнажены, течет ручей или река. Способ, которым расходуется вода, зависит от величины отверстия в шве. В какой-то момент его течение останавливается каким-то препятствием; в другой он, так сказать, заживляет шрам и перекрывает проложенный им путь; в другой раз сила трансмутации, которой, как мы говорили, обладает земля, достигает своего предела и больше не может поставлять материал, который можно сжижать: иногда истощенный источник пополняется, то за счет энергии, рекрутируемой самостоятельно, то за счет поступления энергии из внешних источников. Ибо я должен сказать, что часто сухие предметы, расположенные напротив влажных, притягивают к себе влагу. Сама земля, которая легко принимает другую форму, часто опустошается и растворяется во влаге. Под землей происходит то же явление, что и над ней, в облаках; становясь слишком плотным и тяжелым, чтобы дольше сохранять свой собственный характер, твердое вещество порождает жидкость. Часто происходит скопление тонкой, рассеянной влаги, подобной росе, которая из многих точек стекает в одно место. Лозоходцы называют это потом, потому что своего рода капля либо выдавливается давлением земли, либо поднимается из-за высокой температуры. Этой тонкой струйки едва хватает, чтобы образовать источник. Но если источники велики и скопления людей многочисленны, реки выходят из берегов. Иногда они текут мягко, если вода просто опускается под действием собственного веса, иногда с силой и громким ревом, если воздух смешивается и выталкивает воду.
XVI
[1] ЕЩЕ одна особенность требует объяснения: некоторые лунки заполняются в течение шести часов и пересыхают в течение шести попеременно: почему это так? Вряд ли есть необходимость называть реки по отдельности, которые в определенные месяцы широкие, в определенные узкие, и приводить отдельные причины этого, поскольку я могу дать общее объяснение, применимое ко всем. Лихорадка возвращается в тот же час, при подагре всегда соблюдается назначенное время, женские обычаи, если их не прерывать, соблюдают установленный срок, роды готовы в надлежащий месяц. Подобным же образом воды имеют свои интервалы повторения, через которые они уходят и через которые возвращаются.
[2] Итак, некоторые интервалы короче и тем более поразительны по этой причине; некоторые длиннее, но не менее достоверны. И что в этом странного, когда вы видите, что последовательность событий и вся природа по воле судьбы сохраняют установленный порядок? Зима никогда не ошибалась со своим временем. Лето всегда разгоралось в свое время. Смена весны и осени произошла по своему обыкновению. Солнцестояние и равноденствие точно соответствовали назначенным дням.
Под землей также существуют законы природы, менее знакомые нам, но не менее неизменные. Будьте уверены, что под всем, что вы видите наверху, существует нечто большее. Там тоже есть огромные антресоли и пустые пространства, с нависающими с обеих сторон горами [3] . Существуют зияющие пропасти, уходящие в бездну, которые часто поглощали упавшие в них города и погребали в своих глубинах их могучие руины. Эти убежища наполнены воздухом, ибо нигде в природе нет вакуума; на их обширных пространствах простираются болота, над которыми вечно нависает тьма. В них также рождаются животные, но они медлительны и бесформенны; воздух, породивший их, темный и липкий, воды оцепенели от бездействия. Большинство этих существ слепы, такие как кроты и подземные крысы, у которых нет чувства зрения, поскольку оно им не нужно. Из этих глубин рыбу, согласно Теофрасту, выкапывают в определенных местах.
XVII
На этом этапе вам придет в голову множество любезностей [1]  применительно к моему невероятному повествованию, которое вы вежливо назовете хорошей историей. Человек больше не будет ловить рыбу с сетью и крючком, а со своей мотыгой! Следующим шагом будет то, что кто-то отправится на охоту в море. Теперь, по какой причине, спрашиваю я, рыба не должна пересекать сушу, если мы можем пересечь море и сменить место жительства? Вы удивлены, что это происходит. Насколько невероятнее достижения роскоши, поскольку она либо подделывает природу, либо побеждает ее? Рыбу можно найти плавающей на обеденном диване; одну ловят прямо под столом, чтобы немедленно переложить на стол. Кефаль не считается [2] достаточно свежей, если только она не истечет в руках у банкета. Эту рыбу передают по кругу в стеклянных банках, и за ее цветом наблюдают, пока она истекает; смерть окрашивает ее во множество оттенков, когда она испускает последний вздох. Других маринуют живьем и заливают соусом. Это люди, которые думают, что кто-то фантазирует, утверждая, что рыба может жить под землей и вместо того, чтобы быть пойманной, может быть выкопана! Как непостижимо было бы для них услышать, что рыба плавала в соусе и была убита во время обеда, но не была подана к столу; что сначала ею долго восхищались и что глаза насладились ею раньше, чем пищеводом!
XVIII
[1] ПОЗВОЛЬТЕ мне оставить здесь мою тему и применить бич к роскоши! Похвалим меня за прекрасное зрелище, говорит один, на умирающую кефаль. В предсмертной борьбе, когда жизнь покидает ее, сначала ее заливает румянец, затем бледность. Насколько симметричны вариации, когда она меняется от оттенка к оттенку между жизнью и смертью! Благодаря этому наша сонная, пресыщенная роскошь получает долгую передышку. Было поздно просыпаться и обнаруживать, как жестоко было ограничивать себя, лишившись такого удовольствия!
[2] До сих пор только рыбаки могли наслаждаться этим грандиозным и прекрасным зрелищем. Но почему мы должны на банкете довольствоваться приготовленной, безжизненной рыбой? Пусть она протухнет на самом подносе. Раньше мы удивлялись привередливости наших эпикурейцев, отказывавшихся прикасаться к рыбе, если только она не была поймана в тот же день, когда, как говорится, от нее пахло соленым. Раньше по этой причине его доставляли в спешном порядке — приходилось прокладывать путь для запыхавшихся [3] носильщиков, когда они с криками спешили вперед. До каких пределов продвинулись усовершенствования? Рыба, убитая сегодня, стала считаться уже вонючей. - Уверяю вас, сегодня его вытащили из воды.
“ Я не могу доверять тебе в такой момент. Мне нужны свидетельства моих собственных чувств; пусть это существо доставят сюда и оно испустит дух у меня на глазах. Вкус гурманов достиг такой степени утонченности, что они не попробуют рыбу, если не увидят, как она плавает и пульсирует в самом банкетном зале.
Чем больше мастерства предоставила в свое распоряжение наша пресыщенная роскошь [4] , тем более утонченные и изящные устройства она в своем безумии изобретает изо дня в день; она отвергает все обычное. Раньше мы слышали замечание: “Ничто не может сравниться с кефалью, пойманной на камнях”; но теперь оно звучит так: “Ничто не сравнится с красотой умирающей кефали. Позволь мне самому подержать в руках стеклянную вазу и посмотреть, как он подпрыгивает и трепещет”. После того, как ему были расточены долгие и бурные похвалы [5] , его вытаскивают из его прозрачного пруда. Затем каждый гость демонстрирует свой опыт участия в подобных сценах, указывая на оттенки своим коллегам. “Посмотрите, как выступает красный цвет, более глубокий, чем любой кармин; посмотрите на вены у него по бокам: смотрите, можно подумать, что его живот покрыт кровью; какой темно-синий отблеск проступил прямо под бровью! Теперь он вытягивается и приобретает однородный бледный оттенок!” Ни один из этих эгоистичных парней не стал бы сидеть у постели умирающего друга, никто из них не может вынести зрелища смерти отца — зрелища, которого они так страстно желали. Как мало людей придет на похороны родственника! [6] Они избегают последнего часа братьев и друзей; все они спешат присутствовать при смерти кефали! Ведь он обладает утонченной красотой, разве ты не знаешь, которую ничто не может превзойти. Мое нетерпение заставляет меня иногда выходить за рамки приличия и использовать слова наугад. Эти болтуны не довольствуются тем, что вовлекают в пирушку зубы, небо и желудок; они даже свои глаза делают партнерами в обжорстве.
XIX
НО вернемся к моей теме. Вот доказательство, которое я должен вам предоставить, что в подземных нишах скрыто большое количество воды, изобилующей мерзкой рыбой. Каждый раз, когда вода вырывается наружу, она приносит с собой огромную толпу существ, неприятных на вид, омерзительных и ядовитых на вкус. Во всяком случае, однажды недалеко от города Гидисс в Карии поток подземных вод выбросил на дневной свет множество странных рыб, и все, кто их ел, умерли. И неудивительно. Их тела были полны жира от долгого бездействия; они откормились в темноте без физических упражнений и были лишены того света, из которого проистекает здоровье. Еще одним доказательством того, что рыба может водиться в этих глубинах земли, является разведение угрей в тенистых местах; они также являются тяжелой пищей из-за недостатка физической активности, особенно если значительная глубина ила скрыла их совершенно из виду. Таким образом, земля содержит не только жилы воды, при соединении которых могут образоваться реки, но и ручьи очень большого размера. В некоторых случаях их русло скрыто повсюду, пока они не будут поглощены какой-нибудь пещерой; другие из них находятся на дне какого-нибудь озера. Всем известно, что у некоторых болот нет дна. В чем смысл моего аргумента? Это ясно показывает, что могучие реки имеют здесь неисчерпаемые запасы, пределы которых не поддаются исчислению, так же как и продолжительность самих рек и фонтанов.
XX
Разнообразие вкуса воды объясняется четырьмя причинами. Первая - это тип почвы, по которой она протекает. Второй также зависит от почвы, когда в результате ее трансмутации образуется вода. Третий - из воздуха, который был преобразован в воду. Четвертое происходит от какого-то загрязнения, которое часто образуется в воде при повреждающем воздействии инородных тел. Эти причины придают воде, во-первых, разнообразие вкуса, затем целебную силу, ее тяжелый заразный запах, ее легкость и тяжесть, ее высокую температуру и чрезмерную терпкость. На нее влияет прохождение через грунт, насыщенный серой, или селитрой ( = селитра), или битумом. Если вода загрязнена таким образом, ее употребление ставит под угрозу жизнь. Вот объяснение отрывка из Овидия:
У киконийцев есть река, приток вод которой превращает в камень внутренности; которая превращает в мрамор все, к чему прикасается.
Река, о которой идет речь, обладает лечебными свойствами, поскольку ее грязь из тех, что склеивают и затвердевают тела, с которыми она сталкивается. Точно так же, как пыль в Путеолах становится камнем, если она соприкасается с водой, так и, наоборот, если вода этой реки соприкасается с твердым телом, она прилипает и прочно прикрепляется к нему. Именно по этой причине постоянно обнаруживается, что предметы, брошенные в одно и то же озеро, превращаются в камень, когда их вынимают. Это происходит в нескольких местах Италии; вы можете опустить в воду веточку или сук, а через несколько дней вы сможете [4] вытащить камень. Грязь окружает объект и постепенно покрывает его. Это покажется менее удивительным, если вы заметите, что альбула и, вообще говоря, вся вода, насыщенная серой, осаждает ее слоем на берегах своих каналов и речушек. Та или иная из вышеперечисленных причин объясняет особенности этих озер, которые тот, кто пробует губами, по словам того же поэта,
Сходит с ума от бреда или погружается в сон удивительной глубины.

[5] Эффект похож на эффект крепкого напитка, только более сильный. Опьянение - это безумие, пока не пройдут его последствия; свинцовой тяжестью оно погружает свою жертву в сон. Подобным же образом крепкий настой серы в этой воде содержит своего рода яд, который является более сильным из-за ядовитой атмосферы и либо доводит разум до безумия, либо погружает его в глубокий сон. Река в Линчест также обладает этой зловещей силой:

Для того, кто с невоздержанными устами выпил глоток,
Шатается, как будто выпил большую порцию неразбавленного вина.
XXI
ЕСТЬ определенные пещеры, один взгляд вниз в которые стоил людям жизни. Их разрушительная сила настолько стремительна, что убивает в полете птиц, которые пересекают их. Это тот вид воздуха и того вида места, из которого вырываются воды смерти. Если заражение воздуха и места менее серьезное, повреждение также менее смертельно, оно просто поражает сухожилия, как у людей, одолеваемых интоксикацией. Я нисколько не удивлен, что место и воздух заражают воду и делают ее похожей по характеру на тракт, по которому и из которого она вытекает. Точно так же молоко отражает вкус коровьего корма, качество вина проявляется даже в получаемом из него уксусе. На самом деле нет ничего, что не носило бы на себе следы своего происхождения таким же образом.
XXII
ЕСТЬ еще один вид воды, который, как мы, стоики, убеждены, должен быть ровесником мира. Если последний существовал вечно, то и он тоже должен существовать. Если у мира было какое-то начало, то воде было отведено свое место при сотворении. Вы хотите знать, какую воду я имею в виду? Я имею в виду Океан и все его моря, омывающие континенты земли. Некоторые философы убеждены, что реки, природа которых также необъяснима, восходят к сотворению мира; таковы могучие реки Дунай и Нил, слишком замечательные, чтобы можно было предположить, что они имеют то же происхождение, что и другие реки.
XXIII
ТАКОВО разделение различных видов воды, как оно представляется некоторым умам. После этого идут небесные воды, которые облака изливают из верхних областей. Говорят, что из земных вод некоторые, так сказать, переливаются и стелются по поверхности; другие скрыты под землей. Я уже объяснял все это.
XXIV
Дается несколько объяснений температуры воды. Иногда он горячий, иногда кипит так сильно, что его нельзя использовать до тех пор, пока он не выпустит пар на открытом воздухе или не остынет, смешав с ним холодную воду. Эмпедокл придерживается мнения, что, поскольку во многих местах под землей скрыты огни, вода нагревается, когда они оказываются под землей, по которой она должна течь. Позвольте мне привести иллюстрацию. Мы привыкли изготавливать серпантины, цилиндры и сосуды нескольких других конструкций, в которых тонкие медные трубы укладываются нисходящими спиральными витками. Цель состоит в том, чтобы заставить воду снова и снова сталкиваться с одним и тем же огнем и протекать через пространство, достаточное для ее нагрева; таким образом, поступая холодной, она выходит горячей. Эмпедокл предполагает, что нечто подобное происходит и под землей. Люди, у которых бани отапливаются без огня, вполне могут поверить, что он прав. В этом случае подается воздух из нагретой печи. Воздух скользит по коридорам, нагревая стены и сосуды ванной комнаты так же, как если бы к ним был непосредственно применен огонь. Короче говоря, вся холодная вода в этих случаях превращается в горячую простым пропусканием через нагретую среду; и поскольку она подается в закрытом помещении, испарение не придает ей аромата. Другие, опять же, предполагают, что вода поглощает тепло, выделяясь из грунта, насыщенного серой, или проходя через него; тепло передается свойствами материала, о чем свидетельствуют также запах и вкус. Все вещества, я могу сказать в общих чертах, имеют тенденцию воспроизводить свойства среды, с помощью которой они были нагреты. Если вас удивляет, что вода нагревается серой, вам достаточно залить негашеную известь водой; она сразу же выделит тепло.
XXV
НЕКОТОРЫЕ виды воды смертельны, хотя они не дают никаких указаний на это ни по запаху, ни по вкусу. В Аркадии, недалеко от Нонакриса, река, называемая тамошними жителями Стиксом, заманивает чужаков на погибель, поскольку ее вид и запах не вызывают подозрений. Это похоже на лекарства опытных отравителей, которые можно обнаружить только по их смертельному действию. Вода, о которой я упоминал немного выше, приносит разрушение с поразительной быстротой и не оставляет возможности применить лекарство. Он затвердевает сразу же после того, как его выпьют, и, подобно мелу под воздействием воды, застывает и прочно связывает кишечник. В Фессалии, недалеко от Темпе, есть ядовитая вода, которой избегает весь скот и дикие звери. Она вытекает через пласты железа и меди и обладает способностью размягчать самый твердый материал. Он также не питает деревья и убивает траву. Некоторые реки обладают особой и странной силой. Есть реки, вода в которых окрашивает целые стада овец. Через короткое время у тех, кто был черным, появляется белая шерсть; в других случаях те, кто был белым, становятся черными. Это то, что делают две реки в Беотии, одна из которых по своему воздействию называется Мелас (Черная вода). Обе реки вытекают из одного и того же озера, чтобы отправиться в свои противоположные [3] миссии. Точно так же и в Македонии, утверждает Теофраст, есть река, к которой приводят пастухи, желающие побелить своих овец. Если овцы пьют его в течение какого-либо периода времени, их цвет меняется, как если бы они были окрашены. Но если этим людям нужна темная шерсть, у них под рукой есть красильщик, который ничего не берет; им нужно просто пригнать то же самое стадо к реке Пеней. У меня есть недавние источники для утверждения, что в Галатии есть река, которая обладает одинаковой способностью изменять цвет у всех животных, в то время как в Каппадокии есть река, которая, если ее напоить, меняет цвет лошадей, но не любого другого животного; их кожа покрыта белыми пятнами.
[4] Хорошо известно, что существуют озера, воды которых уносят тех, кто не умеет плавать. Раньше на Сицилии был бассейн, в Сирии все еще есть такой, в котором плавают кирпичные обломки, и никакие брошенные в него предметы, какими бы тяжелыми они ни были, не тонут. Причина этого очевидна. Взвесьте любой предмет и сравните его с водой, пока они равны по объему. Если вода тяжелее, она будет нести предмет, который легче ее самой, и поднимет его над своей поверхностью на высоту, пропорциональную его легкости; предметы, более тяжелые, чем вода, будут тонуть в ней [5] . Но если вес воды и объекта, сравниваемого с ней по весу, будет равен, объект не пойдет на дно и в то же время не всплывет; он просто будет находиться в равновесии с водой. Он будет плавать, это правда, но почти погруженный в воду и без какой-либо выступающей части. Разница в весе объясняет, почему некоторые бревна почти полностью всплывают над водой, в то время как некоторые опускаются к центру, а некоторые опускаются до тех пор, пока не окажутся в равновесии с водой. Ибо всегда справедливо, что, когда веса двух равны, ни один из них не уступает другому; но предметы тяжелее воды тонут, а те, что легче, поднимаются.
Теперь тяжелое и легкое не относятся к нашему суждению о весе, а относятся к среде, с помощью которой должен поддерживаться объект. Таким образом, когда вода тяжелее человеческого тела или камня, она не позволяет низшему весу утонуть. Так получается, что в некоторых озерах даже камни не опускаются на дно; я имею в виду твердые твердые камни. Здесь много светлой пемзы, из которой в Лидии сложены целые острова, которые плавают. Теофраст является моим авторитетом в утверждении, что я сам видел плавучий остров в озере близ Кутилии. Другой плавает по Вадимонскому озеру, еще один - по озеру Статония. На острове в Кутилии растут деревья и трава, и все же он поднят водой и переносится то в одном направлении, то в другом, не просто ветром, но даже простым воздухом. Дыхание, приводящее его в движение, настолько легкое, что ни днем, ни ночью он никогда не остается неподвижным на одном месте. На это есть две причины: во-первых, это вес воды, которая является лечебной и, следовательно, тяжелой; а затем есть переносной материал самого острова, который не содержит твердого тела, хотя и поддерживает деревья. Возможно, в первом случае густая жидкость задержалась и сделала прочными легкие стволы и сучья, разбросанные по поверхности озера. Точно так же, какие бы камни ни были на острове, вы найдете их пористыми и полыми. Они напоминают те, которые образуются из влаги, затвердевшей особенно вблизи берегов лечебных источников; в таких случаях струи источника сливаются и пена затвердевает. Она обязательно легкая, поскольку образована скоплениями ветреного, пустого материала.
Существуют и другие особенности, присущие водам разных видов, которым невозможно предложить никакого объяснения. Например, почему вода в Ниле должна делать женщин более плодовитыми? Она настолько эффективна в этом отношении, что в некоторых случаях матки, запертые в длительном бесплодии, расслабляются, делая возможным зачатие. Или почему определенные воды в Ликии должны предотвращать выкидыш, к которым прибегают дамы, подверженные этой слабости? Со своей стороны, я отношу их к числу вульгарных ошибок. Люди твердо верят, что определенные воды, независимо от того, наносятся ли они наружно или принимаются внутрь, вызывают на теле струпья, некоторые - проказу и зловонные пятна на коже. Говорят, вода, собранная из росы, обладает этим недостатком. Разве никто не предположил бы, что вода, превращающаяся в лед, самая тяжелая из всех? На самом деле все как раз наоборот. Изменение происходит в самой разреженной воде, которая именно по этой причине легче всего застывает на холоде. Происхождение камня, напоминающего лед, ясно из самого названия, использованного для него греками. Они применяют термин кристалл (κρύσταΧλος) в равной степени как к прозрачному камню, так и ко льду, из которого, как предполагается, был сформирован камень. Дождевая вода, которая содержит очень мало твердых веществ, после замерзания становится все более и более конденсированной из-за длительного пребывания на холоде, пока не будет удален весь воздух и она не будет сжата до последней степени; тогда то, что когда-то было влагой, превращается в камень.
XXVI
НЕКОТОРЫЕ реки поднимаются летом, как Нил, о котором я расскажу позже. Теофраст берет на себя ответственность за утверждение, что в Понте подобным же образом некоторые реки поднимаются в летний сезон. Этому приписываются четыре различные причины. Во-первых, земля в этот период наиболее легко превращается во влагу. Во-вторых, в отдаленных районах идут более сильные дожди, вода из которых, пробиваясь по тайным каналам, незаметно увеличивается в объеме рек. Третье объяснение заключается в том, что устье реки подвержено более частым ветрам и набегам морских волн; река сдерживается и, кажется, увеличивается, потому что не может свободно разливаться. Четвертая причина связана с небесными телами. Эти тела из-за своего более сильного давления в определенные месяцы осушают реки; когда они удаляются на большее расстояние, отходов становится меньше. То, что было ранее утрачено, теперь накапливается путем увеличения. Некоторые реки явно впадают в тот или иной грот и, таким образом, исчезают из виду; некоторые постепенно истощаются и исчезают. Однако они возвращаются на некотором расстоянии и восстанавливают свое название и курс. Причина достаточно проста. Под землей есть свободное пространство. Вся жидкость естественным образом переносится на нижний уровень и в незанятое пространство. Реки, попадающие в эти углубления, протекают там в тайне, Но как только какое-либо твердое препятствие преграждает им путь, они прорываются через ту часть, которая создает малейшее препятствие для их выхода, и восстанавливают свое русло над землей.

Итак, когда Лик был поглощен разверзшейся землей,
Он приходит оттуда издалека и рождается из другого источника.
Так что теперь он пьян, теперь скользит по безмолвному потоку,
Возвращается на свои арголические волны могучий Эразинус.

[1] Это происходит как на Востоке, так и на Западе. Тигр поглощается землей и после долгого отсутствия вновь появляется в точке, удаленной, но, несомненно, той же самой реки. Некоторые фонтаны выбрасывают свои воды в определенное время; фонтан Аретуз делает это каждое пятое лето во время Олимпийского фестиваля. Отсюда исходит поверье, что Алфей направляется прямо из Ахайи на Сицилию, прокрадываясь под водой через потайной шлюз и появляясь вновь только тогда, когда достигает побережья в Сиракузах. По этой причине в дни, когда проходит олимпийский фестиваль, экскременты жертв, приносимых в жертву и сбрасываемых в поток реки Алфей, в большом количестве обнаруживаются на Сицилии. Ты сам рассказал эту историю, мой дорогой Луцилий, в своей собственной поэме, как и Вергилий, который говорит, обращаясь к Аретузе:

Итак, когда ты скользишь под сицилийскими морями,
Никогда морская нимфа не смешает горько-соленые волны с твоими.

В Херсонесе Карийском есть Родосский фонтан, который через длительные промежутки времени выбрасывает из своих глубин некие зловонные выделения грязи, пока [5] он не будет освобожден от них путем очистки. В определенных местах колодцы выбрасывают не только грязь, но и листья, осколки посуды и любые другие грязные предметы, которые в них скопились. Море везде делает одно и то же, его природа заключается в том, чтобы выбрасывать на берег все грязные примеси. В окрестностях Мессаны и Милы, когда вода кипит и ворочается во время штормов, она выбрасывает на пляж что-то похожее на навоз, который тоже имеет отвратительный запах. Откуда взялась басня о том, что быки солнца загнаны в стойла по соседству. В некоторых случаях такого рода трудно найти истинное объяснение, особенно когда время рассматриваемого происшествия на самом деле не наблюдалось и поэтому вызывает сомнения. Но хотя непосредственная и особая причина не может быть обнаружена, есть общая, заслуживающая упоминания; все воды, будучи отстоянными и закрытыми, имеют тенденцию выделять примеси. В воде, имеющей течение, примеси не могут оседать, поскольку они уносятся вниз и вытесняются простой силой потока. Воды, которые не выбрасывают оседающие в них инородные тела, всегда более или менее кипят. Что касается моря, то оно вытаскивает из своих глубин мертвые тела, остатки растительности и всевозможные обломки и очищается от них не только тогда, когда его волны бушуют во время шторма, но также и в спокойные и мирные моменты.
XXVII
ЭТО событие напоминает мне о более широком вопросе. Когда наступит судьбоносный день всемирного потопа, каким образом большая часть земли будет захлестнута волнами? Будет ли это из-за силы Океана и восстания внешнего моря против нас? Или дождь будет лить непрерывно, и лето исчезнет из года в год, в то время как упорная зима разорвет свои тучи и прольет бесконечные массы воды? Или земля сама откроет новые водохранилища и изольет реки с большим обилием? Или одной причины будет недостаточно, чтобы вызвать такую катастрофу, и все методы сойдутся воедино: начнутся дожди, поднимутся речные разливы, моря в горячей спешке покинут свои места — все силы в согласии устремятся к одной цели, уничтожению человеческой расы? Последнее - истина. Природа не испытывает трудностей в достижении своих целей, особенно когда она спешит покончить с собой. При создании вещей она экономит свои усилия, вкладывая свою энергию в небольшое незаметное увеличение: на разрушение она [3] приходит с внезапной и непреодолимой мощью. Сколько времени требуется, чтобы зародыш ребенка появился на свет! Какой огромный труд потребовался для воспитания нежного младенца! Какое тщательное воспитание, благодаря которому хрупкое тело в конце концов становится зрелым! Но какие незначительные усилия потребовались, чтобы все это исправить! На создание городов уходят столетия: час приносит им гибель. Века взращивают лес: мгновение превращает его в пепел. Для своей стабильности и энергии эта вселенная вещей нуждается в большой и постоянной защите; быстро и [4] внезапно наступает распад. Отклонения природы от установленного ею порядка в мире достаточно для уничтожения расы.
Итак, когда этот день судьбы настанет, многие причины будут задействованы в исполнении ее указов; и, как думают некоторые, включая Фабиана, такая перемена не произойдет без потрясения для всей вселенной. В первом случае выпадут обильные осадки, небо будет тусклым, свинцовым, и ни разу не проглянет солнце. Облака не будут рассеяны, собирающаяся влага вызовет густую темноту, и не будет ветров, которые могли бы ее рассеять [5] . Следовательно, посевы будут поражены болезнями, зерно, прежде чем оно будет выращено, завянет, не принеся плодов. Вся обработка земли руками человека будет уничтожена; на всех равнинах вырастет болотная трава. Вскоре более сильные растения испытывают нагрузку; их корни ослабевают, и вязы полларда падают вперед, увлекая за собой свои лозы. Все кустарники теряют опору на почве, которая стала мягкой и рыхлой. Вскоре почва настолько насыщается влагой, что на ней не остается ни зерна, ни плодородных пастбищ. Ощущается стресс от голода, и приходится прибегать к древнему источнику питания - ягодам. Плоды стряхивают с илекса, дуба и любого другого дерева, которое смогло удержаться на своих местах, опираясь на расщелины скал в горах. Крыши промокли и расшатались; дождь проник на глубину, и фундаменты просели. Вся земля превратилась в болото. Тщетно искать опоры для шатающихся домов; каждый фундамент установлен на скользкой почве, а в илистой почве нет ничего твердого. После того, как грозовые тучи сгущаются все плотнее, а накопленные за столетия снега тают, с высоких гор низвергается водопад, унося перед собой леса, которые теперь ненадежно стоят на своем месте, срывая валуны с их креплений и обрушивая их вниз в яростном стремительном движении. Он смывает сельские дома и уносит с собой стада овец среди обломков. Небольшие деревушки он уносит с собой по мере прохождения, но в конце концов сходит со своего пути и в ярости набрасывается на более крупные усадьбы. Он втягивает в свою карьеру целые города, жителей и здания вперемешку: люди не знают, жаловаться ли им на катастрофу или на кораблекрушение. Они настолько раздавлены и в то же время погружены в его пришествие.
Мало-помалу, по мере продвижения, водопад расширяется за счет поглощения других потоков и в разрушительном русле бродит по всей равнине. Наконец, она имеет всемирное влияние; она заслужила свой титул повсеместным разрушением мира [8] , которое она несет как свое бремя. Реки, тоже изначально большие, были так быстро разогнаны штормами, что вышли из своих русел. Реки Рона, Рейн, Дунай, даже будучи замкнутыми в своих берегах, обладают стремительным течением. Что, предположите вы, представляют собой они теперь, когда вышли из берегов и образовали себе новые берега, и, прорезая почву, все отклонились от своего привычного курса? С какой безудержной стремительностью они катятся вниз! Рейн разливается по равнинам, но широта пространства не приводит к ослаблению его энергии; он разливает свои воды в полную силу на всем протяжении, как если бы несся через [9] ущелье. Дунай больше не омывает подножия или даже середину гор; он обрушивается на самые вершины, снося с собой затопленные им склоны гор, опрокинутые им утесы, выступающие мысы через целые провинции; он подрывает их основания и уносит далеко от материка. И, в конце концов, река не находит выхода — ибо она закрыла для себя все проходы, — но возвращается по кругу и окутывает одним огромным водоворотом огромное пространство земель и городов.
Тем временем дожди продолжаются, небо становится еще более угрожающим, и так еще долго бедствие громоздится на бедствие. То, что когда-то было облаком [10] , теперь стало глубокой ночью, и это тоже страшно, с проблесками зловещего света между ними. Ибо видны частые вспышки, а шквалы тревожат море. Тогда впервые, чувствуя увеличение уровня рек, слишком узких, чтобы сдерживать себя, мейн продвигается к своим берегам. Его собственные границы не могут сдержать его, и все же потоки с суши препятствуют его бегству и отгоняют его волны. Тем не менее, большая часть потоков, задержанных их узким устьем, собирается в лужи, превращая поля в сплошное озеро. Теперь все, насколько хватает глаз, представляет собой пустую трату воды. Каждый холм скрыт в пропасти, повсюду [11] бездонная глубина воды. Только на самых высоких горных вершинах есть отмели. На эти высоты бежали мужчины с женами и детьми и угнали свой скот. Все контакты и коммуникация были прерваны среди несчастных выживших; ибо вся нижняя земля была заполнена волнами. Остатки человеческой расы цепляются за каждую высокую вершину. Доведенные до последней смены, они находят единственное утешение в том, что дурные предчувствия перешли в ступор. Изумление настолько переполняет их, что для страха не остается места. Даже [12] горе не находит себе места; ибо оно теряет свою силу в том, чье несчастье вышло за пределы восприятия страдания. Так что есть только горные вершины, которые кажутся островами над водой и увеличивают число разбросанных Киклад, как прекрасно выразился этот опытный поэт; с возвышенностью языка, тоже соответствующей его теме, он восклицает:

Все было морем; у моря не было берега.

Жаль, что он свел этот порыв гения и свой великолепный сюжет к детской болтовне, добавив:

Волку приходится плавать среди овец, волна несет рыжевато-коричневых львов.

Слишком мало серьезности в том, чтобы заниматься спортом [13] таким образом, когда земля была поглощена. Он выразил прекрасную мысль и уловил яркую картину полного замешательства, когда сказал:

По открытым равнинам реки текут по своей воле,
... Башни шатаются и тонут под напором воды.
Это было великолепно, если бы он не возражал против того, что делали волк и овца. Действительно, могло ли что-нибудь уцелеть среди такого потопа и разрушений? Разве каждое копыто не утонуло в том же потоке, что и унесло его? Ты создал достойный образ, Овидий, когда весь мир был сокрушен, и само небо спустилось на землю. Продолжай в том же духе. Вы поймете, каким он должен быть, если вспомните, что весь мир был на плаву. Теперь мы должны вернуться к нашему обсуждению.
XXVIII
Есть группа философов, которые придерживаются мнения, что, хотя земля может сильно страдать от чрезмерных дождей, они не могут ее затопить. Могучим ударом должна быть поражена эта могучая земля. Дождь испортит посевы, град собьет плоды; но реки только выйдут из берегов и снова спадут. Некоторые, опять же, убеждены, что причина широкомасштабных разрушений будет проистекать из движения моря. Они думают, что величайшее кораблекрушение в мире не может произойти из-за травмы, полученной водопадом, рекой или дождем.
Я готов допустить, что, когда этот день разрушения приблизится и Небеса решат создать новую расу людей, дождь будет лить не переставая, и наводнениям не будет предела, северные и другие сухие ветры перестанут дуть; юг принесет в изобилии облака, дождь и потоки.

Но до сих пор был нанесен только ущерб.
Посевы падают, и, к горю фермера,
Всякая надежда на приумножение оставлена; труд долгого года напрасен.
Но для нашей цели земля должна быть не просто повреждена, она должна быть затоплена. Фактически, описанные катастрофы являются лишь прелюдией к разрушению. После этого моря вздуваются далеко за свои привычные границы, выбрасывая свои волны намного выше самой дальней отметки прилива во время самого сильного шторма. Ветры будут подгонять их с тыла, поднимая огромные валы, которые будут прорываться далеко вглубь материка, скрываясь из виду с самого высокого берега. Таким образом, со временем берег сместится вперед, глубина утвердится в чужом царстве; бедствие будет приближаться, и с его нового основания прилив будет по-прежнему исходить из самых глубоких впадин мейна. Ибо точно так же, как атмосфера и эфир, этот элемент, море, обладает большим запасом, и в своей глубине он гораздо обильнее, чем кажется глазу. Эта сдержанность, движимая судьбой, а не просто приливами — ибо приливы — это всего лишь средство воздействия судьбы, - вздымает и раскидывает перед собой бездну огромной протяженности. Затем чудесным образом оно поднимает свой гребень и перекрывает все убежища человека в безопасности. Для вод это также не является трудной задачей, поскольку, если бы высоты были подсчитаны, оказалось бы, что море поднимается с высоты, равной высоте земли. Поверхность моря имеет одинаковый уровень; ибо сама земля в целом одинаково ровна. Впадины и равнины повсюду ниже общего уровня.
Но на самом деле весь земной шар имеет форму правильной сферы, в то время как частью его является море, которое объединяется в единый шар. Но точно так же, как когда смотришь на равнину, постепенно опускающаяся земля обманывает глаз, так и мы не замечаем изгибов моря, и все, что видно, - это равнина. Но, находясь на одном уровне с землей, морю не требуется подниматься на какую-либо большую высоту, чтобы перелиться через край. Для того, чтобы преодолеть то, что находится на одном уровне с ним, ему нужно лишь слегка подняться. Кроме того, течение его исходит не от берега, где оно ниже, а из середины океана, где находится рассматриваемая куча. Следовательно, [6] подобно тому, как прилив в день равноденствия вскоре после соединения луны и солнца поднимается на высоту большую, чем в любое другое время года; подобным же образом этот прилив, посланный захватить землю, должен превосходить по силе самый высокий из обычных приливов и нести гораздо больший объем воды; и он не начинает спадать до тех пор, пока не поднимется выше вершин гор, которые являются его целью. В настоящее время в некоторых населенных пунктах наблюдается прилив, который при обычном течении поднимается вглубь материка на сотню миль, не причиняя вреда. Прилив достигает своего нормального предела, а затем снова отливает.
[7] Но когда придет время потопа, прилив, освобожденный от всех ограничений, не установит предела своему продвижению. Каким образом? вы скажете. Точно так же, как суждено произойти великому пожару. И то, и другое произойдет, когда Бог сочтет нужным покончить со старым порядком и установить лучший. Огонь и вода - владыки земли. От них он произошел, и в них он найдет свою могилу. Итак, когда Небеса примут решение о новом сотворении мира, море обрушится на нас сверху; или это может быть бушующий огонь, если на то будет воля Небес.
XXIX
[1] НЕКОТОРЫЕ предполагают, что в результате окончательной катастрофы земля тоже будет потрясена, и через трещины в земле откроются источники пресных рек, которые потекут из своего полного источника в большем объеме. Беросус, переводчик [записей] Белуса, утверждает, что вся проблема вызвана движением планет. Он настолько уверен в этом, что назначает определенную дату как для пожара, так и для потопа. Он уверяет нас, что все, что унаследует земля, будет предано пламени, когда планеты, которые сейчас движутся по разным орбитам, все соберутся в Раке, так расположенные в один ряд, что через их сферы может проходить прямая линия. Когда такое же собрание происходит в Козероге, тогда нам угрожает всемирный потоп. Середина лета в настоящее время вызвана первым, середина зимы - вторым. Это зодиакальные знаки великой силы [2] , поскольку они оказывают определяющее влияние на две великие перемены года. Я бы сам вполне допускал причины подобного рода. Гибель мира не будет определяться какой-то одной причиной.
Но я хотел бы также применить в этой связи принцип, который мы, стоики, принимаем в отношении пожара Вселенной. Независимо от того, является ли мир душой или телом, находящимся под властью природы, подобно деревьям и посевам, он включает в свое строение "все, что ему суждено испытать активно или пассивно с самого начала и до конца"; он напоминает человеческое существо, все способности которого заложены в эмбрионе еще до рождения. До того, как [3] ребенок увидел свет, принцип появления бороды и седых волос является врожденным. Хотя они и малы и скрыты, в них присутствуют все особенности всего организма и каждого последующего периода жизни. Подобным же образом сотворение мира охватывает солнце и луну, звезды с их последовательными фазами и зарождение всей разумной жизни; и в не меньшей степени методы изменения всех земных вещей. К числу последних относится наводнение, которое наступает по закону природы точно так же, как зима и [4] лето. Таким образом, эта катастрофа будет вызвана не просто дождем, но дождь внесет свой вклад; и не нашествиями моря, но эти нашествия внесут свой вклад; и не землетрясением, но землетрясение внесет свой вклад. Все элементы будут помогать природе, чтобы ее указы могли быть исполнены. Главной причиной его затопления будет сама земля, которая, как уже было сказано, подвержена трансмутации и может растворяться во влаге.5 Следовательно, однажды наступит конец всей человеческой жизни и интересам. Все элементы земли должны быть растворены или полностью уничтожены, чтобы все они могли быть созданы заново в невинности, и чтобы не осталось никаких остатков для воспитания людей в пороке. Тогда влаги будет больше, чем когда-либо прежде. В настоящее время все элементы тщательно подогнаны под те детали, которые они должны выполнять. Чтобы нарушить равновесный шум, в котором находятся весы, к тому или иному из них должна быть добавлена какая-либо добавка. Добавкой будет влага. В настоящее время он обладает способностью окружать землю, но не подавлять ее. Любое дополнение к нему обязательно должно проникать в землю, которая ему сейчас не принадлежит. Таким образом, земля, как более слабая, обречена уступить морю, набравшему неестественную силу. Таким образом, он начнет гнить, затем будет разрыхлен и [6] превратится во влагу и исчезнет при постоянном сливе. Тогда реки хлынут из-под гор, сотрясая их до основания своей яростью; затем они потекут дальше в тишине, без единого глотка воздуха. Почва повсюду будет давать воду; вершины гор будут изливать ее, точно так же, как болезнь разрушает то, что является здоровым, и язва заражает все вокруг. Чем ближе деталь находится к разжижаемой почве, тем быстрее она будет смыта, растворена и, наконец, унесена. Скалы повсюду будут зиять трещинами, и пресные запасы воды хлынут вниз, в заливы, и соединятся, образуя одно великое море. Больше не будет Адриатики, не будет пролива в Сицилийском море, не будет Харибды, не будет Сциллы. Все [7] невероятные опасности будут поглощены новым морем; существующий Океан, который окружает окраины земли, войдет в центр.
И это будет не все. Как будто этого было недостаточно, зима захватит месяцы, которые ему не принадлежат, лето прекратится, тепло каждого небесного тела, которое иссушает влагу земли, погаснет и прекратится. Все эти названия будут стерты — Каспийское и Красное моря, Амбракийский и Критский заливы, Понт и Пропонтида. Исчезнут все различия. Все будет перемешано, что природа [8] расположила сейчас в нескольких своих частях. Также стены и зубчатые стены не обеспечат защиты никому. Храмы не спасут своих верующих, а цитадели - своих беженцев. Волна настигнет беглецов и сметет их с самого их оплота. Одни враги придут с запада, другие - с востока, и в один прекрасный день все человечество будет погребено. Все, что произвела долгая снисходительность фортуны, все, что было возведено на возвышение, все, что знаменито и все, что прекрасно, великие троны, великие нации — все низвергнется в одну бездну, будет низвергнуто в один час.
ХХХ
[1] ПРИРОДА, как я уже говорил, не считает трудной ни одну задачу, особенно ту, которая решается с самого начала, к которой она приходит не внезапно, но о которой давно предупреждена. С самого первого утра мира, когда из бесформенной однородности он принял ту форму, которую носит, веление природы определило день, когда все земное должно быть переполнено. Более того, с незапамятных времен моря упражняли свою силу для этой цели, чтобы в любое время разрушение как странное явление не оказалось труднодостижимым. Разве вы не видите, как бурун набрасывается на берег, словно желая покинуть свою стихию? Разве вы не видите, как прилив иногда выходит за его пределы и отдает море во владение [2] сушей? Разве вы не видите, насколько непрестанна война, которую он ведет против своих барьеров? Но что особенного нужно опасаться моря, места, где вы видите такое волнение, и рек, которые с такой яростью вырываются из берегов? Где природа не поместила воду? Она может напасть на нас со всех сторон в любой момент, когда захочет. Я могу дать честное слово, что вода встречается с нами, когда мы выкапываем почву; каждый раз, когда наша алчность толкает нас в шахту или какой-либо другой мотив побуждает нас глубоко рыть шахту в земле, окончанием раскопок всегда является прилив воды.
[3] Помните также, что глубоко под землей скрыты огромные озера, накоплено огромное количество морей и множество рек, которые текут в невидимых глубинах. Следовательно, со всех сторон будут причины потопа, ибо одни воды текут под землей, а другие - вокруг нее. Хотя они долго сдерживались, в конце концов они одержат верх и соединят ручей с ручьем, а заводь с болотом. Море заполнит устье каждого источника и откроет его еще шире. Точно так же, как кишечник истощает тело на сквозняке, или как силы уходят в пот, так и земля растворится, и хотя другие причины бездействуют, она найдет внутри себя поток, в котором можно утонуть. Таким образом, я полагаю, все великие силы объединятся. Разрушение не замедлит начаться. Гармония подвергается нападкам и нарушается, как только мир ослабляет хотя бы часть необходимой заботы. Сразу же, со всех сторон, открытых и скрытых, сверху и снизу, хлынет поток вод. Ничто не сравнится с высвобождением всей силы моря для проявления насилия и неуправляемой ярости; оно поднимается в бунте и отвергает любые ограничения. Он будет в полной мере использовать предоставленную ему свободу; как подсказывает его природа, то, что он разрывает и окружает, вскоре заполнится. Точно так же, как огонь, вспыхивающий в разных точках, быстро объединит языки пламени в одно грандиозное пламя, так и разлившиеся моря объединят свои силы в одно мгновение. Но волны не будут вечно наслаждаться своей безудержной свободой. Когда уничтожение человеческой расы будет завершено, и когда дикие звери, природу которых люди привыкли разделять, будут вместе обречены на подобную участь, земля снова будет пить воду. Природа заставит море следовать своим курсом и изливать свою ярость в привычных пределах. Океан будет изгнан из наших жилищ в свое собственное тайное обиталище. Древний порядок вещей будет восстановлен. Каждое живое существо будет создано заново. Земля получит нового человека, не ведающего греха, рожденного под более счастливыми звездами. Но они тоже сохранят свою невинность, только пока они новенькие. Порок быстро проникает внутрь; добродетель трудно найти; ей нужен правитель и проводник. Но порок можно приобрести даже без наставника.
КНИГА IV. СОДЕРЖИТ ОБСУЖДЕНИЕ СНЕГА, ГРАДА И ДОЖДЯ [НИЛ]
ПРЕДИСЛОВИЕ
Ты говоришь мне, что восхищен, Луцилий, мой самый [1] уважаемый из друзей, твоим мирным управлением Сицилией. Вы по-прежнему будете в восторге, если будете готовы соблюдать границы умеренности и не пытаться превратить в империю то, что является всего лишь провинцией. Я также не сомневаюсь, что это будет ваш выбор, зная, как и я, что вам чужды амбиции и близка мирная литературная жизнь. Пусть те, кто не выносит собственного общества, жаждут множества дел и людей! Вы в наилучших отношениях с самим собой. Неудивительно [2], что немногие достигают такой счастливой участи. Мы всегда отдаем себе приказы в свое удовольствие. В один момент мы страдаем от любви к себе, в другой - от усталости от самих себя. Наша несчастная душа то воспламеняется гордыней, то раздувается страстью. Иногда мы ослабляем его, потворствуя себе, иногда поглощаем беспокойством. Самое прискорбное из всего этого то, что мы никогда не остаемся наедине с самими собой. Итак, там, где такая толпа пороков [3] вынуждена возиться вместе, между ними должны происходить постоянные пререкания. Поэтому веди себя, мой дорогой Луцилий, так, как ты привык себя вести. Отделись как можно дальше от толпы и ни с какой стороны не подвергайся нападкам лести. Льстецы - мастера расставлять сети для тех, кто выше их. Как бы вы ни были настороже, вам с ними не сравниться. Если вы позволите поймать себя, вы подвергнете себя [1] предательству, поверьте мне на слово. Лесть обладает тем врожденным очарованием, что, даже будучи отвергнутой, она не является неприятной: часто ее закрывают, но в конце концов принимают в лоно. Лесть воспринимает свой отказ как знак внимания; даже оскорбления не могут подавить ее.
То, что я собираюсь вам рассказать, может показаться невероятным, но это простая истина. Каждый человек наиболее подвержен опасности с той стороны, с которой на него нападают. Возможно, действительно, именно по этой причине на него нападают с той стороны. Поэтому вы должны признать, что, делайте что хотите, вам не удастся оставаться невосприимчивым к лести. Когда вы закроете все лазейки, он все равно будет наматывать на вас жгут. Один противник будет использовать свою лесть тайно и экономно; другой - открыто, с наигранной честностью, как если бы это была прямая прямота, а не уловка. Планк, величайший знаток этого искусства до Вителлия, говаривал, что не следует прибегать к тайной, напускной лести. [6] Достижения, сказал он, теряются, если их не распознать. Льстец добивается наибольшего успеха, когда его обнаруживают; на самом деле, еще большего, если открытый упрек вызывает румянец на его щеках. Вы должны предполагать, что такой общественный деятель, как вы, столкнется со многими промахами. Отказываться от похвалы - не лекарство от застарелой чумы. Я никогда не знал человека, более проницательного во всех практических вопросах, чем Крисп Пассиен, и особенно в диагностике и лечении недостатков характера. Он часто говаривал, что мы только закрываем дверь от лести, а не закрываем ее, почти так же, как перед лицом любовницы. Если она толкает ее, мы довольны, тем более, если она силой открывает ее. Я помню, как [7] этот выдающийся человек, Деметрий, заметил некоему могущественному вольноотпущеннику, что у него тоже был легкий путь к богатству в тот день, когда он принял решение отказаться от всех добродетельных решений. - Я не стану отрицать ни у кого из вас, - сказал он, - знания этого искусства, но я научу тех, кто считает выгоду единственной необходимой вещью, как они могут достичь своей цели. Им не нужно следовать ни сомнительной судьбе моря, ни конкуренции при покупке и продаже: им не нужно полагаться ни на непостоянные доходы от земли, ни на еще более непостоянные доходы от обмена. Я научу их способу зарабатывать деньги не просто легко, но и так весело, что жертвы, с которых они будут обирать, разделят это удовольствие. Средством будет лесть. Если у тебя [8] рост карликового фракийца, сравнимый с ростом фракийца на арене, я поклянусь, что ты выше Фидуса Аннея или Аполлония Пикты, я скажу, что никто не может быть более щедрым, чем ты, и я не стану лгать, поскольку можно считать, что ты одарил всех тем, чего у них не отнял.
Дело в том, мой дорогой Джуниор, что чем откровеннее и бесстыднее лесть, чем полнее она обнажает свои собственные черты и вызывает сознательный румянец у других, тем быстрее она штурмует цитадель. Сейчас мы достигли такой степени безумия, что тот, кто скупится на лесть, считается скупердяем. Я обычно говорил [9] вам, что мой брат Галлион — человек, которого даже самый пылкий поклонник не может любить в меру своих заслуг, — был чужд других пороков, но этот он положительно ненавидел. Вы могли бы напасть на него со всех сторон. Человек начинал с того, что отдавал дань уважения своему интеллекту, величайшему и достойнейшему из всех, который он предпочел бы посвятить служению небесам, а не растрачивать впустую в слабых человеческих усилиях; он убегал от того, кто так говорил. Или кто—нибудь начинал восхвалять его бережливость — он был настолько равнодушен к деньгам, что, казалось, не обладал ими и не осуждал их, - он обрывал самые первые слова панегирика.
[10] Или, опять же, можно было бы восхититься его дружелюбием и неподдельным изяществом характера, которое очаровывает даже тех, кого оно проходит незамеченным, — услуга каждому встречному, которая автору ничего не стоит. Могу вам сказать, что никто в мире не пользуется такой любовью у своего единственного избранного друга, как он у всех. В то же время его природное дружелюбие настолько велико, что оно лишено всякого привкуса искусственности или притворства. Казалось бы, никто не может отрицать доброту, которой обладают все. В этот момент он также успешно устоял перед вашими уговорами, заставив вас воскликнуть, что вы нашли человека, абсолютно неуязвимого для нападок лести, которую никто никогда не отказывается [11]  принять в свою грудь. Вы были вынуждены признать, что уважали его мудрость и решимость спастись от этой неизбежной чумы, тем более что вы надеялись, что ваши вкрадчивые слова будут восприняты с открытыми ушами, потому что они были правдой. И все же он все больше понимал, что должен противостоять вашим уловкам. Ибо, когда истина подвергается нападению со стороны лжи, атака всегда ищет поддержки в некоторой мере истины. И все же я не хотел бы, чтобы льстец, испытавший свое искусство на моем брате, был недоволен его успехом, как будто он плохо сыграл свою роль, в то время как другой заподозрил какую-то шутку или [12] уловку. Ты не был обнаружен, твои ухаживания были просто отвергнуты. Теперь ты, Луцилий, приспособься к этой модели. Когда к вам подойдет какой-нибудь льстец, скажите ему: "Вы хотите передать комплимент, подобный тому, который передается между магистратами, должным образом вступившими в должность?" Вы думаете, я готов ответить на комплимент и, следовательно, желаю выслушать вашу длинную историю? Я не хочу обманывать, и меня нельзя обмануть. Я бы очень хотел, чтобы меня хвалили такие люди, как вы, если бы вы не хвалили как плохих, так и хороших.
И все же, Луцилий, почему тебе так необходимо опускаться до их уровня и позволять им атаковать тебя с близкого расстояния? Сохраняй между собой и ними большую дистанцию. Если вы хотите получить искреннюю похвалу, почему вы должны быть в долгу перед другими за это? Сами хвалите свои собственные усилия. Скажем так: хотя моя бедность подтолкнула меня к другой карьере и побудила посвятить свои таланты области, которая сулила быструю отдачу, все же я посвятил себя либеральным занятиям. Я обратился к неблагодарным областям поэзии и посвятил себя полезному изучению философии. Я показал, что семена добродетели посажены в каждой груди. Я преодолел трудности рождения; соизмеряя свои силы не со своей судьбой, а со своими способностями, я достиг положения, равного самому высокому. Моя дружба с Гетуликом не подорвала моей верности императору Каю Калигуле. Мессалина и Нарцисс, которые долгое время были врагами государства, прежде чем стали врагами друг друга, не смогли поколебать мою решимость быть верными тем, кого любить было преступлением. Я рисковал головой за свою верность.
Из меня не вырвали ни одного слова, которое я не мог бы произнести с чистой совестью. Все мои страхи были за моих друзей, ни одного за себя, кроме страха не оказаться настоящим другом. У меня не вырвалось ни одной женской слезинки, и я не цеплялась, как просительница, за руки какого-либо правителя. Я не сделал ничего неподобающего мужчине или хорошему человеку. Превозмогая [15]  опасности, готовый встретить лицом к лицу все, чем они грозили, я благодарил судьбу за предоставленную возможность показать, какую цену я ставлю за честь. Такой вопрос не мог быть легкомысленно оценен в моих глазах. Ожидание не было долгим. Гири на весах были отнюдь не равны — что лучше для меня - погибнуть ради чести или для чести - погибнуть ради меня? Я не бросился сломя голову к саморазрушению, в убежище отчаяния, чтобы спастись от безумной ярости правителей. Во времена Кая я видел пытки и огни преследований. В какой-то период его правления я осознал, что судьба человечества [16] опустилась до такой глубины страданий, что потеря чьей-либо жизни может быть причислена к деяниям милосердия. И все же я не бросился на свой меч и не прыгнул с открытым ртом в море: я не хотел, чтобы казалось, что смерть - единственная услуга, которую я мог оказать ради чести. Добавь теперь, что моя душа никогда не опускалась до взяток, в страстной погоне за богатством моя рука никогда не тянулась к получению неправедной выгоды. Добавьте сюда также бережливость моего образа жизни, сдержанность моей речи, мою вежливость по отношению к подчиненным, мое уважение к вышестоящим.
После этих размышлений спроси себя, мой друг, является ли то, что ты рассказал о себе, правдой или ложью. Если это правда, у вас есть самый важный свидетель вашего характера; если ложь, то не будет свидетелей насмешек, которые вы заслужили. Возможно, [17] мне самому сейчас кажется, что я либо пытаюсь набросить на вас свою сеть, либо пытаюсь заставить вас попасться на мою удочку. Примите любое предположение за истину и начните, исходя из предлагаемого мной примера, бояться всех льстецов. Поразмышляйте над словами Вергилия:

Нигде честь не в безопасности; или у Овидия:

Насколько простирается земля, правит дикая Ярость;
Из—за преступления, мне кажется, все сговорились; или из-за этого чувства Менандра - ибо кто не выразил всей силы своего негодования [18] по этому поводу, из отвращения к согласию человечества в стремлении к пороку? У всех плохая печень, говорит поэт, представляя себя на сцене в грубом образе неотесанного деревенского жителя. Он не исключает ни седобородого, ни юношу, ни мужчину, ни женщину. Он дополняет обвинение тем, что грешат не отдельные люди или небольшие группы, а то, что порочность теперь укоренилась в обществе насквозь. Человек должен бежать от мира и вернуться к самому себе, нет, скорее, он должен убежать от самого себя. Хотя нас с вами разделяет море, я постараюсь оказать вам некоторую [19] услугу: вложив свою руку в вашу, я направлю ваши сомнительные шаги по более совершенному пути. На таком расстоянии я буду говорить с вами, чтобы вы не чувствовали одиночества. Мы будем едины в нашей самой благородной части — духе. Мы обменяемся взаимными советами, и, пока ты будешь слушать своего наставника, я уведу тебя далеко от твоей провинции. Ибо я не хотел бы, чтобы вы слишком безоговорочно доверяли записям прошлого или становились самодовольными так часто, как вы размышляете: у меня [20] здесь под моей юрисдикцией находится провинция, которая одновременно содержала и сокрушала армии самых могущественных государств, когда она была предложена в качестве приза в той колоссальной войне между Карфагеном и Римом. Он увидел силу четырех римских полководцев, другими словами, всей империи, собранной в одном месте; он высоко поднял благосостояние Помпея, довел благосостояние Цезаря до высшей точки; передал власть Лепида его соперникам и определил судьбу всех. Сицилия была очевидцем этого великого зрелища [21], которое ясно показало миру, насколько быстрым может быть спуск от высшего к низшему и сколькими различными способами великая власть может быть свергнута удачей. Ибо в одно и то же время это стало свидетелем падения Помпея и Лепида с вершины власти противоположными путями; Помпею пришлось бежать от армии своего врага, Лепиду - от своей собственной.
Я
ТАКИМ образом, хотя на Сицилии и вокруг нее есть много замечательных достопримечательностей, я тем временем полностью отвлеку ваш разум от вашей собственной провинции и, минуя все вопросы, относящиеся к ней, направлю ваши мысли совсем в другое русло. В вашем обществе я продолжу исследование, отложенное в моей последней книге, - почему Нил разливается в летние месяцы. Теперь позвольте мне заметить, что философы утверждали о сходстве Дуная с Нилом, потому что его исток неизвестен и воды в нем больше летом, чем зимой. Оба утверждения явно ложны. Мы точно знаем, что Дунай берет начало в Германии. Опять же, хотя подъем Дуная начинается летом, это происходит в период, когда Нил все еще остается в своих обычных пределах: жара тогда только начинается, и более сильное солнце ближе к концу весны размягчает снега, но оно должно растопить их до того, как Нил начнет подниматься. В течение оставшейся части лета Дунай фактически понижается, пока не достигнет своего зимнего размера, после чего со временем снова начнет подниматься.
II
НО повышение уровня Нила начинается в середине жаркого сезона, перед восходом звезды собаки, и продолжается до равноденствия. Природа подняла эту благородную реку на глазах у всего мира и так распорядилась, чтобы она затопила землю Египта, что это должно было произойти в то самое время, когда земля наиболее иссушена жарой. Земля, таким образом, пьет глубже и впитывает достаточно, чтобы противостоять засухе в течение всего года. Вы должны иметь в виду, что в той части Египта, которая простирается вокруг Эфиопии, дождей либо вообще нет, либо они идут с большими интервалами, и их недостаточно, чтобы принести большое облегчение земле, которая обычно ничего не знает о воде из облаков. Как вам известно, Египет возлагает все свои надежды именно на Нил. В зависимости от обилия или скудости его разлива зависит тощесть или тучность сезона его разлива. Никто из местных фермеров не смотрит на небо, - это слова вашего собственного стихотворения. И почему бы мне не пошутить с моим дорогим другом-поэтом и не ответить стихом из его любимого Овидия? кто говорит:

Травы также не обращаются с мольбами к богу дождя Юпитеру.

[3] Если бы только можно было установить, в какой точке течения реки начинается подъем, причины подъема также были бы обнаружены. Как бы то ни было, река протекает через великие пустыни, разливается по болотам среди множества разрозненных племен, прежде чем впервые после своих блужданий по запутанному руслу собраться в одно целое близ Филы. Филы - скалистый остров, обрывистый со всех сторон; он окружен двумя притоками реки, прежде чем они соединяются в единую реку, которая отныне носит название Нил. Весь город Филы окружен Нилом, который после выхода из Эфиопии представляет собой скорее большую, чем быструю реку. Следующими на его пути идут песчаные пустыни, через которые [4] проходит торговый путь к Красному морю. После этого Нил впадает в водопады, место, известное своим прекрасным видом. Река поднимается по высоким скалам, которые в нескольких местах зазубрены. Встречные скалы преграждают ему путь и усиливают его предельную силу; когда он пробивается через сужения, водовороты показывают точки, где он побеждает или был побежден. Гладкий канал до сих пор нес свои воды без шума. Здесь они впервые пробуждаются, и бурный водопад устремляется вниз по узкому проходу, совершенно непохожий на себя [5] прежнего. До этого момента ручей был густым и мутным. Но как только он попадает в скалистое ущелье, он превращается в пену. Его цвет больше не является естественным, он происходит от почвы, через которую ему приходится пробиваться. Когда, наконец, он с трудом преодолевает препятствия, внезапно лишенный опоры, он падает с огромной высоты с грохотом, который разносится по всем окрестностям. Раса, поселившаяся в этом диком месте, действительно не могла выносить шума; их уши были оглушены постоянным грохотом, и поэтому они были удалены из поселения.
Среди замечательных достопримечательностей реки мне рассказывали о подвиге невероятной отваги, совершенном местными жителями. Двое из них садятся в маленькую лодку, один управляет, другой вычерпывает воду. Тотчас же их яростно швыряет из стороны в сторону [6] яростными волнами быстрой реки, и в конце концов они достигают самых узких проток, по которым они прокладывают свой путь, пока не выберутся из скалистого ущелья. Затем их уносит вниз вместе со всем объемом потока, все время направляя вручную несущееся судно. В какой-то момент кажется, что они стоят прямо на голове; зрители в большой тревоге; считаешь их погибшими и веришь, что они, должно быть, затонули и захлестнуты такой массой воды. Но в конце концов их выбрасывает, как стрелу, и обнаруживают на плаву в точке, расположенной намного ниже того места, где они попали в течение. Волны при своем падении не захлестывают их, а передают в гладкую воду.
Первый подъем Нила наблюдается вблизи [7] острова Филы, о котором я только что упомянул. Недалеко от него река разделяется скалой в центре, которую греки называют Неприступной (“αβατος"). К нему не приближается ни одна нога, кроме священнослужителей. Эти утесы первыми ощущают повышение уровня реки. Затем на большом расстоянии ниже выступают две скалы, которые туземцы называют венами Нила. Они проливают огромное количество воды, но все же недостаточное, чтобы затопить землю Египта. Когда приближается дата священного праздника, священники бросают в эти фонтаны публичное подношение, в то время как магистраты [3] приносят золотые дары. С этого места Нил, очевидно демонстрируя обретенную им свежую энергию, течет дальше по руслу большой глубины, но горные барьеры препятствуют его широкому распространению за пределы своих берегов. Только достигнув Мемфиса, она высвобождается; разделяясь на многочисленные протоки, она плывет по Шампейну.
Чтобы регулировать подачу воды, вручную прокладываются каналы, и таким образом вода распределяется по всему Египту. Сначала у своего берега ручей просто разделяется; постепенно воды расширяются, пока не принимают вид широкого, вздувшегося в покое моря. Протяженность затопленной страны, которая охватывает всю землю Египта справа и слева, лишает [4]  течение всей его силы. Высота подъема уровня Нила определяет ожидаемые темпы роста в течение года. Фермер никогда не ошибается в своих расчетах; плодородие земли неизменно соответствует мере увеличения уровня воды в реке. Он распределяет слой почвы, а также воду по песчаной почве, измученной жаждой. Когда он опускается вниз, набухая, он откладывает весь свой осадок в сухих зияющих трещинах и разносит по иссушенной почве всю богатую грязь, которую он принес с собой. Таким образом, он оказывает земле двойную услугу — сначала затопляя ее, а затем покрывая слизью. И поэтому любая [5] часть, до которой она не дотягивается, остается ненужной и неприглядной. Если уровень затопления чрезмерно высок, это наносит ущерб.
Река обладает этой замечательной характеристикой: в то время как все другие реки размывают и истощают почву, Нил, хотя и намного крупнее остальных, далек от того, чтобы разъедать или стирать почву, на самом деле увеличивает ее силу; в нем очень мало того, что вредно воздействует на почву, поскольку приносимый им ил пропитывает и связывает пески. Египет, по сути, обязан реке не только плодородием почвы, но и самой почвой. Это прекрасное зрелище, когда Нил разливается по всем полям. Равнины скрыты, долины исчезли; только города выделяются, как острова. В глубине страны нет никакого сообщения, кроме как на лодке. Люди радуются тем больше, чем меньше они видят своей страны. Даже когда река возвращается к своему обычному течению, она впадает в море семью устьями, каждое из которых само по себе является морем. Более того, он посылает множество менее известных орудий в сторону обоих берегов.
И затем, когда мы смотрим на монстров, которых он выращивает, они равны по размерам океанским и не менее грозны. Действительно, о величии реки можно судить по огромности животных, которым она в изобилии дает пищу и для чьих свободных передвижений предоставляет простор. Бальбилл, выдающийся человек, отличившийся во всех областях литературы, записал, что во время своего правления Египтом он сам наблюдал в самом большом устье Нила, Гераклеотическом, странное зрелище того, что можно назвать жестокой битвой между дельфинами, выплывающими из моря, и крокодилами, встречающими их впереди, со стороны реки. В этом случае крокодилы были побеждены безобидными животными с помощью безвредных укусов. Это произошло следующим образом: верхняя часть тела крокодила твердая, и ее не могут проколоть зубы даже более крупных животных; но нижняя часть мягкая и нежная. Дельфины ныряли в схватке и ранили крокодилов в брюхо торчащими шипами, которые они носят на спине; затем нанося удар в цель, они изрядно порезали врага.
[14] Когда несколько крокодилов были выпущены таким образом, остальные, выражаясь военным языком, развернули свой строй и отступили. Битва была не на стороне сильных, убегающая тварь успешно сопротивлялась смелым, самые смелые бежали перед робкими! Островитяне с Тентиры победили крокодилов не благодаря какому-либо особому происхождению или крови, а просто благодаря отваге и презрению к ним. Они переходят в наступление на них, и когда крокодилы пытаются убежать, они набрасывают на них лассо и вытаскивают на берег. В то же время многие охотники теряют свои жизни из-за недостатка мужества во время погони.
Теофраст уверяет нас, что Нил в [15] разы приносил морскую воду. Хорошо установленный факт заключается в том, что в течение двух лет подряд, десятого и одиннадцатого периода правления Клеопатры, река не поднималась. Люди говорят, что это было предзнаменованием надвигающегося падения двух его правителей. Ибо на самом деле правление Антония и Клеопатры действительно пало. Согласно утверждению Каллимаха, в более ранний период Нил не поднимался целых девять лет.
[16] Но теперь я должен перейти к изучению объяснений возникновения подъема уровня Нила летом; и я начну с самого древнего из них. Анаксагор утверждает, что тающий снег на вершинах Эфиопии постоянно стекает в Нил. Вся античность разделяла ту же точку зрения, которая зафиксирована Эсхилом, Софоклом и Еврипидом. Но многие доказательства ясно показывают, что это ошибочная точка зрения. Прежде всего, почерневший цвет лица людей показывает, что в Эфиопии чрезвычайно жарко. То же самое можно сказать и о привычках троглодитов (пещерных жителей), которые для прохлады живут в подземных жилищах. Камни источают жар, как будто к ним приложили огонь, и это не только в полдень, но даже ближе к ночи. Пыльная земля настолько раскалена, что ни одна нога человека не выдержит этого. Серебро не спаяно. Соединения статуй расплавлены. Покрытие из покрытого металлом металла не прилипает. Южный ветер, также дующий с этого участка страны, самый горячий из всех ветров. Ни одно из животных, которые уходят на землю зимой, никогда не впадает там в спячку. Даже в середине зимы змею можно увидеть над землей на открытом месте. В Александрии, которая находится далеко к северу от этой чрезмерной жары, тоже не выпадает снег; но в верхних областях нет даже дождя.
Как же тогда, спрашиваю я, в районе, подверженном такой изнуряющей жаре, могло выпасть столько снега, что его хватило бы на все лето? Несомненно, некоторые горы Эфиопии, как и в других местах, задерживают снег; но нигде не может быть такого сильного снегопада, как в Альпах, на вершинах Фракии или Кавказа. Однако именно весной или в начале лета реки, стекающие с европейских гор, разливаются; впоследствии, в зимнее время, они уменьшаются. Причина, конечно, в том, что весенние дожди смывают так много снега, а первая летняя жара вскоре рассеивает остатки. Ни Рейн, ни Рона, ни Дунай, ни тем более Каистр не подвержены катастрофическому разливу зимой; их уровень увеличивается летом, хотя на тех северных вершинах, где они возвышаются, лежит очень глубокий снег. Фазис тоже, как и Днепр, разлился бы летом, если бы снегопады обладали способностью поднимать реки высоко, несмотря на жару того времени года. Кроме того, если бы это было причиной разлива Нила, его течение было бы наиболее полным в начале лета; ибо это период, когда снег самый глубокий и наименее поврежденный, и когда из-за его мягкости оттепель наступает быстрее всего. Однако в течение четырех месяцев поток Нила регулярно увеличивается.
Если верить Фалесу, этезианские ветры препятствуют спуску Нила и ограничивают его течение, нагоняя море к его устьям. Таким образом, он отбивается и возвращается к самому себе. Его рост не является результатом увеличения: он просто останавливается из-за того, что ему мешают разрядиться, и в настоящее время, где бы он ни был, он прорывается на запретную территорию. Евтимен Марсельский приводит подтверждающее свидетельство: "Я, - говорит он, - совершил путешествие по Атлантическому морю. Это вызывает повышение уровня воды в Ниле, пока этезианские ветры соблюдают свой сезон". Ибо в этот период море поднимается под давлением ветров. Когда ветры стихают, море находится в состоянии покоя и снабжает Нил меньшим количеством энергии при его спуске. Кроме того, вкус этого моря свежий, а его обитатели напоминают вкус Нила. Итак, если этезианские ветры, как утверждается, поднимают уровень Нила, то почему, хотел бы я знать, его подъем начинается до них и продолжается после них? Более того, он не поднимается выше пропорционально силе их взрыва и не раздувается и не опадает в зависимости от того, яростно они дуют или мягко. Все это произошло бы, если бы он черпал из них силу своего увеличения. С другой стороны, этезианские ветры дуют у берегов Египта, и Нил разливается у них на зубах; тогда как, если проследить его исток до них, река должна происходить из той же стороны, что и они. Более того, если бы она вытекала из моря, ее воды были бы чистыми и темно-синими, а не мутными, как сейчас. Добавьте к этому, что показания Евтимена опровергаются целой толпой свидетелей. В то время, когда все зарубежные страны были неизвестны, существовала возможность для лжи: у таких людей, как Евтимен, были возможности подкреплять мифы путешественников. Но в наши дни все побережье моря за Гибралтаром посещается торговыми судами: никто из торговцев не говорит нам, что там берет начало Нил или что вкус моря в Атлантике отличается от того, что оно имеет в других местах. Сама природа моря запрещает верить в историю о том, что оно пресное: самая пресная вода всегда самая легкая и поэтому испаряется под воздействием солнца: остаток, море, должно быть, соленое. Кроме того, почему, согласно этой теории, Нил не поднимается зимой? В это время года море также может подниматься из-за штормов, которые значительно превосходят этезианские; последние сравнительно умеренны по своей силе. Кроме того, если бы источник был взят из Атлантического океана, Египет был бы затоплен полностью; но, на самом деле, увеличение происходит очень постепенно.
У Энопида Хиосского есть другое объяснение: он говорит, что зимой тепло накапливается под землей; вот почему в пещерах тогда тепло, а вода в колодцах менее холодная. "Водяные жилы иссякают от этого внутреннего жара", - думает он. В других странах реки разливаются из-за дождей, но Нил, которому помогает отсутствие осадков, иссякает в зимний сезон дождей и постепенно увеличивается летом, в сезон, когда внутри земли холодно, и мороз возвращается к источникам. Если бы это было правдой, реки в целом увеличивались бы летом, и во всех колодцах было бы больше воды. Кроме того, неверно, что зимой под землей увеличивается количество тепла. Вода, пещеры и колодцы в это время года теплые, потому что они не пропускают морозный воздух извне. Таким образом, они не обладают теплом, они просто исключают холод. По той же причине летом в них прохладно, потому что воздух, нагретый солнцем, отводится на расстояние и не проникает к ним.
[27] Следующее сообщение принадлежит Диогену Аполлонийскому. Это происходит следующим образом: солнце притягивает влагу; земля, лишенная ее, восполняет ее запасы частично за счет моря, частично за счет других источников воды. Так вот, невозможно, чтобы одна земля была сухой, а другая переполнена влагой. Вся земля полна отверстий, и есть пути сообщения от части к части. Время от времени сухие части поглощают влагу. Не будь у земли какого-либо источника питания, она бы еще до этого полностью лишилась влаги. Что ж, значит, солнце притягивает волны. Наиболее пострадавшие районы [28]  - южные. Когда земля пересыхает, она притягивает к себе больше влаги. Точно так же, как в лампе масло течет к месту, где оно расходуется, так и вода стремится к тому месту, куда ее притягивает всепоглощающий жар горящей земли. Но откуда, можно спросить, она взята? Конечно, он должен быть из тех северных регионов вечной зимы, где его в избытке [29] . Вот почему быстрое течение направляется из Черного моря в Нижнее море без перерыва, а не, как в случае с другими морями, с чередованием прилива и отлива; всегда происходит нисходящий поток в одном направлении. Если бы этого не произошло и эти маршруты не обеспечили средства, посредством которых то, чего не хватает, могло быть даровано каждой стране, а то, что является излишним, могло быть отдано, вся земля к настоящему времени была бы либо осушена, либо затоплена. Теперь хотелось бы спросить Диогена, видя, что [30] глубина и все ручьи находятся во взаимосвязи, почему летом реки не везде становятся больше. Египет, возможно, скажет он мне, больше прогревается солнцем, и поэтому Нил поднимается выше из-за дополнительных запасов воды, которые он забирает; но и в других странах реки получают некоторое пополнение. Другой вопрос — учитывая, что каждая земля притягивает влагу из других регионов, и ее поступление увеличивается пропорционально ее теплу, почему в какой-либо части мира нет влаги? Другой — почему Нил пресный, если его вода поступает из моря? Ни у одной реки нет более свежего и сладкого вкуса.
III
Я был бы несколько чересчур дерзок, если бы стал заверять [1] вас как под присягой, что град образуется в небе во многом так же, как лед у нас, только в первом случае замерзает целое облако. Так что я могу считать себя свидетелем только второй степени — одним из тех, кто не говорит, что они действительно видели, но им сообщили. Или я могу, на этот раз, поступить так, как поступают хронисты. Побывав на свободе сколько душе угодно, они зацикливаются на каком-то одном пункте, за который отказываются ручаться, добавляя: доказательства этого будут найдены у властей. Итак, если вы [2] мне не верите, Посидоний предоставит вам свои полномочия как в отношении заявления, которое я сделал, так и в отношении того, которое я собираюсь сделать. Он заверит вас так уверенно, как если бы был свидетелем процесса образования, что град образуется из облака, которое заряжено дождем и уже превратилось во влагу. Вы можете узнать без наставника, почему град круглый, если заметите, что капли [1] всех видов имеют тенденцию становиться шаровидными. Это видно, например, в зеркалах, которые собирают влагу от дыхания, а также в чашках и любой другой гладкой поверхности, пропитанной ею. Точно так же на листьях травы или деревьев любые капли, которые прилипают, принимают круглую форму.

Что тверже камня, что мягче воды?
Однако твердая скала выдалбливается каплями мягкой воды; или, как говорит нам другой поэт:

Капля своим падением выдалбливает камень:

[2] и эта впадина сама по себе круглая. Отсюда очевидно, что его форма напоминает эту каплю, которая выдалбливает ее, придавая пятну его собственную форму и характер. Кроме того, град, даже если бы он не имел такой формы, мог бы округлиться при падении и в равной степени превратиться со всех сторон в шар, поскольку он снова и снова вращается при падении в пространстве плотного воздуха, которое он пересекает. На снег, напротив, нельзя воздействовать таким образом, потому что он не такой твердый, действительно, очень сильно рассеян и падает с небольшой высоты. Его источник находится поблизости от земли, и его распространение по воздуху не имеет большого расстояния, но начинается из точки, довольно близкой [3] . Почему бы мне не позволить себе ту же вольность, что и Анаксагору, в расхождении с моими авторитетами? Нигде равенство прав не может быть заявлено с большим основанием, чем среди философов. Град - это просто лед, подвешенный в воздухе; снег - это плавающая застывшая масса, имеющая природу инея.
Я уже говорил, что разница между водой и росой воспроизводится в разнице между инеем и льдом и, аналогичным образом, в разнице между снегом и градом.
IV
Здесь я мог бы оставить этот вопрос, заявив, что закончил его. Но я дам вам хорошую оценку и, начав беспокоить вас своими рассуждениями, буду обсуждать все, что связано с этой темой. Один из родственных вопросов заключается в том, почему зимой идет снег, но нет града, в то время как весной, после того как заканчиваются сильнейшие холода, выпадает град. Ибо позвольте мне обмануться ради вашего блага, хотя я могу сказать, что я полностью убежден в истинности того, что я собираюсь подтвердить. Я всегда с доверием прислушиваюсь к этой тривиальной лжи; возможно, они заслуживают наказания в виде затыкания рта, но вряд ли они требуют выкалывания глаз! Зимой атмосфера плотная и поэтому еще не способна превращаться в воду, а только в снег, с которым атмосфера больше похожа. Но когда начинается весна, атмосфера меняется сильнее, и, поскольку небо становится теплее, капли становятся крупнее. Поэтому, как говорит наш поэт Вергилий:
Когда наступает заряженная дождями весна, в атмосфере происходят более резкие изменения, которые повсюду раскрываются и расслабляются под действием простого тепла. По этой причине облака, которые несут на землю, тяжелые и большие, а не продолжительные. Зимний дождь бывает мелким и постоянным. Осень часто бывает в виде мелкого дождя с примесью снега. Мы называем снежным днем сильный холод и свинцовое небо. Кроме того, когда дует северный ветер, создавая характерное для него небо, может пойти мелкий дождь. При южном ветре дождь более продолжительный, а капли тяжелее.
V
[1] Одну позицию, которой придерживаются философы моей секты, я не решаюсь принять из-за ее кажущейся слабости, и все же я не могу пройти мимо нее, не упомянув. Какой может быть вред в том, чтобы предложить даже невероятное объяснение, когда у человека есть такой снисходительный судья? Если мы будем применять критерий, подобный pyx, к каждому аргументу, мы вскоре вообще перестанем выдвигать какие-либо гипотезы и впадем в немоту. Существует очень мало утверждений, которые остаются неоспоримыми. Все остальные должны отстаивать свои права, прежде чем они смогут выиграть свое дело. Итак, утверждение стоиков состоит в том, что вся скованная льдом область вокруг Скифии, Понта и северной четверти освобождается от своих оков весной; тогда замерзшие реки возобновляют свое течение, затем горы растапливают снега, в которых они были погребены. Поэтому вполне возможно, что из-за этого возникает прохладный воздух, который смешивается с атмосферой весны.
[2] Они добавляют доказательство, которое я никогда не тестировал и не собираюсь проверять. Я полагаю, вы тоже, как бы вам ни хотелось установить истину, будете осторожны, проводя такое испытание со сноу. Говорят, что ноги меньше болят, когда человек ступает по твердому снегу, чем если бы снег был раскисшим и наполовину растаял. Что ж, тогда, если стоики не лгут, все потоки воздуха, доносящиеся из этих северных частей, когда снег уже сошел и лед разрушается, конденсируют и связывают атмосферу южного региона, которая уже становится теплой и влажной. Так что то, что должно было стать дождем, из-за жестокости холода превращается вместо этого в град.
VI
Я НЕ МОГУ удержаться от того, чтобы не поделиться всеми глупыми фантазиями наших друзей-Стоиков. Утверждение, о котором идет речь, заключается в том, что есть несколько людей, умеющих наблюдать за облаками, которые предсказывают, когда надвигается град. Они делают это только на собственном опыте, отмечая цвет облаков и отмечая, за каким из них в предыдущих случаях следовал град. Кажется невероятным, что в Клеонах были стражи града (χάλαζοφύΧακβς), назначенные государством для наблюдения за приближением града. Как вы думаете, когда они подали сигнал о том, что град уже близко? что люди побежали за своими пальто или плащами? Более того, каждый из них принес жертву так быстро, как только мог, один - ягненка, другой - цыпленка. Сразу же эти облака, почувствовав вкус крови, потянулись в другом направлении. Ты улыбаешься! Есть кое-что, что заставит вас улыбнуться шире. Если бы под рукой не было ягненка или козленка, человек наложил бы на себя руки до такой степени, что это можно было бы сделать без серьезного ущерба. Вы не должны думать, что облака жадны или жестоки; человек просто уколол свой палец хорошо заточенным способом и искупил вину этой кровью. Град столь же неизменно отворачивался от его маленького участка, как и от поместья человека, который завоевал его, принося большие жертвы.
VII
НЕКОТОРЫЕ авторы пытаются найти рациональное объяснение этой практике. Одна школа, придерживающаяся единственной линии, которая согласуется с философией, отрицает возможность заключения какой-либо сделки с градом и откупается от бурь ничтожными подарками, хотя верно, что дары побеждают даже богов. Другие подтверждают свое подозрение, что кровь сама по себе содержит силу, достаточно мощную, чтобы отвратить облако. Но как, я спрашиваю, одна или две капли крови должны обладать силой, позволяющей достигать высот и влиять на облака? Не намного ли проще сказать, что все это нагромождение лжи? Но Клеона была строга в обращении со своими надзирателями, которым было поручено заранее позаботиться о шторме, если случится так, что из-за их небрежности виноградники будут уничтожены или урожай погибнет. И среди нас, в Риме, законы Двенадцати Таблиц также предусматривают меры предосторожности против порчи урожая соседа с помощью чар. В древности, тогда еще необразованной, существовала вера в то, что дождь можно привлечь или оттолкнуть с помощью заклинаний. Невозможность таких фантазий настолько очевидна, что не нужно поступать в философскую школу, чтобы научиться их опровергать.
VIII
Я добавлю еще одно замечание, которое, я уверен, вы будете очень рады одобрить и зааплодировать. Утверждается, что снег образуется в части атмосферы, близкой к Земле. В этом слое больше тепла, чем в любом другом, и это по трем причинам. Во-первых, все испарения с земли, содержащие много сухого, раскаленного вещества, всегда тем горячее, чем позже они покинули землю. Во-вторых, солнечные лучи отражаются от земли и возвращаются к самим себе. Их отражение нагревает участки, прилегающие к земле, которые, таким образом, нагреваются больше за счет двойного получения солнечного тепла. Третья причина заключается в том, что верхние районы более подвержены ветру; но все затонувшие места менее подвержены ветру.
IX
К вышесказанному следует добавить объяснение Демокрита. Каждое тело быстрее получает тепло и дольше сохраняет его пропорционально своей плотности. Например, если три сосуда - медный, стеклянный и серебряный соответственно - выставить на солнце, то тепло быстрее всего проникнет в медный сосуд и дольше всего останется в нем. Можно также добавить причину, по которой Демокрит придерживается такого мнения. В телах, говорит он, которые тверже, компактнее и плотнее, отверстия обязательно должны быть меньше, чем в других, и в каждом из отверстий воздушная пленка должна быть тоньше. Отсюда следует, что подобно тому, как ванны и цилиндры меньшего размера нагреваются быстрее, чем другие, так и эти скрытые отверстия, такие маленькие, что не видны глазу, быстрее воспринимают тепло и из-за той же малости калибра медленнее отдают полученное тепло.
X
ЭТА длинная преамбула подводит к вопросу, который мы сейчас исследуем. Любой воздух тем плотнее, чем ближе он к земле. В воде и других жидкостях отбросы всегда находятся на дне; точно так же в атмосфере самые плотные слои оседают в самой нижней части, ближайшей к земле. Но уже было доказано, что все предметы по мере того, как они становятся плотнее и компактнее по своей консистенции, более надежно сохраняют полученное тепло. С другой стороны, чем выше воздух и чем дальше он удален от загрязнений земли, тем он менее загрязнен и тем чище; и поэтому он не задерживает солнечные лучи, а пропускает их как бы через вакуум; следовательно, он менее прогревается ими.
XI
[1] Но, наоборот, некоторые люди утверждают, что горные вершины должны быть теплее в той степени, в какой они находятся ближе к солнцу. Однако мне кажется, что такие люди заблуждаются, полагая, что Апеннины, Альпы и другие горы, известные своей огромной высотой, настолько возвышенны, что их размер должен позволять им каким-то особым образом ощущать близость солнца. Без сомнения, это высокие высоты, пока эталоном сравнения являемся мы сами. Но когда смотришь на размеры Вселенной, становится очевидной их ничтожность. По сравнению друг с другом, [2] горы превзойдены или превосходят по высоте. Но ничто на земле не поднято так высоко, чтобы даже величайший из объектов был сколько-нибудь заметной частью по сравнению со всей вселенной. Если бы это было не так, у нас не было бы привычки говорить, что вся земля - это шар. Отличительной чертой мяча является определенная равномерная округлость, во многом аналогичная однородности футбольного мяча или мяча для крикета. Швы и щели не представляют особых возражений против того, чтобы мяч описывался как симметричный со всех сторон. Как в игровом мяче эти пространства никоим образом не препятствуют появлению округлости, так и на земле в целом, рассматриваемой как сфера, возвышаются горы, высота которых теряется по сравнению со всем миром. Человек, который говорит, что более высокая гора должна быть теплее оттого, что солнечные лучи попадают на меньшее расстояние, с таким же успехом может сказать, что более высокий человек должен нагреваться быстрее, чем карлик, и его голова должна нагреваться быстрее, чем ноги! Но любой, кто возьмет на себя труд судить о Вселенной по ее надлежащим стандартам и кто подумает, что эта земля занимает всего лишь одну точку в пространстве, не преминет заметить, что ничто на земле не может быть настолько возвышенным, чтобы более других ощущать влияние небесных тел, как если бы оно приблизилось к ним по соседству. Те горы, на которые мы взираем, их вершины, отягощенные вечными снегами, тем не менее низки и смиренны. Хотя верно, что гора находится ближе к солнцу, чем равнина или долина, все же это в том же смысле, в каком о дротике говорят как о более толстом, чем дротик, дереве как о большем, чем дерево, горе, чем гора.
В соответствии с вашей манерой речи, об одном дереве следует сказать, что оно ближе к небу, чем другое; что неверно, потому что между ничтожными объектами не может существовать больших различий, кроме как при сравнении их друг с другом. Когда приходится сравнивать такие объекты с могучей системой вещей, не имеет значения, насколько один из них больше другого, потому что даже самые маленькие вещи, какими бы большими ни были различия между ними, кажутся ничтожными по сравнению со вселенной.
XII
Но вернемся к моей основной теме: по причинам, которые я подробно изложил, большинство авторитетных специалистов убеждены, что снег образуется в той части атмосферы, которая находится вблизи Земли. Он менее уплотняется, чем град, потому что застывает на менее сильном морозе. Ибо в воздухе рядом с нами одновременно слишком много холода, чтобы позволить ему перейти в воду и дождь, и в то же время слишком мало, чтобы затвердеть в град. Из-за этого умеренного, но не слишком сильного холода вода скапливается и превращается в снег.
XIII
Мне кажется, я слышу, как вы говорите, почему вы так усердно придерживаетесь своих легкомысленных объяснений, благодаря которым никто не становится ни более совершенным, ни более добродетельным? Вы рассказываете нам все об образовании снега; было бы гораздо уместнее, если бы нам объяснили, почему покупать снег неправильно. Я вижу, вы хотите втянуть меня в спор с роскошью, в повседневную ссору, которая никогда не приводит к какому-либо ощутимому результату. Давайте же приготовимся к борьбе; даже если роскошь победит, мы должны будем сражаться и сопротивляться насмерть.
Ну что ж! неужели вы полагаете, что изучение природы, каким бы незначительным оно ни казалось, не вносит никакого вклада в то, что у вас на сердце? Когда мы спрашиваем, как образуется снег, говоря, что по своему характеру он напоминает иней, содержащий больше воздуха, чем воды, не кажется ли вам, что это упрек эпикурейцам? Если покупать воду возмутительно, то они еще хуже, потому что за свои деньги они получают даже не воду [а главным образом воздух]. Давайте, говорю я, скорее поинтересуемся, как образуется снег, чем как он сохраняется. Способы консервирования уже открыты; не довольствуясь сортировкой марочных вин по вкусу и возрасту, мы изобрели способы уплотнения снега, чтобы преодолеть силу лета, и защиты его прохладой ледников от жары сезона. И чего мы достигли всеми нашими напряженными усилиями? Привилегия покупать воду, которую мы могли бы получить даром! Нам досадно, что мы не можем купить воздух и солнечный свет, и что атмосфера вокруг легко и некупаемо проникает к привередливым и богатым. Как плохо природа обращается с нами, оставляя все, что является общим достоянием! За этот другой элемент, воду, которой природа позволила течь для свободного использования человечеством и которую она дала пить всему миру, за то, что она с расточительностью пролила на служение как человеку, так и животным, птицам и самым ленивым из животных созданий, — за это роскошь с непродуманной изобретательностью сумела установить свою цену. На самом деле, ничто не может понравиться роскоши, если только это не дорого. Вода была единственной вещью, которая раньше низводила богатых до уровня обычного стада, в котором богатые не могли превзойти самых бедных. Те, кто считал свои богатства обузой, разработали план, согласно которому вода должна стать роскошью.
Как получилось, что никакая проточная вода не считается достаточно холодной, я сейчас объясню. Пока желудок здоров и способен наслаждаться полезной пищей, которой он доволен и не перегружен, он вполне довольствуется естественными стимуляторами. Но когда из-за ежедневного несварения желудка оно страдает от жары не по сезону, а из-за собственного пристрастия, когда привычное пьянство прочно овладевает органами жизни и превращается в желчь, которая иссушает кишечник, тогда становится необходимым искать какое-нибудь средство для утоления внутреннего жара. Вода только воспаляет его, а лекарства усугубляют болезнь. Поэтому для этой цели они пьют снег не только летом, но даже в разгар зимы. Причиной может быть не что иное, как внутреннее недомогание. Потворство своим желаниям портит пищеварение; ему никогда не дается передышка для отдыха. Завтрак накладывается на ужин, который затягивается до рассвета. В то время как гуляки буквально ломятся от обилия и разнообразия блюд, пьянство еще глубже погружает их в трясину.
Затем постоянный избыток вызывает изжогу от ранее употребленной пищи и разжигает постоянную тягу к какому-нибудь новому стимулятору. Таким образом, хотя они защищают банкетный зал драпировками и окнами и пытаются с помощью ревущего огня прогнать зимние холода, тем не менее ослабевший аппетит, измученный собственным теплом, жаждет чего-то нового, чтобы оживить его. Точно так же, как мы обрызгиваем холодной водой людей, потерявших сознание в результате обморока, чтобы привести их в чувство, так и внутренние органы, онемевшие от избытка, перестают чувствовать, если только они не поражены как бы более сильным обжигающим холодом. Следовательно, я говорю, что, не довольствуясь даже снегом, они требуют лед, как будто стимулятор более надежен из-за его прочности, и растапливают его многократными обливаниями водой. Лед тоже берется не с поверхности, но, чтобы он обладал большей прочностью и дольше сохранял холод, его выкапывают из глубины кучи. Таким образом, она даже не имеет одинаковой цены; но на самом деле у воды есть свои разносчики и — увы, тот день! — разная цена. Однажды лакедемоняне изгнали парфюмеров из своего города, приказав им как можно скорее покинуть страну, потому что они впустую расходовали запасы масла. Интересно, что бы они сделали, если бы увидели холодильные камеры для хранения снега и целую армию животных, используемых для перевозки воды, цвет и вкус которой часто портит солома, в которой она хранится?
Боже мой! как легко утолить жажду здоровья! Но какие ощущения могут сохранять челюсти, которые оцепенели от обжигающей пищи? У этих эпикурейцев не может быть ничего достаточно холодного, равно как и у них не может быть ничего достаточно горячего. Грибы, снятые с огня и наскоро обмакнутые в специальный соус, запихиваются в горло почти кипящими, а жар приходится смягчать охлажденными в снегу шашлыками. Можно увидеть, говорю я вам, стройных юношей, одетых в плащи и шарфы, бледных и болезненных, которые не просто потягивают снег, но и фактически едят его, бросая маленькие кусочки в свои стаканы, чтобы не согреться в перерывах между выпивкой. А ты
[10] это можно назвать честной жаждой? Это лихорадка, к тому же более острая, поскольку ее нельзя обнаружить по пульсу или постоянному жару, разливающемуся по коже. Само сердце иссушено этой неизлечимой болезнью, роскошью, чья привычная слабость и неустойчивость превращаются в выносливость и упрямство. Разве ты не знаешь, что привычка притупляет силу всего? Снег, в котором вы сейчас, так сказать, плаваете, благодаря обычаю и ежедневному рабству желудка занял место воды. Теперь вы должны поискать что-нибудь еще более холодное, ибо привычный стимулятор вообще не является стимулятором.
КНИГА V. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ВЕТРАХ И ДВИЖЕНИИ АТМОСФЕРЫ В ЦЕЛОМ
Я
Ветер - это атмосфера, находящаяся в движении. У некоторых есть [1] такое определение: Ветер - это атмосфера, движущаяся в одном направлении. Последнее кажется более точным, потому что атмосфера никогда не бывает настолько спокойной, чтобы не находиться в некотором волнении. Подобным образом море называется спокойным, когда оно лишь слегка колеблется и не движется в определенном направлении. Таким образом, если вы прочтете стих:

Когда ветры утихли и море успокоилось,

вы должны иметь в виду, что на самом деле море не было спокойным, а слегка вздымалось; и что это называется [2] сравнительно спокойным, потому что оно не получает отчетливого толчка ни в ту, ни в другую сторону. Того же мнения следует придерживаться и в отношении атмосферы: она никогда не бывает абсолютно неподвижной, даже если она неподвижна. Это вы можете понять из следующего наблюдения: когда солнце проникает в любое ограниченное пространство, можно увидеть мельчайшие частицы, переносимые по воздуху в разных направлениях, некоторые вверх, некоторые вниз, встречаясь друг с другом самыми разнообразными способами. Поэтому, если кто-то скажет: [3] волна - это волнение моря, он очень несовершенно выразит, что имеется в виду, потому что даже в состоянии покоя море волнуется. Но человек более чем достаточно обезопасит себя, если даст такое определение: волна - это волнение моря в одном направлении. Итак, в предмете, который в данный момент составляет нашу специальную тему, определение не будет чрезмерно ограниченным, если с осторожностью сказать: ветер - это атмосфера, текущая в одном направлении; или ветер - это атмосфера, текущая под действием некоторого импульса, или сила атмосферы, движущаяся в одном направлении, или порыв атмосферы, более сильный, чем обычно, в каком-то одном направлении. Я осведомлен о критике, которая может быть высказана в отношении первого [4] определения. Какая необходимость добавлять, что атмосфера течет в одном направлении? Ибо, несомненно, все, что течет, течет в одном направлении. Никто не говорит, что вода течет, если есть просто ее внутреннее движение, но только если она движется в определенном направлении. Таким образом, субстанция может находиться в движении и все же не течь; но, с другой стороны, она не может течь иначе, как в одном направлении. Что ж, если, с одной стороны, более короткое определение свободно от придирок, давайте воспользуемся им; но если, с другой стороны, кто-то придерживается этого правила, пусть он не опускает фразу, добавление которой устранит всякую двусмысленность. Теперь, когда мы достаточно обсудили наши условия, давайте подойдем к нашей проблеме поближе.
II
Демокрит утверждает, что когда в небольшом пустом пространстве (т.е. вакууме) находится много частиц, которые он называет атомами, результатом является ветер. Но, напротив, когда пространство велико, а частиц мало, атмосфера по-прежнему находится в спокойном состоянии. Для иллюстрации: на рыночной площади или в переулке, пока там много людей, никто не создает помех, когда идешь по нему; но когда толпа собирается в узком пространстве, тогда они толкают друг друга и возникает ссора. Точно так же и в этом пространстве, которое окружает нашу землю; когда множество тел заполняют очень маленький участок, неизбежно, что они будут толкать друг друга, их будет толкать взад и вперед, они будут переплетаться и сжиматься. Отсюда возникает ветер; частицы, которые боролись, должны были уступить дорогу, и после того, как их швыряло из стороны в сторону и они долгое время оставались в подвешенном состоянии, они, наконец, склоняют свой вес в одну сторону. Но когда несколько тел занимают большое просторное место, они не могут ни таранить друг друга, ни быть столкнутыми друг с другом.
III
Ложность этой точки зрения может быть выведена просто [1] из того факта, что ветер ни в коем случае не сопровождает постоянно насыщенную облаками атмосферу, и все же при этом собирается больше частиц, чем в любое другое время в узком пространстве, где они создают конденсацию и тяжесть в облаках. Кроме того, по соседству с реками и озерами часто образуются облака из-за удержания и накопления частиц, и все же сопутствующего ветра нет. Действительно, иногда это место покрывается такой темнотой, что вид объектов, находящихся в непосредственной близости, становится невозможным; чего никогда бы не произошло, если бы на небольшом пространстве не было скоплено множество частиц. И все же нет периода, более свободного от [2] ветра, чем период облачности. Добавим теперь соображение противоположного характера: когда солнце при своем восходе разрежает густой промозглый утренний воздух, тогда поднимается ветерок; частицам теперь стало больше места, и их плотная толпа распалась.
IV
Но как, скажете вы, тогда образуются ветры, ибо вы не станете отрицать, что они образуются? Отвечаю, не каким-либо одним способом. Иногда сама земля испускает огромное количество воздуха, который она выдыхает из своих скрытых тайников. В других случаях сильное и продолжительное испарение поднимает выбросы с глубины на высоту, где изменения, которым подвергается смешанное дыхание, отражаются на ветре. Было сделано предположение, которому я не могу решиться поверить, и все же я не могу пройти мимо, не упомянув о нем. В нашем организме пища вызывает метеоризм, выделение которого сильно оскорбляет восприимчивость носа; иногда облегчение желудка сопровождается шумом, иногда его более вежливо подавляют. Точно так же предполагается, что большая система вещей при усвоении пищи выбрасывает воздух. Нам повезло, что у природы хорошее пищеварение, иначе мы могли бы ожидать некоторых менее приятных последствий. Не будет ли тогда ближе к истине утверждение, что многочисленные частицы постоянно поднимаются со всех частей света; и когда они накапливаются и впоследствии начинают разрежаться солнцем, возникает ветер? Общий принцип заключается в том, что все, что содержится в узком пространстве, когда оно расширяется, пытается занять больше места.
V
Что ж, тогда прошу ли я вас поверить, что испарение с суши и воды является единственной причиной ветра? Утверждаю ли я, что это создает в атмосфере тяжесть, разрушение которой вызывает выброс воздуха? что в этот момент то, что раньше было плотным и неподвижным, становится разреженным и стремится, как того требует его природа, занять более широкое пространство? Я действительно одобряю это как объяснение. Но есть гораздо более верный и действенный аргумент, а именно, что атмосфера по своему строению обладает врожденной способностью к движению, причем эта способность не черпается из внешнего источника, а является, как и другие присущие ей силы. Ибо можете ли вы предположить, что мы, люди, были наделены силой передвигаться, в то время как атмосфера оставалась вялой и неподвижной? Вода тоже имеет свое собственное движение, даже несмотря на то, что ветры находятся в состоянии покоя; в противном случае она не могла бы породить животную жизнь. Мы видим также формы растительной жизни, такие как мох, образованный водой, и определенные виды трав, плавающих на ее поверхности.
VI
Что ж, тогда, я так понимаю, в воде содержится какой-то жизненный принцип. В воде, я сказал? Ведь огонь, универсальный разрушитель, обладает созидательной функцией; это может показаться маловероятным, но, тем не менее, это всего лишь правда, что некоторые животные были порождены огнем. Таким образом, атмосфера обладает некоторой силой такого рода; и вот почему она иногда уплотняется, иногда расширяется и выбрасывает примеси, иногда сжимается, в других случаях раскрывается и рассеивается. Таким образом, между воздухом и ветром существует такая же разница, как между озером и рекой. Бывают случаи, когда солнце является единственной причиной ветра, поскольку оно разрежает плотную атмосферу и выводит ее из плотного сжатого состояния.
VII
Поговорив о ветрах в целом, давайте теперь перейдем к обсуждению отдельных ветров. Возможно, открытие времени и места их происхождения приведет к открытию способа их образования. Итак, сначала давайте посмотрим на предрассветные бризы, которые дуют либо с рек, либо из полых долин, либо из какого-нибудь залива. Ни один из этих ветров не длится долго, но стихает, когда солнце становится сильнее; и при этом он не уносится за пределы видимости земли. Этот тип ветра начинается весной и длится не дольше лета. Он исходит в основном из тех мест, где есть водные просторы и горы. На равнинах, например, может быть много воды, и все же на них нет бриза; я имею в виду бриз, достаточно сильный, чтобы его можно было назвать ветром.
VIII
[1] Как же тогда образуется такой порыв ветра, который греки называют бризом с мексиканского залива (εγκόλπια?)? Вот их теория: все испарения болот и рек — а они обильны и постоянны — днем образуют солнечное питание. Однако ночью в них нет стока, и они окружены горами и скапливаются в одном квартале. Когда они заполнили этот квартал и больше не могут найти в нем жилье, а выдавливаются с одной стороны и движутся в определенном направлении, тогда у вас появляется ветер. Она, конечно, склоняется в ту сторону, куда ее приглашает более свободный выход и открытость места, к которому могут устремиться накопленные элементы. Доказательством этого является то, что такой ветер не дует в начале ночи. В это время сбор только начинается, но к рассвету он достигает полноты и ищет облегчения, стекая. Он выбирает выход по своему предпочтению там, где есть наибольшее пустое пространство и большое открытое пространство. Его стимулируют лучи восходящего солнца, пронизывающие холодный воздух. Еще до того, как он появляется, его свет сам по себе оказывает влияние. Солнце, правда, на этой стадии не разгоняет атмосферу своими лучами; тем не менее, оно уже атакует и беспокоит ее лучами света, которые оно посылает перед собой. Когда он выходит сам в своей силе, часть собранного уносится на большую высоту, часть рассеивается его теплом. Поэтому этим ветрам не дарована сила длиться дольше утра. Вся их сила иссякает при виде солнца. Даже если их порывы несколько яростны, все же они начинают стихать с приближением середины дня; на самом деле, бриз никогда не длится так долго, как в полдень. Любая другая разновидность бриза слабее и короче по продолжительности; они различаются в зависимости от того, более или менее сильны причины, которым они обязаны своим возникновением.
IX
[1] Но почему, опять же, ветры такого рода сильнее весной и летом? В остальное время года они очень легкие и никогда не поднимаются настолько, чтобы заполнить паруса лодки. Причина в том, что весна - более влажный сезон. В это время происходит большее испарение, как из-за обилия воды, лежащей вокруг, так и из-за насыщения почвы влагой, которая переливается через край через влажный характер неба. И причина, по которой этот ветер одинаково распространен летом, заключается в том, что дневная жара, остающаяся после захода солнца и продолжающаяся в течение большей части ночи, вытягивает испарения и с большей силой притягивает те из них, которые обычно выделяются землей спонтанно. Но впоследствии тепло не имеет [2] достаточной силы, чтобы израсходовать то, что оно вытянуло. Я говорю, что именно по этой причине почва и ее влага в течение более длительного периода [в определенные сезоны] выделяют частицы, полученные в результате обычных эманаций и выдохов земли. Восход солнца вызывает ветер не только своим теплом, но и своим ударом. Ибо, как я уже сказал, свет, предшествующий солнцу, еще не нагревает атмосферу, а просто воздействует на нее; будучи воздействуемым, воздух отходит в сторону. И все же я не могу зайти так далеко, чтобы признать, что свет совершенно лишен тепла, поскольку он происходит от тепла. Вероятно, он содержит не так много тепла, как могло бы показаться по его эффекту. Тем не менее, он выполняет свою собственную задачу, разделяя и разрежая плотные [3] выдохи. Более того, места, которые из-за какой-то плохой услуги природы настолько замкнуты, что не могут получать прямые лучи солнца, даже они, как я говорю, несколько нагреваются тусклым облачным светом, который может проникать к ним, и днем менее жестки, чем ночью. Более того, любое тепло естественным образом рассеивает облака и отгоняет их от себя. Следовательно, солнце также оказывает такое же воздействие. По этой причине некоторые люди предполагают, что взрыв должен исходить с той стороны, в которой находится солнце. Но это мнение явно ложно, поскольку ветер дует в любом направлении, и иногда можно плыть прямо навстречу восходу солнца со всеми поставленными парусами. Этого не могло бы произойти, если бы ветер всегда дул со стороны солнца.
X
Этезианские ветры, которые некоторые втягивают в дискуссию, также не подкрепляют их утверждение. Во-первых, я скажу вам, каково их мнение, и, во-вторых, почему оно не мое. Этезианцы говорят, что зимой не дуют, потому что в сезон самых коротких дней воздействие солнца прекращается до того, как наступят холода. Таким образом, снег накапливается и сильно замерзает. Летом этезианские ветры начинают дуть в то время, когда день удлиняется и солнечные лучи падают прямо на нас. Вероятно, поэтому снега, пораженные большей жарой, выделяют больше влаги. Земля также дышит свободнее, когда ее обнажают и освобождают от снега. Таким образом, больше частиц вылетает из северной части небес и переносится в нашу четверть, которая расположена ниже и теплее. Отсюда этезианцы черпают свой импульс; поэтому они начинают с летнего солнцестояния и не дуют сильно после восхода Собачьей звезды, потому что к тому времени большая часть холодных северных испарений уже унесена в наши регионы. Но когда солнце меняет свой курс, оно по-прежнему направляет свои лучи прямо на наше полушарие; и одну часть воздуха оно притягивает, а другую выталкивает перед собой. Таким образом, ветер этезианцев ослабляет силу летней жары, защищая нас от всей суровости самых жарких месяцев.
XI
Теперь, как я и обещал, я должен рассказать вам, почему этезианские ветры не оказывают никакой помощи своим защитникам и не вносят никакого вклада в их аргументацию. Мы уже говорили, что ветерок возбуждается утренним светом, но он с не меньшей уверенностью стихает, когда его касается полное солнце. И все же моряки называют этезианцев сонливыми и изящными по той самой причине, что, как выразился мой брат Галлион, они не могут встать утром. Они начинают показывать лицо в то время, когда стихает даже самый стойкий утренний бриз. Этого бы не произошло, если бы солнце уменьшало силу этезианцев, как оно уменьшает силу утренних бризов. Добавим также, что, если бы причиной их появления было удлинение светового дня, они бы дули еще до солнцестояния, когда дни самые длинные и когда таяние снега в разгаре. К июлю все очищается от снега, или, во всяком случае, очень немногие места все еще покрыты им.
XII
Существуют некоторые виды ветров, которые исходят от разорванных облаков и выливают их содержимое вниз. Греки называют их облачными ветрами (εκνεφίαs). Их метод образования, как я полагаю, таков: среди частиц, выделяемых земными парами и уносимых ввысь, существует большое неравенство и непохожесть, некоторые из них сухие, а другие влажные. Когда частицы скапливаются в одном теле, возникает большой разлад и внутренняя борьба, что, вероятно, приводит к образованию определенных полых облаков с оставленными между ними узкими промежутками в форме трубы, очень похожими по форме на канавку. В этих промежутках заперт разреженный воздух, который, перемещаясь в замкнутом пространстве и нагреваясь, стремится занять больше места. Он расширяется и разрывает свою оболочку, вырываясь наружу под порывами ветра, который, как правило, шквалистый, поскольку он нисходит сверху и обрушивается на нас с яростной неистовостью. Он не рассеивается и не проникает через широкое открытое пространство, но он борется и прокладывает себе путь с помощью основной силы. Как правило, это короткий порыв. Когда он прорывается сквозь облачное вместилище, в котором был заключен, и перескакивает через зубчатые стены, он излучает бурную энергию, иногда сопровождающуюся огнем и раскатами грома в небесах. Такие ветры гораздо более сильны и длятся дольше, если они подхватили на своем пути другие порывы, вызванные аналогичной причиной, и, таким образом, несколько сговорились, чтобы сформировать один. Это точно так же, как поток потоков умеренного размера, несерьезных, пока у каждого есть свое отдельное русло. Но когда некоторые из них объединяют свои потоки, они превосходят по размеру обычные, постоянные реки. То же самое, вероятно, может происходить и при шквалах; они недолговечны, когда они одни. Но когда они объединяют свои силы, и воздух, выбрасываемый сразу из нескольких частей неба, сливается в одно целое, к ним добавляются и сила, и продолжительность.
II — 
XIII
Итак, ветер возникает в результате разгона облака, разрыв которого осуществляется несколькими различными способами. Скопление воздуха иногда нарушается внутренней борьбой, когда он стремится получить выход; иногда из-за тепла, производимого либо просто солнцем, либо из-за взаимного набивания и трения движущихся тел.
На этом этапе, если у вас нет возражений, можно задать вопрос, почему возникает вихрь. У рек, когда их течение на большом расстоянии протекает без каких-либо препятствий, русло прямое и однородное, но когда они встречают какой-нибудь выступающий из берега валун, поток отбрасывается назад и закручивает воды по кругу без выхода наружу, так что при своем вращении они постоянно засасываются к центру, образуя водоворот. Точно так же ветер дует в полную силу до тех пор, пока на пути не встает ни одно препятствие. Но когда он отражается от какого-нибудь выступающего выступа или скапливается в четверти, которые объединяются, образуя тонкий нисходящий канал, тогда он вращается вокруг своей собственной оси и создает водоворот, подобный тому, в котором, как мы только что сказали, вращается вода. Этот вращающийся ветер, который всегда проходит через одно и то же место и доводится до неистовства простым головокружительным кружением, и есть смерч. Если он очень сильный и вращается дольше обычного, он воспламеняется и вызывает то, что греки называют огненным ветром (πρηστήρ), который является просто огненным вихрем. Прорывающиеся из облаков такие ветры вызывают почти все бедствия, в результате которых уносятся стада и поднимаются корабли целиком прямо из воды. Кроме того, некоторые ветры вызывают другие ветры, рассеивая воздух и гоня его перед собой в иных направлениях, чем то, в котором они сами направили свой курс.
В данный момент мне приходит в голову провести параллель с ветром, которую можно провести из капель влаги. Отдельные капли могут начать скатываться вниз и быть на грани срыва, но все же не успевают упасть. Когда, однако, несколько человек объединились и масса придала им силу, тогда говорят, что они текут и движутся. Таким образом, пока существуют небольшие движения атмосферы, возмущенные в нескольких точках, они не вызывают ветра. Последний начинается только тогда, когда все эти движения объединены и сконцентрированы в едином усилии. Воздух отличается от ветра только по степени. Более сильный воздух - это ветер; воздух, в свою очередь, представляет собой мягко струящуюся атмосферу.
XIV
Позвольте мне теперь вспомнить замечание, которое я сделал в начале этой книги, а именно, что ветер исходит из пещер или внутренних углублений земли. Вся земля не имеет твердого компактного строения вплоть до самых нижних своих оснований, но во многих местах она полая, ... нависшая над темными убежищами.
В некоторых местах она содержит пустоты, в которых нет влаги. Хотя там нет света, чтобы показать различия в воздухе, все же я осмеливаюсь утверждать, что облака и туман оседают в этом мраке. Облака и туман над землей, конечно, существуют не потому, что их видно; но, скорее, их видно потому, что они существуют. Что ж, и там реки тем не менее существуют, что их не видно. Вы должны понимать, что там, внизу, текут реки, равные по размеру нашей. Некоторые плавно скользят, другие с шумом падают вниз головой по неровной земле. Так не должны ли вы в равной степени допустить, что под землей есть несколько озер и немного воды в бассейнах без выхода? Поскольку это так, необходимо, чтобы воздух был насыщен влагой и, будучи заряженным, наклонялся в одном направлении, поднимая ветер своим движением. Следовательно, мы должны признать, что из этих подземных облаков в темноте поднимаются порывы ветра, когда они набирают силу, достаточную для устранения препятствий, создаваемых землей, или могут воспользоваться каким-нибудь открытым путем для своего выхода, и из этого пещерообразного убежища могут вырваться к жилищам людей. Теперь очевидно, что под землей содержится большое количество серы и других веществ, не менее легковоспламеняющихся. Когда воздух в поисках выхода прокладывает свой извилистый путь через почву такой природы, он неизбежно разжигает огонь простым трением. Мало-помалу, по мере того как пламя распространяется все шире, любой застойный воздух, который там может быть, также разрежается и приходит в движение; с громким ревом и яростью ищут путь к спасению. Этот момент я развью более подробно, когда перейду к рассмотрению землетрясений.
XV
Теперь вы должны позволить мне рассказать вам небольшую историю! [1] Асклепиодот ручается за этот рассказ. Однажды Филипп отправил большую группу рудокопов в старую шахту, давно заброшенную, чтобы выяснить ее перспективы и состояние, а также посмотреть, не оставила ли древняя алчность чего-нибудь для потомков. Вниз они спускались при достаточном количестве света, чтобы хватило на несколько дней. В свое время, когда они изрядно устали от долгой дороги, они увидели зрелище, от которого у них волосы встали дыбом — огромные реки и обширные резервуары с вялотекущей водой, равные по размеру любому надземному участку, не придавленные сверху тяжестью земли, а перекрытые открытым сводом. Признаюсь, я испытал живейшее удовлетворение, прочитав этот рассказ. Это показало мне, что пороки, от которых [2] страдает наш век, не новы; они пришли из глубокой древности. И не в наш век алчность впервые взобралась на рифы почвы и камня, разыскивая в темноте плохо спрятанные сокровища. Те наши предки, которыми мы всегда хвалимся, наше отклонение от стандартов которых мы постоянно оплакиваем, также были соблазнены надеждой срубить горы и встать под руинами, чтобы позлорадствовать над своей грязной прибылью.
До времен Филиппа Македонского были [3] цари, которые искали сокровища до самых глубоких их тайников; оставив свободный воздух и дневной свет позади, они спускались в те пещеры, куда не могло проникнуть различие между ночью и днем. Какие ожидания могли бы их подтолкнуть к этому? Какая необходимость заставила человека, чья голова обращена к звездам, опуститься ниже, похоронив его в шахтах и погрузив в самые недра недр земли, чтобы добывать золото? Поиски драгоценного проклятия не менее опасны, чем его обладание. Ради этого он загонял оглобли и ползал вокруг своей грязной, ненадежной добычи, забыв о дне, забыв о своей лучшей натуре, от которой он отрекся. Ни на одном мертвом человеке земля не лежит так тяжко, как на тех, на кого настойчивая алчность возложила земную тяжесть, у кого она отняла дневной свет, кого она похоронила в глубинах, где таится этот ядовитый яд. У них хватило смелости спуститься в область, где они обнаружили новый порядок природы, формы нависающей земли и ветры, бушующие в слепой пустоте, где бьют ужасные фонтаны, чьи потоки никто не пьет, и царит глубокая и нерушимая ночь. И потом, после всего, что было и ушло, они боятся богов нижнего мира!
XVI
НО вернемся к нашему делу: существует четыре ветра, разделенных, согласно сторонам света, на восточный, западный, южный и северный. Остальные ветры, которые называются по-разному, присоединены к этим:

Эврус отправился навстречу рассвету, царствам Небайота и Персии, а также вершинам, которые лежат под лучами утра. Вечер и побережья, согретые заходящим солнцем, близки к Зефиру. Скифия и Большая Медведица находятся под властью ужасного Борея. Земля, обращенная к ним, купается в сплошных облаках и суровых дождях.

Или, если вы предпочитаете более краткое перечисление, вы можете собрать их в один сильный шторм — что, кстати, физически невозможно:
Эврус и Нотус (юг) устремляются вместе, и шквал на шквал обрушивается на Африкус (юго-запад).
И мы можем добавить "Аквило" (север), которому нет места в знаменитой битве ветров, о которой упоминает Вергилий. Некоторые считают число ветров двенадцатью. Они делят четыре четверти неба на три части каждую, добавляя два вспомогательных ветра к каждому из основных. По этому принципу этот прилежный автор, Варрон, классифицирует их. И для этого есть все основания; другой метод, который относит их к сезонным изменениям, очень неудовлетворителен. Например, солнце не всегда восходит или заходит в одной и той же точке. У него есть одно место восхода в день равноденствия — действительно, равноденствие случается дважды в год, — другое в день летнего и еще одно в день зимнего солнцестояния. Ветер, который дует со стороны восхода солнца в дни равноденствий, у нас называется подсоленным (вблизи солнца); греки называют его άφηΧίώτης(от солнца). С восхода солнца зимой приходит Эврус, названный нашими соотечественниками Вултурнус (т.е. от горы Вултур на юго-востоке). Ливий также называет его этим именем в связи со знаменитой битвой при Каннах, которая оказалась столь катастрофической для Рима. Ганнибалу в тот раз удалось развернуть нашу армию лицом к восходящему солнцу и ветру; с помощью ветра и яркого света, ослеплявшего глаза врага, он вырвал победу. Варрон также использует то же имя. Но Эврус - это имя, которое теперь натурализовалось и занимает место в нашем словаре, что не предполагает какого-либо иностранного происхождения. Ветер, который поднимается с восходом солнца в день летнего солнцестояния, греки называли καίκίας; у нас для него нет названия. Закат в день равноденствия посылает нам Фавония, который, как скажут вам даже люди, не говорящие по-гречески, называется Зефир. Корус, который некоторые называют Аргестесом [из-за его прозрачности], происходит от заката в день летнего солнцестояния.
Я не одобряю такое отождествление; Корус - это сильный ветер, несущийся в одном и том же направлении, в то время как Аргестес, как правило, слабый ветер, и он беспристрастно дует на путешественников, приходящих и уходящих по одной и той же дороге (т.е. Постоянно  .,, меняется). С заходом солнца в середине зимы приходит стремительный яростный Африкус (африканский ветер), названный греками ливийским (Lίψ). В северной четверти самым высоким (т.е. самым восточным) является Аквило, центральным - Септемтрио, самым низким - Фракия, для обозначения которой в латыни нет соответствующего слова. В южном регионе есть Euronotus, затем Notus, или по-латыни Auster, затем Libonotus, у которого нет латинского названия.
XVII
[1] Мы, стоики, считаем, что существует двенадцать ветров; не потому, что их повсюду так много (наклон земли [т.е.  Земной оси] исключает некоторые), а потому, что их нигде не больше двенадцати. Мы точно так же говорим о шести падежах, но не потому, что каждое существительное имеет шесть падежей, а потому, что ни в одном из них их не больше шести. Те, кто утверждает, что число ветров равно двенадцати, придерживаются принципа, согласно которому это число должно совпадать с разделением небес. Теперь небеса разделены на пять зон, проходящих через стороны света [2]  мира. Это северная, солнцестояния, равноденствия, зимняя, та, что обращена к северу. Добавлена шестая зона, отделяющая верхнюю часть мира от нижней. Как вы знаете, половина мира всегда находится у нас над головой, а половина - под ногами. Эта линия, которая лежит между видимой и скрытой частями неба, называется греками Горизонтом (όρίξων = ограничивающая линия): в нашей школе ее называют Границей; другие - Ограничивающей [линией]. К этому следует добавить меридиональный круг, который пересекает горизонт под прямым углом. Некоторые из этих зон проходят поперечно; другие пересекаются. Итак, небес обязательно должно быть столько же, сколько их частей. Итак, горизонт, или ограничивающий круг, разрезает те пять зон, о положении которых я только что говорил, на десять частей, пять к востоку и пять к западу. Меридиональный круг, который пересекает горизонт, дает два дополнительных деления. Таким образом, воздух получает свои двенадцать частей и порождает такое же количество ветров.
Есть некоторые ветры, характерные для определенных местностей; они не заносятся далеко, а достигают только непосредственной близости. Они не черпают свой импульс из какой-то определенной части мира в целом. Например, ветер Атабулус обитает в Апулии; япигийский - в Калабрии; скиронский - в Афинах; Категисский - в Памфилии; Цирцийский - в Галлии. Последнему, хотя от него сотрясаются их дома, люди очень благодарны, полагая, что они в долгу перед ним за здоровый климат в своих странах. Во всяком случае, покойный император Август, когда он жил в Галлии, воздвиг ему храм, который он поклялся. Моя задача никогда не была бы выполнена, если бы я попытался перечислить отдельные ветры. Вряд ли найдется какой-нибудь район, в котором не было бы какого-нибудь особого ветра, который зарождался бы в нем и падал недалеко от него.
XVIII
[1] Поэтому среди других деяний Провидения это должно рассматриваться как достойное всякого восхищения. У Небес было много целей, когда они создавали ветры и распространяли их по всем различным частям земли. Первая цель состояла в том, чтобы предотвратить загрязнение атмосферы; своими постоянными колебаниями ветры должны были сделать ее полезной, источником жизни для тех, кто должен был ею дышать. Во-вторых, они должны были снабжать землю дождем и в [2] в то же время сдерживать избыток дождя. Они достигают этого, то собирая, то рассеивая облака, так что осадки должны быть равномерно распределены по всему миру. Южный ветер гонит их в Италию, северный - обратно в Африку. Этезианские ветры не позволят облакам опуститься в нашем квартале; но все же вся Индия и Эфиопия орошаются постоянными дождями в период их господства. Более того, урожай не мог быть собран, если бы бесполезные элементы не были отсеяны взрывом из хорошего зерна, с которым оно смешано. Ветерок необходим также для того, чтобы пробудить семя и выявить скрытый плод, заставляя его прорваться сквозь свою оболочку, ту оболочку, которую фермеры называют фолликулами.
[3] Более того, ветер установил связь между всеми различными народами и объединил племена, находящиеся далеко друг от друга.
Природа здесь оказывает великую услугу, разве безумие человека не обратило ее во вред ему самому! Как бы то ни было, замечание может быть применено к слухам, которые обычно делались в отношении Цезаря Старшего (Юлия), как записано Титом Ливием (Ливий); было сомнительно, было ли его рождение благословением или проклятием для государства. Точно так же все полезные и необходимые услуги, оказываемые ветрами, не могут перевесить устройства, которые безумие человека через них создало для его собственного уничтожения. Но они не перестают быть хорошими по своей сути, даже несмотря на то, что по вине тех, кто ухудшает их использование, они превращаются в орудия причинения вреда. Несомненно, Провидение и Бог, великий Распорядитель мира, имели благую цель, установив ветры и распространяя их во все стороны, а именно, чтобы атмосфера могла поддерживаться ими в движении, чтобы ни одна часть мира не стала неприглядной из-за бездействия. Его целью было не то, чтобы мы могли укомплектовать наш флот вооруженными солдатами для захвата каждой четверти мейна, и чтобы мы могли отправиться на поиски врагов либо в море, либо за его пределами. Какое безумие подстегивает нас и соперничает с нами в борьбе за наше взаимное уничтожение? Мы расправляем паруса по ветру, чтобы отправиться на поиски войны, и мы рискуем на море ради того, чтобы встретить опасность битвы! Мы испытываем неопределенность судьбы, силу бурь, которые не могут преодолеть никакие человеческие усилия, смерть без надежды на погребение. Награда не стоила бы таких усилий, если бы путешествие привело нас к миру. Как бы то ни было, когда мы миновали столько скрытых скал и отмелей в коварном море; когда мы избежали волн, вздымающихся над нами подобно горам, в которые бушующий ветер загоняет всех путешественников; когда мы прошли дни, окутанные туманом, и ночи, ставшие еще более ужасными из-за облаков, грома и вихрей, которые разрывают хрупкую лодку на куски; какую награду мы получим за весь труд и тревоги? Какая гавань даст нам гостеприимный приют, когда мы так измучены столькими страданиями? Война, я думаю, встретит нас, и враг будет готов на берегу, и племена, обреченные на жестокую резню, но не без большого ущерба для завоевателя, и древние города в огне. Почему мы заставляем целые нации браться за оружие? Почему мы набираем армии, чтобы они выстраивали свои ряды среди волн? Почему мы тревожим моря? Земля, я полагаю, недостаточно широка, чтобы обогнуть нашу смерть. Судьба слишком мягко обошлась с нами: она дала нам слишком выносливые тела, слишком крепкое здоровье. Никакое опустошительное нашествие чумы не обрывает нас: каждый может с комфортом пополнить меру своих лет и достичь убежища старости. Так давайте же отправимся в пучину и призовем к нам медлительные судьбы. Бедняги, чего вы добиваетесь? Смерти, которой у нас всегда слишком много? Она нападет на вас даже в вашем ложе; что ж, позаботьтесь о том, чтобы жертвы, на которых она нападает, были невиновны в преступлении. Он схватит вас в вашем доме; будьте уверены, он обнаружит, что вы не замышляете ничего дурного.
Но что можно назвать, кроме как явным безумием, на самом деле нести разрушения в своем обозе, в гневе бросаться на людей, которых ты никогда не видел, опустошать без повода все, что встречается на твоем пути, и, подобно диким зверям, убивать человека, которого ты не ненавидишь? Мы хуже зверей, ибо они кусаются только в отместку или от голода, но мы, щедро пролившие свою и чужую кровь, бороздим моря на своих судах, которые мы спускаем на воду, вверяем свою безопасность волнам и молимся о попутных ветрах, считая удачей, что нам удалось невредимыми отправиться на войну! До чего нас, преступников, довели наши преступления? Недостаточно излить свое безумие в пределах собственной сферы. Ваш глупый персидский царь должен вторгнуться в Грецию, наполнив ее армией, с которой ему не удалось ее завоевать. Ваш Александр, оставив позади Бактру и Индию, должен стремиться узнать, что лежит за великим морем, и будет раздражен тем, что есть какая-то точка, дальше которой он не может пойти. Красс точно так же станет добычей парфян из-за своей жажды золота. Он не испугается ни проклятий трибуна, призывающего его вернуться, ни штормов утомительного моря, ни молний у Евфрата, предвещавших разрушение, ни сопротивления самих небес. Через гнев человека и Бога будут искать золото.
Следовательно, можно сказать, что природа поступила бы с нами лучше, если бы она вообще запретила ветрам дуть, если бы она остановила их неистовство и приказала каждому оставаться на своей земле. Если бы это не служило никакой другой цели, то, во всяком случае, зло в жизни каждого человека было бы ограничено им самим и его собственной нацией. Как бы то ни было, беды дома слишком малы для нас; мы должны трудиться, чтобы разделить их и за границей. Ни одна страна не находится настолько далеко от соседей, чтобы не проявлять в каком-либо направлении свои дурные наклонности. Откуда мне знать, кроме того, что какой-нибудь правитель великой нации, тем временем скрытый от посторонних глаз, раздутый благосклонностью фортуны, может быть, решит не ограничивать свое оружие границами своего собственного королевства, но с тайным умыслом, возможно, даже сейчас снаряжает свой флот против нас? Как я могу сказать, донесет ли до меня войну тот или иной ветер? Для обеспечения мира во всем мире было бы далеко, если бы моря можно было закрыть.
Тем не менее, как я уже говорил немного ранее, мы не можем возлагать вину на Бога, нашего Автора, если искажаем Его [12] благословения и превращаем их в проклятия. Он дал нам ветры, чтобы поддерживать одинаковую температуру земли и неба, вызывать или сдерживать воды, питать плоды полей и деревьев; посевы достигают зрелости, среди прочих причин, простым их колебанием на ветру, который привлекает питательные вещества к верхушкам, и движением предотвращает застой гниения. Он дал нам ветер, чтобы мы могли познакомиться с чужими землями. Человек был бы необразованным существом, не имеющим большого опыта познания мира, если бы [13] был ограничен границами своей родной земли. Он дал ветры, чтобы благословения каждого региона могли стать общими для всех; не для того, чтобы перевозить через море конные и пешие полки или оружие для уничтожения человечества. Если мы просто оцениваем дары природы по их низкому использованию, то нет ничего такого, чего бы мы не получили во вред себе. Кто лучше владеет даром зрения? или речи? Для кого сама жизнь не является мучением? Я бросаю вам вызов в поиске чего-либо столь несомненно полезного, что из-за неправильного использования это не могло бы превратиться в проклятие. Так же и с ветрами: природа создала их как благо; мы [14] сами сделали их противоположностью. Все они ведут нас к какой-нибудь катастрофе: у одного человека мотив выхода в море не такой, как у его соседа, но ни у одного из них нет хорошего мотива. Разнообразные искушения побуждают нас искать путь. Больше всего мы любим выходить в море, чтобы причинить кому-нибудь вред. Платон, свидетельством которого я могу закончить, очень точно заметил, что люди покупают за свои жизни сущие пустяки. Да, мой дорогой Луцилий, если ты правильно оценишь безумие человека, другими словами, наше собственное — ибо все мы принадлежим к одному стаду, — тебя еще больше позабавит мысль о том, что мы всю жизнь накапливаем то, что в конце концов истощает жизнь.
КНИГА VI. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЯХ
Я
Мы только что получили известие, мой уважаемый Луцилий, [1] , что Помпеи, знаменитый город в Кампании, пострадал в результате землетрясения, которое потрясло также все прилегающие районы. Город, как вы знаете, расположен на берегу красивой бухты, вдающейся далеко в открытое море, и окружен двумя сходящимися берегами: с одной стороны, Суррентумом и Стабиями, с другой - Геркуланумом. Катастрофа произошла зимой, в период, когда наши предки заявляли о своей невосприимчивости к подобным опасностям. 5 февраля, во время консульства [2] Регула и Виргиния, произошло это потрясение, повлекшее за собой массовые разрушения по всей провинции Кампания; округ никогда не подвергался риску подобного бедствия, но до сих пор был от него избавлен, раз за разом избегая беспочвенной тревоги.
О масштабах катастрофы можно судить по нескольким деталям. Обрушилась часть города Геркуланум; уцелевшие здания очень ненадежны. Колония Нуцерия болезненно пережила шок, но не понесла никакого ущерба. Неаполь был просто затронут тем, что могло стать для него большой катастрофой; пострадало много частных домов, но ни одно общественное здание не было разрушено. Виллы [3], построенные повсюду на скалах, сотрясались, но ущерба не было нанесено. Кроме того, говорят, было уничтожено стадо из шестисот овец, расколоты статуи; некоторые люди сошли с ума и бродили в беспомощном идиотизме. План моей нынешней работы требует обсуждения причин этого, и сама катастрофа соответствует нашим нынешним исследованиям (т.е. Наше обсуждение уместно ввиду недавней катастрофы). Мы должны искать утешения для встревоженных и рассеивать всепоглощающий страх. Ибо что может кто-либо считать вполне безопасным, если сам мир потрясен, и его самые прочные части шатаются, готовясь к [4] своему падению? Где, в самом деле, могут быть пределы нашим страхам, если одна незыблемая вещь, которая поддерживает все остальные зависящие от нее вещи, начинает раскачиваться, и земля теряет свою главную характеристику - стабильность? Какое убежище могут найти наши слабые тела? куда убежат встревоженные, когда страх исходит из-под земли и вытягивается из самого основания земли? Если в какой-то момент начинают трескаться крыши и появляются предчувствия падения, возникает всеобщая паника: все толпой выбегают из домов, бросают свои домашние сокровища и в поисках безопасности выходят на улицу.
[5] Но если сама земля вызывает разрушение, какого убежища или помощи мы можем ожидать? Если этот твердый земной шар, который поддерживает и защищает нас, на котором построены наши города, который некоторые называют фундаментом мира, пошатнется и сдвинется с места, куда нам обратиться? Какое утешение, чтобы не сказать помощь, вы можете получить, когда страх уничтожил все пути к бегству? Где, спрашиваю я, есть какая-нибудь защита, на которую вы можете положиться? что там есть такого, что послужит надежной защитой как для меня, так и для других? Враг, которого я могу отогнать от моей городской стены. Простые трудности подхода к башням, установленным на головокружительных высотах, остановят продвижение даже великих армий.
От штормов нас укрывает гавань; наши крыши [6] способны выдержать всю силу выпущенных облаков и бесконечные потоки дождя. Огонь не сможет преследовать нас, если мы будем убегать от него. От угроз небес во время грома полезны подземные убежища и пещеры, вырытые в глубинах земли — небесный огонь не проникает сквозь землю, но отражается от мельчайшего участка почвы. Во время чумы мы можем сменить место жительства. Ни одно бедствие не обходится без каких-либо средств спасения. Молния никогда не уничтожала целые народы. Чумное небо опустошило города, но никогда не уничтожало их.
Но это бедствие землетрясения выходит за пределы [7] всех границ, неизбежное, ненасытное, разрушение целого государства. Он поглощает не только семьи, домочадцы или отдельные города; он ниспровергает целые нации и регионы. В одно время она прячет их в руинах, в другое - низвергает в глубокую пропасть; она не оставляет после себя следов, свидетельствующих о том, что того, чего больше нет, когда-то было. Голая почва простирается на месте самых известных городов, и от их прежнего существования не осталось и следа. Нет недостатка и в тех, кто больше всего боится такого рода смерти, при которой они живыми спускаются в яму, вместе с домами и всем прочим, и их уносят из числа живых: как будто каждая форма смерти не ведет к одной цели. Среди [8] праведных постановлений природы главным является то, что, когда мы достигаем конца жизни, мы все находимся на одном уровне.
Поэтому для меня не имеет значения, ранил ли меня насмерть один камень или я был раздавлен целой горой; обрушится ли на меня тяжесть одного дома, и я испущу дух под пылью его скромного холма, или весь мир обрушится на мою голову; испущу ли я этот вздох при свете дня или в огромной бездне разверзшейся земли; буду ли я низвергнут в эти глубины в полном одиночестве или вместе с огромной толпой гибнущих народов. Для меня не имеет значения, насколько велика суматоха, сопровождающая мою смерть; везде одно и то же.
А потому давайте высоко поднимем наше мужество перед лицом этого бедствия, которого нельзя ни избежать, ни предвидеть. Давайте перестанем слушать людей, которые попрощались с Кампанией со времени этой катастрофы и переехали в другие районы, поклявшись, что нога их больше никогда не ступит в этот квартал! Кто может гарантировать им более прочный фундамент на любой почве, которую они выберут? Весь мир постигла та же участь. Если он еще не пострадал от землетрясения, то может; возможно, это место, на котором вы стоите в полной безопасности, будет арендовано этой ночью или даже за день до наступления ночи. Как можно определить, в каком состоянии лучше - в тех местах, на которые фортуна уже потратила свои силы, или в тех, которые пока поддерживаются, но только для того, чтобы не случилось какой-нибудь катастрофы? Мы сильно ошибаемся, если предполагаем, что какая-либо четверть мира полностью свободна от этой опасности. Все четверти подчиняются одному и тому же закону. Природа не создала ничего неподвижного. Разные вещи будут падать в разное время. Точно так же, как в больших городах теперь этот дом и то, что накреняется и нуждается в укреплении, так и в мире в целом теперь эта часть содержит недостаток, теперь это. Тир когда-то был печально известен катастрофой подобного рода. Провинция Азия потеряла одним ударом двенадцать своих городов. В прошлом году бедствие постигло Ахайю и Македонию, теперь бедствие обрушилось на Кампанию, какова бы ни была природа тех сил, которые таким образом нападают на нас. Судьба совершает обход, нанося второй визит в места, которые она давно обошла стороной. В некоторых местах ее атаки более редки, в некоторых - более часты. Ничто не страдает так, чтобы быть совершенно свободным от травм. Не только мы, люди, чья жизнь хрупка и мимолетна, но и города, и побережья земли, да, само море попадает в зависимость от судьбы. И перед лицом этого мы обещаем себе постоянство в благах, даруемых фортуной! мы предполагаем, что в счастье будет стабильность и долговечность, непостоянство которых является величайшей из всех вещей на земле! В то время как люди обещают себе все вещи навечно, им никогда не приходит в голову, что сама земля, на которой мы стоим, непостоянна. Изъяны почвы можно найти повсюду; они не характерны ни для Кампании, ни для Тира, ни для Ахайи. Земля взаимосвязана несовершенно, она страдает от нарушений по многим причинам; постоянная как целое, она подвержена разрушению в своих частях.
II
Что я делаю? Я обещал утешить перед лицом опасности, и вот! Я угрожаю ее ужасами со всех сторон. Я говорю вам, что не может быть гарантированного мира в том, что может страдать или вызывать разрушения. Но сам этот факт я рассматриваю как утешение, и, действительно, самое мощное из всех. Страх - всего лишь безумие, когда от него нет спасения. Философия избавляет мудрых от страха; даже необразованные люди могут черпать большую уверенность в отчаянии. Поэтому вы должны рассматривать слова, обращенные к тем, кто поражен внезапным пленением среди огня и врагов, как обращенные ко всему человечеству:

Единственное спасение побежденных - ни на что не надеяться.

[1] Если вы хотите ничего не бояться, думайте, что бояться нужно всего; подумайте, по каким незначительным причинам растрачивается наша жизнь. Ни еда, ни питье, ни бодрствование, ни сон не полезны для здоровья, кроме как в должной мере. Вскоре можно понять, что мы всего лишь хилые, незначительные тела, слабые и неустойчивые, что для того, чтобы избежать нашего разрушения, требуется небольшое усилие. Единственным достаточным признаком опасности, несомненно, было бы сотрясение земли, ее внезапное разрушение, превращение ее поверхности в пропасти!
[2] Несомненно, тот высоко ценит свою жизнь, кто боится только молнии и землетрясений с их зияющими безднами; разве он не позволит себе открыть глаза на свою хрупкость и не будет бояться подавиться своей мокротой? Такова, воистину, наша конституция от рождения, такие мощные структуры мы приобрели, таких размеров мы достигли, что мы не можем погибнуть, пока не сдвинутся с места четыре четверти мира, [3] небеса не загремят, а земля не утихнет! Ведь боль в крошечном ноготке, даже не во всем ногте, а в маленьком комочке сбоку, может прикончить нас! И я должен бояться только содрогания мира, когда слишком густая слюна захлебнет меня! Я должен с ужасом ожидать смещения моря с его места или разлива аномального прилива с избытком воды; ведь некоторые до сих пор задыхались от напитка, который неправильно попал в горло! Какая глупость бояться моря, когда знаешь [4] , что одна капля может убить тебя! Нет большего утешения перед смертью, чем сама предрасположенность к смерти, нет большего утешения от всех ужасов извне, чем мысль о том, что в нашей собственной груди таятся бесчисленные опасности. Что может быть большим безумием, чем рухнуть при звуке грома и из страха перед молнией забраться под землю? Что может быть глупее, чем стоять в страхе перед шатанием земли и внезапным обрушением гор или нашествием моря, выброшенного за пределы берега, когда смерть присутствует повсюду и встречает нас со всех сторон? Нет ничего настолько малого, чтобы не быть достаточно сильным, чтобы предотвратить уничтожение человеческой расы. Большие или необычные опасности не должны расстраивать нас, как если бы они несли в себе больше вреда, чем обычная смерть; более того, скорее, когда человек должен покинуть мир и, наконец, отказаться от жизни, погибнуть за какое-то великое дело должно быть настоящей радостью. Умирать мы должны где-то, когда-то. Земля, по которой ты ступаешь, может быть твердой, она может оставаться в своих собственных пределах и не будет поколеблена никаким насилием; и все же однажды я окажусь под ней. Тогда действительно ли имеет значение, возлагаю ли я это на себя или это делает оно само? Оно разорвано непреодолимой силой какого-то бедствия; оно лопается и затягивает меня в свои необъятные глубины. Что тогда? Легче ли умереть на ровной поверхности земли? Какой у меня повод для жалоб, если природа не желает, чтобы я лежал в месте, не пользующемся славой? или если она возлагает на меня часть себя? Мой друг Вагеллиус в своем знаменитом стихотворении прекрасно говорит:

Если я должен упасть, я бы пожелал упасть с высоты небес.

Мы можем перенять этот язык. Если я должен упасть, пусть земля содрогнется при моем падении; не то чтобы кто-то должен молиться об общественном бедствии, но это великое утешение перед смертью - видеть, что земля также подвержена смерти.
III
[1] Также будет полезно убедиться, что ни одна из этих вещей не является делом рук богов, и что движение неба или земли не является делом рук разгневанных божеств. У этих явлений есть свои причины. Они проявляют свою ярость не по специальному приказу, но, как и в наших собственных телах, беспокойство возникает из-за определенных врожденных несовершенств; в тот момент, когда кажется, что они наносят вред, они поддерживают его. Из-за нашего незнания истины все эти вещи ужасны, тем более что [2] их редкость усиливает нашу тревогу. Привычные события кажутся менее серьезными; необычное вызывает больший ужас. Но почему, по нашей оценке, что-то необычное? Причина в том, что мы понимаем значение природы лишь поверхностно, а не рационально; мы слишком зацикливаемся исключительно на том, что она сделала, и не задумываемся о том, что она может сделать. Соответственно, мы расплачиваемся за это пренебрежение своим ужасом перед вещами, которые считаем беспрецедентными, хотя на самом деле они не беспрецедентны, а просто необычны. Например, не внушаются ли суеверные опасения как в частном порядке, так и даже за безопасность государства, если либо солнце было замечено во время затмения, либо если луна, затемнение которой встречается чаще, [3] была частично или полностью скрыта? И не является ли это гораздо более очевидным в случае таких зрелищ, о которых мы говорили: факелы, движущиеся поперек неба, небо в огне на большей части своего протяжения, кометы, псевдосолнца, звезды, появляющиеся днем, внезапное прохождение звезд, которые отмечают свой след ярким светом? Наше удивление этим ни в коем случае не свободно от страха. Поскольку причиной страха является невежество, не стоит ли приобрести знания, которые его рассеют? Насколько лучше было бы исследовать причины тревожных зрелищ, фактически направить весь наш разум на решение этой задачи? Несомненно, ничто не могло быть более достойным того, чтобы энергия ума была не только отдана ему, но и посвящена ему.
IV
Поэтому давайте спросим себя, что же движет землю до ее основания, что движет массой такого веса, что сильнее земли и что в своей ярости может поколебать такой груз. Давайте спросим, почему в одно время земля дрожит, в другое разрыхляется и опускается, и снова разделяется на части и открывается пропасть; или почему в одних случаях интервалы разрушения удлиняются, в других внезапно обрываются. В чем причина того, что сейчас он погружает в свои глубины реки прославленного величия и теперь вызывает излияние свежих рек? почему иногда он открывает источники горячей воды, а иногда замораживает их холодной? и почему иногда пожары возникают из-за того, что они вырываются через какое-то доселе неизвестное отверстие в горе или утесе, в то время как иногда хорошо известные пожары, которые были известны на протяжении веков, подавляются? Землетрясение создает тысячи странных явлений, изменяя вид земли, выравнивая горы, возвышая равнины, возвышая долины, поднимая новые острова в глубине. Каковы причины, которые приводят к этому? Это тема, достойная нашего обсуждения. Какой, по-вашему, будет награда за наш труд? Та награда, говорю я, которая превосходит все остальные, - это [1] знание природы. Среди множества полезных уроков, которые можно извлечь из таких исследований, нет более похвального свойства, чем то, что таким образом человека заставляют зацикливаться на созерцании собственного величия; изучением занимаются не в надежде на выгоду, а из-за того чуда, которое оно вызывает. Поэтому давайте зададимся вопросом, что же является причиной всего этого. Это исследование настолько увлекает меня, что, хотя давным-давно, в юности, я опубликовал книгу о землетрясениях, мне не терпится еще раз испытать свои силы и посмотреть, добавил ли возраст что-нибудь к моим знаниям или, по крайней мере, к моему трудолюбию.
V
[1] Разные авторитетные источники по-разному связывают причину землетрясений с водой, огнем, воздухом и самой землей; одни связывают это с сочетанием нескольких причин, другие - с объединением их всех. Некоторые авторы заявляли, что им было ясно, что какая-то из этих причин вызвала землетрясение, но не было ясно, какая именно. Давайте подробно рассмотрим различные мнения. Прежде всего, я чувствую себя обязанным сказать в общих чертах, что старые взгляды грубы и неточны. До сих пор люди ощупью обходили истину. Все было ново для тех, кто предпринял первую попытку постичь это; только позже предметы были тщательно исследованы. Но все последующие открытия, тем не менее, следует отнести на счет этих ранних [2] мыслителей. Это была задача, требовавшая большого мужества, - снять завесу, скрывавшую природу, и, не довольствуясь поверхностным взглядом, заглянуть под поверхность и погрузиться в тайны богов. Большой вклад в открытие внес человек, который первым заронил надежду на его возможность. Поэтому мы должны снисходительно прислушаться к древним. Ни один предмет не совершенен, пока он только начинается. Истина касается не только предмета, с которым мы имеем дело, величайшего и наиболее сложного из всех, в котором, как бы много ни было достигнуто, каждая последующая эпоха все равно найдет что-то новое для свершения. Это справедливо и во всех других вопросах; первые принципы всегда были далеки от завершенной науки.
VI
ВОДА является первой предполагаемой причиной: этой точки зрения придерживаются несколько авторов, но не все излагают ее в одинаковых выражениях. Фалес Милетский убежден, что вся земля плавает и поддерживается лежащей под ней влагой, которую вы можете назвать либо Океаном, либо великим морем, либо все еще простой элементарной водой, отличающейся по своему характеру от моря, простого ингредиента - влаги. В этих волнах, по его мнению, земной шар поддерживается подобно какому-то огромному неуклюжему судну в воде, которая его несет. Мне нет необходимости воспроизводить его доводы в пользу предположения, что самая тяжелая часть мира не может поддерживаться таким редким и подвижным элементом, как воздух, поскольку здесь речь идет не о положении земли, а о ее движении. В качестве аргумента, доказывающего, что причиной является вода, он приводит тот факт, что при каждом значительном землетрясении, как правило, прорываются новые источники. Таким образом, если лодка наклоняется на один борт в сторону от прямой, в результате она перекачивает воду. И, вообще говоря, в случае всех объектов, которые поддерживает вода, если они чрезмерно погружены, вода либо заливает их, либо, во всяком случае, поднимается вправо и влево выше своей обычной высоты.
Теперь не требуется никаких длительных рассуждений, чтобы доказать ложность этой точки зрения. Ведь если бы земля поддерживалась водой и время от времени сотрясалась от нее, она находилась бы в постоянном шоке; удивительно было бы не то, что ее иногда подбрасывало, а то, что она всегда находилась в состоянии покоя. Затем, опять же, он был бы сотрясен весь, а не в одной точке: мы никогда не находим только половину корабля, подброшенного волнами. Но, согласно современному опыту, толчок никогда не происходит по всей земле одновременно, а всегда ощущается в каком-то определенном месте. Как же тогда может быть так, что то, что переносится как единое целое, не сотрясается как единое целое, если удар исходит от тела, которым это переносится? Но, возможно, возникнет вопрос, почему во время землетрясений происходит выброс воды? Ну, во-первых, часто землетрясения происходили без появления какого-либо запаса свежей воды. Во-вторых, если бы предполагаемая причина, по которой вода устремляется вперед, была истинной, она разлилась бы по всем сторонам земли, как мы видим, происходит при аналогичных обстоятельствах в морях и реках: когда лодки тонут, увеличение количества воды проявляется главным образом через борта. Наконец, выброс воды, который описывает Фалес, был бы не таким маленьким, как он говорит, и не просачивался бы внутрь, как трюмная вода через щель, но из неисчерпаемого резервуара, который питает все творение, последовал бы могучий потоп.
VII
НЕКОТОРЫЕ, кто, подобно Фалесу, приписывают землетрясение воздействию воды, дают иное объяснение ее действия. Говорят, что по всей земле протекает много видов вод. В одном месте есть постоянные реки, размер которых делает их пригодными для судоходства даже без помощи дождей. Вот Нил, несущий свои огромные воды все лето напролет; вот Дунай и Рейн, отделяющие своими потоками мирное население от враждебного, первый сдерживает нападения сарматов и образует границу между Европой и Азией, второй сдерживает германцев, нацию, всегда жаждущую войны. Кроме того, есть озера очень большой протяженности, огромные бассейны, окруженные племенами, которые ничего не знают друг о друге, болота, через которые не может пробраться ни одна лодка, которые не могут быть пройдены даже людьми, живущими на их границах. Добавьте, затем, множество фонтанов и речных истоков, которые извергают из своих ниш полновесные потоки. Кроме того, существует множество стремительных потоков, которые собираются лишь на время, сила которых столь же кратковременна, сколь и внезапна. Теперь есть воды, во всем этом разнообразии форм и характера, как внутри земли, так и над ней. Далеко внизу некоторые из них несутся огромной массой и обрушиваются всем своим весом вниз по крутизне; другие, более медлительные, задерживаются на мелководье и текут нежным, тихим потоком. И может ли кто-нибудь отрицать, что внутри этих обширных подземных впадин образуются воды, которые во многих местах лежат вяло и бездействуют? Не нужно длинных доказательств, чтобы показать, что в том месте, где находятся все воды, должно быть много воды. Земля не смогла бы породить столько рек, если бы не изливала их из обильных запасов.
Поскольку это так, то иногда под землей река должна разливаться и, выйдя из берегов, яростно атаковать все препятствия, которые встречаются ей на пути. Таким образом, произойдет движение какой-то точки, в которой река взяла начало и которую она будет продолжать хлестать до тех пор, пока ее воды не спадут. Или может случиться так, что постоянный износ потока может разъесть какую-то четверть, увлекая тем самым вниз какую-то массу сверху, при падении которой, в свою очередь, сотрясается поверхность, которая на нем покоилась. Несомненно, человек слишком доверяет зрению глаз и не может дать волю своему воображению, если он не верит, что в глубинах земли находится огромное море с извилистыми берегами. Я не вижу ничего, что могло бы помешать существованию пляжа там, внизу, в темноте, или моря, пробивающегося через скрытые входы в назначенное ему место. Там он также занимает столько же места, сколько и здесь, возможно, даже больше, поскольку регионы наверху на земле приходилось делить со столькими живыми существами; но скрытые регионы, будучи пустынными и безлюдными, дают более свободный простор волнам нижнего океана. И кто там помешает морю вздуться там и быть выброшенным всеми ветрами, которые может создать каждая щель земли и каждый вид атмосферы? Итак, когда возникает шторм, более сильный, чем обычно, он может обрушиться на какую-то одну сторону земли со слишком большой силой и сдвинуть ее с места. Ибо на поверхности точно так же многие места, которые были далеки от моря, ощутили на себе силу его внезапного приближения: виллы, почти не видимые с моря, были захвачены волнами, которые раньше были слышны только вдалеке. Нижнее море тоже может приближаться и отступать; ни одно из этих движений не может произойти без потрясения земли, которая стоит над ним.
VIII
На самом деле я не думаю, что вы долго будете колебаться, веря в существование подземных рек и скрытого моря. По какой другой причине реки могли вырваться наружу и выйти на поверхность, если только источник влаги не был заперт в земле? Например, когда видишь, что Тигр прерывается и пересыхает в середине своего течения, не отклоняясь в целом, а постепенно, с незаметными потерями, сначала уменьшающимися, а затем иссякающими, как ты думаешь, куда он уходит, если не в глубины земли, особенно когда видишь, что он снова появляется в объеме, не меньшем, чем его прежний поток? И что вы скажете, когда увидите, как Алфей, столь прославленный поэтами, погружается в Ахайю и, пройдя по дну моря, изливает на Сицилии чудесный фонтан Аретузе? И разве вы не знаете, что среди объяснений, приводимых летнему разливу Нила, одно состоит в том, что он вырывается из-под земли и наполняется не дождем сверху, а водой, вытекающей изнутри земли?

Я сам слышал из их собственных уст историю, рассказанную двумя унтер-офицерами, посланными исследовать истоки Нила нашим добрым императором Нероном, монархом, преданным добродетели во всех ее проявлениях, но особенно заботящимся об интересах истины. Король Эфиопии оказал им помощь и снабдил рекомендательными письмами к соседним царям, и таким образом они проникли в самое сердце Африки и совершили долгое путешествие. “Мы действительно пришли, ” привожу я их собственные слова, “ к огромным болотам, пределов которых не знали даже туземцы, и никто другой не мог надеяться узнать; настолько полностью река была заросшей растительностью, настолько непроходимыми были воды пешком или даже на лодке, поскольку по илистому заросшему болоту могла пройти только маленькая лодка с одним человеком. Там, ” продолжали мои информаторы, - мы своими глазами увидели две скалы, из которых вытекало огромное количество воды”. Теперь, является ли это настоящим источником или только дополнением к реке; поднимается ли она там или просто возвращается на поверхность после своего предыдущего подземного течения; не думаете ли вы, что, что бы это ни было, эта вода поднимается из большого озера в земле? Земля должна содержать влагу, рассеянную во многих местах и собранную на большой глубине, чтобы иметь возможность извергать ее с такой силой.
IX
Некоторые считают пожар причиной землетрясений, но они не согласны с методом его воздействия.Первым среди них является Анаксагор, который придерживается мнения, что сотрясение земли вызывает практически та же причина, что и в атмосфере. В нижних частях земли воздух (газ) вызывает взрывы плотной атмосферы, скопившейся в облаках, с такой же силой, с какой на земле облака обычно взрываются. Огонь вспыхивает из-за этого столкновения облаков и порыва вытесняемой атмосферы. Этот огонь в поисках выхода встречает препятствия и прорывается сквозь все преграды, пока он либо не найдет путь бегства к свету через узкие проходы, либо не создаст его для себя путем насилия и разрушения. Другие авторы, которые все еще верят, что причина кроется в огне, не предполагают, что это его метод действия: они думают, что огонь проявляется более чем в одном месте и сжигает все в окрестностях. Затем, если изъеденные части в какой-либо момент упадут внутрь, в частях, лишенных опор, последует удар; они сначала пошатнутся, а затем разрушатся; ничто не встретит их, чтобы выдержать их вес. Затем открываются пропасти и обширные пропасти, или, может быть, после долгого висения на волоске земля оседает над тем, что еще осталось стоять. Мы видим, что то же самое происходит обычно, когда часть города страдает от пожара. Балки прогорели насквозь, или то, что поддерживало верхнюю часть зданий, подорвано. Затем крыши после долгого метания проваливаются; их раскачивание продолжается до тех пор, пока они не найдут пристанище на твердой земле.
X
АНАКСИМЕН утверждает, что земля сама является причиной землетрясения и что ничто не сталкивается с ней извне, чтобы вызвать у нее потрясение. Внутри него, думает он, определенные части его вещества выпадают сами по себе, либо разрыхленные влагой, либо разъеденные огнем, либо стряхнутые напором воздуха. Но даже при отсутствии такой активной причины нет недостатка, достаточного для объяснения потери или удаления какой-либо части земли. Во-первых, все вещи рушатся с возрастом, ибо ничто не защищено от разрушительного воздействия времени, которое разрушает даже самое прочное здание. В старых зданиях детали падают, не будучи сбитыми, просто потому, что они имеют больший вес [2] , чем прочность. Таким образом, в теле земли в целом происходит так, что отдельные участки ослабевают с возрастом и, будучи ослабленными, падают, вызывая сотрясение того, что находится над ними. Это они делают в первую очередь, когда покидают свое место; ибо ничто, особенно если оно большое, не может быть оторвано без движения того, к чему оно прилипло. Но далее, когда предметы падают, они встречаются с твердой землей и отскакивают, как мяч. Когда мяч падает, он подпрыгивает и отскакивает несколько раз, фактически так же часто, как отрывается от земли для нового полета. Если разрыхленные предметы в земле опускаются в стоячие воды, это происшествие само по себе вызывает потрясение в окрестностях из-за волны, поднятой весом предметов, внезапно сброшенных с большой высоты.
XI
НЕКОТОРЫЕ связывают эти землетрясения с огнем, но дают разные объяснения его действия. Когда огонь вызывает сильный жар в различных точках под землей, он должен поднимать большое облако пара, которое не может найти выхода и которое своей высокой температурой расширяет воздух. Если давление пара чрезмерно, оно рассеивает все препятствия; но если оно сравнительно умеренное, это просто вызывает движение земли. Мы наблюдаем водяной дым при применении огня. Можно предположить, что то, что огонь делает с этой водой в узком горшке, происходит в гораздо большем масштабе, когда сильный и широко распространяющийся огонь заставляет кипеть огромные объемы воды. Затем он испаряется из переливающихся вод и сильно встряхивает все, на что попадает.
XII
Многие крупнейшие авторитеты убеждены, что [1] землетрясения следует приписывать воздействию воздуха. Архелай, который хорошо разбирается в летописях древности, говорит так: Ветры уносятся вниз, в земные впадины. Когда все они заполнены и атмосфера уплотняется до предельной степени, воздух, который продолжает поступать, нагнетает прежний воздух и частыми ударами сначала сжимает, а затем вытесняет его. Воздух в своем [2] стремлении найти место заполняет все узкие проходы и пытается прорвать свои барьеры. Из-за борьбы воздуха, стремящегося вырваться наружу, происходит так, что земля приходит в движение. Это объясняет, почему приближению землетрясения предшествует тишина в атмосфере; сила воздуха, который обычно вызывает ветры, сдерживается в его нижней обители. Даже [3] в связи с нынешним землетрясением в Кампании, хотя время года было зимнее, атмосфера была совершенно тихой в течение нескольких дней до него. Что ж, тогда, разве землетрясение никогда не происходило, когда дул ветер? В очень редких случаях одновременно дули два ветра. Тем не менее, такое возможно и обычно происходит. Но если мы признаем как установленный факт, что два ветра могут действовать в одно и то же время, почему бы этому не случиться, что [время от времени] один из них волнует верхний воздух, а другой нижний?
XIII
К этой категории вы можете отнести Аристотеля и его ученика Теофраста, человека приятного, хотя и не сверхчеловеческого красноречия, каким его считали греки, и легкого, отточенного стиля ”. Позвольте мне более подробно рассказать, что у них общего: всегда происходит какое-то испарение из земли, которая в одно время сухая, в другое время имеет примесь влаги. Когда это, поднимаясь из самых нижних частей земли, возносится до предельной степени и не имеет места дальше, куда могло бы выйти, оно возвращается обратно и возвращается к самому себе. Борьба воздуха в его приливах и отливах отбрасывает туда-сюда все препятствия, с которыми он сталкивается, и независимо от того, прекращается ли его выход или он выходит через узкие отверстия, это вызывает движение земли и шум. К той же школе взглядов принадлежит Страто, который специально изучал эту область науки и был прилежным учеником натурфилософии. Его вердикт по этому поводу таков: холод и жара всегда удаляются друг от друга в противоположных направлениях и не могут оставаться на одном и том же месте. Холод втекает в то место, откуда исчезло влияние тепла; и, наоборот, в том месте, откуда был изгнан холод, есть тепло. Утверждение не вызывает сомнений, но противоположность этих двух может стать для вас очевидной из следующего: в зимнее [3] время года, когда на поверхности земли холодно, в колодцах тепло, а в пещерах и во всех подземных убежищах - в равной степени. Тепло, уступая владение верхними областями холоду, отступает туда. Когда оно достигает нижних областей и накапливается там до предела, то чем оно плотнее, тем оно мощнее. К этому добавляется еще один запас, которому по необходимости уступает место то, что уже собрано и сжато в узком пространстве. То же самое происходит по противоположной причине, когда в эти углубления поступает большее количество холода. Весь жар, [4]  таящийся там, уступает место холоду, уходит в узкие проходы и с огромной стремительностью устремляется вперед. Природа этих двоих, как я уже сказал, не допускает согласия или пребывания в одном и том же месте. Таким образом, в своем полете и нетерпеливой спешке спастись любой опасностью воздух отталкивает назад и разбрасывает все, что лежит рядом с ним. Вот почему перед землетрясением обычно слышен рев сквозь шум ветров в недрах земли. Ибо не иначе, как говорит наш поэт [5] Вергилий, мог

Земля гудит у нас под ногами, и высокие вершины сдвигаются,
разве это не было делом рук ветров. В этом соревновании снова есть взлеты и падения. Происходит прекращение накопления тепла и, в свою очередь, его излучения. Затем холод тоже сдерживается и уступает место, но когда-нибудь вскоре он снова станет сильнее. Следовательно, в то время как переменные силы устремляются туда-сюда, а воздух движется туда-сюда, земля сотрясается.
XIV
[1] Есть некоторые, кто думает, что, хотя землетрясение вызывает воздух и никакая другая причина, оно действует иначе, чем предполагал Аристотель. Послушайте, что они говорят: наше тело орошается кровью и воздухом, который повсюду движется по своим собственным маршрутам. У нас есть несколько сравнительно узких сосудов, через которые они могут только проходить; некоторые более широкие, в которых они накапливаются и из которых распределяются [2] членам. Таким образом, все это земное тело в целом имеет проходы как для воды, выполняющей функцию крови, так и для ветра, который можно было бы назвать просто дыханием его жизни. Эти двое сталкиваются друг с другом в некоторых точках, в некоторых точках они неподвижны. Пока в нашем теле царит хорошее здоровье, движение вен сохраняет свой ритм без изменений; но когда есть недуг, пульс бьется учащенно, глубокое дыхание и одышка свидетельствуют о напряженных усилиях. Подобным же образом земля остается непоколебимой [3], сохраняя свое естественное положение. Но если в ней возникает какой-либо изъян, возникает дрожь, как у тела, страдающего болезнью; ибо воздух, который регулярно проходит через нее, подвергается сильному удару и заставляет трепетать ее вены; но, позвольте мне добавить, не так, как описано немного выше, как воображают те, кто хочет знать, что земля - живое существо. В этом случае земля, точно так же, как и животное, одинаково ощущала бы волнение повсюду. Когда лихорадка охватывает любого из нас, она не задерживает на время свою атаку на какие-то части тела, а с одинаковой регулярностью распространяется на них все.
Поэтому, возможно, вам лучше предположить, что воздух из окружающей атмосферы поступает на землю. Пока у него есть свободный выход, он скользит по нему, не причиняя вреда; но если он встречает какое-нибудь препятствие, преграждающее ему путь, то для начала он оказывается под давлением атмосферы, которая вливается сзади; мало-помалу он с трудом вырывается через какую-нибудь щель и прокладывает себе путь с тем большей силой, чем уже отверстие. Это не может произойти без борьбы, а борьба предполагает сотрясение земли. Но если замкнутый воздух не может найти даже щели для выхода, он скапливается и приходит в ярость, его гоняют то в одном, то в другом направлении, опрокидывая или разрывая одну вещь за другой. Оно чрезвычайно тонкое и в то же время чрезвычайно мощное; оно может пробиваться сквозь препятствия, какими бы большими они ни были, раскалывая и рассеивая все, во что попадает. Когда это происходит, происходит регулярное сотрясение земли. Ибо земля либо раскрывается, чтобы дать место ветру, либо, уступив место, лишается своего основания и оседает в ту самую пещеру, из которой она позволила ветру выйти.
XV
НЕКОТОРЫЕ придерживаются следующего мнения: Земля пористая во многих местах, обладая не только теми первыми шахтами, которые она получила в качестве вентиляторов при своем создании, но и многими последующими, открывшимися в результате различных изменений. В некоторых местах вода смыла почву, которая была на поверхности; часть была разъедена ливнями, в то время как часть обнажилась в результате разрушительного действия сильных приливов. Через образовавшиеся таким образом щели поступает воздух. Если это произойдет сейчас, когда море закрыло его и загнало глубже, а волны препятствуют его выходу по той же дороге, выход и регресс одинаково закрыты, воздух циркулирует внутри земли. Его естественная тенденция - спешить прямо вперед, но когда этот путь закрыт, он устремляется вверх и хлещет землю, чей вес тяжело ложится на него.
XVI
Я ДОЛЖЕН далее упомянуть точку зрения, которой придерживается большинство авторов, которую, вероятно, я сам поддержу. Земля не испытывает недостатка в воздухе; это всем известно. Я имею в виду не просто воздух, который удерживает все вместе и объединяет его части, который существует даже в камнях и мертвых телах; но я имею в виду тот свежий жизненный воздух, который поддерживает всю жизнь. Если бы земля не обладала таким запасом воздуха, как бы она могла наполнить им такое количество деревьев и сельскохозяйственных культур, которые черпают свою жизнь из этого, и ни из какого другого источника? Как могла бы она питать все эти различные корни, которые уходят в почву в том или ином месте, одни просто прикрепляются к поверхности, другие погружаются глубже, если бы у нее не было обильного запаса дыхания жизни, которое производит так много разнообразных ростков и питает их своим питательным напитком? Это более слабые аргументы, к которым я до сих пор прибегал. Ведь все небо, которое мы видим, закрытое огненным эфиром, высочайшая часть вселенной, все эти звезды, число которых невозможно представить, все это скопление небесных тел и, не говоря уже об еще одном, об этом солнце, которое совершает свой путь так близко к нам, во много раз превышая весь кругооборот Земли, — все они получают питание из материалов земли, которые они разделяют между собой, и поддерживаются, конечно, не чем иным, как дыханием земли. Это их пища, это их пастбище. Теперь земля не смогла бы прокормить столько тел такого размера, даже больше самой себя, если бы не была полна дыхания, которое она выдыхает изо всех своих частей днем и ночью. Ибо должен быть большой запас того, из чего так много ищут и берут; фактически, запас, который нужно черпать из этого, создан специально для данного случая. Земля не обладала бы постоянным запасом воздуха, достаточным для удовлетворения потребностей стольких небесных тел, если бы элементы не испускались и не возвращались поочередно и не превращались друг в друга. Но помимо этого, необходимо, чтобы земля была в изобилии наполнена им и была способна извлекать его из своих скрытых запасов. Таким образом, нет никаких сомнений в том, что огромное количество воздуха скрывается в щелях земли, а скрытые пространства под землей заполнены широко рассеянной атмосферой. Если это правда, то по необходимости землю приходится часто перемещать, поскольку она полна наиболее подвижного вещества. Я полагаю, никто не может сомневаться в том, что нет ничего более беспокойного, капризного, так склонного к беспорядку, чем воздух.
XVII
Следовательно, из этого следует, что воздух должен подчиняться закону своего существования; то, что обычно перемещается, иногда будет перемещать другие предметы. И когда? Всякий раз, когда нарушается его свободное течение. Пока ему не препятствуют, оно спокойно течет вперед. Когда ему противостоят и сдерживают, оно приходит в ярость, просто так разрушая все препятствия

Араксы, которые когда-либо с презрением бросали мосты.

[2] Пока у реки есть свободное русло, она скатывает свои воды в должной и регулярной последовательности. Но если случайно или по воле человека на его пути встают камни, чтобы остановить его движение, тогда он черпает новую силу из этого барьера, и чем многочисленнее препятствия, стоящие перед ним, тем большую силу он собирает, чтобы преодолеть их. Ибо вся вода, которая скапливается позади, постоянно увеличивается и, будучи, наконец, неспособной выдержать свой собственный вес, проявляет свою ярость через хаос, который она создает при спуске, и стремглав бежит по своему руслу, снося те самые препятствия, которые преграждали ей [3] путь. То же самое происходит и с воздухом, только пропорционально своей большей силе и подвижности он тем быстрее продвигается вперед и тем яростнее разрывает все, что его окружает. Из-за этого, конечно, возникает нарушение в той части почвы, под которой происходила борьба. Истинность этого утверждения может быть доказана тем соображением, что часто, когда происходит землетрясение, сопровождающееся разрушением только какой-то части земли, ветер дует от нее в течение нескольких дней.
[4] Записано, что это произошло во время землетрясения, в результате которого пострадала Халкида, как вы найдете у Асклепиодота, ученика Посидония, в его обсуждении моей собственной темы физических исследований. У других авторов вы также найдете утверждение, что после того, как в одном месте разверзлась пропасть, из нее вскоре вырвался ветер, без сомнения проложивший для себя путь, по которому он путешествовал.
XVIII
Таким образом, главной причиной землетрясений является воздух, элемент, от природы стремительный и перемещающийся с места на место. Пока его не трогают, а прячут в свободном пространстве, он невинно покоится, не причиняя беспокойства окружающим его предметам. Но когда какая-либо причина, приходящая на него извне, будит его или сжимает и загоняет в узкое пространство, в первом случае, конечно, он просто отступает и бродит по своему убежищу. Но когда возможность побега отрезана, и это встречает сопротивление со всех сторон, тогда
... С глубоким ропотом горы
Он с ревом облетает барьеры;...
который после долгих ударов он смещает и подбрасывает ввысь, становясь тем более свирепым, чем сильнее препятствие, с которым он столкнулся. Мало-помалу, когда он пересек все пространство, в котором был заключен, и не смог найти пути к спасению, он отскакивает от той стороны, на которую его воздействие было наибольшим. Затем она либо распространяется через тайные отверстия, которые само по себе землетрясение вызывает то здесь, то там, либо вырывается через новую брешь. Настолько неконтролируема эта могущественная сила. Ни один засов не может заточить ветер; он ослабляет все узы, несет с собой любую тяжесть и, проникая в мельчайшие щели, добивается своего освобождения; ибо благодаря неодолимой силе природы он свободен, особенно когда его разбудили, и утверждает свое право на себя. Воздух - это вещь, которую ни один человек не может приручить; не найдется ничего, что, Когда бушуют ветры и ревут бури, могло бы обуздать их своим могуществом и обуздать узами и тюрьмой.
Несомненно, поэты хотели, чтобы место, в котором под землей бушуют сдерживаемые ветры, считалось тюрьмой. Но они не понимали ни того, что то, что было закрыто, больше не является ветром, ни того, что то, что есть ветер, больше не может быть закрыто. То, что закрыто, находится в состоянии покоя, и атмосфера находится в состоянии застоя; тогда как весь ветер находится в полете. Помимо этих аргументов, есть соображение, из которого становится очевидным, что движение вызывается воздухом, а именно, что наши тела никогда не дрожат, за исключением тех случаев, когда какая-либо причина вызывает нарушение внутреннего дыхания, которое сокращается от страха, становится вялым в старости, ослабевает, когда немеют вены, задерживается при простуде или после того, как какой-нибудь приступ лихорадки полностью выходит из привычного русла. Пока она течет беспрепятственно и движется своим обычным образом, тело не дрожит. Когда что-либо вмешивается, чтобы помешать его функционированию, то, будучи больше не в состоянии поддерживать то, что оно поддерживало своей энергией, оно выходит из строя, вызывая крах всего, что оно поддерживало, когда оставалось неповрежденным.
XIX
Теперь мы должны услышать, что Метродор с Хиоса желает высказать в качестве своего мнения. Я не позволяю себе оставлять без внимания даже те мнения, которые я не одобряю; лучше иметь как можно большее разнообразие взглядов и осуждать, а не опускать то, что мы не одобряем. Хорошо, тогда что может сказать Метродор? Он сравнивает подземные волнения с голосом человека, который засовывает голову в бочку и начинает петь. В этом случае возникает своего рода дрожание, когда голос распространяется и разносится по всему полому пространству; каким бы незначительным ни было движение, оно проходит по всему сосуду, в котором оно заключено, задевая его стенки и вызывая беспорядок повсюду. Точно так же обширные пустые пещеры, простирающиеся под землей, имеют собственную атмосферу, на которую с силой обрушивается другой воздух, поступающий сверху. Производимое возбуждение ничем не отличается от возбуждения пустых сосудов, о которых я только что упомянул, когда они звенят от криков в них.
XX
Давайте теперь перейдем к рассмотрению авторов, которые назвали причинами все различные упомянутые факторы или, по крайней мере, некоторые из них. Демокрит - один из тех, кто считает, что речь идет о нескольких вещах. Он утверждает, что землетрясение вызывается иногда воздухом, иногда водой, иногда и тем и другим. Он развивает свой аргумент следующим образом: некоторая часть земли является полой, в которой скопилось большое количество воды. Часть этой воды более тонкая и менее плотная, чем остальная. Когда его отбрасывает назад тяжелая масса, опускающаяся на него сверху, он с силой ударяется о землю, вызывая ее смятение. Колебательное движение воды не может происходить без соответствующего движения тела, на которое она наталкивается. Кроме того, то, что мы сказали немного выше относительно воздуха, должно быть повторено и в отношении воды. Когда вода скапливается в одном месте, которое становится слишком маленьким, чтобы ее вместить, она наклоняется в каком-то определенном направлении и открывает для себя проход, сначала просто своим весом, а затем набирающей силу своим течением. Будучи надолго запертым, он не может сбежать, кроме как вниз по склону, и он не может упасть прямо вниз с какой-либо мягкостью или без сильного сотрясения частей, через которые и на которые он падает[3] . Теперь, если после того, как он начал свое быстрое движение вниз, его останавливают в какой-либо точке, и сила течения возвращается обратно на него самого, он отбрасывается назад на землю, которая сталкивается с ним, и атакует землю в точке, где это наиболее небезопасно. Более того, земля иногда настолько насыщается влагой, которую она получила в свое сердце, что опускается на более низкий уровень и разрушается само ее основание. Затем давление оказывается на ту часть, к которой больше всего склонен вес опускающихся вод. Воздух тоже иногда подталкивает воду. Если он давит с некоторой степенью силы, то естественным образом перемещает ту часть земли, к которой он призвал скопление [4] вод. Иногда, опять же, воздух загоняется в проходы в земле и в поисках пути выхода вызывает общее движение. Земля, как мы знаем, проницаема для ветра; воздух слишком разрежен, чтобы его можно было исключить, слишком силен, чтобы сопротивляться его стремительному движению.
Обращаясь от Демокрита к Эпикуру, мы обнаруживаем, что последний утверждает, что все вышесказанное может быть причинами землетрясения, но он пытается ввести некоторые дополнительные. Он критикует других авторов за слишком позитивное утверждение о том, что виновата какая-то конкретная из причин, поскольку трудно назвать что-либо определенным в вопросах, в которых приходится прибегать к догадкам. Как он говорит, [5] таким образом, вода способна вызывать землетрясения, омывая и стирая определенные участки, ослабление которых устраняет опору того, что они поддерживали, когда оставались неповрежденными. Сила воздуха также способна двигать землю. Возможно, воздух внутри земли находится в сильном возбуждении из-за другого воздуха, поступающего извне. Или, возможно, земля получает внутренний удар от внезапного падения какой-то своей части и получает отсюда толчок. Или, возможно, какая-то часть земли как бы поддерживается определенными столбами и опорами, повреждение или смещение которых вызывает дрожь, пробегающую по массе, которую они поддерживают. Или, возможно, количество горячего воздуха [6], превращающегося в огонь и принимающего характер молнии, приводит к повсеместному разрушению всех препятствий, с которыми оно сталкивается. Или, быть может, какой-нибудь ветер взбаламучивает вялые болотистые воды, от удара которых сотрясается земля; или же колебание воздуха, усиливающееся до неистовства из-за простого движения, переносится с самых низких глубин прямо на поверхность земли. И все же Эпикур убежден, что нет более мощной причины землетрясения, чем воздух.
XXI
Мы, стоики, также убеждены, что только воздух [1] может совершить такой подвиг, как вызвать землетрясение, ибо во всем царстве природы нет ничего мощнее, энергичнее его; в отсутствие его даже самые неистовые стихии теряют свою силу... Огонь разжигается воздухом; если вы отводите ветер, вода становится вялой. Вода становится стремительной только тогда, когда порыв ветра подбрасывает ее с силой. Именно эта сила способна рассеять огромные пространства земли, поднять из глубин новые горы и установить посреди океана [2] острова, доселе невиданные. Может ли кто-нибудь сомневаться в том, что там и Теразия, и этот остров, который в наши дни на наших глазах поднялся из Эгейского моря, были подняты на свет силой воздуха?
Посидоний утверждает, что существуют две различные разновидности движений земли, каждая со своим отличительным названием. Первый - это сотрясение, когда земля сотрясается и движется вверх и вниз; другой - это наклон, когда, подобно [3] кораблю, он кренится на тот или иной борт. Я придерживаюсь мнения, что существует еще третья разновидность, для обозначения которой у нас есть специальный термин. У наших предков были веские основания говорить о дрожании земли, поскольку оно не похоже ни на один из других видов движения. В таком случае вещи не все сотрясаются и не все наклоняются, но они дрожат. В случаях такого рода обычно не наносится большого ущерба; в то время как, с другой стороны, наклон гораздо более разрушителен, чем удар; ибо, если с другой стороны не начнется очень быстрое противоположное движение для восстановления уровня, падение неизбежно.
XXII
[1] Поскольку эти движения непохожи, их причины также различны... Давайте сначала разберемся с движением встряхивания. Если в ряд из множества повозок перевозятся большие грузы и колеса под непривычной нагрузкой проваливаются в дорожные колеи, человек чувствует, как сотрясается земля. Асклепиодот зафиксировал, что однажды падение камня, оторвавшегося от склона горы, вызвало в результате подземных толчков обрушение нескольких домов в окрестностях. Точно то же самое может происходить и под землей; части нависающих скал могут расшатываться и падать с большим весом и шумом на пол пещеры внизу, причем с силой, пропорциональной весу груза и высоте падения. Весь свод подземной долины потревожен происшествием такого рода. Возможно также, что камни не всегда отрываются под действием собственного веса; когда по ним текут реки, постоянная влага ослабляет соединения камня и день за днем разрушает часть его крепления, вызывая, так сказать, истирание кожи, в которую заключен камень. Долгие годы, проведенные в постоянном ежедневном растирании, мало-помалу настолько ослабляют крепления, что они перестают выдерживать свою нагрузку. Тогда падают глыбы огромного размера, тогда скала, брошенная сломя голову, не выдержит ничего, на что она наткнется при отскоке от своего падения, но

С грохотом уносится прочь; и кажется, что все вокруг внезапно бросается сломя голову,
как говорит наш соотечественник Вергилий. Такова, должно быть, причина землетрясения, сотрясающего землю под нами. Теперь я должен перейти ко второму виду.
XXIII
Земля, естественно, полна полостей, содержащих много пустого пространства. Через эти полости проходит воздух. Когда его поступает чрезмерное количество и он не может выйти, земля сотрясается. Это объяснение одобряют и другие, как упоминалось чуть выше. Возможно, толпа свидетелей произведет на вас впечатление. Этой точки зрения придерживается Каллисфен, а он человек, от которого нелегко отказаться. Он был наделен высоким интеллектом и осмелился бросить вызов царскому гневу. Его смерть - вечное пятно на памяти Александра, которое никакая доблесть и никакие успехи в [2] войне не смогут стереть. Как бы часто ни говорилось, что Александр убил много тысяч персов, возражение будет, И Каллисфен тоже. Как бы часто ни говорилось, что Он убил Дария, в руках которого тогда находилось могущественное царство, возражать будет, да, и Каллисфен тоже. Как часто говорится, он завоевал все земли вплоть до океана, в Океане он также пробовал использовать флоты, незнакомые с его водами, из уголка Фракии он расширил свою империю до границ Востока; также будет сказано, Да, но он убил Каллисфена.
[3] Допустим, что он превзошел все прежние прецеденты генералов и царей, но из всего, что он сделал, ничто не сравнится с его виной в убийстве Каллисфена.
Что ж, этот Каллисфен в трактате, в котором он подробно описывает затопление Хелиса и Буриса и обсуждает катастрофу, которая отправила их в море, или море в них, говорит то, что я сказал в предыдущем пункте. Воздух, по его словам, проникает в землю через скрытые отверстия под [4] морем, как и везде. Мало-помалу, когда путь, по которому он спускался, перекрыт, а сопротивление воды сзади отрезало ему путь к отступлению, его несет туда и сюда, и, встречаясь с самим собой на своем пути, он подрывает землю. Вот причина, по которой суша у моря чаще всего подвергается землетрясениям; и, следовательно, Нептуну была присвоена эта способность перемещать землю. Любой, кто выучил азы греческого, знает, что среди греков его называют Сотрясателем Земли (‘Έ,νοσίγθων).
XXIV
Я буду готов допустить, что воздух является причиной [1] этой формы разрушительного землетрясения. » Но у меня будет несколько замечаний относительно метода, с помощью которого он проникает в землю. Проникает ли он через мелкие отверстия, которые глаз не может обнаружить, или через более крупные и заметные? Исходит ли он из глубин земли или тоже проходит через поверхность? Последний упомянутый взгляд кажется непостижимым. В наших телах кожа задерживает воздух, который не находит другого входа, кроме того, через который он вдыхается. И даже когда мы вдыхаем его, он может оседать только в более свободной части тела. Он остается не среди сухожилий [2] или мышц, а в кишечнике и открытых сосудах наших внутренних органов. Такое же устройство можно заподозрить и в отношении недр земли из самого факта, что движение при землетрясении происходит не на поверхности земли или около нее, а под ней, в самых нижних частях. Доказательством этого является то, что моря огромной глубины вздымаются, без сомнения, в результате движения грунта, по которому они распространяются. Следовательно, вероятно, что земля [3] движется в своих глубинах и что воздух образуется там в огромных пещерах. Нет, говорит какой-то критик, но точно так же, как когда мы дрожим от холода, за этим следует дрожь, так и земля сотрясается от воздействия воздуха извне. Я отрицаю, что это может иметь место при любой возможности. Ведь земля должна похолодеть, чтобы с ней случилось то же самое, что и с нами, которых внешняя привязанность приводит в содрогание. Я вполне допускаю, что земля проявляет симптомы во многом того же рода, что и мы, но причина совершенно иная. Повреждение более глубокого характера, направленное к центру, должно затронуть его, самое сильное доказательство чего может быть найдено в том факте, что, когда в результате сильного землетрясения почва широко разрушается, пропасть иногда поглощает и погребает под собой целые города. Фукидид сообщает нам, что примерно во время Пелопоннесской войны остров Аталанта либо полностью, либо, во всяком случае, по большей части, был поглощен. Вы можете привести Посидония в качестве свидетеля того, что то же самое произошло с Сидоном. Но нам не нужны доказательства этого. На нашей собственной памяти земля была разорвана внутренним движением, прилегающие места были разорваны на части, исчезли целые равнины. Теперь я объясню, как, по моему мнению, должны происходить подобные вещи.
XXV
Когда воздух полностью заполнил большое свободное пространство внутри земли и начал бороться и обдумывать побег, он снова и снова ударяет по стенам ограждения, внутри которого он скрывается, и прямо над которым, как это бывает, иногда расположены города. Временами тряска бывает настолько сильной, что здания, стоящие над зоной возмущения, рушатся. Иногда дело доходит до того, что стены, на которых держится вся крыша пещеры, обрушиваются прямо в это пустое подземное пространство, и города целиком погружаются в неизмеримые глубины. Давным-давно, если можно верить [2] этой истории,  Осса и Олимп были объединены; впоследствии они были разделены землетрясением, и одна великая гора раскололась на две части. Затем Пеней совершил свой побег, осушив болота, которыми была покрыта Фессалия, и отведя воду, которая из-за недостатка выхода до сих пор образовывала озеро. Это было землетрясение, которое высвободило Ладон, реку, протекающую между Элид и Магаленополисом. Что, спрашивается, доказывают эти факты? Просто воздух собирается в просторных [3] пещерах — ибо какое другое название я могу применить к пустым местам под землей? Если бы это было не так, огромные пространства земли содрогнулись бы, и многие из них пришли бы к гибели в одно и то же время. Как бы то ни было, страдают лишь небольшие участки, и ударная волна никогда не распространяется на двести миль. Взгляните на недавнее событие, чудесные рассказы о котором наполнили весь мир; оно не вышло за пределы Кампании. Нужно ли мне говорить, что, когда [4] Халкида почувствовала землетрясение, Фивы не пали? когда пострадал Эгий, Патры, которые находятся совсем рядом, узнали о землетрясении только из сообщения? Этот мощный толчок, поглотивший два города Хелис и Бурис, прекратился недалеко от Эгия. Таким образом, очевидно, что движение распространяется только на такое расстояние, на какое простирается пустое пространство под землей.
XXVI
Чтобы доказать свою точку зрения, я, возможно, несколько несправедливо воспользовался авторитетом великих писателей, которые рассказывают, что Египет никогда не испытывал землетрясений, поскольку, как они утверждают, он весь состоит из грязи. Если верить Гомеру, раньше Фарос находился так далеко от материка, как только может достичь корабль под всеми парусами за день плавания; но теперь он привязался к материку. Разлившийся поток Нила приносит вниз огромное количество ила, и, добавляя его время от времени к существующей суше, он ежегодным приростом постоянно продвигается к побережью Египта. Таким образом, страна состоит из богатой суглинистой почвы без трещин, поскольку она стала твердой только из-за высыхания грязи. Состав ила был плотным, его частицы слиплись; никакое свободное пространство не могло вмешаться, поскольку к твердому веществу всегда добавлялась жидкая и мягкая слизь. Но Египет, на самом деле, подвержен землетрясениям; и Делос тоже, хотя Вергилий приказал ему стоять крепко,
И при условии, что это будет заселенная земля для возделывания, и она будет презрительно посмеиваться над ветрами.

Философы, тоже легковерные люди, полагающиеся на авторитет Пиндара, говорили, что оно не испытывает движения. Фукидид утверждает, что в прежние времена он был непоколебим, но пережил потрясение во время Пелопоннесской войны. Каллисфен утверждает, что то же самое произошло и в другом случае. Среди многочисленных знамений — вот его слова, — посредством которых было дано предупреждение о падении двух городов Хелис и Бурис, наиболее примечательными были появление огромного огненного столба и землетрясение на Делосе. И все же он будет настаивать на том, что остров сравнительно тверд по той причине, что он расположен в море и имеет полые утесы и пористые породы, которые обеспечивают выход заключенному в них воздуху. По этой же причине, по его мнению, на островах более твердая почва, а города безопаснее пропорционально их близости к морю. Ложность такого мнения, несомненно, доказана Помпеями и Геркуланумом на собственном опыте. Добавьте теперь тот факт, что каждое морское побережье особенно подвержено землетрясениям. Пафос, например, не раз подвергался разрушениям, и знаменитый Никополис уже близко знаком с этим бедствием. Кипр окружен глубоким морем, но подвержен потрясениям. Землетрясения сотрясают Тир так же регулярно, как его омывают волны. Таким образом, по большей части, были предложены объяснения дрожания земли.
XXVII
Теперь мы должны попытаться объяснить некоторые особенности, которые, как говорят, произошли во время недавнего кампанского землетрясения. Утверждается, что в окрестностях Помпей было убито стадо из шестисот овец, и нет никаких оснований предполагать, что это произошло с овцами из-за испуга. Мы говорили, что после сильных землетрясений обычно случается эпидемия. И неудивительно, поскольку в глубинах земли таится множество смертельных ядов. На самом деле, сама атмосфера там, будучи застойной из-за какой-то неисправности в земле или вялого движения и царящей вечной темноты, опасна для дыхания. Или, будучи отравленным парами внутренних огней, когда он высвобождается после длительного бездействия, он загрязняет этот чистый воздух наверху и приносит новые формы болезней тем, кто вдыхает непривычный сквозняк. Вы также помните, что мы сочли воду, таящуюся в тайных глубинах, бесполезной и даже пагубной, поскольку деятельность никогда не взбаламучивает ее, и свободное дыхание небес никогда не волнует ее.
[3] Поэтому, будучи густым и покрытым плотной вечной тьмой, он содержит только те элементы, которые являются заразными и вредными для наших тел. Точно так же и атмосфера, которая смешивается с ним и лежит среди этих болот, распространяет повсюду свой яд, когда он выходит наружу, и убивает тех, кто им дышит. Стада, на которые обычно нападает мор, легче ощущают ядовитое воздействие, потому что они более жадны в питании. Они живут по большей части под открытым небом и пьют много воды, которая в основном и является причиной чумы.
[4] Овцы довольно хрупкого телосложения, и, поскольку они держат головы близко к земле, я не удивлен, что на них нападает инфекция; они воспринимают порывы зараженного воздуха так же, как он исходит от земли. Если бы оно было выпущено в большем объеме, это тоже ранило бы человека. Но обильный приток чистого воздуха нейтрализовал его прежде, чем он смог подняться достаточно высоко, чтобы им мог дышать любой человек.
XXVIII
Теперь вы можете сделать вывод, что земля содержит много [1] смертоносных элементов, исходя из простого факта, что так много ядов прорастают сами по себе, не будучи посеянными; почва, без сомнения, содержит семена как зла, так и добра. Разве это не тот случай, когда, помимо землетрясений, в нескольких местах Италии через определенные отверстия выбрасывается ядовитый пар, которым небезопасно дышать ни человеку, ни животному? Даже птицы, если они встречают его до того, как оно нейтрализуется более чистым дыханием небес, падают в полете; их тела становятся мертвенно-бледными, а челюсти раздуваются, как будто их задушили. Пока этот воздух содержится в [2]  земле и выходит через узкое отверстие, у него нет большей силы, чем убивать существ, которые смотрят вниз или добровольно приближаются к ней слишком близко. Но когда на протяжении веков над ним нависла тьма, а мрак этого места усилил заразу, оно становится более опасным просто по прошествии времени; чем медленнее оно протекает, тем смертоноснее становится. Затем, когда оно находит выход, оно выпускает на волю все то зло, которое было задумано в холодных тенях на протяжении бесконечных веков подземной тьмы, отравляя им атмосферу наших земных царств. Лучшее всегда побеждается худшим. [3] Тогда даже более чистый небесный воздух становится чумным. Отсюда происходят внезапные и постоянные смерти и серьезные формы заболеваний, которые возникают по беспрецедентным причинам. Бедствие может быть длительным или кратковременным, в зависимости от силы источников инфекции. И чума не прекратится до тех пор, пока свобода небес и порывы ветра не прогонят этот роковой воздух.
XXIX
[1] Из-за страха некоторые люди бегают как отвлеченные или безумные. Ибо страх, даже в умеренных количествах и ограниченный отдельными людьми, разрушает силы разума. Но когда возникает общественная тревога из-за падения городов, погребения целых народов и сотрясения основ земли, что удивительного, что умы, отвлеченные страданиями и ужасом, блуждали, лишенные здравого смысла? Нелегко среди всепоглощающего зла не потерять рассудок. Так что, как правило, самые слабые души достигают такой [2] степени страха, что теряют рассудок. На самом деле, никто не испытывал сильного ужаса без некоторой потери рассудка; тот, кто боится, очень похож на сумасшедшего. Но некоторые, быстро оправившись от тревоги, вновь обретают самообладание. Других это беспокоит сильнее и доводит до полного безумия. Поэтому во время войны можно встретить бродящих по округе сумасшедших. Ни в коем случае нельзя найти больше примеров бредящих пророков, чем в тех случаях, когда смешанный ужас и суеверие поражали сердца людей.
Я не удивлен, что статуя раскололась в результате землетрясения, после того как я рассказал, что горы отделились от гор, а сама земля раскололась до самых своих глубин.

[3] Эти места, когда—то сотрясавшиеся от силы огромных разрушений - 
Какая сила перемен по прошествии долгих веков!
Разделились, говорят они нам, тогда как до сих пор обе земли
Были едины; в их среду ворвалась бездна с ее могучими волнами,
Отрезая Италию от Сицилии; поля и города
Они были разделены линией моря и омывались узким приливом, который протекал между ними.

Можно видеть целые регионы, сорванные со своего места, и то, что когда-то было смежным, теперь лежит за морем. Разделение городов и наций можно наблюдать, когда часть природы пробуждается от внутреннего движения, или море, или огонь, или воздух атаковали какую-то точку; ибо их сила удивительна, поскольку она обладает безграничным запасом, из которого можно черпать. Хотя его ярость изливается только в одной точке, все же у него есть вся мировая мощь, чтобы усилить свой гнев. Так случилось, что море оторвало Испанию от материковой части Африки. Таким образом, именно потопом, который воспели величайшие поэты, Сицилия была отрезана от Италии. Движения, исходящие из глубины, обладают гораздо большей силой. Они более энергичны, поскольку их усилия сосредоточены на узкой территории. Теперь сказано достаточно, чтобы показать, какие могучие деяния совершили эти землетрясения и какие удивительные зрелища они продемонстрировали.
ХХХ
ПОЧЕМУ же тогда следует удивляться, что бронза одной статуи треснула, да еще и не сплошная, а полая и тонкая? так же вероятно, как если бы в нем не был заключен воздух в поисках спасения. И разве не все знают, что иногда наблюдают, как во время землетрясения здания раскалываются по углам и снова соединяются? Известно, что другие предметы, плохо закрепленные на своем основании и неплотно и небрежно собранные рабочими, были прочно приварены друг к другу в результате многократных сотрясений во время землетрясения. Если он раскалывает целые стены и целые дома, и разрушает стены огромных башен, которые построены из цельной каменной кладки, и разбрасывает сваи, поддерживающие фундаменты великих сооружений, то почему кто-то должен считать достойным внимания, что статуя была одинаково разрезана на две части от основания до вершины? Но почему, можно спросить, шок длился несколько дней? Ибо Кампания продолжала непрерывно дрожать, правда, более мягко, но все равно причиняя большой ущерб, потому что то, что она сотрясала, уже было сотрясено и раздавлено. Предметы стояли так ненадежно, что требовалось лишь легкое встряхивание, но не толчок, чтобы опустить их. Объяснение продолжительной тряски, без сомнения, заключается в том, что еще не весь воздух вышел, но, хотя большая его часть была выпущена, остатки все еще бродили тут и там.
XXXI
Есть еще одно доказательство, которое вы можете без колебаний добавить к другим, которые показывают, что все эти явления являются результатом воздействия воздуха. После того, как самый сильный шок, который могут испытать города и провинции, прошел, другой подобный шок не может последовать немедленно; после кризиса бывают лишь незначительные потрясения, просто потому, что самый сильный из них открыл путь к спасению для борющихся ветров. Остатки воздуха, которые остались, не обладают прежней силой, и им не нужно бороться; теперь они нашли способ спастись и следуют по пути, по которому произошел первый и самый сильный удар.
Я также придерживаюсь мнения, что наблюдения некоего моего знакомого ученого и серьезного философа заслуживают занесения в протокол; так получилось, что он принимал ванну, когда произошло землетрясение. Он утверждал, что видел, как плитки, которыми был вымощен пол в ванной, отделялись одна от другой и соединялись снова. В один момент, когда тротуар открылся, вода попала внутрь через стыки, в следующий, когда тротуар закрылся, она была вытеснена вся пузырящейся. Я слышал, как тот же ученый человек рассказывал, что он видел, как мягкие материалы подвергаются более частым, но более мягким ударам, чем материалы, твердые от природы.
XXXII
То же самое, мой уважаемый Луцилий, касается и простых причин землетрясений. Теперь мы должны привести некоторые соображения, которые, как правило, успокоят нас перед лицом опасности землетрясений. В конце концов, для нас важнее приобрести решительность ума, чем эрудицию, и все же первого невозможно достичь без последнего. Уверенность приходит на ум не из каких-либо источников, кроме возвышающих исследований и созерцания природы. Есть ли кто-нибудь, говорю я, кто размышляет о причинах, кого эта недавняя катастрофа в Кампании не успокоит и не придаст смелости противостоять бедствиям всех видов? Почему я должен бояться человека или зверя, лука или копья? Гораздо большие опасности всегда подстерегают меня. Молния, сотрясение земли и все великие силы природы направляют свои удары на нас. Поэтому Смерти необходимо решительно бросить вызов, будь то массовое, подавляющее наступление или обычные повседневные явления. Не имеет значения, насколько угрожающим является ее приближение или насколько мощную силу она выдвигает против нас. Жизнь, которую он от нас требует, - это очень маленькая вещь. Его отнимет у нас старость, или небольшая боль в ухе, или переизбыток испорченной влаги внутри, или пища, которую желудок не может усвоить, или легкая травма пальца ноги. Жизнь человека - ничтожное дело, но великое дело - это презрение к жизни. Тот, кто способен презирать жизнь, может равнодушно взирать на волнение моря, даже если все ветры подняли его, даже если в результате какого-то мирового переворота прилив полностью обрушил весь Океан на сушу. Невозмутимый, он будет созерцать свирепый, отталкивающий вид грохочущих небес, да, даже если сами небеса будут сокрушены и объединят свои огни для уничтожения человечества и самого себя в первую очередь. Невозмутимый он будет созерцать, как раскалывается каркас земли и под ним зияют земные устои. Хотя царства нижнего мира будут открыты, он будет стоять над бездной по-прежнему бесстрашно, и в яму, в которую он обречен упасть, он, возможно, прыгнет. Какое мне дело до того, насколько велики силы, благодаря которым я — погибаю? Гибель сама по себе не имеет большого значения.
А потому, если мы желаем быть счастливыми, не бояться ни людей, ни богов, ни обстоятельств, презирать судьбу с ее излишними обещаниями и презренными угрозами, если мы желаем жить мирной жизнью и соперничать в счастье с самими богами, тогда мы должны держать свою жизнь в правой руке. Нападут ли на него ловушки или болезни, мечи врагов или грохот рушащихся многоквартирных домов, или падение самой земли, или ярость широко распространенного пожара, охватившего города и поля в общей катастрофе, пусть кто возьмет это на себя. Чему еще я обязан жизни, как не подбадривать ее в ее путешествии и провожать добрыми пожеланиями? Идите решительно, идите с успехом! Не должно быть никаких колебаний в возвращении жизни. Это всего лишь вопрос времени, а не факта. То, что вы делаете, когда-нибудь должно быть сделано. Не умоляй, не бойся и не отступай, как будто начинаешь сталкиваться с какой-то опасностью. Природа, породившая тебя, ждет твоего прихода в место лучше и безопаснее, чем земля. Там нет землетрясения, друг, нет [7] ветров, сталкивающихся с громким шумом облачного неба, нет пожаров, опустошающих провинции и города, нет страха кораблекрушения, поглощающего целые флоты, нет армий, выстроенных под знаменами противников, или общей ярости воинств, готовых к взаимному уничтожению, нет чумы, нет погребальных костров, зажженных вокруг беспорядочного места упокоения убитых народов. Если смерть - легкое дело, зачем ее бояться? Если она тяжела, то лучше позволить ей свалиться раз и навсегда, чем вечно висеть над нами. Должен ли я бояться погибнуть, когда земля должна погибнуть [8] у меня на глазах, когда силы, которые сотрясаются, поколеблены, когда они спешат к нашему уничтожению только своими собственными силами? Море приняло Спираль и Буриса целиком; должен ли я бояться за одно бедное тело? Корабли проплывают над двумя городами, да, городами, которые мы хорошо знаем, которые дошли до нас благодаря сохранившимся письмам. Сколько других затонуло в других местах? сколько народов поглотила земля или море? Восстану ли я против своего конца, когда узнаю, что 9
Я не бесконечен? нет, когда я буду полностью уверен, что всему приходит конец, буду ли я бояться своего последнего вздоха?
А потому укрепи себя, Луцилий, изо всех сил против страха смерти. Именно этот страх тянет нас вниз; именно он мучает и разрушает жизнь, которую пытается сохранить. Он усиливает все эти опасности, землетрясения, молнии и прочее. Вы сможете решительно перенести все это, если только подумаете о том, что короткое и долгое в жизни не имеет значения. Мы теряем всего лишь часы. 10
Но предположим, что пройдут дни, или месяцы, или годы, и то, что мы теряем, несомненно, обречено на гибель. Какая разница, скажите на милость, сумею ли я добраться до них или нет? Время течет; оно оставляет позади тех, кто больше всего стремится им воспользоваться. Ни то, что должно быть, не мое, ни то, что было. Я стою на пороге быстротечного времени; это великая вещь - быть умеренным в своих амбициях. Однажды Лелий Мудрый изящно парировал человеку, который сказал: "Мне [11] шестьдесят лет": "ты имеешь в виду, - сказал он, - что тебе уже не шестьдесят". Мы демонстрируем свою неспособность постичь условия нашей ускользающей жизни и условия времени, которое никогда нам не принадлежало, считая своими годы, которые теперь потеряны. Давайте зафиксируем это в наших умах и постоянно будем напоминать себе: "Я должен умереть". Когда? Какое вам до этого дело? Смерть - это закон природы; смерть - дань уважения и обязанность, возложенная на смертных; это лекарство от всех бед. Тот, кто сейчас боится этого, однажды будет жаждать этого. Отбросив все остальное, Луцилий, сделай это своей единственной медитацией, не страшись имени смерть. Путем долгих размышлений сделайте смерть близким другом, чтобы, если потребуется, вы могли даже выйти навстречу ей.
КНИГА VII. В КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ О КОМЕТАХ
Я
Нет человека настолько тупого, с головой [1] , настолько привязанной к земле, чтобы никогда не подняться и всей душой не устремиться к созерцанию звездного неба, особенно когда какое-нибудь свежее чудо показывает свет маяка в небе. Пока на небесах все идет своим чередом, обычай отнимает у них их реальные размеры. Такова наша конституция, что предметы повседневной жизни проходят мимо нас незамеченными, даже если они наиболее достойны нашего восхищения. С другой стороны, вид даже пустяковых вещей привлекателен, если их внешний вид необычен. Итак, это скопление звезд, [2] которое красит просторный небесный свод в вышине, не собирает толпы народа. Но когда происходит какое-либо изменение в привычном порядке, тогда все взоры обращены к небу. У солнца нет наблюдателя, если только оно не находится в затмении. Никто не наблюдает за Луной, если она не затемнена. Но тогда кричат целые города, беспочвенное суеверие повергает каждого в панику. И все же насколько больше [3]  обычные движения солнца! Он делает, так сказать, столько шагов, сколько есть дней, завершая год в своем кругообороте. С летнего солнцестояния он возвращается к убывающим дням, с солнцестояния он наклоняет свои лучи и дает больше места ночам; он закрывает планеты; хотя они намного больше земли, он не сжигает ее, а поддерживает своим теплом, которое он регулирует таким образом, чтобы делать его попеременно то более интенсивным, то более приглушенным. Он никогда не наполняет светом и в то же время не заслоняет [4] луну, за исключением тех случаев, когда она находится прямо напротив него. Всему этому мы позволяем проходить незамеченным до тех пор, пока сохраняется обычный порядок. Но если в небе появляется какое-либо возмущение или какой-либо необычный свет, мы пристально смотрим на это, задаем вопросы и указываем на это нашим соседям. Так естественно восхищаться скорее странным, чем великим.
То же самое справедливо и в отношении комет. Если появилось одно из этих нечастых загораний необычной формы, всем не терпится узнать, что это такое. Слепой ко всем другим небесным телам, каждый спрашивает о пришельце; человек не совсем уверен, [5] восхищаться им или бояться. Есть люди, которые стремятся внушить ужас, предсказывая его серьезное значение. И поэтому люди продолжают спрашивать и желают знать, является ли это предзнаменованием или звездой. Но, клянусь честью, никто не мог бы приступить к более возвышенному изучению или овладеть более полезной отраслью знаний, чем та, которая касается природы звезд и планет. Являются ли они концентрацией пламени, как показывает наше видение, и как предполагают сам исходящий от них свет и исходящее от них тепло?

[6] Или их шары не из пламени, а как бы твердые тела земли, которые скользят по огненным полосам и, не имея собственного света, черпают оттуда свою яркость и тепло? Такого мнения придерживались великие люди, которые верили, что звезды состоят из твердого материала и питаются огнем, который им не принадлежит. Пламя само по себе, утверждают они, рассеялось бы, и ему не за что было бы держаться. Если бы он был просто массивным, а не прикрепленным к твердому телу, Вселенная, несомненно, давным-давно рассеяла бы его в своем стремительном водовороте.
II
В свете этого исследования было бы неплохо спросить [1] , являются ли кометы полностью аналогичными звездам и планетам. По-видимому, у них есть определенные общие элементы — например, восход и заход, — а также их общая форма, хотя кометы более рассеяны и заканчиваются более длинным хвостом. Они также похожи своим огненно-ярким внешним видом. Итак, если все звезды являются земными телами, то кометы должны иметь одинаковую судьбу. Но если звезды представляют собой чистый огонь и ничего больше, оставаясь в течение шести месяцев неизменными из-за быстрого вращения Вселенной, тогда кометы тоже могут состоять из какого-то разреженного материала, который не разрушается из-за постоянного вращения неба.
Этот момент также прояснится, если мы попытаемся установить, стоит ли земля на месте, пока вселенная вращается вокруг нее, или же верно обратное, что вселенная стоит на месте, пока вращается земля. Были люди, которые осмелились сказать, что это мы, все невольные, движемся по кругу благодаря системе вещей, что восходы и закаты не вызваны движением небес, но что мы сами восходим и заходим. Этот предмет вполне [3] заслуживает нашего изучения, если мы хотим знать, где мы на самом деле находимся, является ли полученная нами обитель самым медленным или самым быстрым движением, заставляет ли Бог все вещи вращаться вокруг нас или заставляет вращаться нас самих. Итак, для этого важно, чтобы у нас были записи всех появлений комет в прежние времена. Ибо из-за их редкости их орбита пока не может быть обнаружена или исследована в деталях, чтобы увидеть, соблюдают ли они периодические законы и вызывает ли какой-то фиксированный порядок их повторное появление в назначенный день. Такое развитие астрономии произошло недавно, поскольку оно было недавно введено в Греции.
III
ДЕМОКРИТ, самый проницательный из всех древних философов, говорит, что он подозревает, что есть несколько звезд, орбиты которых неустойчивы. Но он не назвал ни их числа, ни названий, поскольку в его время движение пяти планет не было понято. Фактически, Евдокс был первым, кто перенес из Египта в Грецию знания об этих движениях, хотя он ничего не говорит о кометах. Из этого становится ясно, что даже у египтян, народа, уделявшего наибольшее внимание наблюдению за небом, та часть астрономии, которая относится к кометам, не была разработана. Впоследствии Конон, который сам был тщательным исследователем, сделал запись солнечных затмений, которые наблюдали египтяне; но он не упомянул о кометах, хотя он, конечно, не опустил бы ничего определенного по предмету, который узнал в Египте. В этом можно быть уверенным; два автора, Эпиген и Аполлоний Миндский, последний весьма искусен в составлении гороскопов, которые говорят, что учились у халдеев, расходятся в своих рассказах. Последний утверждает, что халдеи поместили кометы в число блуждающих звезд (т.е. планет) и что их орбиты были определены. Эпиген, напротив, утверждает, что халдеи ничего не выяснили относительно комет, которые, по их мнению, были пожарами, вызванными своего рода вихрем сильно вращающегося воздуха.
IV
Во-первых, если вам это нравится, давайте изложим взгляды последнего упомянутого автора и опровергнем их. Он предполагает, что планета Сатурн оказывает наибольшее влияние на определение всех движений небесных тел. Когда он приближается к созвездиям, соседствующим с Марсом, или пересекает окрестности Луны, или сталкивается с лучами солнца, будучи от природы холодным и ветреным, он сжимается и уплотняет атмосферу более чем в одном месте. Постепенно, если Сатурн поглощает все солнечные лучи, появляются гром и молния. Если с ним согласен Марс, молния разветвляется. Более того, продолжает он, разветвленная и листовая молния содержат разные материалы. Испарения воды или другой влаги создают только угрожающие отблески, но не бросаются в глаза. Более горячие и сухие испарения земли выковывают разряды раздвоенных молний. Таким же образом создаются лучевые метеоры и факелы, которые отличаются друг от друга только размерами. Когда какой—либо воздушный шар — то, что мы называем вихрем, - окружает влажную землистую материю, куда бы он ни устремился, он создает видимость протяженной линии огня, которая длится ровно столько, сколько остается масса воздуха, которая несет в себе запас влажной земной материи.
V
ЭТОТ рассказ об Эпигене - сплошная ложь. Начнем с ближайшего, последнего метеорита, неверно, что метеориты-факелы и пучки возникают из-за сильного действия вихря. Вихрь образуется по соседству с землей, и там он проходит свой путь. Вот почему он вырывает деревья с корнем и, куда бы он ни устремился, обнажает почву, унося при этом леса и крыши домов; как правило, он ниже облаков и уж точно никогда не бывает выше. Но, напротив, именно в более возвышенной части небес падают лучевые метеоры, и поэтому они никогда не встают между нами и облаками. Кроме того, вихрь несется быстрее любого облака и вращается, как на оси. И вдобавок к этому, он внезапно прекращается, взрываясь своей собственной силой. “Лучи”, напротив, не пересекаются, как факелы, а некоторое время остаются сияющими в одной и той же части неба. Харимандр тоже в книге, которую он написал о кометах, утверждает, что Анаксагор однажды видел сильный и необычный свет в небе размером с большой луч, который продолжал сиять в течение длительного периода. Каллисфен зафиксировал, что подобный огненный след наблюдался до того, как море поглотило Бурис и Хелис. Аристотель говорит, что это был не “луч”, а комета; характерное рассеивание огня сначала не было замечено из-за его чрезмерной яркости, но со временем, когда сияние начало угасать, оно приобрело характерный вид кометы. В этом огненном явлении было много моментов, заслуживающих внимания, но не более того, что, как только оно засияло в небе, море нахлынуло на Бурис и Хелис. В таком случае, может спросить кто-то [4] , верил ли Аристотель, что не только этот луч, но и все лучи являются кометами? Конечно, нет, ибо есть то различие, что лучи имеют свой огонь непрерывным, в то время как в других телах он рассеян. Балки имеют правильное пламя, ни в какой точке не прерывающееся и не тусклое, в то время как в концевых частях оно уплотняется, точно так же, как Каллисфен описывает то, что должно было быть, о котором я упоминал минуту назад.
VI
Далее Эпиген говорит, что существует два класса [1]  комет. Один вид проливает свой свет во все стороны, не меняя своего положения; другой распространяет свободный вид огня в одном направлении, подобно волосам, и проходит среди звезд; два последних вида были замечены в наши дни. Первая разновидность, с волосами со всех сторон, которые не шевелятся, обычно расположены низко и возникают по тем же причинам, что и балки и факелы, то есть из-за неспокойной плотной атмосферы, которая несет в себе многие выбросы земли, как сухие, так и влажные. Воздух, вытесняемый через узкие отверстия [2],  способен поджечь расположенную над ним атмосферу, которая полна элементов, пригодных для разжигания огня; и после этого он способен вытеснить его вперед из свободного пространства, чтобы по какой-либо причине он не упал назад и не ослабил свою силу. После этого он может подняться снова на следующий и последующие дни и поджечь то же самое место. В качестве предполагаемого доказательства этого мы видим, что ветры возвращаются в течение нескольких дней в установленное время. Также повторяются дожди и штормы в других формах [3] в соответствии с назначением. Его мнение можно кратко выразить, сказав, что он предполагает, что кометы образуются примерно таким же образом, как пожары, возбуждаемые вихрем. Есть одно отличие: эти вихри прижимаются к земле из более высоких областей, в то время как эти другие поднимаются с земли в верхние области.
VII
[1] Против этой точки зрения можно привести многое. Прежде всего, если бы причиной был ветер, комета никогда бы не появилась без ветра. Фактически, она появляется, когда воздух совершенно неподвижен. Во-вторых, если бы это было вызвано ветром, то оно падало бы вместе с ветром; а если бы оно началось из-за ветра, то увеличивалось бы с усилением ветра и было бы тем ярче, чем яростнее был ветер. Этот момент также следует добавить к вышесказанному: в то время как ветер приводит в движение многие части атмосферы, комета появляется в одном месте. Ветер не поднимается высоко, но кометы видны выше, чем [2] ветрам разрешено подниматься. Впоследствии Эпиген продолжает говорить о кометах, которые, по его словам, имеют более определенное сходство со звездами, пересекающими орбиту и проходящими через знаки зодиака. Он приписывает их происхождение тем же причинам, которые порождают те, которые он назвал низшими кометами, с той лишь разницей, что земные испарения в данном случае содержат много сухих элементов и поэтому стремятся в более высокие области и уносятся северным ветром к более возвышенным частям небес. Но, несомненно, если бы северный ветер подгонял их, они всегда были бы отнесены к югу, куда этот ветер подгоняет свой курс. И все же, на самом деле, они двигались по-разному, одни на восток, другие на запад, и все по изогнутой траектории, направление, которое ветер не мог передать. Кроме того, если бы импульс, породивший комету, высоко поднял эти северные ветры с земли, кометы не возникали бы, когда дули другие ветры; и все же они возникают.
VIII
ДАВАЙТЕ теперь опровергнем это другое объяснение Эпигена, поскольку он использует два. Он верит, что когда все влажные и сухие испарения земли объединяются, простое несогласие различных тел превращает воздух в вихрь. Затем сила этого ветра, когда он вращается, своим быстрым движением поджигает все, что он охватывает в себе, и поднимает это высоко. Отблеск добытого таким образом костра сохраняется до тех пор, пока в нем достаточно питательных веществ; когда топливо кончается, огонь тоже гаснет. Итак, тот, кто говорит таким образом, не обращает внимания на природу течения вихрей по сравнению с течением комет. Течение первых быстрое и неистовое, более быстрое, чем сами ветры. Но движение кометы настолько постепенное, что делает незаметным пространство, пройденное за день и ночь. Кроме того, вихри движутся беспорядочно и, используя слово Саллюстия, вихревообразно. Кометы движутся регулярным курсом, соблюдая заданную траекторию. Конечно, никто из нас не поверит, что Луна или пять планет переносятся ветром или вращаются вокруг вихря. Я думаю, что нет. И почему? Просто потому, что у них нет нерегулярного и безудержного движения. Давайте применим этот принцип к кометам. Они не движутся в беспорядке или нерегулярно, чтобы оправдать веру в то, что ими движут неуправляемые и непостоянные силы. Кроме того, даже если бы эти вихри могли удерживать влажные земные элементы и обладали силой поднимать их из глубин на высоту, все равно они не могли бы поднять их выше Луны. Вся их сила расходуется, когда они достигают области облаков. Но что касается комет, мы видим, как они пролетают через верхние области, смешиваясь с самими звездами. Следовательно, маловероятно, чтобы вихрь мог сохраняться на таком большом расстоянии, поскольку чем он больше, тем быстрее он рассеивается.
IX
ПОЭТОМУ пусть Эпиген сделает свой выбор из двух альтернатив: если сила мала, она не может достичь такой высоты; если она велика и неистова, она быстрее разрушится. Но далее, согласно мнению таких людей, как Эпиген, эти низшие кометы не поднимаются выше, потому что в них слишком много земного. Их вес удерживает их поблизости от земли. И все же эти другие кометы, которые выше и живут дольше, должны иметь более обильный материал. Ибо они не могли бы существовать так долго, если бы их запасы не пополнялись из более крупных запасов. Минуту назад я сказал, что вихревой поток не может длиться долго и не может подняться выше луны или до звездного неба. Конечно, вихрь вызван взаимной борьбой нескольких ветров, и соревнование не может продолжаться долго. Когда блуждающий изменчивый воздух принимает вращательную форму, в конечном итоге сила всех ветров уступает единственному сильнейшему. Ни один ураган не длится долго. Чем большей силы обладают шквалы, тем короче их продолжительность. Когда ветры достигают максимума, они быстро ослабляют всю свою ярость. С такой бешеной скоростью они, должно быть, спешат навстречу собственной гибели. Таким образом, никто никогда не видел, чтобы смерч длился целый день или даже час. Его скорость поразительна, а краткость не менее поразительна. Более того, на земле и вблизи нее его вращение более быстрое и яростное; чем оно выше, тем менее сгущенное и компактное, и это является причиной его более быстрого рассеивания. Добавьте также тот факт, что даже если бы он достиг наивысшей области’ где пролегает путь звезд, он, скорее всего, был бы разрушен движением, которое заставляет вселенную вращаться. Ибо что может сравниться по быстроте с мировой революцией? Таким образом, сила всех ветров, объединенных в один, была бы разрушена, да, и прочная цепь, которая связывает землю, не говоря уже о вихре воздуха.
X
ОПЯТЬ же, огонь, уносимый вихрем, не может оставаться на высоте, если не останется и вихрь. Но тогда что же такого непостижимого, как любая продолжительная продолжительность вихря? Прежде всего, движение вихря нейтрализуется противоположным движением небес. Та область на высоте, к которой он, как утверждается, стремится, имеет собственное вихревое движение, которое уносит небо вперед,

И увлекает высокие звезды, и вращает их в быстром вихре.

И даже если допустить некоторую продолжительность вихрей, что совершенно противоречит факту, все же что можно сказать о кометах, которые остаются в поле зрения в течение шести месяцев? Тогда, как указывалось выше, в одном и том же месте должны быть два движения— одно - постоянное движение небес, выполняющее свою задачу без перерыва, другое - странное новое движение, передаваемое вихрем. Одно неизбежно должно препятствовать другому. И все же то движение, которое мы наблюдаем у Луны по ее орбите и у других небесных тел, проходящих над Луной, необратимо. Она нигде не колеблется и не останавливается, и при этом не передает нам ни малейшего намека на то, что на ее пути когда-либо возникало препятствие. Совершенно невозможно поверить, что смерч, самая сильная и неуправляемая разновидность бури, может достичь самого центра звездного ряда и найти сферу для своей неистовой деятельности в этом упорядоченном покое небес. Предположим, что вращение вихря разжигает огонь, который взмывает ввысь, что дает очевидное основание полагать, что то, что мы видим, является огненным следом; однако, несомненно, форма огня должна быть чем-то похожей на ту, которая его производит. Вихрь имеет круглую форму; он остается на том же пути и вращается подобно вращающемуся столбу. Следовательно, заключенный в нем огонь должен напоминать его по форме. Но на самом деле это след рассеянного огня, и он скорее напоминает что угодно, чем огонь, собранный в шар.
XI
Давайте теперь попрощаемся с Эпигеном и продолжим [1] изучать мнения других авторов. Но прежде чем приступить к их изложению, я должен сначала, в качестве предисловия, заметить, что кометы наблюдаются не только в одной части неба и не только на зодиаке, но и на востоке, а также на западе, чаще, однако, по направлению к северу. Также [2] их форма не является однородной. Греки, действительно, различали три класса огней: те, из которых свисает пламя наподобие бороды; те, из которых со всех сторон выбивается нечто похожее на волосы; и те, у которых огонь рассеянный, который, однако, тянется к вершине. Но все классы имеют общую характеристику и по праву называются кометами (т.е. длинноволосыми). Поскольку различные формы проявляются только через большие промежутки времени, их трудно сравнивать друг с другом. Даже во время их появления [3] зрители не пришли к единому мнению относительно их формы. В зависимости от того, острее или тусклее у человека зрение, он утверждает, что комета ярче или краснее и что ее волосы сжаты по направлению к внутренней части звезды или расширены к ее бокам. Но независимо от того, есть ли какие-либо различия в кометах, все они должны быть произведены одним и тем же методом. [4] один факт, с которым следует согласиться, заключается в том, что наблюдается звезда странного, непривычного вида, которая увлекает за собой рассеянный огонь. Некоторые из древних были убеждены в истинности этого объяснения: когда одна из планет соединяется с другой, свет двух сливается в одну, создавая видимость более вытянутой звезды. Это происходит не только тогда, когда звезда соприкасается со звездой, но даже когда одна приближается к другой. Пространство между ними в этом случае освещается обоими и кажется пылающим, оставляя за собой огненный след.
XII
НАШ первый ответ на эту теорию заключается в том, что количество движущихся звезд (планет) фиксировано. Вполне обычно, что они и кометы появляются в одно и то же время; отсюда очевидно, что комета возникает не из-за соединения планет, а является характерной независимой звездой. Кроме того, звезда часто попадает под орбиту более возвышенной звезды. Сатурн, например, иногда находится над Юпитером; Марс смотрит вниз по прямой линии на Венеру или Меркурий. Но все же ни одна комета не образуется в результате этого движения, при котором одна планета приближается к другой. Будь это иначе, каждый год появлялась бы комета, поскольку каждый год есть планеты в одном и том же созвездии. Опять же, если бы сближение звезды со звездой породило комету, последняя прекратила бы свое существование в одно мгновение. Прохождение звезд происходит с предельной быстротой, поэтому все затмения небесных тел имеют кратковременную продолжительность; одним и тем же движением они разделяются так же быстро, как были сведены вместе. Солнце и луна, как мы видим, расстаются в течение короткого промежутка времени после начала затмения. Насколько быстрее должно происходить разделение звезд, которые намного меньше? Однако кометы существуют по шесть месяцев кряду, чего не произошло бы, если бы они возникли в результате соединения двух звезд. Звезды не могут долго держаться друг за друга, и закон их быстрого движения должен когда-нибудь разлучить их. Кроме того, эти звезды кажутся [4] нам близкими друг к другу, но на самом деле разделены огромными расстояниями. Как же тогда одна звезда могла передавать огонь другой, чтобы эти две звезды казались соединенными, когда их разделяет огромное пространство? Сообщается, что свет двух звезд смешивается, создавая видимость одной. Я полагаю, это означает, что явление во многом такое же, как когда облако приобретает красноватую окраску от падающих на него лучей солнца, или как когда появляется золотое сияние вечера или утра, или как когда лук окрашивается в различные оттенки, но только при солнечном свете.
Ну, моя первая критика заключается в том, что все упомянутые случаи [5]  являются результатом большой силы. Именно солнце освещает их. Звезды не обладают ничем подобным той же силе. Мое второе замечание заключается в том, что ни одно из явлений не возникает иначе, как под Луной в непосредственной близости от земли. Верхние области чистые и без единого пятнышка, всегда сохраняющие свой собственный цвет. Замечу далее, что если бы что-либо подобное действительно произошло, это не продлилось бы долго, а быстро исчезло бы, подобно тому как ореолы, окружающие солнце или луну, исчезают за очень короткий промежуток времени. Даже [6] радуга остается недолго. Если бы предполагалось, что нечто подобное объединит пространство между двумя звездами, оно исчезло бы с такой же быстротой. В любом случае оно не сохранялось бы так долго, как это обычно бывает у комет. Планеты имеют свои орбиты внутри зодиака, они лежат вблизи этого круга; но кометы видны во всех частях неба. Время их появления определено не более, чем пределы пространства, которые они не могут превышать.
XIII
В ответ на аргументы, подобные моим, Артемидор настаивает на том, что пять планет - не единственные звезды с неустойчивыми курсами, а просто единственные из класса, которые были обнаружены. Но бесчисленные другие вращаются в тайне, неизвестные нам либо из-за слабости их света, либо из-за того, что их орбита такова, что они становятся видимыми только тогда, когда достигают ее пределов. Таким образом, говорит он, некоторые новые звезды попадают в поле нашего зрения, смешивая свой свет с неподвижными звездами, но демонстрируя яркость большую, чем обычно бывает у звезд. Это наименее серьезная из его лжи: его рассказ о вселенной от начала до конца представляет собой бесстыдную паутину лжи. Например, если мы должны верить ему, верхние области небес совершенно твердые - высокий толстый свод, твердый, как крыша дома, образованный скоплением масс атомов. Поверхность непосредственно над ним из огня настолько плотна, что ее невозможно разбить или изменить. Тем не менее, в нем есть определенные вентиляторы и, так сказать, окна, через которые порции огня струятся из внешней части вселенной, но не настолько большие, чтобы вызвать волнение во внутренней; и снова огни проходят из мира обратно во внешние пространства. Следовательно, Артемидор предполагает, что эти необычные явления исходят из той массы материи, которая находится за пределами мира. Пытаться опровергнуть такую теорию - это не что иное, как сотрясать воздух ради тренировки мышц!
XIV
ТЕМ не менее, я перейду к выполнению этой задачи. Пусть человек, который воздвиг такую прочную крышу над миром, скажет мне, какие есть основания верить его утверждению о том, что небеса имеют такую толщину. Что же подняло все эти твердые тела наверх и удерживало их там? Тогда небесный свод такой толщины обязательно должен иметь и огромный вес. Как получается, что тяжелые тела остаются наверху? Как получается, что огромная масса не падает и не разбивается под действием собственного веса? Я полагаю, физически невозможно, чтобы такая огромная тяжесть, какую Артемидор возложил на опору небес, висела подвешенной или поддерживалась небольшим основанием. Также нельзя утверждать, что снаружи есть какие-то подпорки, которые предотвращают падение. И опять же, в центре не может быть никакой опоры, чтобы принять и поддержать угрожающую массу. И опять же, никто не рискнет утверждать, что вселенная постоянно уносится вниз сквозь необъятности пространства, все время падая, хотя и не очевидно, что она падает, потому что ее стремительный курс направлен в вечность, не имея последнего препятствия, с которым можно столкнуться. Это действительно утверждение, которое люди сделали о земле, когда они не смогли найти объяснения массе, парящей в воздухе. Оно несется вниз, говорят они, вечно; но не очевидно, что оно падает, потому что пространство, в которое оно падает, бесконечно.
Тогда какой аргумент подтверждает утверждение о том, что движутся не только пять планет, но и что их множество во многих частях Вселенной? Или, если нет вероятных доказательств этого, можно возразить: что мешает кому-либо сказать, что все звезды [6] движутся или что ни одна из них этого не делает? Кроме того, вашим аргументам никоим образом не помогает та толпа звезд, которая, как вы предполагаете, бродит повсюду! Ибо чем больше их будет, тем чаще они будут встречаться с другими; тогда как кометы редки и по этой причине чудесны. И разве каждая эпоха не будет свидетельствовать против вас, отмечая и записывая для использования потомками появление таких звезд?
XV
 [1] После смерти Деметрия, царя Сирии, царство которого было разделено его сыновьями Деметрием и Антиохом, незадолго до Ахейской войны, вспыхнула комета, размером не уступающая солнцу. Сначала его шар был огненно-красным и излучал яркий свет, достаточный, чтобы рассеять ночную тьму. Мало-помалу его размер постепенно уменьшался, а яркость угасала. Наконец он полностью погас. Как вы полагаете, сколько звезд потребуется, чтобы [2] объединиться, чтобы составить такую огромную массу? Вы могли бы собрать в одном из тысячи таких объектов, никогда не сравнявшись по размеру с солнцем. В правление Аттала появилась комета, изначально сравнительно небольшого размера. Мало-помалу оно поднималось, ширилось и дошло до экватора, равняясь по своей огромной длине целой четверти неба, которую мы называем Млечным Путем. Сколько планет должно было объединиться, чтобы занять непрерывной линией огня такой длинный участок неба?
XVI
Я опроверг этот аргумент; теперь я должен дискредитировать [1] его авторов. Не требуется больших усилий, чтобы лишить Эфора его авторитета; он простой летописец. Некоторые из его учеников стремятся рекомендовать свое повествование невероятными историями и своими чудесами пытаются заинтересовать читателя, который, вероятно, вскоре нашел бы какое-нибудь другое занятие, если бы ему пришлось продираться сквозь их утомительное повествование об обычных событиях. Некоторые, опять же, слишком доверчивы, некоторые слишком беспечны, некоторые введены в заблуждение, некоторые восхищены ложью. Первые не избегают ее, вторые идут на ее поиски. У всего их клана есть одна общая черта; [2] они воображают, что их работа не может заслужить одобрения и стать популярной, если они не будут свободно приправлять ее ложью. Эфор не отличается особой щепетильностью; его часто обманывают, часто он пытается обмануть. Например, он утверждает, что великая комета, своим восходом затопившая Хелис и Бурис, за которой внимательно наблюдал весь мир с тех пор, как она привлекла к себе внимание, разделилась на две звезды; но никто, кроме него, не зафиксировал это. Интересно, кто мог наблюдать [3] момент, в который комета распалась на две части? И если есть кто-то, кто видел, как она разделилась на две части, то почему никто не видел, как она сначала образовалась из этих двух частей? И почему Эфор не добавил названия двух звезд, на которые она была разбита, поскольку они, должно быть, были одной из пяти планет?
XVII
[1] АПОЛЛОНИЙ Миндский отличается по своим взглядам от Эпигена. Он утверждает, что комета - это не одна звезда, состоящая из множества планет, но что многие кометы являются планетарными. Комета, продолжает он, - это не иллюзия и не огненный след, оставленный на границе двух звезд, а такое же отличительное небесное тело, как солнце или луна. Его форма не ограничивается круглой, а несколько вытянута и производится в длину.
[2] С другой стороны, его орбита не видна. Она разрезает ( = пересекает) верхнюю часть вселенной, но появляется только тогда, когда, наконец, достигает нижней части своего пути. Нет оснований предполагать, что та же самая комета появляется снова; например, что та, которую видели в правление Клавдия, была такой же, как та, которую мы видели в правление Августа; или что недавняя, появившаяся во время правления Нерона Цезаря, которая избавила кометы от их дурного характера, была похожа на ту, которая вспыхнула после смерти покойного императора Юлия Цезаря, около захода солнца в день игр [3] Венеры-Наследницы. Кометы столь же разнообразны, сколь и многочисленны. Они неодинаковы по размеру, непохожи по цвету. Некоторые из них красноватые без всякого света; другие сияют чистым ясным светом; третьи цвета пламени, но пламя - это не чистое тонкое пламя, а окутано массой дымного огня. Некоторые из них запятнаны кровью и угрожают, предвещая кровопролитие. Они прибывают и убывают, как другие планеты. Они ярче, когда приближаются к нам, и кажутся больше с более близкой точки, меньше, когда удаляются от нас, и тусклее, когда удаляются на большее расстояние.
XVIII
На это последнее утверждение готов ответ, что [1] в кометах не происходит то же самое, что и в других звездах. Некоторые кометы достигают максимума в самый первый день своего появления. Но, согласно аргументу, они должны увеличиваться по мере приближения. Как бы то ни было, их первый аспект сохраняется до тех пор, пока они не начнут исчезать. Кроме того, то, что было сказано в ответ прежним авторитетам, применимо и здесь: если бы комета имела неустойчивую орбиту и была настоящей планетой, она двигалась бы в пределах зодиака, в пределах которого все планеты ограничивают свои орбиты. Опять же, звезду никогда не видно сквозь другую [2] звезду. Наше зрение не может проникнуть сквозь центр планеты, чтобы увидеть через него то, что находится за ее пределами. Но через комету дальнейшие области различимы, как через облако. Отсюда очевидно, что это не планета, а невещественный, неправильной формы огонь.
XIX
Ниже приводится мнение нашего мудреца-стоика Зенона. [1] Он убежден, что звезды действуют согласованно и объединяют свои лучи друг с другом - партнерство в свете, которое создает образ более вытянутой звезды. Поэтому некоторые люди предполагают, что комет в действительности не существует и что их внешний вид воспроизводится только отражением соседних звезд или объединением звезд, которые [1] слипаются. Некоторые, опять же, говорят, что кометы - это настоящие звезды, но со своими собственными орбитами, и что через определенные периоды они появляются в поле зрения человечества. Некоторые допускают их существование, но отказывают им в звании звезд, потому что они ненадолго исчезают из виду и в течение короткого промежутка времени развеиваются по ветру.
XX
 [1] БОЛЬШИНСТВО наших братьев-стоиков придерживаются другой точки зрения, которую они не считают несовместимой с фактами. Позвольте мне объяснить это. Мы наблюдаем множество вспышек огня, зарождающихся в вышине, то небеса пылают, то

Длинные сверкающие шлейфы пламени позади,
теперь спешат огромные факелы огня. Сама молния, скорость которой настолько поразительна, что она одновременно ослепляет и восстанавливает зрение, - это огонь, возникающий от трения воздуха, который испытывает более сильное внутреннее давление, чем обычно [2] . Вот почему он остается недолго, но ускользает, как только выходит из облака, сразу же погибая. Но другие огненные явления сохраняются в течение значительного времени и не прекращаются до тех пор, пока не будет израсходовано все топливо, которым они питались. Сюда относятся странные зрелища, описанные Посидонием, — пылающие столбы и щиты, а также другие языки пламени удивительной странности. Они не привлекли бы к себе внимания, если бы следовали обычным законам; но теперь при виде их все люди разинули рты.
[3] Они внезапно низвергают огонь с высот небес, иногда вызывая вспышку, которая мгновенно исчезает, иногда сжимая воздух, который превращается в сияние; все равно это чудо. Да, и разве иногда в эфире не открывается пропасть, которая, кажется, отступает со всех сторон, с огромным сиянием света в пустом центре? Вы готовы закричать. Что это?

... Я вижу, как открывается самый центр небес,
И звезды, блуждающие по небу....

Эти звезды иногда не ждут ночи, чтобы показать свой свет, а вспыхивают при полном свете дня. Однако причина, по которой звезды проявляются не в то время, когда они появляются, отличается от предполагаемой; хорошо известно, что они присутствуют там постоянно, хотя и скрыты. Многие кометы мы тоже не можем видеть, потому что они затемнены солнечными лучами. Посидоний, действительно, сообщает нам, что однажды во время солнечного затмения появилась комета, которую до сих пор скрывала близость солнца. Часто, когда солнце только что село, рядом с ним видны разбросанные костры. Несомненно, ядро кометы залито солнечным светом и поэтому не может быть различимо; но хвост ускользает от воздействия солнечных лучей.
XXI
Поэтому наши друзья-стоики убеждены, что, подобно трубным метеорам и лучам, а также другим небесным знамениям, кометы образуются из плотного воздуха. В наибольшем количестве они появляются к северу, потому что там находится большая часть разреженного воздуха. Почему же тогда, естественно, спросите вы, комета не остается неподвижной, а изо дня в день продвигается по небу? Позвольте мне объяснить. Согласно этому сообщению, комета преследует свое топливо точно так же, как огонь. Хотя его тенденция состоит в том, чтобы подниматься в верхние слои, все же, если материал подводит его, он отступает назад и тонет. В воздухе он также не следует прямым путем направо [2] или налево. У него нет определенного маршрута; куда бы ни привел его запас топлива, туда он и ползет; он не движется по своей орбите как звезда, но питается как огонь. Почему же тогда она появляется в течение длительного периода и почему быстро не гаснет? Ибо недавний, который мы видели во время этого радостного правления Нерона, демонстрировался зрителям в течение шести месяцев, вращаясь в направлении, противоположном предыдущему во времена Клавдия. Тот, что поднимался с севера к зениту, направлялся на восток, постоянно становясь все более тусклым. Этот начинался в том же квартале, но, направляясь на запад, окончательно повернул на юг, где скрылся из вида[3] . Без сомнения, первый нашел более влажные элементы, более подходящие для своего огня, и преследовал их; второй, в свою очередь, выбрал более богатый и солидный район. Таким образом, они спускаются в том направлении, в котором их привлекает их материал, а не по определенному пути, который в двух случаях, которые мы видели, отличался, поскольку один отклонялся вправо, а другой влево. Теперь все звезды имеют свои орбиты в одном направлении, а именно, противоположном движению Вселенной. Последнее движется с востока на запад, звезды движутся с запада на восток. По этой причине они имеют двойное движение: одно — их собственное движение; другое - которое переносит их по кругу вместе с небесами.
XXII
[5] Здесь я не согласен со своей школой, поскольку не могу [1] думать, что комета - это внезапный пожар, но я причисляю ее к постоянным творениям Природы. Прежде всего, все, что создает атмосфера, недолговечно; такие вещи возникают в элементе, который мимолетен и изменчив. Как может что-либо долго оставаться неизменным в воздухе, который сам по себе никогда не остается прежним? Оно всегда находится в состоянии изменения, и его покой недолговечен. В течение короткого момента оно переходит в другое состояние, отличное от того, в котором было раньше.
То дождливо, то ясно, то чередуется с [2] одним другим. Облака, столь тесно связанные с ним, в которые он собирается и из которых снова высвобождается, то собираются, то рассеиваются, но никогда не остаются в покое. Огонь не может надежно пребывать в изменчивом теле и не может удерживать свое место так упорно, как это делает огонь, который Природа установила так, чтобы его никогда не вытесняли. Кроме того, если огонь будет держаться близко к своему топливу, он всегда будет тонуть. Ибо воздух [3] тем гуще, чем ближе он к земле. Но комета никогда не опускается в нижние слои атмосферы и никогда не приближается к земле. Кроме того, огонь движется либо в направлении, подсказанном его природой, то есть вверх, либо в том направлении, в котором его притягивает материал, на котором он закрепился и которым питается.
XXIII
Ни при одном из обычных пожаров в небе маршрут [1] не искривляется; отличительной чертой звезды (планеты) является то, что она описывает кривую на своей орбите. Не могу сказать, имели ли другие кометы такую круговую орбиту. Во всяком случае, две в наше время имели. Опять же, все, что зажжено временной причиной, быстро угасает. Таким образом, факелы мерцают только тогда, когда они пролетают по небу; таким образом, у молнии хватает силы всего на один удар; таким образом, так называемые падающие звезды пролетают [2] мимо, рассекая воздух. Никакие огни не имеют сколько-нибудь значительной продолжительности, если их сила не присуща им самим. Я имею в виду божественные огни, которые вселенная поддерживает вечно, потому что они являются ее частями и произведениями. Они, говорю я, всегда активны; у них есть орбита, равномерный характер которой они сохраняют, и они однородны. В разные дни они были бы больше или меньше, если бы пожар был просто случайным, внезапным результатом какой-то случайной причины. Такой пожар был бы больше или меньше в зависимости от того, насколько обильно или скудно его подпитывали. Минуту назад я сказал, что ни один пожар не может быть длительным, если [3] возник из-за какого-либо дефекта в атмосфере. Теперь я должен еще добавить, что это ни в коем случае не может быть фиксированным и устойчивым. И факел, и молния, и падающая звезда, и любой другой вид огня, вытесняемого из воздуха давлением, находятся в полете; ни один из них не виден, кроме как в процессе его падения. Но у кометы есть свое собственное устойчивое положение. По этой причине она не выбрасывается в спешке, а неуклонно проходит свой путь; она не гаснет, а продолжает свой полет. Если бы это была блуждающая звезда (то есть планета), говорит кто-то, она была бы в зодиаке. Кто, скажите мне, когда-либо думал о том, чтобы совершить единственную привязку к звездам? или о том, чтобы запереть [4] божественное в узком космосе? Эти самые звезды, которые, как вы полагаете, являются единственными движущимися, имеют, как всем известно, орбиты, отличающиеся одна от другой. Почему же тогда не должно быть некоторых звезд, у которых есть отдельная отличительная орбита, удаленная от них на большое расстояние? По какой причине в какой-то их части не должно быть проходов в небеса? Но если вы убеждены, что каждая звезда (планета) не может не касаться зодиака, тогда я говорю, что комета может иметь такую широкую орбиту, что в какой-то момент она может совпасть с зодиаком. В этом нет необходимости, но это возможно.
XXIV
ПОДУМАЙТЕ, не соответствует ли размеру вселенной то, что она должна быть разделена на множество маршрутов, и не придерживайтесь этого одного проторенного пути, в то время как все остальные участки являются пустой тратой времени. Неужели вы думаете, что в этом великом и прекрасном творении, среди бесчисленных звезд, которые разнообразной красотой украшают ночь, никогда не позволяя атмосфере становиться пустой и вялотекущей, есть только пять звезд, которым позволено свободно двигаться, в то время как все остальные стоят неподвижно, неподвижная толпа? Должен ли кто-нибудь здесь спросить меня: почему же тогда их курс не был прослежен так же, как у пяти планет? мой ответ ему будет таким: есть много вещей, существование которых мы допускаем, но о характере которых мы все еще пребываем в неведении. Мы все признаем, что у нас есть разум, по велению которого мы движемся вперед и возвращаемся назад; но что это за разум, который направляет и управляет нами, никто не может объяснить так же, как и сказать, где он находится. Один скажет, что это дыхание; другой - некая гармония; третий - божественная сила и часть Бога; другой - тончайший воздух; другой - бестелесная сила. Некоторые даже назовут это кровью или теплом. Разум настолько далек от ясности во всех других предметах, что все еще находится в поиске самого себя.
XXV
[1] ПОЧЕМУ же тогда мы должны удивляться, что кометы, столь редкое явление во Вселенной, не подпадают под действие определенных законов или что их начало и конец неизвестны, учитывая, что они возвращаются с большими интервалами? Не прошло и полутора тысяч лет с тех пор, как Греция подсчитала количество звезд и назвала каждую из них.
[2] И в настоящее время есть много народов, которые просто знают лик неба и еще не понимают, почему луна затемняется во время затмения. Наука лишь недавно донесла до нас определенные знания по этому предмету. Еще наступит день, когда прогресс исследований на протяжении долгих веков откроет взору тайны природы, которые сейчас скрыты. Одной жизни, хотя бы она была полностью посвящена изучению неба, недостаточно для исследования проблем такой сложности. И потом, мы никогда не проводим справедливого разделения нескольких коротких лет жизни между учебой и пороком. Следовательно, для раскрытия всего этого должны потребоваться долгие [3] последовательные эпохи. Еще настанет день, когда потомки будут поражены тем, что мы оставались в неведении о вещах, которые им будут казаться такими простыми. Пять планет постоянно привлекают наше внимание; они встречаются с нами во всех уголках неба, бросая вызов нашему любопытству. И все же лишь недавно мы начали понимать их движения, понимать, что означают их утренние и вечерние настройки, какие повороты они совершают, когда движутся прямо к нам, почему их отгоняет от нас. Всего несколько лет назад мы узнали, взойдет или сядет Юпитер, или же он будет ретроградным — термин, который был применен к его удалению от нас. Нашлись люди, достаточно смелые, чтобы сказать нам: вы ошибаетесь, думая, что любая звезда когда-либо останавливается или совершает круговое движение. Небесные тела не могут стоять или отворачиваться. Все продвигаются вперед; как только будет подан сигнал, они начнут свой забег. Их карьера закончится только вместе с их существованием. У этого вечного творения есть движения, которые не подлежат отзыву. Если их однажды арестуют, они столкнутся с препятствиями на пути, которые тем временем удерживаются на месте упорядоченным, регулярным маршем вселенной.
XXVI
В чем же тогда причина, спросите вы, очевидного регресса некоторых небесных тел ? Кажущаяся медлительность их движения вызвана их столкновением с солнцем, а также характером их траекторий и положением их орбит, которые в определенные периоды рассчитаны на то, чтобы обмануть глаз. Корабли, точно так же движущиеся под полными парусами, кажутся при этом неподвижными. Когда-нибудь люди смогут продемонстрировать, в каких регионах проходят пути комет, почему их курс так далеко удален от других звезд, каковы их размеры и строение. Давайте удовлетворимся тем, что мы обнаружили, и оставим немного правды для наших потомков.
Мы не можем, говорит Аполлоний, видеть сквозь звезды то, что находится за их пределами, но зрение легко проходит [2] сквозь кометы. Ну, во-первых, если это так, то это не так в той части тела, которая состоит из плотного твердого огня, а только там, где рассеянное свечение распространяется по мере того, как оно распадается на подобие волос. Можно видеть сквозь просветы в огне, но не сквозь сам огонь. Опять же, говорят, что звезды все круглые, кометы вытянутые; отсюда ясно, что они не настоящие звезды. Но кто, скажите на милость, допустит, что кометы длинные? Их тенденция, как и у других звезд, имеет форму шара, только свет от них удлиненный. Солнце разбрасывает свои лучи далеко и широко, но само имеет форму, отличную от формы света, который исходит от него. Таким образом, у комет тело округлое, но излучаемое ими свечение кажется более длинным, чем у других звезд.
XXVII
[1] ПОЧЕМУ это так, спросите вы. Сначала скажи мне, почему свет, который получает луна, совершенно не похож на солнечный, хотя она получает его от солнца. Почему он то красноватый, то бледноватый? почему ее цвет пепельный или черный, когда она скрыта от солнечного света? Или скажите мне, почему все звезды имеют аспекты, в той или иной степени непохожие друг на друга, и все они максимально отличаются от солнца. То, что не все они одинаковы, не мешает им быть настоящими звездами; поэтому ничто не мешает кометам оставаться постоянными на протяжении всего времени, разделяя ту же судьбу, что и другие звезды, даже если они не имеют внешнего вида [2] , подобного их. Кроме того, разве вселенная, если вы только внимательно ее рассмотрите, не состоит из противоположностей? Почему во Льве солнце всегда должно быть невыносимо жарким, опаляя землю своим яростным сиянием, в то время как в Водолее оно приносит оковы зимы и сковывает реки льдом? Одно созвездие подчиняется тому же закону, что и другое, хотя его характеристики и влияние очень различны. Овен снова поднимается через мгновение, Весы поднимают свои весы очень медленно; и все же один знак имеет ту же природу, что и другой, хотя этот поднимается за короткий промежуток времени, это происходит очень преднамеренно. Разве ты не видишь также, насколько противоположны друг другу элементы? Они тяжелые и легкие, холодные и горячие, влажные и сухие. Все согласие Вселенной - это гармония диссонансов. Вы говорите, что комета - это не звезда, потому что ее форма не соответствует типу, но она непохожа на другие звезды. Вы, без сомнения, видите, насколько та звезда, которая возвращается на свое место через тридцать лет, похожа на ту, которая возвращается в свое пристанище в течение года! Природа не выполняет свою работу по какому-то одному шаблону; она гордится своей способностью к вариативности. Она сделала некоторые вещи крупнее, некоторые быстрее других; некоторые сильнее, некоторые более ограничены в силе; некоторых она отделила от толпы, чтобы их великолепная изоляция могла сделать их прогресс заметным; некоторых она предназначила для места в общем стаде. Тот, кто думает, что она не может делать исключительно то, чего не делает постоянно, имеет слабое представление о могуществе природы. Она не часто показывает кометы; она назначила им другое место, периоды, отличные от других звезд, и движения, отличные от их собственных. Она хотела подчеркнуть величие своей работы этими странными посетителями, форма которых слишком прекрасна, чтобы считаться случайной, независимо от того, принимаете ли вы во внимание их необъятность или яркость, превосходящую по размеру и блеску все другие звезды. Их внешний вид имеет, по правде говоря, исключительное отличие; они не заключены в узкие рамки, а выпущены на свободу, чтобы свободно перемещаться по области многих звезд.
XXVIII
[1] СОГЛАСНО Аристотелю, кометы указывают на шторм и возмущения, которые приносят ветер и дождь. Что ж, тогда, по вашему мнению, это не звезда, потому что она предвещает грядущее? Правда, комета не является признаком бури в той же степени, в какой она является признаком надвигающегося дождя, когда

Масло разбрызгивается, и гнилой грибок покрывает фитиль;
или точно так же , как это прогноз бушующего моря — если

море
Лысухи резвятся на суше; ее пристанища на болотах покинуты цаплей, и она парит над облачными высотами:

[2] но точно так же, как равноденствие является признаком поворота года к холоду или жаре, или как предсказания халдейских прорицателей, которые рассказывают, какое горе или радость определяется при рождении натальной звездой, являются указаниями на грядущие события. Чтобы убедить вас в истинности этого, я должен предупредить вас, что восход кометы не несет угрозы ветра и дождя в ближайшем будущем, как говорит Аристотель, но бросает тень подозрения на весь год. Следовательно, ясно, что комета не извлекла предсказаний из своего непосредственного окружения, чтобы показать их на ближайшее будущее, но что они у нее накоплены и похоронены глубоко внутри по законам вселенной. Комета, появившаяся в консульство Патеркула и Вописка, оправдала ожидания такого рода, высказанные Аристотелем и, если уж на то пошло, Теофрастом; ибо повсюду были сильные [3] и продолжительные штормы, в то время как в Ахайе и Македонии города были разрушены землетрясениями. Медленность движения комет, по словам Аристотеля, является доказательством того, что они довольно тяжелые и содержат много землистого вещества. То же самое относится и к их орбитам, поскольку они обычно ограничены окрестностями полюсов.
XXIX
ОБА утверждения ложны. Позвольте мне привести их в [1] порядке. Итак, утверждается, что все тяжелые тела движутся медленнее? Что? тяжелая ли планета Сатурн, которая совершает свой оборот медленнее всех планет? Фактически, это доказательство легкости в том, что он выше всех остальных. Но, как вы говорите, он делает более широкий размах и движется не медленнее, чем другие, а только на большее расстояние. Позвольте мне предположить, что я могу сделать то же самое в отношении комет; даже если их путь более медленный, им предстоит пройти еще большее расстояние. Но было бы ложью утверждать, что они [2] движутся медленнее. Ибо эта последняя комета пролетела за шесть месяцев половину небесного пролета; предыдущая скрылась из виду за более короткого периода. Но опять же, утверждается, что из-за их веса они опускаются ниже. Ну, во-первых, комета несется не вниз, а по кругу. Во втором случае этот недавний объект начал свое движение на севере и, пройдя через запад, достиг южных кварталов и уже поднимал свою орбиту, когда [5] он исчез из виду. Тот, другой, в царствование Клавдия, тоже впервые появился на севере и продолжал без перерыва подниматься прямо на более высокую высоту, пока не исчез. Таковы вопросы, касающиеся комет, которые имели значение для других и для меня самого. Истинны они или нет, должны решить те, кто постигает истину. Нам позволено только строить догадки и блуждать ощупью в темноте, без уверенности в открытии, но все же не без надежды.
ХХХ
[1] АРИСТОТЕЛЬ прекрасно сказал, что мы никогда не должны быть более почтительными, чем когда относимся к богам. Мы входим в храм со всей подобающей серьезностью, опускаем глаза, одергиваем тогу и напускаем на себя все признаки скромности, когда приближаемся к жертвоприношению. Насколько больше всего это необходимо, когда мы обсуждаем небесные тела, звезды, природу богов, чтобы по невежеству мы не сделали какого-либо поспешного утверждения относительно них или [2] неуважительного; или чтобы мы сознательно не солгали. Давайте не будем удивляться, что то, что зарыто так глубоко, должно выкапываться так медленно. Панэций и другие, которые придерживаются мнения, что комета - это не обычная звезда, а простая подделка под звезду, уделили пристальное внимание вопросу о том, все ли времена года одинаково подходят для образования комет и все ли части неба одинаково подходят для их создания. Они также поинтересовались, могут ли они быть сформированы во всех регионах, через которые они могут пройти, и обсудили другие вопросы подобного рода. Но все эти вопросы снимаются моим утверждением, что это не случайные пожары, а вплетенные в структуру Вселенной, управляемые ею тайно, но не часто раскрываемые. И сколько тел, кроме того, вращается [3] тайно, никогда не открываясь человеческому взору? И Бог сотворил все не для человека. Насколько малая часть Его великой работы доверена нам? Но Тот, кто руководит ими всеми, кто основал и заложил основы всего этого мира, кто облек Себя в творение и является большей и лучшей частью Своей работы, Он скрыт от наших глаз, Он может быть воспринят только мыслью.
XXXI
Более того,многие вещи, связанные с высшим божеством или [1] удержанием власти рядом с ним, все еще остаются неясными. Или, возможно, кто-то может быть еще более удивлен, обнаружив, что они одновременно заполняют и ускользают от нашего взора. Либо их утонченность слишком велика для понимания человеческим зрением, либо такое возвышенное величие скрывается в более святом святилище и правит своим царством, которое есть само по себе, не допуская доступа ни к какой силе, кроме духа, Что это такое, без чего ничто не существует, мы не можем знать: и когда Бог, величайшая часть вселенной, является неизвестным Богом, мы удивляемся, не так ли, что есть какие-то огненные искорки, которые мы не до конца понимаем? Со сколькими животными мы познакомились [2] впервые за все время! Многие из тех, что неизвестны нам, люди грядущего дня узнают. Многие открытия приберегаются для грядущих веков, когда память о нас исчезнет. Мир плох, если в нем нет материала для исследования для всего мира в каждую эпоху. Некоторые священные обряды не открываются верующим сразу. Элевсин сохранил некоторые из своих тайн, чтобы показать поклонникам во время их второго визита. Природа не раскрывает все свои секреты сразу. Мы воображаем, что мы посвящены в ее тайны: мы пока только околачиваемся вокруг ее [2] внешних дворов. Эти ее секреты не открываются всем без разбора. Они скрыты и заперты во внутреннем святилище. Об одном из них мы мельком увидим в этом веке, о другом - в веке, который наступит позже.
Тогда можно спросить, когда же все это станет нам известно в полной мере? Великие планы созревают медленно, особенно если ослабить усилия. Есть одна цель, к которой мы стремимся сердцем и душой, — быть как можно более порочными, — и мы еще не [3]  достигли совершенства. Порок все еще прогрессирует. Роскошь постоянно находит какой-то новый выход своему безумию, непристойности, какой-то новой форме оскорбления самой себя. Беспутная изнеженность и коррупция постоянно находят какие-то более утонченные и деликатные средства саморазрушения. Мы еще не полностью утратили свою энергию. Мы все еще делаем все возможное, чтобы погасить любую оставшуюся искру добродетели. Гладкостью и лоском наших тел мы, мужчины, превзошли утонченность женщин; мы приняли цвета блудниц, которые даже честная женщина [4] не стала бы надевать. Изящным семенящим шагом мы проверяем свою походку; мы не ходим, мы идем размеренным шагом. Мы украшаем наши пальцы кольцами. Драгоценный камень сверкает на каждом суставе. День за днем мы изобретаем способы причинить зло и унизить нашу мужественность, досадуя на то, что не можем ее лишить. Один становится евнухом, другой берет на себя скандальную роль гладиатора и, нанятый для смерти, вооружается для позора. Сам нищий выбирает жертву, на которой утоляет свою нездоровую похоть.
XXXII
Удивляешься ли ты, что мудрость еще не достигла [1] своей совершенной работы? Ведь порок еще не полностью раскрыл себя. Он все еще находится в зачаточном состоянии, и все же мы отдаем ему все наши усилия; наши глаза и наши руки - его рабы. Кто сейчас посещает школу мудрости? Кто считает, что с ней стоит познакомиться не только с поклоном? Кто имеет отношение к философии или любому другому либеральному занятию, за исключением тех случаев, когда наступает дождливый день, прерывающий игры, и он может быть потрачен впустую без потерь? И поэтому все многочисленные философские секты вымирают [2] из-за отсутствия преемников. Академия, как старая, так и новая, не оставила ни одного ученика. Кто там может передать наставления Пиррона? Эта знаменитая школа Пифагора, презираемая чернью, не может найти учителя. Новая секстийская секта, в которой заключалась энергия Рима, начинала с большим энтузиазмом, но на самом пороге своей карьеры также умерла.
Но какую трепетную заботу мы проявляем о том, чтобы имя [3]  ни одного актера не было утрачено! Дом Пилада и Батилла стоит в длинной череде преемников. В искусстве такого рода много учеников и много учителей. Актерская площадка звучит в каждом частном доме по всему городу. На ней мужчины и женщины одинаково отрабатывают балетные па. Мужья и жены соревнуются в ухаживании за актерами. Постепенно, когда брови разглаживаются от длительного ношения маски, переход к [8] борделю становится легким и естественным. Философия никогда не получает осмысления. И так получается, что вместо того, чтобы продвинуться к открытию того, что старшие поколения оставили недостаточно исследованным, многие из их открытий теряются. Но все же, клянусь честной душой, если бы мы настаивали на выполнении этой задачи изо всех сил, если бы наша молодежь в трезвости взялась за нее, если бы старшие учили этому, а младшие усвоили это, даже тогда мы вряд ли достигли бы дна колодца, в котором лежит истина. Как бы то ни было, мы ищем ее на поверхности, причем вяло.
О ЛЬГОТАХ

Перевод Обри Стюарта
De Beneficiis был написан около 63 года нашей эры и состоит из семи книг, составляющих часть серии нравственных эссе.  Диалог начинается с мнения Сенеки о том, что “Среди множества разнообразных ошибок тех, кто живет безрассудной жизнью, почти нет ничего ... более позорного, чем тот факт, что мы не знаем, как ни давать, ни получать пользу”. Затем Сенека приводит аргументы относительно природы души в отношении благодарности при получении подарка или выгоды. Диалог отдает предпочтение щедрости, а не щепетильности. Затем Сенека рассматривает причины отсутствия благодарности со стороны тех, кого он считает бездумными и безрассудными. Это он объясняет отсутствием целесообразности (проницательности) со стороны дарителя при отсрочке получения выгоды (денежной), т.е. Тем, что вина изначально лежит на дарителе. Написанная в форме риторики, первая книга дает представление о жизни богатых и могущественных римлян. Диалог направлен на улучшение души сверстников Сенеки посредством аргументов, доказывающих, что щедрость является обоснованным ответом при рассмотрении реалий общества, в котором они живут.

Бюст Сенеки восемнадцатого века, замок Отфор, Дордонь, Франция
Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ
ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ
О ЛЬГОТАХ.
ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭБУЦИЮ ЛИБЕРАЛИСУ.
КНИГА I.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
КНИГА II.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
КНИГА III.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
КНИГА IV.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
КНИГА V.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
КНИГА VI.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
XLI.
XLII.
XLIII.
КНИГА VII.
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Сенека, любимый классик ранних отцов церкви и средневековья, о котором Иероним, Тертуллиан и Августин говорят как о “Seneca noster", который, как считалось, переписывался со святым Павлом и к которому [Примечание: К “De Clementia”, странной теме для человека, который сжег Сервета заживо за разногласия с ним.] Кальвин написал комментарий, кажется, почти забытый в наше время. Возможно, отчасти его популярность была обусловлена тем, что его считали автором тех трагедий, которые мир давно перестал читать, но которые восхищали эпоху, предпочитавшую Еврипида Эсхилу: в то время как казуисты, должно быть, находили близкое по духу дело в авторе, чьи фантастические поступки с совестью часто достойны Санчеса или Эскобара. И все же мораль Сенеки всегда чиста, и от него мы получаем, хотя и из вторых рук, представление о доктринах греческих философов Зенона, Эпикура, Хрисиппа и др., чьи заповеди и система религиозной мысли заняли в культурном римском обществе место старого поклонения Юпитеру и Квирину.
Со времени издания Лоджа (1614 г.) в Англии не было опубликовано ни одного полного перевода Сенеки, хотя сэр Роджер Л'Эстранж написал пересказы нескольких диалогов, которые, по-видимому, пользовались огромной популярностью и выдержали более шестнадцати изданий. Я думаю, мы можем предположить, что Шекспир видел перевод Лоджа, начиная с нескольких намеков на философию, заканчивая этой невозможной концепцией “мудрый человек”, и особенно отрывком из “Все хорошо, что хорошо кончается”, который, кажется, дышит самим духом “De Beneficiis”.

— Какая жалость ... 
В этом колодце желаний не было тела
Что можно было бы почувствовать: что мы, беднорожденные,
Чьи низменные звезды заставляют нас замолчать в своих желаниях,
Могли бы они последовать за нашими друзьями
И показать, о чем должны думать только мы; что никогда не
Возвращает нам благодарность”.
“Все хорошо, что хорошо кончается”, Акт I. Часть 1.

Хотя, если это не соответствует предполагаемой дате выхода этой пьесы, он, возможно, позаимствовал идею из “Сочинения Луция Анн-Эуса Сенеки о благотворительности, то есть, слишком мягко говоря, о раздаче, получении и реквайтинге добрых обращений, переведенного с латыни А. Голдингом. Дж. Дэй, Лондон, 1578”. И даже во время Реставрации идеалом добродетельного и образованного уединения Пеписа является загородный дом, в саду которого он мог бы сидеть летними днями со своим другом, сэром У. Ковентри, “может быть, для того, чтобы почитать главу из Сенеки”. Резко контрастирует с этим предисловие Валена к "Малым диалогам", которое он отредактировал после смерти своего друга Коха, начавшего эту работу, в котором он отмечает, что “он много читал этого писателя, чтобы усовершенствовать свои знания латыни, поскольку в остальном он не восхищается ни его искусственной тонкостью мысли, ни его детской манерностью стиля” (Вален, предисловие, стр. v., изд. 1879, Йена).
Тем не менее, изучающим историю Рима при Цезарях, Сенекой не следует пренебрегать, потому что, что бы ни думали о внутренних достоинствах его рассуждений, он отражает, возможно, даже больше, чем Тацит, интеллектуальные характеристики своего времени и тон римского общества — и мы не могли бы обойтись без сплетен, которые мы находим в его более серьезных диссертациях. Следующий отрывок из “Истории римлян при империи” Дина Меривейла покажет оценку о нем, сформированную этим опытным писателем: 
“В Риме у нас нет оснований предполагать, что христианство было только прибежищем страждущих и обездоленных; скорее, если мы можем сделать какой-либо упор на документы, упомянутые выше, его впервые приняли люди с определенным уровнем комфорта и респектабельности; люди, приближающиеся по своему положению, образованию и моральным взглядам к тому, что мы бы назвали СРЕДНИМ КЛАССОМ. Среди представителей этого класса сам Сенека был идолом, оракулом; он был, так сказать, любимым проповедником наиболее умных и гуманных последователей природы и добродетели. Итак, сочинения Сенеки по-своему демонстрируют подлинное стремление этого класса поднять моральный тонус окружающего их человечества; дух реформы, рвение к обращению душ, которые, хотя и не достигли кипучего накала под руководством философов, все еще с добродушной теплотой кипели на поверхности общества. Каким бы разным ни было их социальное положение, какими бы разными ни были основы и предполагаемые санкции их учения соответственно, Сенека и Святой Павел оба были моральными реформаторами; оба, скажем с почтением, были соработниками в деле человечества, хотя христианин мог смотреть дальше ближайших целей морали и готовить людей к окончательному развитию, на которое стоик не отважился бы взглянуть. Следовательно, в их принципах, даже в их языке так много общего, что считалось, что одно из них, хотя и должно быть допущено без достаточных оснований, заимствовано непосредственно у другого. [Примечание: Вряд ли есть необходимость ссылаться на фальшивые письма между апостолом Павлом и Сенекой. Помимо свидетельств стиля, некоторых дат, которые они содержат, вполне достаточно, чтобы признать их неуклюжими подделками. Они упоминаются, но без выражения веры в их подлинность, Иеронимом и Августином. См. Джонс, “О каноне”, ii. 80.]
“Но философ, будь он вспомнил, беседовал с большим и не невнимательных зрителей, и конечно, почва была не у всех бесплодных, на котором семя его был рассеян, когда он провозгласил, что Бог живет не в храмах из дерева и камня, и не хочет, чтобы служение рук человеческих;[сноска: старший, Е, и в Лактанций, инст. ви.] что у него нет радости в крови жертв:[сноска: е: “Colitur Деус номера Тавриды ООО Пиа Эт именных voluntate.”] что он находится недалеко от всех своих созданий:[сноска: е, 73.] что его дух живет в сердцах людей:[сноска: е: “Sacer внутри нос Спиритус съедет.”] что все люди по-настоящему его потомство:[сноска: “де-пров” я.] что мы члены одного тела, которое есть Бог или природа;[сноска: электронный, 95: “сумус Магни Membra corporis.”] что мужчины должны верить в Бога, прежде чем они смогут приблизиться к нему:[сноска: е: “примус культа Deorum credere есть Дэос”.] что истинное служение Богу, подобны Ему:[сноска: е: “Сатис coluit quisquis imitatus есть.”] все люди согрешили, и ни один выполнял все работы закон:[сноска: старший-де-Айре. я. 14; второй. 27: “магазина есть истэ Куай ЮВ profitetur "омнибус" легибус innocentem?”] что Бог нелицеприятен наций, званий, или условия, но все, варваров и римлян, рабов и свободных, не похожи друг на друга под его всевидящим Провидением.[Сноска: “О пользе”, iii. 18: “Virtus omnes admittit, libertinos, servos, reges.” Эти и многие другие отрывки собраны Шампани, ii. 546, вслед за Фабрицием и другими, и сопоставлены с хорошо известными текстами Священного Писания. Версия Вульгаты демонстрирует большое словесное соответствие. М. Троплонг замечает вслед за Де Местром, что Сенека написал прекрасную книгу о Провидении, для которой во времена Цицерона в Риме не было даже названия. — “Влияние христианства" и др., i., гл. 4.]
“Святой Павел предписывал подчиняться даже тирании Нерона, а Сенека не поощряет никаких идей, подрывающих политическое подчинение. Выносливость - первостепенная добродетель стоика. К формам правления мудрец был совершенно равнодушен; они были одними из внешних обстоятельств, над которыми его дух воспарял в безмятежном самосозерцании. Мы не замечаем у Сенеки стремления к восстановлению политической свободы, и он даже не указывает на сенат, в отличие от патриотов того времени, как на законную преграду самодержавию деспота. Единственный способ, по его мнению, умерить тиранию - воспитать самого тирана в добродетели. Его примером было самоотречение христиан, но без ожидаемой ими компенсации. Кажется невозможным сомневаться в том, что в своих высочайших взлетах риторики — и никто никогда не рекомендовал недостижимое с большей грацией — Сенека, должно быть, чувствовал, что он трудится над строительством дома без фундамента; что его система, как сказал Гай о своем стиле, была песком без извести. Он, конечно, не осознавал несоответствия своего собственного положения, как общественного деятеля и министра, теориям, которым он посвятил себя, и невозможности сохранить при этом чистоту своего характера как философа или человека. Он сознавал, что при существующем состоянии римского общества богатство было необходимо людям высокого положения; только богатство могло сохранить влияние, и бедный министр сразу же вызывал презрение. У раздающего императорские милости должны быть свои банкеты, свои приемы, свои рабы и вольноотпущенники; он должен обладать средствами привлечения, если не подкупа; он не должен казаться слишком добродетельным, слишком суровым среди злого поколения; чтобы вообще творить добро, он должен плыть по течению, каким бы загрязненным оно ни было. Всю эту непоследовательность Сенека, должно быть, рассматривал, не краснея; и есть что-то трогательное в том спокойствии, которое он сохранял среди конфликта, который, должно быть, постоянно бушевал между его природным здравым смыслом и приобретенными принципами. И Цицерон, и Сенека были людьми со многими слабостями, и мы отмечаем их тем более, что оба претендовали на необычайную силу характера; но в то время как Цицерон допускал политические ошибки, Сенеке нельзя простить действительное преступление. Тем не менее, если мы сравним величайших мастеров римской мудрости вместе, то, я думаю, стоик покажется более серьезным из них двоих, тем более стремящимся выполнять свой долг ради него самого, тем более разумным в требованиях человечества к нему за те заповеди добродетельной жизни, которые он должен был дать. В эпоху неверия и компромиссов он учил, что Истина позитивна, а Добродетель объективна. Он задумал то, что никогда не приходило в голову Цицерону, - идею улучшения своих ближних; у него было то, чего не было у Цицерона, - желание обратиться в христианство”.
К этому красноречивому описанию позиции Сенеки и тенденции его сочинений мне нечего добавить. Основные подробности его жизни, его испанское происхождение (как у Лакана и Марциала), трактаты его отца по риторике, его мать Гельвия, его братья, его богатство, его изгнание на Корсику, его возмутительная лесть Клавдию и его сатирическая поэма о его смерти — “Видение страшного суда”, как называет ее Меривейл в честь лорда Байрона, — его положение наставника Нерона и его смерть, достойная одновременно римлянина и стоика, по приказу этого тирана, могут быть прочитаны в “Истории римлян при императоре”. Империя“ или в статье ”Сенека“ в ”Словаре классической биографии“, и ее нет необходимости воспроизводить здесь: но я не могу удержаться, чтобы не указать, насколько полно взгляд Гроте на ”софистов" как на своего рода авторитетное духовенство и рассказ Сенеки о различных философских сектах как представляющих религиозную мысль того времени, иллюстрируются его историей о Юлии Августе, матери Тиберия, более известной английским читателям как Ливия, жена Августа, которая в своей первой агонии от горя по поводу потери первого мужа обратилась к его греческому языку. философ, Ареус, как своего рода домашний капеллан, для духовного утешения. (“Ad Marciam de Consolatione,” ch. iv.)
Я пользуюсь этой возможностью, чтобы выразить свою благодарность преподобному Дж. Э. Б. Майору, профессору латыни Кембриджского университета, за его доброту, позволившую ему среди своих многочисленных и важных литературных трудов найти время для чтения и исправления корректур этого труда.
Текст, которому я следовал для De Beneficiis, принадлежит Герцу, Берлин (1876 г.).
ОБРИ СТЮАРТ
Лондон, март 1887г.
ПОДРОБНОЕ СОДЕРЖАНИЕ
КНИГА I. Распространенность неблагодарности — Как должно быть 
даровано благо — Три Милости — Благо является главной связью человеческого 
общества — Что мы должны взамен полученного блага — Благо 
состоит не из вещи, а из желания творить добро — Сократ и 
Эсхин — Какие виды благ следует даровать и каким 
образом — Александр и Коринфское франшиза. 
КНИГА II. Многие люди дают по слабости характера — Мы должны давать 
до того, как наши друзья попросят — Манеры 
 дарителя портят многие блага — Марий Непот и Тиберий — Некоторые блага следует давать 
тайно — Мы не должны давать то, что может навредить получателю — 
дар города Александром — Обмен благами, подобный игре в мяч — От 
кого следует получать благо? — Примеры — Как получить 
 выгоду — Неблагодарность, вызванная себялюбием, жадностью или 
ревностью - Благодарность и воздаяние не одно и то же — Фидий и 
статуя. 
КНИГА III. Неблагодарность — Что хуже - быть неблагодарным за доброту или 
даже не помнить о ней? — Должна ли неблагодарность караться законом? — Может ли 
раб даровать благо? — Может ли сын принести пользу своему 
отцу?  Примеры 
КНИГА IV. Являются ли дарование благ и ответная благодарность 
за них желанными объектами сами по себе? Дарует ли Бог 
блага? — Как выбрать человека, которому будет принесено благо — Мы не должны ожидать 
 никакой отдачи — Истинная благодарность — О выполнении своего обещания — Филипп и 
солдат — Зенон 
КНИГА V. О том, как победить в борьбе за выгоды — Сократ и 
Архелай — Может ли человек быть благодарен самому себе или может даровать 
 благо самому себе — Примеры неблагодарности — Диалог о 
неблагодарности — Следует ли напоминать своим друзьям о том, что ты 
сделал для них — Цезарь и солдат — Тиберий. 
КНИГА VI. Можно ли отнять у человека пользу силой — Выгоды 
зависят от мысли — Мы не благодарны за преимущества, которые мы 
получаем от неодушевленной Природы или от бессловесных животных — Чтобы наложить на меня 
 обязательство, вы должны приносить мне пользу намеренно — История Клеанта 
о двух рабах — О преимуществах, данных в духе корысти — Врачи 
и учителя приносят огромные выгоды, но получают достаточно 
умеренную плату — Платон и перевозчик — Есть ли у нас обязательства перед 
солнцем и луной? — Должны ли мы желать, чтобы зло постигло наших благодетелей, чтобы 
выразить свою благодарность, помогая им? 
КНИГА VII. Циник Деметриус — его правила поведения — Истинно 
мудрого человека — Вернул ли его тот, кто сделал все, что в его силах, чтобы вернуть 
 выгоду — Должен ли кто-то возвращать выгоду плохому 
человеку? — Пифагорейец и сапожник — Как следует относиться к 
неблагодарным.
О ЛЬГОТАХ.
ПОСВЯЩАЕТСЯ ЭБУЦИЮ ЛИБЕРАЛИСУ.
КНИГА I.
Я.
Среди многочисленных недостатков тех, кто проводит свою жизнь безрассудно и без должного размышления, мой добрый друг Либералис, я должен сказать, что едва ли есть какой-либо столь пагубный для общества, как тот, что мы не знаем, как отдавать или получать пользу. Из этого следует, что блага плохо инвестируются и превращаются в безнадежные долги: в этих случаях слишком поздно жаловаться на то, что их не вернули, поскольку они были выброшены, когда мы их даровали. Нам также не нужно удивляться, что, хотя самые большие пороки распространены, нет более распространенного, чем неблагодарность: ибо я вижу, что это вызвано различными причинами. Первое из них заключается в том, что мы не выбираем достойных людей, которым можем одарить своей щедростью, но, хотя, собираясь одолжить деньги, мы сначала тщательно изучаем средства и образ жизни нашего должника и избегаем сеять семена в истощенную или бесплодную почву, все же без какой-либо дискриминации мы скорее разбрасываем наши блага наугад, чем отдаем их. Трудно сказать, что более бесчестно для получателя - отказываться от блага или для дающего - требовать его возврата: ведь благо - это заем, возврат которого зависит лишь от хорошего самочувствия должника. Злоупотреблять благом, как расточительство, наиболее постыдно, потому что нам нужно не наше богатство, а только наше намерение освободить нас от обязательств, связанных с ним; ибо благо вознаграждается признанием. И все же, хотя виноваты те, кто даже не проявляет столько благодарности, чтобы признать свой долг, мы сами виноваты не меньше. Мы находим многих людей неблагодарными, но сами делаем такими еще больше людей, потому что в одно время мы резко и укоризненно требуем чего-то взамен за нашу щедрость, в другое время мы непостоянны и сожалеем о том, что отдали, в третье время мы раздражительны и склонны придираться к мелочам. Действуя таким образом, мы разрушаем всякое чувство благодарности не только после того, как мы что-либо отдали, но и в тот момент, когда мы сами это отдаем. Кто когда-нибудь считал достаточным, чтобы его попросили о чем-либо в бесцеремонной манере или попросили только один раз? Кто, подозревая, что его о чем-то попросят, не хмурился, не отворачивался, не делал вид, что занят, или намеренно говорил без умолку, чтобы не дать своему поклоннику шанса предпочесть его просьбу, и не уклонялся различными уловками от необходимости помогать своему другу в его насущной нужде? и когда его загнали в угол, он либо не откладывал дело в долгий ящик, то есть не давал трусливого отказа, либо обещал свою помощь нелюбезно, с перекошенным лицом и недобрыми словами, которые, казалось, ему не хотелось произносить. И все же никто не рад быть обязанным тому, что он не столько получил от своего благодетеля, сколько выжал из него. Кто может быть благодарен за то, что было презрительно брошено ему, или гневно брошено в него, или было дано ему от усталости, чтобы избежать дальнейших неприятностей? Никому не нужно ожидать какой-либо отдачи от тех, кого он утомил задержками или утомил ожиданием. Благо принимается в том же настроении, в каком оно дается, и поэтому его не следует давать небрежно, ибо человек благодарит себя за то, что он получает, без ведома дающего. Мы также не должны давать после долгой задержки, потому что во всех добрых услугах воля дающего имеет большое значение, а тот, кто дает с опозданием, должно быть, долгое время вообще не желал давать. И, конечно же, мы не должны давать оскорбительным образом, потому что человеческая природа так устроена, что оскорбления проникают глубже, чем доброта; воспоминание о последнем быстро проходит, в то время как воспоминание о первом бережно хранится в памяти; так чего же может ожидать человек, который оскорбляет, оказывая услугу? Вся благодарность, которой он заслуживает, заключается в том, чтобы быть прощенным за то, что он помог нам. С другой стороны, количество неблагодарных не должно мешать нам заслужить благодарность людей, ибо, во-первых, их число увеличивается за счет наших собственных действий. Во-вторых, святотатство и безразличие к религии некоторых людей не мешает даже бессмертным богам продолжать изливать на нас свои благодеяния: ибо они действуют в соответствии со своей божественной природой и одинаково помогают всем, среди них даже тем, кто так плохо ценит их щедрость. Давайте возьмем их в качестве наших проводников, насколько позволяет слабость нашей смертной природы; давайте даровать блага, а не отдавать их под проценты. Человек, который, отдавая, думает о том, что получит взамен, заслуживает того, чтобы его обманули. Но что, если выгода обернется во вред? Ведь наши жены и дети часто обманывают наши надежды, и все же мы женимся, растим детей и настолько упрямы перед лицом опыта, что сражаемся после того, как потерпели поражение, и выходим в море после кораблекрушения. Насколько больше постоянства мы должны проявлять в даровании благ! Если человек не дарует благ, потому что он их не получил, он, должно быть, даровал их для того, чтобы получить их взамен, и он оправдывает неблагодарность, позор которой заключается в том, что он не возвращает благ, когда может это сделать. Сколько есть тех, кто недостоин дневного света? и, тем не менее, солнце восходит. Сколько из них жалуются, потому что они родились? и все же Природа постоянно обновляет нашу расу и даже позволяет жить людям, которые жалеют, что они никогда не жили. Свойство великого и доброго ума - желать не плодов добрых дел, а самих добрых поступков и искать хорошего человека даже после встречи с плохими людьми. Если бы не было негодяев, какая была бы слава в том, чтобы делать добро многим? Как бы то ни было, добродетель состоит в даровании благ, за которые мы не уверены в какой-либо отдаче, но плодами которых сразу наслаждаются благородные умы. Это так мало должно влиять на то, чтобы удерживать нас от совершения добрых поступков, что даже если бы я был лишен надежды встретиться с благодарным человеком, все же страх не получить обратно мои блага не помешал бы мне даровать их, потому что тот, кто не дает, предупреждает порок неблагодарного. Я объясню, что я имею в виду. Тот, кто не воздает за благо, грешит больше, но тот, кто его не дарует, грешит раньше.
“Если ты наугад растрачиваешь свои щедроты,
Многое должно быть потеряно ради того, кто занял правильное место”.
II. 
В предыдущем стихе вы можете обвинять две вещи, ибо не следует разбрасывать их наугад, и неправильно тратить что-либо впустую, тем более выгоды; ибо, если они не даются с суждением, они перестают быть выгодами и могут называться любым другим именем, которое вам заблагорассудится. Смысл последнего стиха достоин восхищения: одно справедливо дарованное благо возмещает потерю многих, которые были утрачены. Посмотрите, я молю вас, не было ли бы более истинным и достойным славы дающего то, что мы должны поощрять его давать, даже если ни один из его даров не был бы размещен достойно. “Многое должно быть потеряно”. Ничто не потеряно, потому что тот, кто проигрывает, заранее подсчитал цену. Учет льгот прост: это все расходы; если кто-то их вернет, это явная выгода; если он их не вернет, они не потеряны, я отдал их ради того, чтобы отдавать. Никто не записывает свои подарки в бухгалтерскую книгу и, подобно алчному кредитору, не требует возврата долга в установленный день и час. Хороший человек никогда не думает о таких вещах, если только кто-то не напомнит о них, возвращая его подарки; в противном случае они становятся подобны долгам перед ним. Рассматривать выгоду как вложение средств - низкое ростовщичество. Какими бы ни были результаты ваших прежних благ, продолжайте дарить их другим людям; тем лучше они окажутся в руках неблагодарных, которых стыд, или благоприятная возможность, или подражание другим могут когда-нибудь заставить быть благодарными. Не унывай, выполняй свой долг и поступай так, как подобает хорошему человеку. Помоги одному человеку деньгами, другому кредитом, третьему своей благосклонностью; этому хорошим советом, тому здравыми принципами. Даже дикие звери чувствуют доброту, и нет ни одного животного настолько дикого, чтобы хорошее обращение не приручило его и не завоевало у него любви. Надсмотрщики безнаказанно обращаются с пастями львов; чтобы добыть себе пищу, свирепые слоны становятся послушными, как рабы: так что постоянная, непрестанная доброта завоевывает сердца даже существ, которые по своей природе не могут понять или взвесить ценность блага. Разве человек неблагодарен за одно благо? возможно, он не будет таким, получив второе. Забыл ли он о двух добрых чувствах? возможно, третьему удастся заставить его вспомнить и о прежних.
III. 
Тот, кто быстро верит, что отказался от своих благ, действительно отказывается от них; но тот, кто настаивает и добавляет новые блага к своим прежним, вытесняет благодарность даже из черствой и забывчивой груди. Перед лицом многих проявлений доброты ваш друг не осмелится поднять глаза; позвольте ему видеть вас, куда бы он ни повернулся, чтобы избавиться от воспоминаний о вас; окружите его своими благами. Что касается их силы и свойств, я объясню вам это, если сначала вы позволите мне взглянуть на вопрос, который не относится к нашей теме, а именно на то, почему Граций три, почему они сестры, почему они держатся за руки и почему они улыбающиеся и молодые, в свободном и прозрачном платье. Некоторые авторы думают, что есть тот, кто дарует благо, тот, кто его получает, и третий, кто возвращает его; другие говорят, что они представляют три вида благотворителей: тех, кто дарует, тех, кто воздает, и тех, кто и получает, и воздает им. Но принимайте за истину все, что вам заблагорассудится; какую пользу принесет нам это знание? В чем смысл этого танца сестер в кругу, взявшихся за руки? Это означает, что передача блага происходит из рук в руки, обратно к дарителю; что красота всей цепочки теряется, если выходит из строя одно звено, и что она наиболее справедлива, когда она протекает в непрерывном регулярном порядке. В танце есть один, почитаемый выше других, который представляет дарителей благ. Их лица жизнерадостны, как обычно у мужчин, которые дарят или получают блага. Они молоды, потому что память о пользе не должна стареть. Они девственницы, потому что благодеяния чисты и незапятнанны и почитаются всеми святыми; в благодеяниях не должно быть строгих или обязывающих условий, поэтому Грации носят свободные ниспадающие туники, которые прозрачны, потому что благодеяния любят, чтобы их видели. Люди, не находящиеся под влиянием греческой литературы, могут сказать, что все это само собой разумеющееся; но не может быть никого, кто подумал бы, что названия, которые дал им Гесиод, имеют отношение к нашему предмету. Старшую он назвал Аглаей, среднюю - Евфросинией, третью - Талией. Каждый, согласно своим собственным представлениям, искажает значение этих имен, пытаясь привести их в соответствие с какой-то системой, хотя Гесиод просто дал своим девушкам имена из собственного воображения. Поэтому Гомер изменил имя одной из них, назвав ее Пасифеей, и обручил ее с мужем, чтобы вы знали, что они не девственницы-весталки. [Примечание: то есть не давал обета целомудрия.]
Я мог бы найти другого поэта, в чьих произведениях они опоясаны и носят толстые или расшитые фригийские одежды. Меркурий поддерживает их по той же причине, но не потому, что аргументы или красноречие приносят пользу, а потому, что художник решил так поступить. Также Хрисипп, этот человек проницательного интеллекта, проникший в самую суть истины, который говорит только по существу и использует не больше слов, чем необходимо для выражения его смысла, наполняет весь свой трактат этими ребячествами, настолько, что он очень мало говорит об обязанностях давать, получать и возвращать благо, и не столько включил басни среди этих тем, сколько поместил эти темы среди массы басен. Ибо, не говоря уже о том, что Гекатон заимствует у него, Хрисипп сообщает нам, что три Грации - дочери Юпитера и Эвриномы, что они моложе Часов и, скорее, красивее, и что по этой причине они назначены спутницами Венеры. Он также считает, что имя их матери имеет отношение к этому предмету, и что ее назвали Эвриномой, потому что для распределения благ требуется широкое наследование; как будто мать обычно получала свое имя в честь своих дочерей, или как будто имена, данные поэтами, были правдой. По правде говоря, точно так же, как в случае с "номенклатурщиком’ смелость заменяет память, и он придумывает имя для каждого, чье имя он не может вспомнить, так и поэты думают, что не имеет значения говорить правду, но либо требования размера вынуждают их, либо привлекаемые сладостью звучания, называть каждого тем именем, которое удачно вписывается в стихи. Они также не пострадают из-за этого, если внесут в список еще одно имя, потому что следующий поэт заставит их носить то имя, которое ему заблагорассудится. Чтобы вы знали, что это так, например, Талия, предмет нашего сегодняшнего разговора, является одной из Граций в поэмах Гесиода, в то время как в поэмах Гомера она является одной из Муз.
IV. 
Но чтобы я не совершил того самого, в чем я обвиняю, я опущу все эти вопросы, которые настолько далеки от предмета, что даже не связаны с ним. Только ты защити меня, если кто-нибудь нападет на меня за то, что я принижаю Хрисиппа, который, клянусь Гераклом, был великим человеком, но все же греком, чей интеллект, слишком заостренный, часто сгибается и замыкается в себе; даже когда он кажется серьезным, он только колет, но не пронзает. Здесь, однако, какой повод для тонкости? Мы должны говорить о пользе и определять предмет, который является главной связью человеческого общества; мы должны установить жизненное правило, такое, чтобы ни одна небрежная открытость не выдавалась нам за доброту сердца, и все же наша осмотрительность, хотя и умеренная, не могла погасить нашу щедрость, качество, в котором мы не должны ни превосходить, ни отставать. Людей нужно учить быть готовыми отдавать, желать получать, желать отдавать; и ставить перед собой высокую цель не просто сравняться, но даже превзойти тех, кому они обязаны, как в добрых услугах, так и в добрых чувствах; потому что человек, чей долг - отплатить, никогда не сможет этого сделать, если не превзойдет своего благодетеля; [Примечание: то есть он никогда не подойдет к своему благодетелю, если не оставит его позади: он может только довести дело до конца, начав с начала.] один класс должен быть научен не искать возврата. , другой - почувствовать более глубокую благодарность. В этом благороднейшем из состязаний превзойти выгоду за выгодой Хрисипп поощряет нас, призывая остерегаться, чтобы, поскольку Грации - дочери Юпитера, неблагодарность не была грехом по отношению к ним и не причинила вреда этим прекрасным девушкам. Научи меня, как я могу дарить больше добра и быть более благодарным тем, кто заслужил мою благодарность, и как умы обеих сторон могут соперничать друг с другом: дающий - в забвении, получающий - в воспоминании о своем долге. Что касается этих других глупостей, пусть они останутся поэтам, чья цель - просто услаждать слух и сплетать приятные истории; но пусть те, кто хочет очистить умы людей, сохранить честь в своих делах и запечатлеть в их умах благодарность за доброту, пусть они говорят трезво и действуют изо всех сил; если вы, конечно, не воображаете, что такими легкомысленными и мифическими речами и такими бабушкиными рассуждениями мы можем предотвратить это самое разрушительное завершение - отказ от льгот.
V.
Однако, хотя я и опускаю то, что бесполезно и не имеет отношения к делу, я должен отметить, что первое, чему мы должны научиться, - это тому, что мы должны взамен за полученную выгоду. Один человек говорит, что он должен деньги, которые он получил, другой, что он должен консульство, священство, провинцию и так далее. Это, однако, всего лишь внешние признаки доброты, а не сама доброта. Благо нельзя почувствовать и использовать, это то, что существует только в уме. Существует большая разница между предметом пособия и самим пособием. Поэтому ни золото, ни серебро, ни что-либо из тех вещей, которые наиболее высоко ценятся, не являются благами, но благо заключается в доброй воле того, кто их дает. Невежественные люди обращают внимание только на то, что предстает перед их глазами и чем можно владеть и передавать из рук в руки, в то время как они пренебрегают тем, что придает этим вещам их ценность. Вещи, которые мы держим в руках, которые мы видим своими глазами и которые обнимает наша алчность, преходящи, они могут быть отняты у нас невезением или насилием; но доброта сохраняется даже после потери того, посредством чего она была дарована; ибо это доброе дело, которое никакое насилие не может отменить. Например, предположим, что я выкупил друга у пиратов, но другой пират поймал его и бросил в тюрьму. Пират не лишил его моей выгоды, а только лишил его удовольствия от нее. Или предположим, что я спас детей человека от кораблекрушения или пожара, а потом болезнь или несчастный случай унесли их; даже когда их больше нет, доброта, которая была оказана с их помощью, остается. Следовательно, все те вещи, которые неправильно называют благами, являются средствами, с помощью которых проявляется доброе чувство. Также и в других случаях мы находим различие между видимым символом и самим предметом, например, когда генерал вручает кому-либо золотые ошейники, гражданские или фресковые короны. Какую ценность имеет корона сама по себе? или мантия с пурпурной каймой? или фасции? или судейское кресло и колесница триумфатора? Ни одна из этих вещей сама по себе не является честью, но является символом чести. Точно так же то, что мы видим, не является благом — это всего лишь след и отметина блага.
VI. 
Что же тогда является выгодой? Это искусство делать добро, которое одновременно доставляет удовольствие и получает его, отдавая его, и которое выполняет свою функцию естественным и спонтанным импульсом. Следовательно, необходимо учитывать не то, что делается или дается, а дух, в котором это делается или дается, потому что благо существует не в том, что делается или дается, а в разуме делающего или дающего. Насколько велико различие между ними, вы можете понять из этого, что, хотя благо обязательно является благом, все же то, что делается или отдается, не является ни хорошим, ни плохим. Дух, в котором они даны, может возвышать малые вещи, может прославлять средние и может дискредитировать великие и драгоценные; сами объекты, к которым стремятся, имеют нейтральную природу, ни хорошую, ни плохую; все зависит от направления, данного им направляющим духом, от которого вещи получают свою форму. То, что выплачивается или передается, не является самим благом, точно так же, как честь, которую мы воздаем богам, заключается не в самих жертвах, хотя они толстые и сверкают золотом [Примечание: Имеется в виду практика золочения рогов жертв.] но в чистых и святых чувствах верующих.
Таким образом, хорошие люди религиозны, хотя их приношениями являются мука и глиняные сосуды; в то время как плохие люди не избавятся от своего нечестия, хотя они и проливают кровь многих жертв на алтари.
VII. 
Если бы выгода состояла из вещей, а не из желания извлечь выгоду, то чем больше вещей мы получали, тем больше была бы выгода. Но это неправда, потому что иногда мы испытываем больше благодарности к тому, кто благородно дает нам мелочи, кто, подобно бедному старому солдату Вергилия, “считает себя богатым, как короли", если он дал нам совсем немного по доброй воле, к человеку, который забывает о своей нужде, когда видит мою, у которого есть не только желание, но и страстное желание помочь, который думает, что получает пользу, когда отдает ее, который дает так, как будто не получит ничего взамен, получает вознаграждение, как будто изначально ничего не давал, и который ищет возможность быть полезным и не упускает ее. С другой стороны, как я уже говорил ранее, те дары, которые с трудом выжимаются из рук дарителя или которые незаметно выпадают из его рук, не требуют от нас никакой благодарности, какими бы великими они ни казались. Мы гораздо больше ценим то, что исходит от доброй руки, чем то, что исходит от полной. Этот человек дал мне совсем немного, большего он не мог себе позволить, в то время как то, что он дал, действительно много, но он колебался, он откладывал это, он ворчал, когда давал это, он давал это высокомерно, или он провозглашал это вслух, и делал это в угоду другим, а не в угоду человеку, которому он это давал; он предлагал это своей собственной гордости, а не мне.
VIII. 
Когда ученики Сократа, каждый в меру своих средств, преподносили ему большие подарки, Эсхин, бедный ученик, сказал: “Я не могу найти ничего, что было бы достойно тебя; я чувствую свою бедность только в этом отношении. Поэтому я дарю вам единственное, что у меня есть, - самого себя. Я молюсь, чтобы ты мог принять этот мой подарок, такой, какой он есть, в хорошей части, и мог помнить, что другие, хотя и дали тебе много, все же оставили себе больше, чем дали. Сократ ответил: “Несомненно, ты преподнес мне большой подарок, если, возможно, ты не придаешь себе слишком большого значения. Соответственно, я приложу все усилия, чтобы ты стал лучшим человеком, чем тогда, когда я принял тебя ”. Этим подарком Эсхин превзошел Алкивиада, чей ум был столь же велик, как и его богатство, и все великолепие самой богатой молодежи Афин.
IX. 
Вы видите, как ум даже в самых стесненных обстоятельствах находит средства для проявления великодушия. Мне кажется, Эсхин сказал: “Фортуна, напрасно ты сделала меня бедным; несмотря на это, я найду достойный подарок для этого человека. Поскольку я не могу дать ему ничего твоего, я дам ему что-нибудь свое ”. Вам не нужно думать, что он скупился; он сам назначил себе цену. Гениальным ударом этот юноша нашел способ представить Сократа самому себе. Мы должны учитывать не то, насколько велики подарки, а то, в каком духе они преподносятся.
О богатом человеке говорят хорошо, если он достаточно умен, чтобы обеспечить себе легкий доступ к людям с неумеренными амбициями, и хотя он не намерен ничего делать, чтобы помочь им, все же поощряет их неосознанные надежды; но о нем думают хуже, если он остер на язык, кислый на вид и завистливо демонстрирует свое богатство. Ибо люди уважают и в то же время ненавидят удачливого человека и ненавидят его за то, что он делает то, что, будь у них такая возможность, они сделали бы сами.
      * * * * * * *
В наши дни мужчины уже не тайно, а открыто оскорбляют чужих жен и позволяют другим людям иметь доступ к своим собственным женам. Брак считается деревенским, нецивилизованным, дурным тоном, и против него протестуют все матроны, если муж запрещает своей жене появляться на публике в носилках и переноситься на виду у всех наблюдателей. Если мужчина не приобрел дурную славу из-за СВЯЗИ с какой-нибудь любовницей, если он не выплачивает ренту чужой жене, замужние женщины говорят о нем как о слабодушном создании, человеке, предавшемся низким порокам, любителе служанок. Вскоре супружеская измена становится наиболее респектабельной формой брака, а вдовство и безбрачие широко практикуются. Никто не берет жену, если он не заберет ее у кого-то другого. Теперь люди соревнуются друг с другом в растрате того, что они награбили, и в собирании того, что они растратили, с величайшей алчностью; они становятся совершенно безрассудными, презирают бедность в других, боятся личного вреда больше всего на свете, нарушают мир своими бунтами и насилием и террором властвуют над теми, кто слабее их. Неудивительно, что они грабят провинции и выставляют судилище на продажу, продавая его после аукциона тому, кто больше заплатит, поскольку по законам наций вы можете продать то, что купили.
X.
Однако мой энтузиазм завел меня дальше, чем я предполагал, поскольку тема оказалась привлекательной. Позвольте мне тогда в заключение указать на то, что позор этих преступлений относится не только к нашему времени. Наши предки до нас сокрушались, и наши дети после нас будут сокрушаться, как и мы, о крушении морали, распространении порока и постепенном вырождении человечества; однако все это на самом деле неподвижно, лишь слегка перемещаясь взад и вперед, подобно волнам, которые в одно время прилив омывает сушу еще больше, а в другое время прилив сдерживается более низкой отметкой прилива. В одно время главным пороком будет прелюбодеяние, и распущенность превысит все границы; в другое время в моду войдет страсть к пиршествам, и люди будут растрачивать свое наследство самым постыдным из всех способов, на кухне; в другое время чрезмерная забота о теле и преданность личной красоте, которая подразумевает уродство ума; в другое время необдуманно предоставленная свобода проявится в беспричинном безрассудстве и неповиновении властям; иногда будет царить жестокость как в общественном, так и в частном порядке, и безумие гражданских войн обрушится на нас. , которые разрушают все святое и неприкосновенное. Иногда даже пьянство будет почитаться, и пить как можно больше вина будет считаться добродетелью. Пороки не подстерегают нас только в одном месте, но витают вокруг нас в изменчивых формах, иногда даже противоречащих друг другу, так что, в свою очередь, они выигрывают и проигрывают на поле боя; и все же мы всегда будем вынуждены выносить один и тот же вердикт самим себе, что мы есть и всегда были злом, и, я неохотно добавляю, что мы всегда будем такими. Всегда будут убийцы, тираны, воры, прелюбодеи, насильники, святотатцы, предатели: хуже всего неблагодарный человек, если не считать того, что все эти преступления проистекают из неблагодарности, без которой вряд ли какое-либо великое зло когда-либо достигало полного расцвета. Будьте уверены, что вы остерегаетесь этого как величайшего из преступлений в себе, но прощаете это как наименьшее из преступлений в другом человеке. Ибо вся травма, от которой вы страдаете, заключается в следующем: вы потеряли суть выгоды, а не саму выгоду, поскольку вы обладаете нетронутой лучшей ее частью в том смысле, что вы ее отдали. Хотя мы должны быть осторожны, отдавая предпочтение нашим благам тем, кто, вероятно, проявит к нам благодарность за них, все же иногда мы должны делать то, на что у нас мало надежды, и даровать блага тем, кто, как мы не только думаем, окажется неблагодарным, но и кто, как мы знаем, был таким. Например, если бы я был в состоянии спасти детей мужчины от большой опасности без риска для себя, я бы сделал это без колебаний. Если человек достоин, я бы защитил его даже ценой своей крови и разделил бы его опасности; если он недостоин, и все же, просто взывая о помощи, я могу спасти его от грабителей, я бы без колебаний поднял крик, который спас бы ближнего.
XI. 
Следующий момент, который необходимо определить, заключается в том, какие льготы должны предоставляться и каким образом. Сначала давайте дадим то, что необходимо, затем то, что полезно, а затем то, что приятно, при условии, что они будут длительными. Мы должны начать с того, что необходимо, ибо те вещи, которые поддерживают жизнь, воздействуют на ум совсем иначе, чем те, которые украшают и улучшают его. Мужчина может быть милым, и ему трудно угодить в вещах, без которых он легко может обойтись, о которых он может сказать: “Возьми их обратно; они мне не нужны, я доволен тем, что у меня есть”. Иногда мы хотим не только вернуть то, что получили, но даже выбросить это. Из необходимых вещей первый класс состоит из вещей, без которых мы не можем жить; второй - из вещей, без которых мы не должны жить; и третий - из вещей, без которых мы не хотели бы жить. Первый класс - это спасение от рук врага, от гнева тиранов, от проскрипций и различных других опасностей, которые подстерегают человеческую жизнь. Предотвратив любое из них, мы заслужим благодарность, пропорциональную величине опасности, ибо, когда люди думают о величии страданий, от которых они были спасены, ужас, через который они прошли, повышает ценность наших услуг. И все же мы не должны откладывать спасение кого-либо дольше, чем мы обязаны, исключительно для того, чтобы придать его страхам дополнительный вес нашим услугам. Далее следуют те вещи, без которых мы действительно можем жить, но таким образом, что лучше было бы умереть, такие как свобода, целомудрие или чистая совесть. За ними следует то, чем мы стали дорожить благодаря связям и родству, долгому использованию и обычаю, например, наши жены и дети, наши домашние боги и так далее, к которым ум так прочно привязывается, что разлука с ними кажется хуже смерти.
После этого следуют полезные вещи, которые образуют очень широкий и разнообразный класс; в котором будут деньги, не в избытке, но достаточные для жизни в умеренном стиле; общественная должность, а для честолюбивых - надлежащее продвижение на более высокие посты; ибо ничто не может быть более полезным для человека, чем занять положение, в котором он может приносить пользу самому себе. Все преимущества, выходящие за рамки этого, являются излишними и, скорее всего, испортят тех, кто их получает. Раздавая их, мы должны быть осторожны, чтобы сделать их приемлемыми, раздавая их в соответствующее время, или раздавая вещи, которые не являются обычными, но которыми мало кто обладает, или, во всяком случае, немногие обладают в наше время; или, опять же, раздавая вещи таким образом, что, хотя они и не являются ценными по своей природе, они становятся таковыми в зависимости от времени и места, в котором они даются. Мы должны обдумать, какой подарок доставит наибольшее удовольствие, на что чаще всего обратит внимание его обладатель, чтобы всякий раз, когда он с ним, он мог быть и с нами; и во всех случаях мы должны быть осторожны, чтобы не посылать бесполезные подарки, такие как охотничье ружье женщине или старику, или книги деревенскому жителю, или сети для ловли диких животных тихому литератору. С другой стороны, мы должны быть осторожны, хотя и хотим послать то, что доставит удовольствие, не отправлять то, что оскорбительно напомнит нашим друзьям об их недостатках, как, например, если мы посылаем вино сильно пьющему человеку или лекарства инвалиду, ибо подарок, содержащий намек на недостатки получателя, становится оскорблением.
XII. 
Если у нас есть свободный выбор относительно того, что дарить, мы должны прежде всего выбирать долговечные подарки, чтобы наш дар сохранялся как можно дольше; ибо немногие настолько благодарны, чтобы думать о том, что они получили, даже когда они этого не видят. Даже неблагодарные помнят нас по нашим подаркам, когда они всегда у них на виду и не позволяют о себе забыть, но постоянно навязывают и запечатлевают в сознании память о дарителе. Поскольку мы никогда не должны напоминать мужчинам о том, что мы им подарили, нам тем более следует выбирать подарки, которые будут постоянными; ибо сами по себе вещи не позволят памяти о дарителе угаснуть. Я бы охотнее преподнес в подарок посуду, чем чеканные деньги, и охотнее подарил бы статуэтки, чем одежду или другие вещи, которые быстро изнашиваются. Мало кто остается благодарным после того, как подарок пропал: многие вспоминают о своих подарках только тогда, когда пользуются ими. Если возможно, я бы хотел, чтобы мой подарок не был израсходован; пусть он останется в существовании, пусть он останется с моим другом и разделит его жизнь. Никто не настолько глуп, чтобы нуждаться в указаниях не посылать гладиаторов или диких зверей к тому, кто только что устроил публичное представление, или не посылать летнюю одежду зимой, или зимнюю одежду летом. Здравый смысл должен руководить нашими благами; мы должны учитывать время и место, а также характер получателя, которые являются гирьками на весах, из-за которых наши подарки будут хорошо или плохо восприняты. Насколько более приемлемым будет подарок, если мы дадим мужчине то, чего у него нет, чем если мы дадим ему то, чего у него в избытке! если мы дадим ему то, что он так долго и тщетно искал, а не то, что он видит повсюду! Давайте делать подарки из вещей редких и дефицитных, а не дорогих, вещей, которым обрадуется даже богатый человек, точно так же, как обычные фрукты, от которых мы устаем через несколько дней, радуют нас, если они созрели раньше обычного времени года. Люди также будут ценить вещи, которые никто другой им не давал или которые мы больше никому не давали.
XIII. 
Когда завоевание Востока заставило Александра Македонского поверить в то, что он нечто большее, чем просто человек, жители Коринфа отправили посольство поздравить его и подарили ему привилегии своего города. Когда Александр улыбнулся в ответ на эту форму вежливости, один из послов сказал: “Мы никогда не зачисляли чужеземцев в число наших граждан, кроме Геркулеса и тебя”. Александр охотно принял предложенную честь, пригласил послов к своему столу и оказал им другие знаки внимания. Он думал не о том, кто предложил гражданство, а о том, кому они его даровали; и, будучи всецело рабом славы, хотя он не знал ни ее истинной природы, ни ее пределов, он последовал по стопам Геркулеса и Бахуса и даже не приостановил свой путь там, где они прекратились; так что он отвел взгляд от тех, кто оказывал эту честь тому, с кем он разделял ее, и вообразил, что небеса, к которым стремилось его тщеславие, действительно открылись перед ним, когда он сравнялся с Геркулесом. В самом деле, в чем этот неистовый юноша, единственным достоинством которого была его счастливая смелость, походил на Геракла? Геракл ничего не завоевывал для себя; он путешествовал по миру, не желая ничего для себя, но освобождая завоеванные страны, враг плохих людей, защитник добра, миротворец как на море, так и на суше; тогда как другой с детства был разбойником и опустошителем народов, досадой как для своих друзей, так и для врагов, величайшей радостью которого было наводить ужас на все человечество, забывая, что люди боятся не только самых свирепых, но и самых трусливых животных из-за их злого и ядовитого характера.
XIV. 
Давайте теперь вернемся к нашей теме. Тот, кто дарует благо без разбора, дает то, что никому не нравится; никто не считает себя обязанным хозяину таверны или гостем кого-либо, с кем он обедает в такой компании, чтобы иметь возможность сказать: “Какую вежливость он проявил ко мне? не больше, чем он показал этому человеку, которого едва знает, или тому другому, который является одновременно его личным врагом и человеком с дурной репутацией. Как вы думаете, он хотел оказать мне какую-нибудь честь? это не так, он просто хотел потворствовать своему собственному пороку расточительства. Если вы хотите, чтобы люди были благодарны за что-либо, давайте это, но редко; никто не сможет вынести того, что вы даете всему миру. И все же пусть никто не поймет из этого, что я хочу наложить какие-либо узы на великодушие; пусть она заходит так далеко, как ей заблагорассудится, чтобы идти твердым путем, а не наугад. Можно раздавать дары таким образом, чтобы каждый из тех, кто их получает, хотя и делит их со многими другими, все же чувствовал себя выделяющимся из общего стада. Пусть у каждого человека будет какая-то особенность в его даре, которая может заставить его считать себя более облагодетельствованным, чем остальные. Он может сказать: “Я получил тот же подарок, что и он, но я никогда не просил об этом”. “Я получил тот же подарок, но свой получил через несколько дней, тогда как он заслужил его долгой службой”. “У других есть такой же подарок, но он не был преподнесен им с той же вежливостью и великодушными словами, с которыми он был преподнесен мне”. “Этот мужчина получил его, потому что он просил об этом; я не просила”. “Этот мужчина получил его так же, как и я, но тогда он мог бы легко вернуть его; от богатого человека, старого и бездетного, как он; тогда как, преподнося тот же подарок мне, он на самом деле дал больше, потому что он подарил его без надежды получить что-либо взамен”. Точно так же, как куртизанка делит свою благосклонность между многими мужчинами, я не могу сказать, что она была одета. чтобы ни один из ее друзей не остался без какого-либо доказательства ее привязанности, пусть тот, кто хочет, чтобы его блага ценились, подумает о том, как он может одновременно доставить удовольствие многим мужчинам и, тем не менее, дать каждому из них какой-нибудь особый знак благосклонности, отличающий его от остальных.
XV. 
Я не сторонник небрежности в раздаче благ: чем их больше и значительнее, тем больше похвалы они принесут дарителю. Но пусть они будут даны с благоразумием, ибо то, что дается небрежно и безрассудно, никому не может понравиться. Следовательно, тот, кто полагает, что, давая этот совет, я хочу ограничить благожелательность и ограничить ее более узкими рамками, полностью ошибается в цели моего предупреждения. Какой добродетелью мы восхищаемся больше, чем благожелательностью? Что мы поощряем больше? Кто должен аплодировать этому больше, чем мы, стоики, проповедующие братство человечества? Что же тогда это? Поскольку ни один импульс человеческого разума не может быть одобрен, даже если он проистекает из правильного чувства, если только благоразумие не превратит его в добродетель, я запрещаю великодушию вырождаться в расточительность. Действительно, приятно принимать благо с распростертыми объятиями, когда разум дарует его достойным, а не когда оно разбрасывается туда-сюда бездумно и наугад; только это мы заботимся демонстрировать и заявлять как свое собственное. Можете ли вы назвать что-либо благом, если вам стыдно упоминать человека, который вам это дал? Насколько более благодарным является благо, насколько глубже оно запечатлевается в уме, никогда не забываясь, когда мы радуемся, думая не столько о том, что это такое, сколько о том, от кого мы его получили! Крисп Пассиен имел обыкновение говорить, что совет некоторых людей следует предпочесть их подаркам, подарки некоторых людей - их советам; и он добавил в качестве примера: “Я бы предпочел получить совет от Августа, чем подарок; я бы предпочел получить подарок от Клавдия, чем совет”. Я, однако, думаю, что не следует желать выгоды от любого человека, чье суждение ничего не стоит. Что же тогда? Разве мы не должны получать то, что дает Клавдий? Мы должны; но мы должны рассматривать это как полученное от судьбы, которая в любой момент может обернуться против нас. Почему мы отделяем то, что естественно связано? Это не то благо, в котором недостает лучшей части блага, заключающейся в том, что оно даруется разумно: действительно большая сумма денег, если она отдана без разбора и доброй воли, является не большим благом, чем если бы она оставалась накопленной. Однако есть много вещей, от которых нам не следует отказываться, но за которые мы не можем чувствовать себя в долгу.
КНИГА II.
Я.
Давайте рассмотрим, превосходнейшие либералы, что еще осталось от предыдущей части предмета; каким образом следует даровать благо. Я думаю, что могу указать кратчайший путь к этому; давайте отдавать так, как мы сами хотели бы получать. Прежде всего, мы должны отдавать охотно, быстро и без каких-либо колебаний; благо не вызывает благодарности, если оно долгое время находилось в руках дарителя, если он, кажется, не желает с ним расставаться и отдает его так, как будто у него его отнимают. Даже если потребуется некоторая задержка, давайте всеми доступными нам средствами постараемся, чтобы не создавалось впечатления, что мы вообще сомневались в том, стоит ли это делать. Колебание - это то же самое, что отказ отдавать, и уничтожает все претензии на благодарность. Ибо точно так же, как самая приятная часть благодеяния - это доброе чувство дарителя, из этого следует, что тот, кто самим своим промедлением доказал, что он дает неохотно, должен рассматриваться не как давший что-либо, а как неспособный удержать это от назойливого поклонника. Действительно, многих мужчин делает щедрыми недостаток твердости. Наиболее приемлемые блага - это те, которые ждут, когда мы ими воспользуемся, которые легко получить, и которые сами предлагают нам себя, так что единственная задержка вызвана скромностью получателя. Лучше всего предвосхищать желания человека; во-вторых, следовать им; первое - лучше всего быть начеку у наших друзей, давая им то, что они хотят, прежде чем они попросят нас об этом, ибо ценность подарка намного возрастает, если избавить честного человека от мучений просить об этом со смущением и румянцем. Тот, кто получает то, о чем просит, получает это не даром, ибо действительно, как думали наши суровые предки, нет ничего дороже того, что покупается молитвами. Люди были бы гораздо скромнее в своих просьбах к небесам, если бы их приходилось возносить публично; так что даже обращаясь к богам, перед которыми мы можем со всеми почестями преклонять колени, мы предпочитаем молиться молча и про себя.
II. 
Говорить “Дай мне” неприятно, обременительно и покрывается стыдом. Ты должен избавить своих друзей и тех, кого ты хочешь сделать своими друзьями, от необходимости делать это; каким бы быстрым он ни был, человек, который дает то, о чем его просят, отдает слишком поздно. Поэтому мы должны предугадывать желания каждого человека и, обнаружив их, освобождать его от тяжелой необходимости просить; вы можете быть уверены, что непрошеная польза будет восхитительной и не будет забыта. Если нам не удастся опередить наших друзей, давайте, по крайней мере, оборвем их, когда они попросят нас о чем-либо, чтобы казалось, что нам напоминают о том, что мы намеревались сделать, а не о том, что нас попросили это сделать. Давайте сразу же согласимся и своей оперативностью создадим видимость, что мы намеревались сделать это еще до того, как нас об этом попросили. Как в общении с больными многое зависит от того, когда дается пища, а простая вода, поданная в нужный момент, иногда действует как лекарство, так и польза, какой бы незначительной и банальной она ни была, если ее оказать быстро, не теряя ни минуты времени, приобретает огромное значение и завоевывает нашу благодарность больше, чем гораздо более ценный подарок, преподнесенный после долгого ожидания и обдумывания. Тот, кто отдает с такой готовностью, должен отдавать с доброй волей; поэтому он отдает с радостью и показывает свое расположение лицом.
III. 
Многие из тех, кто дарует огромные блага, портят их своим молчанием или медлительностью речи, что придает им угрюмый вид, поскольку они говорят “да” с таким выражением лица, которое, кажется, говорит “нет”. Насколько лучше присоединять добрые слова к добрым действиям и повышать ценность наших подарков, выражая им вежливую и великодушную признательность! Чтобы избавить своего друга от медлительности просить вас об одолжении, вы можете дополнить свой подарок знакомым упреком: “Я сержусь на тебя за то, что ты давным-давно не сообщил мне, чего ты хотел, за то, что просил об этом так формально, или за то, что проявил интерес к третьей стороне”. “Я поздравляю себя с тем, что вам было угодно испытать меня; в дальнейшем, если вам что-то нужно, просите об этом, как о своем праве; однако на этот раз я прощаю вам отсутствие манер”. Поступая таким образом, вы заставите его ценить вашу дружбу выше, чем ту, какой бы она ни была, о которой он пришел просить вас. Доброта благодетеля никогда не кажется такой великой, как тогда, когда, расставаясь с ним, человек говорит: “Я сегодня многого достиг; я больше рад, что нашел его таким добрым, чем если бы я получил во много раз больше того, о чем я говорил, каким-либо другим способом; я никогда не смогу должным образом отплатить этому человеку за его доброту”.
IV. 
Однако есть много таких, кто резкими словами и презрительным поведением делает саму свою доброту отвратительной, ибо, говоря и действуя пренебрежительно, они заставляют нас сожалеть о том, что удовлетворили наши просьбы. Различные задержки также происходят после того, как мы получили обещание; и нет ничего более душераздирающего, чем быть вынужденным умолять о том самом, что вам уже было обещано. Блага должны быть дарованы немедленно, но от некоторых людей легче получить обещание о них, чем получить их самому. Нужно попросить одного человека напомнить нашему благодетелю о его цели; другого - привести ее в исполнение; и таким образом, один подарок изнашивается, проходя через множество рук, пока почти не остается благодарности к первоначальному обещающему, поскольку тот, к кому мы вынуждены обратиться после дачи обещания, получает часть благодарности, которой мы обязаны дарителю. Поэтому, если вы хотите, чтобы ваши дары ценились, позаботьтесь о том, чтобы они доходили до тех, кому они обещаны, целиком и, как говорится, без каких-либо вычетов. Пусть никто не перехватит их и не задержит, ибо никто не может получить ни малейшей доли благодарности за ваши дары, не лишив вас ее.
V.
Нет ничего более горького, чем длительная неопределенность; некоторые лучше переносят, когда их надежды рушатся, чем когда их откладывают. И все же многие мужчины из-за недостойного тщеславия совершают ошибку, откладывая выполнение своих обещаний только для того, чтобы увеличить толпу своих поклонников, подобно министрам королевской семьи, которые наслаждаются продолжительным проявлением собственного высокомерия, едва ли считая себя обладателями власти, если они не позволят каждому мужчине в течение длительного времени увидеть, насколько они могущественны. Они ничего не делают быстро или за один присест; они действительно быстры, чтобы причинить вред, но медлительны, чтобы творить добро. Будьте уверены, что поэт—комик говорит самую абсолютную правду в своих стихах: - 
“Разве ты не знаешь этого? Если ты задержишь свои подарки,
Тем самым вы лишаете меня благодарности”.
И следующие строки, выражающие добродетельную боль — страдание человека с высоким духом, - 
“Что ты делаешь, делай быстро”;
и: — 
“Ничто в мире
Стоит этих хлопот; Я предпочел бы тебя
Теперь мне в этом отказали”.
Когда ум от усталости начинает ненавидеть обещанное благо или когда он колеблется в ожидании его, как он может чувствовать благодарность за это? Поскольку самая утонченная жестокость — это та, которая продлевает пытку, в то время как немедленное убийство жертвы является своего рода милосердием, поскольку крайность пытки влечет за собой свой собственный конец — интервал является худшей частью казни, - поэтому, чем короче время, в течение которого пособие висит на волоске, тем более благодарен получатель. С тревожным беспокойством можно ожидать даже хороших вещей, и, видя, что большинство благ заключается в освобождении от той или иной формы страдания, человек принижает ценность того блага, которое он дарует, если у него есть сила облегчить нас, и все же позволяет нам страдать или испытывать недостаток удовольствия дольше, чем нам нужно. Доброта всегда стремится творить добро, и тот, кто действует с любовью, естественно, действует сразу; тот, кто делает нам добро, но делает это с опозданием и с большими задержками, делает это не от сердца. Таким образом, он теряет две самые важные вещи: время и доказательство своей доброй воли к нам; ибо затянувшееся согласие - это всего лишь форма отрицания.
VI. 
Манера, с помощью которой что-либо говорится или делается, мои либералы, составляет очень важную часть любой сделки. Мы многое приобретаем благодаря быстроте и многое теряем из-за медлительности. Точно так же, как в дротиках сила железного наконечника остается той же, но существует неизмеримая разница между ударом, наносимым с полным размахом руки, и ударом, который просто выпадает из руки, и один и тот же меч либо задевает, либо пронзает в зависимости от того, как наносится удар; таким же образом наносится тот же удар, но способ, которым он наносится, имеет значение. Как сладок, как драгоценен дар, когда тот, кто дает, не позволяет благодарить себя, и когда, отдавая, он забывает, что отдал! Упрекать человека в тот самый момент, когда вы оказываете ему услугу, - чистое безумие; это значит смешивать оскорбление с вашими милостями. Мы не должны делать наши блага обременительными или добавлять к ним какую-либо горечь. Даже если есть какая-то тема, по которой вы хотите предупредить своего друга, выберите для этого другое время.
VII. 
Фабий Веррукоз обычно сравнивал благо, даруемое суровым человеком в оскорбительной манере, с черствой буханкой хлеба, которую голодный человек обязан получить, но которую больно есть. Когда Марий Непот из преторианской гвардии обратился к Тиберию Цезарю за помощью в выплате своих долгов, Тиберий попросил у него список своих кредиторов; это созыв собрания кредиторов, а не выплата долгов. Когда список был составлен, Тиберий написал Непоту, сообщив ему, что он распорядился выплатить деньги, и добавив несколько оскорбительных упреков. Результатом этого было то, что Непот не имел долгов, но и не получал доброты; Тиберий, действительно, освободил его от кредиторов, но не возлагал на него никаких обязательств. Тиберий, однако, имел при этом какой-то умысел; я полагаю, он не хотел, чтобы еще кто-то из его друзей приходил к нему с такой же просьбой. Его образ действий, возможно, был успешным в сдерживании экстравагантных желаний людей с помощью стыда, но тот, кто хочет приносить пользу, должен идти совсем другим путем. Вы должны всеми способами делать свою выгоду как можно более приемлемой, представляя ее в наиболее привлекательной форме; но метод Тиберия заключается не в том, чтобы приносить пользу, а в том, чтобы порицать.
VIII. 
Более того, если я случайно скажу, что я думаю об этой части предмета, я не считаю, что даже императору подобает давать просто для того, чтобы покрыть человека позором. “И все же, ” говорят нам, “ Тиберий даже этим путем не достиг своей цели; ибо после этого нашлось немало людей, обращавшихся с той же просьбой. Он приказал всем им объяснить причины своей задолженности перед сенатом, и когда они это сделали, выделил им определенные суммы денег”. Это не акт щедрости, а выговор. Вы можете называть это субсидией или императорским взносом; это не пособие, поскольку получатель не может думать об этом без стыда. Меня вызвали к судье, и мне пришлось предстать перед судом, прежде чем я получил то, о чем просил.
IX. 
Соответственно, все авторы по этической философии говорят нам, что одни блага должны предоставляться тайно, другие - публично. Те вещи, которые приятно получать, такие как военные награды или общественные должности, и все остальное, что приобретает ценность по мере того, как об этом становится известно шире, следует вручать публично; с другой стороны, когда они не продвигают человека по службе или не повышают его общественное положение, но помогают ему в слабости, нужде или позоре, их следует вручать молча, и так, чтобы об этом знали только те, кто извлекает из них выгоду.
X.
Иногда даже человек, которому оказывается помощь, должен быть обманут, чтобы он мог получить нашу щедрость, не зная источника, из которого она исходит. Говорят, что у Арцесилая был друг, который был беден, но скрывал свою бедность; который был болен, но пытался скрыть свое расстройство, и у которого не было денег на необходимые расходы. Без его ведома Арцесилай положил ему под подушку мешочек с деньгами, чтобы этой жертве ложного стыда скорее показалось, что она нашла то, что хотела, чем получила. “Что, - скажете вы, - разве он не должен знать, от кого он это получил?” Да; пусть он сначала не узнает об этом, если для вашей доброты важно, чтобы он этого не знал; впоследствии я сделаю для него так много и дам ему так много, что он поймет, кто был дарителем прежнего блага; или, еще лучше, пусть он не знает, что он что-то получил, при условии, что я знаю, что я это дал. “Это, ” скажете вы, “ значит получать слишком мало взамен за свою доброту”. Верно, если это инвестиция, о которой вы думаете; но если это подарок, то он должен быть преподнесен таким образом, который принесет наибольшую пользу получателю. Вы должны быть удовлетворены одобрением вашей собственной совести; если нет, то на самом деле вам доставляет удовольствие не то, что вы делаете добро, а то, что вас видят совершающим добро. “Несмотря на все это, ” говорите вы, - я хочу, чтобы он это знал”. Вы ищете должника? “Несмотря на все это, я хочу, чтобы он это знал”. Что? хотя для него было бы полезнее, похвальнее, приятнее не знать своего благодетеля, не согласитесь ли вы отойти в сторону? “ Я хочу, чтобы он знал. ” Значит, вы не стали бы спасать жизнь человека в темноте? Я не отрицаю, что всякий раз, когда дело доходит до этого, следует принимать во внимание удовольствие, которое мы получаем от радости получателя нашей доброты; но если он должен получать помощь и стыдится ее получать — если то, что мы ему оказываем, причиняет ему боль, если это не скрывается, — я воздерживаюсь предавать огласке мои благодеяния. Почему я не должна воздерживаться от намеков на то, что я ему что-то дала, когда первое и самое важное правило гласит: никогда не упрекать мужчину в том, что ты для него сделала, и даже не напоминать ему об этом. Правило для дающего и получающего благо состоит в том, что один должен сразу забыть, что он дал, другой никогда не должен забывать, что он его получил.
XI. 
Постоянное упоминание о собственных заслугах ранит чувства наших друзей. Подобно человеку, который был спасен от проскрипции при триумвирате одним из друзей Цезаря, а впоследствии обнаружил, что не может выносить высокомерия своего спасителя, они хотят закричать: “Верните меня цезарю”. Как долго вы будете повторять: “Я спас тебя, я вырвал тебя из пасти смерти”? Это действительно жизнь, если я вспоминаю о ней по своей воле, но смерть, если я вспоминаю о ней по твоей; я тебе ничего не должен, если ты спас меня только для того, чтобы было на кого указать. Как долго ты собираешься водить меня за нос? как долго ты собираешься запрещать мне забывать о моем приключении? Если бы я был поверженным врагом, я бы одержал победу, но только один раз. Нам не следует говорить о благах, которые мы даровали; напоминать людям о них - значит просить их вернуть их. Мы не должны навязывать их или вызывать воспоминание о них; вы должны только напомнить человеку о том, что вы дали ему, подарив ему что-то еще. Мы даже не должны рассказывать другим о наших добрых делах. Тот, кто приносит пользу, должен молчать, об этом должен сказать получатель; ибо в противном случае вы можете получить отповедь, которая была сделана тому, кто повсюду хвастался оказанной им помощью: “Вы не будете отрицать, - сказала его жертва, - что получили за это вознаграждение?” “Когда?” - спросил он. “Часто”, - ответил другой, - “и во многих местах, то есть где бы и когда бы вы ни рассказывали эту историю”. Какая вам нужда говорить и занимать место, которое принадлежит другому? Есть человек, который может рассказать эту историю в гораздо большей степени к вашей чести, и таким образом вы снискаете славу за то, что не рассказали ее сами. Вы сочли бы меня неблагодарным, если бы из-за вашего собственного молчания никто не узнал о вашей выгоде. Мы далеки от того, чтобы делать это, даже если кто-то рассказывает эту историю в нашем присутствии, мы должны ответить: “Он действительно заслуживает гораздо большего, и я осознаю, что до сих пор не сделал для него ничего выдающегося, хотя и хотел бы это сделать”. Это не должно быть сказано ни в шутку, ни с тем видом, которым некоторые люди отталкивают тех, кого они особенно хотят привлечь. В дополнение к этому, мы должны действовать с величайшей вежливостью по отношению к таким людям. Если фермер прекратит свои труды после того, как он посадил семена, он потеряет то, что посеял; только с большим трудом можно получить урожай из семян; ни одно растение не принесет плодов, если за ним не ухаживать с одинаковой заботой от начала до конца, и то же правило верно и в отношении пользы. Могут ли какие-либо льготы быть больше тех, которые дети получают от своих родителей? Однако эти блага бесполезны, если ими пренебрегают в юности, если благочестивая забота родителей долгое время не охраняет дарованный ими дар. Так же обстоит дело и с другими благами; если вы не поможете им, вы их потеряете; отдавать недостаточно, вы должны поощрять то, что вы дали. Если вы хотите, чтобы те, кому вы обязаны, были благодарны вам, вы должны не просто приносить им пользу, но и любить их. Прежде всего, как я уже говорил, пощадите их уши; вы утомите их, если будете напоминать им о своей доброте, если вы будете упрекать их в этом, вы заставите их возненавидеть вас. Гордыни следует избегать превыше всего, когда вы приносите пользу. Зачем вам надменный вид или высокопарные фразы? само действие возвысит вас. Давайте воздержимся от тщеславного хвастовства: давайте будем молчать, и пусть наши дела говорят за нас. Благо, даруемое с высокомерием, не только не вызывает благодарности, но и вызывает неприязнь.
XII. 
Гай Цезарь даровал Помпею Пеннусу жизнь, то есть если не для того, чтобы отнять жизнь, то для того, чтобы даровать ее; затем, когда Помпей был освобожден и вернулся с благодарностью к нему, он протянул свою левую ногу для поцелуя. Те, кто оправдывает этот поступок и говорит, что это было сделано не из высокомерия, говорят, что он хотел показать ему позолоченную, нет, золотую туфельку, усыпанную жемчугом. “Ну, - говорят они, - какой позор может быть в том, что человек консульского ранга целует золото и жемчуга, и какую часть тела цезаря было менее осквернено целовать?” Итак, этот человек, целью жизни которого было превратить свободное государство в персидский деспотизм, не был удовлетворен, когда сенатор, пожилой человек, занимавший высшие посты в государстве, пал ниц перед ним в присутствии всей знати, точно так же, как побежденные падают ниц перед своим победителем! Он обнаружил место ниже своих колен, куда он мог воткнуть свободу. Что это, как не попрание государства, да еще левой ногой, хотя вы можете сказать, что этот пункт ничего не значит? Для императора было недостаточно грязным и неистовым оскорблением сидеть на суде над пожизненным консулом в домашних туфлях, он должен был ткнуть своими ботинками в лицо сенатору.
XIII. 
О гордыня, глупейший недостаток великой удачи! как приятно ничего не отнимать у тебя! как ты превращаешь все блага в поругание! как ты наслаждаешься всем в избытке! как тебе все вредно! Чем выше ты поднимаешься, тем ниже становишься, и это доказывает, что блага, которыми ты так гордишься, не приносят тебе пользы; ты портишь все, что даешь. Стоит задаться вопросом, почему гордость так чванит и меняет форму и облик ее лица, так что она предпочитает маску своему собственному лицу. Приятно получать подарки, когда они преподносятся в доброй и нежной манере, когда тот, кто их дарит, не превозносит себя надо мной, но проявляет как можно больше добрых чувств, ставя себя на один уровень со мной, отдавая без парада и выбирая время, когда я радуюсь его помощи, а не жду, пока я окажусь в самой острой нужде. Единственный способ убедить гордых людей не портить их подарки своим высокомерием - это доказать им, что блага не кажутся больше оттого, что они даруются с большой помпой и обстоятельствами; что никто не сочтет их за это великими людьми и что чрезмерная гордыня - это просто заблуждение, которое заставляет людей ненавидеть даже то, что они должны любить.
XIV. 
Есть некоторые вещи, которые вредят тем, кто их получает, вещи, которые полезно не давать, а воздерживаться; поэтому мы должны учитывать полезность нашего дара, а не желание просителя получить его; ибо мы часто жаждем обидных вещей и неспособны понять, насколько они губительны, потому что наши суждения предвзяты нашими чувствами; когда, однако, страстное желание прошло, когда тот неистовый импульс, который овладевает нашим здравым смыслом, прошел, мы испытываем отвращение к тем, кто сделал нам обидные подарки. Как мы отказываем в холодной воде больным или в мечах убитым горем или раскаивающимся и берем у безумных все, что они могли бы в своем бреду использовать для собственной погибели, так и мы должны упорно отказываться давать что-либо, что могло бы причинить вред, хотя наши друзья искренне и смиренно, нет, иногда даже самым жалобным образом просят об этом. Мы должны смотреть на конец наших благ так же, как и на начало, и давать не просто то, что люди рады получить, но и то, что они будут рады получить в будущем. Многие говорят: “Я знаю, что это не принесет ему пользы, но что мне делать? он умоляет об этом, я не могу противостоять его мольбам. Пусть он позаботится об этом; он будет винить себя, а не меня”. Не так: он будет винить вас, и заслуженно; когда он придет в себя, когда безумие, которое сейчас его волнует, покинет его, как он может не ненавидеть человека, который помог ему причинить вред и подвергнуть себя опасности? Это жестокая доброта - позволять уговорить себя предоставить то, что причиняет вред тем, кто просит об этом. Точно так же, как это благороднейший из поступков - спасать людей от беды против их воли, так и это всего лишь ненависть под маской вежливости - даровать то, что вредно для тех, кто об этом просит. Давайте даровать блага такого рода, чтобы чем больше ими пользовались, тем лучше они доставляли удовольствие и которые никогда не могли обернуться травмами. Я никогда не дам денег мужчине, если буду знать, что он заплатит их прелюбодейке, и меня не уличат в причастности к какому-либо злому поступку или плану; если возможно, я буду удерживать мужчин от преступлений; если нет, то, по крайней мере, я никогда не буду помогать им в этом. Независимо от того, будет ли гнев толкать моего друга на совершение дурных поступков или он будет совращен с безопасного пути пылом честолюбия, он никогда не получит средств причинить вред, кроме как от самого себя, и я не дам ему возможности однажды сказать: “Он погубил меня из любви ко мне”. Наши друзья часто дают нам то, что желают получить наши враги; несвоевременная привязанность первых ведет нас к гибели, которая, как надеются вторые, постигнет нас. И все же, как это часто бывает, что может быть более постыдным, чем отсутствие разницы между выгодой и ненавистью?
XV. 
Давайте никогда не будем дарить подарки, которые могут обернуться для нас позором. Поскольку общая суть дружбы заключается в том, чтобы сделать наших друзей равными самим себе, мы должны учитывать интересы обеих сторон; я должен давать тому, кто нуждается, но так, чтобы я сам не нуждался; я должен помогать тому, кто погибает, но так, чтобы я сам не погиб, если только, поступая таким образом, я не смогу спасти великого человека или великое дело. Я не должен давать никаких благ, просить о которых было бы постыдно для меня. Я не должен выдавать малое благо за великое и позволять считать большие блага малыми; ибо, хотя обращение с тем, что вы даете, как с кредитором, разрушает всякое чувство благодарности, все же вы не упрекаете человека, а просто наилучшим образом подчеркиваете свой дар, давая ему понять, чего он стоит. Каждый человек должен учитывать, каковы его ресурсы и силы, чтобы мы не могли отдавать ни больше, ни меньше, чем мы в состоянии. Мы также должны учитывать характер и положение человека, которому мы дарим, ибо некоторые люди слишком велики, чтобы дарить маленькие подарки, в то время как другие слишком малы, чтобы получать большие. Поэтому сравните характер как дающего, так и получающего, и взвесьте то, что вы даете, между ними обоими, следя за тем, чтобы то, что дается, не было ни слишком обременительным, ни слишком тривиальным для того, кто дает, ни в то же время таким, к которому получающий либо отнесется с презрением как к слишком малому, либо сочтет слишком большим, чтобы с ним можно было иметь дело.
XVI. 
Александр, который был не в себе и всегда был полон великолепных идей, подарил кому-то город. Когда человек, которому он его подарил, поразмыслил о пределах своих собственных полномочий, он пожелал избежать ревности, которую вызвал бы столь дорогой подарок, сказав, что подарок не подходит человеку его положения. “Я спрашиваю не о том, - ответил Александр, - что приличествует тебе получать, а о том, что приличествует мне отдавать”. Это кажется вдохновенной и царственной речью, но на самом деле это в высшей степени глупая речь. Ничто само по себе не является подходящим подарком для кого бы то ни было: все зависит от того, кто это дарит, кому он это дарит, когда, по какой причине, где и так далее, без каких подробностей об этом невозможно спорить. Надутое создание! если бы ему не подобало получить этот дар, тебе не подобало бы его отдать. Должна быть пропорция между характерами людей и должностями, которые они занимают; и поскольку добродетель во всех случаях должна быть нашим мерилом, тот, кто дает слишком много, поступает так же неправильно, как и тот, кто дает слишком мало. Даже если допустить, что удача подняла вас так высоко, что там, где другие люди раздают кубки, вы раздаете города (что показало бы, что у вас больше ума не брать, чем брать и транжирить), все равно должны быть некоторые из ваших друзей, которые недостаточно сильны, чтобы положить город в свой карман.
XVII. 
Некий циник попросил у Антигона талант. Антигон ответил, что это слишком много для циника. После этого отказа он попросил пенни. Антигон ответил, что это слишком мало для царя. “Такого рода расщепление волос, - говорите вы, - достойно презрения: он нашел способ не давать ни того, ни другого. В вопросе о пенни он думал о короле, в вопросе о таланте он думал о цинике, тогда как по отношению к цинику было бы правильно получить пенни, по отношению к королю было бы правильно отдать талант. Хотя могут быть вещи, которые слишком велики для циника, чтобы их получить, все же нет ничего настолько малого, чтобы милостивому царю не подобало даровать это. ” Если вы спросите меня, я аплодирую Антигону; ибо нельзя выносить, чтобы человек, презирающий деньги, просил их. Ваш циник публично объявил о своей ненависти к деньгам и принял облик человека, который их презирает: пусть он действует в соответствии со своей профессией. Для него крайне непоследовательно зарабатывать деньги, прославляя свою бедность. Я хочу воспользоваться сравнением Хрисиппа с игрой в мяч, в которой мяч непременно должен упасть по вине либо бросающего, либо ловящего; он остается на своем пути только тогда, когда проходит между руками двух человек, каждый из которых бросает его и ловит соответствующим образом. Однако хорошему игроку необходимо послать мяч одним способом товарищу на большом расстоянии, а другим - товарищу на коротком. Так же и с пользой: если она не подходит как для дающего, так и для получающего, она не покинет одного и не достигнет другого должным образом. Если мы имеем дело с опытным игроком, мы должны бросать мяч более опрометчиво, потому что, как бы там ни было, эта быстрая и проворная рука отправит его обратно; если мы играем с неопытным новичком, мы не будем бросать его так сильно, а гораздо более осторожно, направляя его прямо ему в руки, и побежим ему навстречу, когда он вернется к нам. Это как раз то, что мы должны делать, принося пользу; давайте научим некоторых людей, как это делать, и будем удовлетворены, если они попытаются это сделать, если у них хватит мужества и воли сделать это. Однако по большей части мы делаем людей неблагодарными и поощряем их быть такими, как будто наши выгоды велики только тогда, когда мы не можем получить за них никакой благодарности; точно так же, как некоторые злобные игроки в мяч намеренно выводят из строя своего товарища, конечно, к разрушению игры, которую нельзя вести без полного согласия, Многие люди настолько порочны по натуре, что скорее потеряют подарки, которые они делают, чем будут считать, что они получили за них вознаграждение, потому что они гордые и любят возлагать на людей обязательства; но насколько лучше и добрее было бы, если бы они пытались дать возможность другим также сыграть свою роль, если поощряли их в ответной благодарности, придавали наилучшее построение всем своим действиям, принимали того, кто хотел поблагодарить их так же сердечно, как если бы он пришел отплатить за то, что получил, и легко поддавались убеждению, что те, кого они обязали, хотят отплатить за это. Мы одинаково обвиняем ростовщиков, когда они жестко настаивают на выплате, и когда они задерживают и создают трудности с возвратом денег, которые они одолжили; точно так же столь же правильно, что выгода должна быть возвращена, сколь и неправильно просить кого-либо вернуть ее. Лучший человек - это тот, кто отдает с готовностью, никогда не требует ничего взамен и радуется, когда отдача осуществляется, потому что, действительно забыв, что он дал, он принимает это так, как если бы это был подарок.
XVIII. 
Некоторые люди не только отдают, но даже принимают пользу высокомерно, ошибка, в которую мы не должны впадать: а теперь давайте перейдем к другой стороне вопроса и рассмотрим, как должны вести себя люди, когда они получают пользу. Каждая функция, выполняемая двумя людьми, предъявляет равные требования к обоим: после того, как вы подумаете о том, каким должен быть отец, вы поймете, что остается равная задача - подумать о том, каким должен быть сын: у мужа есть определенные обязанности, но обязанности жены не менее важны. Каждый из них дает и берет в равной степени, и каждый требует схожего правила жизни, которому, как замечает Гекатон, трудно следовать: действительно, нам трудно достичь добродетели или даже чего-либо, что близко к добродетели: ибо мы должны не только действовать добродетельно, но и делать это из принципа. Мы должны следовать этому руководству на протяжении всей нашей жизни и делать все великое и малое в соответствии с его предписаниями: в соответствии с тем, что подсказывает нам добродетель, мы должны и отдавать, и получать. Теперь она с самого начала заявит, что мы не должны получать блага от каждого мужчины. “От кого же тогда мы должны их получать?” Чтобы ответить вам кратко, я бы сказал, от тех, кому мы их дали. Давайте подумаем, не следует ли нам быть еще более осторожными в выборе того, кому мы должны, чем того, кому мы должны отдавать. Ибо даже если предположить, что никаких неприятностей не возникнет (а почти всегда так и происходит), все равно это большое несчастье - быть в долгу у человека, которому ты не хочешь быть обязанным; тогда как самое восхитительное - получать пользу от того, кого ты можешь любить даже после того, как он причинил тебе зло, и когда удовольствие, которое ты испытываешь от его дружбы, оправдано основаниями, на которых она основана. Нет ничего более прискорбного для скромного и благородного человека, чем считать своим долгом любить того, кого ему не доставляет удовольствия любить. Я должен постоянно напоминать вам, что я говорю не о мудрых людях, которые получают удовольствие от всего, что является их долгом, которые управляют своими чувствами и способны установить для себя любой закон, который им заблагорассудится, и соблюдать его, но я говорю о несовершенных существах, изо всех сил пытающихся следовать правильным путем, которым часто бывает трудно подчинить свои страсти своей воле. Следовательно, я должен выбрать человека, от которого я приму пособие; более того, я должен быть более осторожен в выборе моего кредитора из-за пособия, чем из-за денег; ибо последнему я должен заплатить столько, сколько получил от него, и когда я заплачу его, я свободен от всех обязательств; но другому я должен вернуть больше, и даже когда я отплачу за его доброту, мы останемся связаны, ибо, когда я выплачу свой долг, я должен снова возобновить его, пока наша дружба остается нерушимой. Таким образом, как я не должен делать недостойного человека своим другом, так и я не должен допускать недостойного человека в те самые святые узы благодарности за благодеяния, из которых возникает дружба. Вы отвечаете: “Я не всегда могу сказать ’Нет": иногда я должен получать пособие даже против своей воли. Предположим, я получил что-то от жестокого и легко обижаемого тирана, который воспринял бы это как оскорбление, если бы его щедростью пренебрегли? разве я не должен принять это? Предположим, это предложил пират, или разбойник, или король с характером пирата или разбойника. Что я должен делать? Такой человек не является для меня достойным объектом, которому я могла бы быть обязана.” Когда я говорю, что вы должны выбирать, я имею в виду главное и страх, которые уничтожают всякую возможность выбора. Если вы свободны, если вам решать, хотите вы этого или нет, тогда вы сами решите, примете ли вы подарок от мужчины или нет; но если ваше положение не позволяет вам выбирать, тогда будьте уверены, что вы не получаете подарка, вы просто подчиняетесь приказам. Никто не берет на себя никаких обязательств, получая то, от чего не в его силах было отказаться; если вы хотите знать, желаю ли я это принять, устройте все так, чтобы у меня была власть сказать ‘Нет’. “Но предположим, что он подарил вам вашу жизнь”. Не имеет значения, каким был подарок, если только он не был сделан и принят с доброй волей: ты не мой спаситель, потому что ты спас мне жизнь. Яд иногда действует как лекарство, но по этой причине он не считается полезным. Некоторые вещи приносят нам пользу, но не налагают на нас никаких обязательств: например, человек, намеревавшийся убить тирана, вырезал своим мечом опухоль, от которой тот страдал: однако тиран не выказал ему благодарности, потому что, ранив его, он излечил болезнь, в которую хирурги боялись вмешиваться.
XIX. 
Вы видите, что сама по себе вещь не имеет большого значения, потому что она вообще не рассматривается как благо, если вы делаете добро, когда намеревались сделать зло; в таком случае благо оказывается случайным, человек причинил вред. Я видел льва в амфитеатре, который узнал одного из людей, сражавшихся с дикими зверями, который когда-то был его сторожем и защищал его от нападений других животных. Должны ли мы, таким образом, сказать, что эта помощь животного была благом? Ни в коем случае, потому что оно не намеревалось этого делать и делало это не с добрыми намерениями. Вы можете объединить льва и вашего тирана: каждый из них спас человеку жизнь, но ни один из них не принес пользы. Потому что это не благо - быть вынужденным его получать, равно как и не благо быть обязанным человеку, которому мы не хотим быть в долгу. Сначала вы должны предоставить мне личную свободу принятия решений, а затем свою выгоду.
XX. 
Был поднят вопрос, должен ли был Марк Брут получить свою жизнь из рук Юлия Цезаря, который, по его мнению, должен был быть предан смерти.
Что касается оснований, на которых он приговорил его к смерти, я рассмотрю их в другом месте; ибо, на мой взгляд, хотя он и был в других отношениях великим человеком, в этом он, по-видимому, был совершенно неправ и не следовал максимам философии стоиков. Он, должно быть, либо боялся имени “Король”, хотя государство лучше всего процветает при хорошем короле, либо он, должно быть, надеялся, что свобода может существовать в государстве, где одни так много выигрывали, правя, а другие так много выигрывали, становясь рабами. Или, опять же, он, должно быть, предполагал, что можно было бы восстановить древнюю конституцию после того, как все древние нравы были утрачены, и что граждане могли бы продолжать обладать равными правами, или законы оставались бы неприкосновенными, в государстве, в котором он видел так много тысяч людей, сражающихся за то, чтобы решить, не быть ли им рабами или свободными, а какому хозяину они должны служить. Насколько, по-видимому, он был забывчив как о человеческой природе, так и об истории своей собственной страны, полагая, что, когда один деспот будет свергнут, другой с таким же характером не займет его место, хотя после того, как столько королей погибло от молнии и меча, воцарился Тарквиний! И все же Брут поступил правильно, получив от Цезаря свою жизнь, хотя из-за этого он не был обязан относиться к Цезарю как к своему отцу, поскольку Цезарь оказался в положении, позволяющем даровать это благо, несправедливо. Человек, который не убивает вас, не спасает вашу жизнь и не приносит никакой пользы, а просто дает вам увольнение. ["Освобождение", о котором идет речь, - это то, что предоставлялось побежденному одному из пары гладиаторов, когда их поединок не был смертельным.]
XXI. 
Кажется, это дает больше возможностей для обсуждения вопроса о том, что должен делать пленник, если человек с отвратительными пороками предлагает ему цену выкупа? Позволю ли я негодяю спасти меня? Когда я буду в безопасности, какую компенсацию я могу ему дать? Неужели я буду жить с человеком с дурной репутацией? И все же, разве я не должен жить со своим спасителем? Я выскажу вам свое мнение. Я бы принял деньги даже от такого человека, если бы это спасло мне жизнь; но я принял бы их только как ссуду, а не как благо. Я верну ему деньги, и если бы я когда-нибудь мог уберечь его от опасности, я бы так и сделал. Что касается дружбы, которая может существовать только между равными, я бы не снизошел до того, чтобы быть другом такого человека; и я бы не рассматривал его как своего спасителя, а просто как ростовщика, которому я обязан вернуть только то, что занял у него.
Мужчина может быть достойным человеком, от которого я могла бы получить выгоду, но ему будет больно ее давать. По этой причине я не приму его, потому что он готов помочь мне вопреки своему собственному предубеждению или даже опасности. Предположим, что он готов защищать меня в суде, но тем самым сделает короля своим врагом. Я был бы его врагом, если бы, когда он готов рисковать собой ради меня, я не рисковал бы собой без него, что, к тому же, мне легче сделать.
В качестве примера этого Гекатон называет случай с Арцесилаем глупым и не соответствующим цели. Арцесилай, по его словам, отказался принять крупную сумму денег, предложенную ему сыном, чтобы сын не обидел своего скупого отца. Что он сделал, заслуживающего похвалы, в том, что не получил украденное, в том, что решил не получать его, вместо того, чтобы вернуть? Какое доказательство самоограничения содержится в отказе получить чужую собственность? Если вам нужен пример великодушия, возьмем случай с Юлием Грецином, которого Гай Цезарь предал смерти просто на том основании, что он был лучшим человеком, чем кому-либо подобало быть тираном. Этот человек, когда он получал подписку от многих своих друзей на покрытие своих расходов по проведению публичных игр, не захотел получить большую сумму, присланную ему Фабием Персиком; и когда его обвинили в отказе от нее те, кто больше думает о том, что дается, чем о том, кто это дает, он ответил: “Должен ли я принять подарок от человека, если я не принял его предложения выпить с ним бокал вина?”
Когда консул по имени Ребилий, человек столь же скверной репутации, послал Грецину еще большую сумму и настаивал на ее получении. “Я должен просить вас извинить меня”, - ответил он,-". Я также не брал денег у Персика”. Должны ли мы называть это получением подарков или, скорее, выбором члена сената?
XXII. 
Когда мы решили принять, давайте примем с радостью, выказывая удовольствие и позволяя дающему увидеть это, чтобы он мог сразу же получить что-то взамен за свою доброту: поскольку видеть нашего друга счастливым - хорошая причина для радости, лучше сделать его таким. Поэтому давайте покажем, насколько приемлем подарок, громко выразив за него нашу благодарность; и давайте делать это не только в присутствии дарителя, но и повсюду. Тот, кто получает пособие с благодарностью, выплачивает первый его взнос.
XXIII. 
Есть люди, которым нравится получать выгоду только в частном порядке: они не любят иметь никаких свидетелей и доверенных лиц. Мы можем полагать, что у таких людей нет добрых намерений. Как даритель вправе останавливаться на тех качествах своего подарка, которые понравятся получателю, так и мужчина, когда он получает, должен делать это публично; вы не должны брать у мужчины то, что вам стыдно ему задолжать. Некоторые возвращаются благодаря кому-то украдкой, в углу, шепотом. Это не скромность, а своего рода отрицание долга: неблагодарному человеку свойственно не выражать свою благодарность при свидетелях. Некоторые возражают против ведения каких-либо счетов между ними и их благодетелями и хотят, чтобы не нанимались брокеры и не вызывались свидетели, а просто ставили свою подпись под квитанцией. То же самое делают те люди, которые заботятся о том, чтобы как можно меньше людей узнало о полученных ими благах. Они боятся принимать их на публике, чтобы их успех можно было приписать скорее их собственным талантам, чем помощи других: их очень редко можно встретить в обществе тех, кому они обязаны своей жизнью и своим состоянием, и таким образом, избегая обвинения в раболепии, они навлекают на себя обвинение в неблагодарности.
XXIV. 
Некоторые мужчины отзываются в самых оскорбительных выражениях о тех, кому они больше всего обязаны. Есть люди, которых безопаснее оскорблять, чем служить, ибо их неприязнь заставляет их напускать на себя вид людей, которые нам ничем не обязаны: хотя от них ничего большего и не требуется, кроме того, чтобы они помнили, чем они нам обязаны, время от времени освежая свою память, потому что никто не может быть благодарен, если забывает о доброте, и тот, кто помнит о ней, тем самым доказывает свою благодарность. Мы не должны принимать блага ни с брезгливым видом, ни в то же время с рабским смирением: ибо если человек не заботится о благе, когда оно только что преподнесено — время, когда все подарки радуют нас больше всего, — что он будет делать, когда его первое очарование исчезнет? Другие принимают это с видом презрения, что и говорить. “Я не хочу этого; но поскольку вы так сильно этого хотите, я позволю вам отдать это мне”. Другие вяло принимают подарки и оставляют дарителя в сомнении относительно того, знают ли они, что получили их; другие едва разевают рот в знак благодарности и были бы менее оскорбительными, если бы ничего не сказали. Следует соразмерять свою благодарность с важностью полученного блага и использовать фразы: “Вы взяли на себя обязательства перед большим количеством из нас, чем вы думаете”, поскольку каждому нравится, когда его добрые дела простираются дальше, чем он ожидал. “ Ты не знаешь, что ты для меня сделал, но ты должен знать, насколько это важнее, чем ты думаешь. Говорить о себе как о переполненном добротой человеке само по себе является выражением благодарности; или “Я никогда не смогу отблагодарить вас в достаточной степени; но, во всяком случае, я никогда не перестану повсюду выражать свою неспособность отблагодарить вас”.
XXV. 
Ничем Фурний не завоевал большего доверия Августа и не облегчил ему получение всего, о чем бы он ни попросил, чем просто сказав, когда по его просьбе Август простил его отца за то, что тот встал на сторону Антония: “Только одно зло я получил от твоих рук, цезарь; ты заставил меня жить и умереть, задолжав тебе большую благодарность, чем я когда-либо смогу выплатить”. Что может так хорошо доказать благодарность, как то, что человек никогда не должен быть удовлетворен, никогда даже не должен тешить себя надеждой получить сколько-нибудь адекватное вознаграждение за то, что он получил? Этими и подобными выражениями мы должны стараться не скрывать нашу благодарность, а проявлять ее как можно яснее. Не нужно использовать никаких слов; если мы только будем чувствовать себя так, как должны, наша благодарность отразится на наших лицах. Тот, кто намерен быть благодарным, пусть подумает, как ему отплатить за доброту, пока он ее получает. Хрисипп говорит, что такой человек должен ждать удобного случая и бросаться вперед, когда бы он ни представился, подобно тому, кто был допущен к забегу и стоит на стартовой площадке, ожидая, когда откроются барьеры; и даже тогда он должен приложить огромные усилия и большую быстроту, чтобы догнать соперника, который опередил его.
XXVI. 
Теперь мы должны рассмотреть, что является главной причиной неблагодарности. Это вызвано чрезмерной самооценкой, врожденным недостатком всех смертных - пристрастным взглядом на самих себя и свои поступки, жадностью или ревностью.
Давайте начнем с первого из них. Каждый предубежден в свою пользу, из чего следует, что он считает себя заслужившим все, что получает, рассматривает это как плату за свои услуги и не думает, что его оценили по цене, достаточно близкой к его собственной. “Он дал мне это, - говорит он, - но как поздно, после скольких усилий? насколько больше я мог бы заработать, если бы привязался к Такому-то или к Тому-то и тому-то? Я не ожидал этого; со мной обращались как со стадом; неужели он действительно думал, что я заслуживаю так мало? да ведь было бы менее оскорбительно, если бы вы вообще обошли меня стороной.
XXVII. 
Авгур Кней Лентул, который до того, как его вольноотпущенники довели его до нищеты, был одним из богатейших людей, видевший себя обладателем состояния в четыреста миллионов — я намеренно говорю “видел”, потому что он никогда не делал больше, чем видел это, — был столь же бесплоден и презрен умом, сколь и духом. Хотя он был очень скуп, все же он был настолько плохим оратором, что ему было легче давать людям монеты, чем слова. Этот человек, обязанный всем своим процветанием покойному императору Августу, которому он принес только бедность, обремененный благородным именем, когда он стал главным человеком в Риме как по богатству, так и по влиянию, иногда жаловался, что Август прервал свои занятия юриспруденцией, замечая, что он не получил ничего подобного тому, что потерял, бросив изучение красноречия. Однако правда заключалась в том, что Август, помимо того, что наделил его другими дарами, избавил его от необходимости выставлять себя на посмешище, занимаясь профессией, в которой он никогда не смог бы преуспеть.
Жадность никому не позволяет быть благодарным; ибо то, что дается, никогда не соответствует его низменным желаниям, и чем больше мы получаем, тем больше мы жаждем, ибо жадность проявляется гораздо сильнее, когда ей приходится иметь дело с большими накоплениями богатства, точно так же, как сила пламени неизмеримо больше пропорционально размерам пожара, из которого оно возникает. Точно так же честолюбие не позволяет человеку довольствоваться той мерой общественных почестей, достижение которых когда-то было пределом его самых смелых надежд; никто не радуется тому, что стал трибуном, но ропщет из-за того, что его сразу не повысили до должности претора; он также не благодарен за это, если консульство не последовало; и даже это не удовлетворяет его, если он был консулом всего один раз. Его жадность простирается все дальше, и он не понимает величия своего успеха, потому что он всегда смотрит вперед, к точке, к которой он стремится, и никогда не возвращается к тому, с чего начал.
XXVIII. 
Более жестоким и мучительным пороком, чем любой из перечисленных, является ревность, которая беспокоит нас, предлагая сравнения. “Он дал мне это, но он дал больше тому человеку, и он дал это ему раньше меня”; после чего он никому не сочувствует, но выдвигает свои собственные требования в ущерб всем остальным. Насколько проще и скромнее максимально использовать то, что мы получили, зная, что никто другой не ценит человека так высоко, как он сам! “Я должен был получать больше, но ему было нелегко давать больше; он был вынужден распределять свою щедрость между многими людьми. Это только начало; позвольте мне быть довольным и своей благодарностью побудить его оказывать мне больше благосклонности; он сделал не так много, как следовало, но он будет делать это чаще; он, конечно, предпочел этого человека мне, но он предпочел меня многим другим; этот человек не равен мне ни по добродетели, ни по заслугам, но у него есть свое обаяние: жалуясь, я не заслужу большего, но стану недостойным того, что получил. Этим самым подлым людям было дано больше, чем мне; ну и какое это имеет значение? как редко Фортуна проявляет рассудительность в своем выборе? Мы каждый день жалуемся на успех плохих людей; очень часто град обрушивается на поместья величайших негодяев и уничтожает урожай лучших людей; каждый человек должен использовать свой шанс, как в дружбе, так и во всем остальном ”. Нет выгоды настолько великой, чтобы злоба не смогла пробить в ней дыру, и такой ничтожной, чтобы ее нельзя было усилить дружеским толкованием. Нам никогда не понадобится предмет для жалоб, если мы посмотрим на преимущества с другой стороны.
XXIX. 
Посмотрите, как несправедливо ценятся дары небес даже теми, кто называет себя философами, кто жалуется, что мы не такие большие, как слоны, быстрые, как олени, легкие, как птицы, сильные, как быки; что шкуры тюленей прочнее, оленей красивее, медведей толще, бобров мягче, чем у нас; что собаки превосходят нас по тонкости нюха, орлы - по остроте зрения, вороны - по продолжительности дней, а многие звери - по легкости плавания. И хотя сама природа не допускает, чтобы некоторые качества, как, например, сила и быстрота, сочетались в одном человеке, все же они называют чудовищным то, что люди не состоят из разных и несовместимых добрых качеств, и называют богов пренебрегающими нами, потому что нам не дано здоровья, которое не могут разрушить даже наши пороки, или знания будущего. Они едва удерживаются от того, чтобы не дойти до такой степени дерзости, чтобы возненавидеть природу за то, что мы ниже богов, а не наравне с ними. Насколько лучше обратиться к созерцанию стольких великих благословений и быть благодарным за то, что богам было угодно предоставить нам место, второе после них самих, в этой самой прекрасной обители, и что они назначили нас владыками земли! Может ли кто-нибудь сравнить нас с животными, которыми мы правим? Нам не было отказано ни в чем, кроме того, что не могло быть даровано. Подобным же образом, ты, который несправедливо смотришь на судьбу человечества, подумай, какими благословениями наделил нас наш Отец, насколько более сильных животных, чем мы сами, мы загнали в упряжь, как мы ловим тех, кто намного быстрее, как ничто живое не находится вне досягаемости нашего оружия! Мы получили так много совершенств, так много умений, прежде всего наш разум, который может сразу проникнуть во все, против чего бы он ни был направлен, который быстрее звезд на их пути, ибо он прибывает раньше них в то место, которого они достигнут спустя много веков; и, кроме того, так много плодов земли, так много сокровищ, такие массы различных вещей, нагроможденных одна на другую. Вы можете исследовать весь порядок природы, и поскольку вы не найдете цельного создания, которым вы предпочли бы быть, вы можете выбрать из каждого те особые качества, которыми вы хотели бы наделить себя; тогда, если вы правильно цените пристрастие природы к вам, вы не можете не признать себя ее избалованным ребенком. Так оно и есть; бессмертные боги до сего дня всегда ценили нас больше всего и даровали нам величайшую возможную честь, место, ближайшее к ним самим. Мы действительно получили великие вещи, но не слишком великие.
ХХХ.
Я счел необходимым, мой друг Либералис, изложить эти факты, как потому, что, говоря о малых выгодах, следует упомянуть о самых больших, так и потому, что этот бесстыдный и ненавистный порок (неблагодарность), начиная с них, переходит от них ко всем остальным. Если человек пренебрегает этим, величайшим из всех благ, к кому он будет испытывать благодарность, какой дар он сочтет ценным или заслуживающим возвращения: кому он будет благодарен за свою безопасность или свою жизнь, если он отрицает, что получил от богов то существование, которое он выпрашивает у них ежедневно? Следовательно, тот, кто учит людей быть благодарными, защищает интересы не только людей, но даже богов, ибо, хотя они, будучи поставлены выше всех желаний, не могут ни в чем нуждаться, тем не менее, мы можем предложить им нашу благодарность.
Никто не вправе искать оправдание неблагодарности в своей собственной слабости или бедности или говорить: “Что мне делать и как? Когда я смогу вернуть свой долг моим начальникам, владыкам неба и земли?” Каким бы вы ни были скупым, вам легко отблагодарить их без каких-либо затрат; каким бы ленивым вы ни были, вы можете сделать это без труда. В тот самый момент, когда вы получили свой долг по отношению к ним, если вы хотите вернуть его, вы сделали столько, сколько может сделать любой человек, ибо тот возвращает благо, кто получает его с доброй волей.
XXXI. 
Этот парадокс философии стоиков, заключающийся в том, что тот возвращает благо тому, кто получает его по доброй воле, на мой взгляд, либо далек от восхищения, либо невероятен. Ибо, если мы посмотрим на все просто с точки зрения наших намерений, каждый человек сделал столько, сколько он решил сделать; и поскольку сыновняя почтительность, добросовестность, справедливость и, короче говоря, каждая добродетель совершенны сами по себе, человек может быть благодарен в своих намерениях, даже если он может быть не в состоянии поднять руку, чтобы доказать свою благодарность. Всякий раз, когда человек достигает того, к чему стремился, он получает плоды своего труда. Когда человек дарует благо, к чему он стремится? очевидно, чтобы быть полезным и доставлять удовольствие тому, кому он это дарует. Если он делает то, что хочет, если его цель достигает меня и наполняет каждого из нас радостью, он достиг своей цели. Он не желает, чтобы ему что-либо давали взамен, иначе это становится обменом товарами, а не дарованием благ. Человек хорошо управляет кораблем, который достигает порта, в который он отправился: дротик, брошенный твердой рукой, выполняет свой долг, если попадает в цель; тот, кто дарует благо, желает, чтобы оно было принято с благодарностью; он получает то, что хотел, если оно будет хорошо принято. “Но, ” скажете вы, “ он надеялся также на какую-то выгоду”. Тогда это не было выгодой, свойство которой - не думать ни о каком возмещении. Я получаю то, что было дано мне, в том же духе, в каком это было дано: тогда я отплатил за это. Если это неправда, то к этому лучшему из поступков прилагается наихудшее из условий, а именно, что благодарен я или нет, полностью зависит от судьбы, потому что, если моя судьба неблагоприятна, я не смогу ничем отплатить. Намерения достаточно. Что тогда? разве я не должен делать все, что в моих силах, чтобы отплатить за это, и разве я не должен всегда быть настороже в поисках возможности наполнить пазуху [Примечание: пазуха, складка тоги на груди, использовавшаяся римлянами в качестве кармана. Великий французский актер Тальма, впервые надев правильный классический костюм, с негодованием спросил, куда ему девать свою табакерку.] От кого я получил хоть какую-то доброту? Верно; но благо находится в плохом положении, если мы не можем быть благодарны за него, даже когда у нас пустые руки.
XXXII. 
“Человек, ” утверждается, - получивший выгоду, как бы благодарен он ни был, еще не выполнил полностью свой долг, ибо остается часть расплаты; точно так же, как при игре в мяч важно ловко и осторожно поймать мяч, но человек не называется хорошим игроком, если он не может ловко и быстро отправить пойманный мяч обратно”. Эта аналогия несовершенна; и почему? Потому что достойное выполнение этого зависит от движения и активности тела, а не от ума; и действие, о котором мы судим исключительно на глаз, должно быть полностью продемонстрировано. Но если человек поймал мяч так, как он должен был сделать, я не стал бы называть его плохим игроком за то, что он не вернул его, если бы его задержка с возвратом не была вызвана его собственной виной. “И все же, ” скажете вы, “ хотя игрок не испытывает недостатка в мастерстве, потому что он выполнил одну часть своего долга и смог выполнить другую часть, все же в таком случае игра несовершенна, ибо ее совершенство заключается в том, чтобы посылать мяч взад-вперед”. Я не желаю далее разоблачать эту ошибочность; давайте подумаем, что несовершенна игра, а не игрок: точно так же в предмете, который мы обсуждаем, отданной вещи чего-то не хватает, потому что за нее должна быть возвращена другая равная вещь, но уму дарителя не хватает ничего, потому что он нашел другой разум, равный себе, и, насколько позволяют намерения, добился того, чего хотел.
XXXIII. 
Человек дарует мне благо: я получаю его именно так, как он хотел, чтобы оно было получено; тогда он сразу получает то, чего хотел, и единственное, чего хотел, и поэтому я доказал свою благодарность. После этого мне остается пользоваться своими собственными ресурсами с добавлением преимущества, предоставленного мне тем, кого я обязал; это преимущество является не остатком несовершенного служения, а дополнением к совершенному служению. [Примечание: Ничто не требуется для того, чтобы сделать выгоду, полученную из благих побуждений, совершенной: если она возвращается, благодарность засчитывается как чистая прибыль.] Например, Фидий делает статую. Итак, продукт искусства - это одно, а продукт ремесла - другое. Дело искусства - создавать то, что он хотел создать, а дело ремесла - делать это с прибылью. Фидий завершил свою работу, хотя и не продает ее. Следовательно, результат его работы тройственен: есть сознание того, что он ее создал, которое он получает, когда его работа завершена; есть слава, которую он получает; и, в-третьих, преимущество, которое он получает благодаря этому, во влиянии, или продавая ее, или иным образом. Подобным же образом первым плодом блага является сознание этого, которое мы чувствуем, когда оказываем его человеку, которого мы выбрали; во-вторых и, в-третьих, это кредит, который мы получаем, поступая таким образом, и есть те вещи, которые мы можем получить в обмен на это. Итак, когда благо было милостиво получено, дающий уже получил благодарность, но еще не получил за нее вознаграждения: следовательно, то, что мы должны взамен, является чем-то отличным от самого блага, поскольку мы заплатили за само благо, когда принимаем его в духе благодарности.
XXXIV. 
“Чем, - скажете вы, - человек может отплатить за благо, хотя он ничего не делает?” Он сделал первый шаг, он предложил вам что-то хорошее с добрым чувством и, что характерно для дружбы, поставил вас обоих на одну доску. Во-вторых, пособие не выплачивается таким же образом, как ссуда: у вас нет причин ожидать, что я предложу вам какую-либо оплату; наши отношения зависят только от чувств. То, что я скажу, не покажется трудным, хотя на первый взгляд может и не соответствовать вашим представлениям, если вы окажете мне услугу и вспомните, что вещей больше, чем слов для их выражения. Существует огромная масса вещей без названий, о которых мы говорим не под их собственными отличительными названиями, а под названиями других вещей, переданных им. Мы говорим о нашей собственной ноге, о ножке дивана, о парусе или о стихотворении; мы применяем слово ‘собака’ к гончей, рыбе и звезде. Поскольку у нас недостаточно слов, чтобы присвоить каждой вещи отдельное название, мы заимствуем название всякий раз, когда оно нам нужно. Храбрость - это добродетель, которая справедливо презирает опасность, или наука отражать, поддерживать или приглашать опасности: и все же мы называем храброго человека гладиатором и используем то же слово для обозначения ни на что не годного раба, которого опрометчивость побудила бросить вызов смерти. Экономия - это наука избегать ненужных расходов или искусство умеренного использования своих доходов: и все же мы называем человека со скупым и ограниченным умом самым экономным, хотя между умеренностью и подлостью существует неизмеримая дистанция. Эти вещи, естественно, различны, однако бедность нашего языка вынуждает нас называть обоих этих людей экономными, точно так же, как тот, кто смотрит на мелкие случайности с рациональным презрением, и тот, кто без причины бросается в опасность, одинаково называются храбрецами. Таким образом, выгода - это как благотворное действие, так и то, что даруется этим действием, например, деньги, дом, должность в государстве: для них обоих есть только одно название, хотя их сила и могущество сильно различаются.
XXXV. 
А потому уделите мне свое внимание, и вы скоро поймете, что я не говорю ничего, против чего вы могли бы возразить. Та выгода, которая состоит из действия, окупается, когда мы получаем ее милостиво; ту другую, которая состоит из чего-то материального, мы тогда еще не окупили, но надеемся это сделать. Долг деловой репутации был погашен путем возврата деловой репутации; материальный долг требует материальной отдачи. Таким образом, хотя мы можем заявить, что тот, кто получил благодеяние по доброй воле, вернул его, все же мы советуем ему вернуть дарителю нечто того же рода, что и то, что он получил. Какая-то часть того, что мы сказали, отходит от общепринятого направления мысли, а затем присоединяется к нему другим путем. Мы заявляем, что мудрый человек не может получить травму; и все же, если человек ударит его кулаком, этот человек будет признан виновным в причинении ему вреда. Мы заявляем, что глупец не может ничем владеть; но если человек украл что-либо у глупца, мы должны признать этого человека виновным в воровстве. Мы заявляем, что все люди сумасшедшие, но мы не накачиваем всех людей морозником; но мы отдаем в руки тех самых людей, которых мы называем сумасшедшими, как право голоса, так и право выносить суждения. Точно так же мы говорим, что человек, который доброжелательно получил благо, вернул его, но, тем не менее, мы оставляем его в долгу — обязанным вернуть его, даже если он его вернул. Это делается не для того, чтобы отречься от льгот, а для того, чтобы мы не боялись получать их и не падали в обморок под их слишком тяжким бременем. “Мне были даны хорошие вещи; я был спасен от голодной смерти; я был спасен от страданий крайней нищеты; моя жизнь и то, что дороже жизни, моя свобода, были сохранены. Как я смогу отплатить за эти услуги? Когда наступит день, когда я смогу доказать ему свою благодарность? Когда человек говорит так, день уже настал. Примите благо, примите его, радуйтесь не тому, что вы его получили, а тому, что вы должны его получить и вернуть; тогда вам никогда не грозит великий грех быть неблагодарным из-за несчастья. Я не буду перечислять вам никаких трудностей, чтобы вы не впали в отчаяние и не упали в обморок от перспективы долгого и кропотливого рабства. Я не отсылаю вас к будущему; делайте это теми средствами, которые у вас есть под рукой. Вы никогда не будете благодарны, если не будете действовать так прямолинейно. Что же тогда вы будете делать? Вам не нужно браться за оружие, но, возможно, вам придется это сделать; вам не нужно пересекать моря, но, возможно, вы заплатите свой долг, даже когда ветер угрожает разразиться штормом. Хотите ли вы вернуть полученное пособие? Тогда примите это милостиво; таким образом, вы вернули услугу — на самом деле, не для того, чтобы вы могли думать, что отплатили ей, но для того, чтобы вы могли быть в долгу со спокойной совестью.
КНИГА III.
Я.
Не отвечать благодарностью на благодеяния, мой AEbutius Liberalis, само по себе подло, и все люди считают его подлым; поэтому даже неблагодарные люди жалуются на неблагодарность, и все же то, что все осуждают, в то же время укоренено во всех; и так далеко люди иногда впадают в другую крайность, что некоторые из них становятся нашими злейшими врагами не только после получения от нас благодеяний, но и потому, что они их получили. Я не могу отрицать, что некоторые делают это просто по своей дурной натуре; но больше делают это потому, что течение времени разрушает их воспоминания, ибо время постепенно стирает то, что они ярко чувствовали в тот момент. Я помню, как спорил с вами об этом классе людей, которых вы хотели назвать скорее забывчивыми, чем неблагодарными, как будто то, что заставляет человека быть неблагодарным, является каким-то оправданием его неблагодарности, или как будто тот факт, что это происходит с человеком, предотвращает его неблагодарность, когда мы знаем, что это случается только с неблагодарными людьми. Есть много классов неблагодарных, таких как воры или убийцы, у которых у всех один и тот же недостаток, хотя существует большое разнообразие в его различных формах. Неблагодарен тот, кто отрицает, что получил благо; кто притворяется, что не получил его; кто не возвращает его. Самый неблагодарный человек из всех - это тот, кто забывает об этом. Другие, хотя и не возвращают долг, все же чувствуют свой долг и обладают некоторыми признаками ценности, хотя им и мешает нечистая совесть. Их можно каким-то образом и в какой-то момент заставить выразить свою благодарность, если, например, их кольнет стыд, если они возымеют какое-то благородное честолюбие, которое иногда зарождается даже в груди нечестивых, если представится какая-то легкая возможность сделать это; но человек, у которого исчезли все воспоминания о благодеянии, никогда не сможет стать благодарным. Кого из двоих вы называете хуже — того, кто неблагодарен за доброту, или того, кто даже не помнит о ней? Глаза, которые боятся смотреть на свет, больны, но те, кто не может его видеть, слепы. Не любить своих родителей - сыновнее нечестие, но не признавать их - безумие.
II. 
Кто настолько неблагодарен, как тот, кто настолько полностью отложил в сторону и отбросил то, что должно было быть на переднем плане его ума и всегда перед ним, что он этого не знает? Ясно, что если человеком овладевает забвение выгоды, он не мог часто думать о том, чтобы вернуть ее.
Короче говоря, расплата требует благодарности, времени, возможностей и помощи фортуны; тогда как тот, кто помнит о выгоде, благодарен за нее, и это тоже без затрат. Поскольку благодарность не требует ни труда, ни богатства, ни удачи, у того, кто не в состоянии оказать ее, нет оправдания, за которым можно было бы укрыться; ибо тот, кто ставит благо так далеко, что оно находится вне поля его зрения, никогда не мог бы иметь намерения быть благодарным за это. Точно так же, как тем инструментам, которые постоянно используются и к которым ежедневно прикасаются руки, никогда не грозит опасность заржаветь, в то время как те, которые не предстают перед нашими глазами и лежат как ненужные, не будучи необходимыми для общего пользования, собирают грязь по прошествии времени, так и то, что наши мысли часто перебирают и обновляют, никогда не исчезает из нашей памяти, которая теряет только те вещи, на которые она редко обращает свой взор.
III. 
Помимо этого, есть и другие причины, которые порой стирают из нашего сознания величайшие заслуги. Первый и самый мощный из них заключается в том, что, постоянно сосредоточившись на новых объектах желания, мы думаем не о том, что у нас есть, а о том, чего мы стремимся получить. Те, чей ум полностью сосредоточен на том, что они надеются получить, с презрением относятся ко всему, что уже принадлежит им. Из этого следует, что, поскольку стремление людей к чему-то новому заставляет их недооценивать все, что они получили, они не уважают тех, от кого они это получили. Пока мы удовлетворены достигнутым положением, мы любим нашего благодетеля, мы смотрим на него снизу вверх и заявляем, что своим положением мы всецело обязаны ему; затем мы начинаем питать другие стремления и спешим достичь их подобно человеческим существам, которые, когда они многого достигли, всегда жаждут большего; тотчас же все, что мы привыкли считать благами, ускользает из нашей памяти, и мы больше не рассматриваем преимущества, которыми мы пользуемся по сравнению с другими, а только наглое процветание тех, кто опередил нас. Теперь никто не может одновременно быть и ревнивым, и благодарным, потому что те, кто ревнует, ворчливы и печальны, в то время как благодарные радостны. Далее, поскольку никто из нас не думает ни о каком времени, кроме настоящего, и лишь немногие обращают свои мысли к прошлому, это приводит к тому, что мы забываем наших учителей и все преимущества, которые мы получили от них, потому что мы полностью оставили наше детство позади: таким образом, все, что было сделано для нас в нашей юности, остается незамеченным, потому что сама наша юность никогда не пересматривается. То, что было, рассматривается каждым не только как прошлое, но и как ушедшее в прошлое; и по той же причине наша память слаба относительно того, что должно произойти в будущем.
IV. 
Здесь я должен отдать справедливость Эпикуру и сказать, что он постоянно жалуется на нашу неблагодарность за прошлые блага, потому что мы не можем вернуть обратно или причислить к нашим нынешним удовольствиям те блага, которые мы получили давным-давно, хотя никакие удовольствия не могут быть более неоспоримыми, чем те, которые у нас нельзя отнять. Настоящее благо еще не совсем завершено, какое-нибудь несчастье может прервать его; будущее находится в напряжении и неопределенности; но то, что было в прошлом, хранится в безопасности. Как может какой-либо человек испытывать благодарность за блага, если он пропускает всю свою жизнь, полностью поглощенный настоящим и будущим? Именно память делает людей благодарными; и чем больше люди надеются, тем меньше они помнят.
V.
Точно так же, мои либералы, как некоторые вещи остаются в нашей памяти, как только они усвоены, в то время как для познания других недостаточно их усвоения, ибо наши знания ускользают от нас, если их не поддерживать — я имею в виду геометрию и астрономию и другие науки, которые трудно запомнить из—за их сложности, - так и величие некоторых благ предотвращает их забвение, в то время как другие, по отдельности меньшие, хотя и гораздо большие по количеству, и дарованные в разное время, ускользают из нашего сознания, потому что, как я уже говорил выше, мы не думаем о них постоянно. , и неохотно признаем, сколь многим мы обязаны каждому из наших благодетелей. Прислушайтесь к словам тех, кто просит об одолжении. Нет ни одного из них, кто не заявил бы, что память о нем будет вечной, кто не поклялся бы вам в том, что он ваш преданный слуга и рабыня, или не нашел бы, если сможет, какого-нибудь еще большего выражения смирения, с которым можно было бы поклясться. По прошествии короткого промежутка времени те же самые люди избегают своих прежних выражений, считая их низменными и едва ли подобающими свободнорожденным людям; впоследствии они приходят к тому же, к чему, как я полагаю, приходят худшие и неблагодарнейшие из людей, — то есть они забывают. Забывчивость настолько мало оправдывает неблагодарность, что даже воспоминание о благодеянии может сделать нас неблагодарными.
VI. 
Был поднят вопрос, должен ли этот самый отвратительный порок оставаться безнаказанным; и должен ли закон, обычно используемый в школах, по которому мы можем возбудить дело против человека за неблагодарность, быть принят также государством, поскольку все люди согласны с тем, что он справедлив. “Почему бы и нет?” вы можете сказать: “Учитывая, что даже города бросают друг другу вызов за услуги, которые они оказали друг другу, и требуют от детей какой-то платы за блага, оказанные их отцам?” С другой стороны, наши предки, которые были самыми замечательными людьми, предъявляли требования только к своим врагам и великодушно как отдавали, так и теряли свои блага. За исключением Македонии, ни в одной стране никогда не было возбуждено уголовное дело за неблагодарность. И это веский аргумент против его установления, потому что все согласны обвинять преступление; а за убийство, отравление, отцеубийство и святотатство в разных странах полагается разное наказание, но везде какое-то наказание; тогда как этот наиболее распространенный порок нигде не наказывается, хотя его повсюду обвиняют. Мы не оправдываем это; но поскольку было бы крайне трудно точно рассчитать наказание за столь разнообразное дело, мы осуждаем это только для того, чтобы вызвать ненависть, и помещаем это в список тех преступлений, которые мы передаем на суд богам.
VII. 
Мне приходит в голову множество аргументов, доказывающих, что этот порок не должен подпадать под действие закона. Прежде всего, большая часть пособия теряется, если на него можно подать в суд по закону, как в случае с кредитом или сдачей в аренду. Действительно, лучшая часть блага заключается в том, что мы отдали его, не задумываясь о том, потеряем мы его или нет, что мы оставили все это на усмотрение того, кто его получает: если я вызову его к судье, это станет не благом, а займом. Далее, хотя проявлять благодарность - самое почетное дело, она перестает быть почетной, если ее заставляют, ибо в этом случае никто не похвалит благодарного человека не больше, чем тот, кто возвращает деньги, которые были переданы на его хранение, или кто выплачивает то, что он занял, без вмешательства судьи. Следовательно, мы должны испортить две лучшие вещи в человеческой жизни — благодарного человека и человека-благодетеля; ибо что достойного восхищения в том, кто не дает, а просто одалживает благо, или в том, кто платит за это не потому, что он хочет, а потому, что его заставляют это делать? Нет никакой чести в том, чтобы быть благодарным, если только неблагодарность не безопасна. Кроме того, всех судов едва ли было бы достаточно для действия этого одного закона. Кто бы не выступал в соответствии с ним? Против кого бы не были выдвинуты обвинения? ибо каждый превозносит свои собственные заслуги, каждый преувеличивает даже самые незначительные вещи, которыми он одарил другого. Кроме того, те вещи, которые составляют предмет судебного расследования, могут быть четко определены и не могут предоставлять неограниченную свободу действий судье; поэтому уважительное дело находится в лучшем положении, если оно рассматривается судьей, чем арбитром, потому что слова закона связывают судью и определяют определенные пределы, за которые он не может переходить, тогда как совесть арбитра свободна и не скована никакими правилами, так что он может либо давать, либо отнимать, и может принять свое решение не в соответствии с предписаниями закона и справедливости, а так, как ему могут подсказать его собственные добрые чувства или сострадание. Иск о неблагодарности не связал бы судью, но поставил бы его в положение автократа. Невозможно знать, в чем или насколько велика выгода; все, что было бы действительно важно, - это то, насколько снисходительно судья мог бы это истолковать. Ни один закон не определяет неблагодарного человека, часто, действительно, неблагодарным является тот, кто возвращает то, что он получил, а благодарным является тот, кто этого не вернул. Даже неопытный судья может отдать свой голос по некоторым вопросам; например, когда необходимо определить, было ли что-то сделано или не было, когда спор прекращается путем предоставления сторонами письменных обязательств или когда решение о сведении счетов принимается спорящими сторонами. Когда, однако, приходится гадать о мотивах, когда дела, по которым может принять решение только мудрость, передаются в суд, они не могут рассматриваться судьей, выбранным наугад из списка “избранных судей” [Сноска: см. “Античный закон” Смита, s. v.], который внес в список имущество и наследование состояния в конном спорте [Сноска: 400 000 сестерциев].
VIII. 
Следовательно, неблагодарность - это не только дело, непригодное для передачи в суд, но и ни один судья не может быть признан годным рассматривать его; и это вас не удивит, если вы проанализируете трудности любого, кто попытается привлечь человека к ответственности по такому обвинению. Один человек, возможно, отдал большую сумму денег, но он богат и не почувствовал бы этого; другой, возможно, отдал ее ценой всего своего наследства. Указанная сумма в каждом конкретном случае одинакова, но получаемая выгода разная. Добавьте еще один пример: предположим, что для выкупа должника из рабства один человек заплатил деньги из своих личных средств, в то время как другой человек заплатил ту же сумму, но должен был занять ее или просить милостыню и позволить возложить на себя большие обязательства перед кем-либо; поставили бы вы человека, который так легко отдал свое благо, в один ряд с тем, кто был вынужден сам получить благо, прежде чем он смог его отдать? Некоторые блага велики не из-за их количества, а из-за времени, в которое они даруются; полезно подарить поместье, плодородие которого может снизить цены на зерно, и полезно подарить буханку хлеба во время голода; полезно подарить провинции, через которые протекают обширные судоходные реки, и полезно, когда люди изнывают от жажды и едва могут дышать пересохшим горлом, показать им источник воды. Кто будет сравнивать эти случаи друг с другом или сопоставлять одно с другим? Трудно принять решение, когда необходимо учитывать не саму вещь, а ее значение; хотя то, что дается, одно и то же, но если оно дается при других обстоятельствах, оно имеет другую ценность. Человек мог оказать мне услугу, но неохотно; он мог жаловаться на то, что оказал ее; он мог смотреть на меня с большим высокомерием, чем обычно; он мог так медленно оказывать ее, что оказал бы мне большую услугу, если бы сразу отказался от нее. Как судья может оценить ценность этих вещей, когда слова, колебания или взгляды могут разрушить все его претензии на благодарность?
IX. 
Что, опять же, он мог сделать, видя, что некоторые вещи называются благами, потому что их чрезмерно жаждут, в то время как другие вообще не являются благами, согласно этой общепринятой оценке, но имеют еще большую ценность, хотя и не такую показную? Вы называете благом то, что человек был принят в члены могущественного города, что его зачислили в рыцари или что он защищает того, кого судят за его жизнь: что вы скажете о том, кто дает полезные советы? о том, кто удерживает вас, когда вы готовы ринуться на преступление? о том, кто выбивает меч из рук самоубийцы? о том, кто своей силой утешения возвращает к жизненным обязанностям того, кто был погружен в горе и стремился последовать за теми, кого он потерял? о том, кто сидит у постели больного и кто, когда здоровье и выздоровление зависят от того, чтобы улучить подходящий момент, вовремя подает пищу, стимулирует слабеющие вены вином или вызывает врача к умирающему? Кто может оценить ценность подобных услуг? кто может предложить нам сопоставить разные выгоды друг с другом? “Я подарил тебе дом”, - говорит один. Да, но я предупреждал вас, что ваш собственный дом обрушится вам на голову. “Я дал вам поместье”, - говорит он. Верно, но я дал вам доску, когда вы потерпели кораблекрушение. “Я сражался за тебя и получил раны за тебя”, - говорит другой. Но я спас тебе жизнь, сохранив молчание. Поскольку разные люди получают и возвращают пособие по-разному, трудно обеспечить их сбалансированность.
X.
Кроме того, не назначается день для выплаты пособия, как для получения взятых взаймы денег; следовательно, тот, кто еще не выплатил пособие, может сделать это позже: ибо скажите мне, пожалуйста, в течение какого времени человек должен быть признан неблагодарным? Величайшие блага не могут быть доказаны доказательствами; они часто таятся в безмолвном сознании только двух людей; должны ли мы ввести правило не раздавать благ без свидетелей? Далее, какое наказание мы должны назначить неблагодарным? должно ли оно быть единым для всех, хотя блага, которые они получили, различны? или наказание должно быть различным, большим или меньшим в зависимости от полученной каждым выгоды? Должны ли наши оценки ограничиваться денежными штрафами? что нам делать, видя, что в некоторых случаях даруемое благо - это жизнь, и вещи, которые дороже жизни? Какое наказание следует назначить неблагодарности за это? Одним благом меньше? Это было бы несправедливо. Тот, кто равен ей; смерть? Что может быть бесчеловечнее, чем заставить выгоду обернуться жестокостью?
XI. 
Можно возразить: “Родители обладают определенными привилегиями: они считаются освобожденными от действия обычных правил, и так же должно быть в случае с другими благотворительными лицами”. Более того, человечество придавало особую святость положению родителей, потому что было выгодно воспитывать детей, и людей приходилось соблазнять подвергаться тяжелому труду, поскольку результат их эксперимента был сомнительным. Никто не может сказать им, как говорят другим, кто дарует блага: “Выбери человека, которому ты даешь; ты должен винить только себя, если тебя обманут; помогай тем, кто этого заслуживает”. В воспитании детей ничто не зависит от суждения тех, кто их воспитывает; это вопрос надежды: следовательно, для того, чтобы люди были более охотно вовлечены в эту лотерею, было правильно, что им была предоставлена определенная власть; и поскольку молодежи полезно быть управляемой, мы поставили их родителей в положение домашних судей, под чьей опекой можно управлять их жизнью. Более того, положение родителей отличается от положения других благотворителей, поскольку то, что они раньше давали своим детям, не мешает им давать сейчас и в будущем; а также нет страха, что они будут ложно утверждать, что они давали: у других нужно спрашивать не только о том, получали ли они, но и о том, давали ли они; но добрые дела родителей не подлежат сомнению. Во-вторых, одно благо, даруемое родителями, одинаково для всех и может быть засчитано раз и навсегда; в то время как другие, которые они даруют, бывают различного рода, непохожи одно на другое, отличаясь друг от друга максимально широкими интервалами; следовательно, они не могут подпадать под действие какого-либо постоянного правила, поскольку было бы справедливее оставить их всех без вознаграждения, чем давать одинаковое вознаграждение всем.
XII. 
Некоторые блага дорого обходятся тем, кто их дает, некоторые представляют большую ценность для получателей, но ничего не стоят тем, кто их дает. Одни даруются друзьям, другие - незнакомцам: теперь, хотя то, что дается, остается тем же самым, все же оно становится больше, когда дается тому, с кем вы начинаете знакомиться благодаря тем благам, которые вы ранее даровали ему. Один человек может дать нам помощь, другой - отличия, третий - утешение. Вы можете встретить человека, который не считает ничего приятнее или важнее, чем иметь кого-то, кто спасет его от беды; вы также можете встретить человека, который предпочел бы, чтобы ему помогли занять высокое положение, а не обрести безопасность; в то время как некоторые считают себя в большем долгу перед теми, кто спасает их жизнь, чем перед теми, кто спасает их честь. Каждая из этих служб будет считаться более или менее важной, в зависимости от склонности нашего судьи к той или иной из них. Кроме того, я сам выбираю своих кредиторов, тогда как я часто получаю выгоду от тех, от кого я бы этого не хотел, а иногда на меня возлагают обязательства без моего ведома. Что вы будете делать в таком случае? Когда человек получил благо, неизвестное ему самому, и от которого, если бы он знал о нем, отказался бы получить, назовете ли вы его неблагодарным, если он не отплатит за него, как бы он его ни получил? Предположим, что кто-то оказал мне услугу, и что тот же самый человек впоследствии причинил мне какое-то зло; должен ли я быть связан его единственной щедростью терпеливо переносить любое зло, которое он может мне причинить, или это будет то же самое, как если бы я отплатил за это, потому что он сам последующей несправедливостью отменил свое собственное благо? Как бы в таком случае вы решили, что было важнее: подарок, который получил этот человек, или нанесенный ему вред? У меня не хватило бы времени, если бы я попытался обсудить все трудности, которые могут возникнуть.
XIII. 
Можно возразить, что “мы лишаем людей желания предоставлять блага, не поддерживая требования тех, кто был удостоен благодарности, и не наказывая тех, кто отказывается от них”. Но, с другой стороны, вы обнаружите, что люди были бы гораздо менее склонны получать блага, если бы, поступая таким образом, они подвергались опасности отстаивать свое дело в суде и испытывали больше трудностей с доказательством своей честности. Это законодательство также сделало бы нас менее склонными давать: ибо никто не желает давать тем, кто не желает получать, но тот, кого побуждает к добрым поступкам его собственная добрая природа и красота милосердия, будет давать еще более свободно тем, кто нуждается, не получая взамен ничего, если они сами не захотят. Если при оказании услуги мы тщательно защищены от убытков, это подрывает доверие к нам.
XIV. 
“Тогда выгоды будут меньше, но более подлинными: ну, а какой вред в том, чтобы запрещать людям давать безрассудно?” Даже те, у кого нет законодательства по этому вопросу, следуют этому правилу, согласно которому мы должны быть несколько осторожны в даянии и выборе тех, кому мы оказываем благосклонность. Размышляйте снова и снова, кому вы отдаете: у вас не будет никаких средств правовой защиты по закону, никаких средств принудительного возврата денег. Вы ошибаетесь, если полагаете, что судья поможет вам: ни один закон не возместит вам ущерб в полном объеме, вы должны заботиться только о чести получателя. Только так выгоды могут сохранить свое влияние, и только так они достойны восхищения: вы позорите их, если превращаете в предмет судебного разбирательства, “Плати, что должен” - это самая справедливая пословица; и она несет в себе санкцию всех наций; но в отношении льгот она наиболее постыдна. “Плати!” Как должен платить человек, который обязан своей жизнью, своим положением, своей безопасностью или своим разумом другому? Ни одно из величайших благ нельзя вернуть. “И все же, ” говорится, “ вы должны дать взамен им что-то равноценное”. Это как раз то, о чем я говорил: величие закона разрушается, если мы совершаем коммерческие сделки, приносящие нам выгоду. Нам не следует поощрять себя в алчности, в недовольстве или в ссорах; человеческий разум достаточно склонен к этому по своей природе. Насколько мы в состоянии, давайте проверим его и отсечем возможности, к которым он стремится.
XV. 
Если бы мы действительно могли убедить людей получить обратно деньги, которые они одолжили только у тех должников, которые готовы платить! хотелось бы, чтобы никакое соглашение никогда не связывало покупателя с продавцом и чтобы их интересы защищались не скрепленными печатями пактами и соглашениями, а скорее честью и чувством справедливости! Однако люди предпочитают то, что необходимо, тому, что действительно лучше, и предпочитают скорее заставлять своих кредиторов хранить им верность, чем верить в то, что они это сделают. С обеих сторон вызываются свидетели; один, привлекая брокеров, вносит в свои счета в качестве должников несколько имен вместо одного; другой не довольствуется юридическими формами вопросов и ответов, если только он не держит другую сторону за руку. Какое постыдное признание нечестности и порочности человечества! люди больше доверяют нашим печаткам, чем нашим намерениям. Для чего призваны эти респектабельные люди? для чего они ставят свои печати? это делается для того, чтобы заемщик не мог отрицать, что он получил то, что получил. Я полагаю, вы считаете этих людей выше взяток, сторонниками истины: что ж, этим самым людям не будут доверены деньги иначе, как на тех же условиях. Не было бы тогда более почетно быть обманутым кем-то, чем подозревать всех людей в нечестности? Чтобы восполнить меру скупости, не хватает только одного: чтобы мы не отдавали никакого блага без поручительства. Помогать, быть полезным - это часть щедрого и благородного ума; тот, кто дает, действует как бог, тот, кто требует расплаты, действует как ростовщик. Почему же тогда, пытаясь защитить права первого класса, мы должны низводить их до уровня самых низменных представителей человечества?
XVI. 
“Еще больше людей, ” утверждает наш оппонент, “ будут неблагодарными, если не будет юридического средства защиты от неблагодарности”. Нет, меньше, потому что тогда блага будут дароваться с большей разборчивостью, во-вторых, нежелательно, чтобы публично стало известно, сколько есть неблагодарных людей: ибо количество грешников снимет позор греха, и поношение, которое относится ко всем людям, перестанет быть бесчестным. Стыдится ли какая-нибудь женщина того, что она разведена, теперь, когда некоторые знатные дамы считают годы своей жизни не по числу консулов, а по числу своих мужей, теперь, когда они покидают свои дома, чтобы выйти замуж за других, и выходят замуж только для того, чтобы развестись? Развода боялись только до тех пор, пока он был необычным; теперь, когда ни одна газета не выходит без него, женщины учатся делать то, о чем они так много слышат. Может ли кто-нибудь стыдиться прелюбодеяния теперь, когда дело дошло до того, что ни одна женщина вообще не держит мужа, если только это не для того, чтобы досадить своему любовнику? Целомудрие просто подразумевает уродство. Где вы найдете женщину настолько низменную, настолько отталкивающую, чтобы довольствоваться одной парой любовников, не заводя по одному на каждый час дня; и дня недостаточно для всех них, если только она не проветрилась на территории одного и не провела ночь с другим. Женщина непривлекательна и старомодна, если она не знает, что “прелюбодеяние с одним любовником - это фиктивный брак”. Точно так же, как всякий стыд за эти пороки исчез с тех пор, как сам порок стал так широко распространен, так и если вы заставите неблагодарных начать подсчитывать их количество, вы одновременно увеличите их число и дадите им возможность быть неблагодарными с большей безнаказанностью.
XVII. 
“ И что же тогда? неужели неблагодарный человек останется безнаказанным? За что же тогда, отвечаю я, нам наказывать непокорных, злобных, корыстолюбивых, своевольных и жестоких? Вы воображаете, что те вещи, которые вызывают отвращение, не наказываются, или вы полагаете, что любое наказание больше, чем ненависть всех людей? Это наказание - не осмеливаться получать от кого-либо пользу, не осмеливаться одаривать кого-либо, быть или воображать, что ты привлекаешь внимание всех мужчин, и терять всякую оценку столь превосходного и приятного дела. Называете ли вы несчастным человека, потерявшего зрение или чей слух был ослаблен болезнью, и не называете ли вы несчастным того, кто утратил способность чувствовать пользу? Он боится богов, свидетелей всякой неблагодарности; его мучает мысль о благе, которым он злоупотребил, и, в конце концов, он достаточно наказан этим великим наказанием, что, как я уже говорил ранее, он не может наслаждаться плодами этого самого восхитительного деяния. С другой стороны, тот, кто получает удовольствие от получения блага, наслаждается неизменным и непрерывным счастьем, которое он черпает из уважения не к данной вещи, а к намерению дающего. Благодеяние доставляет вечную радость благодарному человеку, но радует неблагодарного лишь на мгновение. Можно ли сравнивать жизни таких людей, видя, что один печален и мрачен — каким естественно должен быть отрицатель своих долгов и мошенник, человек, который не оказывает своим родителям, нянькам или учителям должного почета, - в то время как другой радостен, жизнерадостен, выжидающий возможности доказать свою благодарность и получающий большое удовольствие от самого этого состояния ума? Такой человек не желает становиться банкротом, а только получить самую полную и обильную отдачу за блага, и это не только родителям и друзьям, но и более скромным людям; ибо даже если он получает благо от своего собственного раба, он думает не о том, от кого он его получает, а о том, что он получает.
XVIII. 
Однако Гекатон и некоторые другие авторы сомневались в том, может ли раб принести пользу своему хозяину. Некоторые проводят различие между благами, обязанностями и услугами, называя те вещи благами, которые дарует незнакомец, то есть тот, кто мог бы без вины отказаться от них, в то время как обязанности выполняют наши дети, наши жены и те, кого родственные связи побуждают и приказывают оказывать нам помощь; и, в—третьих, услуги выполняют рабы, положение которых таково, что ничто из того, что они делают для своего хозяина, не может дать им никаких прав на него ....
Кроме того, тот, кто утверждает, что раб иногда не приносит пользы своему хозяину, ничего не знает о правах человека; ибо вопрос не в том, каково положение в жизни дающего, а в том, каковы его намерения. Путь добродетели ни для кого не закрыт, он открыт для всех; он допускает и приглашает всех, будь то свободнорожденные люди, рабы или вольноотпущенники, короли или изгнанники; он не требует наличия семьи или собственности, он довольствуется простым человеком. На что, в самом деле, мы должны были бы положиться в защите от внезапных несчастий, что благородный ум мог бы пообещать себе сохранить непоколебимым, если бы добродетель могла быть утрачена вместе с процветанием? Если раб не может принести пользу своему хозяину, то ни один подданный не может принести пользу своему королю и ни один солдат своему генералу; ибо до тех пор, пока человек подчиняется высшей власти, форма власти не может иметь значения. Если главная сила или страх смерти и пыток могут помешать рабу получить какие-либо права на благодарность своего хозяина, они также помешают подданным короля или солдатам генерала сделать это, поскольку то же самое может случиться с любым из этих классов людей, хотя и под разными именами.
И все же люди даруют блага своим царям и своим генералам; следовательно, рабы могут даровать блага своим хозяевам. Раб может быть справедливым, храбрым, великодушным; поэтому он может приносить пользу, ибо это тоже часть добродетельного человека. То, что рабы могут приносить пользу своим хозяевам, настолько верно, что хозяева часто были обязаны им своей жизнью.
XIX. 
Нет никаких сомнений в том, что раб может принести пользу кому угодно; почему же тогда не своему хозяину? “Потому что, ” утверждается, - он не может стать кредитором своего хозяина, если тот дает ему деньги. Если это не так, он ежедневно накладывает на своего хозяина обязательства по отношению к нему; он сопровождает его в путешествии, он ухаживает за ним во время болезни, он усердно работает над возделыванием своего поместья; и все же все это, что можно было бы назвать пользой, если бы это делал для нас кто-то другой, называется просто службой, когда это делает раб. Благо — это то, что дарует тот, у кого есть возможность отказаться от него: "теперь раб не имеет права отказаться, так что он не предоставляет нам свою помощь, но подчиняется нашим приказам и не может похвастаться тем, что сделал то, что он не мог оставить незавершенным”. Даже при этих условиях я одержу победу и поставлю раба в такое положение, что для многих целей он будет свободен; а пока скажите мне, если я приведу вам пример раба, сражающегося за безопасность своего хозяина, не считаясь с самим собой, пронзенного насквозь ранами, но тратящего последние капли своей крови и выигрывающего время для своего хозяина, чтобы спастись, пожертвовав своей жизнью, скажете ли вы, что этот человек не оказал помощи своему хозяину, потому что он был рабом? Если я приведу пример человека, которого нельзя было подкупить, чтобы он выдал секреты своего господина, никакими предложениями тирана, которого не устрашали никакие угрозы и не подавляли никакие пытки, но который, насколько он был в состоянии, навел своих допрашивающих на ложный след и заплатил за свою верность своей жизнью, скажете ли вы, что этот человек не принес пользы своему господину, потому что он был рабом? Подумайте, скорее, не является ли пример добродетели в рабе тем более великим, что он встречается реже, чем у свободных людей, и не тем ли более отрадно, что, хотя быть командующим отвратительно, а всякое подчинение авторитету утомительно, все же в некоторых частных случаях любовь к хозяину была более сильной, чем общая неприязнь людей к рабству. Следовательно, благо не перестает быть благом из-за того, что его дарует раб, но тем более велико из-за этого, потому что даже рабство не могло удержать его от его дарования.
XX. 
Ошибочно воображать, что рабство пронизывает все существо человека; лучшая его часть свободна от него: тело действительно подчинено и находится во власти хозяина, но разум независим и действительно настолько свободен и необуздан, что даже эта телесная тюрьма, в которой он ограничен, не позволяет ему следовать своим собственным импульсам, вынашивать гигантские замыслы и парить в бесконечности в сопровождении всего небесного воинства. Следовательно, это всего лишь тело, которое несчастье передает хозяину и которое он покупает и продает; эта внутренняя часть не может быть передана как движимое имущество. Что бы ни вытекало из этого, это бесплатно; на самом деле, нам не позволено приказывать делать все, и рабы не обязаны повиноваться нам во всем; они не будут выполнять предательские приказы или протягивать руки к преступлению.
XXI. 
Есть некоторые вещи, которые закон ни предписывает, ни запрещает; именно в них раб находит средства для получения благ. Пока мы получаем только то, что обычно требуется от раба, это просто услуга; когда дается больше, чем раб должен нам дать, это благо; как только то, что он делает, начинает вызывать привязанность друга, это уже нельзя назвать услугой. Есть определенные вещи, которыми хозяин обязан обеспечить своего раба, такие как еда и одежда; никто не называет это благом; но предположим, что он потакает своему рабу, воспитывает его выше своего положения, обучает его искусствам, которым обучаются свободнорожденные люди, - это благо. Обратное верно в случае с рабом; все, что выходит за рамки обязанностей раба, что делается по его собственной воле, а не в соответствии с приказами, является благом, при условии, что оно имеет достаточную важность, чтобы называться таким именем, если его дарует любой другой человек.
XXII. 
Хрисиппу было приятно определять раба как “пожизненного наемника”. Точно так же, как наемник приносит пользу, когда он делает больше, чем обещал, так и когда любовь раба к своему хозяину возвышает его над своим положением и побуждает совершить что—то благородное - что-то, что было бы честью даже для людей, более удачливых по рождению, — он превосходит надежды своего хозяина и является благом, которое можно найти в доме. Считаете ли вы справедливым, что мы должны сердиться на наших рабов, когда они выполняют меньше своего долга, и что мы не должны быть благодарны им, когда они делают больше? Вы хотите знать, когда их услуга не приносит пользы? Когда можно задать вопрос: “Что, если бы он отказался это делать?” Когда он делает то, от чего мог бы отказаться, мы должны восхвалять его добрую волю. Польза и зло противоположны; раб может принести пользу своему хозяину, если он может получить зло от своего хозяина. Теперь был назначен чиновник для рассмотрения жалоб на зло, причиняемое хозяевами своим рабам, в обязанности которого входит обуздывать жестокость и похоть или алчность в обеспечении их всем необходимым для жизни. Что же тогда следует? Получает ли господин благо от своего раба? нет, скорее, один человек получает его от другого. Наконец, он сделал все, что было в его силах; он даровал благо своему господину; в вашей власти получить или не получить его от раба. И все же, кто настолько возвышен, что удача может не заставить его нуждаться в помощи даже самого низкого человека?
XXIII. 
Теперь я приведу ряд примеров преимуществ, не все из которых похожи друг на друга, некоторые даже противоречат друг другу. Некоторые рабы подарили своему хозяину жизнь, некоторые смерть; спасли его, когда он погибал, или, как будто этого было недостаточно, спасли его своей собственной смертью; другие помогли своему хозяину умереть, некоторые спасли ему жизнь хитростью. Клавдий Квадригарий сообщает нам в восемнадцатой книге своих “Анналов", что, когда Грумент был осажден и оказался в самом стесненном положении, два раба перешли на сторону врага и оказали ценную услугу. Впоследствии, когда город был взят и победители дико бросились врассыпную, они побежали впереди всех по улицам, которые они хорошо знали, к дому, в котором они были рабынями, и погнали перед собой свою госпожу; когда их спросили, кто она такая, они ответили, что она была их госпожой, причем самой жестокой, и что они уводили ее для наказания. Они вывели ее за стены и скрывали с величайшей тщательностью, пока не окончилось сражение; затем, когда солдаты, удовлетворенные разграблением города, быстро вернулись к римским нравам, они также вернулись к своим соотечественникам и сами вернули им свою госпожу. Она освободила каждого из них на месте и не постыдилась получить свою жизнь от мужчин, над которыми она имела власть над жизнью и смертью. Действительно, она могла бы особенно поздравить себя с этим; ибо, если бы она была спасена иначе, она получила бы просто обычное и избитое проявление доброты, тогда как, будучи спасенной такой, какой она была, она стала славной легендой и примером для двух городов. В суматохе захваченного города, когда каждый думал только о своей безопасности, все покинули его, кроме этих дезертиров; но они, чтобы доказать, каковы были их намерения при осуществлении этого дезертирства, снова перешли от победителей к пленным, надев маски неестественных убийц.
Они думали — и это была самая большая часть услуги, которую они оказывали, — что они были довольны тем, что сделали вид, будто убили свою госпожу, если таким образом их госпожу можно было спасти от убийства. Поверьте мне, это не признак рабской души - покупать благородный поступок за видимость преступления.
Когда Веттия, претора Марсов, вели к римскому военачальнику, его раб выхватил меч у солдата, который тащил его за собой, и первым убил своего господина. Затем он сказал: “Теперь мне пора подумать о себе; я уже освободил своего хозяина”, - и с этими словами пронзил себя одним ударом. Можете ли вы рассказать мне о ком-нибудь, кто спас своего хозяина более славно?
XXIV. 
Когда Цезарь осаждал Корфиниум, Домиций, который был заперт в городе, приказал своему рабу, который также был врачом, дать ему яд. Заметив нерешительность мужчины, он сказал: “Почему вы медлите, как будто все дело было в вашей власти? Я прошу смерти с оружием в руках”. Тогда раб согласился и дал ему выпить безвредное снадобье. Когда Домиций заснул, выпив это, раб подошел к своему сыну и сказал: “Прикажи держать меня под стражей, пока ты не узнаешь из результата, давал ли я твоему отцу яд или нет”. Домиций выжил, и Цезарь спас ему жизнь; но его раб спас ее раньше.
XXV. 
Во время гражданской войны раб спрятал своего господина, который был объявлен вне закона, надел его кольца и одежду, встретился с солдатами, которые искали его, и, заявив, что не опустится до того, чтобы умолять их не выполнять их приказы, подставил свою шею под их мечи. Какой благородный дух проявляет раб, готовый умереть за своего господина в то время, когда мало кто был достаточно верен, чтобы желать своему господину жизни! быть добрым, когда государство было жестоким, верным, когда оно было вероломным! жаждать награды в виде верности, даже если это была смерть, в то время, когда за предательство предлагались такие богатые награды!
XXVI. 
Я не буду останавливаться на примерах, которые дает нам наш век. В царствование Тиберия Цезаря царило обычное и почти повсеместное увлечение доносительством, которое было более разорительным для граждан Рима, чем вся гражданская война; о разговорах пьяниц, откровенности шутов одинаково сообщалось правительству; ничто не было безопасно; использовались все возможности для жестокого наказания, и люди больше не ждали известий о судьбе обвиняемых, поскольку это всегда было одно и то же. Некто Павел из преторианской гвардии был на приеме с портретом Тиберия Цезаря, рельефно выгравированным на драгоценном камне. С моей стороны было бы абсурдно ходить вокруг да около в поисках какого-нибудь деликатного способа объяснить, что он взял ночной горшок, действие, которое сразу же заметил Маро, один из самых известных доносчиков того времени и раб человека, который вот-вот должен был попасть в ловушку, который снял кольцо с пальца своего пьяного хозяина. Когда Маро призвал гостей в свидетели того, что Павел обесчестил портрет императора, и уже составлял обвинительный акт, раб показал кольцо на своем собственном пальце. Такой человек заслуживает называться рабом не больше, чем Маро заслуживал называться гостем.
XXVII. 
В царствование Августа собственные слова людей еще не могли разрушить их, но иногда они приводили их к неприятностям. Сенатор по имени Руф во время обеда выразил надежду, что Цезарь не вернется целым и невредимым из путешествия, к которому он готовился, и добавил, что все быки и телята желают того же. Некоторые из присутствующих внимательно обратили внимание на эти слова. На рассвете раб, стоявший у его ног во время обеда, рассказал ему, что он наговорил в свои чашки, и убедил его первым пойти к цезарю и донести на себя. Руф последовал этому совету, встретил Цезаря, когда тот спускался на форум, и, поклявшись, что накануне он был не в своем уме, помолился, чтобы сказанное им пало на его собственную голову и голову его детей; затем он умолял Цезаря простить его и вернуть ему расположение. Когда Цезарь сказал, что сделает это, он добавил: “Никто не поверит, что ты вернул мне мое расположение, если ты не подаришь мне что-нибудь”; и он попросил и получил такую большую сумму денег, что это был бы подарок, которым нельзя было пренебречь, даже если бы его преподнес не оскорбленный принц. Цезарь добавил: “В будущем я позабочусь о том, чтобы никогда не ссориться с тобой, ради себя самого”. Цезарь поступил благородно, простив его, проявив не только великодушие, но и снисходительность; никто не может слушать этот анекдот, не похвалив Цезаря, но сначала он должен похвалить раба. Вам не нужно ждать, пока я скажу вам, что раб, оказавший своему хозяину эту услугу, был освобожден; однако его хозяин сделал это не просто так, ибо Цезарь уже заплатил ему цену за свободу раба.
XXVIII. 
После стольких примеров можем ли мы сомневаться в том, что хозяин иногда может получать выгоду от раба? Почему личность дающего должна отвлекать от того, что он дает? почему бы подарку не увеличить славу дарителя? Все люди происходят из одного и того же первоначального рода; никто не рождается лучше другого, за исключением тех случаев, когда его нрав благороднее и лучше подходит для совершения добрых поступков. Те, кто развешивает портреты своих предков в своих залах и развешивает у входа в свои дома подробно составленную родословную своей семьи со множеством сложных побочных ответвлений, разве они не пользуются скорее дурной славой, чем благородством? Вселенная является единственным родителем всех, независимо от того, ведут ли они свое происхождение от этого первоисточника через славную или подлую линию предков. Не обманывайтесь, когда люди, подсчитывающие свою генеалогию, везде, где недостает прославленного имени, подсовывают вместо него имя бога. Вам не нужно никого презирать, даже если он носит заурядное имя и мало чем обязан судьбе. Независимо от того, были ли ваши непосредственные предки вольноотпущенниками, рабами или иностранцами, смело воспряните духом и перепрыгните через любые преграды вашей родословной; у ее истоков вас ждет благородное происхождение. Почему наша гордыня должна раздувать нас до такой степени, что мы считаем ниже своего достоинства получать блага от рабов и думаем только об их положении, забывая об их добрых делах? Ты, раб похоти, чревоугодия, блудница, нет, которой блудницы владеют как общим имуществом, можешь ли ты назвать рабом кого-либо другого? Называть человека рабом? почему, я прошу вас, куда вас торопят те носильщики, которые несут ваши носилки? куда несут вас эти люди в элегантных, военного вида плащах? разве это не к двери какого-нибудь привратника или в сады кого-нибудь, у кого нет даже подчиненной должности? и тогда ты, считающий приветствие чужого раба выгодой, заявляешь, что не можешь получить выгоду от своего собственного раба. Что за непоследовательность в этом? В то же время вы презираете рабов и заискиваете перед ними, вы надменны и жестоки дома, в то время как на улице вы кротки, и вас презирают так же сильно, как вы презираете своих рабов; ибо никто не унижает себя ниже, чем те, кто бессовестно важничает, и не готов топтать других больше, чем те, кто научился наносить оскорбления, претерпев их.
XXIX. 
Я счел своим долгом сказать это, чтобы сокрушить высокомерие людей, которые сами находятся во власти фортуны, и заявить о праве даровать пособие рабам, чтобы я мог заявить о нем и сыновьям. Возникает вопрос, смогут ли дети когда-нибудь даровать своим родителям больше благ, чем те, которые они получили от них.
Само собой разумеется, что многие сыновья становятся более великими и могущественными, чем их родители, а также что они лучшие мужчины. Если это правда, они могут преподнести своим отцам лучшие подарки, чем те получили от них самих, видя, что их состояние и добродушие в равной степени больше, чем у их отца. “Все, что отец получает от своего сына, ” будет настаивать наш оппонент, - в любом случае должно быть меньше того, что сын получил от него, потому что сын обязан своему отцу самой способностью отдавать. Поэтому отец никогда не может быть превзойден в даровании благ, потому что благо, которое превосходит его собственное, действительно принадлежит ему ”. Я отвечаю, что некоторые вещи берут свое первоначальное начало от других, но все же они больше, чем эти другие; и вещь может быть больше, чем та, из которой она возникла, хотя без этой вещи она никогда не смогла бы стать такой великой. Все вещи значительно перерастают свои истоки. Семена - это причины всех вещей, и все же они являются наименьшей частью того, что они производят. Посмотрите на Рейн, или Евфрат, или любые другие знаменитые реки; насколько они малы, если смотреть на них только с того места, откуда они берут начало? по мере продвижения они приобретают все, что делает их ужасными и прославленными. Посмотрите на деревья, которые самые высокие, если учесть их высоту, и самые широкие, если посмотреть на их толщину и раскид ветвей; по сравнению со всем этим, насколько малая их часть содержится в тонких волокнах корня? Но вырви их корни, и больше не возникнет рощ, и великие горы не будут покрыты деревьями. Храмы и города поддерживаются своими фундаментами; однако то, что заложено в основу всего здания, находится вне поля зрения. Так же обстоит дело и в других вопросах; последующее величие вещи всегда затмевает ее происхождение. Я никогда бы ничего не получил, не получив предварительно блага существования от своих родителей; однако из этого не следует, что все, что я получаю, меньше того, без чего я не смог бы этого получить. Если бы моя няня не кормила меня, когда я был ребенком, я не смог бы руководить ни одним из тех предприятий, которыми я занимаюсь сейчас, как головой, так и руками, и я никогда не получил бы той славы, которая принадлежит моим трудам как в мирное, так и в военное время; стали бы вы по этому поводу утверждать, что услуги няни были более ценными, чем самые важные предприятия? И все же, разве няня не так же важна, как отец, поскольку без пользы, которую я получил от каждого из них в равной степени, я был бы в равной степени неспособен чего-либо добиться? Если всем, что я сейчас могу сделать, я обязан своему первоначальному началу, я не могу рассматривать своего отца или деда как это первоначальное начало; всегда будет источник дальше, из которого вытекает следующий источник ниже. И все же никто не станет спорить, что я в большем долгу перед неизвестными и забытыми предками, чем перед моим отцом; хотя на самом деле я в большем долгу перед ними, если я в долгу перед своими предками за то, что мой отец породил меня.
ХХХ.
“Все, что я даровал своему отцу, - говорит мой оппонент, - каким бы великим оно ни было, все же менее ценно, чем то, что мой отец даровал мне, потому что, если бы он не породил меня, этого вообще никогда не могло бы существовать”. Исходя из этого, если человек исцелил моего отца во время болезни и в момент смерти, я не смогу дать ему ничего, эквивалентного тому, что я получил от него; ибо, если бы мой отец не был исцелен, он не смог бы зачать меня. И все же подумайте, не будет ли ближе к истине считать все, что я могу сделать, и все, что я уже сделал, своим, благодаря моим собственным силам и моей собственной воле? Подумайте, что представляет собой сам по себе факт моего рождения; вы увидите, что это незначительный вопрос, исход которого сомнителен, и что он может в равной степени привести как к добру, так и ко злу; без сомнения, это первый шаг ко всему, но из-за того, что он первый, он не является по этой причине более важным, чем все остальные. Предположим, что я спас жизнь моего отца, возвысил его до высочайших почестей и сделал главным человеком в его городе, что я не просто прославил его своими собственными деяниями, но и предоставил ему самому возможность совершать великие подвиги, которые одновременно важны, легки и безопасны, а также славны; что я наделил его должностями, богатством и всем тем, что привлекает умы людей; и все же, даже когда я превосходлю всех остальных, я ниже его. Теперь, если вы скажете: “Ты обязан своему отцу способностью делать все это”, я отвечу: “Совершенно верно, если для того, чтобы делать все это, необходимо только родиться; но если жизнь - всего лишь неважный фактор в искусстве жить хорошо, и если ты даровал мне только то, что у меня есть общего с дикими зверями, мельчайшими и некоторыми из самых отвратительных созданий, не претендуй на то, что не появилось на свет вследствие дарованных тобой благ, даже если это не могло бы появиться на свет без них”.
XXXI. 
Предположи, отец, что я спас тебе жизнь в обмен на жизнь, которую я получил от тебя: и в этом случае я превзошел твое благо, потому что я дал жизнь тому, кто понимает, что я сделал, и потому что я понимал, что я делал, поскольку я отдал тебе твою жизнь не ради собственного удовольствия; ибо точно так же, как менее страшно умереть, не успев испугаться смерти, так и сохранить свою жизнь - гораздо большее благо, чем получить ее. Я дал жизнь тому, кто сразу же насладится ею, ты дал ее тому, кто не знал, будет ли он когда-нибудь жить; Я дал жизнь тому, кто боялся смерти, твой дар жизни просто позволяет мне умереть; Я дал тебе жизнь полную, совершенную; ты породил меня без разума, обузой для других. Вы хотите знать, насколько далеко от блага было давать жизнь в таких условиях? Вам следовало разоблачить меня еще ребенком, потому что вы причинили мне зло, произведя меня на свет. Какой вывод я делаю из этого? Что совместное проживание отца и матери является наименьшим благом для их ребенка, если, вдобавок, это проявление доброты не будет продолжено другими людьми и подтверждено другими службами. Жить не хорошо, а жить хорошо. “Но, ” скажете вы, - я действительно живу хорошо”. Верно, но я мог бы жить плохо, так что твоя роль во мне заключается только в том, что я живу. Если вы приписываете себе заслугу за то, что подарили мне простую жизнь, голую и беспомощную, и хвастаетесь этим как великим благом, подумайте, что эта ваша приписываемая заслуга за то, что вы подарили мне, - это благо, которым я обладаю вместе с мухами и червями. Далее, если я скажу не более того, что я посвятил себя благородным занятиям и направил ход своей жизни по пути праведности, тогда вы получили от своего блага больше, чем отдали; ибо вы отдали меня самому себе, невежественному и необразованному, а я вернул вам сына, такого, какого вы хотели бы иметь.
XXXII. 
Мой отец поддерживал меня. Если я отплачу за эту доброту, я дам ему больше, чем получил сам, потому что он имеет удовольствие не только от того, что его поддерживают, но и от того, что его поддерживает сын, и получает больше удовольствия от моей сыновней преданности, чем от самой еды, тогда как еда, которую он мне давал, просто воздействовала на мой организм. Что? если какой-либо человек поднимается так высоко, что прославляется среди народов своим красноречием, справедливостью или военным искусством, если большая часть блеска его славы проливается и на его отца и своим ясным светом рассеивает мрак его рождения, разве такой человек не приносит неоценимую пользу своим родителям? Слышал ли кто-нибудь об Аристо и Грилле, кроме как от Ксенофонта и Платона, их сыновей? Сократ хранит память о Софрониске. Потребовалось бы много времени, чтобы перечислить других мужчин, чьи имена сохранились только по той причине, что замечательные качества их сыновей передали их потомкам. Даровал ли отец Марка Агриппы, о котором ничего не было известно даже после того, как Агриппа прославился, большее благо своему сыну, или же то большее, что даровал Агриппа своему отцу, когда он снискал уникальную в анналах войны славу военно-морской короны и когда он возвел в Риме так много огромных зданий, которые не только превзошли все прежнее величие, но и с тех пор не были превзойдены никем? Принес ли Октавий большую пользу своему сыну или император Август его отцу, который был скрыт вмешательством приемного отца? Какую радость испытал бы он, если бы после подавления гражданской войны увидел, что его сын управляет государством в мире и безопасности? Он не распознал бы того добра, которое сам же даровал, и вряд ли поверил бы, оглядываясь назад на себя, что в его доме мог родиться такой великий человек. Почему я должен продолжать говорить о других, которые сейчас были бы забыты, если бы слава их сыновей не подняла их из безвестности и не сохранила их в свете до сего дня? Далее, поскольку мы рассматриваем не то, какой сын мог вернуть своему отцу больше благ, чем он получил от него, а то, может ли сын вернуть своему отцу больше благ, даже если примеров, которые я привел, недостаточно, и такие блага не перевешивают благ, дарованных родителями, если возраст не повлиял. реальный пример, и все же в природе вещей нет ничего невозможного. Хотя ни одно одиночное действие не может перевесить заслуги родителя, тем не менее многие подобные действия, объединенные одним сыном, могут перевесить это.
XXXIII. 
Сципион, которому не исполнилось и семнадцати лет, участвовал в битве среди врагов и спас жизнь своему отцу. Разве было недостаточно того, что ради того, чтобы добраться до своего отца, он презрел столько опасностей, когда они сильнее всего обрушивались на величайших полководцев, что он, новичок в своем первом сражении, преодолел столько препятствий, перешагнул через тела стольких солдат-ветеранов и проявил силу и мужество не по годам? Добавьте к этому, что он также защищал своего отца в суде и спас его от заговора его могущественных врагов, что он возложил на него второе и третье консульство и другие должности, которых жаждали даже консулы, что, когда его отец был беден, он даровал ему добычу, которую тот добыл по военному разрешению, и что он сделал его богатым за счет добычи врага, что является величайшей честью для солдата. Если даже это не возместило его долг, добавьте к этому, что он заставил его постоянно работать в управлении провинциями и в особых командованиях, добавьте, что после того, как он разрушил величайшие города и стал, не имея соперника ни на востоке, ни на западе, признанным защитником и вторым основателем Римской империи, он даровал тому, кто уже был благородного происхождения, более высокий титул “отца Сципиона”; можем ли мы сомневаться, что обычные выгоды его происхождения были превзойдены его образцовым поведением и доблестью, которая была одновременно славой и защитой его страны ? Далее, если этого недостаточно, предположим, что сын должен был спасти своего отца от пыток или подвергнуться им вместо него. Вы можете предположить, что польза, возвращенная сыном, сколь угодно велика, тогда как подарок, который он получил от своего отца, был только одного рода, легко исполнялся и доставлял удовольствие дарителю; что он обязательно должен был подарить то же самое многим другим, даже тем, кому он не знал, что он это подарил, что у него был партнер в этом, и что он имел в виду закон, патриотизм, награды, которыми государство награждает отцов семейств, содержание своего дома и семьи: все, а не того, кому он отдавал жизнь. Что? предположим, что кто-то изучал философию и преподавал ее своему отцу, можно ли больше оспаривать тот факт, что сын дал ему нечто большее, чем он получил от него, вернув своему отцу счастливую жизнь, тогда как он получил от него просто жизнь?
XXXIV. 
“Но, ” говорит наш оппонент, - что бы ты ни делал, что бы ты ни мог дать своему отцу, это часть его блага, дарованного тебе”. Так что благодаря моему учителю я стал опытным в гуманитарных науках; и все же мы переходим от тех, кто научил нас им, во всяком случае, от тех, кто научил нас алфавиту; и хотя никто не может чему-либо научиться без них, все же из этого не следует, что, какого бы успеха человек ни достиг впоследствии, он все равно уступает этим учителям. Существует большая разница между началом вещи и ее окончательным развитием; начало не равно вещи в ее наивысшем проявлении просто на том основании, что без начала она никогда не смогла бы стать такой великой.
XXXV. 
Теперь пришло время мне предложить кое-что, так сказать, от себя лично. До тех пор, пока есть что-то лучшее, чем благо, которое дарует человек, его могут превзойти. Отец дает жизнь своему сыну; есть что-то лучшее, чем жизнь; поэтому отец может быть превзойден, потому что есть что-то лучшее, чем то благо, которое он даровал. Более того, тот, кто отдал кому-либо свою жизнь, если он не раз спасал его от смертельной опасности, получил большее благо, чем он сам даровал. Итак, отец дал жизнь своему сыну: следовательно, если его сын не раз спасал его от опасности, он может получить большее благо, чем он дал. Выгода становится больше для получателя пропорционально его потребности в ней. Теперь тот, кто жив, нуждается в жизни больше, чем тот, кто не родился, видя, что такой человек вообще не может ни в чем нуждаться; следовательно, отец, если его жизнь спасена его сыном, получает большее благо, чем его сын получил от него, родившись. Сказано: “Блага, даруемые отцами, не могут превзойти те, которые возвращают их сыновья”. Почему? “Потому что сын получил жизнь от своего отца, и если бы он ее не получил, он вообще не смог бы вернуть никаких благ”. У отца есть это общее со всеми теми, кто отдал кому-либо свою жизнь; невозможно, чтобы эти люди смогли вернуть долг, если бы они не получили свою жизнь. Тогда, я полагаю, нельзя переплатить свой долг врачу, потому что врач дает жизнь так же хорошо, как отец; или моряку, который спас нас во время кораблекрушения? И все же блага, даруемые этими и всеми другими, кто каким бы то ни было образом дает нам жизнь, могут быть превзойдены: следовательно, можно превзойти блага наших отцов. Если кто-либо дарует мне благо, требующее помощи благ от многих других людей, тогда как я даю ему то, для чего не требуется ничьей помощи, я дал больше, чем получил; теперь отец дал своему сыну жизнь, которая без многих вспомогательных средств для ее сохранения погибла бы; тогда как сын, если он дает жизнь своему отцу, дает ему жизнь, которая не требует никакой помощи, чтобы сделать ее продолжительной; следовательно, отец, получающий жизнь от своего сына, получает большее благо, чем он сам даровал своему сыну.
XXXVI. 
Эти соображения не уничтожают должного уважения к родителям и не заставляют детей вести себя с ними хуже, нет, лучше; ибо добродетель от природы честолюбива и желает превзойти тех, кто стоит перед ней. Сыновнее благочестие будет тем более сильным, если, возвращая отцовские блага, оно может надеяться превзойти их; и это не будет противоречить воле или удовольствию отца, поскольку во многих состязаниях нам выгодно быть превзойденными. Почему этот конкурс стал таким желанным? Почему это такое счастье для родителей, что они признаются, что превзошли себя в благах, дарованных их детьми? Если мы не решим этот вопрос таким образом, мы дадим детям оправдание и лишим их желания возвращать свой долг, тогда как мы должны подстегивать их, говоря: “Благородные юноши, обратите на это свое внимание! Вам предлагается принять участие в честном споре между родителями и детьми относительно того, какая сторона получила больше, чем отдала. Ваши отцы не обязательно побеждали в тот день потому, что они были первыми на поле боя: только наберитесь мужества, как вам подобает, и не отказывайтесь от состязания; вы победите, если захотите этого. В этой благородной войне у вас не будет недостатка в лидерах, которые будут поощрять вас совершать поступки, подобные их собственным, и прикажут вам следовать по их стопам по пути, которым до сих пор часто одерживались победы над родителями ”.
XXXVII. 
Эней победил своего отца добрыми делами, ибо он сам был для него всего лишь легкой и безопасной ношей, когда он был ребенком, и все же он пронес своего отца, отяжелевшего от старости, сквозь ряды врага и рушащийся город, который падал вокруг него, хотя набожный старик, державший в руках священные изображения и домашних богов, давил на него сильнее, чем его собственный вес; тем не менее (чего не может достичь сыновнее благочестие!) Эней благополучно пронес его через пылающий город и поместил в безопасное место, чтобы ему поклонялись как одному из основателей Римской империи. Эти сицилийские юноши превзошли своих родителей, которых они увезли целыми и невредимыми, когда Этна, придя в необычайную ярость, предала огню города и поля на большей части острова. Считается, что костры расступились, и пламя отступило с обеих сторон, чтобы оставить проход для этих молодых людей, которые, безусловно, заслуживали того, чтобы выполнить свою смелую задачу в безопасности. Антигон превзошел своего отца, когда, победив врага в великой битве, передал ему ее плоды и передал ему Кипрскую империю. Это и есть истинное царствование - выбирать не быть королем, когда ты мог бы. Манлий победил своего отца, властного [Примечание: есть намек на фамилию как отца, так и сына, “Империозус”, данную им из-за их суровости.] хотя так оно и было, когда, несмотря на то, что ранее он был на некоторое время изгнан своим отцом из-за своей тупости в детстве, он пришел на собеседование, которого потребовал, с народным трибуном, который подал иск против его отца. Трибун согласился на свидание с ним, надеясь, что он предаст своего ненавистного отца, и полагал, что заслужил благодарность юноши, среди прочего упрекнув старика Манлия в отправке его в изгнание, рассматривая это как очень серьезное обвинение; но юноша, застав его одного, вытащил меч, который он спрятал в своей одежде, и сказал: “Если ты не поклянешься отказаться от своего иска против моего отца, я проткну тебя этим мечом. В вашей власти решить, каким образом мой отец будет освобожден от своего обвинителя. Трибун поклялся и сдержал свою клятву; он изложил собравшимся на Ростре причину своего отказа от выступления. Никому другому никогда не позволялось безнаказанно низвергать трибуна.
XXXVIII. 
Есть бесчисленные примеры людей, которые спасли своих родителей от опасности, подняли их с низшего до высшего положения и, выделив их из безымянной массы низших классов, дали им славное имя во все века. Никакой силой слов, никакой силой гения нельзя правильно выразить, насколько желанно, насколько восхитительно, насколько никогда не изгладится из человеческой памяти то, что можно сказать: “Я слушался своих родителей, я уступал им, я был покорен их авторитету, был ли он справедливым или несправедливым и суровым; единственный момент, в котором я сопротивлялся им, заключался в том, чтобы не быть побежденным ими в получении выгоды”. Продолжайте эту борьбу, я умоляю вас, и, хотя вы устали, все же восстановите свои ряды. Счастливы те, кто побеждает, счастливы те, кто побежден. Что может быть более славным, чем юноша, который может сказать себе — было бы неправильно говорить это другому — “Я победил своего отца с помощью преимуществ”? Что может быть более удачливым, чем этот старик, который везде и каждому заявляет, что его сын победил в благах? Опять же, что может быть более блаженным, чем быть побежденным в таком состязании?
КНИГА IV.
Я.
Из всех вопросов, которые мы обсуждали, Aebutius Liberalis, нет ни одного более существенного, или о котором, как говорит Саллюстий, следовало бы говорить с большей осторожностью, чем о том, что сейчас перед нами: являются ли дарование благ и ответная благодарность за них желательными объектами сами по себе. Встречаются люди, которые поступают благородно из коммерческих побуждений и которых не волнует незаслуженная добродетель, хотя она не может принести никакой славы, если приносит какую-либо прибыль. Что может быть более подлым, чем для мужчины размышлять о том, чего ему стоит быть хорошим человеком, когда добродетель не привлекает выгодой и не отпугивает потерей и настолько далека от того, чтобы подкупать кого-либо надеждами и обещаниями, что, с другой стороны, она заставляет их тратить деньги на себя и часто заключается в добровольных подарках? Мы должны идти к ней, попирая ногами то, что просто полезно: куда бы она нас ни позвала или ни послала, мы должны идти, не заботясь о нашей личной судьбе, иногда не щадя даже собственной крови, и мы никогда не должны отказываться подчиняться ни одному из ее приказов. “Что я получу, - говорит мой оппонент, - если сделаю это смело и с благодарностью?” Вы выиграете от этого — сам поступок является вашей выгодой. Ничего сверх этого не обещано. Если у вас есть шанс получить какое-либо преимущество, считайте это чем-то дополнительным. Награда за честные сделки кроется в них самих. Если к чести следует стремиться самой по себе, поскольку благо является почетным, то из этого следует, что, поскольку оба они имеют одну и ту же природу, их условия также должны быть одинаковыми. Теперь часто и удовлетворительно доказывалось, что чести следует добиваться только ради нее самой.
II. 
В этой части предмета мы выступаем против эпикурейцев, женственной и мечтательной секты, философствующей в своем собственном раю, среди которых добродетель является служанкой удовольствий, подчиняется им и считает их выше себя. Вы говорите: “Нет удовольствия без добродетели”. Но почему оно выше добродетели? Неужели вы думаете, что спорный вопрос между ними - просто вопрос приоритета? Более того, речь идет о самой добродетели и ее силах. Это не может быть добродетелью, если она может следовать; место добродетели на первом месте, она должна вести, командовать, стоять в самом высоком ранге; вы предлагаете ей искать намек, за которым можно последовать. “Какое, ” спрашивает наш оппонент, “ для вас это имеет значение? Я также заявляю, что счастье невозможно без добродетели. Без добродетели я не одобряю и осуждаю те самые удовольствия, которых я добиваюсь и которым я отдался. Единственный спорный вопрос заключается в том, является ли добродетель причиной высшего блага, или же она сама по себе является высшим благом ”. Вы полагаете, хотя это единственный вопрос, о котором идет речь, что это просто вопрос приоритета? Путаница и очевидная слепота - предпочитать последнее первому. Я сержусь не на то, что добродетель ставится ниже удовольствия, а на то, что она вообще замешана на удовольствии, которое она презирает, чьим врагом она является и от которого она отделяет себя, насколько это возможно, поскольку ей больше по душе труд и печаль, которые являются мужскими неприятностями, чем ваши женские достоинства.
III. 
Было необходимо привести этот аргумент, мои либералы, потому что даровать те блага, которые мы сейчас обсуждаем, является частью добродетели, и в высшей степени позорно даровать блага с какой-либо иной целью, кроме того, что они должны быть бесплатными подарками. Если мы даем в надежде получить взамен, мы должны давать самым богатым людям, а не самым достойным, тогда как мы предпочитаем добродетельного бедняка невоспитанному богачу. Это не является выгодой, которая учитывает состояние получателя. Более того, если бы нашим единственным мотивом приносить пользу другим была наша собственная выгода, те, кто мог бы легче всего распределять блага, такие как богатые и могущественные люди, или короли, и люди, которые не нуждаются в помощи других, вообще никогда не должны были бы этого делать; боги не даровали бы нам бесчисленных благословений, которые они изливают на нас непрестанно ночью и днем, ибо их собственная природа удовлетворяет их во всех отношениях и делает их полными, безопасными и недоступными для вреда; следовательно, они никогда не даруют никому блага, если эгоизм и своекорыстие являются единственной целью. причина для дарования благ. Думать не о том, где лучше всего будет проявлена ваша выгода, а о том, где ее можно с наибольшей выгодой разместить под проценты, откуда вам легче всего получить ее обратно, - это не дарование выгод, а ростовщичество. Итак, боги не имеют ничего общего с ростовщичеством; следовательно, из этого следует, что они не могут быть щедрыми; ибо если единственной причиной для пожертвования является преимущество дающего, поскольку Бог не может надеяться получить от нас какие-либо преимущества, то нет причины, по которой Бог должен что-либо давать.
IV. 
Я знаю, какой ответ можно дать на этот вопрос. “Верно; следовательно, Бог не дарует благ, но, свободный от заботы и не обращающий на нас внимания, Он отворачивается от нашего мира и либо делает что-то другое, либо вообще ничего не делает, что Эпикур считал величайшим возможным счастьем, и на Него не влияют ни блага, ни обиды”. Человек, который говорит это, наверняка не слышит голосов верующих и тех, кто повсюду вокруг него воздевает руки к небу и молится об успехе как своих личных дел, так и государственных; чего, конечно, не было бы, все люди не согласились бы с этим безумием обращения к глухим и беспомощным богам, если бы мы не знали, что их блага иногда ниспосылаются нам без просьбы, иногда в ответ на наши молитвы, и что они дают нам великие и своевременные дары, которые защищают нас от самых ужасных опасностей. Кто здесь такой бедный, такой заброшенный, рожденный для печали столь жестокой судьбой, кто никогда не ощущал безграничной щедрости Богов? Взгляните даже на тех, кто жалуется и недоволен своей участью; вы обнаружите, что они не совсем лишены доли в щедротах небес, что нет никого, на кого что-либо не было бы пролито из этого самого благодатного источника. Разве дара, который дается всем одинаково при их рождении, недостаточно? Какими бы неодинаковыми ни были благословения загробной жизни, не дала ли нам природа слишком мало, когда она подарила нам себя?
V.
Сказано: “Бог не дарует благ”. Откуда же тогда берется все, чем вы владеете, что вы отдаете или отказываетесь отдавать, что вы копите или крадете? откуда берутся эти неисчислимые наслаждения наших глаз, наших ушей и нашего разума? откуда изобилие, которое обеспечивает нас даже роскошью — ибо заботятся не только о наших насущных потребностях; нас настолько любят, что фактически балуют, — откуда так много деревьев, приносящих разнообразные плоды, так много полезных трав, так много различных видов пищи, распределяемых в течение всего года, так что даже ленивый может найти пропитание в случайных плодах земли? Тогда откуда же берутся всевозможные живые существа, одни населяют сушу, другие - воды, третьи спускаются с неба, чтобы каждая часть природы могла воздать нам должное; реки, которые окружают наши луга прекраснейшими изгибами, другие, широкие и судоходные, открывают проход торговым флотам, некоторые из которых летом подвержены чрезвычайным разливам, так что земли, лежащие иссушенными под палящим солнцем, могут внезапно напоиться летним потоком?
Что насчет источников целебной воды? Что насчет бьющих из самого берега теплых вод? Должен ли я
“Расскажи о морях, омывающих Италию, которые текут,
Который омывает ее берег вверху, а который внизу;
Или из ее озер, непревзойденный Ларий, ты,
Или ты, Бенакус, ревущий, как море?”
VI. 
Если бы кто-нибудь подарил вам несколько акров, вы бы сказали, что получили выгоду; можете ли вы отрицать, что безграничные просторы земли - это благо? Если бы кто-нибудь дал вам денег и наполнил вашу грудь, поскольку вы считаете это таким важным, вы бы назвали это благом. Бог зарыл в земле бесчисленные рудники, излил из земли бесчисленные реки, несущие золотые пески; Он скрыл в каждом месте огромные массы серебра, меди и железа и даровал вам средства для их обнаружения, разместив на поверхности земли знаки сокровищ, скрытых внизу; и все же вы говорите, что не получили никакой пользы? Если бы вам подарили дом, отделанный мрамором, с крышей, красиво выкрашенной красками и позолотой, вы бы назвали это немалой выгодой. Бог построил для вас огромный особняк, которому не страшны ни огонь, ни разрушение, в котором вы видите не тонкую облицовку, тоньше самой пилы, которой они режутся, а огромные блоки из драгоценнейшего камня, состоящие из тех самых разнообразных веществ, мельчайшими фрагментами которых вы так восхищаетесь; он построил крышу, которая по-одному блестит днем, а по-другому ночью; и все же вы говорите, что не получили никакой пользы? Когда вы так высоко цените то, чем обладаете, не ведете ли вы себя как неблагодарный человек и не думаете ли, что нет никого, кому вы были бы обязаны этим? Откуда берется дыхание, которое вы вдыхаете? свет, с помощью которого вы организуете и совершаете все действия в своей жизни? кровь, благодаря циркуляции которой поддерживается ваше жизненное тепло? те мясные блюда, которые возбуждают ваше небо своим нежным вкусом после того, как вы утолили голод? те провокации, которые пробуждают вас, когда вы устали от удовольствия? тот покой, в котором вы гниете и разлагаетесь? Не скажете ли вы, если будете благодарны, — 
“Этим отдыхом я обязан богу,
Ему я поклоняюсь, как богу внизу.
Часто на его алтаре будут истекать кровью мои первенцы,
Видишь, по его милости здесь есть деревенский тростник
Я играю песни, которые люблю, весь долгий день,
Пока мои волы бродят вокруг меня”.
Истинный Бог - это тот, кто разместил не несколько волов, а все стада на их пастбищах по всему миру; кто обеспечивает пищей стада, где бы они ни бродили; кто установил чередование летних и зимних пастбищ и научил нас не просто играть на тростинке и приводить в некоторый порядок деревенскую и бесхитростную песню, но кто изобрел так много искусств и разновидностей голоса, так много нот для создания музыки, некоторые нашим собственным дыханием, некоторые с помощью инструментов. Вы не можете назвать наши изобретения нашими собственными, так же как вы не можете назвать наш рост нашим собственным, или различные функции организма, которые соответствуют каждому этапу нашей жизни; в одно время наступает потеря детских зубов, в другое, когда наш возраст приближается и мы становимся крепкими мужчинами, наступает половое созревание, и последний зуб мудрости знаменует конец нашей юности. “Мы вложили в себя семена всех эпох, всех искусств, и Бог, наш учитель, выводит наш интеллект из мрака”.
VII. 
“Природа, - говорит мой оппонент, - дает мне все это”. Разве вы не понимаете, когда говорите это, что вы просто говорите о Боге под другим именем? ибо что такое природа, как не Бог и божественный разум, которые пронизывают вселенную и все ее части? Вы можете обращаться к создателю нашего мира сколь угодно разными титулами; вы можете по праву называть его Юпитером, Лучшим и Величайшим, и Громовержцем, или Стойким, прозванным так не потому, что, как говорят нам историки, он остановил бегство римской армии в ответ на молитву Ромула, но потому, что все вещи продолжают оставаться на своем месте благодаря его доброте. Если бы вы назвали этот же персонаж Судьбой, вы бы не солгали; ибо, поскольку судьба - это не что иное, как связанная цепь причин, он является первопричиной всего, от которой зависят все остальные. Вы также будете правы, применяя к нему любые имена, какие вам заблагорассудится, которые выражают сверхъестественную силу: у него может быть столько титулов, сколько у него атрибутов.
VIII. 
Наша школа считает его отцом Либером, и Геркулесом, и Меркурием: он отец Либер, потому что он - родитель всего сущего, который первым открыл силу семени, и нас побуждает удовольствие сажать его; он Геркулес, потому что его мощь непобедима, и когда оно устанет, завершив свои труды, обратится в огонь; он Меркурий, потому что в нем есть рассуждение, и числа, и система, и знание. Куда бы вы ни повернулись, вы увидите, как он встречает вас: в нем нет ничего пустого, он сам наполняет свою работу. Поэтому, самый неблагодарный из смертных, напрасно ты заявляешь, что в долгу не перед Богом, а перед природой, потому что не может быть ни Бога без природы, ни какой-либо природы без Бога; и то, и другое - одно и то же, различаясь только своими функциями. Если бы вы сказали, что вы обязаны Аннею или Луцию тем, что получили от Сенеки, вы бы не изменили своего кредитора, а только его имя, потому что он остается тем же человеком, независимо от того, используете ли вы его имя, второе или третье. Итак, говорите ли вы о природе, судьбе или везении, все это имена одного и того же Бога, использующего свою силу по-разному. Точно так же справедливость, честность, осмотрительность, мужество, бережливость - все это хорошие качества одного и того же ума; если вы довольны каким-либо из них, вы довольны этим умом.
IX. 
Однако, чтобы не впадать в явный спор, Бог дарует нам очень много и очень великих благ без надежды получить что-либо взамен; поскольку он не требует от нас никаких подношений, и мы не способны ему ничего дать; а потому благо желательно само по себе. В нем принимается во внимание только преимущество получателя: мы изучаем это, не принимая во внимание наши собственные интересы. “И все же, - возражает наш оппонент, - вы говорите, что мы должны с осторожностью выбирать людей, которым мы даруем блага, потому что и земледельцы не сеют семя в песок: теперь, если это верно, мы следуем нашим собственным интересам в даровании благ точно так же, как при вспашке и посеве: ибо посев сам по себе нежелателен. Кроме того, вы спрашиваете, где и как вы должны даровать благо, чего не нужно было бы делать, если бы дарование блага было желательным само по себе: потому что в каком бы месте и каким бы способом оно ни было даровано, это все равно было бы благом ”. Мы стремимся совершать благородные поступки исключительно потому, что они благородны; и все же, даже если нам не нужно думать ни о чем другом, мы думаем о том, кому мы должны их совершать, когда и как; ибо в этих моментах заключается суть поступка. Точно так же, когда я выбираю, кому я буду даровать благо, и когда я стремлюсь превратить это в благо; потому что, если бы это было даровано низкому человеку, это не могло бы быть ни благом, ни благородным поступком.
X.
Восстанавливать то, что было доверено человеку, желательно само по себе; но я не всегда буду это восстанавливать и не буду делать этого в любом месте и в любое время, когда вам заблагорассудится. Иногда не имеет значения, отрицаю ли я, что получил его, или возвращаю открыто. Я буду учитывать интересы лица, которому я должен его вернуть, и буду отрицать, что я получил задаток, который причинил бы ему вред в случае возврата. Я буду действовать таким же образом при предоставлении пособия: я подумаю, когда его предоставить, кому, каким образом и на каких основаниях. Ничто не должно делаться без причины: благо на самом деле не является таковым, если оно даруется без причины, поскольку разум сопровождает все благородные действия. Как часто мы слышим, как люди упрекают себя за какой-нибудь необдуманный подарок и говорят: “Я бы лучше выбросил это, чем отдал ему!” То, что бездумно отдано, теряется самым позорным образом, и гораздо хуже плохо пожертвовать благом, чем не получить за это никакой отдачи; то, что мы не получаем отдачи, - вина другого; то, что мы не выбирали, кому мы должны это отдать, - наша собственная. Выбирая подходящего человека, я, как вы ожидаете, не буду обращать ни малейшего внимания на то, получу ли я от него какую-либо отдачу, потому что я выбираю того, кто будет благодарен, а не того, кто ответит мне взаимностью на мою доброту, и часто бывает, что человек, который ничего не возвращает, благодарен, в то время как тот, кто возвращает благо, неблагодарен за это. Я ценю людей только по их сердцам, и поэтому я обойду богатого человека, если он недостоин, и отдам хорошему человеку, даже если он беден; ибо он будет благодарен, каким бы обездоленным он ни был, поскольку, что бы он ни потерял, его сердце все равно останется при нем.
XI. 
Я не стремлюсь к наживе, удовольствию или кредиту, раздавая блага: довольствуясь при этом тем, что доставляю удовольствие одному человеку, я буду отдавать, чтобы выполнить свой долг. Долг, однако, оставляет человеку некоторый выбор; вы спрашиваете меня, как я должен выбирать? Я выберу честного, простого человека, с хорошей памятью и благодарного за доброту; того, кто держит свои руки подальше от чужого имущества, но не жадно цепляется за свое собственное, и кто добр к другим; когда я выберу такого человека, я буду действовать по своему разумению, хотя фортуна, возможно, не дала ему возможности ответить на мою доброту. Если бы моя собственная выгода и низменный расчет сделали меня великодушным, если бы я никому не оказывал никакой услуги, кроме как для того, чтобы он, в свою очередь, оказал услугу мне, я никогда не стал бы даровать благо тому, кто отправляется в далекие страны, чтобы никогда не вернуться; я не стал бы даровать благо тому, кто был настолько болен, что потерял надежду на выздоровление, и я не должен был бы делать этого, когда я сам терпел неудачу, потому что я не проживу достаточно долго, чтобы получить какую-либо отдачу. И все же, чтобы вы знали, что творить добро желательно само по себе, мы оказываем помощь незнакомцам, которые заходят в нашу гавань только для того, чтобы сразу же покинуть ее; мы даем корабль и снаряжаем его, чтобы потерпевший кораблекрушение незнакомец мог вернуться в свою страну. Он оставляет нас, едва зная, кто именно спас его, и, поскольку он никогда не вернется к нам, он передает свой долг благодарности богам и умоляет их исполнить его за него; в то же время мы радуемся бесплодному осознанию того, что совершили благое деяние. Что? когда мы стоим на краю жизни и составляем свою волю, разве мы не назначаем другим блага, от которых сами не получим никакой пользы? Сколько времени мы тратим впустую, как долго втайне обдумываем, сколько собственности мы должны оставить и кому! Что тогда? имеет ли для нас какое-либо значение, кому мы оставляем нашу собственность, учитывая, что мы не можем ожидать никакой отдачи ни от кого? И все же мы никогда ничего не отдаем с большей заботой, мы никогда не прикладываем столько усилий при вынесении вердикта, как тогда, когда, не заботясь о личной выгоде, мы думаем только о том, что благородно, ибо мы плохие судьи в отношении своего долга, пока наше представление о нем искажено надеждой и страхом, а также самым ленивым из пороков - удовольствием: но когда смерть лишает всего этого и приводит нас как неподкупных судей для вынесения приговора, мы ищем самых достойных людей, которым могли бы оставить наше имущество, и мы никогда не проявляем большей скрупулезности, чем при принятии решения о том, что делать с нашим имуществом. то, что нас не касается. И все же, клянусь Геркулесом, тогда нас охватывает огромное удовлетворение, когда мы думаем: “Я сделаю этого человека богаче, и, даровав ему богатство, я придам блеск его высокому положению”. Действительно, если мы никогда не отдаем, не ожидая чего-то взамен, мы все должны умереть, так и не составив завещания.
XII. 
Вам могут сказать: “Вы определяете выгоду как ссуду, которая не может быть возвращена: теперь ссуда сама по себе нежелательна”. Когда мы говорим о займе, мы используем цифру или сравнение, точно так же, как мы говорим о законе как о стандарте добра и зла, хотя стандарт - это не та вещь, которую стоит желать ради нее самой. Я использовал эту фразу, чтобы проиллюстрировать свою тему: когда я говорю о займе, следует понимать, что я имею в виду нечто похожее на заем. Вы хотите знать, чем это отличается от одного? Я добавляю слова “которые не могут быть возвращены”, тогда как каждый заем может и должен быть возвращен. Раздавать блага ради собственной выгоды настолько неправильно, что часто, как я уже объяснял, чей-то долг даровать их, когда это сопряжено с твоими собственными потерями и риском: например, если я помогаю человеку, когда его осаждают грабители, чтобы он благополучно ушел от них, или помогаю какой-нибудь жертве власти и навлекаю на себя партию вопреки группе влиятельных людей, то, весьма вероятно, навлекаю на себя тот же позор, от которого я спас его, хотя я мог бы встать на другую сторону и спокойно смотреть на борьбу, в которой я участвовал. мне ничего не оставалось делать: если бы я внес залог за того, кто был осужден, и когда товары моего друга были выставлены на продажу, я бы дал поручительство о том, что возмещу ущерб кредиторам, если ради спасения объявленного вне закона человека я сам подвергнусь риску быть объявленным вне закона. Никто, собираясь купить виллу в Тускулуме или Тибуре для летнего отдыха, из-за здоровья местности, не задумывается о том, на сколько лет он ее покупает; на это должен обращать внимание человек, который получает от этого прибыль. То же самое верно и с благами; когда вы спрашиваете, какую отдачу я получаю за них, я отвечаю: сознание благого поступка. “Какую отдачу человек получает за блага?” Умоляю, скажи мне, что взамен человек получает за праведность, невинность, великодушие, целомудрие, воздержанность? Если ты желаешь чего-то сверх этих добродетелей, ты не желаешь самих добродетелей. Ибо что вселенский порядок вносит в смену времен года? для чего солнце делает день то длиннее, то короче? все эти вещи являются благами, ибо они совершаются для нашего блага. Как долг вселенной поддерживать смену времен года, как долг солнца изменять точки своего восхода и захода и делать все эти вещи, которые приносят нам пользу, без какого-либо вознаграждения, так и долг человека, среди прочего, даровать блага. Зачем же тогда он дает? Он дает из страха, что ему не следует давать, чтобы не упустить возможность совершить доброе дело.
XIII. 
Вам, эпикурейцам, доставляет удовольствие изучать тупую апатию, искать покой, мало отличающийся от крепкого сна, прятаться в самой густой тени, развлекать самыми слабыми из возможных ходов мыслей то вялое состояние ваших вялых умов, которое вы называете спокойным созерцанием, и насыщать едой и питьем в укромных уголках ваших садов свои тела, бледные от недостатка физических упражнений; мы, стоики, с другой стороны, получаем удовольствие от дарования благ, даже если они стоят нам труда, при условии, что они облегчают труды других. другие; хотя они и подвергают нас опасности, при условии, что они спасают других, хотя они ограничивают наши средства, если они облегчают бедность и страдания других. Какая мне разница, получаю я блага или нет? даже если я их получаю, мой долг все равно их раздавать. Благо имеет в виду преимущество того, кому мы его даруем, а не наше собственное; в противном случае мы просто даруем его самим себе. Таким образом, многие вещи, которые приносят максимально возможную пользу другим, теряют всякое право на благодарность, будучи оплаченными. Торговцы полезны городам, врачи - инвалидам, торговцы - рабам; и все же все они не претендуют на благодарность тех, кому приносят пользу, потому что они ищут свою собственную выгоду за счет выгоды других. То, что отдается с целью получения прибыли, не является благом. “Я отдам это для того, чтобы получить за это отдачу” - таков язык брокера.
XIV. 
Я бы не назвал женщину скромной, если бы она дала отпор своему возлюбленному, чтобы усилить его страсть, или потому, что боялась закона или своего мужа; как говорит Овидий:
“Та, кто отрицает, потому что не смеет
Уступить, в духе исполняя молитву своего возлюбленного”.
Действительно, женщина, которая обязана своим целомудрием не собственной добродетели, а страху, по праву может быть причислена к категории грешниц. Точно так же нельзя сказать, что тот, кто просто отдавал для того, чтобы он мог получить, отдавал. Скажите на милость, оказываем ли мы пользу животным, когда кормим их для нашего употребления или для нашего стола? приносим ли мы пользу деревьям, ухаживая за ними, чтобы они не страдали от засухи или твердой почвы? Праведность и доброта сердца никого не побуждают возделывать имение или совершать какой-либо поступок, за который награда не зависит от самого поступка; но он побуждается даровать блага не из низких и алчных побуждений, а благодаря доброму и щедрому уму, который даже после того, как он отдал, готов отдавать снова, обновлять свои прежние щедроты новыми, который думает только о том, сколько добра он может принести человеку, которому он дает; тогда как оказывать кому-либо услугу, потому что это в наших интересах, - это подлый поступок, который не заслуживает ни похвалы, ни похвалы. Какое величие есть в том, чтобы любить себя, щадить себя, извлекать выгоду для себя? Истинная любовь к отдаче уводит нас от всего этого, насильно заставляет мириться с потерями и пренебрегает собственными интересами, получая величайшее удовольствие от простого акта творения добра.
XV. 
Можем ли мы сомневаться в том, что обратная сторона выгоды - это вред? Как причинения травм следует избегать, так и дарования благ следует желать ради них самих. В первом случае позор преступления перевешивает все преимущества, которые побуждают нас к его совершению; в то время как ко второму нас подталкивает видимость чести, которая сама по себе является мощным стимулом к действию.
Я бы не солгал, если бы утверждал, что каждый получает удовольствие от дарованных им благ, что каждому больше всего нравится видеть человека, которому он принес наибольшую пользу. Кто не думает, что дарование одного блага является причиной для дарования второго? и было бы ли бы это так, если бы сам акт даяния не доставлял нам удовольствия? Как часто вы можете услышать, как человек говорит: “Я не могу бросить того, чью жизнь я сохранил, кого я спас от опасности. Верно, он просит меня защищать его дело против людей с большим влиянием. Я не хочу этого делать, но что мне делать? Я уже помогла ему однажды, нет, дважды. Разве вы не понимаете, насколько, должно быть, силен этот инстинкт, если он побуждает нас сначала отдавать блага, потому что это правильно, а потом потому, что мы уже кое-что отдали? Хотя вначале мужчина, возможно, и не имел на нас никаких прав, мы все же продолжаем отдавать ему, потому что мы уже отдавали ему. Утверждение, что нас побуждают приносить пользу наши собственные интересы, настолько неверно, что даже когда наши выгоды оказываются неудачными, мы продолжаем заботиться о них и поощрять их из чистой любви к получению выгоды, которая имеет естественную слабость даже к тому, что было даровано плохо, подобно той, которую мы испытываем к нашим порочным детям.
XVI. 
Те же самые наши противники признают, что они благодарны, но не потому, что это почетно, а потому, что быть таким выгодно. Тем легче доказать, что это неверно, потому что это может быть доказано теми же аргументами, с помощью которых мы установили, что дарование блага желательно само по себе. Все наши аргументы исходят из этого устоявшегося положения, что честь преследуется без всякой причины, кроме как потому, что это честь. Теперь, кто осмелится поднять вопрос, достойно ли быть благодарным? кто не испытывает отвращения к неблагодарному человеку, бесполезному даже для самого себя? Что вы чувствуете, когда о ком-либо говорят как о неблагодарном за великие блага, оказанные ему другом? Это как если бы он совершил что-то низменное или просто пренебрег тем, чтобы сделать что-то полезное и, вероятно, выгодное для себя? Я полагаю, вы считаете его плохим человеком, заслуживающим наказания, а не тем, кто нуждается в опекуне; и этого не было бы, если бы благодарность не была желательна сама по себе и почетна. Другие качества, возможно, проявляют свою важность менее ясно и требуют объяснения, чтобы доказать, благородны они или нет; это открыто доказано на глазах у всех, и слишком прекрасно, чтобы что-либо могло затуманить его славу. Что более похвально, в чем все люди более единодушны, чем отвечать благодарностью за добрые услуги?
XVII. 
Умоляю, скажите мне, что побуждает нас поступать так? Это выгода? Почему, если человек не презирает выгоду, он не благодарен. Это честолюбие? да и чем тут хвастаться в том, что ты заплатил то, что должен? Это страх? Неблагодарный человек ничего не чувствует, потому что против этого единственного преступления мы не предусмотрели никакого закона, как будто природа приняла против него достаточные меры предосторожности. Точно так же, как нет закона, предписывающего родителям любить и потакать своим детям, видя, что излишне принуждать нас к пути, который мы выбираем естественным образом, точно так же, как никого не нужно убеждать любить себя, поскольку себялюбие начинает действовать на человека сразу после его рождения, так и нет закона, предписывающего нам стремиться к тому, что само по себе благородно; ибо такие вещи нравятся нам по самой своей природе, и добродетель настолько привлекательна, что расположение даже плохих людей побуждает их одобрять добро, а не зло. Кто там не желает казаться благодетельным, кто, даже погрязнув в преступлениях и беззакониях, не стремится к видимости добродетели, не придает некоторую видимость справедливости даже своим самым невоздержанным поступкам и не старается казаться, что принес пользу даже тем, кому он причинил вред? Следовательно, люди позволяют благодарить себя тем, кого они разорили, и притворяются добрыми и великодушными, потому что не могут проявить себя таковыми; и этого они никогда бы не сделали, если бы любовь к чести сама по себе не заставляла их стремиться к репутации, совершенно не соответствующей их реальному характеру, и скрывать свою низость, качества, плодов которого мы жаждем, хотя и относимся к нему с неприязнью и стыдом. До сих пор никто не восставал против законов природы и не пренебрегал человеческими чувствами настолько, чтобы совершать низменные поступки просто ради развлечения. Спросите любого из тех, кто живет грабежом, не предпочел бы ли он получить то, что он крадет, честным путем; человек, чье ремесло - разбой на большой дороге и убийство путешественников, скорее найдет свою добычу, чем возьмет ее силой; вы не найдете никого, кто не предпочел бы наслаждаться плодами зла, не действуя порочно. Природа дарует всем нам это огромное преимущество, заключающееся в том, что свет добродетели одинаково сияет в умах всех; даже те, кто не следует ей, видят ее.
XVIII. 
Доказательством того, что благодарность желательна сама по себе, является тот факт, что неблагодарности следует избегать самой по себе, потому что нет порока более сильного, который раздирал бы и разрушал единство человеческого рода. На что мы можем положиться в плане безопасности, если не на взаимные добрые услуги друг другу? Только благодаря обмену выгодами мы получаем некоторую степень защиты нашей жизни и защищенности от внезапных бедствий. Взятые поодиночке, какими мы должны быть? добыча для диких зверей, сочный и легкий пир; ибо, в то время как все другие животные обладают достаточной силой, чтобы защитить себя, а те, что рождены для странствующей уединенной жизни, вооружены, человек покрыт мягкой кожей, у него нет мощных зубов или когтей, которыми он мог бы наводить ужас на других существ, но слабый и обнаженный сам по себе становится сильным благодаря союзу.
Бог даровал ему два дара, разум и единение, которые возвышают его из слабости к высшей силе; и поэтому он, который, если взять его в отдельности, был бы ниже любого другого создания, обладает верховной властью. Союз дал ему власть над всеми животными; союз позволил существу, рожденному на земле, обрести власть над чужеродной стихией и повелевает ему также быть владыкой моря; именно союз остановил распространение болезней, обеспечил нас поддержкой в старости и избавил от боли; это союз, который делает нас сильными, и в котором мы ищем защиты от капризов судьбы. Отнимите единение, и вы разорвете на части ассоциацию, посредством которой человеческая раса сохраняет свое существование; и все же вы отнимете его, если вам удастся доказать, что неблагодарности следует избегать не ради нее самой, а потому, что за нее следует чего-то опасаться; ибо много ли найдется таких, кто может с безопасностью быть неблагодарным? Короче говоря, я называю неблагодарным каждого человека, которого страх просто делает благодарным.
XIX. 
Ни один здравомыслящий человек не боится богов, ибо безумие бояться того, что приносит пользу, и ни один человек не любит тех, кого он боится. Ты, Эпикур, в конце концов сделал Бога безоружным; ты лишил его всякого оружия, всякой власти и, чтобы никто не боялся его, изгнал его из мира. Нет причин, по которым вы должны бояться этого существа, каким бы отрезанным оно ни было, и отделенным от взора и прикосновения смертных огромной и непроходимой стеной; у него нет власти ни вознаградить, ни навредить нам; он обитает в одиночестве на полпути между нашими небесами и небесами другого мира, без общества животных, людей или материи, избегая крушения миров, когда они превращаются в руины над ним и вокруг него, но не слышит наших молитв и не интересуется нами. И все же вы хотите казаться поклоняющимся этому существу просто как отцу, с разумом, я полагаю, полным благодарности; или, если вы не хотите казаться благодарным, почему вы должны поклоняться ему, поскольку вы не получили от него никакой пользы, а были собраны совершенно случайно из этих ваших атомов и крупиц? “Я поклоняюсь ему, ” отвечаете вы, “ из-за его великолепного величия и его уникальной природы”. Допуская, что вы делаете это, вы явно делаете это без привлечения какой-либо награды или какой-либо надежды; следовательно, есть нечто желательное само по себе, чья собственная ценность привлекает вас, то есть честь. Итак, что может быть почетнее благодарности? средства для осуществления этой добродетели столь же обширны, как и сама жизнь.
XX. 
“И все же, ” утверждает он, “ в этой добродетели также заложена определенная выгода”. В какой добродетели ее нет? Но то, о чем мы говорим как о желательном само по себе, таково, что, хотя оно может обладать некоторыми сопутствующими преимуществами, все же оно было бы желательным, даже если бы его лишили всего этого. Быть благодарным полезно; и все же я буду благодарен, даже если это причинит мне вред. Какова цель благодарного человека? заключается ли она в том, чтобы его благодарность могла завоевать для него больше друзей и больше преимуществ? Что тогда? Если человек, скорее всего, столкнется с оскорблениями, демонстрируя свою благодарность, если он знает, что, вместо того чтобы что-то получить от этого, он должен потерять многое даже из того, что уже приобрел, разве он не будет радостно действовать в ущерб себе? Неблагодарен тот человек, который, возвращая доброту, надеется на второй подарок - который надеется, когда расплачивается. Я называю неблагодарным того, кто сидит у постели больного человека, потому что он собирается составить завещание, когда у него есть время подумать о наследстве. Хотя он может делать все, что подобает делать хорошему и исполненному долга другу, все же, если в его уме теплятся какие-либо надежды на выгоду, он просто охотится за наследством и добивается его получения. Подобно птицам, которые питаются трупами, которые подлетают близко к ослабленным болезнью животным и наблюдают, пока они не упадут, так и этих людей привлекает смерть, и они кружат вокруг трупа.
XXI. 
Благодарный ум привлекает только ощущение красоты своей цели. Вы хотите знать, что это так и есть, и что его не подкупают идеи выгоды? Есть два класса благодарных людей: благодарным называется человек, который хоть как-то отплатил за то, что он получил; очень возможно, что этот человек проявит себя в этом качестве, ему есть чем похвастаться, на что сослаться. Мы также называем благодарным человека, который по доброй воле получает благо и по доброй воле обязан им своему благодетелю; однако благодарность этого человека скрыта в его собственном разуме. Какую пользу он может извлечь из этого скрытого чувства? и все же этот человек, даже если он не в состоянии сделать ничего большего, благодарен; он любит своего благодетеля, он чувствует себя в долгу перед ним, он жаждет отплатить за его доброту; чего бы еще вы ни хотели, в этом человеке нет недостатка ни в чем. Он подобен рабочему, у которого нет инструментов, необходимых для занятий своим ремеслом, или опытному певцу, чей голос не слышен из-за шума тех, кто его перебивает. Я хочу отплатить за доброту: после этого мне еще остается кое-что сделать, не для того, чтобы я мог стать благодарным, но чтобы я мог исполнить свой долг; ибо во многих случаях тот, кто отвечает на доброту, неблагодарен за нее, а тот, кто не отвечает на нее, благодарен. Как и все другие добродетели, вся ценность благодарности заключается в духе, в котором она совершается; так что, если целью этого человека является лояльность, любые недостатки с его стороны объясняются не им самим, а удачей. Человек, который молчит, может, тем не менее, быть красноречивым; его руки могут быть сложены или даже связаны, и он все еще может быть сильным; точно так же, как лоцман остается лоцманом, даже находясь на суше, потому что его знания полны, и в них нет ни малейшего недостатка, хотя могут быть препятствия, мешающие ему воспользоваться ими. Точно так же благодарен человек, который только хочет быть таким, и у которого нет никого, кроме него самого, кто мог бы засвидетельствовать его душевное состояние. Я зайду даже дальше этого: человек иногда бывает благодарен, когда он кажется неблагодарным, когда дурно оценивающий отчет объявляет его таковым. Такой человек не может рассчитывать ни на что, кроме своей собственной совести, которая может доставить ему удовольствие, даже когда поражена клеветой, которая противоречит толпе и распространенным слухам, полагается только на себя, и хотя она видит огромную толпу, придерживающуюся противоположного ей образа мышления, она не считает головы, а побеждает только своим собственным голосованием. Если она увидит, что ее собственная добросовестность понесет наказание за предательство, она не сойдет со своего пьедестала и останется выше своего наказания. “У меня есть, ” говорится в нем, - то, чего я желал, к чему стремился. Я не жалею об этом и не буду жалеть; и судьба, какой бы несправедливой она ни была, никогда не услышит от меня вопроса: ‘Чего я хотел? Какая теперь польза от того, что у нас были добрые намерения?”" Чистая совесть ценна на дыбе или на костре; хотя огонь распространяется на каждую из наших конечностей, постепенно охватывает наши живые тела и разрывает наше сердце, но если наше сердце наполнено чистой совестью, оно будет радоваться огню, который заставит его добрую веру сиять перед миром.
XXII. 
Теперь позвольте также снова задать тот вопрос, который уже был задан; Почему мы должны желать быть благодарными, когда умираем, что мы должны тщательно взвесить различные услуги, оказанные нам разными людьми, и тщательно пересмотреть всю нашу жизнь, чтобы не казалось, что мы забыли какую-либо доброту? Тогда нам не остается ничего, на что можно было бы надеяться; и все же, стоя на самом пороге, мы желаем уйти из человеческой жизни как можно более исполненными благодарности. На самом деле, за одно только выполнение этого есть огромная награда, и то, что достойно уважения, обладает огромной силой привлекать умы людей, которые ошеломлены его красотой и выведены из равновесия, очарованы его блеском и великолепием. “И все же, - утверждает наш оппонент, - из этого вытекает множество преимуществ, и хорошие люди обретают более безопасную жизнь, любовь и доброе мнение высшего класса, в то время как их дни проходят в большей безопасности, когда их сопровождают невинность и благодарность”.
Действительно, природа была бы крайне несправедлива, если бы сделала это великое благословение несчастным, ненадежным и бесплодным. Но подумайте вот о чем: хотели бы вы проложить свой путь к той добродетели, которой обычно безопасно и легко достичь, даже если путь пролегал по скалам и пропастям и был окружен свирепыми зверями и ядовитыми змеями. Добродетель, тем не менее, желанна сама по себе, потому что с ней связана некоторая дополнительная выгода: действительно, в большинстве случаев самые благородные добродетели сопровождаются многими внешними преимуществами, но именно добродетели прокладывают путь, а они просто следуют за ними.
XXIII. 
Можем ли мы сомневаться в том, что климат этой обители человеческой расы регулируется движением солнца и луны по их орбитам? что наши тела поддерживаются, твердая земля разрыхлена, избыточная влажность уменьшена, а суровые оковы зимы разорваны теплом одного, и что урожай созревает благодаря действенному всепроникающему теплу другого? что плодовитость человеческой расы соответствует движению Луны? что солнце своим обращением отмечает год, а луна, движущаяся по меньшей орбите, отмечает месяцы? И все же, оставляя в стороне все это, разве солнце не было бы зрелищем, достойным созерцания и поклонения, если бы оно только всходило и заходило? разве на Луну не стоило бы посмотреть, даже если бы она бесполезно плыла по небу? Чье внимание не приковано к самой Вселенной, когда ночью она изливает свои огни и сверкает бесчисленными звездами? Кто, восхищаясь ими, думает о том, что они могут быть полезны ему? Посмотрите на эту огромную компанию, скользящую над нашими головами, как они скрывают свое быстрое движение под видимостью неподвижной работы. Как много происходит за эту ночь, которую вы используете только для того, чтобы отмечать и считать свои дни! Какая масса событий готовится в этой тишине! Какую цепь судеб формирует их безошибочный путь! Те, которые, как вы воображаете, разбросаны просто для украшения, на самом деле работают все до единого. Также нет никаких оснований для вашей веры в то, что вращаются только семь звезд, а остальные остаются неподвижными: мы понимаем орбиты немногих, но бесчисленных божеств, находящихся дальше от нашего поля зрения, приходят и уходят; в то время как большая часть тех, кого достигает наше зрение, движутся таинственным образом и по неизвестному пути.
XXIV. 
Что тогда? разве вы не были бы очарованы видом такой колоссальной работы, даже если бы она не прикрывала вас, не защищала вас, не лелеяла вас, не создавала вас и не пронизывала вас своим духом? Хотя эти небесные тела имеют для нас первостепенное значение и, действительно, необходимы для нашей жизни, все же мы не можем думать ни о чем, кроме их великолепного величия, и точно так же всякая добродетель, особенно добродетель благодарности, хотя и дает нам большие преимущества, не желает, чтобы ее любили по этой причине; в ней есть нечто большее, и тот, кто просто причисляет ее к полезным вещам, не понимает ее в совершенстве. Вы говорите, что человек благодарен, потому что это в его интересах. Если это так, то его преимущество будет мерой его благодарности. Добродетель не допустит алчного любовника; мужчины должны подходить к ней с открытым кошельком. Неблагодарный человек думает: “Я действительно хотел быть благодарным, но я боюсь расходов, опасности и оскорблений, которым я мог бы подвергнуться: я скорее буду руководствоваться собственными интересами”. Людей нельзя сделать благодарными и неблагодарными с помощью одной и той же логики: их действия так же различны, как и их цели. Один неблагодарен, хотя это неправильно, потому что это в его интересах; другой благодарен, хотя это и не в его интересах, потому что это правильно.
XXV. 
Наша цель - жить в гармонии со схемой вселенной и следовать примеру богов. Однако во всех своих деяниях боги не имеют в виду никакой иной цели, кроме самого деяния, если только вы не предполагаете, что они получают награду за свою работу в дыму всесожжений и аромате благовоний. Посмотрите, какие великие дела они совершают каждый день, как много они делят между нами, какими большими урожаями они засеивают землю, как они приводят в движение моря удобными ветрами, чтобы нести нас ко всем берегам, как внезапными ливнями они смягчают почву, обновляют иссякшие источники фонтанов и вызывают их к новой жизни невидимыми запасами воды. Все это они делают без вознаграждения, без какой-либо выгоды для себя. Пусть наша линия поведения, если она не отклоняется от своей модели, сохранит это направление, и пусть мы действуем благородно не потому, что нас для этого наняли. Нам должно быть стыдно за то, что любое благо имеет свою цену: мы ничего не платим богам.
XXVI. 
“Если, ” может сказать наш противник, “ вы хотите подражать богам, то даруйте блага как неблагодарным, так и благодарным; ибо солнце восходит как над злыми, так и над добрыми, моря открыты даже для пиратов”. Этим вопросом он действительно спрашивает, стал бы хороший человек даровать благо неблагодарному человеку, зная, что он неблагодарен. Позвольте мне здесь представить краткое объяснение, чтобы мы не были введены в заблуждение лживым вопросом. Поймите, что согласно системе стоиков, есть два класса неблагодарных людей. Один человек неблагодарен, потому что он дурак; дурак - плохой человек; плохой человек обладает всеми пороками: следовательно, он неблагодарен. Точно так же мы говорим обо всех плохих людях как о распутных, скупых, роскошествующих и злобных не потому, что каждый человек обладает всеми этими пороками в какой-либо большой или примечательной степени, но потому, что они могут у него быть; они есть в нем, даже если их и не видно. Вторая форма неблагодарного человека - это тот, кого обычно подразумевают под этим термином, тот, кто от природы склонен к этому пороку. В случае с тем, у кого есть порок неблагодарности, как и у любого другого, мудрый человек дарует благо, потому что, если он отбросит всех таких людей, у него не останется никого, кому он мог бы его даровать. Что касается неблагодарного человека, который обычно злоупотребляет благами и действует так по собственному выбору, то он не больше одарит его благом, чем одолжил бы деньги расточителю или передал бы депозит в руки того, кто уже часто отказывал многим людям в отказе от имущества, которое они ему доверили.
XXVII. 
Мы называем некоторых людей робкими, потому что они глупцы: в этом они похожи на плохих людей, погрязших во всех пороках без различия. Строго говоря, мы называем робкими тех людей, которые пугаются даже ничего не значащих звуков. Глупец обладает всеми пороками, но от природы он не одинаково склонен ко всем; один склонен к скупости, другой - к роскоши, а третий - к дерзости. Следовательно, ошибаются те люди, которые спрашивают стоиков: “Что же вы тогда скажете? робок ли Ахилл? Аристид, получивший имя за справедливость, несправедлив ли он? Фабий, который ‘отсрочками восстановил день’, опрометчив? Деций боится смерти? Муций предатель? Камилл предатель?” Мы не имеем в виду, что все пороки присущи всем людям в той же степени, в какой некоторые особенные из них заметны у определенных людей, но мы заявляем, что плохой человек и глупец обладают всеми пороками; мы даже не оправдываем их за страх, когда они опрометчивы, или за жадность, когда они экстравагантны. Точно так же, как у человека есть все его чувства, но не у всех людей из-за этого такое острое зрение, как у Линкея, так и у глупца нет всех пороков в такой активной и энергичной форме, как у некоторых людей, но у него они есть все. Все пороки существуют во всех них, но не все они проявляются в каждом человеке. Один человек от природы склонен к скупости, другой - раб вина, третий - похоти; или, если он еще не порабощен этими страстями, он так устроен природой, что именно в этом направлении, вероятно, повел бы его его характер. Следовательно, возвращаясь к моему первоначальному утверждению, каждый плохой человек неблагодарен, потому что в нем есть семена всякого злодейства; но так справедливо называется только тот, кто от природы склонен к этому пороку. Поэтому такому человеку, как этот, я не стану даровать никакого блага. Тот, кто обручил свою дочь со вспыльчивым мужчиной, с которым многие женщины добивались развода, считался бы пренебрегшим ее интересами; мужчину сочли бы плохим отцом, если бы он доверил заботу о своем наследстве тому, кто потерял собственное семейное поместье, и было бы поступком сумасшедшего составлять завещание, назначающее опекуном своего сына человека, который уже обманул других подопечных. Точно так же будет сказано о том человеке, который раздает блага настолько плохо, насколько это возможно, который выбирает неблагодарных людей, в руках которых они погибнут.
XXVIII. 
“Боги, ” можно сказать, “ даруют многое даже неблагодарным”. Но то, что они отдают, они приготовили для добра, и плохое тоже имеет свою долю, потому что их нельзя разделить. Лучше приносить пользу и плохим, ради пользы хорошим, чем ограничивать хорошее из-за страха принести пользу плохим. Поэтому боги создали все, о чем вы говорите, день, солнце, смену зимы и лета, переходы весны и осени от одной крайности к другой, ливни, питьевые фонтанчики и регулярно дующие ветры для всеобщего пользования; они не могли лишить отдельных людей возможности наслаждаться ими. Король дарует почести тем, кто их заслуживает, но он щедро одаривает и тех, кто их не заслуживает. Вор, лжесвидетель и прелюбодей одинаково получают государственную субсидию на зерно, и все они вносятся в реестр без какого-либо изучения их характера; хорошие и плохие люди одинаково пользуются всеми другими привилегиями, которые получает человек, потому что он гражданин, а не потому, что он хороший человек. Бог точно так же даровал определенные дары всему человеческому роду, от которых никто не застрахован. В самом деле, нельзя было устроить так, чтобы ветер, который был попутным для хороших людей, был попутным для плохих, в то время как для блага всех людей моря должны быть открыты для судоходства и царство человечества должно расширяться; также нельзя было установить какой-либо закон для ливней, чтобы они не попадали на поля злых людей. Некоторые вещи даются всем одинаково: города основаны как для хороших, так и для плохих людей; гениальные произведения достигают путем публикации даже недостойных людей; медицина указывает средства оздоровления даже нечестивым; никто не проверял состав полезных лекарств из опасения, что незаслуженные должны быть исцелены. Вы должны стремиться к изучению и предпочтению отдельных людей в тех вещах, которые даруются отдельно тем, кто, как считается, их заслуживает; а не в тех, которые позволяют толпе делиться ими без различия. Есть большая разница между тем, чтобы не отгораживаться от мужчины и выбирать его. Даже вор получает правосудие; даже убийцы наслаждаются благословениями мира; даже те, кто грабил других, могут вернуть себе свое имущество; убийцы и частные браво защищены от общего врага городской стеной; законы защищают даже тех, кто наиболее глубоко согрешил против них. Есть некоторые вещи, которые ни один человек не смог бы получить, если бы они не были даны всем; поэтому вам не нужно придираться к тем вопросам, в которых все человечество приглашено участвовать. Что же касается вещей, которые люди получают или не получают по моему усмотрению, я не стану дарить их тому, кого знаю как неблагодарного.
XXIX. 
“Должны ли мы в таком случае, - рассуждает он, - не давать совета неблагодарному человеку, когда он в растерянности, или не отказывать ему в глотке воды, когда он испытывает жажду, или не указывать ему путь, когда он сбился с пути? или вы оказали бы ему эти услуги и все же ничего не дали бы ему? Здесь я проведу различие или, по крайней мере, попытаюсь это сделать. Выгода - это полезная услуга, однако не всякая полезная услуга является выгодой; ибо некоторые из них настолько незначительны, что не могут претендовать на звание выгоды. Для получения выгоды должны совпадать два условия. Во-первых, важность данной вещи; ибо некоторые вещи не дотягивают до достоинства блага. Кто когда-либо называл краюху хлеба подаянием, или пособие в виде фартинга, брошенное нищему, или средством разжечь огонь? тем не менее, иногда они имеют большую ценность, чем самые дорогостоящие блага; тем не менее, их дешевизна снижает их ценность, даже когда из-за нехватки времени они становятся необходимыми. Следующее условие, которое является самым важным из всех, обязательно должно присутствовать, а именно, что я должен даровать благо тому, кого я желаю получить, что я должен считать его достойным этого, даровать это по своей собственной воле и получать удовольствие от своего собственного дара, ни одно из этих условий не присутствует в случаях, о которых мы только что говорили; ибо мы не даруем такие вещи, как те, тем, кто их достоин, но мы отдаем их небрежно, как мелочи, и отдаем их не столько человеку, сколько человечеству.
ХХХ.
Я не стану отрицать, что иногда я давал бы даже недостойным из уважения к другим; как, например, в борьбе за государственные должности некоторым из самых низких людей отдают предпочтение из-за их благородного происхождения трудолюбивым людям без семьи, и на то есть веские причины; ибо память о великих добродетелях священна, и больше людей будут получать удовольствие от того, что они хорошие, если уважение, испытываемое к хорошим людям, не прекратится с их жизнью. Что сделало сына Цицерона консулом, кроме его отца? Что в последнее время вывело Цинну [Сноску: см. Сенека о “Милосердии”, книга i, гл. ix.] из лагеря врага и возвысило его до консульства? Что сделало Секста Помпея и других консулов Помпеи консулами, если только это не величие одного человека, который когда-то вознесся так высоко, что самим своим падением в достаточной степени возвысил всех своих родственников. Что в последнее время сделало Фабия Персика членом более чем одной коллегии жрецов, хотя даже распутники избегали его поцелуя? Разве не Веррукоз, Аллоброгикус и те триста человек, которые, служа своей стране, силой одной семьи преградили захватчику путь? Наш долг - уважать добродетельных не только тогда, когда они присутствуют с нами, но и тогда, когда они удалены от нас: поскольку они взяли за правило не даровать свои блага только одной эпохе, но оставить их существовать после того, как они сами уйдут из жизни, так давайте же не ограничивать нашу благодарность одной эпохой. Если человек породил великих людей, он заслуживает того, чтобы получать блага, каким бы он сам ни был: он дал нам достойных людей. Если человек происходит от славных предков, кем бы он сам ни был, пусть он найдет убежище в тени своей родословной. Как низменные места освещаются лучами солнца, так пусть дегенераты сияют в свете своих предков.
XXXI. 
В этом месте, мои Либералы, я хочу выступить в защиту богов. Иногда мы спрашиваем: “Что могло означать Провидение, посадив на трон Арридея?” Вы полагаете, что корона была дана Арридею? нет, оно было отдано его отцу и его брату. Почему Небеса даровали мировую империю Гаю Цезарю, самому кровожадному из людей, который имел обыкновение приказывать проливать кровь в его присутствии так же свободно, как если бы он хотел испить ее? Почему вы полагаете, что это было дано ему? Она была дана его отцу Германику, его деду, его прадеду и другим до них, не менее прославленным людям, хотя они жили как частные лица наравне с другими. Почему, когда ты сам назначал консулом Мамерка Скавра, ты не знал о его пороках? скрывал ли он их сам? хотел ли он казаться порядочным?
Допустили ли вы человека, который был так откровенно грязен, к фасции и трибуналу? Да, это было потому, что ты думал о великом старом Скавре, главе Сената, и не хотел, чтобы его потомка презирали.
XXXII. 
Вполне вероятно, что боги действуют таким же образом, что они проявляют большую снисходительность к одним ради их родителей и их родословной, а к другим ради их детей и внуков и длинной линии потомков после них; ибо они знают весь ход их дел и имеют постоянный доступ к знаниям обо всем, что впоследствии пройдет через их руки. Все это приходит к нам из неизвестного будущего, и боги предвидели события, которые нас пугают, и знакомы с ними. “Пусть эти люди, ” говорит Провидение, “ будут королями, потому что их предки были хорошими королями, потому что они считали праведность и воздержание высшим правилом жизни, потому что они не посвятили государство себе, а посвятили себя государству. Пусть правят эти другие, потому что кто-то из их предков до них был хорошим человеком, у которого душа была выше состояния, который предпочитал быть побежденным, а не побеждать в гражданской борьбе, потому что это было больше выгодно государству. [Сноска: Герц, “Жеребец. Крит”, прим.] За столь долгое время не было возможности достаточно отплатить ему за это; поэтому пусть этот другой, из уважения к нему, будет вождем народа, не потому, что он знает как или способен, а потому, что другой заслужил это для него. Этот человек уродлив, на него противно смотреть, и он опозорит знаки отличия своей должности. Вскоре люди будут обвинять меня, называя слепым и безрассудным, не знающим, кому я передаю то, что должно быть дано величайшему и благороднейшему из людей; но я знаю, что, наделяя этим достоинством одного человека, я отдаю старый долг другому. Откуда современным людям знать этого древнего героя, который так решительно избегал нависшей над ним славы, который шел навстречу опасности с тем же выражением лица, с которым другие люди избегают опасности, который никогда не рассматривал свои собственные интересы отдельно от интересов государства?” “Где, - спросите вы, - или кто он такой? откуда он пришел?” “Вы его не знаете; на мне лежит обязанность сводить дебет и кредит в подобных случаях; я знаю, сколь многим я обязан каждому человеку; некоторым я возвращаю долг через длительный промежуток времени, другим заранее, в соответствии с моими возможностями и требованиями моей социальной системы”. Поэтому я иногда буду чем-то одаривать неблагодарного человека, хотя и не ради него самого.
XXXIII. 
“Что, - рассуждает он, - если вы не знаете, будет ли ваш мужчина неблагодарным или благодарным, будете ли вы ждать, пока не узнаете, или не упустите возможность принести пользу? Ждать — дело долгое, ибо, как говорит Платон, трудно составить мнение о человеческом разуме, а не ждать — опрометчиво.”Этому возражающему мы ответим, что мы никогда не должны ждать абсолютного знания всего дела, поскольку открытие истины - трудная задача, но должны двигаться в том направлении, в котором истина, по-видимому, направляла нас. Все наши действия протекают в этом направлении: именно так мы сеем семя, плаваем по морю, служим в армии, женимся и растим детей. Результат всех этих действий неопределенен, поэтому мы выбираем тот курс, исходя из которого, по нашему мнению, можно надеяться на хорошие результаты. Кто может гарантировать урожай сеятелю, гавань моряку, победу солдату, скромную жену мужу, послушных детей отцу? Мы действуем так, как подсказывает нам разум, а не абсолютная истина. Ждите, не делайте ничего, что не приведет к успеху, не формируйте никакого мнения, пока не найдете ничего, кроме истины, и ваша жизнь пройдет в абсолютном действии. Поскольку меня ведет туда или сюда только видимость истины, а не сама истина, я принесу пользу человеку, который, по-видимому, будет благодарен.
XXXIV. 
“Может возникнуть множество обстоятельств, ” утверждает он, - которые позволят плохому человеку занять место хорошего или могут вызвать неприязнь к хорошему человеку, как к плохому; ибо внешность, которой мы доверяем, обманчива”. Кто это отрицает? И все же я не могу найти ничего другого, чем руководствоваться в своем мнении. Я должен следовать этим путям в моих поисках истины, ибо у меня нет ничего более надежного, чем эти; я приложу все усилия, чтобы взвесить их ценность со всей возможной тщательностью, и не буду поспешно давать им свое согласие. Например, в битве может случиться, что моя рука по какой-то ошибке обратит мое оружие против моего товарища и пощадит моего врага, как если бы он был на моей стороне; но это будет происходить не часто и не по какой-либо моей вине, ибо моя цель - поразить врага и защитить моего соотечественника. Если я знаю, что человек неблагодарен, я не стану приносить ему пользу. Но этот человек каким-то образом выдал себя за хорошего человека и обманул меня. Что ж, это вовсе не вина дарителя, который делал под впечатлением, что его друг был благодарен. “Предположим, ” спрашивает он, “ что вы пообещали бы оказать услугу, а потом узнали бы, что ваш мужчина неблагодарен, согласились бы вы оказать ее или нет? Если вы это делаете, вы сознательно поступаете неправильно, потому что даете тому, кому не должны; если вы отказываетесь, вы поступаете точно так же неправильно, потому что вы не даете тому, кому обещали дать. Этот случай подрывает твою последовательность и твою гордую уверенность в том, что мудрый человек никогда не сожалеет о своих действиях, не исправляет того, что он сделал, и не меняет своих планов ”. Мудрый человек никогда не меняет своих планов, пока условия, при которых он их формировал, остаются неизменными; следовательно, он никогда не испытывает сожаления, потому что в то время не могло быть сделано ничего лучшего, чем то, что он сделал, и не могло быть принято никакого лучшего решения, чем то, которое было принято; и все же он начинает все с предохранительной оговорки: “Если не произойдет ничего противоположного”. Именно по этой причине мы говорим, что у него все идет хорошо и что ничего не происходит вопреки его ожиданиям, потому что он имеет в виду возможность того, что произойдет что-то, что помешает реализации его проектов. Было бы опрометчиво полагаться на то, что удача будет на нашей стороне. Мудрый человек рассматривает обе стороны: он знает, как велика сила ошибок, насколько ненадежны человеческие дела, сколько препятствий существует на пути к успеху планов. Не беря на себя никаких обязательств, он ожидает сомнительного и капризного развития событий и сопоставляет определенность цели с неопределенностью результата. Однако и здесь он защищен той исключительной оговоркой, без которой он ни на что не решается и ничего не начинает.
XXXV. 
Когда я обещаю даровать благо, я обещаю это, если только не произойдет чего-то, что сделает моим долгом не делать этого. Что, если, например, моя страна прикажет мне передать ей то, что я обещал своему другу? или если будет принят закон, запрещающий кому-либо делать то, что я обещал сделать для него? Предположим, что я обещал вам свою дочь в жены, что тогда вы окажетесь иностранцем и что я не имею права вступать в смешанные браки с иностранцами; в этом случае закон, по которому мне запрещено выполнять свое обещание, служит моей защитой. Я буду вероломен и услышу, как меня обвиняют в непоследовательности, только если я не выполню свое обещание, когда все условия останутся такими же, как когда я его давал; в противном случае любое изменение дает мне право пересмотреть все дело и освобождает меня от моего обещания. Возможно, я и обещал отстаивать правое дело; впоследствии выясняется, что это дело было направлено на создание прецедента для нападения на моего отца. Возможно, я обещал покинуть свою страну и уехать за границу; затем приходит известие, что дорога кишит разбойниками. Я собирался на прием в какое-то определенное место, но болезнь моего сына или роды моей жены помешали мне. Все условия должны быть такими же, какими они были, когда я давал обещание, если вы хотите считать меня связанным честью выполнить его. Теперь может ли произойти большая перемена, чем то, что я обнаружу, что вы плохой и неблагодарный человек? Я откажу недостойному человеку в том, что намеревался дать ему, полагая, что он достоин, и у меня также будут основания сердиться на него за ту шутку, которую он со мной сыграл.
XXXVI. 
Тем не менее я разберусь в этом вопросе и подумаю, какова может быть ценность обещанного. Если это пустяк, я подарю его не потому, что ты этого достоин, а потому, что я это обещал, и я подарю его не как подарок, а просто для того, чтобы подкрепить свои слова и подергать себя за ухо. Я накажу свою опрометчивость в обещании потерей того, что я дал. “Посмотри, как ты опечален; смотри, будь более осторожен в своих словах в будущем”. Как говорится, я возьму с тебя деньги за язык. Если дело важное, я не позволю, как сказал Меценат, десяти миллионам сестерциев ставить меня в упрек. Я сопоставлю две стороны вопроса одна с другой: есть что-то в соблюдении того, что вы обещали; с другой стороны, есть многое в том, чтобы не даровать благо тому, кто этого недостоин. Итак, насколько велико это преимущество? Если это пустяк, давайте подмигнем и оставим это в покое; но если это принесет мне много потерь или много стыда, я лучше один раз извинюсь за то, что отказался от этого, чем буду делать это всегда после того, как подарил это. Весь смысл, повторяю, зависит от того, сколько стоит данная вещь: пусть будут оценены условия моего обещания. Я не только откажусь отдать то, что, возможно, опрометчиво пообещал, но и потребую обратно то, что, возможно, ошибочно отдал: должно быть, безумен человек, который выполняет обещание, данное по ошибке.
XXXVII. 
УФилиппа, царя Македонии, был отважный солдат, услуги которого он нашел полезными во многих кампаниях. Время от времени он дарил этому человеку часть награбленного в награду за его доблесть и частыми подарками возбуждал его алчный дух. Этот человек был выброшен кораблекрушением в поместье некоего македонянина, который, как только услышал новость, поспешил к нему, восстановил его дыхание, перевез в его собственный фермерский дом, уступил ему свою кровать, выхаживал его из ослабленного и полумертвого состояния, заботился о нем за свой счет в течение тридцати дней, восстановил его здоровье и дал ему некоторую сумму денег на дорогу, поскольку этот человек постоянно повторял: “Если только я смогу увидеть моего вождя, я отплачу вам за доброту”. Он рассказал Филиппу о своем кораблекрушении, ничего не сказав о помощи, которую тот получил, и сразу же потребовал, чтобы ему передали имущество некоего человека. Этот человек был его другом: это был тот самый человек, благодаря которому он был спасен и восстановил здоровье. Иногда, особенно во время войны, короли дарят много подарков с закрытыми глазами. Один справедливый человек не может справиться с такой массой вооруженного эгоизма. Никто не может быть одновременно хорошим человеком и хорошим генералом. Как насытить так много тысяч ненасытных мужчин? Что бы у них было, если бы у каждого мужчины было свое? Так рассуждал сам с собой Филипп, приказывая передать этому человеку имущество, о котором он просил. Однако другой, когда его выгнали из его поместья, не стал, подобно крестьянину, молча сносить свои обиды, благодарный за то, что его самого тоже не выдали, но послал резкое и откровенное письмо Филиппу, который, прочитав его, пришел в такую ярость, что немедленно приказал Павсанию вернуть имущество его прежнему владельцу и заклеймить этого самого нечестивого из солдат, этого самого неблагодарного из гостей, этого самого жадного из потерпевших кораблекрушение письмами, свидетельствующими о его неблагодарности. Он, действительно, заслуживал того, чтобы эти буквы были не просто заклеймены, но вырезаны на его теле за то, что довел своего хозяина до состояния, в котором он сам находился, когда лежал голый и потерпевший кораблекрушение на берегу; и все же давайте посмотрим, в каких пределах следует соблюдать его наказание. Конечно, то, что он так злодейски захватил, должно быть у него отнято. Но на кого повлияет зрелище его наказания? Преступление, которое он совершил, не позволило бы ни одному гуманному человеку пожалеть его.
XXXVIII. 
Отдаст ли тогда Филипп вам что-нибудь, потому что он обещал отдать это, даже если ему не следовало этого делать, даже если этим он совершит проступок, нет, преступление, даже если одним этим поступком он сделает невозможным для потерпевших кораблекрушение добраться до берега? Нет никакой непоследовательности в отказе от намерения, которое мы сочли неправильным и осудили как неправильное; мы должны откровенно признать: “Я думал, что это что-то другое; я был обманут”. Упорствовать: “То, что я однажды сказал, каким бы оно ни было, останется неизменным” - это просто гордость и безумие. Нет ничего постыдного в том, чтобы менять свои планы в соответствии с обстоятельствами. Итак, если бы Филипп оставил этому человеку во владении тот берег моря, который он приобрел в результате своего кораблекрушения, разве он практически не вынес бы приговор об изгнании всех несчастных на будущее? “Скорее, ” говорит Филипп, “ ты носишь на своем медном челе эти буквы, чтобы они были запечатлены в глазах всех по всему моему королевству. Иди, дай людям увидеть, насколько священен стол гостеприимства; покажи им свое лицо, чтобы они могли прочесть на нем указ, запрещающий предоставлять убежище несчастным под своей крышей, что является тяжким преступлением. Таким образом, порядок будет соблюден с большей уверенностью, чем если бы я начертал его на медных табличках ”.
XXXIX. 
“Почему же тогда, ” рассуждает наш оппонент, - ваш философ-стоик Зенон, пообещав ссуду в пятьсот динариев некоему лицу, репутация которого, как он впоследствии обнаружил, была сомнительной, упорствовал в предоставлении ссуды из-за своего обещания, хотя друзья отговаривали его от этого?” Во-первых, кредит имеет иные основания, чем пособие. Даже когда мы одолжили деньги нежелательному человеку, мы можем отозвать их; я могу потребовать выплаты в определенный день, и если он обанкротится, я могу получить свою долю его имущества; но выгода теряется полностью и мгновенно. Кроме того, одно из них - поступок плохого человека, другое - поступок плохого отца семейства. Во-вторых, если бы сумма была больше, даже Зенон не стал бы настаивать на том, чтобы одолжить ее. Это было пятьсот динариев - та сумма, о которой говорят: “Пусть он потратит ее на болезнь”, - и она стоила того, чтобы заплатить столько, чтобы не нарушить своего обещания. Я пойду ужинать, даже несмотря на холодную погоду, потому что я обещала пойти; но я не пойду, если пойдет снег. Я встану с постели, чтобы пойти на пир в честь помолвки, хотя, возможно, у меня несварение желудка; но я не стану этого делать, если у меня жар. Я стану залогом за вас, потому что я обещал; но не в том случае, если вы хотите, чтобы я стал залогом в какой-то сделке неопределенного характера, если вы подвергнете меня конфискации моих денег в пользу государства. Я утверждаю, что во всех этих случаях есть подразумеваемое исключение; если я смогу, при условии, что это правильно для меня, если эти вещи будут такими-то и такими-то. Когда вы просите меня выполнить мое обещание, примите ту же позицию, что и тогда, когда я его давал, и будет просто непостоянством разочаровывать вас; но если за это время произошло что-то новое, почему вы должны удивляться тому, что мои намерения изменились, когда изменились условия, при которых я дал обещание? Верни все, как было, и я стану таким же, каким был. Мы берем подписку о невыезде, но если мы этого не сделаем, действие не во всех случаях будет направлено против нас, поскольку мы оправдываемся за неисполнение обязательств, если нас вынуждает к этому сила, которой мы не можем сопротивляться.
ХL.
Вы можете воспользоваться тем же ответом на вопрос о том, должны ли мы во всех случаях проявлять благодарность за доброту и должно ли благо во всех случаях быть возмещено. Мой долг - проявлять благодарность, но в одних случаях моя собственная бедность, в других - процветание друга, которому я обязан чем-то отплатить, не позволяют мне сделать это. Что, например, я, бедняк, могу дать королю или богатому человеку в обмен на его доброту, тем более что некоторые люди считают неправильным получать взамен свои блага и имеют обыкновение нагромождать одно благо на другое? Имея дело с такими людьми, что еще я могу сделать, кроме как пожелать отплатить им? И все же я не должен отказываться от получения нового пособия, потому что я не выплатил прежнее. Я приму это так же свободно, как это дается, и предложу себя моему другу в качестве широкого поля для проявления его доброй натуры: тот, кто не желает получать новые блага, должен быть недоволен тем, что он уже получил. Вы говорите: “Я не смогу их вернуть”? Какое это имеет отношение к цели? Я достаточно готов сделать это, если мне будет предоставлена возможность или средства. Он дал это мне, конечно, имея и возможность, и средства: хороший он человек или плохой? если он хороший человек, у меня есть веское дело против него, и я не буду умолять, если он окажется плохим. Я также не считаю правильным настаивать на возврате долга, даже если это против воли тех, кому мы возвращаем долг, и давить на них, как бы неохотно они этого ни делали; это не возврат долга - заставлять нежелающего человека возобновить то, что вы когда-то были готовы взять. Некоторые люди, если им присылают какой-нибудь пустячный подарок, впоследствии отсылают обратно что-то другое без особой причины, а затем заявляют, что они ни к чему не обязаны; сразу же отправить что-то обратно и уравновесить один подарок другим - это все равно что отказаться его получить. В некоторых случаях я не буду возвращать пособие, даже если смогу это сделать. Когда? Когда, поступая таким образом, я сам потеряю больше, чем он приобретет, или если он не заметит никакой выгоды для себя в получении того, что для меня было бы большой потерей вернуть. Человек, который всегда стремится вернуть долг при любых обстоятельствах, испытывает чувство не благодарного человека, а должника; и, короче говоря, тот, кто слишком стремится вернуть долг, не желает быть в долгу у своего друга; тот, кто не желает и все же находится в долгу у своего друга, неблагодарен.
КНИГА V.
Я.
В предыдущих книгах я, кажется, достиг цели, которую поставил перед собой, поскольку в них я обсуждал, каким образом должно быть даровано благо и как его следует получать. Таковы пределы этого действия; когда я останавливаюсь на нем подробнее, я подчиняюсь не приказам, а капризам моего субъекта, которым следует следовать, куда бы они ни вели, а не куда бы ни заманивали нас блуждать; ибо время от времени будет возникать что-то, что, хотя и практически не связано с предметом, вместо того чтобы быть его необходимой частью, все же наполняет ум определенным очарованием. Однако, поскольку вы хотите, чтобы это было так, давайте продолжим, после завершения нашего обсуждения глав самого предмета, исследовать те вопросы, которые, если вы хотите правды, я должен назвать смежными, фактически не связанными с ним; тщательное изучение которых не стоит того, чтобы тратить на это время, и все же это не напрасный труд. Однако никакая похвала, которую я могу воздать благам, не воздает должное тебе, Эбуций Либералис, человеку превосходного нрава и от природы склонному их раздавать. Никогда я не видел, чтобы кто-нибудь так доброжелательно относился даже к самым пустяковым услугам; в самом деле, ваше добродушие доходит до того, что вы рассматриваете любое благо, оказанное кому-либо, как оказанное вам; вы готовы заплатить даже то, что причитается неблагодарным, чтобы никто не пожалел о дарованном благе. Вы сами так далеки от всякого хвастовства, вы так стремитесь сразу освободить тех, кому вы служите, от всякого чувства долга перед вами, что вам нравится, когда вы что-либо кому-либо даете, казаться не столько дарящим, сколько возвращающим; и поэтому то, что вы даете таким образом, тем более сполна вам воздается: ибо, как правило, блага достаются тому, кто не требует от него возврата; и подобно тому, как слава следует за теми, кто избегает ее, так и люди получают более обильный урожай в обмен на блага, дарованные тем, кто имел это в своей власти. быть неблагодарным. Что касается вас, то нет причин, по которым те, кто получил от вас блага, не должны просить новых; и вы бы не отказались одаривать других, не обращать внимания и скрывать то, что вы дали, и добавлять к этому все больше и больше даров, поскольку цель всех лучших людей с самыми благородными наклонностями - терпеть неблагодарного человека, пока вы не заставите его быть благодарным. Не обманывайтесь, следуя этому плану; порок, если вы не начнете слишком рано ненавидеть его, уступит место добродетели.
II. 
Таким образом, вам особенно нравится высокопарно звучащая фраза: “Позорно потерпеть поражение в борьбе за выгоду”. Правда это или нет, заслуживает изучения, и это означает нечто совершенно отличное от того, что вы себе представляете; ибо никогда не бывает позорным потерпеть поражение в любом почетном состязании, при условии, что вы не опускаете оружия и что, даже будучи побежденным, вы хотите побеждать. Не все люди стремятся к хорошей цели с одинаковой силой, ресурсами и удачей, от которых в любом случае зависят результаты самых замечательных проектов, хотя мы должны восхвалять саму волю, которая прилагает усилия в правильном направлении. Даже если другой обгоняет его в более быстром темпе, все же пальма первенства не определяет, кто из них лучше, как в выставляемых на всеобщее обозрение скачках; хотя даже в играх случайность часто выводит вперед человека ниже себя. Что касается верности чувствам, которыми каждый человек желает обладать в полной мере на своей стороне, то если один из них более могуществен, если он имеет в своем распоряжении все ресурсы, которые он желает использовать, и ему благоприятствует фортуна в его самых честолюбивых начинаниях, в то время как другой, хотя и столь же желающий, может вернуть лишь меньше, чем получает, или, возможно, вообще не может ничего вернуть, но все же желает этого и всецело предан этой цели; тогда последний побежден не более, чем тот, кто умирает с оружием в руках, кого врагу было легче убить, чем обратить в бегство. назад. Быть побежденным, что вы считаете позорным, не может случиться с хорошим человеком; ибо он никогда не сдастся, никогда не откажется от борьбы, до последнего дня своей жизни он будет стоять наготове и в этой позе умрет, свидетельствуя, что, хотя он получил многое, все же у него было желание отплатить столько, сколько он получил.
III. 
Лакедемоняне запрещают своим юношам состязаться в панкратии или с цестом, в играх которых побежденный должен признать себя побежденным. Побеждает в гонке тот, кто первым достигает цели; он превосходит остальных в быстроте, но не в храбрости. Борец, которого бросили трижды, теряет пальму первенства, но не отдает ее. Поскольку лакедемоняне считали очень важным, чтобы их соотечественники были непобедимы, они держали их подальше от тех состязаний, в которых победа определяется не судьей или исходом самого состязания, а голосом побежденного, умоляющего победителя пощадить его, когда он упадет. Это свойство непобедимости, которое они так ревностно охраняют среди своих граждан, может быть достигнуто всеми людьми благодаря добродетели и доброй воле, потому что даже когда все остальное побеждено, ум остается непокоренным. По этой причине никто не говорит о трехстах Фабиях как о побежденных, а как о перебитых. Регул был взят в плен карфагенянами, а не побежден; как и все другие люди, которые не сдались духом, когда были подавлены силой и тяжестью разгневанной судьбы.
То же самое и с благами. Человек мог получать больше, чем отдавал, более ценные блага, чаще ими одариваться; и все же он не побежден. Возможно, если вы сравните блага друг с другом, те, которые он получил, перевесят те, которые он даровал; но если вы сравните дающего и принимающего, чьи намерения также следует рассматривать порознь, ни один из них не окажется победителем. Часто случается, что даже когда один из бойцов получает множество ран, в то время как другой лишь слегка ранен, все же говорят, что они сражались вничью, хотя первый может показаться худшим человеком.
IV. 
Следовательно, никто не может быть побежден в борьбе за блага, если он знает, как быть в долгу, если он желает отплатить за то, что получил, и поднимается духовно на один уровень со своим другом, хотя и не может сделать этого в материальных подарках. Пока он пребывает в таком расположении духа, пока у него есть желание доказать доказательствами, что у него благодарный ум, какая разница, на чьей стороне мы можем насчитать большее количество подарков? Ты способен многое дать; я ничего не могу сделать, кроме как получать. Удача пребывает с вами, одна лишь добрая воля - со мной; и все же я так же равен с вами, как голый или легковооруженный человек с крупным телом, вооруженным до зубов. Таким образом, никто не страдает от выгод, потому что благодарность каждого человека должна измеряться его волей. Если позорно потерпеть поражение в борьбе за выгоды, вам не следует получать выгоду от очень могущественных людей, на доброту которых вы не можете ответить взаимностью, я имею в виду таких, как принцы и короли, которых судьба поставила в такое положение, что они могут отдавать многое, а могут получать лишь очень небольшую и совершенно неадекватную отдачу за то, что они дают. Я говорил о королях и принцах, которые одни могут совершать дела и чья высшая власть зависит от послушания и услуг нижестоящих; но есть и такие, свободные от всех земных похотей, на которых едва ли влияют какие-либо человеческие объекты вожделения, которым сама фортуна ничего не могла бы подарить. Я должен потерпеть поражение в борьбе за привилегии с Сократом или с Диогеном, который ходил обнаженным по сокровищам Македонии, попирая ногами царские богатства. По правде говоря, тогда он должен был справедливо казаться и самому себе, и всем другим, чьи глаза были достаточно остры, чтобы воспринимать истинную правду, превосходящим даже того, у ног которого лежал весь мир. Он был гораздо могущественнее, даже намного богаче Александра, который тогда владел всем; ибо было больше того, от чего Диоген мог отказаться, чем то, что Александр был способен дать.
V.
Нет ничего постыдного в том, что эти люди нанесли мне поражение, ибо я не становлюсь менее храбрым оттого, что вы выставляете меня против неуязвимого врага, и огонь не обжигает оттого, что вы бросаете в него то, над чем пламя бессильно, и железо не теряет своей режущей способности, хотя вы, возможно, захотите разрезать камень, который тверд, невосприимчив к ударам и такой природы, что о него затупляются твердые инструменты. Я даю вам тот же ответ относительно благодарности. Человек не потерпит позорного поражения в борьбе за выгоды, если он возьмет на себя обязательства перед такими людьми, как эти, чье огромное богатство или достойная восхищения добродетель исключают всякую возможность возврата их выгод. Как правило, наши родители обижают нас, потому что, пока они с нами, мы считаем их суровыми и не понимаем, что они для нас делают. Когда наш возраст начинает приносить нам немного здравого смысла, и мы постепенно начинаем понимать, что они заслуживают нашей любви за те самые вещи, которые раньше мешали нам любить их, за их советы, их наказания и тщательный надзор, которым они привыкли следить за нашим юношеским безрассудством, их забирают у нас. Мало кто доживает до того, чтобы пожать какие-либо настоящие плоды от детей; большинство мужчин воспринимают своих сыновей только как обузу. И все же нет ничего постыдного в том, что тебя обижают родители за то, что ты раздаешь блага; как это должно быть, учитывая, что нет ничего постыдного в том, что тебя обижают кто бы то ни было. Мы равны некоторым людям, и все же не равны; равны в намерениях, это все, о чем они заботятся, это все, чем мы обещаем быть, но неравны в судьбе. И если удача мешает кому-либо отплатить за доброту, ему не нужно, следовательно, краснеть, как побежденному; нет ничего постыдного в том, что вы не достигли своей цели, при условии, что вы пытаетесь ее достичь. Часто бывает необходимо, чтобы, прежде чем возвращать какие-либо блага, которые мы получили, мы попросили бы о новых; и все же, если это так, мы не должны воздерживаться от просьбы о них, и мы не должны делать это так, как будто это опозорило нас, потому что, даже если мы не вернем долг, мы будем обязаны это сделать; потому что, даже если что-то извне постигнет нас и помешает нам вернуть его, не будет нашей вины, если мы не будем благодарны. Нас нельзя ни победить намерением, ни опозорить, уступив тому, с чем бороться выше наших сил.
VI. 
Александр, царь Македонии, имел обыкновение хвастаться, что никто никогда не побеждал его в борьбе за привилегии. Если это так, то нет причин, по которым он в полноте своей гордыни должен был презирать македонцев, греков, карийцев, персов и другие племена, из которых состояла его армия, и ему не нужно было воображать, что именно это дало ему империю, простиравшуюся от уголка Фракии до берега неведомого моря. Сократ мог бы похвастаться тем же самым, как и Диоген, который, безусловно, превзошел Александра; ибо разве он не был превзойден в тот день, когда, превзойдя пределы чисто человеческой гордыни, он увидел того, кому ничего не мог дать, от кого ничего не мог взять? Царь Архелай пригласил Сократа прийти к нему. Сообщается, что Сократ ответил, что ему было бы жаль идти к тому, кто даровал бы ему блага, поскольку он не смог бы должным образом вознаградить его за них. Во-первых, Сократ был волен не принимать их; во-вторых, сам Сократ был бы первым, кто оказал бы услугу, ибо он пришел бы по приглашению и дал бы Архелаю то, за что Архелай не смог бы вернуться к Сократу. Даже если бы Архелай дал Сократу золото и серебро, если бы он научился в обмен на них презирать золото и серебро, разве Сократ не смог бы отплатить Архелаю? Мог ли Сократ получить от него столько же пользы, сколько он дал, показав ему человека, сведущего в жизни и смерти, понимающего истинную цель каждого из них? Предположим, что он нашел этого короля, так сказать, пробиравшегося ощупью при ярком солнечном свете, и научил его тайнам природы, о которых тот был настолько невежествен, что, когда произошло солнечное затмение, он построил свой дворец и побрил голову своему сыну, [Примечание: Герц весьма обоснованно предполагает, что он побрил свою собственную голову, чтение которой потребовало бы очень незначительного изменения текста.] что люди обычно делают во времена траура и горя. Какая польза была бы, если бы он вытащил охваченного ужасом короля из его укрытия и пожелал ему приободриться, сказав: “Это не исчезновение солнца, а соединение двух небесных тел; ибо луна, которая движется по более низкой траектории, поместила свой диск под солнцем и скрыла его за счет своей собственной массы. Иногда она скрывает лишь небольшую часть солнечного диска, потому что задевает его лишь мимоходом; иногда она скрывает больше, помещая перед ним больше себя; а иногда она вообще скрывает его от нашего взора, если проходит точно ровным курсом между солнцем и землей. Вскоре, однако, их собственное быстрое движение разъединит эти два тела; вскоре земля снова получит дневной свет. И эта система будет сохраняться на протяжении веков, имея определенные дни, известные заранее, в которые солнце не может показывать все лучи из-за вмешательства луны. Подождите совсем недолго; он скоро появится, он скоро покинет это кажущееся облако и свободно прольет свой свет без каких-либо помех ”. Разве Сократ не мог бы достойно отплатить Архелаю, если бы тот научил его царствовать? как будто Сократ не принес бы ему достаточной пользы, просто позволив ему принести пользу Сократу. Почему же тогда Сократ сказал это? Будучи шутником и рассказчиком притч — человеком, который всех, особенно великих, превращал в посмешище, — он предпочел дать ему сатирический отказ, а не упрямый или надменный, и поэтому сказал, что не желает получать выгоды от того, кому он не может вернуть столько, сколько получил. Возможно, он боялся, что его могут заставить получить что-то, чего он не желал, он боялся, что это может оказаться чем-то непригодным для Сократа. Кто-то может сказать: “Ему следовало бы сказать, что он не хотел уезжать”. Но тем самым он возбудил бы против себя гнев высокомерного короля, который хотел, чтобы все, связанное с ним, ценилось высоко. Для короля не имеет значения, не желаете ли вы что-либо дать ему или принять что-либо от него; он одинаково разгневан любым отказом, и для гордого духа более горько, когда к нему относятся с презрением, чем когда его не боятся. Вы хотите знать, что на самом деле имел в виду Сократ? Он, чья свобода слова была неприемлема даже для свободного государства, не желал по собственному выбору становиться рабом.
VII. 
Я думаю, что мы достаточно обсудили эту часть вопроса, о том, позорно ли потерпеть поражение в борьбе за льготы. Тот, кто задает этот вопрос, должен знать, что люди не имеют обыкновения извлекать пользу из самих себя, ибо, очевидно, не может быть ничего постыдного в том, чтобы быть обиженным самим собой. Тем не менее, некоторые стоики обсуждают этот вопрос, может ли кто-либо принести пользу самому себе и должен ли человек возвращать свою доброту самому себе. Это обсуждение возникло вследствие нашей привычки говорить: “Я благодарен себе”, “Я не могу жаловаться ни на кого, кроме себя”, “Я зол на себя”, “Я накажу себя”, “Я ненавижу себя” и многих других фраз того же рода, в которых человек говорит о себе так, как говорил бы о каком-то другом человеке. “Если, ” рассуждают они, “ я могу причинить вред самому себе, то почему я не могу также принести пользу самому себе? Кроме того, почему те вещи, которые я дарую себе, не называются благами, когда я дарую их себе, которые были бы названы благами, если бы я даровал их другому? Если получение определенной вещи от другого налагает на меня обязательства перед ним, то почему, отдавая ее самому себе, я не принимаю обязательства перед самим собой? почему я должен быть неблагодарным по отношению к самому себе, что не менее позорно, чем быть скупым по отношению к самому себе, или жестким к самому себе, или пренебрегать собой?” Сводник одинаково отвратителен независимо от того, занимается ли он проституцией других или самого себя. Мы осуждаем льстеца и того, кто подражает манере речи другого человека или готов воздавать хвалу независимо от того, заслужена она или нет; мы должны в равной степени осуждать того, кто потакает себе и смотрит на себя снизу вверх, и, так сказать, сам себе льстит. Пороки вызывают отвращение не только тогда, когда проявляются внешне, но и тогда, когда они подавляются в уме. Кем бы вы восхищались больше, чем тем, кто управляет собой и держит себя под контролем? Легче править дикими нациями, нетерпимыми к иностранному контролю, чем обуздывать свой собственный разум и держать его под собственным контролем. Утверждается, что Платон был благодарен Сократу за то, что тот его учил; почему Сократ не должен быть благодарен самому себе за то, что сам себя научил? Марк Катон сказал: “Заимствуй у самого себя все, чего тебе не хватает”; почему же тогда, если я могу одолжить себе что угодно, я должен быть неспособен дать себе что угодно? Примеры, когда обычай разделяет нас на двух человек, бесчисленны; мы привыкли говорить: “Позвольте мне поговорить с самим собой“ и "я подергаю себя за ухо”; [Сноска: см. Книгу iv. глава xxxvi.] и если это правда, что кто-то может это сделать, тогда человек должен быть благодарен самому себе, точно так же, как он сердится на себя; поскольку он обвиняет себя, он должен хвалить себя; поскольку он может обеднить себя, он также может обогатиться. Ущерб и выгода противоположны друг другу: если мы говорим о человеке: "он причинил себе вред", мы также можем сказать: "он даровал себе пользу"?
VIII. 
Естественно, что мужчина сначала берет на себя обязательство, а затем должен отблагодарить за него; должник не может существовать без кредитора, так же как муж без жены или сын без отца; кто-то должен давать, чтобы кто-то мог получить. Точно так же, как никто не носит себя сам, хотя и передвигает свое тело и перевозит его с места на место; как никто, хотя и произнес речь в свою защиту, не считается, что он стоял сам по себе, или не воздвигает себе статую как своему покровителю; как ни один больной, когда он сам заботится о своем здоровье, не просит у себя платы; так и ни в одной сделке, даже когда человек делает то, что полезно для него самого, ему не нужно благодарить себя, потому что нет никого, кому он мог бы их вернуть. Хотя я допускаю, что человек может даровать благо самому себе, но в то же время, когда он дает его, он также получает его; хотя я допускаю, что человек может получать благо от самого себя, все же он получает его в то же время, когда он его дает. Обмен происходит, как говорится, в закрытом режиме, и передача производится сразу, как если бы долг был фиктивным; ибо тот, кто отдает, является не другим человеком по сравнению с тем, кто получает, а одним и тем же. Слово “быть обязанным” имеет значение только между двумя лицами; как же тогда оно может быть применимо к одному человеку, который берет на себя обязательство и тем же самым действием освобождает себя от него? У диска или шара нет верха или низа, нет начала или конца, потому что соотношение частей меняется при его движении, то, что было сзади, появляется раньше, а то, что опускалось с одной стороны, появляется с другой, так что все части, в каком бы направлении они ни двигались, возвращаются в одно и то же положение. Представьте, что то же самое происходит и с человеком; на сколько бы частей вы его ни разделили, он остается единым целым. Если он бьет себя, ему некого призвать к ответу за оскорбление; если он связывает себя и запирается, он не может требовать возмещения ущерба; если он дарует благо самому себе, он сразу же возвращает его дарителю. Говорят, что в природе нет отходов, потому что все, что взято у природы, возвращается к ней снова, и ничто не может погибнуть, потому что оно не может выпасть из природы, но снова возвращается к той точке, с которой началось. Вы спрашиваете: “Какую связь имеет эта иллюстрация с предметом?” Я расскажу вам. Представьте себя неблагодарным, дарованное вам благо не потеряно, оно есть у того, кто его дал; предположим, что вы не желаете его получать, оно все еще принадлежит вам, прежде чем будет возвращено. Вы ничего не можете потерять, потому что то, что вы забираете у себя, вы, тем не менее, приобретаете сами. Дело вращается по кругу внутри вас самих; получая, вы отдаете, отдавая, вы получаете.
IX. 
“Наш долг, ” утверждает наш оппонент, “ приносить пользу самим себе, поэтому мы также должны быть благодарны самим себе”. Первоначальная аксиома, от которой зависит вывод, неверна, ибо никто не приносит пользы самому себе, но подчиняется велениям своей природы, которая располагает его к привязанности к самому себе и которая заставляет его прилагать величайшие усилия, чтобы избегать вредных вещей и следовать тем вещам, которые приносят ему пользу. Следовательно, человек, который отдает сам себе, не является щедрым, и тот, кто прощает себя, не является всепрощающим, и тот, кто тронут своими собственными несчастьями, не является мягкосердечным; естественно поступать с самим собой так, что, когда поступаешь с другими, это становится великодушием, милосердием и нежностью сердца. Благо - это добровольный акт, но делать добро самому себе - инстинктивный. Чем больше благ дарует человек, тем он более благодетелен, но кого когда-либо хвалили за то, что он служил самому себе? или за то, что спас себя от разбойников? Никто не дарует самому себе блага не больше, чем он сам себе оказывает гостеприимство; никто ничего себе не дает, не больше, чем он сам себе что-то дает взаймы. Если каждый человек дарует блага самому себе, всегда дарует их и дарует их без какого-либо прекращения, тогда для него невозможно произвести какой-либо подсчет количества своих благ; когда же тогда он сможет выразить свою благодарность, видя, что самим действием этого он даровал бы благо? ибо какое различие вы можете провести между тем, чтобы приносить пользу самому себе или получать выгоду для себя, когда вся операция происходит в сознании одного и того же человека? Предположим, что я освободил себя от опасности, тогда я даровал себе благо; предположим, я освободил себя во второй раз, тем самым я дарую или возвращаю благо? Далее, даже если я соглашусь с основной аксиомой, что мы можем приносить пользу самим себе, я не признаю того, что следует из нее; ибо даже если мы можем это сделать, мы не должны этого делать. Почему? Потому что мы сразу получаем за них вознаграждение. Для меня правильно получать пособие, затем находиться под обязательством, затем возвращать его; сейчас здесь нет времени оставаться под обязательством, потому что мы получаем возврат без каких-либо задержек. На самом деле никто не дает, кроме как другому, никто не должен, кроме как другому, никто не возвращает долг, кроме как другому. Действие, которое всегда требует участия двух человек, не может происходить в сознании одного.
X.
Выгода означает предоставление чего-либо полезного, а слово "ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ" подразумевает других людей. Разве человека не сочли бы сумасшедшим, если бы он сказал, что продал что-то самому себе, потому что продажа означает отчуждение и передачу вещи и своих прав на эту вещь другому человеку? Однако дарение, как и продажа чего-либо, состоит в том, чтобы заставить это уйти от вас, передать то, чем вы сами когда-то владели, на хранение кому-то другому.
Если это так, то никто никогда не приносил себе пользы, потому что никто не дает самому себе; если нет, то две противоположности сливаются воедино, так что отдавать и получать становится одним и тем же. И все же есть большая разница между отдачей и получением; как же ее не должно быть, учитывая, что эти слова противоположны друг другу? Тем не менее, если кто-то может принести себе пользу, не может быть никакой разницы между отдачей и получением. Я уже говорил немного раньше, что некоторые слова применимы только к другим людям и составлены так, что все их значение лежит отдельно от нас самих; например, я брат, но брат какого-то другого человека, ибо никто не является его собственным братом; я равный, но равный кому-то другому, ибо кто равен самому себе? Вещь, которую сравнивают с другой вещью, непонятна без этой другой вещи; вещь, которая соединена с чем-то другим, не существует отдельно от нее; так что то, что дается, не существует без другого человека, и благо не может иметь никакого существования без другого человека. Это ясно из самой фразы, которая описывает это, ‘творить добро’, но никто не делает добра самому себе, не больше, чем он благоприятствует себе или находится на своей собственной стороне. Я мог бы подробнее остановиться на этой теме и привести множество примеров. Почему льготы не должны быть включены в число действий, для выполнения которых требуются два человека? Многие благородные, вызывающие восхищение и в высшей степени добродетельные поступки не могут быть совершены без второго человека. Верность восхваляется и считается одним из главных благословений, известных среди людей, но говорили ли когда-нибудь по этому поводу, что кто-нибудь сохранил веру в себя?
XI. 
Теперь я перехожу к последней части этой темы. Человек, который возвращает доброту, должен что-то потратить, точно так же, как тот, кто возвращает деньги, тратит деньги; но человек, который возвращает добро самому себе, ничего не тратит, точно так же, как тот, кто получает пользу от самого себя, ничего не приобретает. Благо и благодарность за него должны переходить от одного человека к другому; их обмен не может происходить внутри одного человека. Тот, кто отвечает добротой, в свою очередь делает добро тому, от кого он что-то получил; но человек, который возвращает свою собственную доброту, кому он делает добро? Самому себе? Есть ли кто-нибудь, кто не рассматривает возвращение доброты и дарование блага как разные действия? "Тот, кто возвращает добро самому себе, делает добро самому себе’. Был ли когда-нибудь человек, не желающий этого сделать, даже если он был неблагодарным? нет, кто когда-либо был неблагодарен по какой-либо другой причине, кроме этой? “Если, ” утверждают, “ мы правы, выражая благодарность самим себе, мы должны отплатить за свою доброту”; и все же мы говорим: “Я благодарен себе за то, что отказался жениться на этой женщине” или “за то, что отказался вступить в партнерство с этим мужчиной”. Когда мы говорим так, мы на самом деле хвалим самих себя и используем язык тех, кто отвечает благодарностью, чтобы одобрить наши собственные поступки. Благо - это то, что, будучи предоставлено, может быть возвращено, а может и не быть возвращено. Так вот, тот, кто приносит пользу самому себе, должен обязательно получать то, что он дает; следовательно, это не польза. Благо получено в одно время и возвращается в другое; (но когда человек дарует благо самому себе, он и получает его, и возвращает в одно и то же время). В благотворительности мы также одобряем и восхищаемся тем, что человек на какое-то время забыл о своих собственных интересах, чтобы сделать добро другому; что он лишил себя чего-то, чтобы отдать это другому. Так вот, тот, кто дарует благо самому себе, не делает этого. Дарование блага — это акт товарищества: оно завоевывает чью-то дружбу и налагает на кого-то обязательства; но дарить его самому себе — это не акт товарищества: это не завоевывает чью-то дружбу, не налагает на кого-то обязательств, не вселяет в человека надежд или заставляет его сказать: “За этим человеком нужно ухаживать; он оказал услугу этому человеку, возможно, он окажет ее и мне”. Благо - это то, что человек дает не ради себя, а ради того, кому оно дается; но тот, кто дарует благо самому себе, делает это ради себя самого; следовательно, это не благо.
XII. 
Теперь вам кажется, что я не выполнил того, что сказал в начале этой книги. Вы говорите, что я далек от того, чтобы делать то, что стоит чьих-либо усилий; более того, что на самом деле я отбросил все свои хлопоты. Подождите, и вскоре вы сможете сказать это более правдиво, ибо я поведу вас в тайные места, из которых, когда вы сбежите, вы ничего не приобретете, за исключением того, что вы освободитесь от трудностей, с которыми вам никогда не нужно было затруднять себя. Какая польза от кропотливого развязывания узлов, которые вы сами завязали, для того, чтобы вы могли их развязать? И все же, подобно тому, как некоторые узлы завязываются в шутку и для развлечения, так что новичку может быть трудно их развязать, а узлы эти тот, кто их завязал, может развязать без каких-либо проблем, потому что он знает их соединения и трудности, и они, тем не менее, доставляют нам некоторое удовольствие, потому что они проверяют остроту нашего ума и поглощают наше внимание; точно так же эти вопросы, которые кажутся тонкими и каверзными, препятствуют тому, чтобы наш интеллект стал беспечным и ленивым, ибо в одно время им следовало бы выровнять поле, чтобы они могли блуждать по нему, а в другое время они могли бы чтобы на их пути был проложен какой-нибудь темный и неровный проход, по которому они могли бы проползти и пробираться с осторожностью. Наш оппонент говорит, что неблагодарных нет; и это подтверждается следующими аргументами: “Благо - это то, что приносит добро; но, как говорите вы, стоики, никто не может сделать добро плохому человеку; следовательно, плохой человек не получает пользы. (Если он этого не получит, ему не нужно возвращать; следовательно, ни один плохой человек не может быть неблагодарным.) Более того, выгода - это почетное и похвальное дело. У плохого человека не может быть места ничему почетному или похвальному; следовательно, не может быть и выгоды. Если он не может ее получить, ему не нужно отплачивать; следовательно, он не становится неблагодарным. Более того, как вы говорите, хороший человек все делает правильно; если он все делает правильно, он не может быть неблагодарным. Хороший человек возвращает выгоду, плохой человек ее не получает. Если это так, то ни один человек, хороший или плохой, не может быть неблагодарным. Следовательно, в природе не существует такого понятия, как неблагодарный человек: это слово бессмысленно.” У нас, стоиков, есть только один вид блага - то, которое достойно уважения. Это не может прийти к плохому человеку, потому что он перестал бы быть плохим, если бы в него вошла добродетель; но пока он плохой, никто не может принести ему пользу, потому что хорошее и плохое - противоположности и не могут существовать вместе. Поэтому никто не может сделать добро такому человеку, потому что все, что он получает, испорчено его порочным способом использования этого. Точно так же, как желудок, когда он расстроен болезнью и выделяет желчь, изменяет всю пищу, которую он получает, и превращает любой вид пищи в источник боли, так и все, что вы доверяете плохо отрегулированному уму, становится для него бременем, досадой и источником страданий. Таким образом, самые преуспевающие и богатые люди испытывают больше всего неприятностей; и чем больше собственности у них есть, чтобы сбить их с толку, тем меньше у них шансов узнать, кто они на самом деле. Следовательно, ничто не может достичь плохих людей, что принесло бы им пользу; более того, ничто, что не причинило бы им вреда. Они превращают все, что выпадает на их долю, в свою собственную злую природу; и вещи, которые в другом месте, будь они отданы лучшим людям, были бы и прекрасны, и выгодны, для них губительны. Следовательно, они не могут даровать блага, потому что никто не может дать то, чем он не обладает, и, следовательно, им не доставляет удовольствия делать добро другим.
XIII. 
Но, хотя это и так, все же даже плохой человек может получить что-то похожее на благо, и он будет неблагодарным, если не вернет их. Есть хорошие вещи, относящиеся к уму, телу и удаче. Глупец или плохой человек лишен права на первое, то есть на то, что связано с умом; но ему позволено участвовать в двух последних, и, если он не возвращает их, он неблагодарен. Это следует не только из нашей (стоической) системы, но и из перипатетиков, которые широко раздвигают границы человеческого счастья, заявляя, что ничтожные блага достаются плохим людям и что тот, кто не возвращает их, неблагодарен. Поэтому мы не согласны с тем, что вещи, которые не способствуют улучшению ума, следует называть благами, но и не отрицаем, что эти вещи удобны и желанны. Такие вещи, как эти, плохой человек может подарить хорошему человеку или может получить от него — такие, например, как деньги, одежда, общественная должность или жизнь; и, если он не вернет их, он попадет под категорию неблагодарных. “Но как ты можешь называть человека неблагодарным за то, что он не возвращает то, что, по твоим словам, не является благом?” Некоторые вещи, из-за их сходства, включены под одно и то же обозначение, хотя на самом деле они этого не заслуживают. Таким образом, мы говорим о серебряной или золотой шкатулке; [“Первоначальное слово ‘pyx”, что означает шкатулку из самшитового дерева".] таким образом, мы называем человека неграмотным, хотя он, возможно, и не совсем невежествен, но всего лишь не знаком с высшими разделами литературы; таким образом, видя плохо одетого оборванного человека, мы говорим, что видели голого человека. То, о чем мы говорили, не является выгодой, но они имеют видимость выгоды. “Тогда, точно так же, как это квази-выгоды, так и ваш мужчина квазиблагодарен, но на самом деле не неблагодарен”. Это неправда, потому что и тот, кто дает, и тот, кто получает их, говорят о них как о пользе; поэтому тот, кто не в состоянии вернуть подобие реальной пользы, является таким же неблагодарным человеком, как тот, кто смешивает снотворное, полагая, что это яд, является отравителем.
XIV. 
Клеант говорит более пылко, чем это. “Допустим, - говорит он, - что то, что он получил, не было благом, но все же он неблагодарен, потому что он не вернул бы благо, если бы получил его”. Таким образом, тот, кто носит смертоносное оружие и имеет намерения грабить и убивать, является разбойником еще до того, как он обмакнул свои руки в кровь; его нечестие заключается и проявляется в действии, но не начинается с этого. Людей наказывают за святотатство, хотя ни у кого руки не могут дотянуться до богов. “Как, ” спрашивает наш оппонент, - кто-либо может быть неблагодарным к плохому человеку, если плохой человек не может принести пользу?” Точно так же, отвечаю я, потому что то, что он получил, не было благом, но называлось таковым; если кто-либо получает от плохого человека что-либо из тех вещей, которые ценятся невеждами и которыми плохие люди часто обладают большим запасом, его долгом становится вернуть то же самое и вернуть так, как если бы они были действительно хорошими, те вещи, которые он получил, как если бы они были действительно хорошими. Говорят, что человек в долгу, независимо от того, задолжал ли он золотые монеты или кожу, помеченную государственной печатью, вроде тех, что использовали лакедемоняне, которые сошли за чеканные деньги. Выплачивайте свои долги в том виде, в каком вы их понесли. Вы не имеете никакого отношения к определению пользы или к вопросу о том, следует ли унижать столь великое и благородное имя, применяя его к таким вульгарным и подлым вещам, как эти, и мы не ищем правды, чтобы использовать ее во вред другим; вы приспосабливаете свой разум к видимости правды, и пока вы изучаете, что действительно достойно, уважайте все, к чему применяется название чести.
XV. 
“Точно так же, ” утверждает наш оппонент, “ как ваша школа доказывает, что неблагодарных нет, вы впоследствии доказываете, что неблагодарны все люди. Ибо, как ты говоришь, все дураки - плохие люди; тот, у кого есть один порок, имеет все пороки; все люди и дураки, и плохие люди; следовательно, все люди неблагодарны ”. Ну, и что тогда? Не так ли? Разве это не всеобщий упрек человечеству? разве нет всеобщей жалобы на то, что блага выбрасываются на ветер и что очень мало людей не отплачивают своим благодетелям самой низкой неблагодарностью? Вам также не нужно думать, что то, что мы говорим, - это просто ворчание людей, которые считают каждое действие злым и порочным, которое не соответствует идеальному стандарту праведности. Слушайте! Я не знаю, кто это говорит, но голос, которым он осуждает человечество, исходит не из философских школ, а из самой гущи толпы:
“Хозяин не в безопасности от гостя;
Тесть от сына; но редко любовь
Существует между братьями; жены жаждут уничтожения
Их мужья; мужья жаждут убить своих жен”.
Это идет еще дальше: согласно этому, преступления заменяют выгоды, и люди не гнушаются проливать кровь тех, за кого они должны были бы пролить свою собственную; мы воздаем за выгоды сталью и ядом. Мы призываем наложить насильственные руки на нашу собственную страну и подавить ее сопротивление силами ее собственных ликторов, завоевать власть и высокое положение; каждый человек считает себя в низком положении, если он не поднялся выше конституции; армии, полученные от государства, повернуты против нее, и генерал теперь говорит своим людям: “Сражайтесь против своих жен, сражайтесь против своих детей, маршируйте с оружием в руках против ваших алтарей, ваших очагов и домов!” Да, [Примечание: я полагаю, вопреки Герцу, что это часть речи римского полководца и что предположение Мюретуса “без приказа сената” придает больший смысл.] вы, кто даже перед триумфом не должен входить в город по приказу сената и кто часто, приводя домой победоносную армию, удостаивался аудиенции за стенами, вы теперь, после убийства своих соотечественников, запятнанный кровью своих сородичей, маршируете в город с поднятыми штандартами. “Пусть свобода, - говорите вы, - умолкнет под знаменами войны, и теперь, когда войны отодвинуты далеко в сторону и не осталось почвы для террора, пусть этот народ, покоривший и цивилизовавший все нации, будет осажден в своих собственных стенах и содрогнется при виде своих собственных орлов”.
XVI. 
Кориолан был неблагодарен и проявил послушание поздно и после того, как раскаялся в своем преступлении; он действительно сложил оружие, но только в разгар своей противоестественной войны. Катилина был неблагодарен; он не удовлетворился захватом своей страны в плен, не опрокинув ее, не направив против нее войска Аллоброгов, не приведя врага из-за Альп, чтобы тот утолил свою старую врожденную ненависть и принес римских генералов в жертву, которая уже давно была причитающейся могилам галльских мертвецов. Гай Марий был неблагодарен, когда, будучи возведен из рядовых в консулы, почувствовал, что не смог бы отомстить фортуне и погрузился бы в свою первоначальную безвестность, если бы не истреблял римлян так же свободно, как он истреблял кимвров, и не просто подал сигнал, но и сам стал сигналом к гражданским бедствиям и резням. Луций Сулла был неблагодарен, ибо он спас свою страну, используя средства, которые были хуже тех опасностей, которыми ей угрожали, когда он прошел по людской крови весь путь от цитадели Пренесте до ворот Коллина, участвовал в новых битвах и впоследствии учинил еще больше резни в городе, и наиболее жестоко после того, как была одержана победа, наиболее злобно после того, как им была обещана пощада, загнал два легиона в угол и предал их мечу, и, великие боги! изобрел проскрипцию, по которой тот, кто убивал римского гражданина, получал возмещение, определенную сумму денег, все, кроме гражданской короны! Кней Помпей был неблагодарен, ибо возвращение, которое он совершил в свою страну для трех консульств, трех триумфов и получения бесчисленных государственных должностей, на большинство из которых он занял, будучи несовершеннолетним, побудило других также наложить на нее руки под предлогом того, что таким образом сделает его собственную власть менее отвратительной; как будто то, чего никто не должен был делать, становилось правильным, если это делали более одного человека. В то время как он жаждал чрезвычайных командований, устраивал провинции так, чтобы иметь возможность выбирать их по своему усмотрению, и делил все государство с третьим лицом, [Примечание: Красс.] таким образом, чтобы оставить две трети его во владении своей собственной семьи, [Примечание: Помпей был женат на дочери Цезаря. Ср. Virg., “Aen.”, vi., 831, кв., и прекрасные стихи Лукана, “Phars.”, i., 114.] он довел римский народ до такого состояния, что они могли только спасти сами, подчинившись рабству. Враг и завоеватель [Примечание: Сенека тщательно избегает упоминания имени Цезаря, которое могло оскорбить императоров, при которых он жил, которые использовали это имя как титул.] Помпей сам был неблагодарным; он перенес войну из Галлии и Германии в Рим, и он, друг народа, защитник общин, разбил свой лагерь во Фламиниевом цирке, ближе к городу, чем лагерь Порсены. Он действительно умеренно пользовался жестокими привилегиями победы; как говорили в то время, он защищал своих соотечественников и не предавал смерти никого, кто не был при оружии. Но какая в этом заслуга? Другие использовали свое оружие более жестоко, но отбрасывали его, когда оно пропитывалось кровью, в то время как он, хотя вскоре вложил меч в ножны, так и не отложил его в сторону. Антоний был неблагодарен своему диктатору, которого он объявил справедливо убитым, и чьим убийцам он позволил отправиться под свое командование в провинции; что касается его страны, то после того, как она была разорвана на куски столькими проскрипциями, вторжениями и гражданскими войнами, он намеревался подчинить ее царям, даже не римского происхождения, и заставить это самое государство платить дань евнухам, [Сноска: Намек на связь Антония с Клеопатрой. Ср. Virg. “Aen.”, viii., 688.], который сам восстановил суверенные права, автономию и иммунитеты ахейцев, родосцев и жителей многих других известных городов.
XVII. 
Мне и дня не хватит, чтобы перечислить тех, кто зашел в своей неблагодарности так далеко, что разорил свою родную землю. Было бы столь же сложной задачей упомянуть, как часто государство было неблагодарным к своим лучшим и наиболее преданным любителям, хотя оно причинило не меньше зла, чем пострадало. Оно отправило Камилла и Сципиона в изгнание; даже после смерти Катилины оно сослало Цицерона, разрушило его дом, разграбило его имущество и сделало все, что сделал бы Катилина в случае победы; Рутилий нашел свою добродетель вознагражденным убежищем в Азии; Катону римский народ отказал в должности претора и упорно отказывался от консульства. Мы неблагодарны в общественных делах; и если каждый человек спросит себя, вы обнаружите, что нет ни одного человека, у которого не было бы повода пожаловаться на какую-нибудь личную неблагодарность. И все же невозможно, чтобы все люди жаловались, если только не все заслуживали жалоб, следовательно, все люди неблагодарны. Только ли они неблагодарны? более того, все они также алчны, все злобны и все трусливы, особенно те, кто кажется смелым; и, кроме того, все люди заискивают перед великими, и все они нечестивы. И все же вам не нужно сердиться на них; простите их, ибо все они безумцы. Я не хочу напоминать вам о том, что не доказано, или говорить: “Посмотрите, как неблагодарна молодежь! какой молодой человек, даже при невинной жизни, не тоскует по смерти своего отца? даже если он умерен в своих желаниях, не предвкушает этого? даже если он исполнен долга, не думает об этом? Как мало тех, кто боится смерти даже лучшей из жен, кто даже не просчитывает вероятность этого. Скажите на милость, какой истец после успешной защиты сохраняет воспоминание о столь великой выгоде дольше, чем на несколько дней?” Все согласны с тем, что никто не умирает, не пожаловавшись. Кто в свой последний день осмелится сказать:
“Я выжил, я выполнил задачу, которую поставила передо мной Судьба”.
Кто не покидает мир с неохотой и стенаниями? И все же это часть неблагодарного человека - не быть довольным прошлым. Ваших дней всегда будет мало, если вы будете их считать. Подумайте о том, что продолжительность времени - не величайшее из благословений; используйте свое время наилучшим образом, каким бы коротким оно ни было; даже если день вашей смерти будет отложен, ваше счастье не увеличится, ибо отсрочка делает жизнь просто длиннее, а не приятнее. Насколько лучше быть благодарным за удовольствия, которые ты получил, не подсчитывать годы других, но высоко ценить свои собственные и приписывать их себе, говоря: “Бог счел меня достойным этого; я доволен этим; он мог бы дать мне больше, но это тоже благо”. Давайте будем благодарны как богам, так и людям, благодарны тем, кто дал нам что-либо, и благодарны даже тем, кто дал что-либо нашим родственникам.
XVIII. 
“Вы возлагаете на меня бесконечный долг благодарности, - говорит наш оппонент, - когда говорите ‘даже к тем, кто что-то дал нашим родственникам", поэтому установите какой-то предел. Тот, кто дарует благо сыну, по вашему мнению, дарует его также и отцу: это первый вопрос, который я хотел бы поднять. В следующем месте я хотел бы получить четкое определение того, предоставляется ли пособие, если оно предоставляется отцу вашего друга, а также ему самому, также его брату? или его дяде? или его дедушка? или его жена и тесть? скажите мне, где я должен остановиться, как далеко я могу зайти, чтобы продолжить родословную семьи?”
СЕНЕКА. Если я буду обрабатывать вашу землю, я принесу вам пользу; если я потушу ваш дом во время пожара или поддержу его так, чтобы он не рухнул, я принесу пользу вам; если я исцелю вашего раба, я поручу это вам; если я спасу жизнь вашего сына, не получите ли вы тем самым пользу от меня?
XIX. 
ПРОТИВНИК. Ваши примеры неуместны, ибо тот, кто возделывает мою землю, приносит пользу не земле, а мне; тот, кто подпирает мой дом, чтобы он не рухнул, оказывает мне эту услугу, ибо сам дом лишен чувств, а поскольку у него их нет, то это я в долгу перед ним; и тот, кто возделывает мою землю, делает это потому, что хочет обязать меня, а не землю. Я бы сказал то же самое о рабе; это движимое имущество, принадлежащее мне; он спасен для моей выгоды, поэтому я в долгу перед ним. Мой сын сам способен получить благо; так что именно он его получает; я удовлетворен преимуществом, которое так близко ко мне, но не нахожу на себе никаких обязательств.
СЭ. И все же я хотел бы, чтобы вы, утверждающие, что у вас нет никаких обязательств, ответили мне на этот вопрос. Хорошее здоровье, счастье и наследственность сына связаны с его отцом; его отец будет более счастлив, если обеспечит безопасность своего сына, и более несчастен, если потеряет его. Что же тогда следует? когда я делаю человека счастливее и освобождаю от величайшей опасности быть несчастным, разве он не получает выгоды?
н.э. Нет, потому что есть некоторые вещи, которые даруются другим и, тем не менее, исходят от них, чтобы достичь нас самих; и все же мы должны попросить человека, которому они были дарованы, вернуть их; как, например, деньги должны быть запрошены у человека, которому они были одолжены, хотя они могли каким-то образом попасть в мои руки. Нет такого пособия, преимущества которого не распространялись бы на ближайших друзей получателя, а иногда даже на тех, кто менее тесно связан с ним; однако мы спрашиваем не о том, куда поступило пособие от того, кому оно было дано первым, а о том, где оно было размещено первым. Вы должны потребовать возврата долга лично от самого ответчика.
СЭ. Хорошо, но я прошу вас, не говорите ли вы: “Вы сохранили моего сына для меня; если бы он погиб, я не смог бы пережить его”? Разве вы не обязаны выплатить пособие за жизнь того, чью безопасность вы цените выше своей собственной? Более того, если бы я спас жизнь вашего сына, вы упали бы передо мной на колени и дали бы клятвы небесам, как если бы вы сами были спасены; вы бы сказали: “Не имеет значения, спасли ли вы мою жизнь или меня; вы спасли нас обоих, но меня больше, чем его”. Зачем вы это говорите, если вы не получаете выгоды?
Потому что, если бы мой сын взял взаймы, я бы заплатил его кредитору, но, следовательно, я не был бы перед ним в долгу; или если бы мой сын был уличен в прелюбодеянии, я бы покраснел, но, следовательно, я не был бы прелюбодеем. Я говорю, что я в долгу перед вами за спасение моего сына, не потому, что я действительно в долгу, а потому, что я готов признать себя вашим должником по собственной воле. С другой стороны, я извлекла из его безопасности величайшее возможное удовольствие и выгоду, и я избежала самого ужасного удара - потери моего ребенка. Верно, но мы сейчас обсуждаем не то, сделали ли вы мне что-нибудь хорошее или нет, а то, оказали ли вы мне услугу; ибо животные, камни и травы могут принести одно благо, но не приносят пользы, которую может дать только тот, кто желает добра получающему. Теперь вы желаете добра не отцу, а только сыну; а иногда вы даже не знаете отца. Итак, когда вы сказали: “Разве Я не даровал благо отцу, спасая сына?” вы должны ответить на это словами: “Значит, я оказал услугу отцу, которого я не знаю, о котором я никогда не думал?” И что вы скажете, когда, как это иногда бывает, возненавидите отца и все же спасете его сына? Можно ли считать, что вы даровали благо тому, кого вы люто ненавидели, пока даровали его?
Однако, если бы я отложил в сторону споры и ответил вам как юрист, я бы сказал, что вам следует учитывать намерения дарителя, вы должны рассматривать его благо как дарованное тому человеку, которому он намеревался его даровать. Если он делал это в честь отца, то отец получал благо; если он думал только о сыне, то на отца не возлагается никаких обязательств: по благу, которое было даровано сыну, даже если отец получает от этого удовольствие. Однако, если у него будет возможность, он сам захочет вам что-нибудь подарить, но не так, как если бы его заставляли возвращать долг, а скорее как если бы у него были основания для начала обмена любезностями. От отца получателя не следует требовать ничего взамен; если он делает вам какую-либо доброту в ответ на это, его следует рассматривать как праведного человека, но не как благодарного. Ибо этому нет конца; если я дарую благо отцу получателя, дарую ли я то же самое его матери, его дедушке, его дяде по материнской линии, его детям, родственникам, друзьям, рабам и стране? Где же тогда начинается и заканчивается выгода? ибо за ней следует эта бесконечная цепочка людей, которым трудно определить границы, потому что они постепенно присоединяются к ней и всегда ползут к ней.
XX. 
Распространенный вопрос звучит так: “Два брата расходятся во мнениях. Если я спасу жизнь одному, принесу ли я пользу другому, который будет сожалеть о том, что его ненавистный брат не погиб?” Не может быть никаких сомнений в том, что делать добро человеку - это благо, даже против воли этого человека, точно так же, как тот, кто против своей собственной воли делает человеку добро, не приносит ему пользы. “Неужели вы, ” спрашивает наш противник, - называете выгодой то, чем он недоволен и обижен?” Да; многие пособия имеют суровый и отталкивающий вид, например, порезы или сжигания для лечения болезней или заковывание в цепи. Мы должны думать не о том, огорчен ли человек получением выгоды, а о том, должен ли он радоваться: монета плоха не потому, что от нее отказался дикарь, не знакомый с ее надлежащей маркой. Человек получает благо, даже если он ненавидит то, что делается, при условии, что это приносит ему пользу, и что дающий даровал это для того, чтобы сделать ему добро. Не имеет значения, получает ли он что-то хорошее в плохом настроении. Рассмотрим обратное. Предположим, что человек ненавидит своего брата, хотя ему выгодно иметь брата, и я убиваю этого брата, это не благо, хотя он может говорить, что это так, и радоваться этому. Наши самые коварные враги - это те, кого мы благодарим за зло, которое они нам причиняют.
“Я понимаю: то, что приносит пользу, - это благо, то, что приносит вред, - это не благо. Теперь я предложу вам поступок, который не приносит ни пользы, ни вреда, и все же является благом. Предположим, что я нахожу труп чьего-то отца в дикой местности и закапываю его, тогда я, конечно, не принес ему никакой пользы, ибо какая ему разница, каким образом разлагалось его тело? И я не сделал ничего хорошего его сыну, ибо какую выгоду он получает от моего поступка? Я скажу вам, что он получает. С моей помощью он совершил торжественный и необходимый обряд; я оказал его отцу услугу, которой он желал бы, более того, которую он был бы обязан выполнить сам. И все же этот поступок не принесет пользы, если я просто поддамся тем чувствам жалости и доброты, которые заставили бы меня похоронить любой труп, но только если я узнаю это тело и похороню его с мыслью, что оказываю эту услугу сыну; но, просто забрасывая землей мертвого незнакомца, я никого не возлагаю на себя обязательств за поступок, совершенный на общих принципах человечности.
Могут спросить: “Почему вы так осторожны в выяснении, кому вы даете блага, как будто когда-нибудь собираетесь потребовать их возврата? Некоторые говорят, что никогда не следует требовать возврата долга; и они приводят следующие причины. Недостойный человек не отплатит за полученное благо, даже если от него этого потребуют, в то время как достойный человек сделает это по собственной воле. Следовательно, если вы подарили это добро хорошему человеку, подождите; не оскорбляйте его, прося об этом, как будто по своей воле он никогда бы за это не отплатил. Если вы подарили его плохому человеку, пострадайте за это, но не портите свою выгоду, превращая ее в заем. Более того, закон, не уполномочивая вас, косвенно запрещает вам требовать выплаты пособия ”. Все это чепуха. Пока я не испытываю острой нужды, пока я не вынужден жить в бедности, я скорее потеряю свои пособия, чем попрошу вернуть их; но если бы на карту были поставлены жизни моих детей, если бы моя жена была в опасности, если бы моя забота о благополучии моей страны и о моей собственной свободе вынудила меня избрать курс, который мне не нравился, я бы преодолел свою деликатность и открыто заявил, что я сделал все, что мог, чтобы избежать необходимости получать помощь от неблагодарного человека; необходимость получения компенсации за свое пособие в конце концов победит чье-то недовольство. деликатность в том, чтобы просить об этом. Во-вторых, когда я оказываю услугу хорошему человеку, я делаю это с намерением никогда не требовать возврата денег, за исключением случая абсолютной необходимости.
XXI. 
“Но, ” возражает он, “ не давая вам разрешения, закон запрещает вам требовать возврата долга”. Есть много вещей, которые не соблюдаются никаким законом или процессом, но которые общественные условности, которые сильнее любого закона, заставляют нас соблюдать. Нет закона, запрещающего нам разглашать секреты наших друзей; нет закона, который обязывает нас хранить верность даже врагу; скажите на милость, какой закон обязывает нас выполнять то, что мы обещали? Нет ни одного. Тем не менее я должен был бы возразить тому, кто не сохранил секрета, и я должен был бы возмутиться тем, кто дал свое слово и нарушил его. “Но, ” возражает он, “ вы превращаете пособие в заем”. Ни в коем случае, ибо я не настаиваю на возврате долга, а только требую его; более того, я даже не требую его, а напоминаю об этом моему другу. Даже самая острая нужда не заставит меня обратиться за помощью к тому, с кем мне пришлось бы долго бороться.
Если есть кто-то настолько неблагодарный, что недостаточно напомнить ему о его долге, я бы обошел его стороной и подумал, что он не заслуживает того, чтобы его заставляли быть благодарным силой. Ростовщик не требует возврата денег от своих должников, если он знает, что они обанкротились и, к своему стыду, им нечего терять, кроме стыда; и я, как и он, должен обходить стороной тех, кто открыто и упрямо неблагодарен, и требовать возврата денег только от тех, кто, вероятно, даст их мне, а не от тех, у кого мне пришлось бы вымогать их силой.
XXII. 
Есть много людей, которые не могут отрицать, что получили благо, но не могут вернуть его — людей, которые недостаточно хороши, чтобы их можно было назвать благодарными, и недостаточно плохи, чтобы их можно было назвать неблагодарными; но которые являются тупыми и вялыми, отсталыми должниками, хотя и не неплательщиками. Таких людей, как эти, я должен не требовать расплаты, а насильно напомнить им об этом и, выведя из состояния безразличия, вернуть их к исполнению их долга. Они сразу же ответили бы: “Простите меня; я не знал, клянусь Геркулесом, что вы пропустили это, иначе я предложил бы это по собственной воле, я прошу вас не считать меня неблагодарным; я помню вашу доброту ко мне”. Почему я должен колебаться, чтобы такие люди, как эти, стали лучше для себя и для меня? Я бы уберег любого человека от дурных поступков, если бы мог; гораздо больше я бы уберег друга, как от того, чтобы он не поступил дурно, так и от того, чтобы он не поступил дурно со мной в частности. Я оказываю ему вторую услугу, не позволяя ему быть неблагодарным; и я не должен резко упрекать его в том, что я для него сделал, но должен говорить так мягко, как только могу. Чтобы предоставить ему возможность отплатить мне за доброту, я должен освежить в его памяти эту доброту и попросить о чем-нибудь; он поймет, что я прошу отплаты. Иногда я прибегал к несколько резким выражениям, если у меня была хоть какая-то надежда, что этим можно было бы исправить его, хотя я не стал бы раздражать безнадежно неблагодарного человека из страха, что могу превратить его во врага. Если мы избавим неблагодарных даже от оскорбительного напоминания им об их поведении, мы сделаем их более отсталыми в возвращении благ; и хотя некоторые могли бы излечиться от своих дурных привычек и стать хорошими людьми, если бы их совесть была уязвлена раскаянием, все же мы позволим им погибнуть из-за отсутствия слова предостережения, которым отец иногда исправляет своего сына, жена возвращает к себе заблудшего мужа или мужчина поощряет колеблющуюся верность своего друга.
XXIII. 
Чтобы разбудить некоторых людей, необходимо только расшевелить их, а не ударить; точно так же у некоторых людей чувство чести при возврате выгоды не угасло, а дремлет. Давайте разбудим его. “Не превращай доброту, которую ты мне оказал, в зло, - скажут они, - ибо это зло, если ты не требуешь от меня чего-то взамен и таким образом делаешь меня неблагодарным. Что, если я не знаю, какого рода компенсации вы желаете? если я так занят бизнесом, и мое внимание так сильно отвлечено на другие предметы, что я не смог дождаться возможности послужить вам? Укажи мне, что я могу для тебя сделать, чего ты от меня хочешь. Почему ты впадаешь в отчаяние, прежде чем подвергнуть меня испытанию? Почему ты так спешишь потерять и свою выгоду, и своего друга? Как вы можете определить, не желаю ли я или не знаю, как отплатить вам: намерением или возможностью, которой я лишен? Подвергни меня испытанию”. Поэтому я бы напомнил ему о том, что я сделал, без горечи, не публично и не с упреком, но так, чтобы он мог думать, что он сам вспомнил это, а не что ему об этом напомнили.
XXIV. 
Один из ветеранов Юлия Цезаря однажды выступал перед ним с иском против своих соседей, и дело обернулось против него. “Помните ли вы, генерал, ” сказал он, “ что в Испании вы вывихнули лодыжку у реки Сукро [Примечание: Хукар]?” Когда Цезарь сказал, что помнит это, он продолжил: “Помнишь ли ты, что когда во время сильной жары ты захотел отдохнуть под деревом, которое давало очень мало тени, поскольку почва, на которой росло это одинокое дерево, была неровной и каменистой, один из твоих товарищей подстелил под тебя свой плащ?” Цезарь ответил: “Конечно, я помню; действительно, я умирал от жажды; и поскольку не мог дойти до ближайшего источника, я бы пополз туда на четвереньках, если бы мой товарищ, храбрый и деятельный человек, не принес мне воды в своем шлеме”. “ Тогда не могли бы вы, мой генерал, узнать этого человека или этот шлем? Цезарь ответил, что не может вспомнить шлем, но хорошо помнит этого человека; и добавил, как мне кажется, в гневе из-за того, что его втянули в эту старую историю в разгар судебного расследования: “Во всяком случае, ты не он”. “Я не виню тебя, Цезарь, - ответил мужчина, - за то, что ты не узнал меня; потому что, когда это произошло, я был невредим; но впоследствии, в битве при Мунде, мне выбили глаз и раздробили кости черепа. Вы также не узнали бы этот шлем, если бы увидели его, потому что он был расколот испанским мечом ”. Цезарь не позволил беспокоить этого человека судебными исками и подарил своему старому солдату поля, право проезда через которые послужило поводом для спора.
XXV. 
В таком случае, что он должен был сделать? Поскольку память его командира была затуманена множеством инцидентов, и поскольку его положение предводителя огромных армий не позволяло ему замечать отдельных солдат, разве этот человек не должен был попросить взамен ту пользу, которую он даровал? Поступать так, как поступил он, - значит не столько просить о возвращении, сколько принимать его, когда оно лежит в удобном для нас положении, готовое для нас, хотя мы должны протянуть руки, чтобы получить его. Поэтому я буду просить о возврате пособия всякий раз, когда я окажусь в большом затруднении, или когда, поступая таким образом, я буду действовать в интересах того, у кого я его попрошу. Тиберий Цезарь, когда кто-то обратился к нему со словами: “Ты помнишь ...?” - ответил, прежде чем этот человек успел привести какие-либо дальнейшие доказательства прежнего знакомства: “Я не помню, кем я был”. Почему бы не запретить требовать от этого человека отплаты за прежние услуги? У него была причина забыть о них: он отрицал все, что знал о своих друзьях и товарищах, и хотел, чтобы люди только видели, думали и говорили о нем как об императоре. Он считал своего старого друга дерзким занудой.
Мы должны быть еще более осторожны при выборе благоприятной возможности, когда просим о том, чтобы нам вернули благо, чем когда просим о том, чтобы оно было даровано нам самим. Мы должны быть сдержанны в наших выражениях, чтобы благодарные не могли обидеться, или неблагодарные притворялись, что обижаются. Если бы мы жили среди мудрецов, нашим долгом было бы молча ждать, пока нам вернут наши блага. Но даже мудрецам было бы лучше дать какой-то намек на то, чего требует наше положение. Мы просим помощи даже у самих богов, от знания которых ничто не скрыто, хотя наши молитвы не могут изменить их намерений по отношению к нам, а могут только напомнить о них в их сознании. Жрец Гомера, [Ил. i. 39 кв.] Я говорю, даже богам рассказывает о своем почтительном поведении и благочестивой заботе об их алтарях. Вторая лучшая форма добродетели - это желание и способность прислушиваться к советам.[Хес. О.] Лошадь, которая послушна и способна повиноваться, может направляться туда-сюда малейшим движением поводьев. Очень немногих людей ведет их собственный разум: те, кто идут рядом с лучшими, - это те, кто возвращается на правильный путь благодаря совету; и мы не должны лишать их руководства. Когда наши глаза закрыты, они все еще обладают зрением; но именно дневной свет, когда он попадает к ним, призывает их выполнять свой долг: инструменты лежат без дела, если только рабочий не использует их для участия в своей работе. Точно так же в умах людей присутствует хорошее чувство, которое, однако, находится в оцепенении либо из-за роскоши и неиспользования, либо из-за незнания своих обязанностей. Это мы должны сделать полезным, а не впадать в ярость из-за этого и оставлять все как есть, но терпеливо переносить это, точно так же, как школьные учителя терпеливо переносят промахи забывчивых учеников; ибо, как подсказкой одного-двух слов их память часто возвращается к тексту речи, которую они должны повторить, так и добрую волю людей можно заставить ответить добротой, напомнив им об этом.
КНИГА VI.
Я.
Есть некоторые вещи, мои превосходнейшие либералы, которые лежат полностью за пределами нашей реальной жизни, и которые мы исследуем только для того, чтобы упражнять наш интеллект, в то время как другие доставляют нам удовольствие, пока мы их открываем, и приносят пользу, когда их обнаруживают. Я передам все это в ваши руки; вы, по своему собственному усмотрению, можете распорядиться либо провести тщательное расследование, либо сохранить их и использовать в качестве приятных интерлюдий. Что-то приобретут даже те, от которых вы сразу же отказываетесь, ибо полезно даже знать, какие предметы не стоят изучения. Поэтому я буду руководствоваться вашим лицом: в соответствии с его выражением я буду рассматривать некоторые вопросы более подробно, а другие выгоню из суда и сразу положу им конец.
II. 
Возникает вопрос, можно ли отнять у человека благо силой. Некоторые говорят, что нельзя, потому что это не вещь, а действие. Подарок - это не то же самое, что акт дарения, точно так же, как моряк - это не то же самое, что плавание под парусом. Больной человек и болезнь - это не одно и то же, хотя никто не может быть болен без болезни; и точно так же само благо - это одно, а то, что любой из нас получает через благо, - совсем другое. Само пособие бестелесно и никогда не утрачивает силу; но его предмет меняет владельцев и переходит из рук в руки. Итак, когда вы забираете у кого-либо то, что вы ему дали, вы забираете только предмет пользы, а не саму пользу. Сама природа не может вспомнить, что она дала. Она может перестать даровать блага, но не может отнять их: человек, который умирает, все же жил; человек, который становится слепым, тем не менее прозрел. Она может лишить нас своих благословений в будущем, но она не может помешать нам наслаждаться ими в прошлом. Часто мы не можем долго наслаждаться благом, но это благо от этого не уничтожается. Пусть Природа борется так усердно, как ей заблагорассудится, она не может позволить себе действовать задним числом. Человек может потерять свой дом, свои деньги, свою собственность — все, что можно назвать выгодой, - но сама выгода останется твердой и непоколебимой; никакая сила не сможет помешать его благодетелю даровать их или ему самому получить их.
III. 
Я думаю, что прекрасный отрывок из поэмы Рабирия, где М. Антоний, видя, что удача покидает его, не оставил ему ничего, кроме привилегии умереть, да и то только при условии, что он воспользуется ею незамедлительно, восклицает:
“То, что я отдал, теперь у меня есть!”
Сколь многим он мог бы обладать, если бы захотел! Это богатства, на которые можно положиться, которые, несмотря на все потрясения человеческой жизни, останутся непоколебимыми; и чем они больше, тем меньше зависти они будут вызывать. Почему вы бережете свою собственность, как если бы она была вашей собственной? Вы всего лишь управляющий ею. Все те сокровища, которые заставляют вас раздуваться от гордости и парить над простыми смертными, пока вы не забудете слабость своей натуры; все то, что вы запираете в сокровищницах с железными решетками и охраняете с оружием в руках, что вы отвоевываете у других людей ценой их жизней и защищаете, рискуя своей собственной; ради чего вы запускаете флоты, чтобы окрасить море кровью и сотрясать стены городов, не подозревая, какие стрелы фортуна может уготовить вам за вашей спиной; ради получения чего вы так часто нарушали все узы родства, дружбы и товарищества, пока не погибнете сами. весь мир раздавлен между двумя воюющими сторонами: все это не ваше; это своего рода залог, который вот-вот перейдет в другие руки: ваши враги или ваши наследники, которые немногим лучше, ухватятся за них. “Как, - спросите вы, - вы можете сделать их своими?” “Раздавая их”. Делай же то, что лучше для твоих собственных интересов, и получай от этого несомненное удовольствие, которого у тебя нельзя отнять, что делает их одновременно более несомненными твоими и более почетными для тебя. То, что вы так высоко цените, то, благодаря чему, как вы думаете, вы стали богатым и могущественным, имеет всего лишь убогий титул “дом”, “раб” или “деньги”; но когда вы отдаете это, это становится благом.
IV. 
“Вы признаете, ” говорит наш оппонент, “ что иногда мы ничем не обязаны тому, от кого получили благо. В таком случае оно было отнято силой”. Нет, есть много вещей, которые заставили бы нас перестать испытывать благодарность за благо, не потому, что у меня отняли это благо, а потому, что оно было испорчено. Предположим, что мужчина защитил меня в судебном процессе, но насильно оскорбил мою жену; он не лишил меня выгоды, которую он мне причинил, но, уравновесив ее равноценным злом, он освободил меня от моего долга; более того, если он причинил мне больше вреда, чем ранее приносил мне пользу, он не только кладет конец моей благодарности, но и дает мне возможность отомстить ему и пожаловаться на него, когда зло перевешивает выгоду; в таком случае выгода не отнимается, а преодолевается. Почему, разве некоторые отцы не настолько жестоки и порочны, что их сыновьям подобает отвернуться от них и отречься от них? И все же, скажите на милость, неужели они отняли у них жизнь, которую они дали? Нет, но их неестественное поведение в последующие годы уничтожило всю благодарность, которая была им причитающейся за их первоначальную выгоду. В этих случаях отнимается не само благо, а благодарность, причитающаяся за благо, и результатом является не то, что человек не обладает этим благом, а то, что оно не накладывает на него никаких обязательств. Это все равно, как если бы человек одолжил мне денег, а потом сжег мой дом дотла; выгода от ссуды уравновешивается ущербом, который он причинил: я не возвращаю ему долг, и все же я не у него в долгу. Точно так же любой, кто, возможно, был добр и великодушен по отношению ко мне, а потом показал себя высокомерным, оскорбительным и жестоким, ставит меня в точно такое же положение, как если бы я никогда ничего от него не получал: он убил свою собственную выгоду. Хотя договор аренды может оставаться в силе, человек все же не остается арендатором, если его домовладелец вытаптывает его урожай или вырубает его фруктовый сад; их договор расторгается не потому, что домовладелец получил арендную плату, о которой было договорено, а потому, что он сделал невозможным ее получение. Точно так же кредитору часто приходится выплачивать деньги своему должнику, если он забрал у него в ходе других сделок больше имущества, чем тот утверждает, что одолжил ему. Судья заседает не только для того, чтобы принять решение между должником и кредитором, когда он говорит: “Вы действительно одолжили этому человеку деньги; но что за этим последовало? Вы угнали его скот, вы убили его раба, в вашем распоряжении посуда, за которую вы не заплатили. Оценив то, что получил каждый, я приказываю вам, пришедшим в этот суд в качестве кредитора, покинуть его в качестве должника ”. Аналогичным образом устанавливается баланс между выгодами и ущербом. Во многих случаях, я повторяю, благо не отнимается у того, кто его получает, и все же это не налагает на него никаких обязательств, если даритель раскаялся в том, что дал его, назвал себя несчастным из-за того, что дал его, вздохнул или скорчил гримасу, когда давал его; если он думал, что выбрасывает его, а не дарит, если он дал его, чтобы доставить удовольствие самому себе или кому-либо, кроме меня, получателя; если он постоянно делает себя оскорбительным, хвастаясь тем, что он сделал, если он повсюду хвастается своим подарком и причиняет мне страдания, тогда действительно выгода остается в моих руках, но я ничего ему за это не должен, точно так же, как денежные суммы, на которые кредитор не имеет законного права, причитаются ему, но не могут быть им востребованы.
V.
Хотя вы оказали мне услугу, все же с тех пор вы причинили мне зло; благо требовало благодарности, зло требовало мести: в результате ни я не обязан вам благодарностью, ни вы не должны мне компенсации — одно отменяется другим. Когда мы говорим: “Я вернул ему его пользу”, мы не имеем в виду, что мы вернули ему то самое, что получили, но что-то другое на его месте. Возвращать - значит отдавать одну вещь взамен другой, потому что, конечно, при любом возврате возвращается не сама вещь, а ее эквивалент. Говорят, что мы вернули деньги, даже если мы пересчитываем золотые монеты вместо серебряных, или даже если деньги между нами не передаются, но сделка осуществляется устно путем передачи долга.
Мне кажется, я вижу, как вы говорите: “Вы напрасно тратите свое время; какая мне польза от того, что я знаю, остается ли в моих руках то, чего я не должен другому, или нет? Это похоже на хитроумные уловки юристов, которые заявляют, что никто не может приобрести наследство по давности давности, а может приобрести только те вещи, из которых состоит наследство, как будто есть какая-то разница между наследством и вещами, из которых оно состоит. Лучше решите этот вопрос за меня, который может оказаться полезным. Если один и тот же человек оказывает мне услугу, а впоследствии причиняет мне зло, обязан ли я вернуть ему выгоду и, тем не менее, отомстить ему за себя, имея, так сказать, перед ним два разных счета, или смешать их оба вместе и ничего не предпринимать, предоставив выгоде быть сведенной на нет ущербом, а ущербу - выгодой? Я вижу, что закон страны придерживается первого варианта; вы лучше всех знаете, каким может быть закон среди вас, философов-стоиков, в таком случае. Я полагаю, что вы сохраняете действие, которое я предъявляю другому, отличным от того, которое он предъявляет мне, и эти два процесса не сливаются в один? Например, если человек доверяет мне деньги, а потом грабит меня, я подам на него в суд за кражу, а он подаст в суд на меня за незаконное удержание его имущества?”
VI. 
Случаи, о которых вы упомянули, мои либералы, подпадают под действие хорошо установленных законов, которым нам необходимо следовать. Один закон не может быть объединен с другим: каждый действует по-своему. Есть конкретное действие, которое касается депозитов точно так же, как есть действие, которое касается кражи. Выплата пособия не регулируется никаким законом; это зависит от моего собственного арбитража. Я волен сопоставить количество добра или вреда, которое кто-либо из нас мог мне причинить, а затем решить, кто из нас в долгу перед другим. В судебных процессах мы сами не властны, мы должны идти туда, куда они нас ведут; в случае выгоды верховная власть принадлежит мне, я выношу приговор. Следовательно, я не разделяю пользу и зло, но передаю их на рассмотрение одного и того же судьи. Если бы я этого не сделал, вы бы приказывали мне любить и ненавидеть, благодарить и жаловаться одновременно, чего человеческая природа не допускает. Я бы предпочел сравнить пользу и травму друг с другом и посмотреть, был ли какой-то баланс в мою пользу. Если кто-то наносит на мою рукопись строки другим почерком, он скрывает, хотя и не убирает, буквы, которые были там раньше, и подобным же образом ошибка, происходящая после бенефиса, не позволяет увидеть ее.
VII. 
Ваше лицо, которым я согласился руководствоваться, теперь становится хмурым, как будто я слишком сильно отклонился от темы. Ты как будто говоришь мне:
- Зачем поворачивать в сторону моря?
Сюда направляйся,
Обними поближе берег...”
Я обнимаю его как можно крепче. Итак, теперь, если вы считаете, что мы достаточно подробно остановились на этом вопросе, давайте перейдем к рассмотрению следующего, то есть, в долгу ли мы вообще перед кем-либо, кто делает нам добро, не желая этого. Я мог бы выразить это более ясно, если бы не было правильно, что вопрос был сформулирован несколько туманно, чтобы с помощью различия, непосредственно следующего за этим, можно было показать, что мы намерены исследовать случай как того, кто делает нам добро против своей воли, так и того, кто делает нам добро, не зная об этом. То, что человек, который делает нам добро, действуя по принуждению, тем самым не налагает на нас никаких обязательств, настолько ясно, что не нужно никаких слов, чтобы доказать это. Как этот вопрос, так и любой другой подобного характера, который может быть поднят, может быть легко разрешен, если в каждом случае мы будем иметь в виду, что для того, чтобы что-либо было благом, оно должно прийти к нам, во-первых, через какую-то мысль, а во-вторых, через мысль друга и доброжелателя. Поэтому мы не испытываем никакой благодарности к рекам, хотя они могут нести большие корабли, обеспечивать обильный и неизменный поток для перевозки товаров или красиво и полно рыбы течь по плодородным полям. Никто не считает себя обязанным Нилу каким-либо благом, так же как он не стал бы обижаться на него, если бы его воды чрезмерно затопили его поля и отступали медленнее, чем обычно; ветер не приносит благ, каким бы мягким и благоприятным он ни был, как и здоровая и полезная пища; ибо тот, кто желает принести мне благо, должен не только делать мне добро, но и должен желать этого. Следовательно, по отношению к бессловесным животным нельзя брать на себя никаких обязательств; и все же сколько людей было спасено от опасности быстротой лошади! — и еще не по отношению к деревьям — хотя сколько страдальцев от летней жары было укрыто густой листвой дерева! Какая разница, извлек ли я выгоду из поступка того, кто не знал, что делает мне добро, или того, кто не мог этого знать, когда в каждом случае не было желания сделать мне добро? С таким же успехом вы могли бы предложить мне быть благодарным кораблю, повозке или копью за то, что они спасли меня от опасности, как и сказать мне быть благодарным человеку, который, возможно, случайно сделал мне добро, но у которого было не больше намерений сделать мне добро, чем могли бы сделать эти вещи.
VIII. 
Некоторые люди могут получать блага, не зная об этом, но ни один мужчина не может даровать их, не зная об этом. Многие больные были вылечены благодаря случайным обстоятельствам, которые, следовательно, не становятся специфическими лекарствами; как, например, один человек выздоровел, упав в реку в очень холодную погоду, а другой был избавлен от квартальной лихорадки с помощью порки, потому что внезапный ужас переключил его внимание в другое русло, так что опасные часы прошли незамеченными. Однако ни одно из этих средств не является лекарством, даже если бы они могли быть успешными; и подобным же образом некоторые люди делают нам добро, хотя и не желают — на самом деле, потому, что они не желают этого делать, — однако нам не нужно испытывать к ним благодарность, как если бы мы получили от них пользу, потому что фортуна превратила зло, которое они замышляли, в добро. Неужели вы полагаете, что я в долгу перед человеком, который нанес моему врагу удар, направленный в меня, который ранил бы меня, если бы не промахнулся? Часто случается, что, открыто лжесвидетельствуя, человек лишает веры даже заслуживающих доверия свидетелей и превращает намеченную им жертву в объект сострадания, как если бы он был разорен в результате заговора. Некоторых спасла та самая сила, которая была приложена, чтобы сокрушить их, и судьи, которые осудили бы человека по закону, отказались осудить его по милости. Тем не менее, они не принесли пользы обвиняемому, хотя и оказали ему услугу, потому что мы должны учитывать, во что был направлен дротик, а не во что он попадает, и польза отличается от вреда не по ее результату, а по духу, в котором она была задумана. Противореча самому себе, раздражая судью своим высокомерием или опрометчиво позволяя всему своему делу зависеть от показаний одного свидетеля, мой оппонент, возможно, спас мое дело. Я не задумываюсь, пошли ли мне на пользу его ошибки или нет, потому что он желал мне зла.
IX. 
Чтобы я мог быть благодарен, я должен пожелать сделать то, чего, должно быть, желал мой благодетель, чтобы он мог принести пользу. Может ли что-либо быть более несправедливым, чем затаить обиду на человека, который, возможно, наступил тебе на ногу в толпе, или забрызгал тебя, или толкнул в сторону, по которой ты не хотел идти? Тем не менее, именно из-за его поступка мы пострадали, и мы воздерживаемся от жалоб на него только потому, что он не знал, что делал. По той же причине люди могут делать нам добро, не принося нам пользы, или вредить нам, не причиняя нам зла, потому что именно намерение отличает наших друзей от наших врагов. Скольких болезнь спасла от службы в армии! Некоторым людям удалось спастись от участи в падении своего дома, потому что их враги доставили их под подписку о невыезде в суд; некоторых кораблекрушение спасло от попадания в руки пиратов; и все же мы не испытываем благодарности к таким вещам, потому что случай не имеет представления о той услуге, которую он оказывает, и мы не благодарны нашему врагу, хотя его судебный процесс, хотя и преследовал и задерживал нас, все же спас нам жизни. Ничто не может быть благом, которое не проистекает из доброй воли и которое не подразумевается дарителем как таковое. Если кто-то оказывает мне услугу, сам того не подозревая, я ничем перед ним не обязан; если он делает это с намерением причинить мне вред, я буду подражать его поведению.
X.
Давайте обратим наше внимание на первый из них. Можете ли вы пожелать, чтобы я сделал что-нибудь, чтобы выразить свою благодарность человеку, который ничего не сделал для того, чтобы принести мне пользу? Переходя к следующему, хотите ли вы, чтобы я выразил свою благодарность такому человеку и по собственной воле вернул ему то, что я получил от него против его воли? Что я могу сказать о третьем, о том, кто, намереваясь причинить вред, совершает грубую ошибку, чтобы принести пользу? Того, что вы хотели оказать мне услугу, недостаточно, чтобы сделать меня благодарным; но того, что вы не хотели этого делать, достаточно, чтобы освободить меня от каких-либо обязательств перед вами. Простое желание не является благом; и точно так же, как самое лучшее и искреннее желание не является благом, когда судьба препятствует его осуществлению, так и то, что дарует нам судьба, не является благом, если этому не предшествовали добрые пожелания. Чтобы возложить на меня какие-то обязательства, вы должны не просто оказать мне услугу, но сделать это намеренно.
XI. 
Клеант приводит следующий пример: “Я послал, “ говорит он, ” двух рабов разыскать Платона и привести его ко мне из Академии. Один из них обыскал всю колоннаду и все другие места, в которых, по его мнению, его могли найти, и вернулся домой таким же усталым и безуспешным; другой сел среди зрителей какого-то шарлатана неподалеку и, развлекаясь в обществе других рабов, как беспечный бродяга, каким он и был, нашел Платона, не разыскивая его, поскольку тот случайно проходил тем путем. Мы должны, - говорит он, - хвалить того раба, который, насколько это было в его силах, делал то, что ему приказывали, и мы должны наказать другого, чья лень обернулась такой удачей”. Только добрая воля оказывает реальную услугу; давайте тогда рассмотрим, при каких условиях она налагает на нас обязательства. Недостаточно желать человеку добра, не делая ему добра; также недостаточно делать ему добро, не желая ему добра. Предположим, что кто-то хотел сделать мне подарок, но не сделал его; у меня есть его добрая воля, но у меня нет его выгоды, которая состоит из содержания предмета и доброй воли вместе взятых. Я ничего не должен тому, кто хотел одолжить мне денег, но не сделал этого, и точно так же я буду другом того, кто хотел, но не смог оказать мне услугу, но я не буду ничем обязан ему. Я также пожелаю одарить его чем-нибудь, как он одарил меня; но если удача будет более благосклонна ко мне, чем к нему, и мне удастся одарить его чем-нибудь, мой поступок будет дарованным ему благом, а не отплатой из благодарности за то, что он сделал для меня. Его долгом станет быть благодарным мне; я начну обмен благами; серия должна отсчитываться от моего поступка.
XII. 
Я уже понимаю, о чем вы хотите спросить; вам не нужно ничего говорить, ваше лицо говорит за вас. “Если кто-то делает нам добро ради себя самого, обязаны ли мы, - спрашиваете вы, - перед ним? Я часто слышу, как вы жалуетесь на то, что есть некоторые вещи, которыми люди пользуются сами, но которые они списывают на других. Я расскажу вам, мои либералы; но сначала позвольте мне провести различие между двумя частями вашего вопроса и отделить то, что справедливо, от того, что несправедливо. Имеет большое значение, дарует ли кто-либо нам благо ради себя самого, или же он делает это частично ради себя самого, а частично ради нас. Тот, кто заботится только о своих собственных интересах и кто делает нам добро, потому что не может иначе извлечь выгоду для себя, кажется мне похожим на фермера, который обеспечивает зимним и летним кормом свои стада, или на человека, который кормит пленников, которых он купил, чтобы они могли получить более высокую цену на невольничьем рынке, или на человека, который загоняет и вычесывает жирных быков на продажу; или на владельца оружейной школы, который прилагает большие усилия к тренировкам и снаряжению своих гладиаторов. Как говорит Клеантес, существует большая разница между льготами и торговлей.
XIII. 
С другой стороны, я не настолько несправедлив, чтобы не испытывать благодарности к человеку за то, что, помогая мне, он помогал и себе; ибо я не настаиваю на том, чтобы он руководствовался моими интересами в ущерб своим собственным — более того, я предпочел бы, чтобы получаемое мною благо принесло еще большую пользу дающему, при условии, что он думал о нас обоих, когда давал его, и намеревался разделить его между мной и собой. Даже если бы он владел большей частью этого, все равно, если бы он предоставил мне долю, если бы он имел в виду это для нас обоих, я был бы не только несправедлив, но и неблагодарен, если бы я не радовался тому, что принесло пользу мне, принося пользу и ему. Суть злонамеренности заключается в том, чтобы утверждать, что ничто не может быть благом, которое не причиняет некоторых неудобств дарителю.
Что касается того, кто дарует благо ради себя самого, я должен сказать ему: “Ты использовал меня, и как ты можешь говорить, что ты даровал благо мне, а не я тебе?” “Предположим, ” отвечает он, “ что я не могу получить государственную должность иначе, как выкупив десять граждан из большого числа пленников, будешь ли ты мне ничего не должен за то, что я освобожу тебя от рабства и неволи? И все же я сделаю это ради себя самого”. На это я должен был бы ответить: “Ты делаешь это отчасти ради меня, отчасти ради себя. Вы выкупаете пленников ради себя, но вы выкупаете меня ради меня; ибо для достижения вашей цели вам было бы достаточно выкупить любого. Следовательно, я ваш должник не за то, что вы выкупили меня, а за то, что вы выбрали меня, поскольку вы могли бы достичь того же результата, выкупив кого-то другого вместо меня. Вы делите преимущества этого поступка между собой и мной и предоставляете мне выгоду, от которой выигрываем мы оба. Что вы делаете исключительно ради меня, так это отдаете предпочтение мне перед другими. Следовательно, если бы вас назначили претором за выкуп десяти пленников, а нас было всего десять пленников, никто из нас не был бы вам ничем обязан, потому что вы не за что могли бы попросить кого-либо из нас отдать вам должное, кроме вашей собственной выгоды. Я не отношусь к благу ревниво и не желаю, чтобы оно предназначалось только мне, но я хочу иметь в нем свою долю”.
XIV. 
“Ну, тогда, ” говорит он, “ предположим, что я приказал бы опустить все ваши имена в урну для голосования и ваше имя было бы выбрано среди тех, кто подлежал выкупу, вы бы мне ничего не были должны?” Да, я должен был бы вам что-то задолжать, но очень мало: насколько мало, я вам объясню. Поступая таким образом, вы делаете что-то ради меня, давая мне шанс на выкуп; Я обязан судьбе тем, что мое имя было названо, все, чем я обязан вам, - это тем, что мое имя могло быть названо. Вы предоставили мне средства для получения вашей выгоды. Большей частью этой выгоды я обязан судьбе; тем, что я мог быть в таком долгу, я обязан вам.
Я не буду обращать никакого внимания на тех, чьи блага раздаются в духе корысти, кто не задумывается о том, кому, но на каких условиях они их предоставляют, чьи блага полностью эгоистичны. Предположим, что кто-то продает мне кукурузу; я не могу жить, если не покупаю ее; и все же я обязан ему своей жизнью не потому, что я ее купил. Я не задумываюсь о том, насколько это было важно для меня и что я не мог жить без этого; но как мало благодарности следует за это, поскольку я не мог бы получить это, не заплатив за это, и поскольку купец, который это импортировал, считал не то, сколько пользы он принесет мне, а то, сколько он выиграет для себя, я ничего не должен за то, что я купил и за что заплатил.
XV. 
“Согласно этому рассуждению, ” говорит мой оппонент, - вы могли бы сказать, что вы ничего не должны врачу, кроме его ничтожного гонорара, ни своему учителю, потому что вы заплатили ему немного денег; однако все эти люди очень дороги и пользуются большим уважением”. В ответ на это я должен подчеркнуть, что некоторые вещи имеют большую ценность, чем та цена, которую мы за них платим. Вы покупаете у врача жизнь и хорошее здоровье, ценность которых не может быть оценена в деньгах; у преподавателя свободных наук вы покупаете образование джентльмена и умственную культуру; следовательно, вы платите этим людям цену не за то, что они нам дают, а за их труды по их предоставлению; вы платите им за то, что они уделяют нам свое внимание, за то, что они пренебрегают своими делами, чтобы заботиться о нас: они получают цену не за свои услуги, а за потраченное ими время. Однако более верно это можно сформулировать другим способом, который я сразу же изложу вам, предварительно указав, как вышеизложенное может быть опровергнуто. Наш оппонент сказал бы: “Если некоторые вещи имеют большую ценность, чем цена, которую мы за них платим, то, хотя вы, возможно, и купили их, вы все равно должны мне за них нечто большее”. Я отвечу, во-первых, какое значение имеет их реальная стоимость, поскольку покупатель и продавец договорились о цене между собой? Далее, я купил его не по его собственной цене, а по вашей. “Он, - говорите вы, - стоит больше, чем его цена продажи”. Верно, но его нельзя продать дороже. Цена всего меняется в зависимости от обстоятельств; после того, как вы хорошо оценили свой товар, он стоит только самой высокой цены, по которой вы можете его продать; человек, который покупает вещи дешево, не несет по этому поводу никаких обязательств перед продавцом. Во-вторых, даже если они стоят дороже, нет никакой щедрости в том, чтобы вы отдали их за меньшую цену, поскольку цена определяется обычаями и рыночным курсом, а не использованием и свойствами товара. Каково, по-вашему, будет достойное вознаграждение человека, который пересекает моря, держа верный курс посреди волн после того, как земля скрылась из виду, который предвидит надвигающийся шторм и внезапно, когда никто не ожидает опасности, приказывает свернуть паруса, спустить реи, а команде стоять на своих постах, готовой встретить ярость неожиданного шторма? и все же цена такого великолепного мастерства полностью окупается деньгами за проход. В какую сумму вы можете оценить стоимость жилья в дикой местности, укрытия от дождя, ванны или костра в холодную погоду? И все же я знаю, на каких условиях меня снабдят всем этим, когда я войду в гостиницу. Как много делает для нас человек, который поддерживает наш дом, когда он вот-вот рухнет, и который с невероятным мастерством удерживает в воздухе строительный блок, фундамент которого начал трескаться; и все же мы можем заключить контракт на подпорку по фиксированной и дешевой цене. Городская стена защищает нас от наших врагов и внезапных набегов разбойников; тем не менее, хорошо известно, сколько в день зарабатывал бы кузнец, возводя башни и строительные леса [Сноска: см. “Архитектурный словарь” Виоле-ле-Дюка, статьи “Военная архитектура” и “Часовые", чтобы узнать возможное значение слова “Пропугнакула”.] для обеспечения общественной безопасности.
XVI. 
Я мог бы вечно собирать примеры, доказывающие, что ценные вещи продаются по низкой цене. Что тогда? почему я в неоплатном долгу как перед моим врачом, так и перед моим учителем, и что я не снимаю с себя всех обязательств перед ними, выплачивая им их гонорар? Это потому, что они превращаются из врачей и учителей в друзей и налагают на нас обязательства не мастерством, которое они нам продают, а доброй и фамильярной доброжелательностью. Если мой врач всего лишь щупает мой пульс и причисляет меня к тем, кого он видит во время своих ежедневных обходов, указывая, что я должен делать или чего избегать без какой-либо личной заинтересованности, то я должен ему не больше, чем его гонорар, потому что он смотрит на меня глазами не друга, а командира. [Примечание: я прочитал “Nbn tamquam amicus videt sed tamquam imperator”.] У меня также нет причин любить своего учителя, если он считал меня просто одним из массы своих учеников и не считал меня достойным того, чтобы уделять мне особое внимание самостоятельно, если он никогда не обращал на меня своего внимания, и если, когда он делился своими знаниями с публикой, я, можно сказать, скорее перенял их, чем научился у него. По какой же причине мы им так много должны? Дело не в том, что то, что они нам продали, стоит больше, чем мы за это заплатили, а в том, что они дали что-то нам лично. Предположим, что мой врач уделил моему случаю больше внимания, чем было профессионально необходимо; что он опасался за меня, а не за свою репутацию; что он не удовлетворился указанием лекарств, а сам применил их; что он сидел у моей постели среди моих встревоженных друзей и приходил навестить меня в критические моменты моего расстройства; что ни одна услуга не была для него слишком хлопотной или слишком отвратительной; что он не мог равнодушно выслушивать мои стоны; что среди множества обращавшихся к нему я был его любимым пациентом; и что он уделял другим ровно столько времени, сколько заботился о моем здоровье. позволил ему: Я чувствовал бы себя обязанным такому человеку не как врачу, а как другу. Предположим снова, что мой учитель терпел труд и усталость, обучая меня; что он научил меня чему-то большему, чем учат все учителя одинаково; что он пробудил во мне лучшие чувства своим ободрением, и что в одно время он поднимал мой дух похвалой, а в другое предупреждал меня избавиться от лени; что он, так сказать, положил руку на мои скрытые и вялые интеллектуальные способности и вытащил их на свет божий; что он не скупился делиться со мной тем, что знал, чтобы в нем могли нуждаться дольше, но он стремился, если возможно, вложить в меня все свои знания; тогда я неблагодарен, если не люблю его так сильно, как люблю своих ближайших родственников и самых дорогих друзей.
XVII. 
Мы даем что-то дополнительное даже тем, кто обучает самым низменным профессиям, если их усилия кажутся экстраординарными; мы выплачиваем вознаграждение пилотам, рабочим, которые имеют дело с самыми обычными материалами и работают поденно. Однако в самых благородных искусствах, тех, которые либо сохраняют, либо украшают нашу жизнь, человек был бы неблагодарным, если бы думал, что он должен художнику не больше, чем тот рассчитывал. Кроме того, преподавание такого знания, о котором мы говорили, соединяет разум с разумом; теперь, когда это происходит, как в случае врача, так и в случае учителя, цена его работы уплачена, но работа его разума остается в долгу.
XVIII. 
Однажды Платон переправлялся через реку, и поскольку перевозчик ни о чем его не просил, он предположил, что тот позволил ему пройти бесплатно из уважения, и сказал, что перевозчик возложил на Платона определенные обязательства. Вскоре после этого, видя, как перевозчик перевозит одного человека за другим через реку с теми же усилиями и ничего не требуя, Платон заявил, что перевозчик не возлагал на него никаких обязательств. Если вы хотите, чтобы я был благодарен за то, что вы даете, вы должны не просто дать это мне, но показать, что вы имеете в виду это специально для меня; вы не можете предъявлять никаких претензий к кому-либо за то, что дали ему то, что вы широко бросаете в толпу. Что тогда? я вам ничего не должен за это? Ничего, как личность; я заплачу, когда это сделает остальное человечество, то, что я должен не больше, чем они.
XIX. 
“Вы утверждаете, ” вопрошает мой оппонент, “ что тот, кто бесплатно перевозит меня в лодке через реку По, не приносит мне никакой пользы?” Я знаю. Он делает мне что-то хорошее, но он не приносит пользы мне; ибо он делает это ради себя или, во всяком случае, не ради меня; короче говоря, он сам не воображает, что приносит пользу мне, но делает это ради чести государства, или соседей, или самого себя, и ожидает за это некоторой отдачи, отличной от той, которую он получил бы от отдельных пассажиров. “Ну, ” спрашивает мой оппонент, “ если бы император предоставил избирательное право всем галлам или освобождение от налогов всем испанцам, разве каждый из них ничего не был бы ему должен по этому поводу?” Конечно, он сделал бы это, но он был бы в долгу перед ним не как перед тем, кто лично получил благо, предназначенное только для него одного, а как перед тем, кто принял участие в том, что было даровано его народу. Он утверждал: “Император не думал обо мне в то время, когда приносил пользу всем нам; он не позаботился предоставить мне право голоса отдельно, он не сосредоточил на мне своего внимания; почему же тогда я должен быть благодарен тому, кто не думал обо мне, когда думал о том, что делал? В ответ на это я говорю, что когда он думал о том, чтобы сделать добро всем галлам, он думал о том, чтобы сделать добро и мне, потому что я был галлом, и он включил меня в список моих национальных, если не под моим личным именем. Точно так же я должен был бы чувствовать благодарность ему не за личную, а за общую выгоду; будучи всего лишь одним из людей, я должен был бы считать долг благодарности понесенным не мной, а моей страной, и не должен был бы выплачивать его сам, а только вносить свою долю в выполнение этого. Я не называю человека своим кредитором только потому, что он одолжил деньги моей стране, и мне не следовало бы включать эти деньги в список моих долгов, будь я кандидатом на государственную должность или ответчиком в суде; тем не менее, я бы заплатил свою долю для погашения такого долга. Точно так же я отрицаю, что дар, преподнесенный всему моему народу, налагает на меня обязательства, потому что, хотя даритель и подарил его мне, все же он сделал это не ради меня, а отдал его, не зная, дарит он это мне или нет: тем не менее, я должен чувствовать, что я чем-то обязан за подарок, потому что он действительно дошел до меня, хотя и не напрямую. Чтобы возложить на меня какие-то обязательства, что-то должно быть сделано только ради меня”.
XX. 
“Согласно этому, ” утверждает наш оппонент, - у вас нет никаких обязательств перед солнцем или луной, ибо они движутся не только ради вас”. Нет, но поскольку они движутся с целью сохранения равновесия во Вселенной, они движутся и ради меня, видя, что я - частица вселенной. Кроме того, наше положение и их не одно и то же, ибо тот, кто делает мне добро для того, чтобы с моей помощью сделать добро себе, не приносит пользы мне, потому что он просто использует меня как инструмент для своей собственной выгоды; тогда как солнце и луна, даже если они делают нам добро ради самих себя, все равно не могут сделать нам добро для того, чтобы с нашей помощью они могли сделать добро себе, ибо что мы можем им дать?
XXI. 
“Я был бы уверен, ” отвечает он, “ что солнце и луна хотели бы сделать нам добро, если бы они могли отказаться делать это; но они не могут не двигаться так, как движутся. Короче говоря, пусть они остановятся и прекратят свою работу”.
Посмотрите теперь, сколькими способами этот аргумент может быть опровергнут. Тот, кто не может отказаться что-либо сделать, тем не менее может захотеть это сделать; действительно, нет большего доказательства постоянного желания что-либо делать, чем неспособность изменить свое решение. Хороший человек не может оставить незавершенным то, что он делает, потому что, пока он этого не сделает, он не будет хорошим человеком. Значит, хороший человек не способен принести пользу, потому что он делает то, что он должен делать, и не способен не делать того, что он должен делать? Кроме того, имеет большое значение, говорите ли вы: “Он не в состоянии не делать этого, потому что его заставляют это делать”, или “Он не в состоянии пожелать не делать этого”; ибо, если он не мог не сделать этого, тогда я в долгу не перед ним, а перед человеком, который заставил его это сделать; если он не мог не желать этого, потому что ему нечего было желать лучшего, тогда именно он заставляет себя сделать это, и в этом случае долг, на который он, действуя по принуждению, не мог претендовать, принадлежит ему как и самого себя.
“Пусть солнце и луна перестанут желать нам пользы”, - говорит наш противник. Я отвечаю: “Помните, что было сказано. Кто может быть настолько безумен, чтобы отказать в названии свободной воли тому, чему не грозит прекращение действия и принятие противоположного курса, поскольку, напротив, тот, чья воля установлена навсегда, должен считаться желающим более искренне, чем кто-либо другой? Конечно, если о том, кто может в любой момент изменить свое мнение, можно сказать, что он желает, мы не должны отрицать существование воли у существа, природа которого не допускает изменения мнения ”.
XXII. 
“Что ж, - говорит он, “ пусть они остановятся, если это возможно”. Вот что вы говорите: “Пусть все эти небесные тела, расположенные на огромных расстояниях друг от друга и устроенные так, чтобы сохранять равновесие Вселенной, покинут свои назначенные посты: пусть возникнет внезапное замешательство, так что созвездия могут столкнуться с созвездиями, что установленная гармония всех вещей может быть нарушена и дела Божьи будут повергнуты в руины; пусть вся система быстро движущихся небесных тел прекратит в середине своего пути те движения, которые, как мы были уверены, будут продолжаться веками, и пусть те, которые сейчас своим регулярным продвижением и отступлением поддерживают в мире умеренную температуру, будут мгновенно уничтожены”. огнем, чтобы вместо бесконечного разнообразия времен года все могло быть сведено к одному единообразному состоянию; пусть повсюду бушует огонь, за которым последует мрачная ночь, и пусть бездонная пропасть поглотит всех богов". Стоит ли уничтожать все это только для того, чтобы опровергнуть вас? Даже если вы этого не желаете, они приносят вам пользу и изменяют свой курс ради вас, хотя их движение может быть вызвано какой-то более ранней и важной причиной.
XXIII. 
Кроме того, боги действуют без каких-либо внешних ограничений, но их собственная воля является для них законом на все времена. Они установили порядок, который не подлежит изменению, и, следовательно, невозможно, чтобы создавалось впечатление, что они делают что-либо против своей воли, поскольку они хотят продолжать делать то, от чего не могут отказаться, и они никогда не сожалеют о своем первоначальном решении, Без сомнения, для них невозможно остановиться или перейти на другую сторону, но это так только по той причине, что их собственная сила удерживает их на пути к их цели. Они упорствуют не из-за слабости; нет, у них и в мыслях нет сворачивать с наилучшего пути, и этим им суждено продолжать. Когда во время первоначального творения они устроили всю вселенную, они обратили внимание как на нас, так и на остальных, и подумали о человеческой расе; и по этой причине мы не можем предположить, что они движутся по своим орбитам и демонстрируют свою работу только ради собственного удовольствия, поскольку мы тоже являемся частью этой работы. Следовательно, мы в долгу перед солнцем, луной и остальным небесным воинством, потому что, хотя они могут восходить для того, чтобы даровать более важные блага, чем те, которые мы получаем от них, все же они даруют их нам, когда продвигаются по своему пути к более великим свершениям. Кроме того, они помогают нам с определенной целью и, следовательно, налагают на нас обязательства, потому что в их случае мы не случайно натыкаемся на благо, дарованное тем, кто не знал, что он делает, но они знали, что мы должны получить от них преимущества, которые мы делаем; так что, хотя у них может быть какая-то высшая цель, хотя результатом их действий может быть нечто более важное, чем сохранение рода человеческого, все же с самого начала мысли были направлены на наши удобства, и схема мира была устроена таким образом, который доказывает, что наши интересы не были для них ни второстепенными, ни последняя забота. Наш долг - проявлять сыновнюю любовь к нашим родителям, хотя многие из них и не думали о детях, когда вступали в брак. Не так с богами: они не могли не знать, что делали, когда снабжали человечество пищей и удобствами. Те, для чьего блага было создано так много, не могли быть созданы без замысла. Природа задумала нас еще до того, как сформировала, и, действительно, мы не такая уж пустяковая работа, которая могла бы выпасть из ее рук незамеченной. Посмотрите, какими великими привилегиями она наделила нас, как далеко за пределы человеческой расы простирается империя человечества; подумайте, как широко она позволяет нам странствовать, не ограничив нас одной землей, но позволив нам исследовать каждую часть себя; подумайте также о смелости нашего интеллекта, единственного, который знает о богах или ищет их, и о том, как мы можем поднять наш разум высоко над землей и соприкоснуться с этими божественными влияниями: вы поймете, что человек - это не наспех собранное или неизученное произведение искусства. Среди своих самых благородных творений природа не имеет ничего, чем она могла бы похвастаться больше, чем человеком, и, конечно же, никто другой не может сравниться с ее хвастовством. Что за безумие ставить под сомнение щедрость богов? Если человек заявляет, что он ничего не получил, в то время как он все это время получает от тех, кто всегда будет отдавать, никогда не получая ничего взамен, как он будет благодарен тем, чья доброта не может быть возвращена без затрат? и насколько большой ошибкой является не быть благодарным дающему, потому что он добр даже к тому, кто отрекается от него, или использовать тот факт, что его щедрость изливается на нас непрерывным потоком, в качестве аргумента, доказывающего, что он не может не даровать ее. Предположим, что такие люди, как они, говорят: “Я этого не хочу”, “Пусть он оставит это при себе”, “Кто его об этом просит?” и так далее, со всеми другими речами дерзких умов: тем не менее, тот, чья щедрость достигает вас, хотя вы говорите, что это не так, тем не менее, налагает на вас обязательства; на самом деле, возможно, наибольшая часть блага, которое он дарует, заключается в том, что он готов дать, даже когда вы жалуетесь на него.
XXIV. 
Разве вы не видите, как родители заставляют детей в младенчестве делать то, что полезно для их здоровья? Хотя дети плачут и сопротивляются, их перевязывают и выпрямляют конечности, чтобы преждевременная свобода не привела к тому, что они искривились, затем прививают им либеральное образование, угрожая тем, кто не желает учиться, и, наконец, если энергичные молодые люди не ведут себя бережливо, скромно и респектабельно, они заставляют их делать это. Сила и суровые меры применяются даже к юношам, которые выросли и являются самими себе хозяевами, если они либо из страха, либо из дерзости отказываются брать то, что для них хорошо. Таким образом, самые большие блага, которые мы получаем, мы получаем либо сами того не подозревая, либо против своей воли, от наших родителей.
XXV. 
Те люди, которые неблагодарны и отказываются от благодеяний не потому, что не хотят их получать, а для того, чтобы не быть в долгу за них, подобны тем, кто впадает в противоположную крайность и чрезмерно благодарен, кто молится о том, чтобы какая-нибудь беда постигла их благодетелей, чтобы дать им возможность доказать, с какой благодарностью они помнят полученное благо. Вопрос в том, правы ли они и проявляют ли они действительно чувство долга; их душевное состояние болезненно, как у безумных любовников, которые жаждут изгнания своей возлюбленной, чтобы они могли сопровождать ее, когда она покидает свою страну, покинутую всеми ее друзьями, или что она может быть бедной, чтобы больше нуждаться в том, что они ей дают, или которые жаждут, чтобы она была больна, чтобы они могли сидеть у ее постели, и которые, короче говоря, из чистой любви формируют те же желания, которых желали бы для нее ее враги. Таким образом, результаты ненависти и неистовой любви почти одинаковы; и эти влюбленные очень похожи на тех, кто надеется, что их друзья встретятся с трудностями, которые они могут устранить, и которые таким образом совершают зло, чтобы принести пользу, тогда как для них было бы гораздо лучше ничего не делать, чем преступлением получить возможность оказать добрую услугу. Что мы должны сказать о лоцмане, который молился богам об ужасных штормах и непогодах, чтобы опасность сделала его мастерство более высоко ценимым? как быть с генералом, который должен молиться, чтобы огромное количество врагов окружило его лагерь, внезапной атакой заполнило рвы, разрушило вал вокруг его охваченной паникой армии и водрузило ее вражеские знамена у самых ворот, чтобы он мог снискать еще больше славы, восстановив свои разбитые ряды и разбитую судьбу? Все такие люди приносят нам свои блага отвратительными способами, ибо они умоляют богов причинить вред тем, кому они намереваются помочь, и желают, чтобы они были поражены прежде, чем они их воскресят; это жестокое чувство, вызванное искаженным чувством благодарности, желать зла тому, кому ты обязан по чести помогать.
XXVI. 
“Мое желание, ” возражает наш оппонент, - не причиняет ему вреда, потому что, когда я желаю опасности, я в то же время желаю спасения”. Под этим вы подразумеваете не то, что вы не делаете ничего плохого, а то, что вы делаете меньше, чем если бы желали, чтобы опасность постигла его, не желая спасения. Нечестиво бросать человека в воду для того, чтобы вы могли вытащить его, бросать его на дно, чтобы вы могли поднять его, или затыкать ему рот, чтобы вы могли освободить его. Вы не приносите пользы человеку, переставая причинять ему зло, и никогда не сможете оказать кому-либо хорошую услугу, сняв с него бремя, которое вы сами возложили на него. Правда, ты можешь излечить боль, которую причиняешь, но я бы предпочел, чтобы ты вообще не причинял мне боли. Ты можешь заслужить мою благодарность, вылечив меня за то, что я ранен, но не ранив меня для того, чтобы ты мог вылечить меня: ни одному мужчине не нравятся шрамы, разве что по сравнению с ранами, которые он рад видеть исцеленными таким образом, хотя предпочел бы их не получать. Было бы жестоко желать, чтобы такие вещи постигли того, от кого вы никогда не получали доброты; насколько же более жестоко желать, чтобы они постигли того, у кого вы в долгу.
XXVII. 
“В то же время я молюсь, - отвечает он, - о том, чтобы я мог помочь ему”. Во-первых, если я прерываю вас посреди вашей молитвы, это сразу показывает, что вы неблагодарны: я еще не слышал, что вы хотите для него сделать; я слышал, что вы хотите, чтобы он страдал. Вы молитесь о том, чтобы на него обрушились тревога, страх и еще худшее зло, чем это. Вы желаете, чтобы ему понадобилась помощь: это ему невыгодно; вы желаете, чтобы ему понадобилась ваша помощь: это вам выгодно. Вы не хотите помогать ему, но хотите освободиться от своих обязательств перед ним: ибо, когда вы стремитесь погасить свой долг таким способом, вы просто хотите освободиться от долга, а не возвращать его. Таким образом, единственная часть вашего желания, которую можно было бы счесть благородной, оказывается низким и неблагодарным чувством нежелания быть обязанным: ведь вы хотите не того, чтобы у вас была возможность отплатить ему за доброту, а того, чтобы он был вынужден умолять вас оказать ему услугу. Вы ставите себя выше других и злонамеренно унижаете человека, который сослужил вам хорошую службу. Насколько лучше было бы оставаться у него в долгу благородным и дружеским образом, чем пытаться расплатиться с долгом этими злыми средствами! Вы были бы менее виноваты, если бы отрицали, что получили это, потому что ваш благодетель тогда не потерял бы ничего сверх того, что он дал вам, тогда как теперь вы хотите, чтобы он оказался ниже вас и из-за потери своей собственности и социального положения оказался в положении, ниже его собственных выгод. Считаете ли вы себя благодарным? Просто произнесите свои пожелания так, чтобы их услышал тот, кому вы хотите сделать добро. Называете ли вы это молитвой о его благополучии, которую можно разделить между его другом и его врагом, и которая, если бы последняя часть была опущена, вы бы не сомневались, была произнесена тем, кто противостоял ему и ненавидел его? Враги на войне иногда желали захватить определенные города, чтобы пощадить их, или покорить определенных людей, чтобы помиловать их, но таковы были желания врагов, и то, что было самой доброй их частью, начиналось с жестокости. Наконец, как вы думаете, какого рода могут быть молитвы, на которые тот, от имени кого они возносятся, надеется более искренне, чем кто-либо другой, и которые могут не быть исполнены? Надеясь, что боги могут причинить вред человеку и что вы можете помочь ему, вы поступаете с ним самым бесчестным образом и несправедливо обращаетесь с самими богами, ибо отводите им отвратительную роль и оставляете великодушную для себя: боги должны поступить с ним несправедливо, чтобы вы могли оказать ему услугу. Если бы вы подкупили доносчика, чтобы он обвинил человека, а затем отозвал его, если бы вы вовлекли человека в судебный процесс, а затем отказались от него, никто бы без колебаний назвал вас злодеем: какая разница, пытаетесь ли вы сделать это с помощью придирок или молитвы, если только молитвой вы не наживаете ему более могущественных врагов, чем другими способами? Вы не можете сказать: “Почему, какой вред я ему причиняю?” ваша молитва либо бесполезна, либо вредна, на самом деле она вредна, даже если из этого ничего не получается. Ты причиняешь зло своему другу, желая ему зла: ты должен благодарить богов за то, что не причинил ему вреда. Самого факта вашего желания этого достаточно: мы должны быть так же сердиты на вас, как если бы вы это сделали.
XXVIII. 
“Если бы, ” утверждает наш оппонент, “ мои молитвы имели хоть какую-то силу, они также были бы эффективны для спасения его от опасности”. Во-первых, отвечаю я, опасность, в которую вы хотите меня втянуть, несомненна, помощь, которую я получу, неопределенна. Или назовем их обоими несомненными; на первом месте стоит то, что причиняет мне вред. Кроме того, ВЫ понимаете условия своего желания; меня будет швырять бурей, и я не буду уверен, что у меня под рукой есть убежище для отдыха.
Подумайте, какой пыткой, должно быть, было для меня, даже если я получу вашу помощь, нуждаться в ней: если я благополучно сбегу, то буду дрожать за себя; если меня оправдают, то мне придется отстаивать свое дело. Убегать от страха, каким бы сильным он ни был, никогда не бывает так приятно, как жить в надежной, неприступной безопасности. Молитесь, чтобы вы могли ответить на мою доброту, когда я буду нуждаться в ее возвращении, но не молитесь о том, чтобы я мог нуждаться в них. Вы бы сделали то, о чем молились, если бы это было в ваших силах.
XXIX. 
Насколько более почетной была бы молитва такого рода: “Я молюсь, чтобы он оставался в таком положении, чтобы всегда даровал благо и никогда в нем не нуждался: пусть ему сопутствуют средства дарования и помощи, которыми он так щедро пользуется; пусть он никогда не захочет даровать благо и не пожалеет о том, что даровал; пусть его натура, приспособленная для проявлений жалости, доброты и милосердия, будет стимулироваться и проявляться множеством благодарных людей, которых, я верю, он найдет без необходимости испытывать судьбу ”. их благодарность; пусть он ни с кем не отказывается примиряться и пусть никто не требует примирения с ним; пусть фортуна так равномерно продолжает благоволить ему, что никто не сможет отплатить за его доброту никаким способом, кроме как чувством благодарности к нему ".
Насколько более уместны такие молитвы, как эти, которые не откладывают вас до какой-то отдаленной возможности, а сразу выражают вашу благодарность? Что может помешать вам ответить взаимностью на доброту вашего благодетеля, даже когда он процветает? Сколько существует способов, которыми мы можем отплатить за то, что мы в долгу даже перед богатыми людьми — например, честным советом, постоянным общением, вежливой беседой, доставляя ему удовольствие, но не льстя ему, внимательно выслушивая любую тему, которую он, возможно, пожелает обсудить, сохраняя в тайне любую тайну, которой он может поделиться с нами, и общаясь в обществе. Нет человека, столь высоко поставленного судьбой, который не хотел бы иметь друга еще больше, потому что он ничего не хочет.
ХХХ.
Другая печальная возможность, о которой мы всегда должны молиться, может оказаться подальше от нас: должны ли боги гневаться на человека, чтобы вы могли доказать ему свою благодарность? Разве вы не понимаете, что поступаете неправильно, исходя из самого факта, что тем, кому вы неблагодарны, живется лучше? Вызовите в своем уме темницы, цепи, убожество, рабство, войну, нищету: это те возможности, о которых вы молитесь; если кто-то имеет с вами какие-либо дела, именно с их помощью вы рассчитаетесь. Почему бы вместо этого не пожелать, чтобы тот, кому вы больше всего обязаны, был могущественным и счастливым? ибо, как я только что сказал, что мешает вам отвечать на доброту даже тех, кто пользуется наибольшим благосостоянием? для этого вам представятся широкие и разнообразные возможности, Что? разве вы не знаете, что долг может быть выплачен даже богатому человеку? Я также не буду утруждать вас множеством примеров того, что вы можете сделать. Хотя богатство и процветание человека может помешать вам выплатить ему какую-либо другую компенсацию, я покажу вам, в чем нуждаются высшие в стране, чего не хватает тем, кто владеет всем. Они хотят, чтобы человек говорил правду, спасал их от организованной массы лжи, которой они окружены, которая настолько сбивает их с толку ложью, что привычка слышать только приятное вместо истинного мешает им понять, что такое истина на самом деле. Разве вы не видите, как таких людей ведет к гибели недостаток искренности среди их друзей, чья верность выродилась в рабское подобострастие? Никто, давая им свой совет, не говорит им, что он на самом деле думает, но каждый соперничает с другим в лести; и в то время как друзья человека ставят своей единственной целью выяснить, кто может наиболее приятно обмануть его, он сам не знает о своих реальных силах и, считая себя таким великим человеком, каким ему говорят, что он есть, ввергает государство в бесполезные войны, которые приносят ему бедствия, разрывает полезный и необходимый мир и, в порыве гнева, который никто не сдерживает, проливает кровь множества людей и, наконец, проливает свою собственную. . Такие люди утверждают то, что никогда не исследовалось, как определенные факты, считают, что изменить свое мнение так же бесчестно, как быть побежденным, верят, что институты, которые только что прекратили свое существование, будут существовать вечно, и, таким образом, опрокидывают великие государства, уничтожая их самих и всех, кто с ними связан. Живя в раю для дураков, блистая нереальными и недолговечными преимуществами, они забывают, что, как только они лишатся возможности услышать правду, несчастьям, которые их могут ожидать, не будет предела.
XXXI. 
Когда Ксеркс объявил войну Греции, все его придворные поощряли его хвастливый нрав, забыв о том, насколько необоснованны были его основания для доверия. Один заявлял, что греки не вынесут известия об объявлении войны и обратятся в бегство при первом же слухе о его приближении; другой - что с такой огромной армией Грецию можно не только завоевать, но и полностью сокрушить, и что скорее следует опасаться, что они найдут греческие города пустыми и покинутыми, и что паническое бегство врага оставит им только обширные пустыни, где их огромные силы не смогут быть использованы. Другой сказал ему, что мир едва ли достаточно велик, чтобы вместить его, что моря слишком узки для его флотов, лагеря не вмещают его армии, равнины недостаточно широки, чтобы разместить на них его кавалерию, и что само небо едва ли достаточно велико, чтобы все его войска могли метать свои дротики одновременно. В то время как вокруг него происходило много хвастовства подобного рода, доводя его и без того чрезмерную самоуверенность до безумия, Демарат, лакедемонянин, один сказал ему, что дезорганизованная и неповоротливая толпа, на которую он полагался, сама по себе представляла опасность для своего предводителя, потому что она обладала только весом без силы; ибо слишком большой армией нельзя управлять, а та, которой нельзя управлять, не может долго существовать. “Лакедемоняне, - сказал он, - встретят вас на первой горе Греции и дадут вам почувствовать их качество. Все эти тысячи ваших народов будут сдерживаться тремя сотнями человек: они будут твердо стоять на своих постах, они будут защищать вверенные им проходы своим оружием и перегородят их своими телами: вся Азия не заставит их уступить дорогу; как бы малочисленны они ни были, они остановят все это ужасное вторжение, хотя к нему стремится почти вся человеческая раса. Хотя законы природы могут уступить вам дорогу и позволить пройти из Европы в Азию, все же вы остановитесь на обходном пути; подумайте, каковы будут ваши потери впоследствии, когда вы подсчитаете цену, которую вам придется заплатить за проход Фермопил; когда вы узнаете, что ваш поход можно остановить, вы обнаружите, что вас могут обратить в бегство. Греки уступят вам многие части своей страны, как если бы они были сметены первым ужасным порывом горного потока; впоследствии они восстанут против вас со всех сторон и сокрушат вас с помощью вашей собственной силы. То, что люди говорят, что ваши военные приготовления слишком велики, чтобы их можно было сдержать в странах, на которые вы намереваетесь напасть, совершенно верно; но это в нашу пользу. Греция победит вас именно по той причине, что она не сможет вас сдержать; вы не сможете использовать всю свою силу. Кроме того, вы не сможете сделать то, что необходимо для победы, то есть сразу отразить маневры противника, поддержать своих людей, если они уступят, или подтвердить и усилить их, когда их ряды дрогнут; задолго до того, как вы это осознаете, вы будете побеждены. Более того, вы не должны думать, что, поскольку ваша армия настолько велика, что ее собственный командующий не знает ее численности, она, следовательно, непреодолима; нет ничего настолько великого, что она не могла бы погибнуть; более того, без какой-либо другой причины ее собственная чрезмерная численность может привести к ее гибели ”. То, что предсказал Демарат, сбылось. Тому, чьей силе повиновались боги и люди и кто сметал всех, кто ему противостоял, было приказано остановиться тремя сотнями человек, и персы, побежденные во всех частях Греции, узнали, как велика разница между толпой и армией. Так случилось, что Ксеркс, который больше страдал от позора своей неудачи, чем от понесенных потерь, поблагодарил Демарата за то, что тот был единственным человеком, который сказал ему правду, и позволил ему просить о какой угодно милости. Он попросил разрешения въехать на колеснице в Сарды, крупнейший город Азии, с диадемой на голове - привилегией, которой пользовались только цари. Он заслужил свою награду прежде, чем попросил ее, но насколько несчастной, должно быть, была нация, в которой не было никого, кто сказал бы правду королю, кроме одного человека, который не говорил ее самому себе.
XXXII. 
Покойный император Август изгнал свою дочь, поведение которой выходило за рамки обычной нескромности, и предал огласке скандалы императорского дома.
Ведомый своей страстью, он разгласил все эти преступления, которые, как император, он должен был хранить в тайне с такой же тщательностью, с какой наказывал за них, потому что позор некоторых поступков порочит даже того, кто мстит за них. Впоследствии, когда по прошествии времени стыд занял место гнева в его сознании, он сокрушался, что не хранил молчания о вещах, о которых не знал до тех пор, пока не стало стыдно говорить о них, и часто восклицал: “Ничего из этого не случилось бы со мной, если бы были живы Агриппа или Меценат!” Так трудно было повелителю стольких тысяч людей возместить потерю двоих. Когда его легионы были перебиты, сразу же были зачислены новые; когда его флот потерпел крушение, в течение нескольких дней другой был на плаву; когда общественные здания были уничтожены огнем, на их месте возникли более прекрасные; но места Агриппы и Мецената оставались незаполненными на протяжении всей его жизни. Что я должен вообразить? что не было таких людей, как они, которые могли бы занять их место, или что это была вина самого Августа, который предпочел оплакивать их, а не искать себе подобных? У нас нет оснований предполагать, что Агриппа или Меценат имели обыкновение говорить ему правду; на самом деле, если бы они были живы, они были бы такими же великими лицемерами, как и остальные. Одна из привычек королей - оскорблять своих нынешних слуг, восхваляя тех, кого они потеряли, и приписывать добродетель правдивых речей тем, от кого больше нет риска это услышать.
XXXIII. 
Однако, возвращаясь к моей теме, вы видите, как легко ответить на доброту преуспевающих и даже тех, кто занимает самые высокие посты во всем человечестве. Говорите им не то, что они хотят услышать, а то, что они хотели бы слышать всегда; хотя лесть затыкает им уши, все же иногда истина может проникнуть в них; дайте им полезный совет. Вы спрашиваете, какую услугу вы можете оказать преуспевающему человеку? Научите его не полагаться на свое благополучие и понимать, что оно должно поддерживаться руками многих надежных друзей. Разве вы не много сделали бы для него, если бы отняли у него глупую веру в то, что его влияние будет длиться вечно, и научили его тому, что все, что мы приобретаем случайно, проходит очень скоро и быстрее, чем пришло; что мы не можем опускаться по тем же ступеням, по которым поднимались к вершинам удачи, но что часто между этим и крахом всего один шаг? Вы не знаете, сколь велика ценность дружбы, если вы не понимаете, как много вы даете тому, кому дарите друга, - товар, которого не хватает не только в домах мужчин, но и на протяжении целых столетий, и который нигде не встречается так редко, как в тех местах, где его, как считается, больше всего. Скажите на милость, неужели вы полагаете, что те книги имен, которые ваш номенклатурщик [Примечание: номенклатурщиком был раб, сопровождавший своего хозяина на агитации и в подобных случаях с целью сообщить ему имена тех, кого он встречал на улице.] вряд ли может носить с собой или запомнить, принадлежат друзьям? Это не ваши друзья толпятся, чтобы постучать в вашу дверь, и их допускают к вашим большим или меньшим дамбам.
XXXIV. 
Делить своих друзей на классы - старый трюк королей и их подражателей; это показывает большое высокомерие - думать, что прикоснуться к чьему-то порогу или переступить его может быть ценной привилегией, или оказывать честь сидеть ближе к входной двери, чем другие, или входить в дом раньше них, хотя внутри дома гораздо больше дверей, которые не пускают даже тех, кого уже впустили. У нас Гай Гракх, а вскоре после него Ливий Друзас были первыми, кто держался особняком от массы своих приверженцев и допускал одних в свое уединение, других - к более избранным, а третьих - на общие приемы. Следовательно, у этих людей были друзья первого и второго ранга и так далее, но ни у кого из них не было настоящих друзей. Можете ли вы назвать другом того, кто в обычном порядке допущен засвидетельствовать вам свое почтение? или вы можете ожидать безупречной лояльности от того, кто вынужден проскользнуть в ваше присутствие через неохотно приоткрытую дверь? Как мужчина может добиться смелой свободы слова в общении с вами, если ему позволено только в надлежащий момент употребить обычную фразу “Приветствую вас”, которую употребляют совершенно незнакомые люди? Всякий раз, когда вы идете к любому из этих великих людей, чьи дамбы привлекают внимание всего города, хотя вы обнаруживаете, что все улицы запружены толпами людей, а прохожие едва могут пробиться сквозь толпу, вы можете быть уверены, что пришли в место, где много людей, но нет друзей их покровителя. Мы должны искать наших друзей не в нашем вестибюле, а в нашей собственной груди; именно там он должен быть принят, сохранен и бережно храним в наших умах. Научите этому, и вы оплатите свой долг благодарности.
XXXV. 
Если вы полезны своему другу только тогда, когда он в беде, и излишни, когда у него все идет хорошо, вы формируете скудную оценку собственной ценности. Как вы можете мудро вести себя как в сомнительных, так и в благополучных, так и в неблагоприятных обстоятельствах, проявляя благоразумие в сомнительных случаях, мужество в несчастье и сдержанность в удаче, так и при любых обстоятельствах вы можете быть полезны своему другу. Не бросайте его в беде, но и не желайте, чтобы это с ним случилось: различные случаи человеческой жизни предоставят вам множество возможностей доказать ему свою преданность, не желая ему зла. Тот, кто молится о том, чтобы другой разбогател, чтобы он мог поделиться своим богатством, на самом деле имеет в виду свою собственную выгоду, хотя его молитвы якобы возносятся за своего друга; и точно так же тот, кто желает, чтобы его друг попал в какую—нибудь беду, из которой его собственная дружеская помощь могла бы его вытащить - самое неблагодарное желание, — предпочитает себя своему другу и считает целесообразным, чтобы его друг был несчастлив, чтобы он мог доказать свою благодарность. Само это желание делает его неблагодарным, ибо он хочет избавиться от своей благодарности, как от тяжелого бремени. В ответ на доброту имеет большое значение, стремитесь ли вы оказать услугу или просто освободиться от долга. Тот, кто желает вернуть долг, изучит интересы своего друга и будет надеяться, что представится подходящий случай; тот, кто желает только освободиться от обязательств, будет стремиться сделать это любыми средствами, что свидетельствует об очень плохом самочувствии. “Вы хотите сказать, ” могут спросить нас, “ что стремление отплатить за доброту относится к болезненному чувству благодарности?” Я не могу объяснить свой смысл более ясно, чем повторив то, что я уже сказал. Вы не хотите возвращать долг, а хотите избежать выгоды, которую вы получили. Вы как бы говорите: “Когда я освобожусь от этого обязательства? Я должен стремиться любыми доступными мне средствами погасить свой долг перед ним ”. Вас сочли бы далеким от благодарности, если бы вы пожелали выплатить ему долг его собственными деньгами; однако это ваше желание еще более несправедливо; ибо вы навлекаете на него проклятия и обрушиваете ужасные проклятия на голову того, кого вы должны считать священным. Я полагаю, ни у кого не возникло бы никаких сомнений в вашей порочности, если бы вы открыто молились о том, чтобы он страдал от бедности, плена, голода или страха; но в чем разница между открытой молитвой о некоторых из этих вещей и молчаливым желанием их? ибо ты действительно желаешь чего-то из этого. Идите и наслаждайтесь своей верой в то, что это благодарность, делать то, чего не сделал бы даже неблагодарный человек, предположив, что он ограничился отказом от благодеяния и не зашел так далеко, чтобы возненавидеть своего благодетеля.
XXXVI. 
Кто назвал бы Энея благочестивым, если бы он пожелал, чтобы его родной город был захвачен, чтобы он мог спасти своего отца из плена? Кто указал бы на сицилийских юношей как на хороший пример для своих детей, если бы они молились о том, чтобы Этна вспыхнула с необычным жаром и излила огромную массу огня, чтобы дать им возможность проявить свою сыновнюю привязанность, спасая своих родителей из гущи пожара? Рим ничем не обязан Сципиону, если он сохранил Пуническую войну, чтобы прославиться ее окончанием; он ничем не обязан дециям, если они молились об общественных бедствиях, чтобы дать себе возможность проявить свою храбрость и самоотверженность. Величайший позор для врача - заставлять работать на себя; и многие, кто усугублял болезни своих пациентов, чтобы иметь больше шансов вылечить их, либо вообще не смогли вылечить их, либо сделали это ценой самых ужасных страданий своих жертв.
XXXVII. 
Говорят (во всяком случае, Гекатон сообщает нам), что, когда Каллистрат со многими другими был отправлен в изгнание своей раздираемой распутством и свободной страной, кто-то молился, чтобы афинян постигла такая беда, что они были бы вынуждены отозвать изгнанников, услышав это, он помолился, чтобы Бог запретил ему возвращаться на таких условиях. Когда кто-то попытался утешить нашего соотечественника Рутилия в связи с его изгнанием, указав, что приближается гражданская война и что все изгнанники скоро вернутся в Рим, он ответил с еще большим воодушевлением: “Какой вред я тебе причинил, что ты желаешь, чтобы я вернулся в свою страну более несчастным, чем покинул ее? Мое желание состоит в том, чтобы моя страна покраснела из-за моего изгнания, а не горевала о моем возвращении”. Изгнание, которого каждый стыдится больше, чем сам страдалец, вовсе не является изгнанием. Считается, что эти два человека, которые не желали возвращения в свои дома ценой общественного бедствия, но предпочли, чтобы двое пострадали несправедливо, чем чтобы все страдали одинаково, действовали как добропорядочные граждане; и точно так же не соответствует характеру благодарного человека желать, чтобы его благодетель попал в беду, которую он может рассеять; потому что, даже если он желает ему добра, он все же желает ему зла. Если вы потушите пожар, который сами же и разожгли, это не принесет вам даже оправдания, не говоря уже о кредите.
XXXVIII. 
В некоторых штатах злое пожелание считалось преступлением. Несомненно, что в Афинах Демадес добился приговора в отношении человека, продававшего мебель для похорон, доказав, что он молился о большой прибыли, которую не мог получить без смерти многих людей. Тем не менее, остается открытым вопрос, был ли он справедливо признан виновным. Возможно, он молился не о том, чтобы продать свои товары многим людям, а о том, чтобы продать их дорого или чтобы он мог приобрести то, что собирался продать, дешево. Поскольку его бизнес состоял из покупки и продажи, почему вы должны считать, что его молитва применима только к одной отрасли этого бизнеса, хотя он получал прибыль от обеих? Кроме того, вы могли бы счесть виновным каждого из его ремесленников, ибо все они желают, то есть тайно молятся, как и он. Более того, вы могли бы счесть виновной большую часть человечества, ибо кто же на свете не извлекает выгоду из желаний своего ближнего? Солдат, если он желает славы, должен желать войны; фермер получает прибыль от дороговизны зерна; большое количество тяжущихся сторон повышает цену судебного красноречия; врачи зарабатывают деньги на болезненном сезоне; торговцы предметами роскоши разбогатели благодаря изнеженности молодежи; предположим, что ни бури, ни пожары не повредили нашим жилищам, ремесло строителя остановилось бы. Молитва одного человека была услышана, но она была точно такой же, как молитвы всех остальных людей. Неужели вы думаете, что Аррунтий и Хатерий, а также все другие профессиональные охотники за наследием не возносят тех же молитв, что гробовщики и могильщики? хотя последние не знают, чьей смерти они желают, в то время как первые желают смерти своих самых дорогих друзей, от которых, благодаря их близости, они больше всего надеются унаследовать состояние. Гробовщику ничья жизнь не причиняет никакого вреда, тогда как эти люди умирают с голоду, если их друзья долго не умирают; следовательно, они желают их смерти не только для того, чтобы те могли получить то, что заработали позорным рабством, но и для того, чтобы их освободили от тяжелого налога. Поэтому не может быть никаких сомнений в том, что такие люди с еще большей серьезностью повторяют молитву, за которую был осужден владелец похоронного бюро, ибо тот, кто может принести пользу таким людям смертью, наносит им вред, оставаясь в живых. Однако желания всех этих людей одинаково хорошо известны и остаются безнаказанными. Наконец, пусть каждый человек исследует самого себя, пусть он заглянет в тайные мысли своего сердца и рассмотрит, на что он молча надеется; в скольких своих молитвах он покраснел бы, признавшись даже самому себе; как мало таких, которые мы могли бы повторить в присутствии свидетелей!
XXXIX. 
Однако мы не должны осуждать все, что считаем заслуживающим порицания, как, например, это пожелание в отношении наших друзей, которое мы обсуждали, возникает из неверно направленного чувства привязанности и впадает в ту самую ошибку, которой оно стремится избежать, ибо человек неблагодарен в то самое время, когда он спешит доказать свою благодарность. Он молится вслух: “Пусть он попадет в мою власть, пусть ему понадобится мое влияние, пусть он не сможет быть в безопасности и уважении без моей помощи, пусть ему так не повезет, что любая отдача, которую я ему сделаю, может быть расценена как благо”. Обращаясь только к богам, он добавляет: “Пусть его охватят внутренние измены, которые я один могу подавить; пусть на него нападет какой-нибудь могущественный и злобный враг, какая-нибудь возбужденная и вооруженная толпа; пусть на него нападет кредитор или доносчик”.
ХL.
Видите, как вы справедливы; вы никогда бы не пожелали, чтобы какое-либо из этих несчастий постигло его, если бы он не оказал вам услугу. Не говоря уже о более серьезной вине, которую вы навлекаете на себя, отплачивая злом за добро, вы явно поступаете неправильно, не дожидаясь подходящего времени для каждого действия, ибо предвидеть это так же неправильно, как и не воспользоваться им, когда оно наступит. Пособие не всегда должно быть принято и не во всех случаях должно быть возвращено. Если бы вы вернули его мне против моей воли, вы были бы неблагодарны, насколько же вы еще неблагодарнее, если заставляете меня желать этого? Терпеливо жди; почему ты не желаешь, чтобы моя щедрость пребывала с тобой? Почему тебя раздражает, что на тебя возлагают обязательства? почему, как будто вы имеете дело с грубым ростовщиком, вы так спешите подписать и скрепить равноценный залог? Почему вы хотите, чтобы у меня были неприятности? Почему ты взываешь к богам, чтобы они погубили меня? Если это твой способ отплатить за доброту, что бы ты сделал, если бы требовал возврата долга?
XLI. 
Поэтому, прежде всего, мои Либералы, давайте научимся спокойно жить в рамках обязательств перед другими и искать возможности вернуть наш долг, не создавая их. Давайте вспомним, что это стремление ухватиться за первую возможность освободиться свидетельствует о неблагодарности; ибо никто не платит доброй волей за то, чего он не желает быть должен, и его стремление вырвать это из своих рук показывает, что он рассматривает это скорее как бремя, чем как одолжение. Насколько лучше и праведнее помнить о том, чем мы обязаны нашим друзьям, и предлагать расплату, не навязываться и не считать себя в слишком большом долгу; потому что выгода - это общая связь, которая соединяет двух людей. Скажите: “Я не замедлю отплатить вам за вашу доброту ко мне; я надеюсь, что вы с радостью примете мою благодарность. Если над кем-то из нас нависла непреодолимая судьба, и судьба распорядится так, что либо ты должен получить свое пособие обратно, либо я должен получить второе пособие, что ж, тогда пусть из нас двоих тот даст то, что привык давать. Я готов принять это.
- Не в характере Турна медлить.
Это тот дух, который я проявлю, когда придет время; а пока боги будут моими свидетелями.
XLII. 
Я заметил в вас, мои Либералы, и как бы прикоснулся к вам рукой, чувство суетливого беспокойства не отставать от выполнения своего долга. Это беспокойство не подходит благодарному уму, который, напротив, порождает предельную уверенность в себе и который отгоняет все неприятности сознанием истинной привязанности к своему благодетелю. Сказать “Возьми обратно то, что ты мне дал” - это не меньший упрек, чем сказать “Ты у меня в долгу”. Пусть это будет первой привилегией блага, чтобы тот, кто даровал его, мог выбрать время, когда ему его вернут. “Но я боюсь, что люди могут плохо отзываться обо мне”. Ты поступаешь неправильно, если испытываешь благодарность только ради своей репутации, а не для того, чтобы удовлетворить свою совесть. У вас есть в этом вопросе два судьи: ваш благодетель, которого вы не должны судить, и вы сами, которого вы не можете обмануть. “Но, ” скажете вы, “ если не представится случая расплатиться, должен ли я всегда оставаться у него в долгу?” Да; но вы должны делать это открыто и охотно и с большим удовольствием рассматривать то, что он вам доверил. Если вы раздосадованы тем, что до сих пор не вернули пособие, вы, должно быть, сожалеете о том, что вообще его получили; но если он заслужил, чтобы вы получили от него пособие, почему он не должен заслуживать того, чтобы вы долго оставались у него в долгу?
XLIII. 
Сильно ошибаются те люди, которые считают доказательством большого ума делать предложения и наполнять карманы и дома многих людей своими подарками, ибо иногда это происходит не из-за большого ума, а из-за большого состояния; они не знают, насколько больше и труднее иногда получать, чем щедро раздавать подарки. Я не должен пренебрегать ни тем, ни другим поступком; благородному сердцу так же подобает быть обязанным, как и получать, ибо и то, и другое одинаково ценно, когда делается добродетельно; на самом деле, быть обязанным труднее, потому что требуется больше усилий, чтобы сохранить вещь в безопасности, чем отдать ее. Поэтому нам не следует торопиться с погашением долга и не нужно стремиться делать это несвоевременно, поскольку торопиться с погашением долга в неподходящее время так же плохо, как и медлить с этим в нужное время. Мой благодетель доверил мне свою щедрость: я не должен опасаться ни за него, ни за себя. У него достаточная защита; он не может потерять ее, если не потеряет меня — нет, даже если он потеряет меня. Я отблагодарил его за это — то есть я отплатил ему тем же. Тот, кто слишком много думает о выплате пособия, должен предположить, что его друг слишком много думает о получении выплаты. Не создавайте трудностей ни в том, ни в другом случае. Если он желает получить свое благо обратно, давайте вернем его с радостью; если он предпочитает оставить его в наших руках, почему мы должны выкапывать его сокровище? почему мы должны отказываться быть его хранителями? он заслуживает того, чтобы ему было позволено делать все, что ему заблагорассудится. Что касается славы и реноме, давайте рассматривать их как вещи, которые должны сопровождать, но не направлять наши действия.
КНИГА VII.
Я.
Не унывайте, мои Либералы:

“Наш порт близко, и я не буду медлить,
И отступлениями не сбивайся с пути”.
В этой книге собрано воедино все, что было опущено, и в ней, исчерпав свою тему, я буду рассматривать не то, что я должен сказать, а то, чего я еще не сказал. Если в этом есть что-то лишнее, я прошу вас отнестись к этому с должным вниманием, поскольку именно для вас это лишнее. Если бы я хотел извлечь из своего труда максимальную пользу, мне следовало бы постепенно дополнять его и оставить напоследок ту часть, которая была бы с жадностью прочитана даже пресыщенным читателем. Однако вместо этого я собрал воедино все, что было существенно вначале; теперь я собираю воедино все, что тогда ускользнуло от меня; и, клянусь Геркулесом, если вы спросите меня, не думаю ли я, что после того, как были сформулированы правила, управляющие нашим поведением, очень уместно обсуждать другие вопросы, которые были подняты скорее для тренировки нашего интеллекта, чем для здоровья наших умов. У циника Деметрия, который, на мой взгляд, был великим человеком, даже по сравнению с величайшими философами, было замечательное высказывание по этому поводу, что человек больше выигрывает, имея наготове несколько мудрых заповедей, которыми все пользуются, чем изучая многие, не имея их под рукой. “Лучший борец, ” говорил он, - это не тот, кто досконально изучил все приемы и повороты искусства, которые редко встречаются в настоящей борьбе, а тот, кто хорошо и тщательно потренировался в одном или двух из них и внимательно следит за возможностью попрактиковаться в них. Не имеет значения, сколько из них он знает, если он знает достаточно, чтобы одержать победу; и поэтому в нашей теме есть много интересных моментов, но мало важных. Вам не нужно знать, какова система океанских приливов и отливов, почему каждый седьмой год оставляет свой след на человеческом теле, почему более отдаленные части длинного портика не сохраняют своих истинных пропорций, а как будто приближаются друг к другу, пока, наконец, не исчезнут промежутки между колоннами, как может быть, что близнецы зачаты порознь, хотя они родились вместе, являются ли они результатом одного или каждого отдельного акта, почему те, чье рождение было одинаковым, должны иметь такие разные судьбы в жизни и жить на максимально возможном расстоянии друг от друга, хотя они родились, касаясь друг друга; это не будет объяснено. наносит ли вам большой вред то, что вы обходите стороной вопросы, которые нам не позволено знать и знание которых нам не принесет пользы. Столь неясными истинами можно безнаказанно пренебрегать. [Примечание: Старая поговорка: ‘Истина скрывается глубоко в колодце (или пропасти)’.] Мы также не можем жаловаться на то, что природа плохо обращается с нами, ибо нет ничего труднодоступного, за исключением тех вещей, с помощью которых мы не получаем ничего, кроме чести их открытия; все, что делает нас лучше или счастливее, либо очевидно, либо легко обнаруживается. Ваш разум может подняться над случайностями жизни, если он сможет подняться над страхами и не будет алчно жаждать безграничного богатства, но научится искать богатство внутри себя; если он отбросит страх перед людьми и богами и поймет, что ему нечего бояться человека и нечего бояться Бога; если, презирая все те вещи, которые делают жизнь несчастной, в то время как они украшают ее, разум сможет воспарить на такую высоту, чтобы ясно видеть, что смерть не может быть началом каких-либо неприятностей, хотя это конец многих; если он сможет посвятить себя служению богу. праведность и считает легким любой путь, который ведет к ней; если, будучи стадным существом и рожденным для общего блага, оно рассматривает мир как всеобщий дом, если оно сохраняет свою совесть чистой по отношению к Богу и живет всегда как бы на людях, боясь себя больше, чем других людей, тогда оно избегает всех бурь, оно стоит на твердой почве при ясном дневном свете и довело до совершенства свои знания всего полезного и существенного. Все, что остается, служит просто для развлечения нашего досуга; и все же, оказавшись в безопасности, разум может также обдумать эти вопросы, хотя из их обсуждения он не может черпать силы, а только культуру ”.
II. 
Приведенные выше правила, за которые мой друг Деметриус советует тому, кто хочет добиться прогресса в философии, держаться обеими руками, никогда не отпускать, но цепляться за них и сделать их частью себя, и ежедневными размышлениями над ними приводить себя в такое состояние ума, чтобы эти полезные максимы приходили ему в голову сами по себе, чтобы, где бы он ни был, они могли сразу же быть готовы к использованию, когда потребуется, и чтобы критерий правильного и неправильного мог представиться ему без промедления. Пусть он знает, что нет ничего плохого, кроме того, что низко, и нет ничего хорошего, кроме того, что благородно: пусть он руководит своей жизнью по этому правилу: пусть он сам действует и ожидает, что другие будут действовать в соответствии с этим законом, и пусть он считает тех, чьи умы погрязли в лени и кто предан похоти и обжорству, самыми достойными сожаления из людей, какой бы блестящей ни была их судьба. Пусть он скажет себе: “Удовольствие ненадежно, кратковременно, способно надоедать нам, и чем охотнее мы ему предаемся, тем скорее вызываем реакцию чувства против него; впоследствии мы обязательно должны краснеть за него или сожалеть о нем, в этом нет ничего величественного, ничего достойного человеческой природы, хотя оно и немного ниже, чем у богов; удовольствие - это низкий поступок, совершаемый с помощью наших низших членов и постыдный по своему результату. Истинное удовольствие, достойное человека и именно мужчины, состоит не в том, чтобы набивать или раздувать свое тело едой и питьем, не в том, чтобы возбуждать похоти, которые наименее вредны, когда они наиболее спокойны, но в том, чтобы быть свободным от всех форм психических расстройств, как тех, которые возникают в результате честолюбивой борьбы людей друг с другом, так и тех, которые приходят свыше и с которыми труднее иметь дело, которые проистекают из того, что мы принимаем традиционный взгляд на богов и оцениваем их по аналогии с нашими собственными пороками ”. Этим уравновешенным, надежным, лишенным привязанности удовольствием наслаждается описанный сейчас человек; человек, так сказать, сведущий в законах как богов, так и людей. Такой человек наслаждается настоящим, не беспокоясь о будущем, ибо тот, кто зависит от того, что является неопределенным, ни на что не может уверенно полагаться. Таким образом, он свободен от всех тех великих неприятностей, которые расстраивают ум, он ни на что не надеется и не жаждет чего-либо, и не ввязывается в неопределенные приключения, довольствуясь тем, что у него есть. Не думайте, что он довольствуется малым; ибо все принадлежит ему, и это не в том смысле, в каком все принадлежало Александру, который, хотя и достиг берега Красного моря, все же хотел большей территории, чем та, через которую он прошел. Ему не принадлежали даже те страны, которыми он владел или которые завоевал, в то время как Онесикрит, которого он послал до себя открывать новые страны, бродил по океану и участвовал в войне в неизвестных морях. Ясно ли, что тот, кто вывел свои армии за пределы вселенной, кто с безрассудной жадностью бросился очертя голову в бескрайнее и неисследованное море, на самом деле должен был быть полон желаний? Не имеет значения, сколько королевств он, возможно, захватил или раздал, или насколько большая часть мира может платить ему дань; такой человек должен нуждаться в том, в чем он желает.
III. 
Это был порок не только Александра, который с удачливой отвагой следовал по стопам Вакха и Геракла, но он присущ всем тем, чья алчность скорее разжигается, чем утоляется удачей. Посмотрите на Кира, Камбиза и весь персидский царский дом: можете ли вы найти среди них хоть одного, кто считал бы свою империю достаточно большой или при последнем издыхании не стремился к дальнейшим завоеваниям? Нам не нужно удивляться этому, ибо все, что достигается алчностью, просто поглощается и теряется, и не имеет значения, сколько вливается в ее ненасытную пасть. Только мудрый человек обладает всем, не борясь за то, чтобы удержать это; ему одному не нужно отправлять послов за моря, разбивать лагеря на враждебных берегах, размещать гарнизоны в господствующих фортах или маневрировать легионами и кавалерийскими эскадронами. Подобно бессмертным богам, которые управляют своим царством, не прибегая к оружию, и со своих безмятежных и возвышенных высот защищают свое собственное, так и мудрый человек выполняет свои обязанности, какими бы далеко идущими они ни были, без беспорядка и смотрит свысока на весь человеческий род, потому что он сам является величайшим и могущественнейшим его представителем. Вы можете смеяться над ним, но если вы мысленно окинете взглядом восток и запад, доходя даже до регионов, отделенных от нас бескрайними лесными массивами, если вы подумаете обо всех созданиях земли, обо всех богатствах, которыми щедро одаривает природа, то проявите великий дух, если сможете сказать, как если бы вы были богом: “Все это мое”. Таким образом, он ничего не жаждет, ибо нет ничего, что не содержалось бы во всем, и все принадлежит ему.
IV. 
“Это, ” скажете вы, - именно то, чего я хотел! Я поймал тебя! Я буду рад увидеть, как ты выпутаешься из пут, в которые попал по собственной воле. Скажи мне, если мудрый человек владеет всем, как можно что-то дать мудрому человеку? ибо даже то, что ты ему даешь, уже принадлежит ему. Следовательно, невозможно даровать благо мудрому человеку, если все, что ему дается, исходит из его собственных запасов; и все же вы, стоики, заявляете, что мудрому человеку можно дать. Я задаю тот же вопрос и о друзьях: ведь вы говорите, что друзья владеют всем общим, и если это так, то никто не может ничего дать своему другу, потому что он отдает то, что у его друга уже было общим с ним самим ”.
Ничто не мешает вещи принадлежать мудрому человеку и в то же время быть собственностью ее законного владельца. Согласно закону, все в государстве принадлежит королю, однако вся та собственность, на которую король имеет права владения, разделена между отдельными владельцами, и каждая отдельная вещь кому-то принадлежит: и поэтому можно подарить королю дом, раба или денежную сумму, не заявляя, что отдаешь ему то, что уже принадлежало ему; ибо у короля есть права на все эти вещи, в то время как каждый гражданин владеет ими. Мы говорим о стране афинян или кампанцев, хотя жители делят их между собой на отдельные поместья; весь регион принадлежит тому или иному государству, но каждая его часть принадлежит своему индивидуальному владельцу; так что мы можем передать наши земли государству, хотя они считаются принадлежащими государству, потому что мы и государство владеем ими по-разному. Могут ли быть какие-либо сомнения в том, что все личные сбережения раба принадлежат его хозяину так же, как и ему самому? и все же он делает своему хозяину подарки. Следовательно, раб ничем не владеет, потому что, если бы его господин захотел, он мог бы ничем не обладать; и то, что он дает по своей собственной воле, не перестает быть подарком, потому что это могло быть вырвано у него против его воли. Что касается того, как мы должны доказать, что мудрый человек обладает всем, мы увидим позже; в настоящее время мы оба согласны считать это правдой; мы должны собрать воедино что-то, чтобы ответить на стоящий перед нами вопрос, который заключается в том, какие еще средства остаются для того, чтобы действовать великодушно по отношению к тому, кто уже обладает всем? Все, что есть у сына, принадлежит его отцу, но кто не знает, что, несмотря на это, сын может делать подарки своему отцу? Все вещи принадлежат богам; и все же мы делаем подарки и раздаем милостыню даже богам. То, что у меня есть, не обязательно не мое, потому что оно принадлежит вам; ибо одна и та же вещь может принадлежать и мне, и вам.
“Тот, кому принадлежат кортезаны, - утверждает наш оппонент, - должен быть сводником: теперь кортезаны присутствуют во всем, следовательно, кортезаны принадлежат мудрецу. Но тот, кому принадлежат куртезаны, является сводником; следовательно, мудрый человек - сводник ”. Да! руководствуясь теми же рассуждениями, наши оппоненты запретили бы ему что-либо покупать, утверждая: “Никто не покупает свою собственность. Теперь все вещи являются собственностью мудрого человека; следовательно, мудрый человек ничего не покупает”. По тем же соображениям они возражают против его заимствования, потому что никто не платит проценты за пользование своими собственными деньгами. Они выдвигают бесконечные придирки, хотя прекрасно понимают, о чем мы говорим.
V.
Ибо, когда я говорю, что мудрый человек владеет всем, я имею в виду, что он делает это, не ущемляя тем самым индивидуальных прав каждого человека на его собственную собственность, точно так же, как в стране, управляемой хорошим королем, все принадлежит королю по праву его власти, а народу - по их различным правам собственности. Это я докажу в надлежащем месте; пока же этого ответа на вопрос достаточно, чтобы заявить, что я способен дать мудрому человеку то, что в одном смысле принадлежит мне, а в другом - ему. Нет ничего странного и в том, что я могу что-то дать тому, у кого есть все. Предположим, я нанял у вас дом: какая-то часть этого дома моя, какая-то ваша; сам дом ваш, пользование вашим домом принадлежит мне. Урожай может созреть на вашей земле, но вы не можете трогать его против воли вашего арендатора; и если кукуруза будет дорогой или по цене голода, вы
“Напрасно взираешь на могучие запасы другого”,
выращенный на вашей земле, лежащий на вашей земле и предназначенный для хранения в ваших собственных амбарах. Хотя вы и домовладелец, вы не должны входить в мой наемный дом и не можете забрать у меня своего собственного раба, если я нанял его услуги; более того, если я найму у вас экипаж, я окажу вам услугу, позволив вам занять в нем свое место, хотя оно и ваше собственное. Таким образом, вы видите, что мужчина может получить подарок, приняв то, что принадлежит ему по праву.
VI. 
Во всех упомянутых мною случаях каждая сторона является владельцем одной и той же вещи. Как это? Это потому, что один владеет вещью, другой владеет использованием вещи. Мы говорим о книгах Цицерона. Книготорговец Дорус называет те же самые книги своими; один претендует на них потому, что он их написал, другой потому, что он их купил; так что о них вполне правильно можно говорить как о принадлежащих кому-то из них, поскольку они действительно принадлежат каждому из них, хотя и по-разному. Таким образом, Тит Ливий может получить в подарок или купить свои собственные книги у Доруса. Хотя мудрый человек обладает всем, все же я могу дать ему то, чем я лично обладаю; ибо, хотя, подобно царю, он в своем разуме владеет всем, все же собственность на все вещи разделена между различными людьми, так что он может как получить подарок, так и задолжать его; может покупать или брать вещи напрокат. Все принадлежит цезарю; однако у него нет частной собственности, кроме его собственного личного кошелька; как императору, все принадлежит ему, но ему не принадлежит ничего, кроме того, что он наследует. Можно, не прибегая к государственной измене, обсуждать, что принадлежит ему, а что нет; ибо даже то, что суд может решить не принадлежать ему, с другой точки зрения принадлежит ему. Точно так же, как мудрый человек в своем уме владеет всем, в действительном праве собственности он владеет только своей собственной собственностью.
VII. 
Бион способен аргументированно доказать, что в одно время все являются святотатцами, в другое - что никто ими не является. Когда он настроен низвергнуть всех людей с Тарпейской скалы, он говорит: “Всякий, кто прикасается к тому, что принадлежит богам, и потребляет это или превращает в свои нужды, является святотатцем; но все вещи принадлежат богам, так что любая вещь, к которой кто-либо прикасается, принадлежит тем, кому все принадлежит; следовательно, любой, кто прикасается к чему-либо, является святотатцем”. Опять же, когда он приказывает людям взламывать храмы и грабить Капитолий, не опасаясь гнева небес, он заявляет, что никто не может быть святотатцем; потому что все, что человек забирает, он переносит из одного места, принадлежащего богам, в другое место, принадлежащее богам. Ответ на это заключается в том, что все места действительно принадлежат богам, но не все они посвящены им, и что святотатство может быть совершено только в местах, торжественно посвященных небесам. Таким образом, также весь мир является храмом бессмертных богов, и, действительно, единственным, достойным их величия и великолепия, и все же существует различие между вещами священными и мирскими; все, что дозволено делать под небом и звездами, запрещено делать в освященных стенах. Святотатец не может причинить Богу никакого вреда, ибо Он находится вне пределов его досягаемости по Своей божественной природе; и все же он наказан за то, что ему кажется, что он причинил Ему вред: его наказания требуют наши чувства по этому поводу и даже его собственные. Следовательно, точно так же, как тот, кто уносит какие-либо священные вещи, считается святотатцем, хотя то, что он украл, тем не менее находится в пределах мира, так и у мудрого человека можно украсть: ибо в этом случае у него будет украдено что-то не из той вселенной, которой он владеет, но что-то из тех вещей, признанным владельцем которых он является и которые по отдельности являются его собственностью. Первое из этих владений он признает своим, вторым он не захочет владеть, даже если сможет; он скажет, как сказал тот римский военачальник, когда в награду за его храбрость и хорошую службу государству ему выделили столько земли, сколько он мог охватить за один день вспашки. “Вам не нужен гражданин, - сказал он, - который хочет большего, чем достаточно для одного гражданина”. Не думаете ли вы, что для отказа от этой награды требовался гораздо больший человек, чем для того, чтобы ее заслужить? ибо многие отняли ориентиры собственности других людей, но никто не устанавливает границ для своей собственной.
VIII. 
Итак, когда мы принимаем во внимание, что разум истинно мудрого человека властен над всеми вещами и пронизывает все сущее, мы не можем не заявить, что все принадлежит ему, хотя, по оценке нашего общего права, может оказаться, что он не обладает никакой собственностью вообще. Имеет большое значение, оцениваем ли мы то, чем он владеет, по величию его ума или по публичному реестру. Он молился бы об избавлении от обладания всем, о чем вы говорите. Я не буду напоминать вам о Сократе, Хрисиппе, Зеноне и других великих людях, тем более великих, что зависть никому не мешает восхвалять древних. Но некоторое время назад я упомянул Деметрия, который, по-видимому, был помещен природой в наше время, чтобы он мог доказать, что мы не можем ни развратить его, ни быть исправленными им; человека совершенной мудрости, хотя он сам отрицал это, верного принципам, которые он исповедовал, красноречия, достойного касаться самых важных тем, презирающего простые красивости и словесные тонкости, но выражающего с бесконечным духом идеи, которые его вдохновляли. Я не сомневаюсь, что божественное провидение наделило его такой чистой жизнью и такой силой слова, чтобы наш век не был лишен ни образца, ни порицания. Если бы какой-нибудь бог пожелал отдать все наше богатство Деметрию с твердым условием, что ему не будет позволено раздавать его, я уверен, что он отказался бы принять его и сказал бы:
IX. 
“Я не намерен взваливать на свою спину подобную ношу, от которой я никогда не смогу избавиться сам, и при всей моей ловкости и легком снаряжении я не собираюсь препятствовать своему прогрессу, погружаясь в глубокую трясину деловых операций. Почему ты предлагаешь мне то, что является проклятием всех народов? Я бы не принял это, даже если бы хотел отдать, ибо я вижу много вещей, которые мне не подобает отдавать. Я хотел бы представить своим глазам то, что очаровывает как королей, так и народы, я хочу увидеть цену вашей крови и ваших жизней. Сначала принесите мне предметы Роскоши, выставляя их, как вам заблагорассудится, либо последовательно, либо, что лучше, в одной массе. Я вижу панцирь черепахи, грязного и ленивого животного, купленный за огромные суммы и украшенный с величайшей тщательностью, контраст цветов, которым восхищаются в нем, достигается использованием красок, напоминающих естественные оттенки. Я вижу столы и куски дерева, оцененные по цене поместья сенатора, которые тем ценнее, чем больше сучков скручивает дерево болезнь. Я вижу хрустальные сосуды, цена которых повышается из-за их хрупкости, ибо среди невежд риск потерять вещи увеличивает их стоимость, вместо того чтобы снижать ее, как следовало бы. Я вижу мраморные кубки, ибо роскошь была бы слишком дешевой, если бы люди не пили друг за друга из полых драгоценных камней вино, которое потом снова выплескивали. Я вижу более одной крупной жемчужины, вставленной в каждое ухо; ибо теперь наши уши приучены носить ношу, жемчужины висят на них парами, и к каждой паре прикреплены другие по одной. Эта женская глупость недостаточно преувеличена для мужчин нашего времени, если только они не вешают по два-три поместья на каждое ухо. Я вижу женские шелковые платья, если они заслуживают того, чтобы называться платьями, которые не могут ни прикрыть их тело, ни их стыд; надевая их, они едва ли могут с чистой совестью поклясться, что они не обнажены. Они импортируются за огромные деньги из стран, неизвестных даже для торговли, для того, чтобы наши матроны могли демонстрировать свои персоны на публике так же, как они это делают со своими любовниками наедине ”.
X.
Что ты делаешь, Алчность? посмотри, сколько есть вещей, цена которых превышает цену твоего любимого золота: все те, о которых я упомянул, более высоко ценятся. Теперь я хочу рассмотреть ваше богатство, те золотые и серебряные пластины, которые ослепляют нашу алчность. Клянусь Геркулесом, сама земля, в то время как она извлекает на поверхность все, что нам полезно, похоронила это, погрузила глубоко и опирается на них всей своей тяжестью, рассматривая их как пагубные субстанции, которые, вероятно, приведут к гибели человечества, если их вытащат на свет божий. Я вижу, что железо добывают из тех же темных ям, что и золото и серебро, чтобы у нас не было недостатка ни в средствах, ни в вознаграждении за убийство. До сих пор мы имели дело с реальными субстанциями, но некоторые формы богатства одинаково обманывают наши глаза и умы. Я вижу там аккредитивы, векселя и облигации, пустые призраки собственности, призраки болезненной Алчности, которыми она обманывает наши умы, которые наслаждаются нереальными фантазиями; ибо что это такое, и что такое проценты, и бухгалтерские книги, и ростовщичество, кроме названий неестественных проявлений человеческой алчности? Я мог бы пожаловаться на природу за то, что она не спрятала золото и серебро поглубже, за то, что не наложила на них груз, слишком тяжелый, чтобы его можно было снять: но что такое ваши документы, ваша продажа времени, ваши кровососущие двенадцать процентов? интерес? это зло, которому мы обязаны нашей собственной воле, которое проистекает просто из нашей извращенной привычки, в которой нет ничего, что можно было бы увидеть или потрогать, просто мечты пустой алчности. Несчастен тот, кто может радоваться размерам ревизионной книги своего поместья, огромным участкам земли, обрабатываемым закованными в цепи рабами, огромным стадам, которым требуются провинции и королевства в качестве пастбищ, домашнему хозяйству, состоящему из слуг, которых больше, чем у некоторых самых воинственных наций, или частному дому, площадь которого превосходит площадь большого города! После того как он тщательно проанализирует все свое богатство, во что оно вложено и на что потрачено, и возгордится при мысли об этом, пусть он сравнит то, что у него есть, с тем, чего он хочет: он сразу станет бедняком. “ Отпусти меня, верни мне мои богатства. Я знаю царство мудрости, которое велико и неизменно: я владею всем, и таким образом, что это, тем не менее, принадлежит всем людям”.
XI. 
Поэтому, когда Гай Цезарь предложил ему двести тысяч сестерциев, он со смехом отказался, сочтя недостойным себя хвастаться тем, что отказался от такой небольшой суммы. О боги и богини, каким подлым умом должен был обладать император, если он надеялся либо почтить, либо развратить его. Я должен здесь повторить доказательство его великодушия. Я слышал, что, когда он выражал свое удивление глупости Гая, предположившего, что на него можно повлиять такой взяткой, он сказал: “Если он хотел соблазнить меня, ему следовало попытаться сделать это, предложив все свое королевство”.
XII. 
Таким образом, возможно дать что-то мудрому человеку, хотя все вещи принадлежат мудрому человеку. Точно так же, хотя мы заявляем, что у друзей все общее, тем не менее, можно что-то подарить другу: ибо у меня не все общее с другом так же, как с партнером, где одна часть принадлежит ему, а другая - мне, а скорее как у отца и матери общие дети, когда у них двое, не у каждого родителя по одному ребенку, а у каждого по обоим. Прежде всего, я докажу, что любой мой случайный потенциальный партнер не имеет со мной ничего общего: и почему? Потому что эта общность благ может существовать только между мудрыми людьми, которые единственные способны на дружбу: другие люди не могут быть ни друзьями, ни партнерами друг для друга. Во-вторых, вещами можно владеть совместно различными способами. Рыцарские места в театре принадлежат всем римским рыцарям; и все же место, которое я занимаю, становится моим, и если я уступаю его кому-либо, хотя я уступаю ему только то, что принадлежит нам общим, все же кажется, что я что-то ему дал. Некоторые вещи принадлежат определенным людям при определенных условиях. У меня есть место среди рыцарей, не для продажи, не для сдачи в аренду, не для проживания, а просто для того, чтобы наблюдать за зрелищем, поэтому я не лгу, когда говорю, что у меня есть место среди рыцарских скамей. И все же, если, когда я прихожу в театр, места рыцарей заняты, у меня есть место там по праву, потому что у меня есть привилегия сидеть там, и у меня нет места там, потому что мое место занято теми, кто разделяет мое право на эти места. Предположим, что то же самое происходит и между друзьями; все, чем владеет наш друг, является общим для нас, но является собственностью того, кто этим владеет; я не могу использовать это против его воли. “Вы смеетесь надо мной, - скажете вы, - если то, что принадлежит моему другу, принадлежит мне, я могу это продать”. Вы не можете, потому что вы не можете продать свое место среди рыцарских скамей, и все же они общие у вас с другими рыцарями. Следовательно, тот факт, что вы не можете продать вещь, или потребить ее, или обменять ее в лучшую или худшую сторону, не доказывает, что она не ваша; ибо то, что является вашим при определенных условиях, тем не менее является вашим.
XIII. 
Я получил, но, конечно, не меньше. Чтобы не задерживать вас дольше, чем это необходимо, выгода может быть не более чем выгодой; но средства, используемые для передачи выгод, могут быть как более значительными, так и многочисленными. Я имею в виду те вещи, посредством которых доброта выражается и дает выход себе, подобно влюбленным, чьи многочисленные поцелуи и тесные объятия не усиливают их любовь, а придают ей игру.
XIV. 
Следующий возникающий вопрос был тщательно проработан в предыдущих книгах, поэтому здесь мы коснемся его лишь вкратце, поскольку аргументы, которые использовались в других случаях, могут быть перенесены и на него.
Вопрос в том, вернул ли его тот, кто сделал все, что в его силах, чтобы вернуть выгоду. “Возможно, вы знаете, ” говорит наш противник, “ что он не вернул его, потому что он сделал все, что было в его силах, чтобы вернуть его; следовательно, очевидно, что он не сделал того, чего у него не было возможности сделать. Человек, который повсюду ищет своего кредитора и не находит его, тем самым не выплачивает ему то, что он должен ”. Некоторые находятся в таком положении, что их долг - осуществить что-то материальное; в случае с другими сделать все, что в их силах, для осуществления этого равносильно осуществлению этого. Если врач сделал все, что было в его силах, чтобы вылечить своего пациента, он выполнил свой долг; адвокат, который использует всю силу своего красноречия в интересах своего клиента, выполняет свой долг, даже если его клиент осужден; полководческие способности даже побежденного командира восхваляются, если он осмотрительно, кропотливо и мужественно выполнял свои функции. Ваш друг сделал все, что было в его силах, чтобы отплатить вам за доброту, но ваша удача встала у него на пути; вас не постигло ни одно несчастье, в котором он мог бы доказать истинность своей дружбы; он не мог дать вам денег, когда вы были богаты, или ухаживать за вами, когда вы были здоровы, или помочь вам, когда вы преуспевали; и все же он отплатил вам за вашу доброту, даже если вы не получили от него никакой пользы. Более того, этот человек, всегда нетерпеливый и ожидающий возможности сделать это, поскольку он потратил на это много беспокойства и хлопот, действительно сделал больше, чем тот, кто быстро получил возможность отплатить вам за вашу доброту. Случай с должником не такой, потому что ему недостаточно попытаться найти деньги, пока он их не заплатит; в его случае над ним стоит суровый кредитор, который и дня не пропустит, чтобы не взыскать с него проценты; в вашем случае есть самый добрый друг, который, видя вас занятым, обеспокоенным и встревоженным, сказал бы.
“Выбрось эту беду из своей груди".
перестаньте беспокоиться; я получил от вас все, что хотел; вы ошибаетесь, если думаете, что я хочу чего-то еще; вы полностью отплатили мне за мои намерения”.
“Скажите мне, - говорит наш противник, - если бы он отплатил вам добром, вы бы сказали, что он отплатил вам добротой: находится ли тогда тот, кто отплачивает за это, в том же положении, что и тот, кто не отплачивает?”
С другой стороны, подумайте вот о чем: если бы он забыл о пользе, которую получил, если бы он даже не попытался быть благодарным, вы бы сказали, что он не ответил на доброту; но этот человек трудился день и ночь, пренебрегая всеми своими другими обязанностями в своей преданной заботе, чтобы не упустить ни одной возможности доказать свою благодарность; тогда тот, кто не приложил усилий, чтобы ответить на доброту, должен быть причислен к этому человеку, который никогда не переставал прилагать усилия? вы несправедливы, если требуете от меня материальной оплаты, когда видите, что у меня нет недостатка в намерениях.
XV. 
Короче говоря, предположим, что, когда вы попали в плен, я занял денег, передал свое имущество в залог моему кредитору, что я плавал в штормовую зимнюю пору вдоль берегов, кишащих пиратами, что я преодолел все опасности, которые неизбежно сопутствуют путешествию даже по мирному морю, что я бродил по всем диким местам в поисках тех людей, от которых бегут все остальные, и что, когда я наконец добрался до пиратов, кто-то другой уже выкупил вас: скажете ли вы, что я не ответил на вашу доброту? Даже если во время этого путешествия я потеряю в результате кораблекрушения деньги, которые собрал, чтобы спасти вас, даже если я сам попаду в тюрьму, из которой пытался освободить вас, скажете ли вы, что я не ответил вам взаимностью на вашу доброту? Нет, клянусь Геркулесом! афиняне называют Гармодия и Аристогитона тираноубийцами; рука Муция, которую он оставил на алтаре врага, была равносильна смерти Порсены, а доблесть, борющаяся с удачей, всегда прославляется, даже если ей не удается осуществить свой замысел. Тот, кто следит за каждой упущенной возможностью и пытается воспользоваться одной за другой, делает больше для выражения своей благодарности, чем тот, кому первая возможность позволила быть благодарным без каких-либо проблем. “Но, ” говорит наш противник, “ он дал вам две вещи: материальную помощь и добрые чувства; следовательно, вы обязаны ему двумя”. Вы могли бы справедливо сказать это тому, кто отвечает вам взаимностью, не утруждая себя больше; этот человек действительно у вас в долгу; но вы не можете сказать этого о том, кто хочет отплатить вам, кто борется и не оставляет камня на камне, чтобы сделать это; ибо, насколько это в его силах, он отплачивает вам обоими видами; во-вторых, подсчет не всегда является истинным критерием, иногда одно равносильно двум; следовательно, столь сильное и горячее желание отплатить заменяет материальную расплату. Действительно, если чувство благодарности не имеет ценности в отплате за доброту, не давая чего-то материального, тогда никто не может быть благодарен богам, которым мы можем отплатить только благодарностью. “Мы не можем, ” говорит наш противник, “ дать богам что-либо еще”. Хорошо, но если я не в состоянии дать этому человеку, на доброту которого я обязан ответить взаимностью, ничего, кроме моей благодарности, почему того, что я могу дать богу, должно быть недостаточно, чтобы доказать мою благодарность человеку?
XVI. 
Однако, если вы спросите меня, что я на самом деле думаю, и пожелаете, чтобы я дал определенный ответ, я бы сказал, что одна сторона должна считать, что ее пособие возвращено, в то время как другая сторона должна чувствовать, что она его не вернула; один должен освободить своего друга от долга, другой должен считать себя обязанным выплатить его; один должен сказать: “Я получил”; другой должен ответить: “Я в долгу”. Во всем нашем расследовании мы должны всецело заботиться об общественном благе; мы должны не допускать, чтобы у неблагодарных были какие-либо оправдания, которыми они могут воспользоваться. убежище, под прикрытием которого они могут отказаться от своих долгов. “Я сделал все, что было в моих силах”, - говорите вы. Что ж, продолжайте делать это по-прежнему. Неужели вы думаете, что наши предки были настолько глупы, что не понимали, что в высшей степени несправедливо, чтобы человека, растратившего деньги, полученные им от своего кредитора, на разврат или азартные игры, приравнивали к тому, кто потерял свое собственное имущество, а также имущество других людей в результате пожара, грабежа или еще какого-нибудь более печального несчастья? Они не принимали никаких оправданий, чтобы люди могли понять, что они всегда обязаны держать свое слово; считалось, что лучше не принимать даже веские оправдания от нескольких человек, чем заставлять всех людей пытаться оправдываться. Вы говорите, что сделали все, что в ваших силах, чтобы вернуть свой долг; этого должно быть достаточно для вашего друга, но недостаточно для вас. Тот, кому вы обязаны добротой, недостоин благодарности, если он позволяет всем вашим беспокойным заботам и хлопотам, направленным на ее погашение, пропасть даром; и точно так же, если ваш друг принимает вашу добрую волю как отплату, вы неблагодарны, если не стремитесь еще больше ощутить ответственность за долг, который он вам простил. Не хватайте его расписку и не вызывайте свидетелей, чтобы подтвердить это; скорее ищите возможности вернуть долг не меньше, чем раньше; верните долг одному человеку, потому что он просит вернуть долг, другому, потому что он прощает вам ваш долг; одному, потому что он хороший, другому, потому что он плохой. Поэтому вам не нужно думать, что вы имеете какое-либо отношение к вопросу о том, обязан ли человек отплатить за благо, которое он получил от мудрого человека, если этот человек перестал быть мудрым и превратился в плохого человека. Вы вернули бы задаток, полученный от мудрого человека; вы вернули бы ссуду даже плохому человеку; какие у вас основания не возвращать также и пособие? Поскольку он изменился, должен ли он изменить вас? Что? если бы вы получили что-нибудь от здорового человека, разве вы не вернули бы это ему, когда он был болен, хотя мы всегда более добры к нашим друзьям, когда они болеют? Точно так же этот человек болен умом; мы должны помочь ему и быть с ним терпеливы; глупость - это болезнь ума.
XVII. 
Я думаю, здесь нам следует провести различие, чтобы сделать этот момент более понятным. Блага бывают двух видов: первое - совершенное и истинное благо, которое может быть даровано только одним мудрым человеком другому; другое - обычная вульгарная форма, которой обмениваются невежественные люди вроде нас. Что касается последнего, то нет никаких сомнений в том, что мой долг отплатить за это, независимо от того, окажется ли мой друг убийцей, вором или прелюбодеем. У преступлений есть законы, наказывающие их; судьи лучше исправляют преступников, чем неблагодарность; человек не должен делать вам плохо, будучи таким сам. Я верну выгоду плохому человеку, я верну ее хорошему человеку; я делаю это последнему, потому что я в долгу перед ним; первому, чтобы я не был у него в долгу.
XVIII. 
Что касается другого класса льгот, возникает вопрос, могу ли я вернуть их, если я не смог получить их, не будучи мудрым человеком. Ибо, предположим, я действительно верну это ему, он не сможет этого получить, он больше не в состоянии получать такую вещь, он потерял знание о том, как ею пользоваться. Вы бы не предложили мне бросить мяч человеку, потерявшему руку; глупо давать кому-либо то, чего он не может получить. Если я начну отвечать на последний аргумент, я скажу, что я не должен давать ему то, что он не в состоянии принять; но я бы вернул это, даже если он не в состоянии это получить. Я не могу возложить на него никаких обязательств, пока он не примет мою награду; но, вернув ее, я могу освободить себя от своих обязательств перед ним. Вы говорите: “Он не сможет им воспользоваться”. Пусть он позаботится об этом; вина будет лежать на нем, а не на мне.
XIX. 
“Вернуть вещь, ” говорит наш противник, - значит передать ее тому, кто может ее получить. Почему, если бы вы задолжали какому-нибудь человеку немного вина, и он велел бы вам перелить его в сетку или сито, сказали бы вы, что вернули его? или вы были бы готовы вернуть его таким образом, чтобы в процессе возврата оно было потеряно между вами? Вернуть - значит вернуть то, что вы должны, его владельцу, когда он этого пожелает. В мои обязанности не входит выполнять нечто большее; то, что он должен владеть тем, что он получил от меня, является вопросом дальнейшего рассмотрения; я обязан ему не сохранением его собственности, а честной выплатой моего долга, и гораздо лучше, чтобы он не получил ее, чем чтобы я не вернул ее ему. Я бы вернул долг своему кредитору, даже если бы он сразу же отнес то, что я ему заплатил, на рынок; даже если бы он поручил прелюбодейке получить от меня деньги, я бы заплатил их ей; даже если бы он ссыпал полученные монеты в свободную складку своего плаща, я бы заплатил. Мое дело вернуть это ему, а не сохранить для него после того, как я верну это; я обязан позаботиться о его щедрости, когда я получу это, но не тогда, когда я верну это ему. Пока она остается у меня, ее нужно хранить в безопасности; но когда он попросит ее снова, я должна буду отдать ее ему, даже если она выскользнет у него из рук, когда он возьмет ее. Я отплачу хорошему человеку, когда это будет удобно; я отплачу плохому человеку, когда он попросит меня об этом.
“Вы не можете, ” утверждает наш оппонент, - вернуть ему благо того же рода, что получили вы; ибо вы получили его от мудрого человека, а возвращаете глупцу”. Разве я не возвращаю ему такое благо, какое он сейчас может получить? Это не моя вина, если я верну ему это хуже, чем получил, вина лежит на нем, и поэтому, если он не восстановит свою прежнюю мудрость, я верну это в такой форме, какую он в своем падшем состоянии способен принять. “Но что, - спрашивает он, - если бы он стал не только плохим, но и диким и свирепым, как Аполлодор или Фаларид, вернули бы вы даже такому человеку, как этот, то благо, которое вы получили от него?” Я отвечаю: природа не допускает столь большой перемены в мудром человеке. Человек не меняется от лучшего к худшему; даже становясь плохим, он обязательно сохранял бы какие-то следы добродетели; добродетель никогда не угасает настолько, чтобы не наложить на разум отметин, которые не может стереть никакая деградация. Если дикие животные, выращенные в неволе, убегают в леса, они все еще сохраняют что-то от своей первоначальной прирученности и в одной крайности так же далеки от самых кротких, как в другой - от тех, которые всегда были дикими и никогда не терпели прикосновения человеческой руки. Никто, кто когда-либо занимался философией, никогда не становится полностью порочным; его ум становится настолько глубоко окрашенным ею, что его краски никогда не могут быть полностью испорчены и очернены. Во-вторых, я спрашиваю, является ли этот ваш человек свирепым только по намерению, или же он действительно совершает безобразия по отношению к человечеству? Вы привели в пример тиранов Аполлодора и Фалария; если плохой человек сдерживает в себе их злое подобие, почему бы мне не вернуть ему его благо, чтобы освободить себя от любых дальнейших отношений с ним? Если, однако, он не только наслаждается человеческой кровью, но и питается ею; если он проявляет свою ненасытную жестокость в истязании людей всех возрастов, и его ярость вызвана не гневом, а своего рода наслаждением жестокостью, если он перерезает горло детям на глазах у их родителей; если, не довольствуясь простым убийством своих жертв, он мучает их и не только сжигает, но и фактически поджаривает; если его замок всегда мокрый от свежепролитой крови; тогда недостаточно не вернуть свои блага. Всякая связь между мной и таким человеком была разорвана из-за того, что он разрушил узы человеческого общества. Если бы он одарил меня чем-то, но вторгся в мою родную страну, он потерял бы всякое право на мою благодарность, и было бы сочтено преступлением вернуть ему что-либо взамен; если он не нападает на мою страну, но является бичом своей собственной; если он не имеет ничего общего с моей страной, но мучает и режет на куски свою собственную, тогда точно так же такая порочность, хотя и не делает его моим личным врагом, все же делает его ненавистным для меня, и долг, который я несу перед человечеством, предшествует и важнее того, который я несу перед человечеством. Я в долгу перед ним как перед личностью.
XX. 
Однако, хотя это и так, и хотя я освобожден от всех обязательств по отношению к нему с того момента, когда, нарушив все законы, он сделал невозможным для любого человека причинить ему зло, тем не менее, я думаю, что мне следует провести следующее различие в общении с ним. Если мое возмещение его выгоды не увеличит и не поддержит его способность причинять вред человечеству и будет такого характера, что я могу вернуть ее ему без ущерба для общества, я бы вернул ее: например, я бы спас жизнь его малолетнего ребенка; ибо какой вред это благо может причинить кому-либо из тех, кто страдает от его жестокости? Но я не дал бы ему денег, чтобы заплатить его телохранителю. Если он пожелает мрамора или красивой одежды, атрибуты его роскоши никому не повредят; но солдатами и оружием я бы его не снабдил. Если он потребует, как великое благо, актеров, куртизанок и тому подобных вещей, которые смягчат его дикую натуру, я охотно дарую ему это. Я не стал бы снабжать его триремами и боевыми кораблями с медным клювом, но я послал бы ему быстроходные и роскошно оснащенные суда и все игрушки королей, которые находят свое удовольствие в море. Если бы его здоровье совсем пошатнулось, я бы тем же самым действием даровал благо всем людям и вернул одного ему; видя, что для таких людей смерть - единственное лекарство, и что тому, кто никогда не вернется к себе, лучше уйти самому. Однако такое зло, как это, встречается редко и всегда рассматривается как предзнаменование, например, когда разверзается земля или когда из морских пещер вырывается пламя; поэтому давайте оставим это и поговорим о тех пороках, которые мы можем ненавидеть, не содрогаясь от них. Что же касается обычного плохого человека, которого я могу найти на рыночной площади любого города, которого боятся только отдельные люди, я бы вернул ему то благо, которое я получил от него. Неправильно, что я должен извлекать выгоду из его порочности; позвольте мне вернуть то, что не принадлежит мне, его владельцу. Хороший он или плохой, не имеет значения; но я бы обдумал этот вопрос самым тщательным образом, если бы я не возвращал его, а даровал.
XXI. 
Этот момент необходимо проиллюстрировать историей. Некий пифагорейец купил у сапожника прекрасную пару башмаков; и поскольку они были дорогой работой, он не заплатил за них наличными. Некоторое время спустя он пришел в магазин, чтобы заплатить за них, и после того, как он долго стучал в закрытую дверь, кто-то сказал ему: “Зачем ты тратишь впустую свое время? Сапожник, которого вы ищете, был вынесен из своего дома и похоронен; это горе для нас, навсегда потерявших наших друзей, но ни в коем случае не для вас, которые знают, что он родится свыше”, - насмехается пифагорейец. После этого наш философ не без желания отнес свои три или четыре динария домой, время от времени встряхивая ими; впоследствии, виня себя за удовольствие, которое он втайне испытывал от того, что не заплатил свой долг, и понимая, что ему доставляет удовольствие эта пустяковая выгода, он вернулся в лавку и, сказав: “Этот человек живет для тебя, заплати ему то, что ты должен”, он сунул четыре динария в лавку через щель закрытой двери и позволил им упасть внутрь, наказывая себя за свою неосознанную жадность, чтобы у него не выработалась привычка есть их. присваивает то, что ему не принадлежит.
XXII. 
Если ты что-то должен, поищи кого-нибудь, кому ты можешь это вернуть, а если никто этого не требует, займись собой; хороший это человек или плохой - не твоя забота; верни ему долг, а потом обвиняй его. Вы забыли, как распределены ваши обязанности: для него правильно забыть об этом, но мы просили вас помнить об этом. Однако, когда мы говорим, что тот, кто дарует благо, должен забыть о нем, ошибочно полагать, что мы лишаем его всех воспоминаний о бизнесе, хотя это делает ему большую честь; некоторые из наших предписаний изложены более чем строго, чтобы привести их к их истинным пропорциям. Когда мы говорим, что он не должен помнить об этом, мы имеем в виду, что он не должен говорить публично или оскорбительно хвастаться этим. Есть люди, которые, оказав благодеяние, рассказывают об этом во всех обществах, говорят об этом, когда трезвы, не могут молчать об этом, когда пьяны, навязывают это незнакомым людям и сообщают об этом друзьям; именно для того, чтобы подавить это чрезмерное и вызывающее упрек сознание, мы приказываем тому, кто дал это, забыть об этом, и, приказывая ему сделать это, что больше, чем он способен, поощряем его хранить молчание.
XXIII. 
Когда вы не доверяете тем, кому приказываете что-либо делать, вам следует приказать им делать более чем достаточно, чтобы они могли делать то, чего достаточно. Цель всякого преувеличения - прийти к истине путем лжи. Следовательно, тот, кто говорил о лошадях как о существе:
“Белее снегов и быстрее ветров”,
сказал то, чего не могло быть, чтобы все думали, что это настолько возможно. И тот, кто сказал:
“Более твердый, чем скалы, более стремительный, чем поток”,
не предполагал, что ему удастся заставить кого-нибудь поверить в то, что человек когда-либо может быть тверд, как скала. Преувеличение никогда не надеется, что во все его смелые полеты поверят, но утверждает невероятное, чтобы таким образом передать то, что заслуживает доверия. Когда мы говорим: “пусть человек, оказавший благодеяние, забудет об этом”, мы имеем в виду: “пусть он ведет себя так, как будто он забыл об этом; пусть его воспоминание об этом не появляется и не будет замечено”. Когда мы говорим, что не следует требовать возмещения какого-либо блага, мы не запрещаем полностью требовать его; ибо возмещение часто приходится вымогать у плохих людей, и даже хорошие люди требуют, чтобы им напоминали об этом. Разве я не должен указывать на способ расплаты тому, кто этого не понимает? Разве я не должен объяснять свои желания тому, кто их не знает? Почему он (если плохой человек) должен иметь оправдание или (если хороший человек) печалиться из-за того, что не знает их? Мужчинам следует иногда напоминать об их долгах, хотя и со скромностью, а не тоном человека, требующего соблюдения законных прав.
XXIV. 
Сократ однажды сказал в присутствии своих друзей: “Я бы купил плащ, если бы у меня были на это деньги”. Он ни у кого не просил денег, но напомнил им всем, чтобы они их отдали. Между ними существовало соперничество относительно того, кто должен был это дать; и как этого не должно было быть? Разве Сократ не получил какую-то мелочь? Да, но быть человеком, от которого это получил Сократ, было великим делом. Мог ли он винить их более мягко? “Я бы купил плащ, - сказал он, - если бы у меня были на него деньги”. После этого, как бы ни хотелось кому-нибудь пожертвовать, он отдал слишком поздно, потому что он уже не выполнил свой долг перед Сократом. Поскольку некоторые люди жестко требуют возврата долгов, мы запрещаем это не для того, чтобы этого никогда не было сделано, а для того, чтобы это можно было делать экономно.
XXV. 
Однажды Аристипп, наслаждаясь духами, сказал: “Несчастье тем женоподобным особам, которые навлекли на столь приятную вещь дурную славу”. Мы также можем сказать: “Не повезло тем подлым вымогателям, которые пристают к нам с требованием четырехкратного возмещения своих выгод и навлекли на себя дурную славу такой приятной вещи, как напоминание нашим друзьям об их долге”. Тем не менее я воспользуюсь этим правом дружбы и потребую возврата пособия от любого человека, у которого я не постеснялся бы попросить о нем, такого человека, который расценил бы возможность возврата пособия как равносильную получению второго. Никогда, даже жалуясь на него, я бы не сказал:
“Несчастный, брошенный на берегу, он лежал,
Его корабль, его товарищи - все было сметено;
Каким бы я ни был дураком, я сочувствовал его отчаянию,
И даже отдал ему часть своих владений.
Это делается не для того, чтобы напомнить, а для того, чтобы упрекнуть; это делается для того, чтобы сделать чьи-то преимущества отвратительными, чтобы дать ему возможность или даже вызвать у него желание быть неблагодарным. Этого достаточно, и более чем достаточно, чтобы напомнить ему об этом мягко и фамильярно:
“Если что-то из моего заслуживало твоей благодарности”.
На это он ответил бы: “Конечно, вы заслужили мою благодарность; вы подобрали меня, ”несчастного, одинокого на берегу".
XXVI. 
“Но, ” говорит наш противник, - предположим, что мы ничего этим не выиграем; предположим, что он притворится, что забыл об этом, что я должен делать?” Теперь вы задаете очень необходимый вопрос, который уместно завершает эту часть темы, а именно, как следует относиться к неблагодарным. Я отвечаю спокойно, мягко, великодушно. Никогда не позволяйте чьей-либо невежливости, забывчивости или неблагодарности выводить вас из себя настолько, что вы не испытываете никакого удовольствия от того, что оказали ему услугу; никогда не позволяйте своим обидам заставить вас сказать: “Лучше бы я этого не делал”. Вы должны получать удовольствие даже от неудачного проведения вашей помощи; он всегда будет сожалеть об этом, даже если вы даже сейчас не сожалеете об этом. Вы не должны возмущаться, как будто произошло что-то странное; вы скорее должны быть удивлены, если этого не произошло. Кому-то трудности, кому-то расходы, а кому-то опасность мешают вернуть вашу награду; кому-то мешает ложный стыд, потому что, возвращая ее, они признались бы, что получили ее; у других на пути стоит незнание своего долга, леность или чрезмерная деловитость. Поразмышляйте о ненасытности мужских желаний. Вам не нужно удивляться, если никто не отплатит вам в мире, в котором никто никогда не получает достаточно. Есть ли на свете человек с таким твердым и заслуживающим доверия умом, чтобы вы могли безопасно вложить в него свои выгоды? Один человек обезумел от похоти, другой - раб своего живота, третий отдает всю свою душу наживе, не заботясь о средствах, с помощью которых он ее накапливает; умы некоторых людей помрачены завистью, некоторые ослеплены честолюбием до такой степени, что готовы броситься на острие меча. В дополнение к этому следует учитывать вялость ума и старость; а также противоположности им - беспокойство и смятение ума, а также чрезмерную самооценку и гордыню за те самые вещи, за которые человека следует презирать. Мне нет нужды упоминать упрямое упорство в неправильных поступках или легкомыслие, которое не может оставаться неизменным в какой-то одной точке; помимо всего этого, есть безрассудная опрометчивость, есть робость, которая никогда не дает нам надежных советов, и бесчисленные ошибки, с которыми мы боремся, опрометчивость самых трусливых, ссоры наших лучших друзей и самое распространенное зло - доверять тому, что наиболее ненадежно, и недооценивать, когда мы получаем это, то, чем мы когда-то никогда не надеялись обладать. Среди всех этих неугомонных страстей как вы можете надеяться найти нечто столь же полное покоя, как добросовестность?
XXVII. 
Если бы истинная картина нашей жизни предстала перед вашим мысленным взором, вы бы, я думаю, увидели сцену, подобную сцене города, только что взятого штурмом, где больше не считаются с порядочностью и праведностью и не слышат никаких советов, кроме советов силы, как если бы всеобщее замешательство было словом приказа. Не щадят ни огня, ни меча; законы не карают преступления; даже религия, которая спасает жизни просителей в самой гуще вооруженных врагов, не останавливает тех, кто спешит завладеть добычей. Какие-то люди грабят частные дома, какие-то общественные здания; все места, священные или нечестивые, одинаково разграблены; одни врываются внутрь, другие перелезают; некоторые прокладывают себе более широкий путь, разрушая стены, которые их преграждают, и пробираются к своей добыче по руинам; одни опустошают, не убивая, другие размахивают трофеями, с которых капает кровь их владельца; каждый уносит добро своих соседей. В этой алчной борьбе человеческой расы вы, конечно, забываете об общей участи всего человечества, если ищете среди этих грабителей того, кто вернет то, что у него есть. Если вы возмущаетесь неблагодарностью мужчин, вы также должны возмущаться их роскошью, скупостью и похотливостью; с таким же успехом вы могли бы возмущаться больными людьми за то, что они уродливы, или стариками за то, что они бледны. Это действительно серьезный порок, с ним нельзя мириться, и он приводит людей в противоречие друг с другом; более того, он разрывает и разрушает тот союз, которым только и может поддерживаться наша человеческая слабость; однако он настолько абсолютно универсален, что даже те, кто больше всего на него жалуется, сами не свободны от него.
XXVIII. 
Подумайте внутри себя, всегда ли вы проявляли благодарность к тем, кому вы этим обязаны, никогда ли ничья доброта не растрачивалась на вас впустую, постоянно ли вы помните обо всех благах, которые вы получили. Вы обнаружите, что те, которые вы получили в детстве, были забыты до того, как вы стали мужчиной; что те, которые были дарованы вам в молодости, выскользнули из вашей памяти, когда вы стали стариком. Кого-то мы потеряли, кого-то выбросили, кто-то постепенно исчез из нашего поля зрения, на кого-то мы умышленно закрыли глаза. Если я хочу оправдать вашу слабость, я должен прежде всего сказать, что человеческая память - хрупкий сосуд, и она недостаточно велика, чтобы вместить массу вещей, помещенных в нее; чем больше она получает, тем больше неизбежно теряет; самые старые вещи в ней уступают место самым новым. Таким образом, получается, что ваша няня почти не имеет на вас влияния, потому что по прошествии времени доброта, которую вы получали от нее, отдалилась на столь большое расстояние; таким образом, вы больше не смотрите на своего учителя с уважением; и что теперь, когда вы заняты своей кандидатурой на должность консула или священника, вы забываете о тех, кто поддерживал вас при избрании на должность квестора. Если вы внимательно изучите себя, возможно, вы обнаружите порок, на который вы жалуетесь, в своей собственной груди; вы неправы, сердясь на всеобщий недостаток, и к тому же глупы, поскольку это и ваш собственный недостаток; вы должны прощать других, чтобы сами могли быть оправданы. Вы сделаете своего друга лучше, проявив к нему терпение, вы во всех случаях сделаете его хуже, упрекая его. У вас не должно быть причин делать его бесстыдным; позвольте ему сохранить любые остатки скромности, которые у него могут быть. Слишком громкие упреки часто рассеивают скромность, которая могла бы принести хорошие плоды. Ни один человек не боится быть тем, кем его видят все; когда его вина становится достоянием гласности, он теряет чувство стыда.
XXIX. 
Вы говорите: “Я потерял благо, которое даровал”. И все же мы говорим, что потеряли то, что посвятили небесам, и хорошо дарованное благо, даже если мы получаем за это плохую отдачу, должно быть причислено к числу освященных вещей. Наш друг не такой человек, каким мы надеялись, что он был; и все же давайте, в отличие от него, останемся такими же, какими были. Потеря произошла не тогда, когда он проявил себя таковым; его неблагодарность не может быть обнародована без того, чтобы не вызвать у нас некоторого стыда, поскольку жаловаться на потерю выгоды - это признак того, что она была дарована нехорошо. Насколько мы в состоянии, мы должны умолять самих себя от его имени: “Возможно, он не смог вернуть это, возможно, он не знал об этом, возможно, он все равно сделает это”. Мудрый и терпеливый кредитор предотвращает потерю некоторых долгов, поощряя своего должника и давая ему время. Мы должны делать то же самое, мы должны бережно относиться к слабому чувству чести.
ХХХ.
“Я утратил, - скажете вы, - то благо, которое я даровал”. Вы глупец и не понимаете, когда произошла ваша потеря; вы действительно потеряли это, но вы сделали это, когда отдавали это, этот факт стал очевиден только сейчас. Даже в случае тех преимуществ, которые кажутся утраченными, мягкость принесет много пользы; с ранами ума следует обращаться так же бережно, как и с ранами тела. Ниточка, которую можно было бы распутать с помощью терпения, часто рвется при грубом натяжении. Какой смысл в оскорблениях или жалобах? почему вы заваливаете его упреками? почему ты освобождаешь его от обязательств? даже если он неблагодарен, после этого он тебе ничего не должен. Какой смысл раздражать человека, которому вы оказали большие услуги, чтобы из сомнительного друга нажить определенного врага, к тому же такого, который попытается поддержать свое дело, опорочив вас, или заставить людей говорить: “Я не знаю, по какой причине он терпеть не может человека, которому он так многим обязан; должно быть, за этим что-то кроется”? Любой человек может клеветать, даже если он не запятнает навсегда репутацию тех, кто лучше его, жалуясь на них; и никто не удовлетворится обвинением их в мелких преступлениях, когда только из-за чудовищности его лжи он может надеяться, что ему поверят.
XXXI. 
Насколько лучше тот способ, с помощью которого сохраняется видимость дружбы и, действительно, если собеседник приходит в себя, сохраняется сама дружба! Плохих людей побеждает неутомимая доброта, и никто не принимает доброту в таком грубом и враждебном настроении, чтобы не любить хороших людей, даже когда он причиняет им зло, когда они возлагают на него дополнительное обязательство не требовать ничего взамен за свою доброту. Тогда подумайте вот о чем: вы говорите: “Моя доброта не получила ответа, что же мне делать? Я должен подражать богам, этим благороднейшим распорядителям всех событий, которые начинают даровать свои блага тем, кто их не знает, и упорствуют в даровании их тем, кто неблагодарен за них. Одни упрекают их в пренебрежении к нам, другие - в несправедливости по отношению к нам; другие помещают их вне их собственного мира, в лени и безразличии, без света и без каких-либо функций; третьи заявляют, что само солнце, которому мы обязаны разделением нашего времени труда и отдыха, с помощью которого мы спасаемся от погружения во тьму вечной ночи; которое своим кругооборотом управляет временами года, придает силу нашим телам, выращивает наш урожай и созревает наши плоды, - это всего лишь каменная глыба или случайное скопление огненных частиц, которые не могут быть уничтожены. или что угодно, только не бог. И все же, тем не менее, подобно добрейшим родителям, которые только улыбаются злобным словам своих детей, боги не перестают осыпать благами тех, кто сомневается, из какого источника получены эти блага, но продолжают беспристрастно распределять свои щедроты между всеми народами и нациями земли. Обладая только силой творить добро, они увлажняют землю сезонными ливнями, они приводят моря в движение ветрами, они отмечают время по ходу созвездий, они смягчают крайности жары и холода, лета и зимы, дыша на нас более мягким воздухом; и они милостиво и безмятежно переносят ошибки нашего заблудшего духа. Давайте последуем их примеру; давайте отдавать, даже если многое будет отдано без всякой цели, давайте, несмотря на это, отдавать другим; более того, даже тем, на кого растрачена наша щедрость. Падение дома никому не мешает построить другой; когда один дом был уничтожен пожаром, мы закладываем фундамент другого, прежде чем это место успеет остыть; мы не раз восстанавливаем разрушенные города на одних и тех же местах, настолько неутомимы наши надежды на успех. Люди не стали бы браться за какие-либо работы ни на суше, ни на море, если бы не хотели снова попробовать то, в чем однажды потерпели неудачу”.
XXXII. Предположим, человек неблагодарен, он вредит не мне, а самому себе; я наслаждался своей выгодой, когда даровал ее ему. Поскольку он неблагодарен, я буду отдавать не медленнее, а осторожнее; то, что я потеряла с ним, я получу обратно от других. Но я дарую второе благо самому этому человеку и преодолею его так же, как хороший земледелец преодолевает бесплодие почвы заботой и культурой; если я не сделаю этого, мое благо потеряно для меня, а он потерян для человечества. Давать и растрачивать свою щедрость - это не доказательство великого ума; истинное испытание великого ума - это отказываться от своей щедрости и все же отдавать.
О СПОКОЙСТВИИ УМА

Перевод Обри Стюарта
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.

Я.
[Serenus]
КОГДА я исследую себя, Сенека, некоторые пороки проявляются на поверхности, и я могу наложить на них руки, в то время как другие менее отчетливы и труднодоступны, а некоторые присутствуют не всегда, но периодически повторяются: и их я бы назвал самыми неприятными, поскольку они подобны бродячему врагу, который нападает на человека, когда видит возможность, и который не позволяет ни стоять настороже, как на войне, ни отдыхать без страха, как в мирное время. Положение, в котором я нахожусь особенно (ибо почему бы мне не сказать вам правду, как я бы сказал врачу), заключается в том, что я не полностью освобожден от пороков, которых я боюсь и ненавижу, и все же не совсем в рабстве у них: мое душевное состояние, хотя и не самое худшее из возможных, является особенно неудовлетворенным и угрюмым: я ни болен, ни здоров. Бесполезно вам говорить мне, что все добродетели изначально слабы и что со временем они приобретают силу и солидность, ибо я хорошо знаю, что даже те, которые лишь помогают нашему внешнему проявлению, такие как величие, репутация красноречия и все, что привлекает других, со временем приобретают силу. Как те, которые дают нам реальную силу, так и те, которые лишь обманывают нас в более привлекательной форме, требуют долгих лет, прежде чем они постепенно адаптируются к нам временем. Но я боюсь, что обычай, который подтверждает большинство вещей, все глубже и глубже внедряет во мне этот порок. Долгое знакомство как с хорошими, так и с плохими людьми заставляет относиться ко всем одинаково. Что это за состояние слабости на самом деле, когда ум колеблется между двумя мнениями без какой-либо сильной склонности ни к добру, ни ко злу, я смогу лучше показать вам по частям, чем все сразу. Я расскажу вам, что со мной происходит, вы должны узнать название болезни. Я должен признаться в величайшей любви к бережливости: меня не интересует кровать с роскошными портьерами, не интересует одежда, доставшаяся из сундука или продавленная под тяжестью и потерявшая блеск от частых перетираний, но мне нравится обычная и дешевая, за которой не нужно ухаживать ни при хранении, ни при надевании. В качестве еды я хочу не то, для приготовления чего требуются целые полчища слуг и восхищения им, и не то, что заказывается за много дней до этого и подается многими руками, а что-то удобное и легко добываемое, без чего-то надуманного или дорогостоящего, что можно найти в любой части света, не обременительное ни для состояния человека, ни для его тела, которое вряд ли выйдет из тела тем же путем, которым оно вошло. Мне нравится грубый и неотесанный доморощенный слуга, мне нравится мой слуга, родившийся в моем доме; мне нравится тяжелое серебряное блюдо моего отца, выросшего в деревне, на котором не выбито имя изготовителя; я не хочу, чтобы стол был красивым, с пятнистыми крапинками, или известным всему городу по количеству светских людей, которым он последовательно принадлежал, но такой, который стоит просто для использования и который не вызывает у гостей восхищения или зависти. Хотя я вполне удовлетворен этим, мне вспоминается одежда некоего школьника, одетого с необычной тщательностью и великолепием, рабы, украшенные золотом, и целый полк сверкающих слуг. Я тоже думаю о домах, где ступаешь по драгоценным камням, где ценности лежат в каждом углу, где даже крыша ярко раскрашена, и целая нация сопровождает наследство на пути к разорению. Что мне сказать о прозрачных до самого дна водах, которые обтекают гостей, и о банкетах, достойных театра, в котором они проходят? Выйдя из долгого пути скучной бережливости, я обнаруживаю, что окружен самой ослепительной роскошью, которая эхом отдается вокруг меня со всех сторон: она немного ослепляет мое зрение: я могу воспротивиться ей легче, чем моим глазам. Когда я возвращаюсь после осмотра этого места, я становлюсь еще печальнее, хотя и не хуже, я не могу ходить среди своих ничтожных пожитков такой же величественной походкой, как раньше, и безмолвно мной овладевает чувство досады и сомнения, не лучше ли этот образ жизни, чем мой. Ничто из этого не меняет моих принципов, но все они беспокоят меня. Когда-нибудь я бы подчинился принципам нашей школы и окунулся в общественную жизнь, я бы получил должность и стал консулом не потому, что меня привлекают пурпурная мантия и топоры ликтора, а для того, чтобы я мог быть полезен моим друзьям, моим родственникам, всем моим соотечественникам и, действительно, всему человечеству. Готовый и решительный, я следую советам Зенона, Клеанта и Хрисиппа, всех остальных. предложите кому-нибудь принять участие в общественных делах, хотя никто из них никогда не делал этого сам: и тогда, как только что-то тревожит мой разум, который не привык получать потрясения, как только происходит что-то либо постыдное, что часто случается в жизни всех людей, либо протекающее не совсем легко, или когда предметы очень незначительной важности требуют от меня уделять им много времени, я возвращаюсь к своей праздной жизни, и, подобно тому, как даже усталый скот идет быстрее, когда возвращается домой, я хочу уединиться и провести свою жизнь в стенах моего дома. “Никто, - говорю я, - кто не даст мне компенсации, достойной такой потери, никогда не отнимет у меня ни одного дня. Пусть мой разум замкнется в себе и самосовершенствуется: пусть он не принимает участия в делах других людей и не делает ничего, что зависит от одобрения других: пусть я наслаждаюсь спокойствием, не нарушаемым ни общественными, ни личными неприятностями ”. Но всякий раз, когда мой дух воодушевляется, когда я читаю какие-нибудь смелые слова, или какой-нибудь благородный пример побуждает меня к действию, мне хочется броситься в суд, предоставить свой голос в распоряжение одного человека, свои услуги - в распоряжение другого, и попытаться помочь ему, даже если я, возможно, не добьюсь успеха, или усмирить гордыню какого-нибудь юриста, который возгордился от незаслуженного успеха: но я думаю, клянусь Геркулесом, что в философских рассуждениях лучше смотреть на вещи такими, какие они есть, и говорить о них на их собственный счет, а что касается слов, то доверять за них вещам и чтобы позволить себе говорить, просто следуйте туда, куда они ведут. “Почему вы хотите создать ткань, которая прослужит целую вечность? Разве ты не хочешь сделать это для того, чтобы потомки могли говорить о тебе: и все же ты был рожден, чтобы умереть, и тихая смерть наименее мучительна? Поэтому напишите что-нибудь простым стилем, просто чтобы скоротать время, для собственного использования, а не для публикации. Требуется меньше труда, когда не смотришь за пределы настоящего ”. С другой стороны, когда ум возвышается величием своих мыслей, он становится напыщенным в употреблении слов, чем возвышеннее его устремления, тем более возвышенно он желает их выразить, и его речь возвышается до достоинства его предмета. В такие моменты я забываю о своей мягкой и умеренной решимости и воспаряю выше, чем обычно, используя язык, который мне не принадлежит. Не хочу умножать примеры, но мне во всем сопутствует эта слабость благонамеренного ума, до уровня которого я боюсь, что буду постепенно опускаться, или, что еще более тревожно, что я всегда могу висеть так, как будто вот-вот упаду, и что со мной может быть больше проблем, чем я сам воспринимаю: ибо мы дружелюбно смотрим на наши собственные частные дела, и пристрастность всегда затемняет наши суждения. Я полагаю, что многие люди достигли бы мудрости, если бы они не верили, что уже достигли ее, если бы они намеренно не обманывали себя относительно некоторых сторон своего характера и не проходили мимо других с закрытыми глазами: ибо у вас нет оснований предполагать, что лесть других людей более губительна для нас, чем наша собственная. Кто осмелится сказать себе правду? Кто, какой бы многочисленной толпой ласковых придворных он ни был окружен, несмотря на них, не является величайшим льстецом для себя? Поэтому я умоляю вас, если у вас есть какое-либо средство, с помощью которого вы могли бы прекратить эти мои колебания, счесть меня достойным того, чтобы я был обязан вам своим душевным спокойствием. Я хорошо понимаю, что эти колебания ума не опасны и что они не грозят мне серьезным расстройством: если выразить то, на что я жалуюсь, точным сравнением, я страдаю не от шторма, а от морской болезни. Забери же от меня это зло, каким бы оно ни было, и помоги тому, кто терпит бедствие в пределах видимости земли.
II. 
[Сенека]
Я долгое время молча спрашивал себя, друг мой Серенус, с чем бы мне сравнить такое душевное состояние, и я нахожу, что ничто так не напоминает его, как поведение тех, кто, выздоровев после долгой и серьезной болезни, время от времени испытывает легкие прикосновения и позывы, и, хотя они прошли последние стадии болезни, все же подозревают, что она их не оставила, и, хотя они совершенно здоровы, все же протягивают свой пульс, чтобы врач пощупал его, и всякий раз, когда они чувствуют тепло, подозревают, что лихорадка возвращается. Такие люди, Серенус, не больны, но они не привыкли быть здоровыми; точно так же, как даже на спокойном море или озере, тем не менее, появляется определенная рябь, когда его воды спадают после шторма. Следовательно, вам нужно не какое-либо из тех более суровых средств, о которых упоминалось выше, не то, чтобы вы должны были в одних случаях сдерживать себя, в других сердиться на себя, в третьих сурово упрекать себя, но чтобы вы выбрали то, что стоит последним в списке, были уверены в себе и верили, что вы идете по правильному пути, не сбиваясь с пути на многочисленные расходящиеся тропы странников, которые пересекают его во всех направлениях, некоторые из них кружат вокруг самого правильного пути. То, чего вы желаете, - быть невозмутимым, - это великая вещь, более того, величайшая из всех, которая возвышает человека почти до уровня бога. Греки называют это спокойной уравновешенностью ума euthymia, и трактат Демокрита об этом превосходно написан: "Я называю это спокойствием ума", поскольку нет необходимости переводить настолько точно, чтобы копировать слова греческой идиомы: существенным моментом является обозначение обсуждаемого вопроса именем, которое должно иметь то же значение, что и его греческое название, хотя, возможно, и не ту же форму. Итак, чего мы добиваемся, так это того, как ум может всегда следовать устойчивым, невозмутимым курсом, может быть доволен собой и с удовольствием смотреть на свое окружение, и эта радость не прерывается, но пребывает в умиротворенном состоянии, никогда не испытывая ни восторга, ни депрессии: это и будет “душевный покой”. Давайте теперь в общих чертах рассмотрим, как этого можно достичь: тогда вы можете применять все, что пожелаете, из универсального средства в вашем собственном случае. Тем временем мы должны выявить всю болезнь целиком, и тогда каждый распознает свою часть ее: в то же время вы поймете, насколько меньше вы страдаете от своего самоуничижения, чем те, кто связан каким-то показным заявлением, которое они сделали, и подавлен каким-то громким почетным титулом, так что стыд, а не их собственная свободная воля, заставляет их продолжать притворяться. То же самое относится и к тем, кто страдает от непостоянства и постоянной смены целей, кто всегда больше всего любит то, от чего отказался, и к тем, кто просто зевает и бездельничает: добавьте к этому тех, кто, подобно плохо спящим, переворачивается с боку на бок и устраивается сначала одним образом, а затем другим, пока, наконец, не обретают покой из-за явной усталости: формируя привычки своей жизни, они часто заканчивают тем, что перенимают те, к которым их не удерживает никакая нелюбовь к переменам, но в практике которых старость, которая медленно меняется, застала их врасплох. те, кто живет: добавьте также тех, кто ни в коем случае не непостоянен, но кто должен благодарить за это свою тупость, а не последовательность, и кто продолжает жить не так, как им хотелось бы, а так, как они начали жить. Существуют и другие особые формы этой болезни, которым нет числа, но эффект у нее только один - она вызывает у людей недовольство собой. Это происходит от смятения ума и от желаний, которые человек боится выразить или не в состоянии исполнить, когда люди либо не осмеливаются предпринимать столько, сколько они хотят, либо терпят неудачу в своих усилиях и полностью зависят от надежды: такие люди всегда непостоянны и переменчивы, что является необходимым следствием жизни в состоянии неизвестности: они выбирают любой путь для достижения своих целей, учат и заставляют себя использовать для этого как бесчестные, так и трудные средства, так что, когда их труд был напрасен, они становились несчастными из-за позора неудачи и не делали этого. не сожалею о том, что стремился к тому, что было неправильно, но о том, что стремился к этому напрасно. Затем они начинают сожалеть о том, что сделали, и бояться начать все сначала, и их ум постепенно впадает в состояние бесконечных колебаний, потому что они не могут ни повелевать, ни повиноваться своим страстям, колебаний, потому что их жизнь не может должным образом развиваться, и упадка, поскольку ум отупевает от разочарований. Все эти симптомы усугубляются, когда их нелюбовь к тяжелому труду толкает их к праздности и тайным занятиям, которые невыносимы для ума, стремящегося принимать участие в общественных делах, жаждущего действия и от природы беспокойного, потому что, конечно, он находит слишком мало ресурсов внутри себя: поэтому, когда он теряет развлечение, которое сам бизнес доставляет занятым людям, он не может выносить дом, одиночество или стены комнаты и с неприязнью относится к себе, когда предоставлен самому себе. Отсюда возникает эта усталость и неудовлетворенность собой, это метание ума туда-сюда, который нигде не может найти покоя, это несчастное и невольное пребывание в вынужденном досуге. Во всех случаях, когда человек стыдится признаться в истинной причине своих страданий и когда скромность заставляет его загонять свои страдания внутрь, желания, запертые в небольшом пространстве без какого-либо выхода, душат друг друга. Отсюда меланхолия, упадок духа и тысячи колебаний непоколебимого ума, который держится в напряжении из-за несбывшихся надежд и печалится из-за разочарованных; отсюда состояние ума тех, кто ненавидит свою праздность, жалуется, что им нечего делать, и смотрит на успехи других с горьчайшей завистью: ибо несчастная лень способствует росту зависти, и люди, которые сами не могут добиться успеха, желают разорения всем остальным. Эта нелюбовь к прогрессу других людей и отчаяние в своем собственном порождают ум, озлобленный против фортуны, склонный жаловаться на возраст, в котором он живет, забиваться в угол и размышлять о своих невзгодах, пока не устанет от самого себя: ибо человеческий ум от природы проворен и склонен к движению: он наслаждается любой возможностью возбудиться и забыть о себе, и чем хуже настроение человека, тем больше он наслаждается этим, потому что ему нравится изматывать себя напряженным действием, точно так же, как некоторые язвы жаждут рук, которые их травмируют, и радуются прикосновению , и мерзкий зуд наслаждается всем, что его царапает. Точно так же я уверяю вас, что эти умы, по которым желания распространились подобно зловещим язвам, получают удовольствие от труда и неприятностей, ибо есть некоторые вещи, которые доставляют удовольствие нашему телу и в то же время причиняют ему определенную боль, например, переворачивание себя на другой бок, прежде чем оно устанет, или охлаждение в одном положении за другим. Это подобно гомеровскому Ахиллесу, лежащему сначала лицом, затем на спине, принимающему различные позы и, как это обычно бывает у больных людей, не терпящему ни одной из них долго и использующему перемены, как если бы они были лекарством. Поэтому люди предпринимают бесцельные странствия, путешествуют вдоль далеких берегов и то в море, то по суше пытаются успокоить тот непостоянный нрав, который всегда недоволен настоящим. “Теперь давайте отправимся в Кампанию: теперь я устал от богатой культуры: давайте посмотрим дикие края, пройдем перевалами Бруттии и Лукании: и все же среди этой дикой природы хочется чего-нибудь красивого, чтобы успокоить наши изнеженные глаза после столь долгого пребывания на диких пустошах: давайте поищем Тарент с его знаменитой гаванью, мягким зимним климатом и его районом, достаточно богатым, чтобы прокормить даже великие орды древних времен. Давайте теперь вернемся в город: наши уши слишком долго скучали по его крикам и шуму: было бы приятно также насладиться зрелищем человеческого кровопролития”. Так одно путешествие следует за другим, и одно зрелище сменяется другим. Как говорит Лукреций: — 
“Так бежит каждый смертный от самого себя” ;
но что он выигрывает, поступая таким образом, если он не убегает от самого себя? он следует за собой и отягощает себя своим самым обременительным обществом. Поэтому мы должны понимать, что в том, от чего мы страдаем, виноваты не места, а мы сами: мы слабы, когда приходится что-то терпеть, и не можем долго поддерживать ни труд, ни удовольствия, ни собственное дело, ни чье-либо еще. Это довело некоторых людей до смерти, потому что, часто меняя свою цель, они всегда возвращались к одной и той же точке и не оставляли себе места ни для чего нового. Они устали от жизни и от самого мира, и по мере того, как им надоедали все поблажки, они начали задавать себе вопрос: “Как долго мы будем продолжать делать одно и то же?”
III.
Вы спрашиваете меня, что, по моему мнению, нам лучше использовать, чтобы поддержать эту скуку. “Самое лучшее, ” как говорит Афинодор, “ это заниматься бизнесом, управлением государственными делами и обязанностями гражданина: ибо, как некоторые проводят день, упражняясь на солнце и заботясь о своем физическом здоровье, так и спортсмены считают наиболее полезным проводить большую часть своего времени в подпитке мускулов и силы, развитию которых они посвятили свою жизнь; точно так же и для вас, кто тренирует свой ум для участия в борьбе политической жизни, гораздо почетнее быть таким образом на работе, чем бездельничать. Тот, чья цель - служить своим соотечественникам и всем смертным, упражняется и творит добро в то же время, когда он поглощен бизнесом и работает в меру своих способностей как в интересах общества, так и частных людей. Но, ” продолжает он, “ поскольку невинность вряд ли безопасна среди таких неистовых амбиций и стольких людей, которые сбивают тебя с правильного пути, и это всегда неизбежно наталкивается скорее на помехи, чем на помощь, нам следует удалиться с форума и из общественной жизни, и великий ум даже в частном положении может найти место, где можно свободно раскрыться. Заключение в берлогах сдерживает натиск львов и диких животных, но это не относится к людям, которые часто выполняют самую важную работу на пенсии. Однако пусть человек уединяется только таким образом, чтобы, где бы он ни проводил свой досуг, его желанием по-прежнему было приносить пользу как отдельным людям, так и всему человечеству своим интеллектом, своим голосом и своими советами. Человек, который хорошо служит государству, - это не только тот, кто выдвигает кандидатов на государственные должности, защищает обвиняемых и отдает свой голос по вопросам мира и войны, но и тот, кто поощряет молодых людей к добрым поступкам, кто восполняет нынешнюю нехватку хороших учителей, внедряя в их умы принципы добродетели, кто хватает и сдерживает тех, кто безудержно рвется в погоню за богатством и роскошью, и, если он не делает ничего другого, по крайней мере, сдерживает их поступки — такой человек служит обществу, хотя и на частном посту. Кто приносит больше пользы: тот, кто выбирает между иностранцами и гражданами (как претор перегринус), или, как претор урбанус, выносит приговор истцам в своем суде под диктовку своего помощника, или тот, кто показывает им, что подразумевается под справедливостью, сыновним чувством, выносливостью, мужеством, презрением к смерти и знанием богов, и насколько человеку помогает чистая совесть? Если затем вы переведете на философию время, которое отнимаете у государственной службы, вы не станете дезертиром или откажетесь выполнять свою надлежащую задачу. Солдат — это не просто тот, кто стоит в строю и защищает правое или левое крыло армии, но и тот, кто охраняет ворота — служба, которая, хотя и менее опасна, не является синекурой, - кто несет вахту и отвечает за арсенал: хотя все это бескровные обязанности, все же они считаются военной службой. Как только вы посвятите себя философии, вы преодолеете всякое отвращение к жизни: вы не будете желать тьмы, потому что вам надоел свет, и вы не будете доставлять хлопот самому себе и быть бесполезным для других; вы приобретете много друзей, и все лучшие люди будут привлечены к вам: ибо добродетель, в каком бы темном положении она ни находилась, не может быть скрыта, но дает признаки ее присутствия: всякий достойный человек проследит ее по ее следам; но если мы откажемся от всякого общества, повернемся спиной ко всему роду человеческому и будем жить, общаясь только с самими собой, это приведет к тому, что мы перестанем быть людьми. одиночество без какого-либо интересного занятия приведет к тому, что нам нечем будет заняться: мы начнем строить и разрушать, перегородим море плотиной, заставим воды проходить через естественные препятствия и вообще плохо распоряжаться временем, которое Природа дала нам для траты: одни из нас используют его неохотно, другие расточительно; одни из нас тратят его так, чтобы показать отчет о прибылях и убытках, другие так, чтобы у них не осталось никаких активов; и ничто не может быть более постыдным, чем это. Часто у человека, который очень стар годами, нет ничего сверх его возраста, чем он мог бы доказать, что прожил долго”.
IV.
Мне кажется, мой дорогой Серенус, Афинодор слишком полностью подчинился времени, чтобы сбежать слишком рано: я не стану отрицать, что иногда нужно отступать, но отступать следует медленно, шагом, не теряя ни своих прапорщиков, ни своей солдатской чести: тех, кто заключает соглашения с оружием в руках, больше уважают враги и они в большей безопасности в их руках. Это то, что, я думаю, должно быть сделано добродетелью и тем, кто практикует добродетель: если Фортуна возьмет верх и лишит его способности действовать, пусть он не поворачивается сразу спиной к врагу, не бросает оружие и не убегает в поисках укрытия, как будто есть какое-то место, куда Фортуна не сможет его преследовать, но пусть он будет более осторожен в принятии государственной должности и после должного обдумывания найдет какие-то средства, с помощью которых он может быть полезен государству. Он не может служить в армии: тогда позвольте ему стать кандидатом на гражданские почести: он должен жить в частном доме? тогда позвольте ему быть адвокатом: он обречен хранить молчание? тогда пусть он поможет своим соотечественникам молчаливым советом. Опасно ли ему даже заходить на форум? тогда позвольте ему проявить себя хорошим товарищем, верным другом, трезвым гостем в домах людей, на публичных представлениях и вечеринках с вином. Предположим, что он утратил статус гражданина; тогда позвольте ему воспользоваться статусом мужчины: причина, по которой мы великодушно отказываемся замыкаться в стенах одного города, отправляемся наслаждаться общением со всеми странами и провозглашаем себя гражданами мира, заключается в том, что таким образом мы можем получить более широкую арену для демонстрации нашей добродетели. Закрыта ли для вас судейская коллегия, запрещено ли вам выступать перед людьми из хастингса или быть кандидатом на выборах? затем отведите свой взор от Рима и посмотрите, какая обширная территория, какое количество народов предстает перед вами. Таким образом, никогда не бывает, чтобы перед вашими амбициями было закрыто так много выходов, чтобы больше не оставалось для них открытых: но посмотрите, не возникает ли весь этот запрет по вашей собственной вине. Ты не решаешь руководить делами государства иначе, как в качестве консула, или пританиса, или меддикса, или суфеса: что бы мы сказали, если бы ты отказался служить в армии, кроме как в качестве генерала или военного трибуна? Даже если другие могут составлять первую линию, а ваша судьба, возможно, поставила вас среди ветеранов третьей, выполняйте свой долг там своим голосом, поддержкой, примером и духом: даже если человеку отрубят руки, он может найти способ помочь своей стороне в битве, если он будет стоять на своем и подбадривать своих товарищей. Сделайте что-нибудь в этом роде сами: если Судьба уведет вас из первых рядов, тем не менее стойте на своем и подбадривайте своих товарищей, а если кто-то заткнет вам рот, тем не менее стойте и молча помогайте своим. Услуги хорошего гражданина никогда не пропадают даром: он творит добро тем, что его слышат и видят, выражением лица, жестами, молчаливой решимостью и самой походкой. Как некоторые средства приносят нам пользу своим запахом, а также вкусом и осязанием, так и польза, даже скрытая на расстоянии, распространяет свою полезность повсюду. Передвигается ли она непринужденно и пользуется своими справедливыми правами, или может появляться за границей только с позволения и вынуждена сокращать плавание до бури, будь то безработная, молчаливая и запертая в тесном жилище, или выставленная напоказ, в каком бы обличье она ни появлялась, она всегда творит добро. Что? ты думаешь, что пример того, кто может благородно отдыхать, не имеет никакой ценности? Поэтому, безусловно, лучший план - совмещать досуг с бизнесом всякий раз, когда случайные препятствия или состояние общественных дел препятствуют вести активный образ жизни: ибо человек никогда не бывает настолько отрезан от всех занятий, чтобы не оставалось места для благородных поступков.
V.
Могли ли вы где-нибудь найти более жалкий город, чем Афины, когда они были разорваны на куски тридцатью тиранами? они убили тысячу триста горожан, всех лучших людей, и не остановились на достигнутом, но их жестокость усилилась благодаря упражнениям. В городе, где был этот почтеннейший трибунал, Суд Ареопага, в котором был Сенат, и народное собрание, подобное Сенату, ежедневно собиралась жалкая шайка мясников, а несчастное Здание Сената было переполнено тиранами. Государство, в котором было так много тиранов, что их было бы достаточно, чтобы сформировать телохранителей для одного, несомненно, могло бы отдохнуть от борьбы; умы людей, казалось, не могли даже помыслить о возвращении себе свободы, и они не могли видеть никакого места для лекарства от такой массы зла: ибо откуда могло несчастное государство получить все Вредные средства, необходимые для уничтожения стольких тиранов? И все же Сократ был в центре города и утешал его скорбящих Отцов, ободрял тех, кто отчаивался в республике, своими упреками приводил богачей, которые боялись, что их богатство погубит их, к запоздалому раскаянию в своей скупости, и служил великим примером для тех, кто хотел подражать ему, потому что он ходил свободным человеком среди тридцати господ. Однако Афины сами приговорили его к смерти в тюрьме, и сама Свобода не могла вынести свободы того, кто с презрением относился к целой банде тиранов: поэтому вы, возможно, знаете, что даже в угнетенном государстве мудрый человек может найти возможность выступить вперед, и что в процветающем государстве господствуют беспричинная наглость, ревность и тысяча других трусливых пороков. Следовательно, мы должны расширяться или сжиматься в зависимости от того, какое положение представляется нам, или от того, какие возможности предоставляет нам Фортуна; но в любом случае мы должны двигаться, а не застывать неподвижно от страха: более того, лучшим человеком является тот, кто, хотя опасность угрожает ему со всех сторон, а оружие и цепи встают на его пути, тем не менее, не умаляет и не скрывает своей добродетели: ибо обезопасить себя не значит похоронить себя. Я думаю, что Курий Дентат говорил правду, когда сказал, что предпочел бы быть мертвым, чем живым: худшее зло из всех - это покинуть ряды живых до того, как умрешь; и все же ваш долг, если вам довелось жить в эпоху, когда нелегко служить государству, уделять больше времени досугу и литературе. Таким образом, точно так же, как если бы вы совершали опасное плавание, вы можете время от времени заходить в гавань и освобождаться от общественных дел, не дожидаясь, пока это произойдет.
VI.
Однако нам следует сначала изучить самих себя, затем бизнес, которым мы собираемся заниматься, затем тех, ради кого или в чьей компании мы его ведем.
Прежде всего необходимо правильно оценивать себя, потому что, как правило, мы думаем, что можем сделать больше, чем в наших силах: один человек заходит слишком далеко, полагаясь на свое красноречие, другой требует от своего состояния больше, чем оно может дать, третий обременяет слабое тело какой-то тяжелой обязанностью. Некоторые люди слишком стыдливы для ведения общественных дел, которые требуют непритворной внешности; упрямая гордость некоторых людей делает их непригодными для работы в суде; некоторые не могут контролировать свой гнев и при малейшей провокации пускаются в неосторожные высказывания; некоторые не могут обуздать свое остроумие или удержаться от рискованных шуток: для всех этих людей досуг лучше, чем работа: смелая, надменная и нетерпеливая натура должна избегать всего, что может привести ее к использованию свободы слова, которая приведет ее к краху. Затем мы должны оценить дело, с которым собираемся иметь дело, и сравнить наши силы с делом, которое собираемся предпринять: ибо носильщик всегда должен быть сильнее своей ноши: действительно, ноша, которая слишком тяжела для своего носильщика, неизбежно должна раздавить его: некоторые дела также не столь важны сами по себе, поскольку они приносят плоды и ведут к гораздо большему количеству дел, от которых следует отказаться, поскольку они вовлекают нас в новые и разнообразные формы работы. Также вам не следует заниматься чем-либо, от чего вы не вольны отступить: займитесь чем-то, что вы можете довести до конца или, по крайней мере, надеетесь довести до конца: вам лучше не вмешиваться в те операции, важность которых возрастает по мере их выполнения и которые не остановятся там, где вы намеревались их остановить.
VII.
Во всех случаях следует быть осторожным при выборе людей и посмотреть, достойны ли они того, чтобы мы посвятили им часть нашей жизни, или же мы напрасно потратим свое и их время: ведь некоторые даже считают нас у них в долгу из-за наших услуг им. Афинодор сказал, что “он даже не стал бы обедать с человеком, который не был бы благодарен ему за это”: имея в виду, я полагаю, что тем более он пошел бы обедать с теми, кто вознаграждает услуги своих друзей их столом и рассматривает различные блюда как пожертвования, как будто они переедают, чтобы оказать честь другим. Отнимите у этих людей их свидетелей и зрительниц: они не получат удовольствия от одинокого обжорства. Вы должны решить, к чему больше подходит ваш настрой - к энергичным действиям или к спокойным размышлениям и созерцанию, и вы должны принять то, к чему склоняет вас склонность вашего гения. Исократ возложил руки на Эфора и увел его с форума, думая, что с большей пользой для него можно было бы заняться составлением хроник; ибо ничего хорошего не добьешься, заставляя свой ум заниматься неподобающей работой: тщетно бороться с природой. И все же ничто так не радует ум, как верная и приятная дружба: какое это благословение, когда есть тот, чья грудь готова безопасно принять все твои секреты, чьего знания о твоих поступках ты боишься меньше, чем собственной совести, чьи беседы рассеивают твои тревоги, чьи советы помогают твоим планам, чья жизнерадостность рассеивает твое уныние, сам вид которого доставляет тебе удовольствие! Мы должны выбирать себе в друзья людей, которые, насколько это возможно, свободны от сильных желаний, ибо пороки заразительны, они переходят от человека к его ближнему и вредят тем, кто прикасается к ним. Следовательно, как во время эпидемии мы должны быть осторожны, чтобы не сидеть рядом с инфицированными людьми, в которых бушует болезнь, потому что, поступая таким образом, мы подвергнемся опасности и заразимся чумой от самого их дыхания; так и при выборе расположения наших друзей мы должны позаботиться о том, чтобы выбирать тех, кто, насколько это возможно, не запятнан миром; ибо способ заразить болезнями - это смешивать здоровое с гнилым. И все же я не советую вам следовать за кем-либо или привлекать к себе никого, кроме мудреца: ибо где вы найдете того, кого мы тщетно искали столько веков? на место самого лучшего из возможных людей возьмите того, кто наименее плох. Вы вряд ли нашли бы время, которое позволило бы вам сделать более счастливый выбор, чем если бы вы могли искать хорошего человека среди Платонов, Ксенофонтов и остальных потомков Сократа, или если бы вам было позволено выбрать кого-нибудь из эпохи Катона: эпохи, в которой было много людей, достойных родиться во времена Катона (точно так же, как в ней было много людей хуже, чем когда-либо было известно прежде, планировщиков самых ужасных преступлений: ибо ей нужны были оба класса, чтобы понять Катона: ей нужны были оба хороших человека, чтобы он мог победить). их одобрение и плохие люди, против которых он мог бы доказать свою силу): но в наши дни, когда так не хватает хороших людей, вы должны быть менее щепетильны в своем выборе. Однако прежде всего избегайте мрачных людей, которые ворчат по любому поводу и во всем находят повод для недовольства. Хотя он может оставаться лояльным и дружелюбным по отношению к вам, душевный покой человека все же нарушается товарищем, чей разум испорчен и который встречает каждое происшествие стоном.
VIII.
Давайте теперь перейдем к рассмотрению собственности, этого наиболее плодотворного источника человеческих горестей: ибо, если вы сравните все другие беды, от которых мы страдаем, — смерти, недуги, страхи, сожаления, перенесение страданий и трудов, – с теми несчастьями, которые причиняют нам наши деньги, последнее намного перевесит все остальные. Подумайте, тогда, насколько меньшее горе никогда не иметь денег, чем потерять их: таким образом, мы поймем, что чем меньше бедность теряет, тем меньше у нее мучений, которые она может причинить, поскольку: ибо вы ошибаетесь, если полагаете, что богатые переносят свои потери с большим духом, чем бедные: рана причиняет одинаковую боль самому большому и самому маленькому телу. Это было меткое высказывание Биона: “вырывание волос причиняет лысым мужчинам не меньшую боль, чем волосатым”: вы можете быть уверены, что то же самое верно для богатых и бедных людей, что их страдания равны: ибо их деньги пристают к обоим классам, и их нельзя отнять, не почувствовав этого; однако, как я уже говорил, это более терпимо, и легче не приобретать собственность, чем потерять ее, и поэтому вы обнаружите, что те, кому Фортуна никогда не улыбалась, более жизнерадостны, чем те, кого она бросила. Диоген, человек безграничного духа, понял это и сделал невозможным, чтобы у него что-либо отняли. Называйте это защитой от потерь бедностью, нуждой, необходимостью или любым другим презрительным словом, каким вам заблагорассудится: я буду считать такого человека счастливым, если вы не найдете мне другого, который ничего не сможет потерять. Если я не ошибаюсь, это королевский атрибут среди стольких скряг, шулеров и грабителей - быть единственным человеком, которому нельзя причинить вред. Если кто-то сомневается в счастье Диогена, он бы усомнился в том, было ли положение бессмертных богов достаточным для счастья, потому что у них нет ферм или садов, нет ценных поместий, сдаваемых незнакомым арендаторам, и нет крупных займов на денежном рынке. Разве вам не стыдно за себя, вы, кто взирает на богатства с изумленным восхищением? Взгляните на вселенную: вы увидите богов, совершенно лишенных собственности и не обладающих ничем, хотя они отдают все. Неужели ты думаешь, что этот человек, лишивший себя всех случайных принадлежностей, нищий или уподобившийся бессмертным богам? Называете ли вы Деметрия, вольноотпущенника Помпея, более счастливым человеком, того, кто не стыдился быть богаче Помпея, кого ежедневно снабжали списком количества его рабов, как полководца - списком численности его армии, хотя он давно заслуживал, чтобы все его богатство состояло из пары подчиненных и более просторной камеры, чем у других рабов? Но единственный раб Диогена сбежал от него, и когда Диогену указали на него, он не счел нужным возвращать его обратно. “Это позор, ” сказал он, “ что Манес должен быть в состоянии жить без Диогена, и что Диоген не должен быть в состоянии жить без Манеса”. Мне кажется, он сказал: “Фортуна, не лезь не в свое дело: у Диогена не осталось ничего, что принадлежало бы тебе. Мой раб сбежал? нет, он ушел от меня как свободный человек”. Дом, состоящий из рабов, нуждается в пище и одежде: желудки стольких голодных существ должны быть наполнены: мы должны покупать для них одежду, мы должны следить за их самыми вороватыми руками, и мы должны пользоваться услугами людей, которые плачут и проклинают нас. Насколько счастливее тот, кто никому ничем не обязан, кроме того, чего он может лишить себя с величайшей легкостью! Поскольку мы, однако, не обладаем такой силой духа, как эта, мы должны, во всяком случае, уменьшить размеры нашего имущества, чтобы быть менее подверженными нападкам фортуны: те люди, чьи тела могут находиться под защитой своих доспехов, более приспособлены для войны, чем те, чьи огромные размеры повсюду выходят за ее пределы и подвергают их ранам: лучшее количество имущества, которое можно иметь, - это то, которого достаточно, чтобы уберечь нас от бедности, и которое все же недалеко от нее.
IX.
Мы будем довольны этой мерой богатства, если раньше получали удовольствие от бережливости, без которой никакое богатство не является достаточным и при которой ни одно из них не является недостаточным, тем более что средство всегда под рукой, и сама бедность, прибегая к помощи бережливости, может превратиться в богатство. Давайте приучим себя отбрасывать внешнюю показуху и оценивать вещи по их назначению, а не по их декоративным украшениям: пусть наш голод будет укрощен пищей, наша жажда утолена питьем, наша похоть ограничена необходимыми рамками; давайте научимся пользоваться своими членами и приводить свою одежду и образ жизни в соответствие с тем, что было одобрено нашими предками, а не подражать новомодным образцам: давайте научимся увеличивать наше воздержание, пресекать роскошь, устанавливать границы нашей гордости, утолять наш гнев, смотреть на бедность без предубеждения, заботиться о том, чтобы наши дети были здоровы. практикуйте бережливость, хотя многие и стыдятся этого, применяйте дешевые средства для удовлетворения естественных потребностей, держите все недисциплинированные надежды и устремления как бы под замком и ключом и сделайте своим делом получение богатства от самих себя, а не от Фортуны. Мы никогда не сможем настолько основательно победить огромное разнообразие и злобность несчастий, которые нам угрожают, чтобы не чувствовать тяжести многих порывов ветра, если подставим ветру большое полотно: мы должны свести наши дела к маленькому циркулю, чтобы стрелы Фортуны оказались бесполезны. По этой причине иногда незначительные неудачи превращались в лекарства, а более серьезные расстройства излечивались более легкими. Когда разум не обращает внимания на добрые советы и его нельзя привести в чувство более мягкими мерами, почему бы нам не подумать, что бедность, позор или финансовое крушение служат его интересам? одно зло уравновешивается другим. Давайте тогда научимся обедать так, чтобы на нас не смотрел весь Рим, быть рабами меньшего количества рабов, носить одежду, которая соответствует своему первоначальному назначению, и жить в доме поменьше. Внутренний поворот - это тот, по которому нужно идти не только в беговых скачках и цирковых состязаниях, но и в жизни; даже литературные занятия, самое подходящее занятие для джентльмена, на которое можно тратить деньги, оправданны только до тех пор, пока они находятся в определенных рамках. Какой смысл владеть бесчисленными книгами и библиотеками, названия которых их владелец вряд ли сможет прочесть за всю жизнь? Студент подавлен такой массой, не проинструктирован, и гораздо лучше посвятить себя нескольким авторам, чем бегло просматривать многих. В Александрии было сожжено сорок тысяч книг: некоторые похвалили бы эту библиотеку как самый благородный памятник царского богатства, как Тит Ливий, который говорит, что это был “великолепный результат вкуса и внимательной заботы королей”. Это не имело ничего общего со вкусом или тщательностью, но было предметом ученой роскоши, нет, даже не учености, поскольку они копили ее не ради учебы, а для того, чтобы выставить напоказ, как многие люди, которые знают о буквах меньше, чем полагается знать рабу, и которые используют свои книги не для помощи в учебе, а для украшения своей столовой. Тогда пусть человек получает столько книг, сколько он хочет, но ни одной напоказ. “Более респектабельно, - скажете вы, - тратить свои деньги на такие книги, чем на вазы из коринфской меди и картины”. Это не так: все, что доводится до крайности, неправильно. Какие оправдания вы можете найти для человека, который горит желанием купить книжные шкафы из слоновой кости и цитрусового дерева, коллекционировать работы неизвестных или дискредитированных авторов и который сидит, зевая, среди стольких тысяч книг, корешки и названия которых нравятся ему больше, чем любая другая их часть? Таким образом, в домах самых ленивых людей вы увидите труды всех ораторов и историков, сложенные стопками на книжных полках, доходящих до самого потолка. В наши дни библиотека стала таким же необходимым дополнением к дому, как горячая и холодная баня. Я бы сразу же простил их, если бы они действительно были увлечены чрезмерным рвением к литературе; но как бы то ни было, эти дорогостоящие произведения священного гения со всеми украшающими их иллюстрациями куплены просто для показа и для того, чтобы служить мебелью на стене.
X.
Предположим, однако, что ваша жизнь стала полна неприятностей и что, не ведая, что вы делаете, вы попали в какую-то ловушку, расставленную вам общественной или частной Судьбой, и что вы не можете ни развязать ее, ни разорвать: тогда вспомните, что скованные люди поначалу сильно страдают от тягот и башмаков на своих ногах; впоследствии, когда они принимают решение не беспокоиться о них, а терпеть их, необходимость учит их переносить их мужественно, а привычка - переносить их легко. На любом жизненном поприще вы найдете развлечения, расслабление и наслаждения ; это при условии, что вы будете готовы относиться к злу легкомысленно, а не ненавидеть его. Зная, для каких горестей мы были рождены, нет ничего, за что Природа больше заслуживала бы нашей благодарности, чем за то, что она изобрела привычку для облегчения несчастий, которая вскоре приучает нас к самому суровому злу. Никто не смог бы устоять перед несчастьем, если бы оно постоянно проявляло ту же силу, что и при его первом появлении. Все мы прикованы к Удаче: у кого-то цепь свободная и сделана из золота, у кого-то тугая и из более низкого металла, но какая от этого разница? мы все находимся в одном и том же плену, и даже те, кто связал нас, связаны сами, если только вы не думаете, что цепь с левой стороны нести легче: один человек может быть связан государственной должностью, другой - богатством: кому-то приходится нести бремя знатного, кому-то скромного происхождения: одни подчиняются приказам других, другие - только своим собственным: одних удерживают на одном месте, изгоняя туда, других избирают священнослужителями. Вся жизнь есть рабство: поэтому пусть каждый человек смирится со своей участью, жалуйся на нее как можно меньше и хватайся за все хорошее, что находится в пределах его досягаемости. Никакое состояние не может быть настолько ужасным, чтобы беспристрастный ум не мог найти в нем никакой компенсации. Небольшие участки, если их искусно разделить, можно использовать для самых разных целей, а их расположение сделает даже самое узкое помещение пригодным для жилья. Призовите на помощь здравый смысл в борьбе с трудностями: можно смягчить то, что сурово, расширить то, что слишком узко, и сделать так, чтобы тяжелое бремя не так сильно давило на того, кто умело его несет. Более того, мы не должны позволять нашим желаниям блуждать далеко, но мы должны заставить их ограничиться нашим непосредственным окружением, поскольку они не потерпят полного заточения. Мы должны оставить в покое то, что либо не может сбыться, либо может быть осуществлено только с трудом, и следовать за тем, что находится под рукой и в пределах досягаемости наших надежд, всегда помня, что все вещи одинаково неважны, и что, хотя они имеют разный внешний вид, все они одинаково пусты внутри. Не будем завидовать и тем, кто находится на высоте: высоты, которые кажутся нам высокими, на самом деле круты и неровны. Опять же, те, кого недобрая судьба поставила в критические ситуации, будут в большей безопасности, если они будут проявлять как можно меньше гордости за свое гордое положение и сделают все, что в их силах, чтобы снизить свое благосостояние до уровня других людей. Есть много людей, которым приходится цепляться за свою высокую вершину власти, потому что они не могут спуститься с нее иначе, как падая очертя голову: и все же они уверяют нас, что их величайшее бремя - быть обременительными для других, и что они скорее пригвождены к своему высокому посту, чем подняты на него: пусть же они тогда, открытой и щедрой рукой верша правосудие, милосердие и доброту, окажут себе помощь, чтобы предотвратить свое падение, и, надеясь на это, с большей надеждой сохранят свое положение. И все же ничто так не освобождает от этих чередований надежды и страха, как всегда устанавливать какой-то предел нашим успехам и не позволять Судьбе выбирать, когда остановить нашу карьеру, а останавливаться по нашему собственному желанию задолго до того, как нам, по-видимому, потребуется это сделать. Действуя таким образом, определенные желания поднимут наш дух, и все же, будучи ограниченными рамками, мы не будем пускаться в обширные и туманные предприятия.
XI.
Эти мои замечания применимы только к несовершенным, заурядным и нездоровым натурам, а не к мудрому человеку, которому не нужно ходить робкой и осторожной походкой: ибо он настолько уверен в себе, что без колебаний идет прямо в зубы Фортуне и никогда не уступит ей. На самом деле у него нет никаких причин бояться ее, ибо он считает не только движимое имущество и высокий пост, но даже свое тело, свои глаза, свои руки и все, использование чего делает жизнь для нас дороже, более того, даже самого себя, вещами, обладание которыми ненадежно; он живет так, как будто взял их взаймы, и готов с радостью вернуть, когда на них потребуют. Тем не менее, он не считает себя дешевкой, потому что знает, что он ему не принадлежит, но выполняет все свои обязанности так тщательно и осмотрительно, как благочестивый и щепетильный человек заботился бы об имуществе, оставленном на его попечении как попечителя. Когда ему прикажут отказаться от них, он не будет жаловаться на Судьбу, но скажет: “Я благодарю вас за то, что у меня есть: я распорядился вашим имуществом так, чтобы в значительной степени увеличить его, но поскольку вы приказываете мне, я возвращаю его вам, и возвращаю охотно и с благодарностью. Если вы все еще хотите, чтобы я владел чем-то из ваших вещей, я сохраню это для вас, если у вас другие взгляды, я возвращаю в ваши руки и возмещаю все мое кованое и чеканное серебро, мой дом и мое хозяйство. Если Природа вспомнит о том, что она ранее доверила нам, давайте также скажем ей: ‘Забери обратно мой дух, который лучше, чем когда ты дал его мне: я не шатаюсь и не медлю. По своей собственной воле я готов вернуть то, что ты дал мне, прежде чем я успел подумать: забери меня отсюда’. ” Какие трудности могут быть в возвращении туда, откуда ты пришел? человек не может жить хорошо, если он не знает, как достойно умереть. Поэтому мы должны отнять у этого товара его первоначальную ценность и считать дыхание жизни дешевкой. “Мы не любим гладиаторов, ” говорит Цицерон, “ если они стремятся спасти свою жизнь любыми средствами; но мы благосклонно относимся к ним, если они открыто пренебрегают ими”. Вы можете быть уверены, что то же самое происходит и с нами: мы часто умираем, потому что боимся смерти. Фортуна, которая рассматривает нашу жизнь как представление на арене для собственного удовольствия, говорит: “Почему я должна щадить тебя, такое низкое и трусливое создание, каковым ты являешься? тебя будут пронзать и кромсать, нанося все больше ран, потому что ты не знаешь, как подставить свое горло под удар ножа: тогда как ты, получивший удар, не отводя шею и не поднимая руки, чтобы остановить его, проживешь дольше и умрешь быстрее ”. Тот, кто боится смерти, никогда не поступит так, как подобает живому человеку: но тот, кто знает, что эта судьба была предначертана ему, как только он был зачат, будет жить в соответствии с ней, и благодаря этой силе духа получит то дальнейшее преимущество, что ничто не может постигнуть его неожиданно: ибо, ожидая всего, что может случиться, как будто это случится с ним, он отводит жало от всех зол, которые не могут иметь значения для тех, кто ожидает этого и готов встретиться с этим: зло тяжело постигает только тех, кто жил, не задумываясь об этом, и чье внимание было направлено исключительно на счастье. Болезнь, плен, катастрофа, пожар - все это не является неожиданностью: я всегда знал, с какой беспорядочной компанией меня связала Природа. По соседству со мной часто оплакивали умерших; факел и свечу часто проносили мимо моей двери перед гробом того, кто умер раньше времени; грохот рушащихся зданий часто раздавался рядом со мной; ночь унесла многих из тех, с кем я сблизился на форуме, в здании Сената и в обществе, и разняла руки, которые были связаны дружбой: должен ли я удивляться, если опасности, которые всегда кружили вокруг меня, наконец нападут на меня? Насколько большая часть человечества никогда не думает о штормах, собираясь отплыть? Мне никогда не будет стыдно процитировать хорошее высказывание, потому что оно принадлежит плохому автору. Публилий, который был более могущественным писателем, чем любой из других наших драматургов, комических или трагических, всякий раз, когда он решал подняться над фарсовыми нелепостями и речами, обращенными к галерке, среди многих других стихов, слишком благородных даже для трагедии, не говоря уже о комедии, написал вот это : 
“То, что пережил один бат, может постигнуть всех нас”.
Если человек примет это в самое сердце и будет смотреть на все несчастья других людей, которых всегда великое множество, в этом духе, помня, что ничто не помешает им обрушиться и на него, он вооружится против них задолго до того, как они нападут на него. Слишком поздно приучать разум переносить опасность за опасностью. “Я не думал, что это случится” и “Вы когда-нибудь поверили бы, что это произойдет?” скажите вы. Но почему бы и нет? Где те богатства, за которыми не следуют нужда, голод и нищенство? есть ли должность, пурпурная мантия, посох авгура и патрицианские бразды правления которой не сопровождались бы лохмотьями и изгнанием, клеймом бесчестия, тысячью поруганий и крайним порицанием? какое есть царство, к разорению которого, попираемому ногами, не готовы тиран и мясник? эти вопросы также не разделены длительными периодами времени, но есть всего лишь часовой промежуток между тем, чтобы самому воссесть на трон и обхватить колени кого-то другого в качестве просителей. Знайте же, что любое положение в жизни преходяще, и что то, что когда-либо случалось с кем-либо, может случиться и с вами. Вы богаты: вы богаче Помпея?  Однако, когда Гай, его старый родственник и новый хозяин, открыл ему дом Цезаря, чтобы тот мог закрыть свой собственный, ему не хватало ни хлеба, ни воды: хотя у него было так много рек, которые поднимались и разливались в пределах его владений, все же ему приходилось выпрашивать капли воды: он умер от голода и жажды во дворце своего родственника, в то время как его наследник договаривался о публичных похоронах того, кто нуждался в пище. Вы занимали государственные должности: были ли они такими же важными, неожиданными или всеобъемлющими, как у Сеянуса? И все же в тот день, когда Сенат опозорил его, народ разорвал его на куски: палач не смог найти ни одной части, достаточно большой, чтобы утащить в Тибр, от того, на кого боги и люди излили все, что только можно было дать человеку. Ты царь: я не стану просить тебя брать пример ни с Креза, который еще при жизни видел, как его погребальный костер одновременно зажигался и гас, пережив не только свое царство, но даже собственную смерть, ни с Югурты, которого римский народ видел пленником в течение года, в течение которого они боялись его. Мы видели, как Птолемей, царь Африки, и Митридат, царь Армении, находились под охраной стражи Гая: первый был отправлен в изгнание, второй выбрал это для того, чтобы сделать свое изгнание более почетным. Среди таких постоянных перемен шиворот-навыворот, если вы не ожидаете, что все, что может случиться, случится и с вами, вы даете невзгодам силу против вас, силу, которая может быть уничтожена любым, кто посмотрит на это заранее.
XII.
Следующим пунктом к этому будет забота о том, чтобы мы не трудились напрасно, то есть не желали того, чего мы не в состоянии получить, и при этом, получив свое желание слишком поздно и после долгих трудов, не обнаруживали безумия наших желаний: другими словами, чтобы наш труд не был безрезультатным и чтобы результат не был недостоин нашего труда: ибо, как правило, печаль возникает из-за одной из этих двух причин, либо из-за отсутствия успеха, либо из-за стыда за достигнутый успех. Мы должны ограничить беготню туда-сюда, которую практикует большинство мужчин, слоняющихся по домам, театрам и рыночным площадям. Они лезут не в свое дело и всегда ведут себя так, как будто им самим есть чем заняться. Если вы спросите одного из них, когда он выйдет из своей двери: “Куда ты идешь?” он ответит: “Клянусь Геркулесом, я не знаю, но я увижусь с некоторыми людьми и что-нибудь сделаю”. Они бесцельно бродят в поисках чего-нибудь, чем можно было бы заняться, и делают не то, на что они решились, а то, что случайно попалось им на пути. Они движутся бесполезно и без всякого плана, точно муравьи, ползающие по кустам, которые ползут вверх, а затем снова спускаются вниз, ничего не добиваясь. Многие люди проводят свою жизнь точно таким же образом, что можно назвать состоянием беспокойной лени. Некоторых из них можно пожалеть, когда видишь, как они бегут так, словно у них горит дом: они на самом деле толкают всех, кого встречают, и торопятся сами и с ними другие, хотя все это время они собираются приветствовать кого-то, кто не отвечает на их приветствие, или присутствовать на похоронах кого-то, кого они не знали; они собираются услышать приговор тому, кто часто обращается к суду, или увидеть свадьбу того, кто часто женится ; они пойдут за мужскими носилками, а в некоторых местах даже понесут их; впоследствии, возвращаясь домой, утомленные бездельем, они клянутся, что они сами не знают, зачем вышли и где были, и на следующий день они снова будут бродить по тому же кругу. Поэтому пусть вся ваша работа имеет какую-то цель и имеет в виду какую-то цель: эти беспокойные люди не становятся беспокойными от труда, но их сводят с ума ошибочные идеи: ибо даже они не приводят себя в движение без всякой надежды: их возбуждает внешнее появление чего-либо, и их безумный ум не может видеть его тщетности. Точно так же каждого из тех, кто выходит, чтобы пополнить толпу на улицах, водят по городу никчемные и пустые соображения; рассвет гонит его вперед, хотя ему нечего делать, и после того, как он протолкался в двери многих домов, приветствовал одного за другим их назначенцев и был отвергнут многими другими, он обнаруживает, что труднее всего застать дома самого себя. От этой дурной привычки проистекает худший из всех пороков - сплетничанье и сование носа в общественные и частные тайны, а также знание многих вещей, о которых небезопасно ни рассказывать, ни слушать.
XIII.
Я полагаю, следуя этому принципу, Демокрит учил, что “тот, кто хочет жить в мире, не должен заниматься большими делами, ни общественными, ни частными”, имея в виду, конечно, ненужные дела: ибо, если в этом есть какая-либо необходимость, мы должны заниматься не только большими, но и бесконечными делами, как общественными, так и частными; однако в случаях, когда никакой священный долг не побуждает нас действовать, нам лучше хранить молчание: ибо тот, кто делает много, часто отдает себя во власть Фортуны, и безопаснее всего не искушать ее часто, но всегда помнить о ее существовании и никогда не обещать себе ничего взамен. ее безопасность. Я отправлюсь в плавание, если только что-нибудь не помешает мне, я буду претором, если мне ничто не помешает, мои финансовые операции будут успешными, если только с ними что-нибудь не пойдет не так. Вот почему мы говорим, что с мудрым человеком не случается ничего такого, чего он не ожидал — мы освобождаем его не от случайностей человеческой жизни, а от ее ошибок, и с ним все происходит не так, как он хотел, а так, как он думал, что так и будет: теперь его первой мыслью было, что его цель может встретить некоторое сопротивление, и боль от неудовлетворенных желаний должна воздействовать на разум человека менее сильно, если он во всяком случае не был уверен в успехе.
XIV.
Более того, мы должны воспитывать в себе легкий нрав и не слишком увлекаться уделом, уготованным нам судьбой, но переносить себя в любое другое состояние, к которому нас может привести случай, и не бояться перемен ни в наших целях, ни в нашем положении в жизни, при условии, что мы не станем подвержены капризу, который из всех пороков наиболее враждебен покою: ибо упрямство, от которого Фортуна часто добивается каких-то уступок, неизбежно должно вызывать беспокойство и огорчение, но каприз, который никогда не может сдержаться, должен быть более того. Оба эти качества, как способность ничего не менять, так и способность быть неудовлетворенным всем, являются врагами покоя. Разум следует во всех случаях призывать от созерцания внешних вещей к созерцанию самого себя: пусть он доверяет самому себе, радуется сам себе, восхищается своими собственными делами ; избегает, насколько это возможно, действий других и посвящает себя самому себе ; пусть он не чувствует потерь и строит благое построение даже на несчастьях. Зенон, глава нашей школы, услышав известие о кораблекрушении, в результате которого погибло все его имущество, заметил: “Судьба повелевает мне следовать философии в более легком походном порядке”. Тиран угрожал Теодору смертью и даже отсутствием погребения. “Ты можешь доставить себе удовольствие, - ответил он, - мои полпинты крови в твоей власти: что касается погребения, то каким же ты должен быть дураком, если полагаешь, что меня волнует, гнию я над землей или под ней”. Юлий Кан, человек необычайного величия, которым даже тот факт, что он родился в этом столетии, не мешает нам восхищаться, долго спорил с Гаем, и когда он уходил, этот фаларийский человек сказал ему: “Чтобы ты не тешил себя никакими глупыми надеждами, я приказал тебе сгноить его”. будь казнен, - ответил он. - Благодарю тебя, светлейший принц. Я не уверен, что он имел в виду, потому что мне приходит в голову множество способов объяснить его поведение. Хотел ли он вызвать упрек и показать ему, насколько велика должна быть его жестокость, если смерть стала добром? или он упрекал его в привычном безумии? ибо даже те, чьи дети были преданы смерти и чье имущество конфисковано, привыкли благодарить его; или же он добровольно принял смерть, считая ее свободой? Что бы он ни имел в виду, это был великодушный ответ. Кто-то может сказать: “После этого Гай мог бы оставить его в живых”. Канус не боялся этого: добросовестность, с которой Гай выполнял подобные приказы, была хорошо известна. Поверите ли вы, что он провел десять дней перед казнью без малейшего уныния? удивительно, как этот человек говорил и действовал, и каким умиротворенным он был. Он играл в шашки, когда центурион, отвечавший за несколько человек, которых должны были казнить, велел ему присоединиться к ним: по вызову он пересчитал своих людей и сказал своему товарищу: “Смотри, не солги после моей смерти и не скажи, что ты выиграл”; затем, повернувшись к центуриону, он сказал: “Ты засвидетельствуешь, что я на одного человека впереди него”. Как ты думаешь, Канус играл на этой шашечной доске? нет, он играл с этим. Его друзьям было грустно терять такого великого человека: “Почему, “ спросил он, - ты печалишься? вы спрашиваете, бессмертны ли наши души, но я скоро узнаю”. При этом он до самого конца не прекращал своих поисков истины и приводил аргументы по поводу своей собственной смерти. Его собственный учитель философии сопровождал его, и они были недалеко от холма, на котором приносились ежедневные жертвы нашему богу Кесарю, когда он сказал: “О чем ты сейчас думаешь, Канус? или каковы ваши идеи? “Я решил, - ответил Канус, - в этот самый быстротечный момент из всех понаблюдать, осознает ли дух акт покидания тела”. Он также пообещал, что, если сделает какие-нибудь открытия, зайдет к своим друзьям и расскажет им, в каком состоянии могут находиться души усопших. Здесь был мир в самый разгар бури: здесь была душа, достойная вечной жизни, которая использовала свою собственную судьбу как доказательство истины, которая на последнем этапе жизни экспериментировала со своим мимолетным дыханием и не просто продолжала учиться до самой смерти, но кое-чему научилась даже у самой смерти. Ни один человек не продвинулся дальше жизни философа. Я не буду поспешно покидать тему великого человека, заслуживающего того, чтобы о нем говорили с уважением: я передам тебя всему потомству, благороднейшее сердце, главная из многих жертв Гая.
XV.
Однако мы ничего не выигрываем, избавляясь от всех личных причин печали, ибо иногда нами овладевает ненависть ко всему человечеству. Когда вы размышляете о том, как редка простота, как непознанна невинность, как редко сохраняется вера, если только это не идет нам на пользу, когда вы вспоминаете такое количество успешных преступлений, так много одинаково ненавистных потерь и приобретений похоти и честолюбия, столь нетерпимого даже к своим собственным естественным границам, что оно готово приобрести отличия низостью, разум кажется погруженным во тьму, и перед ним встают тени, как будто все добродетели были свергнуты, и нам больше не позволялось надеяться обладать ими или извлекать выгоду из их обладания. Поэтому мы должны привести себя в такое состояние ума, чтобы все пороки вульгарных людей не казались нам ненавистными, а просто смешными, и мы должны подражать Демокриту, а не Гераклиту. Последний из них всякий раз, когда появлялся на публике, обычно плакал, первый - смеялся: один считал все человеческие поступки безумием, другой - несчастьем. Мы должны смотреть на все вещи более возвышенно и легче переносить их: человеку больше подобает насмехаться над жизнью, чем сокрушаться о ней. Добавьте к этому, что тот, кто смеется над человечеством, заслуживает лучшего отношения к нему, чем тот, кто оплакивает его, ибо первый оставляет ему некоторые хорошие надежды на улучшение, в то время как второй глупо оплакивает то, от чего он отказался без всякой надежды исправить. Тот, кто после осмотра вселенной не может сдержать свой смех, также демонстрирует более великий ум, чем тот, кто не может сдержать своих слез, потому что его ум затронут лишь в малейшей возможной степени, и он не думает, что какая-либо часть всего этого аппарата важна, серьезна или несчастлива. Что касается нескольких причин, которые делают нас счастливыми или печальными, пусть каждый опишет их сам и поймет истинность высказывания Биона: “Все деяния людей были очень похожи на то, с чего он начал, и что в их жизни нет ничего более святого или достойного, чем их представления”. И все же лучше спокойно принимать общественную мораль и человеческие пороки, не разражаясь ни смехом, ни слезами; ибо страдать от страданий других - значит быть вечно несчастным, в то время как наслаждаться страданиями других - нечеловеческое удовольствие, точно так же, как бесполезно со стороны человечества рыдать и делать грустное лицо из-за того, что кто-то хоронит своего сына. В своих собственных несчастьях человек также должен вести себя так, чтобы причинять им столько горя, сколько требует разум, а не столько, сколько требует обычай: ибо многие проливают слезы, чтобы показать их, и когда никто на них не смотрит, их глаза сухи, но они считают постыдным не плакать, когда это делают все. Это зло, заключающееся в том, что мы руководствуемся мнением других, настолько глубоко укоренилось в нас, что даже горе, самая простая из всех эмоций, начинает подделываться.
XVI.
Теперь начинается та часть нашей темы, которая обычно по уважительной причине вызывает грусть и беспокойство: я имею в виду, когда хороших людей постигает плохой конец; когда Сократ вынужден умирать в тюрьме, Рутилий жить в изгнании, Помпей и Цицерон подставляют свои шеи под мечи своих собственных последователей, когда великий Катон, этот живой образ добродетели, падает на свой меч и разрывает на части и себя, и республику, нельзя не огорчаться, что Фортуна так несправедливо одаривает своими дарами: на что также может надеяться хороший человек? когда он видит, как лучшие из людей встречаются с худшими судьбами. Что ж, но посмотрите, как каждый из них перенес свою судьбу, и если они перенесли ее мужественно, то жаждите в своем сердце такого же мужества, как у них; если они умерли по-женски и трусливо, ничего не потеряно: либо они заслужили, чтобы вы восхищались их мужеством, либо они не заслужили, чтобы вы захотели подражать их трусости: ибо что может быть позорнее, чем то, что величайшие люди умирали так храбро, что делали людей трусами. Давайте восхвалим того, кто заслуживает таких постоянных похвал, и скажем: “Чем ты храбрее, тем ты счастливее! Ты избежал всех несчастных случаев, зависти, болезней; ты сбежал из тюрьмы; боги не сочли тебя достойным несчастья, но решили, что фортуна больше не заслуживает того, чтобы иметь над тобой какую-либо власть”: но когда кто-либо отступает в час смерти и с тоской смотрит на жизнь, мы должны возложить на него руки. Я никогда не буду плакать ни о человеке, который умирает радостно, ни о том, кто умирает плачущим: первый вытирает мои слезы, второй своими слезами делает себя недостойным того, чтобы за него что-либо проливали. Должен ли я оплакивать Геракла, потому что он сгорел заживо, или Регула, потому что его пронзило так много гвоздей, или Катона, потому что он во второй раз вскрыл свои раны? Все эти люди обнаружили, как ценой небольшого отрезка времени они могут обрести бессмертие, и своей смертью обрели вечную жизнь.
XVII.
Это также оказывается благодатным источником неприятностей, если вы прилагаете усилия, чтобы скрыть свои чувства и никогда не показываетесь никому неприкрытым, но, как это делают многие люди, живете искусственной жизнью, чтобы навязывать ее другим: ибо постоянное наблюдение за собой становится для человека пыткой, и он боится быть пойманным за чем-то, расходящимся с его обычными привычками, и, действительно, мы никогда не сможем быть спокойны, если будем воображать, что каждый, кто смотрит на нас, оценивает нашу реальную ценность: ибо происходит много вещей, которые снимают с людей их маскировку, как бы неохотно они с ней ни расставались, и даже если все эти хлопоты о себе увенчаются успехом, все равно жизнь не будет ни счастливой, ни безопасной, когда приходится постоянно носить маску. Но какое удовольствие есть в этой честной прямоте, которая является ее собственным украшением и которая не скрывает ни одной черты ее характера? И все же даже эта жизнь, которая ничего ни от кого не скрывает, подвергается некоторому риску быть презираемой; ибо есть люди, которые презирают все, к чему они приближаются; но нет никакой опасности, что добродетель станет презренной, когда она предстает перед нашими глазами, и лучше быть презираемым за свою простоту, чем нести бремя непрестанного лицемерия. Тем не менее, мы должны соблюдать умеренность в этом вопросе, ибо есть большая разница между простой жизнью и неряшливой. Более того, нам следует во многом уйти в себя, ибо общение с людьми, непохожими на нас, нарушает все, что мы устроили, пробуждает успокоившиеся страсти и раздражает любое слабое или недостаточно зажившее место в наших умах. Тем не менее, мы должны смешивать эти две вещи и проводить нашу жизнь попеременно в одиночестве и среди толп людей; ибо первое заставит нас тосковать по обществу человечества, второе - по обществу самих себя, и одно будет противодействовать другому: одиночество излечит нас, когда мы устанем от толпы, а толпа излечит нас, когда мы устанем от одиночества. Мы также не должны всегда держать ум напряженным на одной и той же высоте, но иногда его следует расслаблять с помощью развлечений. Сократ не краснел, играя с маленькими мальчиками, Катон обычно освежал свой разум вином после того, как утомлял его занятиями государственными делами, а Сципион двигал своими триумфальными и воинственными конечностями под звуки музыки, не слабой и запинающейся походкой, как это модно сейчас, когда мы раскачиваемся в самой нашей походке с более чем женской слабостью, но танцевал, как мужчины привыкли в старые времена на спортивных и праздничных мероприятиях, мужественными шагами, думая, что не повредит, если нас увидят такими. это делают даже их враги. Умы мужчин должны быть расслаблены: после отдыха они поднимаются лучше и энергичнее. Мы не должны насильно собирать урожай с богатых полей, ибо непрерывный черед обильных урожаев скоро истощит их плодородие, и поэтому также живость наших умов будет подорвана непрестанным трудом, но они восстановят свои силы после короткого периода отдыха и облегчения: ибо непрерывный труд вызывает своего рода оцепенение и вялость. Люди не стремились бы к этому так сильно, если бы игры и увеселения не обладали для них естественной привлекательностью, хотя постоянное потакание им отнимает у ума всю серьезность и всю силу: ведь сон также необходим для нашего освежения, но если вы будете продлевать его на дни и ночи вместе, это станет смертью. Есть большая разница между тем, чтобы ослабить хватку за что-то и отпустить это. Основатели наших законов назначали праздники, чтобы публично поощрять людей к веселью, и они считали необходимым разнообразить наш труд развлечениями, и, как я уже говорил ранее, некоторые великие люди имели обыкновение давать себе определенное количество праздников в каждом месяце, а некоторые разделяли каждый день на время игр и время работы. Так, я помню, что великий оратор Азиний Поллион не занимался никакими делами после десятого часа: он даже не читал писем после этого времени, опасаясь возникновения каких-нибудь новых неприятностей, но эти два часа использовал для того, чтобы избавиться от усталости, накопившейся у него за весь день. Отдохните в середине дня и оставьте какое-нибудь легкое занятие на вторую половину дня. Наши предки также запрещали вносить какие-либо новые предложения в Сенат после десятого часа. Солдаты разделяют свои дежурства, и тем, кто только что вернулся с действительной службы, разрешается спать всю ночь без помех. Мы должны ублажать свой разум и время от времени давать ему отдых, который действует на него как пища и восстанавливает его силы. Полезно также совершать прогулки на свежем воздухе, чтобы поднять настроение и освежиться под открытым небом и свежим бризом: иногда мы набираемся сил, катаясь в экипаже, путешествуя, меняя обстановку или обедая в обществе и выпивая больше вина; иногда нам следует пить даже до опьянения, не для того, чтобы утонуть, а просто для того, чтобы окунуться в вино: ибо вино смывает неприятности и вытесняет их из глубин ума и действует как лекарство от печали, как и от некоторых болезней. Изобретателя вина называют Либералом не из-за той вольности, которую он дает нашим языкам, а потому, что он освобождает разум от оков забот, раскрепощает его, оживляет и делает более смелым во всем, что он предпринимает. Однако умеренность полезна как в свободе, так и в вине. Считается, что Солон и Арцесилай любили крепко выпить. Катона упрекают в пьянстве; но тому, кто бросит это ему в зубы, будет легче превратить свой упрек в похвалу, чем доказать, что Катон сделал что-то плохое; однако нам не следует делать этого часто, опасаясь, что ум заразится дурными привычками, хотя иногда его следует принуждать к резвости и откровенности и на время отбросить унылую трезвость. Если верить греческому поэту, “иногда приятно быть безумным“; опять же, Платон всегда напрасно стучался в дверь поэзии, когда был трезв; или, если мы доверяем Аристотелю, ни один великий гений никогда не был лишен налета безумия. Ум не может использовать возвышенный язык, превосходящий язык обычного стада, если он не возбужден. Когда оно отвергает банальную среду обычаев и возвышается, движимое священным огнем, только тогда оно может петь песню, слишком величественную для уст смертных: пока оно продолжает пребывать внутри себя, оно не может подняться ни на какую высоту великолепия: оно должно сойти с проторенной дороги и доводить себя до исступления, пока не прогрызет бордюр и не умчится прочь, унося своего всадника к высотам, на которые оно побоялось бы взобраться в одиночестве.
Теперь я, мой возлюбленный Серенус, рассказал тебе о том, какие вещи могут сохранить душевный покой, какие вещи могут вернуть его нам, что может остановить пороки, которые тайно подрывают его: но будь уверен, что ничто из этого не является достаточно сильным, чтобы позволить нам сохранить столь мимолетное благословение, если мы не следим за своим колеблющимся умом с интенсивной и неустанной заботой.
О ПРОВИДЕНИИ

Перевод Обри Стюарта
Написанное незадолго до насильственного самоубийства философа, короткое эссе "О провидении" составлено в форме диалога из шести разделов и касается проблемы сосуществования стоического замысла провидения с присущим миру злом. Диалог открывается тем, что Луцилий жалуется своему другу Сенеке на то, что невзгоды и несчастья могут случиться и с хорошими людьми, спрашивая: “Как это может сочетаться с добротой, связанной с замыслом провидения?” Сенека отвечает в соответствии со стоической точкой зрения, утверждая, что с хорошим человеком (мудрецом) не может случиться ничего по-настоящему плохого, поскольку противоположности не могут смешиваться. То, что выглядит как невзгоды, на самом деле является средством, с помощью которого человек проявляет свои добродетели. Таким образом, он может выйти из испытания сильнее, чем раньше. Сенека продолжает объяснять, что по-настоящему мудрый человек никогда не может сдаться перед лицом несчастий, но всегда будет проходить через них, и даже если он падет, он продолжит сражаться на коленях. Мудрый человек понимает судьбу и ее замысел, и поэтому ему нечего бояться будущего. Он также ни на что не надеется, потому что у него уже есть все, что ему нужно, — его добродетельное поведение.
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.

Я.
ТЫ спрашивал меня, Луцилий, почему, если миром правит провидение, так много зла выпадает на долю хороших людей? Ответ на это было бы удобнее дать в ходе этой работы, после того, как мы докажем, что провидение управляет вселенной и что Бог находится среди нас: но, поскольку вы хотите, чтобы я рассмотрел один пункт отдельно от целого и ответил на одно повторение до того, как будет принято решение о главном действии, я сделаю то, что несложно, и буду отстаивать дело богов. В настоящее время излишне указывать на то, что не без помощи какого-то стража столь великое произведение сохраняет свое положение, что расположение и движение звезд не зависят от случайных импульсов, или что объекты, движение которых регулируется случайностью, часто впадают в замешательство и вскоре спотыкаются, тогда как это быстрое и безопасное движение продолжается, управляемое вечным законом, унося с собой так много вещей как на море, так и на суше, так много самых ярких огней, сияющих в порядке в небесах; что эта регулярность не принадлежит материи, движущейся случайным образом, и что частицы, случайно собранные вместе, не могли бы расположиться с таким искусством. как заставить самый тяжелый груз, груз земли, оставаться неподвижным и наблюдать за полетом небес, когда они стремительно обтекают ее, заставить моря разливаться по долинам и таким образом смягчить климат земли, без какого-либо ощутимого увеличения от впадающих в них рек, или вызвать появление огромных ростков из мельчайших семян. Даже те явления, которые кажутся запутанными и нерегулярными, я имею в виду ливни и тучи, вспышки молний с небес, огонь, изливающийся с расколотых горных вершин, сотрясения дрожащей земли и все остальное, что производится на земле неспокойной стихией во Вселенной, не происходят без причины, хотя и происходят так внезапно: но у них также есть свои причины, как и у тех вещей, которые возбуждают наше удивление странностью своего положения, таких как теплые источники среди морских волн и новые острова, возникающие в широком океане. . Более того, любой, кто наблюдал, как берег обнажается из-за отступления моря внутрь себя и как через короткое время он снова покрывается, поверит, что, повинуясь какому-то скрытому закону изменений, волны в одно время сжимаются и загоняются внутрь, в другое время вырываются наружу и восстанавливают свое русло сильным течением, поскольку все это время они увеличиваются в правильной пропорции и поднимаются в назначенный день и час в большей или меньшей степени, в зависимости от того, привлекает их луна, по чьей воле течет океан. Пусть эти вопросы будут отложены для обсуждения в надлежащее время, но я, поскольку вы не сомневаетесь в существовании провидения, но жалуетесь на него, по этой причине с большей готовностью примирю вас с богами, которые наиболее прекрасны для превосходных людей: ибо, действительно, природа вещей никогда не допускает, чтобы добро причиняло вред добру. Между добрыми людьми и богами существует дружба, которая проистекает из добродетели — дружба, я правильно говорю? нет, скорее родство и подобие, поскольку добрый человек отличается от бога только во времени, являясь его учеником, соперником и истинным отпрыском, которого его славный родитель воспитывает более строго, чем других людей, строго настаивая на добродетельном поведении, точно так же, как это делают строгие отцы. Поэтому, когда вы видите, что люди, которые хороши и угодны богам, трудятся, обливаясь потом, с трудом продвигаясь вверх, в то время как плохие люди буйствуют и погрязли в удовольствиях, подумайте о том, что нам нравится скромность в наших сыновьях и дерзость в наших рожденных в доме мальчиках-рабах; что первых сдерживают несколько суровые правила, тогда как смелость вторых поощряется. Будь уверен, что Бог действует подобным образом: Он не балует хорошего человека: Он испытывает его, ожесточает и приспосабливает к Себе.
II.
Почему многие вещи оборачиваются плохо для хороших людей? Ведь никакое зло не может постигнуть хорошего человека; противоположности не могут сочетаться. Точно так же, как такое количество рек, такое количество дождевых потоков из облаков, такое количество целебных источников не изменяют вкуса моря, более того, даже не смягчают его, так и давление невзгод не влияет на ум храброго человека; ибо ум храброго человека сохраняет равновесие и придает всему происходящему свой оттенок, потому что он сильнее любых внешних обстоятельств. Я не говорю, что он не чувствует их, но он побеждает их и при случае спокойно выдерживает их атаки, считая все несчастья испытаниями своей собственной стойкости. И все же, кто есть такой, кто, при условии, что он мужчина и имеет честолюбивые намерения, не жаждет достойной работы и не горит желанием выполнять свой долг, несмотря на опасность? Есть ли на свете трудолюбивый человек, для которого праздность не является наказанием? Мы видим спортсменов, которые изучают только свою физическую силу, участвуют в состязаниях с сильнейшими из мужчин и настаивают, чтобы те, кто готовит их к выходу на арену, использовали всю свою силу, тренируясь с ними: они переносят удары и жестокое обращение, и, если они не могут найти ни одного человека, равного им, они сражаются сразу с несколькими: их сила и мужество ослабевают без противника: они могут доказать, насколько это велико и могуче, только доказав, как много они могут вынести. Вы должны знать, что хорошие люди должны поступать подобным образом, чтобы не бояться неприятностей и трудностей, не оплакивать свою тяжелую судьбу, принимать с добрым участием все, что с ними случается, и делать так, чтобы это стало для них благословением. Важно не то, что вы переносите, важно то, как вы это переносите. Разве вы не видите, насколько по-разному отцы и матери балуют своих детей? Как первые побуждают их приступать к своим обязанностям раньше времени, не позволяют им бездельничать даже в праздничные дни и тренируют их до тех пор, пока они не вспотеют, а иногда и до слез, в то время как их матери хотят обнять их у себя на коленях и уберечь от солнца, и никогда не желают, чтобы они сердились, плакали или работали. Бог по-отечески относится к хорошим людям и любит их по-мужски. “Пусть они, ” говорит Он, “ упражняются в трудах, страданиях и потерях, чтобы набраться истинной силы”. Те, кто легко пресыщается, ломаются не только от труда, но и от простого движения и от собственного веса. Непрерывное процветание не выдержит ни единого удара; но тот, кто вел непрестанную борьбу со своими несчастьями, приобрел более толстую кожу благодаря своим страданиям, не поддается бедствиям и, даже если он падает, все же сражается на коленях. Удивляетесь ли вы, что Бог, который так любит добрых, который желает, чтобы они достигли высшей доброты и превосходства, назначил фортуну их противником? Я не удивлюсь, если боги иногда испытывают желание увидеть великих людей, борющихся с каким-нибудь несчастьем. Иногда мы радуемся, когда юноша непоколебимой храбрости насаживает на свое копье дикого зверя, который нападает на него; или когда он, не дрогнув, встречает атаку льва; и чем более выдающийся человек действует таким образом, тем привлекательнее зрелище: однако это не то, что может привлечь внимание богов, а просто развлечение человеческого легкомыслия. Узрите зрелище, достойное того, чтобы на него взглянул бог, заинтересованный в своей собственной работе, узрите пару, достойную бога, храброго человека, которому сопутствовала злая судьба, особенно если он сам бросил вызов. Я говорю, что не знаю, какое более благородное зрелище мог бы найти Юпитер на земле, обрати он туда свой взор, чем Катон, после того как его партия не раз терпела поражения, все еще стоящий во весь рост среди руин государства. Он сказал: “Что, если бы все оказалось во власти одного человека, если бы землю охраняли его легионы, море - его флоты, если бы солдаты Цезаря окружили городские ворота? У Катона есть выход из положения: одной рукой он откроет широкий путь к свободе; его меч, который он нес незапятнанным позором и невиновным в преступлениях даже в гражданской войне, по-прежнему будет совершать добрые и благородные поступки; он даст Катону ту свободу, которую не смог дать его стране. Начинай, душа моя, работу, которую ты так долго обдумывала, вырви себя из мира людей. Петрей и Юба уже встретились и пали, каждый убит рукой другого — храбрый и благородный договор с судьбой, но не соответствующий моему величию: для Катона просить чьей-либо смерти так же позорно, как для него было бы просить своей жизни ”.
Мне ясно, что боги, должно быть, с великой радостью наблюдали за тем, как этот человек, его самый безжалостный мститель, позаботился о безопасности других и организовал побег тех, кто ушел, в то время как даже в свою последнюю ночь он продолжал свои занятия, в то время как он вонзал меч в свою священную грудь, в то время как он вырывал свои жизненно важные органы и накладывал руку на ту самую святую жизнь, которая была недостойна быть оскверненной сталью. Я склонен думать, что это было причиной того, что его рана не была меткой и смертельной: боги не удовлетворились тем, что Катон умер один раз: его мужество было поддержано в действии и отозвано на сцену, чтобы оно могло проявиться в более трудной роли, ибо нужен больший ум, чтобы во второй раз вернуться к смерти. Как они могли не посмотреть на своего ученика с интересом, когда он покидал свою жизнь таким благородным и запоминающимся уходом? Люди возвышаются до уровня богов благодаря смерти, которой восхищаются даже те, кто их боится.
III.
Однако по мере продолжения моих рассуждений я докажу, что то, что кажется злом, на самом деле таковым не является; пока же я говорю следующее: то, что вы называете суровой мерой, несчастьями и вещами, против которых мы должны молиться, на самом деле на пользу, во-первых, тем, с кем они случаются, и, во-вторых, всему человечеству, о котором боги заботятся больше, чем об отдельных людях; и, во-вторых, что это зло постигает их по их собственной доброй воле, и что люди заслуживают того, чтобы терпеть несчастья, если они не желают их принимать. К этому я добавлю, что несчастья, таким образом, происходят по воле судьбы и что они постигают хороших людей по тому же закону, который делает их хорошими. После этого я убедлю вас никогда не жалеть ни одного хорошего человека, ибо, хотя его и можно назвать несчастным, он не может быть таким.
Из всех этих утверждений то, которое я высказал первым, кажется наиболее трудным для доказательства, я имею в виду, что вещи, которых мы боимся и содрогаемся, идут на пользу тем, с кем они происходят. “Выгодно ли им, - скажете вы, - быть изгнанными, испытывать нужду, хоронить своих детей и жену, подвергаться публичному позору, терять здоровье?” Да! если вы удивлены тем, что это приносит пользу любому мужчине, вы также будете удивлены тем, что любой мужчина получает пользу от ножа и прижигания, а также от голода и жажды. И все же, если вы примете во внимание, что некоторым людям, чтобы вылечиться, соскабливают кости и извлекают их куски, что у них вытягивают вены, а у некоторых отрезают конечности, которые не могли оставаться на своем месте без разрушения всего тела, вы позволите мне доказать вам также, что некоторые несчастья идут на пользу тем, с кем они случаются, точно так же, как некоторые вещи, которые восхваляются и которых добиваются, вредны для тех, кто ими наслаждается, например, несварение желудка, пьянство и другие вещи, которые убивают нас через удовольствие. Среди многих великих высказываний нашего Деметриуса есть одно, которое я только что услышал и которое до сих пор звенит и трепещет в моих ушах: “Никто, - сказал он, - не кажется мне более несчастным, чем человек, которого никогда не постигало несчастье”. У него никогда не было возможности испытать себя; хотя с ним все происходило в соответствии с его желанием, более того, даже до того, как у него сформировалось желание, все же боги судили его неблагоприятно; он никогда не считался достойным победить несчастье, которое избегает величайших трусов, как будто оно говорило: “Почему я должен считать этого человека своим противником? Он сразу же сложит оружие; мне не понадобится вся моя сила против него; он будет обращен в бегство простой угрозой; он даже не осмелится встретиться со мной лицом к лицу; позвольте мне поискать кого-нибудь другого, с кем я мог бы сразиться врукопашную: я краснею, вступая в бой с тем, кто готов быть побежденным ”. Гладиатор считает позором соперничать с кем-то низшим и знает, что победить без опасности - значит победить без славы. Так уж устроена Фортуна; она ищет самых храбрых, чтобы сравняться с ними, с презрением проходит мимо некоторых и выбирает самых непреклонных и честных мужчин, чтобы применить против них свою силу. Она испытала Муцина огнем, Фабриция нищетой, Рутилия изгнанием, Регула пытками, Сократа ядом, Катона смертью: только невезение открывает эти славные примеры. Был ли Муций несчастлив из-за того, что перехватил вражеский огонь правой рукой и по собственной воле поплатился за свою ошибку? потому что он победил короля своей рукой, когда она была обожжена, хотя и не смог, когда в ней был меч? Был бы он счастливее, если бы грел руку на груди своей любовницы; был ли Фабриций несчастлив из-за того, что, когда государство могло пощадить его, он копал свою собственную землю? потому что он вел войну против богатства так же яростно, как против Пирра? потому что он ужинал у своего очага из тех самых кореньев и трав, которые он сам, хотя и был стариком и наслаждался триумфом, собрал, очищая свое поле от сорняков? Что тогда? был бы он счастливее, если бы наелся рыбы с далеких берегов и птиц, пойманных в чужих краях? если бы он пробудил оцепенение своего тошнотворного желудка моллюсками из верхнего и нижнего морей? если бы он навалил огромную кучу фруктов вокруг дичи первой головы, при поимке которой погибло много охотников? Был ли Рутилий несчастлив из-за того, что тем, кто осудил его, придется отстаивать свою правоту на протяжении всех веков? потому что он перенес потерю своей страны более спокойно, чем свое изгнание? потому что он был единственным человеком, который ни в чем не отказывал Сулле-диктатору, а когда его отозвали из ссылки, то он ушел еще дальше и изгнал себя еще больше. “Пусть те, ” сказал он, “ кого твое счастливое правление застало в Риме, увидят Форум, залитый кровью, и головы сенаторов над прудом Сервилия — местом, где были обнажены жертвы проскрипций Суллы, — банды убийц, свободно разгуливающих по городу, и многие тысячи римских граждан, убитых в одном месте, после, нет, благодаря обещанию пощады. Пусть те, кто не может отправиться в изгнание, увидят эти вещи ”. Что ж! счастлив ли Луций Сулла, потому что, когда он спускается на Форум. для него расчищают место ударами меча, потому что он позволяет показывать ему головы консулов и подсчитывает цену крови через квестора и государственную казну? И это, это был человек, прошедший Lex Cornelia! Давайте теперь обратимся к Регулусу: какой вред нанесла ему фортуна, когда сделала его примером добросовестности, примером выносливости? Они вонзаются в его кожу гвоздями: куда бы он ни прислонил свое усталое тело, оно опирается на рану; его глаза навеки открыты; чем больше его страдания, тем больше его слава. Знали бы вы, насколько он далек от сожаления о том, что оценил свою честь такой ценой? Залечите его раны и отправьте его снова в сенат; он даст тот же совет. Итак, вы считаете Мецената более счастливым человеком, который, будучи встревожен любовью и плача из-за ежедневных отказов своей злонамеренной жены, искал сна, слушая отдаленные звуки музыки? Хотя он одурманивает себя вином, развлекается шумом падающей воды и отвлекает свои беспокойные мысли тысячей удовольствий, все же Меценат будет спать на своих пуховых подушках не больше, чем Регулус на дыбе. И все же последнего утешает то, что он страдает ради чести, и он отводит взгляд от своих мучений к их причине, в то время как другой, пресыщенный удовольствиями и больной от чрезмерного наслаждения, больше страдает от причины своих страданий, чем от самих страданий. Порок не настолько полностью овладел человеческим родом, чтобы, если бы людям было позволено выбирать свою судьбу, не могло быть никаких сомнений в том, что больше предпочли бы быть Регулами, чем меценатами: или если бы нашелся кто-то, кто осмелился бы сказать, что предпочел бы родиться Меценатом, чем Регулом, этот человек, говорит он это или нет, предпочел бы быть Терентием (чем Цицероном).
Считаете ли вы, что Сократа плохо использовали, потому что он принял то зелье, которое государство назначило ему, как будто это было заклинание, делающее его бессмертным, и спорил о смерти до самой смерти? Было ли с ним жестоко обращались, потому что его кровь застыла и ток по венам постепенно прекратился, когда по ним пополз холод смерти? Насколько больше этому человеку можно позавидовать, чем тому, кому подают драгоценные камни, чей напиток существо, приученное ко всем порокам, евнух или что-то в этом роде, охлаждает снегом в золотой чаше? Такие люди, как эти, снова поднимают все, что они пьют, испытывая страдание и отвращение от вкуса собственной желчи, в то время как Сократ бодро и охотно выпивает свой яд. Что касается Катона, то сказано достаточно, и все люди должны согласиться, что высшего счастья достиг тот, кто был избран самой Природой как достойный бороться со всеми ее ужасами: “Вражда, - говорит она, - сильных мира сего тяжела, поэтому пусть ему сразу противостоят Помпей, Цезарь и Красс; тяжело, когда кандидат на государственные должности терпит поражение от своих подчиненных; поэтому пусть он потерпит поражение от Ватиния; тяжело участвовать в гражданских войнах, поэтому пусть он сражается с другими”. в любой части мира борются за правое дело с одинаковым упрямством и невезением: тяжело накладывать руки на себя, поэтому позвольте ему сделать это. Что я этим выиграю? Чтобы все люди знали, что все то, что я счел достойным Катона претерпеть, не является настоящим злом”.
IV.
Процветание приходит к толпе и к людям низкого склада ума, так же как и к великим; но только великим людям принадлежит привилегия нести под ярмом бедствия и ужасы земной жизни; тогда как быть всегда преуспевающим и пройти по жизни без приступов душевного расстройства - значит оставаться в неведении относительно половины природы. Вы великий человек, но откуда мне знать это, если судьба не дает вам возможности проявить свою добродетель? Вы вышли на арену Олимпийских игр, но никто другой этого не делал: у вас корона, но не победа: я поздравляю вас не как храбреца, а как человека, получившего должность консула или претора. Вы обрели достоинство. Я могу сказать то же самое о хорошем человеке, если тяжелые обстоятельства никогда не давали ему ни единой возможности проявить силу своего ума. Я думаю, ты несчастлив, потому что ты никогда не был несчастлив: ты прошел всю свою жизнь, не встретив противника: никто не узнает о твоих способностях, даже ты сам ”. Ибо человек не может познать себя без испытания; никто никогда не узнавал, что он может сделать, не подвергая себя испытанию; по этой причине многие по собственной воле подвергали себя несчастьям, которые больше не попадались им на пути, и искали возможности заставить свою добродетель, которая в противном случае была бы потеряна во тьме, воссиять перед миром. Великие люди, говорю я, часто радуются удачам так же, как храбрые солдаты радуются войнам. Помнится, я слышал, как Триумфус, который был гладиатором во времена правления Тиберия Цезаря, жаловался на нехватку призов. “Какое славное время, - сказал он, - прошло”. Доблесть жадна до опасностей и думает только о том, куда она стремится попасть, а не о том, что ей предстоит выстрадать, поскольку даже то, что ей предстоит выстрадать, является частью ее славы. Солдаты гордятся своими ранами, они радостно демонстрируют, как кровь течет по их нагрудникам. Хотя те, кто возвращается с поля боя невредимыми, возможно, поступали не менее храбро, но тем, кто возвращается раненым, восхищаются больше. Я говорю, что Бог благоволит тем, кому Он желает оказывать величайшие почести, всякий раз, когда Он предоставляет им возможность совершить какой-либо подвиг с духом и отвагой, то, что нелегко совершить: вы можете судить о пилоте в шторм, о солдате в битве. Откуда я могу знать, с каким великим духом вы могли бы переносить бедность, если бы вас переполняло богатство? Как я могу сказать, с какой стойкостью вы могли бы противостоять позору, поруганию и общественной ненависти, если вы стареете под звуки аплодисментов, если народная благосклонность не может быть отторгнута от вас и, кажется, приходит к вам благодаря естественной склонности человеческих умов? Откуда мне знать, насколько спокойно вы перенесли бы бездетность, если бы видели вокруг себя всех своих детей? Я слышал, что вы говорили, когда утешали других: тогда я должен был посмотреть, смогли бы вы утешить себя, смогли бы вы запретить себе горевать. Умоляю вас, не страшитесь тех вещей, которые бессмертные боги применяют к нашим умам, как шпоры: несчастье - это возможность для добродетели. Несчастными по праву можно назвать тех людей, которые одурманены избытком наслаждений, которых вялая удовлетворенность удерживает как бы в тихом море: что бы с ними ни случилось, это будет для них странным. Несчастья сильнее всего давят на тех, кто с ними не знаком: ярмо кажется тяжелым для нежной шеи. Новобранец бледнеет при мысли о ране: ветеран, который знает, что часто одерживал победы после потери крови, смело смотрит на собственную текущую кровь. Подобным же образом Бог ожесточает, проверяет и упражняет тех, кого Он испытывает и любит: тех, кого Он, по-видимому, балует и щадит, Он не допускает до встречи с грядущими несчастьями: ибо вы ошибаетесь, если полагаете, что кто-либо свободен от несчастий: тот, кто долго преуспевал, однажды получит свою долю; те, кто, по-видимому, был избавлен от них, только откладывали их. Почему Бог поражает лучших из людей плохим здоровьем, или печалью, или другими неприятностями? Потому что в армии самые опасные службы поручаются самым храбрым солдатам: генерал посылает свои отборные войска атаковать врага в полночь из засады, разведать маршрут его движения или выбить вражеские гарнизоны из их укрепленных пунктов. Никто из этих людей, начиная свой марш, не говорит: “Генерал обошелся со мной жестоко", но “Он хорошо обо мне судил”. Пусть те, кому предписано претерпеть то, что заставляет плакать слабых и трусливых, скажут также: “Бог счел нас достойными подданными, на которых можно испытать, сколько страданий способна вынести человеческая природа”. Избегайте роскоши, избегайте изнеженных удовольствий, которые размягчают умы людей и в которых, если только не происходит чего-то, напоминающего им об общей участи человечества, они лежат без сознания, как бы погруженные в непрерывное пьянство. Тот, кого застекленные окна всегда защищали от ветра, чьи ноги согревали постоянно возобновляющиеся возгорания, чья столовая нагревается горячим воздухом под полом и распространяется по стенам, не может встретить самый легкий ветерок без опасности. В то время как все излишества вредны, избыток комфорта вреднее всего; он воздействует на мозг; он вводит умы людей в тщетные фантазии; он распространяет густое облако над границами истины и лжи. Не лучше ли, имея рядом добродетель, терпеть постоянные несчастья, чем лопаться от бесконечного избытка хороших вещей? Это перегруженный желудок разрывается на части: смерть относится к голоданию более мягко. Боги обращаются с хорошими людьми по тому же правилу, что школьные учителя со своими учениками, которые требуют наибольшего труда от тех, на кого возлагают самые большие надежды. Неужели вы воображаете, что лакедемоняне, которые испытывают мужество своих детей публичной поркой, не любят их? Их собственные отцы призывают их мужественно переносить удары розги, а когда они будут истерзаны и полумертвы, попросите их пожертвовать своей израненной кожей, чтобы получить свежие раны. Почему же тогда мы должны удивляться, что Бог сурово испытывает благородных духов? Не может быть простого доказательства добродетели. Судьба хлещет и калечит нас: что ж, давайте потерпим это: это не жестокость, это борьба, в которую чем чаще мы вступаем, тем храбрее становимся. Самая сильная часть тела - это та, которая тренируется при наиболее частом использовании: мы должны вверить себя судьбе, чтобы она ожесточила нас против самой себя: постепенно она сделает нас равными себе. Знакомство с опасностью заставляет нас презирать ее. Так, тела моряков закаляются выносливостью моря, а руки земледельцев - работой; руки солдат становятся сильными для метания дротиков, ноги бегунов деятельны: та часть каждого человека, которую он тренирует, является самой сильной; так, благодаря выносливости ум становится способным презирать силу несчастий. Вы можете увидеть, какое действие может оказать на нас выносливость, если понаблюдаете, к чему приводит труд среди племен, которые обнажены и стали сильнее из-за нужды. Посмотрите на все народы, живущие за пределами Римской империи: я имею в виду германцев и все кочевые племена, которые воюют против нас вдоль Дуная. Они страдают от вечной зимы и унылого климата, бесплодная почва лишает их средств к существованию, они защищаются от дождя листьями или соломой, они пересекают замерзшие болота и охотятся на диких зверей в поисках пищи. Вы считаете их несчастными? Нет несчастья в том, что использование стало частью чьей-то натуры: постепенно люди находят удовольствие в том, чтобы делать то, к чему их сначала принудила необходимость. У них нет ни домов, ни мест отдыха, кроме тех, которые усталость назначает им на день; пищу, хотя и грубую, все же приходится добывать собственными руками; суровый климат ужасен, и их тела раздеты. То, что вы считаете трудностью, является образом жизни всех этих рас: как же тогда вы можете удивляться тому, что хороших людей поколебляют, чтобы они могли укрепиться? Ни одно дерево, на которое не часто дует ветер, не является твердым и крепким; ибо оно коченеет от самого действия тряски и надежнее пускает свои корни; те, что растут в защищенной долине, хрупки; и поэтому добрым людям выгодно и не внушает им страха то, что они должны много жить среди тревог и учиться терпеливо переносить то, что не является злом, за исключением того, кто переносит это плохо.
V.
Добавьте к этому, что для каждого выгодно, чтобы лучшие люди, так сказать, находились на действительной службе и совершали труды: у Бога та же цель, что и у мудреца, то есть доказать, что то, чего жаждет и боится стадо, само по себе не является ни хорошим, ни плохим. Если, однако, Он дарует их только хорошим людям, то будет очевидно, что это хорошие вещи, и плохие, если Он дарует их только плохим людям. Слепота была бы отвратительной, если бы никто не терял глаз, кроме тех, кто заслуживает того, чтобы их вырвали; поэтому пусть Аппий и Метелл будут обречены на темноту. Богатство - вещь нехорошая; поэтому пусть им владеет Элиус потворник, чтобы люди, освятившие деньги в храме, могли увидеть то же самое в публичном доме: ибо ни в коем случае Бог не может так эффективно дискредитировать объекты вожделения, как даруя их худшему из людей и отнимая их у лучшего ”. Но, - скажете вы, - несправедливо, что хороший человек должен быть ослаблен, или прикован к месту, или закован в цепи, в то время как плохие люди разгуливают на свободе с целой шкурой”. Что? разве это не несправедливо, что храбрые люди носят оружие, проводят ночь в лагерях и стоят на страже вдоль крепостного вала со все еще перевязанными ранами, в то время как в городе евнухи и профессиональные распутники живут себе в свое удовольствие? что? разве это не несправедливо, что девицы высочайшего происхождения должны быть разбужены ночью для совершения Божественной службы, в то время как падшие женщины наслаждаются самым крепким сном? Труд требует лучших людей: сенат часто проводит целый день в прениях, в то время как в то же самое время каждый негодяй либо развлекается на Марсовом поле, либо прячется в таверне, либо проводит время в каком-нибудь приятном обществе. То же самое происходит в этом великом содружестве (мира): хорошие люди трудятся, тратят и их тратят, и это тоже по их собственной воле; их не тащит за собой фортуна, но они следуют за ней и делают равные с ней шаги; если бы они знали как, они бы ее опередили. Я помню также, что слышал это вдохновенное высказывание самого храброго из людей, Деметрия. “О бессмертные Боги, ” сказал он, - единственная жалоба, которую я могу предъявить вам, это то, что вы не сообщили мне о своей воле раньше; ибо тогда я скорее вступил бы в то состояние жизни, к которому я сейчас призван. Ты хочешь забрать моих детей? Я вырастила их для тебя. Ты хочешь забрать какую-то часть моего тела? возьми это: в том, что я предлагаю тебе, нет ничего великого, я скоро покончу со всем этим. Ты хочешь сохранить мне жизнь? почему я должен колебаться, возвращать ли тебе то, что ты мне дал? все, что ты попросишь, ты получишь по моей доброй воле; нет, я предпочел бы дать это, чем быть вынужденным передать это тебе: какая тебе была нужда отнимать то, что ты сделал? вы могли бы получить это от меня, но даже в таком виде вы ничего не можете у меня взять, потому что вы не можете ограбить человека, если он не сопротивляется”.
Я ни к чему не принужден, я ничего не терплю против своей воли, и я не раб Божий, а его добровольный последователь, и тем более потому, что я знаю, что все предопределено и происходит в соответствии с законом, который пребывает вечно. Судьба направляет нас, и продолжительность дней каждого человека определяется в первый час его рождения: каждая причина зависит от какой-то более ранней причины: одна длинная цепь судеб решает все, общественное или частное. А потому все нужно терпеливо переносить, потому что события не встают у нас на пути, как мы себе представляем, а происходят по закономерному закону. Уже давно решено, чему вы должны радоваться и о чем вам следует плакать, и хотя жизни отдельных людей, по-видимому, отличаются друг от друга большим разнообразием деталей, все же общая сумма сводится к одному и тому же: мы скоро погибаем, и дары, которые мы получаем, скоро погибают. Почему же тогда мы должны сердиться? почему мы должны сокрушаться? мы готовы к своей участи: пусть природа поступает со своими телами, как ей заблагорассудится; давайте радоваться, что бы ни случилось, и твердо размышлять о том, что погибает не что-то наше собственное. В чем долг хорошего человека? Покориться судьбе: это великое утешение .- быть сметенным вместе со всей вселенной: какой бы закон ни был возложен на нас, что таким образом мы должны жить и таким образом мы должны умереть, он возложен и на богов: один неизменный поток несет вперед как людей, так и богов: сам создатель и правитель вселенной, хотя он и дал законы судьбам, все же руководствуется ими: он всегда повинуется, он только однажды приказал. “Но почему Бог был так несправедлив в Своем распределении судьбы, что назначил бедность, раны и безвременную смерть хорошим людям?” Рабочий не может изменять свои материалы: такова их природа. Некоторые качества невозможно отделить от некоторых других: они связаны друг с другом, неделимы. Тупые умы, склонные ко сну или к состоянию бодрствования, точь-в-точь подобному сну, состоят из вялых элементов: требуется более сильное вещество, чтобы сформировать человека, заслуживающего тщательного описания. Его курс не будет прямым; он должен подниматься и опускаться, его швыряет из стороны в сторону, и он должен вести свое судно по неспокойным водам; он должен прокладывать свой путь вопреки удаче: он встретит многое твердое, что он должен смягчить, многое грубое, что он должен сгладить. Огонь испытывает золото, несчастье испытывает храбрецов. Посмотрите, как высоко приходится взбираться добродетели: вы можете быть уверены, что у нее нет безопасного пути.

“Крут поначалу путь: кони, хоть и сильны,
Только что вернувшиеся с отдыха, едва могут ползти;
Средняя часть проходит через самое верхнее небо,
Откуда часто, как я вижу, земля и море,
Я содрогаюсь, ужасы трепещут в моей груди.
Тропинка заканчивается отвесным спуском с холма,
И нуждается в тщательном руководстве уздой,
Навсегда, когда я погружусь под воду,
Древняя Тефия трепещет в своих глубинах внизу
Чтобы я не бросился к ней сломя голову”.

Когда пылкий юноша услышал это, он сказал: “Я не нахожу недостатков в дороге: я поднимусь по ней, она стоит того, чтобы пройти через эти места, даже если один раз упадет”. Его отец не переставал пытаться напугать его храбрый дух ужасами: — 

“Тогда также, чтобы ты мог правильно придерживаться своего курса,
И не сворачивай ни влево, ни вправо,
Твой путь должен пройти прямо через упавшие рога Быка,
Сквозь свирепого Льва и лук Лучника.

После этого Фаэтон говорит: — 

“Запрягай колесницу, которую ты уступаешь мне,

Меня ободряют эти вещи, которыми ты думаешь напугать меня: я жажду стоять там, где дрожит само Солнце”. Пресмыкающиеся и трусы должны следовать безопасным путем; мужество любит высокий путь.
VI.
- И все же, почему Бог допускает, чтобы зло случалось с хорошими людьми? Он не допускает этого: он отнимает у них все зло, такое как преступления и скандальная порочность, дерзкие мысли, алчные замыслы, слепую похоть и алчность, жаждущую благ ближнего. Он защищает и спасает их. Требует ли кто-нибудь, кроме этого, чтобы Бог заботился и о багаже хороших людей? Да ведь они сами оставляют заботу об этом Богу: они презирают внешние принадлежности. Демокрит отвергал богатство, считая его бременем для добродетельного ума: что же тогда удивительного, если Бог допускает, чтобы с хорошим человеком случилось то, что хороший человек иногда предпочитает, чтобы случилось с ним самим? Хорошие люди, скажете вы, теряют своих детей: почему бы им и нет, если иногда они даже обрекают их на смерть? Их изгоняют: почему бы и нет, если иногда они покидают свою страну по собственной воле, чтобы никогда не возвращаться? Их убивают: почему бы и нет, если иногда они решают наложить на себя руки насилием? Почему они страдают от определенных страданий? это потому, что они могут учить других, как это делать. Они рождаются как образцы. Итак, представьте себе, что Бог говорит: “Ты, избравший праведность, на что ты можешь жаловаться мне? Я окружал других людей нереальными благами и обманывал их глупые умы, так сказать, долгой и вводящей в заблуждение мечтой: я украшал их золотом, серебром и слоновой костью, но внутри них нет ничего хорошего. Те люди, которых вы считаете счастливчиками, если бы вы могли видеть не их внешнюю видимость, а их скрытую жизнь, на самом деле несчастны, подлы и низменны, приукрашенные снаружи, как стены их домов: эта их удача не прочна и не подлинна: это всего лишь видимость, и притом тонкая. Поэтому до тех пор, пока они могут стоять прямо и выставлять себя напоказ по своему выбору, они сияют и навязываются человеку; когда происходит что-то, что потрясает и разоблачает их, мы видим, насколько глубокая и реальная гниль была скрыта за этим искусственным великолепием. Тебе я дал верные и долговечные блага, которые становятся больше и лучше по мере того, как ты переворачиваешь их и рассматриваешь со всех сторон: Я даровал тебе презирать опасность, презирать страсть. Вы не сияете внешне, все ваши хорошие качества обращены вовнутрь; точно так же мир пренебрегает тем, что лежит вне его, и радуется созерцанию самого себя. Я вложил все хорошее в твою собственную грудь: тебе повезло, что ты не нуждаешься ни в какой удаче. ‘И все же с тобой случается много печального, ужасного, с трудом переносимого’. Что ж, поскольку я не смог убрать их с вашего пути, я дал вашим умам силу бороться со всем этим: мужественно переносите их. Этим вы можете превзойти самого Бога; Он выше страдания от зла; вы выше этого. Презирай бедность; ни один человек не живет так бедно, как он родился; презирай боль; либо она прекратится, либо ты перестанешь; презирай смерть; она либо прикончит тебя, либо уведет куда-то еще; презирай удачу; Я не дал ей оружия, способного проникнуть в разум. Прежде всего, я позаботился о том, чтобы никто не держал вас в плену против вашей воли: перед вами открыт путь к спасению: если вы не решите сражаться, вы можете бежать. По этой причине из всех тех дел, которые я считал для вас важными, я не сделал для вас ничего легче, чем умереть. Я поставил жизнь человека как бы на склоне горы: она скоро соскользнет вниз. Делайте, но наблюдайте, и вы увидите, как короток и как готов путь, ведущий к свободе. Я не налагал таких долгих задержек на тех, кто покидает мир, как на тех, кто вступает в него: если бы это было не так, фортуна имела бы над вами широкую власть, если бы человек умирал так же медленно, как рождается. Пусть все время, пусть каждое место учит вас, как просто отречься от природы и вернуть ей ее дары: перед самим алтарем и во время торжественных обрядов жертвоприношения, пока молятся о жизни, научитесь умирать. Жирные быки падают замертво с крошечной раной; удар человеческой руки сваливает с ног животных огромной силы: швы на шее рассекаются тонким лезвием, и когда сустав, соединяющий голову и шею, перерезан, вся эта огромная масса падает. Дыхание жизни не таится глубоко и не может быть выпущено только сталью - жизненно важные органы не нужно искать повсюду, вонзая в них меч по самую рукоять: смерть лежит у поверхности. Я не назначал какого-то определенного места для этих ударов — тело может быть пронзено везде, где вам заблагорассудится. Тот самый акт, который называется умиранием, при котором дыхание жизни покидает тело, слишком короток, чтобы вы могли оценить его быстроту: то ли сучок сдавливает трахею, то ли вода останавливает ваше дыхание, то ли вы падаете головой вниз с высоты и погибаете на твердой земле внизу, то ли полный рот огня останавливает ваше дыхание — что бы это ни было, оно действует быстро. Разве тебе не стыдно тратить так много времени на то, чтобы ужаснуться тому, что можно сделать за такое короткое время?”
Латинские тексты

Руины Domus Transitoria, дворца Нерона на Палатинском холме, уничтоженного Великим пожаром в Риме в 64 году нашей эры. С 54 по 62 год Сенека был советником Нерона вместе с префектом претории Секстом Афранием Бурром. Говорили, что влияние Сенеки было особенно сильно в первые годы его жизни.
СПИСОК ЛАТИНСКИХ ТЕКСТОВ

В этом разделе электронной книги читатели могут ознакомиться с оригинальными латинскими текстами произведений Сенеки. Возможно, вы захотите добавить эту страницу в закладки для дальнейшего использования.
Содержание
Трагедии
БЕЗУМИЕ ГЕРКУЛЕСА — Геркулес Фуренс
ТРОЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ — Троады
ФИНИКИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ — Фениссы
ФЕДРА
ТИЕСТЕС
ГЕРКУЛЕС НА ЭТЕ — Hercules Oetaeus
АГАМЕМНОН
ЭДИП
МЕДЕЯ
ОКТАВИЯ
Послания
МАРСИИ В УТЕШЕНИЕ — Ad Marciam, De consolatione
МОЕЙ МАТЕРИ ГЕЛЬВИИ, В УТЕШЕНИЕ — Ad Helviam matrem, De consolatione
К ПОЛИБИЮ, ОБ УТЕШЕНИИ — De Consolatione ad Polybium
НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛАНИЯ — Epistulae morales ad Lucilium
Сочинения
О ГНЕВЕ — Де Ира
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ — De Brevitate Vitæ
ПРЕВРАЩЕНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО КЛАВДИЯ В ТЫКВУ — Апоколоцинтоз диви Клавдия
О СТОЙКОСТИ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА — De Constantia Sapientis
О ПОМИЛОВАНИИ — De Clementia
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ — De Vita Beata
НА ДОСУГЕ — De Otio
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ — Naturales quaestiones
О ЛЬГОТАХ — De Beneficiis
О СПОКОЙСТВИИ УМА — De Tranquillitate Animi
О ПРОВИДЕНСЕ — De Providentia
Трагедии
БЕЗУМИЕ ГЕРКУЛЕСА — Геркулес Фуренс
IunoSoror Tonantis (hoc enim solum mihinomen relictum est) semper alienum Iovemac templa summi vidua deserui aetherislocumque caelo pulsa paelicibus dedi;5  tellus colenda est: paelices caelum tenent,hinc Arctos alta parte glacialis polisublime classes sidus Argolicas agit;hinc, qua tepenti vere labatur dies,Tyriae per undas vector Europae nitet;10  illinc timendum ratibus ac ponto gregem passim vagantes exerunt Atlantides.ferro minax hinc terret Orion deossuasque Perseus aureus stellas habet;hinc clara gemini signa Tyndaridae micant15  quibusque natis mobilis tellus stetit. nec ipse tantum Bacchus aut Bacchi parensadiere superos: ne qua pars probro vacet,mundus puellae serta Gnosiacae gerit,sed vetera sero querimur ... ... una me dira ac fera 20    Thebana tellus nuribus a! sparsa impiis quotiens novercam fecit! escendat licetmeumque victrix teneat Alcmene locum,pariterque natus astra promissa occupet,in cuius ortus mundus impendit diem25  tardusque Eoo Phoebus effulsit mari retinere mersum iussus Oceano iubar.non sic abibunt odia; vivaces agetviolentus iras animus et saevus doloraeterna bella pace sublata geret.30  Quae bella? quicquid horridum tellus creat inimica, quicquid pontus aut aer tulitterribile dirum pestilens atrox ferum,fractum atque domitum est. superat et crescit malisiraque nostra fruitur; in laudes suas35  mea vertit odia: dum nimis saeva impero, patrem probavi, gloriae feci locum,qua Sol reducens quaque deponens diembinos propinqua tinguit Aethiopas face,indomita virtus colitur et toto deus40  narratur orbe. monstra iam desunt mihi minorque labor est Herculi iussa exequi,quam mihi iubere: laetus imperia excipit,quae fera tyranni iura violenta queantnocere iuveni? nempe pro telis gerit45  quae timuit et quae fudit: armatus venit leone et hydra, nec satis terrae patent:effregit ecce limen inferni Ioviset opima victi regis ad superos refert,parum est reverti, foedus umbrarum perit: 50    vidi ipsa, vidi nocte discussa inferum et Dite domito spolia iactantem patrifraterna, cur non Tinctum et oppressum trahitipsum catenis paria sortitum IoviEreboque capto potitur et retegit Styga?55  patefacta ab imis manibus retro via est et sacra dirae mortis in aperto iacent.at ille, rupto carcere umbrarum ferox,de me triumphat et superbifica manuatrum per urbes ducit Argolicas canem.60  viso labantem Cerbero vidi diem pavidumque Solem; me quoque invasit tremor,et terna monstri colla devicti intuenstimui imperasse. levia sed nimium queror;caelo timendum est, regna ne summa occupet65  qui vicit ima: sceptra praeripiet patri. nec in astra lenta veniet ut Bacchus via:iter ruina quaeret et vacuo voletregnare mundo, robore experto tumet,et posse caelum viribus vinci suis70  didicit ferendo; subdidit mundo caput nec flexit umeros molis immensae labormeliusque collo sedit Herculeo polus.immota cervix sidera et caelum tulitet me prementem: quaerit ad superos viam.75  Perge ira, perge et magna meditantem opprime, congredere, manibus ipsa dilacera tuis:quid tanta mandas odia? discedant ferae,ipse imperando fessus Eurystheus vacet.Titanas ausos rumpere imperium Iovis 80    emitte, Siculi verticis laxa specum, tellus gigante Doris excusso tremenssupposita monstri colla terrifici levet — sublimis alias Luna concipiat ferassed vicit ista. quaeris Alcidae parem?85  nemo est nisi ipse: bella iam secum gerat. adsint ab imo Tartari fundo excitaeEumenides, ignem flammeae spargant comae,viperea saevae verbera incutiant manus,i nunc, superbe, caelitum sedes pete,90  humana temne. iam Styga et manes ferox fugisse credis? hic tibi ostendam inferos,revocabo in alta conditam caligine,ultra nocentum exilia, discordem deamquam munit ingens montis oppositi specus;95  educam et imo Ditis e regno extraham quicquid relictum est: veniet invisum Scelussuumque lambens sanguinem Impietas feroxErrorque et in se semper armatus Furor — hoc hoc ministro noster utatur dolor.100  Incipite, famulae Ditis, ardentem citae concutite pinum et agmen horrendum anguibusMegaera ducat atque luctifica manuvastam rogo flagrante corripiat trabem,hoc agite, poenas petite vitiatae Stygis.105  concutite pectus, acrior mentem excoquat quam qui caminis ignis Aetnaeis furit:ut possit animo captus Alcides agi,magno furore percitus, vobis priusinsaniendum est. Iuno, cur nondum furis? 110    me me, sorores, mente deiectam mea versate primam, facere si quicquam apparodignum noverca; vota mutentur mea:natos reversus videat incolumes precormanuque fortis redeat, inveni diem,115  invisa quo nos Herculis virtus iuvet. me vicit: et se vincat et cupiat moriab inferis reversus, hic prosit mihiIove esse genitum, stabo at, ut certo exeantemissa nervo tela, librabo manu,120  regam furentis arma, pugnanti Herculi tandem favebo — scelere perfecto licetadmittat illas genitor in caelum manus.Movenda iam sunt bella: clarescit diesortuque Titan lucidus croceo subit. 
Chorus125  Iam rara micant sidera prono languida mundo; nox victa vagoscontrahit ignes luce renata,cogit nitidum Phosphoros agmen:signum celsi glaciale poli130  septem stellis Arcados ursae lucem verso temone vocat.Iam caeruleis evectus equisTitan summa prospicit Oeta; iam Cadmeis incluta Bacchis135  aspersa die dumeta rubent Phoebique fugit reditura soror.labor exoritur durus et omnisagitat curas aperitque domos.Pastor gelida cana pruina140  grege dimisso pabula carpit; ludit prato liber apertonondum rupta fronte iuvencus,vacuae reparant ubera matres;errat cursu levis incerto145  molli petulans haedus in herba. Pendet summo stridula ramopinnasque novo tradere soligestit querulos inter nidosThracia paelex,150  turbaque circa confusa sonat murmure mixto testata diem.Carbasa ventis credit dubiusnavita vitae,laxos aura complente sinus,155  hic exesis pendens scopulis aut deceptos instruit hamosaut suspensus spectat pressapraemia dextra:sentit tremulum linea piscem.160  Haec, innocuae quibus est vitaetranquilla quieset laeta suo parvoque domus;spes immanisurbibus errant trepidique metus. Ille superbos aditus regum165  duraeque fores expers somni colit, hic nullo fine beatascomponit opes gazis inhianset congesto pauper in auro.Illum populi favor attonitum170  fluctuque magis mobile vulgus aura tumidum tollit inani;hic clamosi rabiosa foriiurgia vendensimprobus iras et. местонахождение вербы.175  Novit paucos secura quies, qui velocis memores aevitempora numquam reditura tenent,dum fata sinunt, vivite laeti:properat cursu vita citatovolucrique die 180  rota praecipitis vertitur anni; durae peragunt pensa sororesnec sua retro fila revolvunt.At gens hominum fertur rapidisobvia fatis incerta sui:185  Stygias ultro quaerimus undas. nimium, Alcide, pectore fortiproperas maestos visere manes:certo veniunt tempore Parcae,nulli iusso cessare licet,190  nulli scriptum proferre diem: recipit populos urna citatos.Alium multis gloria terristradat et omnes fama per urbes garrula laudet195  caeloque parem tollat et astris; alius curru sublimis eat:me mea telluslare secreto tutoque tegat. venit ad pigros cana senectus,humilique loco sed certa sedet200  sordida parvae fortuna domus: alte virtus animosa cadit. — Sed maesta venit crine solutoMegara parvum comitata gregem,tardusque senio graditur Alcidae parens. 
Amphitryon Megara Lycus205  O magne Olympi rector et mundi arbiter, iam statue tandem gravibus aerumnis modumfinemque cladi. nulla lux umquam mihisecura fulsit: finis alterius maligradus est futuri, protinus reduci novus210  paratur hostis; antequam laetam domum contingat, aliud iussus ad bellum meat;nec ulla requies tempus aut ullum vacat,nisi dum iubetur. sequitur a primo statiminfesta Iuno: numquid immunis fuit215  infantis aetas? monstra superavit prius quam nosse posset, gemina cristati caputangues ferebant ora, quos contra obviusreptabat infans igneos serpentiumoculos remisso lumine ac placido intuens; 220    artos serenis vultibus nodos tulit, et tumida tenera guttura elidens manuprolusit hydrae. Maenali pernix fera,multo decorum praeferens auro caput,deprensa cursu; maximus Nemeae timor225  pressus lacertis gemuit Herculeis leo. quid stabula memorem dira Bistonii gregissuisque regem pabulum armentis datum,solitumque densis hispidum Erymanthi iugisArcadia quatere nemora Maenalium suem,230  taurumque centum non levem populis metum? inter remotos gentis Hesperiae gregespastor triformis litoris Tartesiiperemptus, acta est praeda ab occasu ultimo;notum Cithaeron pavit Oceano pecus.235  penetrare iussus solis aestivi plagas et adusta medius regna quae torret diesutrimque montes solvit ac rupto obicelatam ruenti fecit Oceano viam.post haec adortus nemoris opulenti domos240  aurifera vigilis spolia serpentis tulit; quid? saeva Lernae monstra, numerosum malum,non igne demum vicit et docuit mori,solitasque pinnis condere obductis diempetit ab ipsis nubibus Stymphalidas ?245  non vicit illum caelibis semper tori regina gentis vidua Thermodontiae,nec ad omne clarum facinus audaces manusstabuli fugavit turpis Augei labor. Quid ista prosunt? orbe defenso caret,250  sensere terrae pacis auctorem suae abesse tristes: prosperum ac felix scelusvirtus vocatur; sontibus parent boni.ius est in armis, opprimit leges timor,ante ora vidi nostra truculenta manu255  gnatos paterni cadere regni vindices ipsumque, Cadini nobilis stirpem ultimam,occidere, vidi regium capitis decuscum capite raptum, quis satis Thebas fleat?ferax deorum terra, quem dominum tremis?260  e cuius arvis eque fecundo sinu stricto iuventus orta cum ferro stetitcuiusque muros natus Amphion Iovestruxit canoro saxa modulatu trahens,in cuius urbem non semel divum parens265  caelo relicto venit, haec quae caelites recepit et quae fecit et (fas sit loqui)fortasse faciet, sordido premitur iugo.Cadmca относится к роду Ophionium,quo reccidistis? tremitis ignavum exulem,270  suis carentem finibus, nostris gravem. qui scelera terra quique persequitur mariac saeva iusta sceptra confringit manununc servit absens fertque quae fieri vetat,tenetque Thebas exul Herculeas Lycus,275  sed non tenebit, aderit et poenas petet subitusque ad astra emerget; inveniet viam aut faciet, adsis sospes et remees precortandemque venias victor ad victam domum. 
Meg.Emerge, coniunx, atque dispulsas manu280  abrumpe tenebras; nulla si retro via iterque clusum est, orbe diducto rediet quicquid atra nocte possessum latetemitte tecum, dirutis qualis iugispraeceps citato flumini quaerens iter285  quondam stetisti, scissa cum vasto impetu patuere Tempe; pectore impulsus tuohuc mons et illuc cessit et rupto aggerenova cucurrit Thessalus torrens via:talis, parentes liberos patriam petens,290  erumpe rerum terminos tecum efferens, et quicquid avida tot per annorum gradusabscondit aetas redde et oblitos suilucisque pavidos ante te populos age.indigna te sunt spolia, si tantum refers295  quantum imperatum est. magna sed nimium loquor ignara nostrae sortis, unde illum mihiquo te tuamque dexteram amplectar diemreditusque lentos nec mei memores querar?tibi, o deorum ductor, indomiti ferent300  centena tauri colla; tibi, frugum potens, secreta reddam sacra: tibi muta fidelongas Eleusin tacita iactabit faces,tum restitutas fratribus rebor meisanimas et ipsum regna moderantem sua305  florere patrem, si qua te maior tenet clausum potestas, sequimur: aut omnes tuo defende reditu sospes aut omnes trahe.trahes nec ullus eriget fractos deus.
Amph.O socia nostri sanguinis, casta fide310  servans torum natosque magnanimi Herculis, meliora mente concipe atque animum excita.aderit profecto, qualis ex omni soletlabore, maior.
Meg.Quod nimis miseri volunthoc facile credunt,
Амф.Immo quod metuunt nimis315  numquam moveri posse nec tolli putant: prona est timori semper in peius fides.
Meg.Demersus ac defossus et toto insuperoppressus orbe quam viam ad superos habet?
Amph.Quam tunc habebat, cum per arentem plagam320  et fiuctuantes more turbati maris adit harenas bisque discedens fretumet bis recurrens, cumque deserta ratedeprensus haesit Syrtium brevibus vadiset puppe fixa maria superavit pedes.
Meg.325  Iniqua raro maximis virtutibus fortuna parcit; nemo se tuto diupericulis offerre tam crebris potest:quem saepe transit casus, aliquando invenit.Sed ecce saevus ac minas vultu gerens330  et qualis animo est, talis incessu venit aliena dextra sceptra concutiens Lycus.
Lyc.Vrbis regens opulenta Thebanae locaet omne quicquid uberi cingit soloobliqua Phocis, quicquid Ismenos rigat,335  quicquid Cithaeron vertice excelso videt, et bina findens Isthmos exilis freta non vetera patriae iura possideo domusignavus heres; nobiles non sunt mihiavi nec altis inclitum titulis genus.340  sed clara virtus: qui genus iactat suum. aliena laudat, rapta sed trepida manusceptra obtinentur; omnis in ferro est salus:quod civibus tenere te invitis scias.strictus tuetur ensis, alieno in loco345  haut stabile regnum est; una sed nostras potest fundare vires iuncta regali facethalamisque Megara: ducet e genere inclitonovitas colorem nostra, non equidem reorfore ut recuset ac meos spernat toros;350  quod si impotenti pertinax animo abnuet, stat tollere omnem penitus Herculeam domum.invidia factum ac sermo popularis premet?ars prima regni est posse ... invidiam pati.temptemus igitur, fors dedit nobis locum.355  namque ipsa, tristi vestis obtentu caput velata, iuxta praesides adstat deoslaterique adhaeret verus Alcidae sator.
Meg.Quidnam iste, nostri generis exitium ac lues,novi parat? quid temptat?
Lyc.O clarum trahens360  a stirpe nomen regia, facilis mea parumper aure verba patienti excipe.si aeterna semper odia mortales gerantnec coeptus umquam cedat ex animis furor,sed arma felix teneat infelix paret,365  nihil relinquent bella; tum vastis ager  squalebit arvis, subdita tectis facealtus sepultas obruet gentes cinis.pacem reduci velle victori expedit,victo necesse est. particeps regno veni;370  sociemur animis, pignus hoc fidei cape: continge dextram, quid truci vultu siles?
Meg.Egone ut parentis sanguine aspersam manumfratrumque gemina caede contingam? priusextinguet ortus, referet occasus diem,375  pax ante fida nivibus et flammis erit et Scylla Siculum iunget Ausonio latus,priusque multo vicibus alternis fugaxEuripus unda stabit Euboica piger.patrem abstulisti, regna, germanos, larem380  patrium — quid ultra est? una res superest mihi fratre ac parente carior, regno ac lare:odium tui, quod esse cum populo mihicommune doleo: pars quota ex illo mea est?dominare tumidus, spiritus altos gere:385  sequitur superbos ultor a tergo deus. Thebana novi regna: quid matres loquarpassas et ausas scelera? quid geminum nefasmixtumque nomen coniugis nati patris?quid bina fratrum castra? quid totidem rogos?390  riget superba Tantalis luctu parens maestusque Phrygio manat in Sipylo lapis.quin ipse torvum subrigens crista caputIllyrica Cadmus regna permensus fugalongas reliquit corporis tracti notas.395  haec te manent exempla: dominare ut libet, dum solita regni fata te nostri vocent
Lyc.Agedum efferatas rabida voces amoveet disce regum imperia ab Alcide patiego rapta quamvis sceptra victrici geram400  dextra regamque cuncta sine legum metu quas arma vincunt, pauca pro causa loquarnostra, cruento cecidit in bello pater?cecidere fratres? arma non servant modum;nec temperari facile nec reprimi potest405  stricti ensis ira, bella delectat cruor. sed ille regno pro suo, nos improbacupidine acti? quaeritur belli exitus,non causa, sed nunc pereat omnis memoria:cum victor arma posuit, et victum decet410  deponere odia. non ut inflexo genu regnantem adores petimus: hoc ipsum placetanimo ruinas quod capis magno tuas;es rege coniunx digna: sociemus toros.
Meg.Gelidus per artus vadit exanguis tremor.415  quod facinus aures pepulit? haut equidem horrui, cum pace rupta bellicus muros fragorcircumsonaret, pertuli intrepide omnia:thalamos tremesco; capta nunc videor mihi.gravent catenae corpus et longa fame420  mors protrahatur lenta: non vincet fidem vis ulla nostram; moriar, Alcide, tua.
Lyc.Animosne mersus inferis coniunx facit?
Meg.Inferna tetigit, posset ut supera assequi.
Lyc.Telluris illum pondus immensae premit.
Мэг.425  Nullo premetur onere, qui caelum tulit.
Lyc.Логично.
Мэг.Cogi qui potest nescit mori.
Lyc.Effare potius, quod novis thalamis paremRegale munus.
Мэг.Aut tuam mortem aut meam.
Лик.Морьер деменс,
Meg.Coniugi occurram meo.
 
Lyc.430  Sceptrone nostro famulus est potior tibi?
Meg.Quot iste famulus tradidit reges neci.
Lyc.Cur ergo regi servit et patitur iugum?
Meg.Imperia dura tolle: quid virtus erit?
Lyc.Obici feris monstrisque virtutem putas?
Meg.435  Virtutis est domare quae cuncti pavent.
Lyc.Tenebrae loquentem magna Tartareae premunt.
Meg.Non est ad astra mollis e terris via.
Lyc.Quo patre genitus caelitum sperat domos? i
Amph.Miseranda coniunx Herculis magni, sile:440  partes meae sunt reddere Alcidae patrem genusque verum, post tot ingentis virimemoranda facta postque pacatum manuquodcumque Titan ortus et labens videt,post monstra tot perdomita, post Phlegram impio445  sparsam cruore postque defensos deos nondum liquet de patre? mentimur Iovem:Iunonis odio crede.
Lyc.Quid violas Iovem?mortale caelo non potest iungi genus.
Амф.Communis ista pluribus causa est deis.
Lyc.450  Famuline fuerant ante quam fierent dei?
Amph.Pastor Pheraeos Delius pavit greges.
Lyc.Sed non per omnes exul erravit plagas.
Amph.Quem profuga terra mater errante edidit?
Lyc.Num monstra saeva Phoebus aut timuit feras?
Амф.455  Primus sagittas imbuit Phoebi draco.
Lyc.Quam gravia parvus tulerit ignoras mala?
Amph.E matris utero fulmine eiectus puermox fulminanti proximus patri stetit.quid? qui gubernat astra, qui nubes quatit,460  non latuit infans rupis Idaeae specu?  sollicita tanti pretia natales habentsemperque magno constitit nasci deum.
Lyc.Quemcumque miserum videris, hominem scias.
Amph.Quemcumque fortem videris, miserum neges.
Lyc.465  Fortem vocemus cuius ex umeris leo, donum puellae factus, et clava exciditfulsitque pictum veste Sidonia latus?fortem vocemus cuius horrentes comaemaduere nardo, laude qui notas manus470  ad non virilem tympani movit sonum, mitra ferocem barbara frontem premens?
Амф.Non erubescit Bacchus effusos tenersparsisse crines nec manu molli levemvibrare thyrsum, cum parum forti gradu475  auro decorum syrma barbaricum trahit: post multa virtus opera laxari solet.
Lyc.Hoc Euryti fatetur eversi domuspecorumque ritu virginum oppressi greges:hoc nulla Iuno, nullus Eurystheus iubet:480  ipsius haec sunt opera.
Амф.Non nosti omnia: ipsius opus est caestibus fractus suisEryx et Eryci iunctus Antaeus Libys,et qui hospitali caede manantes focibibere iustum sanguinem Busiridis;485  ipsius opus est vulneri et ferro iuvius mortem coactus integer Cycnus patinec unus una Geryon victus manu.eris inter istos — qui tamen nullo stuprolaesere thalamos,
Lyc.Quod Iovi hoc regi licet:490  Iovi dedisti coniugem, regi dabis; et te magistro non novum hoc discet nurus, etiam viro probante meliorem sequi.sin copulari pertinax taedis negat,vel ex coacta nobilem partum feram.
Meg.495  Vmbrae Creontis et penates Labdaci et nuptiales impii Oedipodae faces,nunc solita nostro fata coniugio date.nunc, nunc, cruentae regis Aegypti nurus,adeste multo sanguine infectae manus.500  dest una numero Danais: explebo nefas.
Lyc.Coniugia quoniam pervicax nostra abnuisregemque terres, sceptra quid possint scies.complectere aras: nullus eripiet deuste mihi, nec orbe si remolito queat505  ad supera victor numina Alcides vehi. congerite silvas: templa supplicibus suisiniecta fiagrent, coniugem et totum gregemconsumat unus igne subiecto rogus.
Амф.Hoc munus a te genitor Alcidae peto,510  rogare quod me deceat, ut primus cadam.
Lyc.Qui morte cunctos luere supplicium iubetnescit tyrannus esse: diversa inroga;miserum veta perire, felicem iube.ego, dum cremandis trabibus accrescit rogus,515  sacro regentem maria votivo colam.
Амф.Pro numinum vis summa, pro caelestiumrector parensque, cuius excussis tremunthumana telis, impiam regis fericompesce dextram! quid deos frustra precor?520  ubicumque es, audi, nate. cur subito labant agitata motu templa? cur mugit solum?infernus imo sonuit e fundo fragoraudimur! est est sonitus Herculei gradus.
 
ChorusO Fortuna viris invida fortibus,525  quam non aequa bonis praemia dividis. Eurystheus facili regnet in otio:Alcmena genitus bella per omniamonstris exagitet caeliferam manum:serpentis resecet colla feracia,530  deceptis referat mala sororibus, cum somno dederit pervigiles genu*pomis divitibus praepositus draco.Intravit Scythiae multivagas domoset gentes patriis sedibus hospites,535  calcavitque freti terga rigentia et mutis tacitum litoribus mare.illic dura carent aequora fluctibus,et qua plena rates carbasa tenderent,intonsis teritur semita Sarmatis,540  stat pontus, vicibus mobilis annuis, navem nunc facilis nunc equitem pati.illic quae viduis gentibus imperat,aurato religans ilia balteo,detraxit ^ spolium nobile corpori545  et peltam et nivei vincula pectoris. victorem posito suspiciens genu.Qua spe praecipites actus ad inferos,audax ire vias inremeabiles,vidisti Siculae regna Proserpinae?550  illic nulla noto nulla favonio consurgunt tumidis fluctibus aequora:non illic geminum Tyndaridae genussuccurrunt timidis sidera navibus:stat pigro pelagus gurgite languidum, 555    et cum Mors avidis pallida dentibus gentes innumeras manibus intulit,uno tot populi remige transeunt.Evincas utinam iura ferae StygisParcarumque colos non revocabiles.560  hic qui rex populis pluribus imperat, bello cum peteres Nestoream Pylon,tecum conseruit pestiferas manustelum tergemina cuspide praeferens:effugit tenui vulnere saucius565  et mortis dominus pertimuit mori. fatum rumpe manu, tristibus inferisprospectus pateat lucis et inviuslimes det faciles ad superos vias.Immites potuit flectere cantibus570  umbrarum dominos et prece supplici Orpheus, Eurydicen dum repetit suam.quae silvas et aves saxaque traxeratars, quae praebuerat fluminibus moras,ad cuius sonitum constiterant ferae,575  mulcet non solitis vocibus inferos et surdis resonat clarius in locis,deflent Eurydicen Threiciae nurus,deflent et lacrimis difficiles dei,et qui fronte nimis crimina tetrica580  quaerunt ac veteres excutiunt reos flentes Eurydicen iuridici sedent,tandem mortis ait ‘vincimur’ arbiter,‘evade ad superos, lege tamen data:tu post terga tui perge viri comes,585  tu non ante tuam respice coniugem,  quam cum clara deos obtulerit diesSpartam que aderit ianua Taenari.’odit verus amor nec patitur moras:munus dum properat cernere, perdidit.590  Quae vinci potuit regia carmine. haec vinci poterit regia viribus.
HerculesO lucis almae rector et caeli decus,qui alterna curru spatia flammifero ambiensinlustre latis exeris terris caput,595  da, Phoebe, veniam, si quid inlicitum tui videre vultus: iussus in lucem extuliarcana mundi, tuque, caelestum arbiterparensque, visus fulmine opposito tege;et tu, secundo maria qui sceptro regis,600  imas pete undas, quisquis ex alto aspicit terrena, facie pollui metuens nova, aciem reflectat oraque in caelum erigatportenta fugiens: hoc nefas cernant duo,qui advexit et quae iussit, in poenas meas605  atque in labores non satis terrae patent Iunonis odio: vidi inaccessa omnibus,ignota Phoebo quaeque deterior polusobscura diro spatia concessit Iovi;et, si placerent tertiae sortis loca,610  regnare potui: noctis aeternae chaos et nocte quiddam gravius et tristes deoset fata vidi, morte contempta redi.quid restat aliud? vidi et ostendi inferos.da si quid ultra est, iam diu pateris manus615  cessare nostras, Iuno; quae vinci iubes? Sed templa quare miles infestus tenetlimenque, sacrum terror armorum obsidet?
 
Amphitryon Hercules TheseusVtrumne visus vota decipiunt meos.an ille domitor orbis et Graium decus620  tristi silentem nubilo liquit domum? estne ille natus? мембрана летиции ступент.о нейт. certa at sera Thebarum salus,teneone in auras editum an vana fruordeceptus umbra? настраивать эс? agnosco toros625  umerosque et alto nobilem trunco manum.
Herc.Vnde iste, genitor, squalor et lugubribusamicta coniunx? unde tam foedo obsitipaedore nati? quae domum clades gravat?
Amph.Socer est peremptus, regna possedit Lycus,630  natos parentem coniugem leto petit.
Herc.Неблагодарный теллус, немо и Геркулес домусауксилия венит? vidit hoc tantum nefasdefensus orbis? cur diem questu tero?mactetur hostia, hanc ferat virtus notam635  fiatque summus hostis Alcidae Lycus. ad hauriendum sanguinem inimicum feror:Theseu, resiste, ne qua vis subita ingruat.me bella poscunt, differ amplexus, parens,coniunxque differ, nuntiet Diti Lycusme iam redisse.
Thes.640  Flebilem ex oculis fuga, regina, vultum, tuque nato sospitelacrimas cadentes reprime: si novi Herculem,Lycus Creonti debitas poenas dabit,lentum est dabit: dat; hoc quoque est lentum: dedit.
 
Amph.645  Votum secundet qui potest nostrum deus rebusque lassis adsit. O magni comesmagnanime nati. pande virtutum ordinem,quam longa maestos ducat ad manes via,ut vincla tulerit dura Tartareus canis.
Фес.650  Memorare cogis acta securae quoque horrenda menti. vix adhuc certa est fidesvitalis aurae, torpet acies luminumhebetesque visus vix diem insuetum ferunt.
Amph.Pervince, Theseu, quicquid alto in pectore655  remanet pavoris neve te fructu optimo frauda laborum: quae fuit durum pati,meminisse dulce est fare casus horridos.
Фес.Fas omne mundi teque dominantem precorregno capaci teque quam amotam inrita660  quaesivit Enna mater, ut iura abdita et operta terris liceat impune eloqui.Spartana tellus nobile attollit iugum,densis ubi aequor Taenarus silvis premit;hic ora solvit Ditis invisi domus665  hiatque rupes alta et immenso specu ingens vorago faucibus vastis patetlatumque pandit omnibus populis iter.non caeca tenebris incipit. primo via;tenuis relictae lucis a tergo nitor670  fulgorque dubius solis afflicti cadit et ludit aciem:- nocte sic mixta soletpraebere lumen primus aut serus dies.hinc ampla vacuis spatia laxantur locis,in quae omne mersum penetrat humanum genus.675  nec ire labor est; ipsa deducit via: ut saepe puppes aestus invitas rapit, sic pronus aer urguet atque avidum chaos,gradumque retro flectere haut umquam sinuntumbrae tenaces. intus immensi sinus680  placido quieta labitur Lethe vado demitque curas, neve remeandi ampliuspateat facultas, flexibus multis graveminvolvit amnem: qualis incertis vagusMaeander undis ludit et cedit sibi685  instatque dubius litus an fontem petat. palus inertis foeda Cocyti iacet;hic vultur, illic luctifer bubo gemitomenque triste resonat infaustae strigis.horrent opaca fronde nigrantes comae,690  taxo imminente quam tenet segnis Sopor, Famesque maesta tabido rictu iacetPudorque serus conscios vultus tegit.Metus Pavorque + Funus et frendens Doloraterque Luctus sequitur et Morbus tremens695  et cincta ferro Bella; in extremo abdita iners Senectus adiuvat baculo gradum.
Amph.Estne aliqua tellus Cereris aut Bacchi ferax?
Фес.Non prata viridi laeta facie germinantnec adulta leni fluctuat Zephyro seges;700  non ulla ramos silva pomiferos habet: sterilis profundi vastitas squalet soliet foeda tellus torpet aeterno situ.rerumque maestus finis et mundi ultimaimmotus aer haeret et pigro sedet705  nox atra mundo: cuncta maerore horrida  ipsaque morte peior est mortis locus.
Amph.Quid ille opaca qui regit sceptro loca,qua sede positus temperat populos leves?
Фес.Est in recessu Tartari obscuro locus,710  quem gravibus umbris spissa caligo alligat. a fonte discors manat hinc uno latex,alter quieto similis (hunc iurant dei)tacente sacram devehens fluvio Styga;at hic tumultu rapitur ingenti ferox715  et saxa fluctu volvit Acheron invius renavigari. cingitur duplici vado* adversa Ditis regia, atque ingens domusumbrante luco tegitur, hic vasto specupendent tyranni limina, hoc umbris iter,720  haec porta regni, campus hanc circa iacet, in quo superbo digerit vultu sedensanimas recentes dira maiestas dei.frons torva, fratrum quae tamen speciem geratgentisque tantae, vultus est illi Iovis,725  sed fulminantis: magna pars regni trucis est ipse dominus, cuius aspectus timet‘ quicquid timetur.
Amph.Verane est fama inferistam sera reddi iura et oblitos suisceleris nocentes debitas poenas dare?730  quis iste veri rector atque aequi arbiter?
Фес.Non unus alta sede quaesitor sedensiudicia trepidis sera sortitur reis.aditur illo Gnosius Minos foro,Rhadamanthus illo, Thetidis hoc audit socer.735  quod quisque fecit, patitur; auctorem scelus repetit suoque premitur exemplo nocens:vidi cruentos carcere includi duceset impotentis terga plebeia manu scindi tyranni, quisquis est placide potens740  dominusque vitae servat innocuas manus et incruentum mitis imperium regitanimoque parcit, longa permensus diufelicis aevi spatia vel caelum petitvel laeta felix nemoris Elysii loca,745  iudex futurus, sanguine humano abstine quicumque regnas: scelera taxantur modomaiore vestra,
Amph.Certus inclusos tenetlocus nocentes? utque fert fama. impiossupplicia vinclis saeva perpetuis domant?
Фес.750  Rapitur volucri tortus Ixion rota; cervice saxum grande Sisyphia sedet;in amne medio faucibus siccis senexsectatur undas, alluit mentum latex.fidemque cum iam saepe decepto dedit.755  perit unda in ore; poma destituunt famem. praebet volucri Tityos aeternas dapesurnasque frustra Danaides plenas gerunt;errant furentes impiae Cadmeidesterretque mensas avida Phineas avis.
Амф.760  Nunc ede nati nobilem pugnam mei. patrui volentis munus an spolium refert?
Фес.Ferale tardis imminet saxum vadis.stupent ubi undae, segne torpescit fretum.hunc servat amnem cultu et aspectu horridus765  pavidosque manes squalidus vectat senex. impexa pendet barba, deformem sinumnodus coercet, concavae lucent genae; regit ipse longo portitor conto ratem.hic onere vacuam litori puppem applicans770  repetebat umbras; poscit Alcides viam cedente turba; dirus exclamat Charon:‘quo pergis, audax? siste properantem gradum.’non passus ullas natus Alcmena morasipso coactum navitam conto domat775  scanditque puppem. cumba populorum capax succubuit uni: sedit et gravior ratisutrimque Lethen latere titubanti bibit.tum victa trepidant monstra, Centauri trucesLapithaeque multo in bella succensi mero;780  Stygiae paludis ultimos quaerens sinus fecunda mergit capita Lernaeus labor.post haec avari Ditis apparet domus:hic saevus umbras territat Stygius canis,qui terna vasto capita concutiens sono785  regnum tuetur, sordidum tabo caput lambunt colubrae, viperis horrent iubaelongusque torta sibilat cauda draco.par ira formae: sensit ut motus pedum,attollit hirtas angue vibrato comas790  missumque captat aure subrecta sonum, sentire et umbras solitus, ut propior stetitIove natus, antro sedit incertus canisleviterque timuit, ecce latratu graviloca muta terret; sibilat totos minax795  serpens per armos, vocis horrendae fragor per ora missus terna felices quoqueexterret umbras, solvit a laeva ferostunc ipse rictus et Cleonaeum caput opponit ac se tegmine ingenti tegit,800  victrice magnum dextera robur gerens. huc nunc et illuc verbere assiduo rotat,ingeminat ictus, domitus infregit minaset cuncta lassus capita summisit canisantroque toto cessit, extimuit sedens805  uterque solio dominus et duci iubet; me quoque petenti munus Alcidae dedit.Tum gravia monstri colla permulcens manuadamante texto vincit; oblitus suicustos opaci pervigil regni canis810  componit aures timidus et patiens trahi eramque fassus, ore summisso obsequens,utrumque cauda pulsat anguifera latus.postquam est ad oras Taenari ventum et nitorpercussit oculos lucis ignotae novus,815  resumit animos victus et vastas furens quassat catenas; paene victorem abstulitpronumque retro vexit et movit gradu.tunc et meas respexit Alcides manus;geminis uterque viribus tractum canem820  ira furentem et bella temptantem inrita intulimus orbi. vidit ut clarum diemet pura nitidi spatia conspexit poli,oborta nox est, lumina in terram dedit compressit oculos et diem invisum expulit825  faciemque retro flexit atque omni petit cervice terram; tum sub Herculeas caputabscondit umbras, densa sed laeto venitclamore turba frontibus laurum gerensmagnique meritas Herculis laudes canit. 830    Natus Eurystheus properante partu iusserat mundi penetrare fundum:derat hoc solum numero laborum,tertiae regem spoliare sortis.ausus es caecos aditus inire,835  ducit ad manes via qua remotos tristis et nigra metuenda silva,sed frequens magna comitante turba.Quantus incedit populus per urbesad novi ludos avidus theatri,840  quantus Eleum ruit ad Tonantem, quinta cum sacrum revocavit aestas;quanta, cum longae redit hora nocticrescere et somnos cupiens quietoslibra Phoebeos tenet aequa currus,845  turba secretam Cererem frequentat et citi tectis properant relictisAttici noctem celebrare mystae :tanta per campos agitur silentesturba; pars tarda graditur senecta,850  tristis et longa satiata vita: pars adhuc currit melioris aevi:virgines nondum thalamis iugataeet comis nondum positis ephebimatris et nomen modo doctus infans,855  his datum solis, minus ut timerent, igne praelato relevare noctem;ceteri vadunt per opaca tristes. qualis est vobis animus, remotaluce cum maestus sibi quisque sensit860  obrutum tota caput esse terra? stat chaos densum tenebraeque turpeset color noctis malus ac silentisotium mundi vacuaeque nubes.Sera nos illo referat senectus:nemo ad’ id sero venit, unde numquam. cum semel venit, potuit reverti;quid iuvat durum properare fatum?omnis haec magnis vaga turba terrisibit ad manes facietque inerti870  vela Cocyto: tibi crescit omne, et quod occasus videt et quod ortus,parce Venturis: tibi, mors, paramur.sis licet segnis, properamus ipsi:prima quae vitam dedit hora, carpit.875  Thebis laeta dies adest. aras tangite supplices,pingues caedite victimas;permixtae maribus nurussollemnes agitent choros;880  cessent deposito iugo arvi fertilis incolae.Pax est Herculea manuAuroram inter et Hesperum,et qua sol medium tenens885  umbras corporibus negat; quodcumque alluitur solumlongo Tethyos ambitu,Alcidae domuit labor. Transvectus vada Tartari890  pacatis redit inferis. iam nullus superest timor:nil ultra iacet inferos,stantes sacrificus comasdilecta tege populo.
Hercvles Theseus Amphitryon Megara895  Victrice dextra fusus adverso Lycus terram cecidit ore; tum quisquis comesfuerat tyranni iacuit et poenae comes,nunc sacra patri victor et superis feramcaesisque meritas victimis aras colam.900  Te te laborum socia et adiutrix precor. belligera Pallas, cuius in laeva cietaegis feroces ore saxifico minas;adsit Lycurgi domitor et rubri maris,tectam virente cuspidem thyrso gerens,905  geminumque numen Phoebus et Phoebi soror: soror sagittis aptior, Phoebus lyrae;fraterque quisquis incolit caelum meusnon ex noverca frater, huc appellitegreges opimos; quicquid ludorum seges910  Arabesque odoris quicquid arboribus legunt conferte in aras, pinguis exundet vapor,populea nostras arbor exornet comas,te ramus oleae fronde gentili tegat,Theseu; Tonantem nostra adorabit manus,915  tu conditores urbis et silvestria  trucis antra Zethi. nobilis Dircen aquaelaremque regis advenae Tyrium coles.финик тура фламмис,
Amph.Nate, manantes priusmanus cruenta caede et hostili expia.
Herc.920  Vtinam cruore capitis invisi deis libare possem: gratior nullus liquortinxisset aras; victima haut ulla ampliorpotest magisque opima mactari Iovi,quam rex iniquus,
Amph.Finiat genitor tuos925  opta labores, detur aliquando otium quiesque fessis,
Герк.Ipse concipiam precesIove meque dignas, stet suo caelum locotellusque et aequor; astra inoffensos agantaeterna cursus, alta pax gentes alat:930  ferrum omne teneat raris innocui labor ensesque lateant, nulla tempestas fretumviolenta turbet, nullus irato Ioveexiliat ignis, nullus hiberna nivenutritus agros amnis eversos trahat.935  venena cessent, nulla nocituro gravis suco tumescat herba, non saevi ac trucesregnent tyranni; si quod etiamnum est sceluslatura tellus, properet, et si quod paratmonstrum, meum sit. — sed quid hoc? medium diem940  cinxere tenebrae. Мясо-обскуро Феба с нубом вульфу, настоящая ретро-фугатагитка по-ортусски? unde nox atram caputignota profert? unde tot stellae polumimplent diurnae? primus en noster labor945  caeli refulget parte non minima leo iraque totus fervet et morsus parat.iam rapiet aliquod sidus: ingenti minaxstat’ ore et ignes efflat et rutila iubam cervice iactans quicquid autumnus gravis950  hiemsque gelido frigida spatio refert uno impetu transiliet et verni petetfrangetque tauri colla.
Amph.Quod subitum hoc malum est?quo, nate, vultus huc et huc acres refersacieque falsum turbida caelum vides?
Герц.955  Perdomita tellus, tumida cesserunt freta, inferna nostros regna sensere impetus:immune caelum est, dignus Alcide labor.in alta mundi spatia sublimis ferar,petatur aether: astra promittit pater.960  quid, si negaret? non capit terra Herculem tandemque superis reddit, en ultro vocatomnis deorum coetus et laxat fores,una vetante. recipis et reseras polum?an contumacis ianuam mundi traho?965  dubitatur etiam? vincla Saturno exuam contraque patris impii regnum impotensavum resolvam; bella Titanes parent,me duce furentes; saxa cum silvis feramrapiamque dextra plena Centauris iuga.970  iam monte gemino limitem ad superos agam: videat sub Ossa Pelion Chiron suum,in caelum Olympus tertio positus graduperveniet aut mittetur,
Амф.Infandos proculaverte sensus; pectoris sani parum975  magni tamen compesce dementem impetum.
Герк.Услуга за услугу? Gigantes arma pestiferi movent.profugit umbras Tityos ac lacerum gerenset inane pectus quam prope a caelo stetit.labat Cithaeron, alta Pellene tremit980  marcentque Tempe. rapuit hic Pindi iuga,  hic rapuit Oeten, saevit horrendum Mimans.flammifera Erinys verbere excusso sonatrogisque adustas propius ac propius sudesin ora tendit; saeva Tisiphone, caput985  serpentibus vallata, post raptum canem portam vacantem clausit opposita face.sed ecce proles regis inimici latet.Lyci nefandum semen: inviso patrihaec dextra iam vos reddet, excutiat levis990  nervus sagittas, tela sic mitti decet Herculea,
Amph.Quo se caecus impegit furor?vastum coactis flexit arcum cornibuspharetramque solvit, stridet emissa impetuharundo — medio spiculum collo fugit995  vulnere relicto,
Herc.Ceteram prolem emam omnisque latebras, quid moror? maius mihibellum Mycenis restat, ut Cyclopiaeversa manibus saxa nostris concidant.huc eat et illuc valva deiecto obice1000  rumpatque postes; culmen impulsum labet. perlucet omnis regia: hic video abditumgnatum scelesti patris,
Амф.En blandas manusad genua tendens voce miseranda rogat:scelus nefandum, triste et aspectu horridum!1005  dextra precantem rapuit et circa furens bis ter rotatum misit; ast illi caputsonuit, cerebro tecta disperso madent.at misera, parvum protegens gnatum sinu,Megara furenti similis e latebris fugit.
Герц.1010  Licet tonantis profuga condaris sinu,  petet undecumque temet haec dextra et feret.
Amph.Quo misera pergis? quam fugam aut latebram petis?nullus salutis Hercule infesto est locus.amplectere ipsum potius et blanda prece1015  lenire tempta,
Meg.Parce iam, coniunx, precor, agnosce Megaram. gnatus hic vultus tuoshabitusque reddit; cernis, ut tendat manus?
Герк.Teneo novercam. sequere, da poenas mihiiugoque pressum libera turpi Iovem;1020  sed ante matrem parvulum hoc monstrum occidat.
Meg.Quo tendis amens? sanguinem fundes tuum?
Amph.Pavefactus infans igneo vultu patrisperit ante vulnus, spiritum eripuit timor.in coniugem nunc clava libratur gravis:1025  perfregit ossa, corpori trunco caput abest nec usquam est. cernere hoc audes, nimisvivax senectus? si piget luctus, habesmortem paratam: pectus in tela indue,vel stipitem istuc caede nostrorum inlitum1030  converte, falsum ac nomini turpem tuo remove parentem, ne tuae laudi obstrepat. — quo te ipse, senior, obvium morti ingeris?что случилось, аминь? profuge et obtectas lateunumque manibus aufer Herculeis scelus.
Herc.1035  Bene habet, pudendi regis excisa est domus. tibi hunc dicatum, maximi coniunx Iovis,gregem cecidi; vota persolvi libens te digna, et Argos victimas alias dabit.
Amph.Nondum litasti, nate: consumma sacrum.1040  stat ecce ad aras hostia, expectat manumcervice prona; praebeo occurro insequor:macta — quid hoc est? errat acies luminumvisusque maeror hebetat? видео Herculismanus trementes? vultus in somnum cadit1045  et fessa cervix capite summisso labat; flexo genu iam totus ad terram ruit,ut caesa silvis ornus aut portum maridatura moles, vivis an leto deditidem tuos qui misit ad mortem furor?1050  sopor est: reciprocos spiritus motus agit. detur quieti tempus, ut somno gravivis victa morbi pectus oppressum levet.removete, famuli, tela, ne repetat furens.
ChorusLugeat aether magnusque parens1055  aetheris alti tellusque ferax et vaga ponti mobilis unda,tuque ante omnis qui per terrastractusque maris fundis radiosnoctemque fugas ore decoro,1060  fervide Titan: obitus pariter tecum Alcides vidit et ortusnovitque tuas utrasque domos.Solvite tantis animum monstris,solvite superi,1065  rectam in melius flectite mentem.  tuque, o domitor Somne malorum,requies animi, pars humanae melior vitae,volucre o matris genus Astraeae,frater durae languide Mortis,1070  veris miscens falsa, futuri certas et idem pessimus auctor,pater o rerum, portus vitae,lucis requies noctisque comes,qui par regi famuloque venis,1075  pavidum leti genus humanum cogis longam discere noctem:placidus fessum lenisque fove,preme de victum torpore gravi;sopor indomitos alliget artus1080  nec torva prius pectora linquat, quam mens repetat pristina cursum.En fusus humi saeva ferocicorde volutat somnia(nondum est tanti pestis superata mali1085  clavaeque gravi lassum solitus mandare caputquaerit vacua pondera dextra,motu iactans bracchia vano)nec adhuc omnis expulit aestus,1090  sed ut ingenti vexata noto servat longos unda tumultuset iam vento cessante tumet. pelle insanos fluctus animi,redeat pietas virtusque viro.vel sit potius 1095  mens vesano concita motu: error caecus qua coepit eat;solus te iam praestare potestfuror insontem: proxima purissors est manibus nescire nefas.1100  Nunc Herculeis percussa sonent pectora palmis,mundum solitos ferre lacertosverbera pulsent victrice manu;gemitus vastos audiat aether,1105  audiat atri regina poli vastisque ferox qui colla gerit vincta catenisimo latitans Cerberus antro.Resonet maesto clamore chaoslateque patens unda profundi:1110  et qui medius tua tela tamen senserat aer.pectora tantis obsessa malisnon sunt ictu ferienda levi:uno planctu tria regna sonent.1115  Et tu collo decus ac telum suspensa diu,fortis harundo, pharetraeque graves,date saeva fero verbera tergo;caedant umeros robora fortesstipesque potens 1120  duris oneret pectora nodis: plangant tantos arma dolores. 1135    Ite infaustum genus, o pueri, noti per iter triste laboris, non vos patriae laudis comites ulti saevos vulnere reges,non Argiva membra palaestra1125  flectere docti fortes caestu fortesque manu, iam tamen ausitelum Scythicis leve corytismissum certa librare manututosque fuga figere cervos:1130  nondumque ferae terga iubatae ite ad Stygios, umbrae, portusite, innocuae,quas in primo limine vitaescelus oppressit patriusque furor, ite, iratos visite reges. 
Hercules Amphitryon TheseusQuis hic locus, quae regio, quae mundi plaga?ubi sum? sub ortu solis, an sub cardine1140  glacialis ursae? numquid Hesperii maris extrema tellus hunc dat Oceano modum?quas trahimus auras? quod solum fesso subest?certe redimus, unde prostrata ad domumvideo cruenta corpora? an nondum exuit1145  simulacra mens inferna? post reditus quoque oberrat oculis turba feralis meis?pudet fateri: paveo; nescio quod mihi,nescio quod animus grande praesagit malum,ubi es, parens? ubi illa natorum grege 1150    animosa coniunx? cur latus laevum vacat spolio leonis? quonam abit tegimen meumidemque somno mollis Herculeo torus?ubi tela? ubi arcus? arma quis vivo mihidetrahere potuit? spolia quis tanta abstulit1155  ipsumque quis non Herculis somnum horruit? libet meum videre victorem, libet(exurge, virtus) quem novum caelo patergenuit relicto, cuius in fetu stetitnox longior quam nostra, quod cerno nefas?1160  nati cruenta caede confecti iacent, perempta coniunx, quis Lycus regnum obtinetquis tanta Thebis scelera moliri ausus estHercule reverso? quisquis Ismeni loca,Actaea quisquis arva, qui gemino mari1165  pulsata Pelopis regna Dardanii colis, succurre, saevae cladis auctorem indica.ruat ira in omnis: hostis est quisquis mihinon monstrat hostem, victor Alcidae, lates?procede, seu tu vindicas currus truces1170  Thracis cruenti sive Geryonae pecus Libyaeve dominos, nulla pugnandi mora est.en nudus asto; vel meis armis licetpetas inermem, cur meos Theseus fugitpaterque vultus? ora cur condunt sua?1175  differte fletus; quis meos dederit neciomnis simul, profare. quid, genitor, siles?at tu ede, Theseu, sed tua, Theseu, fide.uterque tacitus ora pudibunda obtegitfurtimque lacrimas fundit, in tantis malis1180  quid est pudendum? numquid Argivae impotens  dominator urbis, numquid infestum Lycipereuntis agmen clade nos tanta obruit?per te meorum facinorum laudem precor,genitor, tuique nominis semper mihi1185  numen secundum, fare, quis fudit domum? cui praeda iacui?
Амф.Tacita sic abeant mala.
Герк.Что такое вульгарное эгоизм?
Amph.Saepe vindicta obfuit.
Herc.Quisquamne segnis tanta toleravit mala?
Amph.Maiora quisquis timuit.
Herc.His etiam, pater,1190  quicquam timeri maius aut gravius potest?
Amph.Cladis tuae pars ista quam nosti quota est?
Herc.Miserere, genitor, supplices tendo manus.quid hoc? manus refugit, hic errat scelus.unde hic cruor? quid illa puerili madens1195  harundo leto? tincta Lernaea nece iam tela video nostra, non quaero manum.quis potuit arcum flectere aut quae dexterasinuare nervum rite cedentem mihi?ad vos revertor; genitor, hoc nostrum est scelus?1200  tacuere? nostrum est.
Amph.Luctus est istic tuus,crimen novercae: casus hic culpa caret.
Herc.Nunc parte ab omni, genitor, iratus tona,oblite nostri vindica sera manusaltem nepotes. stelliger mundus sonet1205  flammasque et hic et ille iaculetur polus: rupes ligatum Caspiae corpus trahantatque ales avida — cur Promethei vacantscopuli? vacat cur vertice immenso ferasvolucresque pascens Caucasi abruptum latus1210  nudumque silvis? illa quae pontum ScythenSymplegas artat hinc et hinc vinctas manusdistendat alto, cumque revocata vicein se coibunt saxaque in caelum expriment actis utrimque rupibus medium mare,1215  ego inquieta montium iaceam mora. quin structum acervans nemore congesto aggeremcruore corpus impio sparsum cremo?sic, sic agendum est: inferis reddam Herculem.
Amph.Nondum tumultu pectus attonito carens1220  mutavit iras quodque habet proprium furor, in se ipse saevit,
Herc.Dira Furiarum locaet inferorum carcer et sonti plagadecreta turbae — si quod exilium latetulterius Erebo, Cerbero ignotum et mihi:1225  hoc me abde, tellus; Tartari ad finem ultimum mansurus ibo. pectus o nimium ferum! — quis vos per omnem, liberi, sparsos domumdeflere digne poterit? hic durus malislacrimare vultus nescit, huc arcum date,1230  date huc sagittas, stipitem huc vastum date. tibi tela frangam nostra, tibi nostros, puer,rumpemus arcus; at tuis stipes gravisardebit umbris; ipsa Lernaeis frequenspharetra telis in tuos ibit rogos:1235  dent arma poenas, vos quoque infaustas meis cremabo telis, o novercales manus.
Amph.Quis nomen usquam sceleris errori addidit?
Herc.Saepe error ingens sederis obtinuit locum.
Amph.Nunc Hercule opus est: perfer hanc molem mali.
Herc.1240  Non sic furore cessit extinctus pudor, populos ut omnes impio aspectu fugem.arma, arma, Theseu, flagito propere mihisubtracta reddi, sana si mens est mihi, referte manibus tela; si remanet furor,1245  pater, recede: mortis inveniam viam.
Amph.Per sancta generis sacra, per ius nominisutrumque nostri, sive me altorem vocasseu tu parentem, perque venerandos piiscanos, senectae parce desertae, precor,1250  annisque fessis; unicum lapsae domus firmamen, unum lumen afflicto malistemet reserva. nullus ex te contigitfructus laborum; semper aut dubium mareaut monstra timui; quisquis in toto furit1255  rex saevus orbe, manibus aut aris nocens, a me timetur: semper absentis paterfructum tui factumque et aspectum peto.
Herc.Cur animam in ista luce detineam ampliusmorerque nihil est: cuncta iam amisi bona,1260  mentem arma famam coniugem gnatos manus, etiam furorem, nemo polluto queatanimo mederi: morte sanandum est scelus.
Amph.Perimes parentem,
Герк.Лицом к лицу с невозможным, запад.
Amph.Genitore coram?
Herc.Cernere hunc docuinefas.
Amph.1265  Memoranda potius omnibus facta intuens unius a te criminis veniam pete.
Herc.Veniam dabit sibi ipse, qui nulli dedit?laudanda feci iussus: hoc unum meum est.succurre, genitor; sive te pietas movet1270  seu triste fatum sive violatum decusvirtutis: effer arma; vincatur meafortuna dextra,
Фес.Sunt quidem patriae precessatis efficaces, sed tamen nostro quoque movere fletu, surge et adversa impetu1275  perfringe solito, nunc tuum nulli imparem animum malo resume, nune magna tibivirtute agendum est: Herculem irasci veta.
Herc.Si vivo, feci scelera; si morior, tuli.purgare terras propero, iamdudum mihi1280  monstrum impium saevumque et immite ac ferum oberrat: agedum dextra, conare aggrediingens opus, labore bis seno amplius.ignava cessas, fortis in pueros modopavidasque matres? arma nisi dantur mihi,1285  aut omne Pindi Thracis excidam nemus Bacchique lucos et Cithaeronis iugamecum cremabo, aut tota cum domibus suisdominisque tecta, cum deis templa omnibusThebana supra corpus excipiam meum1290  atque urbe versa condar, et, si fortibus leve pondus umeris moenia immissa incidentseptemque opertus non satis portis premar,onus omne media parte quod mundi sedetdirimitque superos, in meum vertam caput.
Amph.Reddo arma.
Herc.Vox est digna genitore1295  Herculis. hoc en peremptus spiculo cecidit puer — 
Амф.Hoc Iuno telum manibus immisit tuis.
Герк.Hoc nunc ego utar.
Амф.Ecce quam miserumcor palpitat pectusque sollicitum ferit. metu
Herc.Aptata harundo est.
Амф.Ecce iam facies1300  scelus  volens sciensque.
Herc.Pande, quid fieri iubes?
Amph.Nihil rogamus: noster in tuto est dolor.natum potes servare tu solus mihi,eripere nec tu; maximum evasi metum:1305  miserum haut potes me facere, felicem potes. sic statue, quicquid statuis, ut causam tuamfamamque in arto stare et ancipiti scias:aut vivis aut occidis, hanc animam levemfessamque senio nec minus fessam malis1310  in ore primo teneo, tam tarde patri vitam dat aliquis? non feram ulterius moram,laetare! ferro pectus impresso induam:hic, hic iacebit Herculis sani scelus.
Герк.Iam parce, genitor, parce, iam revoca manum.1315  succumbe, virtus, perfer imperium patris. eat ad labores hic quoque Herculeos labor:vivamus, artus alleva afflictos solo,Theseu, parentis, dextra contactus piosscelerata refugit,
Амф.Hanc manum amplector libens,1320  hac nisus »ibo, pectori hanc aegro admovens pellam dolores,
Herc.Quem locum profugus petam?ubi me recondam quave tellure obruar?quis Tanais aut quis Nilus aut quis Persicaviolentus unda Tigris aut Rhenus ferox1325  Tagusve Hibera turbidus gaza fluens abluere dextram poterit? Arctoum licetMaeotis in me gelida transfundat mareet tota Tethys per meas currat manus,haerebit altum facinus, in quas impius1330  terras recedes? ortum an occasum petes? ubique notus perdidi exilio locum. me refugit orbis, astra transversos aguntobliqua cursus, ipse Titan Cerberummeliore vultu vidit, o fidum caput,1335  Theseu, latebram quaere longinquam abditam; quoniamque semper sceleris alieni arbiteramas nocentes, gratiam meritis refervicemque nostris: redde me infernis precorumbris reductum, meque subiectum tuis1340  constitue vinclis: ille me abscondet locus. sed et ille novit.
Thes.Nostra te tellus manet.illic solutam caede Gradivus manumrestituit armis: illa te, Alcide, vocat,facere innocentes terra quae superos solet.
ТРОЯНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ — Троады
HecvbaQuicumque regno fidit et magna potensdominatur aula nec leves metuit deosanimumque rebus credulum laetis dedit,me videat et’ te, Troia: non umquam tulit5  documenta fors maiora, quam fragili loco starent superbi, columen eversum occiditpollentis Asiae, caelitum egregius labor;ad cuius arma venit et qui frigidumseptena Tanain ora pandentem bibit, et quae vagos vicina prospiciens Scythas ripam catervis Ponticam viduis ferit, 10  et qui renatum primus excipiens diem tepidum rubenti Tigrin inmiscet freto,excisa ferro est, Pergamum incubuit sibi. 15  en alta muri decora congesti iacent tectis adustis; regiam flammae ambiuntomnisque late fumat Assaraci domus.non prohibet avidas flamma victoris manus:diripitur ardens Troia, nec caelum patet20  undante fumo: nube ceu densa obsitus ater favilla squalet Iliaca dies.stat avidus irae victor et lentum Ilium metitur oculis ac decem tandem ferusignoscit annis; horret afflictam quoque,25  victamque quamvis videat, haut credit sibi potuisse vinci, spolia populator rapitDardania; praedam mille non capiunt rates.Testor deorum numen adversum mihi,patriaeque cineres teque rectorem Phrygum30  quem Troia toto conditum regno tegit, tuosque manes quo stetit stante Ilium,et vos meorum liberam magni greges,umbrae minores: quicquid adversi accidit,quaecumque Phoebas ore lymphato furens35  credi deo vetante praedixit mala, prior Hecuba vidi. gravida nec tacui metuset vana vates ante Cassandram fui.non cautus ignes Ithacus aut Itbaci comesnocturnus in vos sparsit aut fallax Sinon:40  meus ignis iste est, facibus ardetis meis. sed quid ruinas urbis eversae gemis,vivax senectus? respice infelix ad hosluctus recentes: Troia iam vetus est malum,vidi execrandum regiae caedis nefas45  ipsasque ad aras maius admissum scelus Aeacidis armis, cum ferox, scaeva manucoma reflectens regium torta caput,alto nefandum vulneri ferrum abdidit;quod. penitus actum cum recepisset, libens50  ensis senili siccus e iugulo redit. placare quem non potuit a caede effera mortalis aevi cardinem extremum premenssuperique testes sceleris et quoddam sacrumregni iacentis? ille tot regum parens55  caret sepulcro Priamus et flamma indiget ardente Troia, non tamen superis sat est:dominum ecce Priami nuribus et natis legenssortitur urna praedaque en vilis sequar.hic Hectoris coniugia despondet sibi.60  hic optat Heleni coniugem. hic Antenoris; nec dest tuos. Cassandra, qui thalamos petat.mea sors timetur, sola sum Danais metus.Lamenta cessant? turba captivae mea,ferite palmis pectora et planctus date65  et iusta Troiae facite, iamdudum sonet fatalis Ide, iudicis diri domus. 
Chorus Troadum HecubaNon rude vulgus lacrimisque a ovumlugere iubes:hoc continuis egimus annis,ex quo tetigit70  Phrygius Graias hospes Amyclas securique fretumpinus matri sacra Cybebae.deciens nivibus canuit Ide, deciens nostris nudata rogis,75  et Sigeis trepidus campis decumas secuit messor aristas,ut nulla dies maerore caret.sed nova fletus causa ministrat:ite ad planctus,80  miseramque leva, regina, manum. vulgus dominam vile sequemur:non indociles lugere sumus.
Hec.Fidae casus nostri comites,solvite crinem,85  per colla fluant maesta capilli tepido Troiae pulvere turpes:complete manus, hoc ex Troia sumpsisse licet. paret exertos turba lacertos; veste remissa substringe sinusuteroque tenus pateant artus.90  cui coniugio pectora velas, captive pudor?cingat tunicas palla solutas,vacet ad crebri verbera planctusfuribunda manus — placet hic habitus,95  placet: agnosco Troada turbam. iterum luctus redeant veteres,solitum flendi vincite morem:Hectora flemus.
Chor.Solvimus omnes lacerum multo100  funere crinem; coma demissa est libera nodo sparsitque cinis fervidus ora.cadit ex umeris vestis apertis 105  imumque tegit suffulta latus; iam nuda vocant pectora dextras:nunc, nunc viles exprome, dolor.Rhoetea sonent litora planctus,habitantque cavis montibus Echo110  non, ut solita est, extrema brevis verba remittat,totos reddat Troiae gemitus:audiat omnis pontus et aether.saevite, manus, pulsu pectus tundite vasto,115  non sum solito contenta sono: Hectora flemus.HEC Tibi nostra ferit dextra lacertosumerosque ferit tibi sanguineos,tibi nostra caput dextera pulsat,120  tibi maternis ubera palmis laniata iacent:fluat et multo sanguine manetquamcumque tuo funere feci rapta cicatrix.columen patriae, mora fatorum,125  tu praesidium Phrygibus fessis, tu murus eras umerisque tuisstetit illa decem fulta per annos:tecum cecidit summusque diesHectoris idem patriaeque fuit.130  Vertite planctus: Priamo vestros fundite fletus, satis Hector habet.
Chor.Accipe, rector Phrygiae, planctus,accipe fletus, bis capte senex,nil Troia semel te rege tulit,135  bis pulsari Dardana Graio moenia ferrobisque pharetras passa Herculeas.post elatos Hecubae partus regumque gregempostrema pater funera cludis140  magnoque Iovi victima caesus Sigea, premis litora truncus.
Гек.Alio lacrimas flectite vestras:non est Priami miseranda meimors, Iliades.145  felix Priamus dicite cunctae: liber manes vadit ad imos,nec feret umquam victa Graiumcervice iugum; non ille duos videt Atridasnec fallacem cernit Vlixen;150  non Argolici praeda triumphi subiecta feret colla tropaeis;non adsuetas ad sceptra manusposterga dabitcurrusque sequens Agamemnonios155  aurea dextra vincula gestans latis fiet pompa Mycenis.
Chor.Felix Priamus dicimus omnes:secum excedens sua regna tulit;nunc Elysii nemoris tutis160  errat in umbris interque pias  felix animas Hectora quaerit.felix Priamus, felix quisquis bello moriensomnia secum consumpta tulit.
Talthybius ChorusO longa Danais semper in portu mora,165  seu petere bellum, petere seu patriam volunt.
Chor.Quae causa ratibus faciat et Danais moram,effare, reduces quis deus claudat vias.
Tal.Pavet animus, artus horridus quassat tremor,maiora veris monstra (vix capiunt fidem)170  vidi ipse, vidi. summa iam Titan iuga stringebat ortu, vicerat noctem dies, cum subito caeco terra mugitu fremensconcussa totos traxit ex imo sinus;movere silvae capita et excelsum nemusfragore vasto tonuit et lucus sacer:175  Idaea ruptis saxa ceciderunt iugis. nec terra solum tremuit: et pontus suumadesse Achillen sensit ac stravit vada.tum scissa vallis aperit immensos specuset hiatus Erebi pervium ad superos iter180  tellure fracta praebet ac tumulum levat. emicuit ingens umbra Thessalici ducis,Threicia qualis arma proludens tuisiam, Troia, fatis stravit aut Neptuniumcana nitentem perculit iuvenem coma,185  aut cum inter acies Marte violento furens corporibus amnes clusit et quaerens itertardus cruento Xanthus erravit vado, aut cum superbo victor in curru stetitegitque habenas Hectorem et Troiam trahens.190  implevit omne litus irati sonus: cite, ite inertes, manibus meis debitosauferte honores, solvite ingratas ratesper nostra ituri maria, non parvo luitiras Achillis Graecia et magno luet:195  desponsa nostris cineribus Polyxene Pyrrhi manu mactetur et tumulum riget.’haec fatus alta nocte demersit diemrepetensque Ditem rursus ingentem specumcoeunte terra iunxit, immoti iacent200  tranquilla pelagi, ventus abiecit minas placidumque fluctu murmurat leni mare,Tritonum ab alto cecinit hymenaeum chorus.
Pyrrhus Agamemnon CalchasCum laeta pelago vela rediturus dares,excidit Achilles, cuius unius manu205  impulsa Troia, quicquid accessit morae illo remoto, dubia quo caderet stetit,velis licet quod petitur ac properes dare,sero es daturus: iam suum cuncti ducestulere pretium, quae minor merces potest210  tantae dari virtutis? an meruit parum qui, fugere bellum iussus et longa sedens aevum senecta ducere ac Pylii senistranscendere annos, exuit matris dolosfalsasque vestes, fassus est armis virum?215  inhospitali Telephus regno impotens, dum Mysiae ferocis introitus negat,rudem cruore regio dextram imbuitfortemque eandem sensit et mitem manum.cecidere Thebae, vidit Eetion capi220  sua regna victus; clade subversa est pari apposita celso parva Lyrnesos iugo,captaque tellus nobilis Briseideet causa litis regibus Chryse iacetet nota fama Tenedos et quae pascuo225  fecunda pingui Thracios nutrit greges Scyros fretumque Lesbos Aegaeum secanset cara Phoebo Cilla; quid quas alluitvernis Caycus gurgitem attollens aquis?haec tanta clades gentium ac tantus pavor,230  sparsae tot urbes turbinis vasti modo alterius esset gloria ac summum decus:iter est Achiilis; sic meus venit pateret tanta gessit bella, dum bellum parat.ut alia sileam merita, non unus satis235  Hector fuisset? Iliun vicit pater, vos diruistis. inclitas laudes iuvatet facta magni clara genitoris sequi:iacuit peremptus Hector ante oculos patrispatruique Memnon, cuius ob luctum parens240  pallente maestum protulit vultu diem; suique victor operis exemplum horruitdidicitque Achilles et dea natos mori.tum saeva Amazon ultimus cecidit metus. debes Achilli, merita si digne aestimas,245  et si ex Mycenis virginem atque Argis petat. dubitatur et iam placita nunc subito improbasPriamique natam Pelei nato ferummactare credis? at tuam natam parensHelenae immolasti: solita iam et facta expeto. 
Agam.250  Iuvenile vitium est regere non posse impetum; aetatis alios fervor hic primus rapit,Pyrrhum paternus, spiritus quondam trucisminasque tumidi lentus Aeacidae tuli:quo plura possis, plura patienter feras.255  Quid caede dira nobiles clari ducis aspergis umbras? noscere hoc primum decet,quid facere victor debeat, victus pati.violenta nemo imperia continuit diu,moderata durant: quoque Fortuna altius260  evexit ac levavit humanas opes, hoc se magis supprimere felicem decetvariosque casus tremere metuentem deosnimium faventes. magna momento obruivincendo didici. Troia nos tumidos facit265  nimium ac feroces? stamus hoc Danai loco, unde illa cecidit, fateor, aliquando impotensregno ac superbus altius memet tuli;sed fregit illos spiritus haec quae darepotuisset aliis causa, Fortunae favor,270  tu me superbum, Priame, tu timidum facis. ego esse quicquam sceptra nisi vano putemfulgore tectum nomen et falso comamvinclo decentem? casus haec rapiet brevis,nec mille forsan ratibus aut annis decem:275  non omnibus fortuna tam lenta imminet.  equidem fatebor (pace dixisse hoc tua,Argiva tellus, liceat) affligi Phrygasvinci que volui: ruere et aequari soloutinam arcuissem. sed regi frenis nequit280  et ira et ardens hostis et victoria commissa nocti quicquid indignum aut ferumcuiquam videri potuit, hoc fecit dolortenebraeque, per quas ipse se inritat furor,gladiisque felix, cuius infecti semel285  vecors libido est. quicquid eversae potest superesse Troiae, maneat: exactum satispoenarum et ultra est. regia ut virgo occidattumuloque donum detur et cineres rigetet facinus atrox caedis ut thalamos vocent?290  non patiar, in me culpa cunctorum redit: qui non vetat peccare, cum possit, iubet.
Пирр.Нулевой Achillis praemium manes ferent? 1
Agam.Ferent, et illum laudibus cuncti canentmagnumque terrae nomen ignotae audient.295  quod si levatur sanguine infuso cinis, opima Phrygii colla caedantur gregesfluatque nulli flebilis matri cruor.quis iste mos est, quando in inferias homo estimpensus hominis? detrahe invidiam tuo300  odiumque patri, quem coli poena iubes.
Пирр.O tumide, rerum dum secundarum statusextollit animos, timide cum increpuit metus,regum tyranne! etiamne flammatum gerisamoris aestu pectus ac veneris novae?305  solusne totiens spolia de nobis feres?  hac dextra Achilli victimam reddam suam.quam si negas retinesque, maiorem dabodignamque quam det Pyrrhus; et nimium diua caede nostra regia cessat manus310  paremque poscit Priamus,
Agam.Haud equidem nego hoc esse Pyrrhi maximum in bello decus,saevo peremptus ense quod Priamus iacet,supplex paternus,
Пирр.Supplices nostri patrishostesque eosdem novimus. Priamus tamen315  praesens rogavit; tu gravi pavidus metu, nec ad rogandum fortis, Aiaci precesIthacoque mandas clausus atque hostem tremens.
Agam.At non timebat tunc tuus, fateor, parens,interque caedes Graeciae atque ustas rates320  segnis iacebat belli et armorum immemor, levi canoram verberans plectro chelyn.
Пирр.Tunc magnus Hector, arma contemnens tua,cantus Achillis timuit, et tanto in metunavalibus pax alta Thessalicis fuit.
Agam.325  Nempe isdem in istis Thessalis navalibus pax alta rursus Hectoris patri fuit.
Пирр.Est regis alti spiritum regi dare.
Agam.Cur dextra regi spiritum eripuit tua?
Pyrrh.Mortem misericors saepe pro vita dabit.
Agam.330  Et nunc misericors virginem busto petis?
Пирр.Iamne immolari virgines credis nefas?
Agam.Praeferre patriam liberis regem decet.
Пирр.Lex nulla capto parcit aut poenam impedit.
Agam.Quod non vetat lex, hoc vetat fieri pudor.
Pyrrh.335  Quodcumque libuit facere victori licet.
Agam.Minimum decet libere cui multum licet.
Пирр.His ista iactas, quos decem annorum graviregno subactos Pyrrhus exsolvit iugo? каре.
Agam.Hos Scyrus animos?
Pyrrh.Scelere quae fratrum
 
Agam.340  Inclusa fluctu — 
Pyrrh.Nempe cognati maris:Atrei et Thyestae nobilem novi domum.
Agam.EX virginis concepte furtivo stuproet ex Achilles nate, sed nondum viro —
Пирр.Illo ex Achille, genere qui mundum suo345  sparsus per omne caelitum regnum tenet: Thetide aequor, umbras Aeaco, caelum Iove.
Agam.Illo ex Achille, qui manu Paridis iacet.
Пирр.. Quem nec deorum comminus quisquam petit.
Agam.Compescere equidem verba et audacem malo350  * poteram domare: sed meus captis quoque scit parcere ensis, potius interpres deumCalchas vocetur: fata si poscent, dabo.Tu qui Pelasgae vincla solvisti ratimorasque bellis, arte qui reseras polum,355  cui viscerum secreta, cui mundi fragor et stella longa semitam flamina trahensdant signa fati, cuius ingenti mihimercede constant ora: quid iubeat deuseffare, Calchas, nosque consilio rege.
Cal.360  Dant fata Danais quo solent pretio viam: mactanda virgo est Thessali busto ducis;sed quo iugari Thessalae cultu solentIonidesve vel Mycenaeae nurus,Pyrrhus parenti coniugem tradat suo:365  sic rite dabitur, non tamen nostras tenet haec una puppes causa: nobilior tuo,Polyxene, cruore debetur cruor,quem fata quaerunt, turre de summa cadatPriami nepos Hectoreus et letum oppetat.370  tum mille velis impleat classis freta.
ChorusVerum est an timidos fabula decipitumbras corporibus vivere conditis,cum coniunx oculis imposuit manumsupremusque dies solibus obstitit375  et tristis cineres urna cohercuit? non prodest animam tradere funeri,sed restat miseris vivere longius?an toti morimur nullaque pars manetnostri, cum profugo spiritus halitu380  immixtus nebulis cessit in aera et nudum tetigit subdita fax latus?Quicquid sol oriens, quicquid et occidensnovit, caeruleis Oceanus fretisquicquid bis veniens et fugiens lavat, ,385  aetas Pegaseo corripiet gradu. quo bis sena volant sidera turbine,quo cursu properat volvere saeculaastrorum dominus, quo properat modoobliquis Hecate currere flexibus:390  hoc omnes petimus fata nec amplius, iuratos superis qui tetigit lacus,usquam est: ut calidis fumus ab ignibusvanescit, spatium per breve sordidus,ut nubes, gravidas quas modo vidimus,395  arctoi Boreae dissicit impetus: sic hic, quo regimur, spiritus effluet.post mortem nihil est ipsaque mors nihil,velocis spatii meta novissima;spem ponant avidi, solliciti metum: 400    tempus nos avidum devorat et chaos. mors individua est, noxia corporinec parcens animae: Taenara et asperoregnum sub domino limen et obsidenscustos non facili Cerberus ostio405  rumores vacui verbaque inania et par sollicito fabula somnio.quaeris quo iaceas post obitum loco?quo non nata iacent. — Andromacha Senex Astyanax
AndromachaQuid, maesta Phrygiae turba, laceratis comas410  miseramque tunsae pectus effuso genas fletu rigatis? levia perpessae sumus,si flenda patimur. Ilium vobis modo,mihi cecidit olim. cum ferus curru incitomea membra raperet et gravi gemeret sono415  Peliacus axis pondere Hectoreo tremens. tunc obruta atque eversa quodcumque accidittorpens malis rigensque sine sensu fero.iam erepta Danais coniugem sequerer meum,nisi hic teneret: hic meos animos domat420  morique prohibet; cogit hic aliquid deos adhuc rogare — tempus aeramnae addidit,hic mihi malorum maximum fructum abstulit,nihil timere: prosperis rebus locusereptus omnis, dira qua veniant habent,425  miserrimum est timere, cum speres nihil.
Sen.Quis te repens commovit afflictam metus?
Andr.Exoritur aliquod maius ex magno malum,nondum mentis Ilii fatum stetit.
СенаторEt quas reperiet, ut velit, clades deus?
 
Andr.430  Stygis profundae claustra et obscuri specus laxantur et, ne desit e versis metus,hostes ab imo conditi Dite exeunt — solisne retro pervium est Danais iter?certe aequa mors est — turbat atque agitat Phrygas435  communis iste terror, hic proprie meum exterret animum, noctis horrendae sopor.
Sen.Quae visa portas? эффективность при среднем весе.
Andr.Partes fere nox alma transierat duasclarumque septem verterant stellae iugum;440  ignota tandem venit afflictae quies brevisque fessis somnus obrepsit genis,si somnus ille est mentis attonitae stupor:cum subito nostros Hector ante oculos stetit,non qualis ultro bella in Argivos ferens445  Graias petebat facibus Idaeis rates, nec caede multa qualis in Danaos furensvera ex Achille spolia simulato tulit,non ille vultus flammeum intendens iubar,sed fessus ac deiectus et fletu gravis450  similisque maesto, squalida obtectus coma. iuvat tamen vidisse; tum quassans caput:‘dispelle somnos’ inquit ... et natum eripe,o fida coniunx: lateat, haec una est salus.omitte fletus — Troia quod cecidit gemis?455  utinam iaceret tota. festina, amove quocumque nostrae parvulam stirpem domus.’mihi gelidus horror ac tremor somnum expulit,oculosque nunc huc pavida, nunc illuc ferensoblita nati misera quaesivi Hectorem:460  fallax per ipsos umbra complexus abit.  O nate, magni certa progenies patris,spes una Phrygibus, unica adflictae domus,veterisque suboles sanguinis nimium inclitanimiumque patri similis: hos vultus meus465  habebat Hector, talis incessu fuit habituque talis, sic tulit fortes manus,Sic celsus umeris, fronte sic torva minaxcervice fusam dissipans iacta comam — o nate sero Phrygibus, o matri cito,470  eritne tempus illud ac felix dies quo Troici defensor et vindex solirecidiva ponas Pergama et sparsos fugacives reducas, nomen et patriae suumPhrygibusque reddas? sed mei fati memor475  tam magna timeo vota — quod captis sat est, vivamus, heu me, quis locus fidus meoerit timori quave te sede occulam?arx illa pollens opibus et muris deum,gentes per omnes clara et invidiae gravis,480  nunc pulvis altus, strata sunt flamma omnia superestque vasta ex urbe ne tantum quidem,quo lateat infans, quem locum fraudi legam,1?est tumulus ingens coniugis cari sacer,verendus hosti, mole quem immensa parens485  opibusque magnis struxit, in luctus suos rex non avarus: optime credam patri,sudor per artus frigidus totos cadit:omen tremesco misera feralis loci.
Sen.Miser occupet praesidia, securus legat. 
 
Andr.Quid quod latere sine metu magno nequit?
Sen.Ne prodat aliquis, amove testes doli. ,
Андр.Si quaeret hostis?
Sen.Vrbe in eversa perit.haec causa multos una ab interitu arcuit:490  credi perisse,
Andr.Vix spei quicquam est super: quid proderit latuisse redituro in manus?
Старший495  Victor feroces impetus primos habet.
Андр.Grave pondus illum magna nobilitas premit; quis te locus, quae regio seducta, invia tuto reponet? quis feret trepidis opem?500  quis proteget? qui semper, etiam nunc tuos, Hector, tuere: coniugis furtum piaeserva et fideli cinere victurum excipe,succede tumulo, nate — quid retro fugis?turpisne latebras spernis? agnosco indolem:505  pudet timere, spiritus magnos fuga animosque veteres, sume quos casus dedit,en intuere, turba quae simus super:tumulus, puer, captiva: cedendum est malis,sanctas parentis conditi sedes age510  aude subire, fata si miseros iuvant, habes salutem; fata si vitam negant,habes sepulchrum.
Sen.Claustra commissum tegunt;quem ne tuus producat in medium timor,procul hinc recede teque diversam amove.
Андр.515  Levius solet timere, qui propius timet; sed, si placet, referamus hinc alio pedem.
Sen.Cohibe parumper ora questusque opprime:gressus nefandos dux Cephallanum admovet.
Андр.Dehisce tellus tuque, coniunx, ultimo520  specu revulsam scinde tellurem et Stygis  sinu profundo conde depositum meum.adest Vlixes, et quidem dubio graduvultuque: nectit pectore astus callido.
Ulixes AndromachaDurae minister sortis hoc primum peto.525  ut, ore quamvis verba dicantur meo, non esse credas nostra: Graiorum omniumprocerumque vox est, petere quos seras domosHectorea suboles prohibet: hanc fata expetunt.sollicita Danaos pacis incertae fides530  semper tenebit, semper a tergo timor respicere coget arma nec poni sinet,dum Phrygibus animos natus eversis dabit,Andromacha, † vester, augur haec Calchas canit;et, si taceret augur haec Calchas, tamen535  dicebat Hector, cuius et stirpem horreo. generosa in ortus semina exsurgunt suos:sic ille magni parvus armenti comesprimisque nondum cornibus findens cutemcervice subito celsus et fronte arduus540  gregem paternum ducit ac pecori imperat; quae tenera caeso virga de trunco stetit,par ipsa matri tempore exiguo subitumbrasque terris reddit et caelo nemus;sic male relictus igne de magno cinis545  vires resumit. est quidem iniustus dolor rerum aestimator: si tamen tecum exigas,veniam dabis, quod bella post hiemes decemtotidemque messes iam senex miles timetaliasque clades rursus ac numquam bene 550    Troiam iacentem, magna res Danaos movet, futurus Hector: libera Graios metu.haec una naves causa deductas tenet,hac classis haeret, neve crudelem putes,quod sorte iussus Hectoris natum petam:555  petissem Oresten. patere quod victor tulit.
Andr.Vtinam quidem esses, nate, materna in manu,nossemque quis te casus ereptum mihiteneret, aut quae regio — non hostilibusconfossa telis pectus aut vinclis manus560  secantibus praestricta, non acri latus utrumque flamma cincta maternam fidemumquam exuissem. nate, quis te nunc locus,fortuna quae possedit? errore aviovagus arva lustras? vastus an patriae vapor565  corripuit artus? saevus an victor tuo lusit cruore? numquid immanis feraemorsu peremptus pascis Idaeas aves?
Vlix.
Simulata remove verba; non facile est tibidecipere Vlixen: vicimus matrum dolos570  etiam dearum. cassa consilia amove; ubi natus est?
Андр.Вби Гектор? ubi cuncti Phryges?ubi Priamus? unum quaeris: ego quaero omnia.VLBL Coacta dices sponte quod fari abnuis.
Андр.Tuta est, perire quae potest debet cupit.
Vlix.
575  Magnifica verba mors prope admota excutit.
Андр.Si vis, Vlixe, cogere Andromacham metu,vitam minare: nam mori votum est mihi.
Vlix.
Verberibus igni t morte cruciatu eloquiquodcumque celas adiget invitam dolor580  et pectore imo condita arcana eruet: necessitas plus posse quam pietas solet.
 
Андр.Propone flammas, vulnera et diras malidoloris artes et famem et saevam sitimvariasque pestes undique, et ferrum inditum585  visceribus istis, carceris caeci luem, et quicquid audet victor iratus timens:VLIX. Stulta est fides celare quod prodas statim.animosa nullos mater admittit metus.
Vlix.
Hic ipse, quo nunc contumax perstas, amor590  consulere parvis liberis Danaos monet. post arma tam longinqua, post annos decemminus timerem quos facit Calchas metus,si mihi timerem: bella Telemacho paras.
Андр.Invita, Vlixe, gaudium Danais dabo:595  dandum est; fatere quos premis luctus, dolor. gaudete, Atridae, tuque laetifica, ut soles,refer Pelasgis: Hectoris proles obit.
Vlix.
Et esse verum hoc qua probas Danais fide?
Андр.Ita quod minari maximum victor potest600  contingat et me fata maturo exitu facilique solvant ac meo condant soloet patria tellus Hectorem leviter premat,ut luce caruit: inter extinctos iacetdatumque tumulo debita exanimis tulit.
Vlix.
605  Expleta fata stirpe sublata Hectoris solidamque pacem laetus ad Danaos feram — quid agis, Vlixe? Доверенное лицо данаиды тиби: ту цуй? parenti — fingit an quisquam hoc parens,nec abominandae mortis auspicium pavet?610  auspicia metuunt qui nihil maius timent.  fidem alligavit iure iurando suam — si peierat, timere quid gravius potest?nunc advoca astus, anime, nunc fraudes, dolos.nunc totum Vlixen; veritas numquam perit.615  scrutare matrem, maeret, illacrimat, gemit; sed et huc et illuc anxios gressus refertmissasque voces aure sollicita excipit:magis haec timet, quam maeret. ingenio est onus.Alios parentes alioqui in luctu decet:620  tibi gratulandum est. misera, quod nato cares. quem mors manebat saeva praecipitem datume turre, lapsis sola quae muris manet.
Andr.Reliquit animus membra, quatiuntur, labanttorpetque vinctus frigido sanguis gelu.
Vlix.
625  Intremuit: hac, hac parte quaerenda est mihi; matrem timor detexit: iterabo metum. — ite, ite celeres, fraude materna abditumhostem, Pelasgi nominis pestem ultimam,ubicumque latitat, erutam in medium date.630  bene est: tenetur, perge, festina, attrahe — quid respicis trepidasque? iam certe perit.
Andr.Vtinam timerem, solitus ex longo est metus:dediscit animus †scire quod didicit diu.
Vlix.
Lustrale quoniam debitum muris puer635  sacrum antecessit nec potest vatem sequi meliore fato raptus, hoc Calchas aitmodo piari posse redituras rates,si placet undas Hectoris sparsi cinisac tumulus imo totus aequetur solo.640  nunc ille quoniam debitam effugit necem, erit admovenda sedibus sacris manus.
Andr.Quid agimus? animum distrahit geminus timor: hinc natus, illinc coniugis sacri cinis,pars utra vincet? testor immites deos,645  deosque veros coniugis manes mei: non aliud, Hector, in meo nato mihiplacere quam te. vivat, ut possit tuosreferre vultus — prorutus tumulo cinismergetur? ossa fluctibus spargi sinam650  disiecta vastis? potius hic mortem oppetat. — poteris nefandae deditum mater necividere? poteris celsa per fastigiamissum rotari? potero, perpetiar, feram,dum non meus post fata victoris manu655  iactetur Hector. — hic suam poenam potest sentire, at illum fata iam in tuto locant — quid fluctuaris? statue, quem poenae extrahas.ingrata, dubitas? Hector est illinc tuus — erras: utrimque est Hector; hic sensus potens,660  forsan futurus ultor extincti patris — utrique parci non potest: quid iam facis?serva e duobus, anime, quem Danai timent.
Vlix.
Responsa peragam: funditus busta eruam.
Andr.Quae vendidistis?
Vlix.
Pergam et e summoaggere665  traham sepulchra,
Андр.Caelitum appello fidem fidemque Achillis: Pyrrhe, genitoris tuimunus tuere.
Vlix.
Tumulus hic campo statimtoto iacebit.
Андр.Fuerat hoc prorsus nefasDanais inausum. templa violastis, deos670  etiam faventes: busta transierat furor. resistam, inermis offeram armatis manus,dabit ira vires, qualis Argolicas feroxturmas Amazon stravit, aut qualis deopercussa Maenas entheo silvas gradu 675    armata thyrso terret atque expers sui vulnus dedit nec sensit, in medios ruam.tumuloque cineris socia defenso cadam.
Vlix.
Cessatis .et vos flebilis clamor movetfurorque cassus feminae? iussa ocius680  peragite.
Андр.Я, я стернит hic ferro prius. отпугиватель, эй, я. rumpe fatorum moras,molire terras, Hector: ut Vlixen domes,vel umbra satis es — arma concussit manu,iaculatur ignes — cernitis, Danai, Hectorem?685  an sola video?
Vlix.
Funditus cuncta eruam.
Андр.Услуга за услугу? ruina pariter et natum et virumprosternis una? forsitan Danaos preceplacare poteris, conditum illidet statim :immane busti pondus — intereat miser690  ubicumque potius, ne pater natum obruat prematque patrem natus. — Ad genua accidosupplex, Vlixe, quamque nullius pedesnovere dextram pedibus admoveo tuis.miserere matris et preces placidus pias695  patiensque recipe, quoque te celsum altius superi levarunt, mitius lapsos preme:misero datur quodcumque, fortunae datur.sic te revisat coniugis sanctae torus,annosque, dum te recipit, extendat suos700  Laerta; sic te iuvenis excipiat tuus, et vota vincens vestra felici indoleaetate avum transcendat, ingenio patrem.miserere matris: unicum adflictae mihisolamen hic est.
Vlix.
Exhibe natum et roga.
Андр.705  Huc e latebris procede tuis, flebile matris furtum miserae. hic est, hic est terror, Vlixe,mille carinis. submitte manusdominique pedes supplice dextra710  stratus adora nec turpe puta quicquid miseros fortuna iubet.pone ex animo reges atavosmagnique senis iura per omnisincluta terras j excidat Hector,715  gere captivum positoque genu, si tua nondum funera sentis,matris fletus imitare tuae.Vidit pueri regis lacrimaset Troia prior, parvusque minas720  trucis Alcidae flexit Priamus. ille, ille ferox, cuius vastisviribus omnes cessere ferae,qui perfracto limine Ditiscaecum retro patefecit iter,725  hostis parvi victus lacrimis: ‘suscipe’ dixit ‘rector habenaspatrioque sede celsus solio;sed sceptra fide meliore tene.’hoc fuit illo victore capi:730  discite mites Herculis iras. an sola placent Herculis arma?iacet ante pedes non minor illosupplice supplex vitamque petit — regnum Troiae735  quocumque volet Fortuna ferat.
Vlix.
Matris quidem me maeror attonitae movet,magis Pelasgae me tamen matres movent,quarum iste magnos crescit in luctus puer.
Андр.Есть, есть ли ruinas urbis в данных cinerem 740 hic excitabit? hae manus Troiam erigent? nullas habet spes Troia, si tales habet.non sic iacemus Troes, ut cuiquam metuspossimus esse. spiritus genitor fecit?sed nempe tractus, ipse post Troiam pater745  posuisset animos, magna quos frangunt mala. si poena petitur, (quae peti gravior potest?)famulare collo nobili subeat iugum,servire liceat, aliquis hoc regi negat?
Vlix.
Non hoc Vlixes, sed negat Calchas tibi.
Андр.750  O machinator fraudis et scelerum artifex, virtute cuius bellica nemo occidit,dolis et astu maleficae mentis iacentetiam Pelasgi, vatem et insontes deospraetendis? hoc est pectoris facinus tui.755  nocturne miles, fortis in pueri necem iam solus audes aliquid et claro die.
Vlix.
Virtus Vlixis Danaidis nota est satisnimisque Phrygibus. non vacat vanis diemconterere verbis: ancoras classis legit.
Андр.760  Brevem moram largire, dum officium parens nato supremum reddo et amplexu ultimoavidos dolores satio.
Vlix.
Misereri tuiutinam liceret, quod tamen solum licet,tempus moramque dabimus, arbitrio tuo765  implere lacrimis: fletus aerumnas levat.
Андр.O dulce pignus, o decus lapsae domussummumque Troiae funus, o Danaum timor,genetricis o spes vana, cui demens egolaudes parentis bellicas, annos avi770  demens precabar, vota destituit deus.  775    non arma tenera patria tractabis manu sparsasque passim saltibus latis ferasaudax sequeris nec stato lustri die,solemne referens Troici lusus sacrum,puer citatas nobilis turmas ages;780  non inter aras mobili velox pede, reboante flexo concitos cornu modos,barbarica prisco templa saltatu coles. Iliaca non tu sceptra regali potens gestabis aula, iura nec populis dabisvictasque gentes sub tuum mittes iugum,non Graia caedes terga, non Pyrrhum trahes. o Marte diro tristius leti genus! flebilius aliquid Hectoris magni nece785  muri videbunt,
Vlix.
Rumpe iam fletus, parens: magnus sibi ipse non facit finem dolor.
Андр.Lacrimis, Vlixe, parva quam petimus mora est;concede patiens, ut mea condam manuviventis oculos, occidis parvus quidem,790  sed iam timendus. Troia te expectat tua: i, vade liber, liberos Troas vide.
Астиан.Мизерере, мэтр.
Andr.Quid meos retines sinusmanusque matris cassa praesidia occupas?fremitu leonis qualis audito tener795  timidum iuvencus applicat matri latus,at ille saevus matre summota locopraedam minorem morsibus vastis tenensfrangit venitque: talis e nostro sinute rapiet hostis, oscula et fletus, puer,800  lacerosque crines excipe et plenus mei  occurre patri; pauca maternae tamenperfer querelae verba: ‘si manes habentcuras priores nec perit flammis amor,servire Graio pateris Andromachen viro,805  crudelis Hector? lentus et segnis iaces? переделать Ахиллеса.’ sume nunc iterum comaset sume lacrimas, quicquid e misero virifunere relictum est, sume quae reddas tuoOscula parenti, matris hanc solacio810  relinque vestem: tumulus hanc tetigit meus manesque cari. si quid hic cineris latet,scrutabor ore.
Vlix.
Nullus est flendi modus:abripite propere classis Argolicae moram.
ChorusQuae vocat sedes habitanda captas?815  Thessali montes et opaca Tempe, an maris vasti domitrix Iolcos? parva Gortynis sterilisque Tricce, an frequens rivis levibus Mothone,an viros tellus dare militares aptior Phthie meliorque fetufortis armenti lapidosa Trachin,quae sub Oetaeis latebrosa silvis misit infestos Troiae ruinis825  non semel arcus? Olenos tectis habitata raris, virgini Pleuron inimica divae,an maris lati sinuosa Troezen?Pelion regnum Prothoi superbum,830  tertius caelo gradus? (hic recumbens montis exesi spatiosus antroiam trucis Chiron pueri magister,tinnulas plectro feriente chordas,tunc quoque ingentes acuebat iras835  bella canendo) An ferax varii lapidis Carystos,820  urbibus centum spatiosa Crete, an premens litus maris inquieti semper Euripo properante Chalcis?quolibet vento faciles Calydnae,840  an carens numquam Gonoessa vento quaeque formidat Borean Enispe?Attica pendens Peparethos ora,an sacris gaudens tacitis Eleusin?* ... numquid Aiacis Salamina veram845  aut fera notam Calydona saeva, quasque perfundit subiturus aequorsegnibus terras Titaressos undis?Бессан и Скарфен, Пилон и сенилем?Pharin an Pisas Iovis et coronis850  Elida claram? Quolibet tristis miseras procellamittat et donet cuicumque terrae, dum luem tantam Troiae atque Achivisquae tulit, Sparte, procul absit, absit855  Argos et saevi Pelopis Mycenae, Neritos parva brevior Zacynthoet nocens saxis Ithace dolosis.Quod manet fatum dominusque quis te,aut quibus terris, Hecuba, videndam860  ducet? in cuius moriere regno?
Helena Andromacha HecubaQuicumque hymen funestas, inlaetabilislamenta caedes sanguinem gemitus habetest auspice Helena dignus, eversis quoquenocere cogor Phrygibus: ego Pyrrhi toros865  narrare falsos iubeor, ego cultus dare habitusque Graios. arte capietur meameaque fraude concidet Paridis soror,fallatur; ipsi levius hoc equidem reor:optanda mors est sine metu mortis mori.870  quid iussa cessas agere? ad auctorem redit sceleris coacti culpa. — Dardaniae domusgenerosa virgo, melior afflictos deusrespicere coepit teque felici paratdotare thalamo; tale coniugium tibi875  non ipsa sospes Troia, non Priamus daret. nam te Pelasgae maximum gentis decus,cui regna campi lata Thessalici patent, ad sancta lecti iura legitimi petit. te magna Tethys teque tot pelagi deae880  placidumque numen aequoris tumidi Thetis  suam vocabunt, te datam Pyrrho socerPeleus nurum vocabit et Nereus nurum.depone cultus squalidos, festos cape.dedisce captam; deprime horrentis comas885  crinemque docta patere distingui manu.hic forsitan te casus excelso magissolio reponet. profuit multis capi.
Андр.Hoc derat unum Phrygibus eversis malum,gaudere — flagrant strata passim Pergama:890  o coniugale tempus! an quisquam audeat negare? quisquam dubius ad thalamos eat.quos Helena suadet? pestis exitium luesutriusque populi, cernis hos tumulos ducumet nuda totis ossa quae passim iacent895  inhumata campis? haec hymen sparsit tuus. tibi fluxit Asiae, fluxit Europae cruor,cum dimicantes lenta prospiceres viros,incerta voti — perge, thalamos appara.taedis quid opus est quidve solemni face?900  quid igne? thalamis Troia praelucet novis. celebrate Pyrrhi, Troades, conubia,celebrate digne: planctus et gemitus sonet.
Hel.Ratione quamvis careat et flecti negetmagnus dolor sociosque nonnumquam sui905  maeroris ipsos oderit: causam tamen possum tueri iudice infesto meam,graviora passa, luget Andromacha Hectoremet Hecuba Priamum: solus occulte Parislugendus Helenae est. dirum et invisum et grave est910  servitia ferre? patior hoc olim iugum, annis decem captiva, prostratum Ilium est,versi penates? perdere est patriam grave,gravius timere, vos levat tanti mali comitatus: in me victor et victus furit,915  quam quisque famulam traheret incerto diu casu pependit, me meus traxit statimsine sorte dominus, causa bellorum fuitantaeque Teucris cladis? hoc Verum puta.Spartana puppis vestra si secuit freta;920  sin rapta Phrygiis praeda remigibus fui deditque donum iudici victrix dea.ignosce raptae, iudicem iratum meahabitura causa est: ista Menelaum manentarbitria, nunc hanc luctibus paulum tuis,925  Andromacha, omissis flecto — vix lacrimas queo retinere,
Andr.Quantum est Helena quod lacrimatmalum.cur lacrimat autem? fare quos Ithacus dolos,quae scelera nectat; utrum ab Idaeis iugisiactanda virgo est, arcis an celsae edito930  mittenda saxo? num per has vastum in mare volvenda rupes, latere quas scisso levataltum vadoso Sigeon spectans sinu?dic, fare, quicquid subdolo vultu tegis.leviora mala sunt cuncta, quam Priami gener935  Hecubaeque Pyrrhus, fare, quam poenam pares exprome et unum hoc deme nostris cladibusfalli: paratas perpeti mortem vides.
Hel.Vtinam iuberet me quoque interpres deumabrumpere ense lucis invisae moras940  vel Achillis ante busta furibunda manu occidere Pyrrhi, fata comitantem tua, Polyxene miseranda, quam tradi sibicineremque Achilles ante mactari suum, ,campo maritus ut sit Elysio, iubet.
Andr.945  Vide ut animus ingens laetus audierit necem. cultus decoros regiae vestis petitet admoveri crinibus patitur manum.mortem putabat illud, hoc thalamos putat.at misera luctu mater audito stupet;950  labefacta mens succubuit. assurge, alleva animum et cadentem, misera, firma spiritum.quam tenuis anima vinculo pendet levi — minimum est quod Hecubam facere felicem potest.spirat, revixit, prima mors miseros fugit.
Гек.955  Adhuc Achilles vivit in poenas Phrygum? adhuc rebellat? o manum Paridis levem,cinis ipse nostrum sanguinem ac tumulus sitit,modo turba felix latera cingebat mea,lassabar in tot oscula et tantum gregem960  dividere matrem; sola nunc haec est super votum, comes, levamen, afflictae quies;haec totus Hecubae fetus, hac sola vocoriam voce mater, dura et infelix ageelabere anima, denique hoc unum mihi965  remitte funus, inrigat fletus genas imberque victo subitus e vultu cadit.
Andr.Nos Hecuba, nos, nos, Hecuba, lugendae sumus, 970  quas mota classis huc et huc sparsas feret; hanc cara tellus sedibus patriis teget.
Hel.Magis invidebis, si tuam sortem scies.
Андр.An aliqua poenae pars meae ignota est mihi?
Hel.Versata dominos urna captivis dedit.
Андр.975  Cui famula trador ? ede; quem dominum voco ? 
 
Привет.Te sorte prima Scyrius iuvenis tulit.
Андр.Кассандра Феликс, произведшая фурор на пределе своих возможностей.
Привет.Неизменный принцип ректора ханка максимуса.
Hec.Laetare, gaude, nata. quam vellet tuos Cassandra thalamos, vellet Andromache tuos. estne aliquis, Hecubam qui suam dici velit?
Привет.980  Ithaco obtigisti praeda nolenti brevis.
Hec.Quis tam impotens ac durus et iniquae ferussortitor urnae regibus reges dedit?quis tam sinister dividit captas deus?quis arbiter crudelis et miseris gravis985  eligere dominos nescit et saeva manu dat iniqua miseris fata? quis matrem Hectorisarmis Achillis miscet? ad Vlixen vocor:nunc victa, nunc captiva, nunc cunctis mihiobsessa videor cladibus — domini pudet,990  non servitutis. Hectoris spolium feret qui tulit Achillis? sterilis et saevis fretisinclusa tellus non capit tumulos meos — duc, duc, Vlixe, nil moror, dominum sequor;me mea sequentur fata: non pelago quies995  tranquilla veniet, saevi et ventis mare, * ... et bella et ignes et mea et Priami mala.dumque ista veniant, interim hoc poenae loco est:sortem occupavi, praemium eripui tibi. — Sed en citato Pyrrhus accurrit gradu1000  vultuque torvo. Pyrrhe, quid cessas? age recludo ferro pectus et Achillis tuiconiunge soceros, perge, mactator senum, et hic decet te sanguis: abreptam trabe.maculate superos caede funesta deos,1005  maculate manes — quid precer vobis? precor his digna sacris aequora: hoc classi accidattoti Pelasgae, ratibus hoc mille accidatmeae precabor, cum vehar, quicquid rati.
ChorusDulce maerenti populus dolentium,1010  dulce lamentis resonare gentes; lenius luctus lacrimaeque mordent,turba quas fletu similis frequentat.semper a semper dolor est malignus:gaudet in multos sua fata mitti1015  seque non solum placuisse poenae. ferre quam sortem patiuntur omnes,nemo recusat.Tolle felices: miseram, licet sit,nemo se credet; removete multo1020  divites auro, removete centum * rura qui scindunt opulenta bubus:pauperi surgent animi iacentes — est miser nemo nisi comparatus.dulce in immensis posito ruinis,1025  nemiuem laetos habuisse vultus: ille deplorat queriturque fatum,qui secans fluctum rate singularinudus in portus cecidit petitos;aequior casum tulit et procellas,1030  mille qui ponto pariter carinas  obrui vidit tabulaque latusnaufraga, terris mare dum coactisfluctibus Coras prohibet, revertit.questus est Hellen cecidisse Phrixus,1035  cum gregis ductor radiante villo aureo fratrem simul ac sororemsustulit tergo medioque iactumfecit in ponto; tenuit querelaset vir et Pyrrha, mare cum viderent,1040  et nihil praeter mare cum viderent unici terris homines relicti.Solvet hunc ‘questum lacrimasque nostrassparget huc illuc agitata classis,cum tuba iussi dare vela nautae1045  et simul ventis properante remo prenderint altum fugietque litus,quis status mentis miseris, ubi omnisterra decrescet pelagusque crescet,celsa cum longe latitabit Ide?1050  tum puer matri genetrixque nato, Troia qua flagret regione, monstransdicet et longe digito notabit:Ilium est illic, ubi fumus alteserpit in caelum nebulaeque turpes.’1055  Troes hoc signo patriam videbunt.
Nuntius Hecuba AndromachaO dura fata, saeva miseranda horrida!quod tam ferum, tam triste bis quinis scelus Mars vidit annis? quid prius referens gemam,tuosne potius, an tuos luctus, anus?
Hec.1060  Quoscumque luctus fleveris, flebis meos: sua quemque tantum, me omnium clades premit;mihi cuncta pereunt: quisquis est Hecubae est miser.
Nvnt.Mactata virgo est, missus e muris puer;sed uterque letum mente generosa tulit.
Андр.1065  Expone seriem caedis, et duplex nefas persequere: gaudet magnus aerumnas dolortractare totas, ede et enarra omnia.
Nvnt.Est una magna turris e Troia super,assueta Priamo, cuius e fastigio1070  summisque pinnis arbiter belli sedens regebat acies, turre in hac blando sinufovens nepotem, cum metu versos graviDanaos fugaret Hector et ferro et face,paterna puero bella monstrabat senex1075  haec nota quondam turris et muri decus, nunc saeva «cautes, undique adfusa dueumplebisque turba cingitur; totum coitratibus relictis vulgus, his collis proculaciem patenti liberam praebet loco,1080  his alta rupes, cuius in cacumine erecta summos turba libravit pedes.hunc pinus, illum laurus, hunc fagus geritet tota populo silva suspenso tremit.extrema montis ille praerupti petit,1085  semusta at ille tecta vel saxum imminens muri cadentis pressit, atque aliquis (nefas)tumulo ferus spectator Hectoreo sedet.per spatia late plena sublimi graduincedit Ithacus parvulum dextra trahens 1090    Priami nepotem, nec gradu segni puer ad alta pergit moenia, ut summa stetitpro turre, vultus huc et huc acres tulitintrepidus animo, qualis ingentis feraeparvus tenerque fetus et nondum potens1095  saevire dente — iam tamen tollit minas morsusque inanes temptat atque animis tumet:sic ille dextra prensus hostili puerferox t superbe, moverat vulgum ac ducesipsumque Vlixen. non fiet e turba omnium1100  qui fletur; ac, dum verba fatidici et preces : concipit Vlixes vatis et saevos cietad sacra superos, sponte desiluit suain media Priami regna. — ...
Andr.Quis Colchus hoc, quis sedis incertae Scytha1105  commisit, aut quae Caspium tangens mare gens iuris expers ausa? non Busiridispuerilis aras sanguis aspersit feri,nec parva gregibus membra Diomedes suisepulanda posuit, quis tuos artus leget1110  tumuloque tradet?
Nvnt.Quos enim praeceps locus reliquit artus? ossa disiecta et gravielisa casu; signa clari corporis,et ora et illas nobiles patris notas,confudit imam pondus ad terram datum;1115  soluta cervix silicis impulsu, caput, raptum cerebro penitus expresso — iacetdeforme corpus,
Андр.Sic quoque est similis patri.
Nvnt.Praeceps ut altis cecidit e muris puerflevitque Achivum turba quod fecit nefas,1120  idem ille populus aliud ad facinus redit  tumulumque Achillis. cuius extremum LitusRhoetea leni verberant fluctu vada;adversa cingit campus et clivo levierecta medium vallis includens locum1125  crescit theatri more. concursus frequens implevit omne litus :n hi classis moramhac morte solvi rentur, hi stirpem hostiumgaudent recidi. magna pars vulgi levisodit scelus spectatque; nec Troes minus1130  suum frequentant funus et pavidi metu partem mentis ultimam Troiae vident:cum subito thalami more praecedunt faceset pronuba illi Tyndaris, maestum caputdemissa. ‘tali nnbat Hermione modo’1135  Предшествующий период фригии ?sic viro turpis suo reddatur Helena.’ terror attonitos tenetutrosque populos, ipsa deiectos geritvultus pudore, sed tamen fulgent genaemagisque solito splendet extremus decor,1140  ut esse Phoebi dulcius lumen solet iamiam cadentis, astra cum repetunt vicespremiturque dubius nocte vicina dies.stupet omne vulgus — et fere cuncti magisperitura laudant, hos movet formae decus,1145  hos mollis aetas, hos vagae rerum vices; movet animus omnes fortis et leto obvius.Pyrrhum antecedit; omnium mentes tremunt,mirantur ac miserantur, ut primum arduisublime montis tetigit atque alte edito1150  iuvenis paterni, vertice in busti stetit, audax virago non tulit retro gradum; conversa ad ictum stat truci vultu ferox.tam fortis animus omnium mentes ferit,novumque monstrum est Pyrrhus ad caedem piger.1155  ut dextra ferrum penitus exactum abdidit, subitus recepta morte prorupit cruorper vulnus ingens, nec tamen moriens adhucdeponit animos: cecidit, ut Achilli gravemfactura terram, prona et irato impetu.1160  uterque flevit coetus; at timidum Phryges misere gemitum, clarius victor gemit.hic ordo sacri, non stetit fusus cruorhumove summa fluxit: obduxit statimsaevasque totum sanguinem tumulus bibit.
Гек.1165  Ite, ite, Danai, petite iam tuti domos; optata velis maria diffusis secetsecura classis: concidit virgo ac puer;bellum peractum est. quo meas lacrimas feram?ubi hanc anilis expuam leti moram?1170  natam an nepotem, coniugem an patriam fleam? омния и я сола? Mors votum meum,infantibus violenta virginibus venis,ubique properas, saeva: me solam timesvitasque, gladios inter ac tela et faces1175  quaesita tota nocte, cupientem fugis. ,non hostis aut ruina, non ignis meosabsumpsit artus: quam prope a Priamo steti.
Nvnt.Repetite celeri maria, captivae, gradu:iam vela puppis laxat et classis movet.
ФИНИКИЙСКИЕ ЖЕНЩИНЫ — Фениссы
ACTUS PRIMUS
ЭДИП, АНТИГОНА
Oedipus Caeci parentis regimen, ac fessi unicumLateris leuamen, nata, quam tanti est mihiGenuisse uel sic, desere infaustum patrem.In recta quid deflectis errantem gradum?Permitte labi: melius inueniam uiam,   5Quam quaero; solus, quae me ab hac uita extrahat,Et hoc nefandi capitis aspectu leuetCoelum atque terras. Quantulum hac egi manu!Non uideo noxae conscium nostrae diem;Sed uideor. Hinc iam solue inhaerentem manum,   10Et patere caecum, qua uolet, ferri pedem.Ibo, ibo, qua praerupta protendit iugaMeus Cithaeron; qua peragrato celerPer saxa monte iacuit Actaeon, suisNoua praeda canibus; qua per obscurum nemus,   15Siluamque opacae uallis instinctas deoEgit sorores mater, et gaudens malo,Vibrante fixum praetulit thyrso caput;Vel qua cucurrit corpus inuisum trahensZethi iuuencus, qua per horrentes rubos   20Tauri ferocis sanguis ostentat fugas;Vel qua alta maria uertice immenso premitInoa rupes, qua scelus fugiens sui,Nouumque faciens, mater insiluit fretoMersura natum seque. Felices, quibus   20Fortuna melior tam bonas matres dedit!
Est alius istis noster in siluis locus,Qui me reposcit; hanc petam cursu incito;Non haesitabit gressus; huc omni duceSpoliatus ibo. Quid moror sedes meas?   30Montem, Cithaeron, redde, et hospitium mihiIllud meum restitue, ut exspirem senex,Ubi debui infans. Recipe supplicium uetusSemper cruente, saeue, crudelis, ferox,Quum occidis, et quum parcis: olim iam tuum   35Est hoc cadauer: perage mandatum patris,Iam et matris: animus gestit antiqua exsequiSupplicia. Quid me, nata, pestifero tenesAmore uinctum? quid tenes? genitor uocat.Sequor, sequor: iam parce - sanguineum gerens   40Insigne regni Laius rapti furit;Et ecce inanes manibus infestis petitFoditque uultus. Nata, genitorem uides?Ego uideo — . Tandem spiritum inimicum exspue,Desertor anime, fortis in partem tui;   45Omitte poenas languidas longae morae,Mortemque totam recipe. Quid segnis trahoQuod uiuo? nullum facere iam possum scelus -Possum miser! praedico, discede a patre;Discede, uirgo: timeo post matrem omnia.   50
Antigone Vis nulla, genitor, a tuo nostram manumCorpore resoluet: nemo me comitem tibiEripiet unquam. Labdaci claram domum,Opulenta ferro regna germani petant;Pars summa magni patris e regno mea est   55Pater ipse: non hunc auferet frater mihi,Thebana rapto sceptra qui regno tenet;Non hunc cateruas alter Argolicas agens.Non si reuulso Iupiter mundo tonet,Mediumque nostros fulmen in nexus cadat,   60Manum hanc remittam: prohibeas, genitor, licet,Regam abnuentem; dirigam inuiti gradum.In plana tendis? uado: praerupta appetis?Non obsto, sed praecedo: quouis utereDuce me; duobus omnis eligitur uia   65Perire sine me non potes; mecum potes.Hic alta rupes arduo surgit iugo,Spectatque longe spatia subiecti maris.Vis hanc petamus? Nudus hic pendet silex;Hic scissa tellus faucibus ruptis hiat:   70Vis hanc petamus? Hic rapax torrens cadit,Partesque lapsi montis exesas rotat;In hunc ruamus. Dum prior, quo uis, eo.Non deprecor, non hortor. Exstingui cupis,Votumque, genitor, maximum mors est tibi?   75
Si moreris, antecedo: si uiuis, sequor.Sed flecte mentem; pectus antiquum aduoca,Victasque magno robore aerumnas doma.Resiste: tantis in malis uinci malum est.
Oedipus Unde in nefanda specimen egregium domo?   80Unde ista generi uirgo dissimilis suo?Fortuna, credis? aliquis est ex me pius?Non esset umquam, fata benenoui mea,Nisi ut noceret. Ipsa se in leges nouasNatura uertet, regeret in fontem citas   85Reuolutus undas amnis, et noctem afferetPhoebea lampas, Hesperus faciet diem.Ut ad miserias aliquid accedat meas,Pii quoque erimus. Unica Oedipodae est salus,Non esse saluum. Liceat ulcisci patrem   90Adhuc inultum. Dextra quid cessas inersExigere poenas? quidquid exactum est adhuc,Matri dedisti. Mitte genitoris manum,Animosa uirgo: funus extendis meum,Longasque uiui ducis exsequias patris.   95Aliquando terra corpus inuisum tege.Peccas honesta mente: pietatem uocas,Patrem insepultum trahere. Qui cogit moriNolentem, in aequo est, quique properantem impedit.Occidere est, uetare cupientem mori.   100Nec tamen in aequo est: alterum grauius reor:Malo imperari, quam eripi mortem mihi.Desiste coepto, uirgo: ius uitae ac necisMeae penes me est. Regna deserui libens;Regnum mei retineo. Si fida es comes,   105Ensem parenti trade, sed notum neceEnsem paterna. Традис? an nati tenentCum regno et illum? faciet, ubicunque est, scelus.Ibi sit; relinquo: natus hunc habeat meus,Sed uterque. Flammas potius et uastum aggerem   110Compone: in altos ipse me immittam rogos.Erectam ad ignes funebrem escendam struem,Pectusque soluam durum, et in cineres daboHoc quidquid in me uiuit. Ubi saeuum est mare?Duc, ubi sit altis prorutum saxis iugum,   115Ubi torta rapidus ducat Ismenos uada:Duc, ubi ferae sint, ubi fretum, ubi praeceps locus,Si dux es. Illuc ire morituro placet,Ubi sedit alta rupe semifero dolosSphinx ore nectens: dirige huc gressus pedum,   120Hic siste patrem: dira ne sedes uacet,Monstrum repone maius. Hoc saxum insidensObscura nostrae uerba fortunae loquar,Quae nemo soluat. Quisquis Assyrio locaPossessa regi scindis, et Cadmi nemus   125Serpente notum, sacra quo Dirce latet,Supplex adoras, quisquis Eurotam bibis,Spartenque fratre nobilem gemino colis,Quique Elin et Parnason, et BoeotiosColonus agros uberis tondes soli,   130Aduerte mentem: saeua Thebarum luesLuctifica caecis uerba committens modis,Quid simile posuit? что такое неразрывность?Aui gener, patrisque riualis sui,Frater suorum liberum, et fratrum parens;   135Uno auia partu liberos peperit uiro,Sibi et nepotes. Monstra quis tanta explicet?Ego ipse, uictae spolia qui Sphingis tuli,Haerebo, fati tardus interpres mei.Quid perdis ultra uerba? quid pectus ferum   140Mollire tentas precibus? hoc animo sedit,Effundere hanc cum morte luctantem diuAnimam, et tenebras petere: nam sceleri haec meoParum alta nox est. Tartaro condi iuuat,Et si quid ultra Tartarum est. Tandem libet,   145Quod olim oportet. Morte prohiberi haud queo.Ferrum negabis? noxias lapso не включает UI? et arctis colla laqueis inseriProhibebis? herbas, quae feront letum, auferes?Quid ista tandem cura proficiet tua?   150Ubique mors est. Optime hoc cauit deus.Eripere uitam nemo non homini potest;At nemo mortem: mille ad hanc aditus patent.Nil quaero: dextra noster et nuda soletBene animus uti. Dextra, nunc toto impetu,   155Toto dolore, uiribus totis ueni.Non destino unum uulneri nostro locum.Totus nocens sum: qua uoles, mortem exige.Effringe corpus, corque tot scelerum capaxEuelle; totos uiscerum nuda sinus.   160Fractum incitatis ictibus guttur sonet;Laceraeue fixis unguibus uenae fluant.Aut dirige iras, quo soles: haec uulneraRescissa multo sanguine ac tabe irriga.Hac extrahe animam, duram, inexpugnabilem.   165Et tu, parens, ubicunque poenarum arbiterAdstas mearum non ego hoc tantum scelusUlla expiari credidi poena satisUnquam, nec ista morte contentus fui,Nec me redemi parte: membratim tibi   170Volui perire, debitum tandem exige:Nunc soluo poenas; tunc tibi inferias dedi.Ades, atque inertem dexteram introrsus preme,Magisque merge: timida tum paruo caputLibauit haustu, uixque cupientes sequi   175Eduxit oculos. Haeret etiam nunc mihiIlle animus, haeret, cum recusantem manumpressere uultus. Audies uerum, Oedipe:Minus eruisti lumina audacter tua,Quam praestitisti. Nunc manum cerebro indue.   180Hac parte mortem perage, qua coepit mori.
Antigone Pauca, o parens magnanime, miserandae precorUt uerba natae mente placata audias.Non te ut reducam ueteris ad specimen domus,Habitumque regni flore pollentem inclito;   185Peto; ast ut iras, tempore aut ipsa moraFractas, remisso pectore ac placido feras.Et hoc decebat roboris tanti uirum,Non esse sub dolore, nec uictum malisDare terga. Non est, ut putas, uirtus, pater,   190Timere uitam, sed malis ingentibusObstare, nec se uertere, ac retro dare.Qui fata proculcauit, ac uitae bonaProiecit, atque abcidit, et casus suosOnerauit ipse, cui deo nullo est opus,   195Quare ille mortem cupiat, aut quare petat?Utrumque timidi est.: nemo contemsit mori,Qui concupiuit. Cuius haud ultra malaExire possunt, in loco tuto est situs.
Quis iam deorum, uelle fac, quidquam potest   200Malis tuis adiicere? iam nec tu potes,Nisi hoc, ut esse te putes dignum nece.Non es; nec ulla pectus hoc culpa attigit.Et hoc magis te, genitor, insontem uoca,Quod innocens es, diis quoque inuitis. Quid est   205Quod te efferarit, quod nouos suffixeritStimulos dolori? quid te ad infernas agitSedes? фунт за его счет? ut careas die?Cares; ut altis nobilem muris domum,Patriamque fugias? patria tibi uiuo periit.   210Natos fugis, matremque? ab aspectu omniumFortuna te submouit, et quidquid potestAuferre cuiquam mors, tibi haec uita abstulit.Regni tumultus, turba fortunae priorAbscessit a te iussa. Quem, genitor, fugis?   215
Oedipus Me fugio; fugio conscium scelerum omniumPectus, manumque hanc fugio, et hoc caelum, et deos:Et dira fugio scelera, quae feci nocens.Ego hoc solum, frugifera quo surgit Ceres,Premo? есть ли аура эго или пестиферо трахо?   220Ego laticis haustu satior? aut ullo fruorAlmae parentis munere? эго кастам манумНефандус, инцестификус, экссекретариат напрямую? ego ullos aure concipio sonos,Per quos parentis nomen, aut nati audiam?   225Utinam quidem rescindere has quirem uias,Manibusque adactis omne, qua uoces meant,Aditusque uerbis tramite angusto patet,Eruere possem, nata: iam sensum tui,Quae pars meorum es criminum, infelix pater   230Fugissem. Inhaeret ac recrudescit nefasSubinde; et aures ingerunt, quidquid mihiDonastis, oculi. Cur caput tenebris graueNon mitto ad umbras Ditis aeternas? quid hicManes meos detineo? quid terram grauo?   235Mixtusque superis erro? quid restat mali?Regnum, parentes, liberi, uirtus quoque,Et ingenii solertis eximium decusPeriere: cuncta sors mihi infesta abstulit.Lacrimae supererant; has quoque eripuit mihi.   240
Absiste: nullas animus admittit preces,Nouamque poenam sceleribus quaerit parem.Et esse par quae poterit? Infanti quoqueDecreta mors est. Fata quis tam tristiaSortitus unquam? uideram nondum diem,   245Uterique nondum solueram clusi moras;Et iam timebar. Protinus quosdam editosNox occupauit, et nouae luci abstulit.Mors me antecessit. Aliquis intra uiscera
Materna letum praecoquis fati tulit:   250Sed numquid et peccauit? Abstrusum, abditum,Dubiumque an essem, sceleris infandi reumDeus egit. Illo teste damnauit parens,Calidoque teneros transuit ferro pedes,Et in alta nemora pabulum misit feris,   255Auibusque saeuis, quas Cithaeron noxiusCruore saepe regio tinctas alit.Sed quem deus damnauit, abiecit pater,Mors quoque refugit. Praestiti Delphis fidemGenitorem adortus impia straui nece.   260Hoc alia pietas redimet: occidi patrem,Sed matrem amaui. Proloqui hymenaeum pudet.Taedasque nostras: has quoque inuitum patiTe toge poenas; facinus ignotum, efferum,Inusitatum effare, quod populi horreant,   265Quod esse factum nulla non aetas negat,Quod patricidam pudeat. In patrios torosTuli paterno sanguine aspersas manus,Scelerisque pretium maius accepi scelus.
Leue est paternum facinus: in thalamos meos   270Deducta mater, ne parum scelerum foret,Foecunda. Nullum crimen hoc maius potestNatura ferre. Si quod etiamnum est tamen,Qui facere possent, dedimus: abieci necisPretium paternae sceptrum, et hoc iterum manus   275Armauit alias. Optime regni meiFatum ipse noui: nemo sine sacro feretIllud cruore. Magna praesagit malaPaternus animus. Iacta iam sunt seminaCladis futurae: spernitur pacti fides:   280Hic occupato cedere imperio negat;Ius ille, et icti foederis testes deosInuocat, et Argos exsul alque urbes mouetGraias in arma. Non leuis fessis uenitRuina Thebis: tela, flammae, uulnera   285Instant, et istis si quod est maius malum,Ut esse genitos nemo non ex me sciat.
Antigone Si nulla, genitor, causa uiuendi tibi est.Haec una abunde est, ut pater natos regasGrauiter furentes. Tu impii belli minas   290Auertere unus, tuque uecordes potesInhibere iuuenes, ciuibus pacem dare,Patriae quietem, foederi laeso fidem.Vitam tibi ipse si negas, multis negas.
Oedipus Illis parentis ullus aut aequi est amor,   295Auidis cruoris, imperii, armorum, doli,Diris, scelestis, breuiter ut dicam, meis?Certant in omne facinus, et pensi nihilDucunt, ubi illos ira praecipites agat,Nefasque nullum, per nefas nati, putant.   300Non patris illos tangit afflicti pudor,Non patria; regno pectus attonitum furit.Selo, quo ferantur, quanta moliri parent;Ideoque leti quaero maturi uiam,Morique propero, dam in domo nemo est mea   305Nocentior me — . Nata, quid genibus meisFies aduoluta? quid prece indomitum domas?Unum hoc habet fortuna, quo possim capi,Inuictus aliis: sola tu affectus potesMollire duros, sola pietatem in domo   310Docere nostra. Nil graue aut miserum est mihi,Quod te sciam uoluisse. Tu tantum impera.Hic Oedipus Aegaea tranabit freta,Iubente te, flammasque, quas Siculo uomitDe monte tellus igneos uoluens globos,   315Excipiet oue, seque serpenti offeret,Quae saeua furto nemoris Herculeo furit;Iubente te, praebebit alitibus iecur;Iubente te, uel uiuet — .
ACTUS SECUNDUS
NUNTIUS, OEDIPUS, ANTIGONE
Nuntius Exemplum in ingens regia stirpe edite,   320Thebae, pauentes arma fraterna, inuocant,Rogantque tectis arceas patriis faces.Non sunt minae: iam propius accessit malum.Nam regna repetens frater, et pactas uices,In bella cunctos Graeciae populos agit;   325Septena muros castra Thebanos premunt.Succurre; prohibe pariter et bellum et nefas.
Oedipus Ego ille sum, qui scelera committi uetemEt abstinere sanguine a caro manusDoceam? magister iuris et amoris pii   330Сумма самомнения? Meorum facinorum exempla appetunt:Me nunc sequuntur; laudo, et agnosco libens.Exhortor, aliquid ut patre hoc dignum gerant.Agite, o propago clara, generosam indolemProbate factis; gloriam ac laudes meas   335Superate, et aliquid facite; propter quod patremAdhuc iuuet uixisse. Facietis, scio:Sic estis orti. Scelere defungi haud leui,Haud usitato, tanta nobilitas potest.
Ferte arma: facibus petite penetrales deos,   340Frugemque flamma metite natalis soli.Miscete cuncta: rapite in exitium omnia:Disiicite passim moenia, in planum date.Templis deos obruite: maculatos laresConflate: ab imo tota considat domus:   345Urbs concremetur: primus a thalamis meisIncipiat ignis.
Antigone Mitte uiolentum impetumDoloris, ac te publica exorent mala,Auctorque placidae liberis pacis ueni.
Oedipus Vides modestae deditum menti senem,   350Placidaeque amantem pacis ad partes uotas?Tumet animus ira, feruet immensum dolor,Maiusque, quam quod casus et iuuenum furorConatur, aliquid cupio. Non satis est adhucCiuile bellum: frater in fratrem ruat.   355Nec hoc sat est: quod debet, ut fiat nefasDe more nostro, quod meos deceat toros,Date arma patri. Nemo me ex his eruatSiluis: latebo rupis exesae cauo,
Aut sepe densa corpus abstrusum tegam.   360Hinc aucupabor uerba rumoris uagi,Et saeua fratrum bella, quod possum, audiam.
ACTUS TERTIUS
IOCASTA, ANTIGONE, NUNTIUS
Iocasta Felix Agaue, facinus horrendum, manuQua fecerat, gestauit, et spolium tulitCruenta nati Maenas in partes dati.   365Fecit scelus; sed misera non ultra suumScelus hoc cucurrit. Hoc leue est, quod sum nocens;Feci nocentes. Hoc quoque etiamnum leue est;Peperi nocentes. Deerat aerumnis meis,
Ut et hostem amarem. Bruma ter posuit niues,   370Et tertia iam falce decubuit Ceres,Ut exsul errat natus et patria caret,Profugusque regum auxilia Graiorum rogat.Gener est Adrasti, cuius imperio mare,Quod cingit Isthmon, regitur: hic gentes suas,   375Septemque secum regna ad auxilium trahitGeneri. Quid optem, quidue decernam, haud scioRegnum reposcit: causa repetentis bona est;Mala, sic petentis. Vota quae faciam parens?Utrimque natum uideo: nil possum pie   380Pietate salua facere: quodcumque alteriOptabo nato, fiet alterius malo.Sed utrumque quamuis diligam affectu pari,Quo causa melior, sorsque deterior trahit,Inclinat animus, semper infirmo fauens.   385Miseros magis fortuna conciliat suis.
Nuntius Regina, dum tu flebiles questus cies,Terisque tempus, tota nudatis stetitAcies in armis: aera iam bellum cient,Aquilaque pugnam signifer mota uocat.   390Septena reges bella dispositi parant:Animo pari Cadmea progenies subit:Cursu citato miles hinc illinc ruit.Vide, ut atra nubes puluere abscondat diem;Fumoque similes campus in caelum erigat   395Nebulas, equestri fracta quas tellus pedeSubmittit: et, si uera metuentes uident,Infesta fulgent signa: subrectis adestFrons prima telis: aurea clarum notaNomen ducum uexilla praescriptum ferunt.   400I, redde amorem fratribus, pacem omnibus,Et impia arma mater opposita impedi.
Antigone Perge, o parens, et concita celerem gradum;Compesce tela, fratribus ferrum excute.Nudum inter enses pectus infestos tene;   405Aut solue bellum, mater, aut prima excipe.
Iocasta Ibo, ibo et armis obuium opponam caput.Stabo inter arma: petere qui fratrem uolet,Petat ante matrem: tela, qui fuerit plus,Rogante ponat matre; qui non est pius,   410Инципиат, он же я . Feruidos iuuenes anusTenebo: nullum teste me fiet nefas;Aut si aliquod et me teste committi potest,Non fiet unum.
Antigone Signa collatis mitantVicina signis; clamor hostilis fremit:   415Scelus in propinquo est; occupa, mater, preces.Et ecce motos fletibus credas meis;Sic agmen armis segne compositis uenit.Procedit acies tarda, sed properant duces.
Iocasta Quis me procellae turbine insanae uehens   420Volucer per auras uentus aetherias aget?Quae Sphinx, uel atra nube subtexens diemStymphalis, auidis praepetem pennis feret?Aut quae per altas aeris rapiet uiasHarpyia, saeui regis obseruans famem,   425Et inter acies proiiciet raptam duas?
Nuntius. Vadit furenti similis, aut etiam furit.Sagitta qualis Parthica uelox manuExcussa fertur; qualis insano ratis
Premente uento rapitur; aut qualis cadit   430Delapsa caelo stella, cum stringens polumRectam citatis ignibus rumpit uiam;Attonita cursu fugit, et binas statimDiduxit acies. Victa materna preceHaesere bella, iamque in alternam necem   435Illinc et hinc miscere cupientes manum,Librata dextra tela suspensa tenent.Paci fauetur: omnium ferrum latetCessatque tectum; uibrat in fratrum manu.Laniata canas mater ostendit comas;   440Rogat abnuentes: irrigat fletugenas.Negare matri, qui diu dubitat, potest.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТИ
IOCASTA, POLYNICES, ETEOCLES
Iocasta In me arma et ignes uertite: in me omnis ruatUnam iuuentus, quaeque ab Inachio uenitAnimosa muro, quaeque Thebana ferox   445Descendit arce: ciuis atque hostis simulHunc petite uentrem, qui dedit fratres uiro.Mea membra passim spargite ac diuellite:Ego utrumque peperi. Ponitis ferrum ocius?An dico et ex quo? Дата созревания Dexteras;   450Date, dum piae sunt. Error inuitos adhucFecit nocentes: omne Fortunae fuitPeccantis in nos crimen: hoc primum nefasInter scientes geritur. In uestra manu est,Utrum uetitis. Sancta si pietas placet,   455Donate matrem pace: si placuit scelus,Maius paratum est: media se opponit parens.Proinde bellum tollite, aut belli moram.Sollicita nunc cui mater alterna preceVerba admouebo? misera quem amplectar prius?   460In utramque partem ducor affectu pari.Hic abfuit: sed pacta si fratrum ualent,Nunc alter aberit. Ergo iam numquam duos,Nisi sic, uidebo? iunge complexus prior,Qui tot labores totque perpessus mala,   465Longo parentem fessus exsilio uides.Accede propius: clude uagina impiumEnsem, et trementem iamque cupientem excutiHastam solo defige: maternum tuoCoire pectus pectori clypeus uetat;   470Hunc quoque repone. Vinculo frontem exue,Tegimenque capitis triste belligeri leua,Et ora matri redde. Quo uultus refers,Acieque pauida fratris obseruas manum?Affusa totum corpus amplexu tegam:   475Tuo cruori per meum fiet uia.Quid dubius haeres? "таймс матрис фидем"?
Polynices Timeo: nihil iam iura naturae ualent.Post ista fratrum exempla, ne matri quidemFides habenda est.
Iocasta Redde iam capulo manum,   480Adstringe galeam, laeua se clypeo ingerat;Dum frater exarmatur, armatus mane.Tu pone ferrum, causa qui es ferri prior.Si pacis odium est, furere si bello placet,Inducias te mater exiguas rogat,   485Ferat ut reuerso post fugam nato oscula,Vel prima, uel suprema. Dum pacem peto,Audite inermes: ille te, tu illum times:Ego utrumque, sed pro utroque. Quid strictum abnuisRecondere ensem? qualibet gaude mora;   490Id gerere bellum cupitis, in quo est optimumVinci: uereris fratris infesti dolos?Quoties necesse est fallere, aut falli a suis;Patiare potius ipse, quam facias, scelus.Sed ne uerere: mater insidias et hinc,   495Et rursus illinc abiget. Exoro, an patriInuideo uestro? ueni, ut arcerem nefas,An ut uiderem propius? hic ferrum abdiditReclinis hastae, et arma defixa incubat.Ad te preces nunc, nate, maternas feram,   500Sed ante lacrimas. Teneo longo temporePetita uotis ora. Te, profugum soloPatrio, penates regis externi tegunt:Te maria tot diuersa, tot casus uagumEgere: non te duxit in thalamos parens   505Comitata primos, nec sua festas manuOrnauit aedes, nec sua laetas facesVitta reuinxit: dona non auro grauesGazas socer, non arua, non urbes dedit;Dotale bellum est. Hostium es factus gener,   510Patria remotus, hospes alieni laris, .Externa consecutus, expulsas tuis,Sine crimine exsul. Ne quid e fatis tibiDeesset paternis, hoc quoque ex illis habes,Errasse thalamis. Nate, post multos mihi   515Remisse soles, rate, sollicitae metusEt spes parentis, cuius aspectum deosSemper rogaui, cum tuus reditus mihiTantum esset erepturus aduentu tuo,Quantum daturas, quando pro te desinam,   520Dixi, timere? dixit irridens deus,Ipsum timebis. Nempe, nisi bellum foret,Ego te carerem: nempe, si tu non fores,Bello carerem. Triste conspectus daturPretium tui durumque; sed matri placet   525Hinc modo recedant arma, dum nullum nefasMars saeuus audet. Hoc quoque est magnum nefas,Tam prope fuisse. Stupeo, et exsanguis tremo,Cum stare fratres hinc et hinc uideo duosSceleris sub ictu: membra quassantur metu.   530Quam paene mater maius aspexi nefas,Quam quod miser uidere non potuit pater !Licet timore facinoris tanti uacem,Videamque iam nil tale. sum infelix tamen,Quod paene uidi. Per decem mensium graues   535Uteri labores, perque pietate inclitasPrecor sorores, et per irati sibiGenas parentis, scelere quas nullo nocens,Erroris a se dira supplicia exigens,Hausit, nefandas moenibus patriis faces   540Auerte; signa bellici retro agminisFlecte. Ut recedas, magna pars sceleris tamenVestri peracta est: uidit hostili gregeCampos repleri patria, fulgentes proculArmis cateruas: uidit equitatu leui   545Cadmea frangi prata, et excelsos rotisVolitare proceres; igne flagrantes trabesFumare, cineri quae petunt nostras domos;Fratresquefacinus quod nouum et Thebis fuitIn se ruentes. Tutus hoc exercitus,   550Et populus omnis, et utraque hoc uidit soror,Genitrixque uidit: nam pater debet sibi,Quod ista non spectauit. Occurrat tibiNunc Oedipus, quo iudice, erroris quoquePoenae petuntur. Ne, precor, ferro erue   555Patriam ac penates; neue, quas regere expetis,Euerte Thebas. Quis tenet mentem furor?Patriam petendo perdis: ut fiat tua,Vis esse nullam? Quin tuae causae nocetIpsum hoc, quod armis uris infestis solum,   560Segetesque adultas sternis, et totos fugamEdis per agros: nemo sic uastat sua.Quae corripi igne, quae meti gladio iubes,Aliena credis? Rex sit e uobis uter,Manente regno, quaerite. Haec telis petes   565Flammisque tecta? у потериса есть амфионисквассарные родинки? nulla quas struxit manus,Stridente tardum machina ducens onus;Sed conuocatus uocis et citharae sonoPer se ipse turres uenit in summas lapis.   570Haec saxa franges uictor? hinc spolia auferes,Vinctosque duces patris aequales tui?Matres ab ipso coniugum raptas sinuSaeuus catena miles imposita trahet?Ut adulta uirgo mixta captiuo gregi   575Thebana nuribus munis Argolicis eat?An et ipsa palmas uincta post tergum datasMater triumphi praeda fraterni uehar?Potesne ciues laetus exitio datosVidere passim? moenibus caris potes   580Hostem admouere? sanguine et flamma potesImplere Thebas? tam ferum et durum gerisSaeuumque in iras pectus, et nondum imperas!Quid sceptra facient? pone uesanos, precor,Animi tumores, teque pietati refer.   585
Polynices Ut profugus errem semper? ut patria arcear,Opemque gentis hospes externae sequar?Quid paterer aliud, si fefelissem fidem,Si peierassem? fraudis alienae daboPoenas; at ille praemium scelerum feret?   590Iubes abire: matris imperio obsequor;Da, quo reuertar. Regia frater meaHabitet superbus; parua me abscondat casa:Hanc da repulso: liceat exiguo larePensare regnum. Coniugi donum datus   595Arbitria thalami dura felicis feram,Humilisque socerum lixa dominantem sequar?In seruitutem cadere de regno, graue est.
Iocasta Si regna quaeris, nec potest sceptro manusVacare saeuo, multa, quae possunt peti   600In orbe toto, quaelibet tellus dabit.Hinc nota Baccho Tmolus attollit iuga,Qua lata terris spatia frugiferis iacent,Et qua trahens opulenta Pactolus uadaInundat auro rura: nec laetis minus   605Maeandros aruis flectit errantes aquas,Rapidusque campos fertiles Hebrus secat.Hinc grata Cereri Gargara, et diues solumQuod Xanthus ambit niuibus Idaeis tumens:[610] Hinc, qua relinquit nomen, Ionii maris   610Fauces Abydo Sestos opposita premit;Aut, qua latus iam propius Orienti dedit,Tutamque crebris portubus Lyciam uidet:Haec regna ferro quaere: in hos populos feratSocer arma fortis: has paret sceptro tuo   615Tradatque gentes. Hoc adhuc regnum putaTenere patrem. Melius exsilium est tibi,Quam reditus iste: crimine alieno exsulas,Tuo redibis. Melius istis uiribusNoua regna nullo scelere maculata appetes.   620Quin ipse frater, arma comitatus tua,Tibi militabit. Vade, et id bellum gere,In quo pater materque pugnanti tibiFauere possint: regna cum scelere omnibusSunt exsiliis grauiora. Nunc belli mala   625Propone, dubias Martis incerti uices.Licet omne tecum Graeciae robur trahas,Licet arma longe miles ac late explicet,Fortuna belli semper ancipiti in loco est,Quodcumque Mars decernit: exaequat duos,   630Licet impares sint, gladius; et spes et metusFors caeca uersat. Praemium incertum petis,Certum scelus. Fauisse fac uotis deosOmnes tuis: cessere, et auersi fugamPetiere ciues: clade funesta iacent:   635Obtexit agros miles. Exsultes licet,Victorque fratris spolia deiecti geras,Frangenda palma est. Quale tu id bellum putas,In quo exsecrandum uictor admittit nefas,Si gaudet? Hunc, quem uincere infelix cupis,   640Cum uiceris, lugebis. Infaustas, age,Dimitte pugnas: libera patriam metu,Luctu parentes.Polynices Sceleris et fraudis suaePoenas nefandus frater ut nullas ferat?
Iocasta Ne metue: poenas, et quidem soluet graues;   645Regnabit. Polynices Haecne est poena? Iocasta Si dubitas, auoPatrique crede: Cadmus hoc dicet tibi,Cadmique proles. Sceptra Thebarum fuitImpune nulli gerere; nec quisquam fideRupta tenebat illa. Iam numeres, licet,   650Fratrem inter istos.
Polynices Numero: et est tanti mihiCum regibus iacere.
Eteocles Te turbae exsulumAdscribo.
Polynices Regna, dummodo inuisus tuis.
Eteocles Regnare non uult, esse qui inuisus timet.Simul ista mundi conditor posuit deus,   655Odium atque regnum. Regis hoc magni reor,Odia ipsa premere. Multa dominantem uetatAmor suorum; plus in iratos licet.Qui uult amari, languida regnat manu.
Polynices Inuisa nunquam imperia retinentur diu.   660
Eteocles Praecepta melius imperii reges dabunt;Exsilia tu dispone. Pro regno uelimPatriam, penates, coniugem flammis dare.Imperia pretio quolibet constant bene.
 
ФЕДРА
Hippolytvs Ite, umbrosas cingite siluas summaque montis iuga Cecropii! celeri planta lustrate uagi quae saxoso loca Parnetho 
         subiecta iacent, quae Thriasiis uallibus amnis   5rapida currens uerberat unda; scandite colles semper canos 
         niue Riphaea. Hac, hac alii qua nemus alta texitur alno, qua prata patent   10quae rorifera mulcens aura Zephyrus uernas euocat herbas, ubi per graciles breuis Ilisos labitur agros piger et steriles amne maligno radit harenas.   15Vos qua Marathon tramite laeuo 
         saltus aperit, qua comitatae gregibus paruis nocturna petunt pabula fetae; uos qua tepidis subditus austris   20frigora mollit durus Acharneus. Alius rupem dulcis Hymetti, ~paruas alius calcet Aphidnas; pars illa diu uacat immunis, qua curuati litora ponti   25
         Сунион ургет. si quem tangit gloria siluae, 
         uocat hunc ~flius: hic uersatur, metus agricolis, uulnere multo iam notus aper.   30
         At uos laxas canibus tacitis 
         mittite habenas; teneant acres lora Molossos et pugnaces tendant Cretes fortia trito uincula collo. at Spartanos (genus est audax   35auidumque ferae) nodo cautus 
         propiore liga: ueniet tempus, cum latratu 
         caua saxa sonent. nunc demissi nare sagaci captent auras lustraque presso   40quaerant rostro, dum lux dubia est, dum signa pedum roscida tellus 
         impressa tenet. 
         Alius raras ceruice graui 
         portare plagas, alius teretes properet laqueos.   45picta rubenti linea pinna uano cludat terrore feras. Tibi libretur missile telum, tu graue dextra laeuaque simul robur lato derige ferro;   50tu praecipites clamore feras 
         subsessor ages; tu iam uictor curuo solues 
         uiscera cultro. 
         Ades en comiti, diua uirago, cuius regno pars terrarum   55
         secreta uacat, cuius certis petitur telis fera quae gelidum potat Araxen et quae stanti ludit in Histro. tua Gaetulos dextra leones,   60tua Cretaeas sequitur ceruas; nunc ueloces figis dammas 
         leuiore manu. tibi dant uariae pectora tigres, tibi uillosi terga bisontes latisque feri cornibus uri.   65quidquid solis pascitur aruis, siue illud Arabs diuite silua, siue illud inops nouit Garamans uacuisue uagus Sarmata campis,   71siue ferocis iuga Pyrenes   69siue Hyrcani celant saltus, arcus metuit, Diana, tuos.   72Tua si gratus numina cultor 
         tulit in saltus, retia uinctas tenuere feras,   75nulli laqueum rupere pedes: fertur plaustro praeda gementi. tum rostra canes sanguine multo 
         rubicunda gerunt, repetitque casas rustica longo 
         turba triumpho.   80
         En, diua, faue! signum arguti misere canes: uocor in siluas. hac, hac pergam qua uia longum 
         compensat iter. 
Phaedra O magna uasti Creta dominatrix freti,   85cuius per omne litus innumerae rates tenuere pontum, quidquid Assyria tenus tellure Nereus peruium rostris secat, cur me in penates obsidem inuisos datam hostique nuptam degere aetatem in malis   90lacrimisque cogis? profugus en coniunx abest praestatque nuptae quam solet Theseus fidem. fortis per altas inuii retro lacus uadit tenebras miles audacis proci, solio ut reuulsam regis inferni abstrahat;   95pergit furoris socius, haud illum timor pudorue tenuit: stupra et illicitos toros Acheronte in imo quaerit Hippolyti pater. 
         Sed maior alius incubat maestae dolor. non me quies nocturna, non altus sopor   100soluere curis: alitur et crescit malum et ardet intus qualis Aetnaeo uapor exundat antro. Palladis telae uacant et inter ipsas pensa labuntur manus; non colere donis templa uotiuis libet,   105non inter aras, Atthidum mixtam choris, iactare tacitis conscias sacris faces, nec adire castis precibus aut ritu pio adiudicatae praesidem terrae deam: iuuat excitatas consequi cursu feras   110et rigida molli gaesa iaculari manu. 
         Что происходит, аниме? quid furens saltus amas? fatale miserae matris agnosco malum: peccare noster nouit in siluis amor. genetrix, tui me miseret? infando malo   115correpta pecoris efferum saeui ducem audax amasti; toruus, impatiens iugi adulter ille, ductor indomiti gregis — sed amabat aliquid. quis meas miserae deus aut quis iuuare Daedalus flammas queat?   120non si ille remeet, arte Mopsopia potens, qui nostra caeca monstra conclusit domo, promittat ullam casibus nostris opem. stirpem perosa Solis inuisi Venus per nos catenas uindicat Martis sui   125suasque, probris omne Phoebeum genus onerat nefandis: nulla Minois leui defuncta amore est, iungitur semper nefas. 
Nvtrix Thesea coniunx, clara progenies Iouis, nefanda casto pectore exturba ocius,   130extingue flammas neue te dirae spei praebe obsequentem: quisquis in primo obstitit pepulitque amorem, tutus ac uictor fuit; qui blandiendo dulce nutriuit malum, sero recusat ferre quod subiit iugum.   135nec me fugit, quam durus et ueri insolens ad recta flecti regius nolit tumor. quemcumque dederit exitum casus feram: fortem facit uicina libertas senem. 
         Honesta primum est uelle nec labi uia,   140pudor est secundus nosse peccandi modum. quo, misera, pergis? quid domum infamem aggrauas superasque matrem? maius est monstro nefas: nam monstra fato, moribus scelera imputes. Si, quod maritus supera non cernit loca,   145tutum esse facinus credis et uacuum metu, erras; teneri crede Lethaeo abditum Thesea profundo et ferre perpetuam Styga: quid ille, lato maria qui regno premit populisque reddit iura centenis, pater?   150latere tantum facinus occultum sinet? sagax parentum est cura. Credamus tamen astu doloque tegere nos tantum nefas: quid ille rebus lumen infundens suum, matris parens? quid ille, qui mundum quatit   155uibrans corusca fulmen Aetnaeum manu, sator deorum? credis hoc posse effici, inter uidentes omnia ut lateas auos? Sed ut secundus numinum abscondat fauor coitus nefandos utque contingat stupro   160negata magnis sceleribus semper fides: quid poena praesens, conscius mentis pauor animusque culpa plenus et semet timens? scelus aliqua tutum, nulla securum tulit. 
         Compesce amoris impii flammas, precor,   165nefasque quod non ulla tellus barbara commisit umquam, non uagi campis Getae nec inhospitalis Taurus aut sparsus Scythes; expelle facinus mente castifica horridum memorque matris metue concubitus nouos.   170miscere thalamos patris et gnati apparas uteroque prolem capere confusam impio? perge et nefandis uerte naturam ignibus. cur monstra cessant? aula cur fratris uacat? prodigia totiens orbis insueta audiet,   175natura totiens legibus cedet suis, quotiens amabit Cressa? Ph. Quae memoras scio uera esse, nutrix; sed furor cogit sequi peiora. uadit animus in praeceps sciens remeatque frustra sana consilia appetens.   180sic, cum grauatam nauita aduersa ratem propellit unda, cedit in uanum labor et uicta prono puppis aufertur uado. quid ratio possit? uicit ac regnat furor, potensque tota mente dominatur deus.   185hic uolucer omni pollet in terra impotens ipsumque flammis torret indomitis Iouem; Gradiuus istas belliger sensit faces, opifex trisulci fulminis sensit deus, et qui furentis semper Aetnaeis iugis   190uersat caminos igne tam paruo calet; ipsumque Phoebum, tela qui neruo regit, figit sagitta certior missa puer uolitatque caelo pariter et terris grauis. 
Nvt. Deum esse amorem turpis et uitio fauens   195finxit libido, quoque liberior foret titulum furori numinis falsi addidit. natum per omnis scilicet terras uagum Erycina mittit, ille per caelum uolans proterua tenera tela molitur manu   200regnumque tantum minimus e superis habet: uana ista demens animus asciuit sibi Venerisque numen finxit atque arcus dei. Quisquis secundis rebus exultat nimis fluitque luxu, semper insolita appetit.   205tunc illa magnae dira fortunae comes subit libido: non placent suetae dapes, non texta sani moris aut uilis scyphus. cur in penates rarius tenues subit haec delicatas eligens pestis domos?   210cur sancta paruis habitat in tectis Venus mediumque sanos uulgus affectus tenet et se coercent modica, contra diuites regnoque fulti plura quam fas est petunt? quod non potest uult posse qui nimium potest.   215quid deceat alto praeditam solio uide: metue ac uerere sceptra remeantis uiri. 
Ph. Amoris in me maximum regnum reor reditusque nullos metuo: non umquam amplius conuexa tetigit supera qui mersus semel   220adiit silentem nocte perpetua domum. 
Nvt. Ne crede Diti. clauserit regnum licet, canisque diras Stygius obseruet fores: solus negatas inuenit Theseus uias. 
Ph. Veniam ille amori forsitan nostro dabit.   225
Nvt. Immitis etiam coniugi castae fuit: experta saeuam est barbara Antiope manum. sed posse flecti coniugem iratum puta: quis huius animum flectet intractabilem? exosus omne feminae nomen fugit,   230immitis annos caelibi uitae dicat, conubia uitat: genus Amazonium scias. 
Доктор философии . Hunc in niuosi collis haerentem iugis, et aspera agili saxa calcantem pede sequi per alta nemora, per montes placet.   235
Nvt. Resistet ille seque mulcendum dabit castosque ritus Venere non casta exuet? tibi ponet odium, cuius odio forsitan persequitur omnes? Доктор философии . Precibus haud uinci potest? 
Nvt. Ferus est. Ph. Amore didicimus uinci feros.   240
Nvt. Беглец. Ph. Per ipsa maria si fugiat, sequar. 
Nvt. Память о Патрисе. Ph. Meminimus matris simul. 
Nvt. Род omne profugit. Ph. Paelicis careo metu. 
Nvt. Адерит маритус. Доктор философии. Придет Немпе Пиритой? 
Nvt. Aderitque genitor. Доктор философии. Mitis Ariadnae pater.   245
Nvt. Per has senectae splendidas supplex comas fessumque curis pectus et cara ubera precor, furorem siste teque ipsa adiuua: pars sanitatis uelle sanari fuit. 
Доктор философии . Non omnis animo cessit ingenuo pudor.   250paremus, altrix. qui regi non uult amor, uincatur. haud te, fama, maculari sinam. haec sola ratio est, unicum effugium mali: uirum sequamur, morte praeuertam nefas. 
Nvt. Модератор, выпускница, побуждение к действию, 255враждебное принуждение. dignam ob hoc uita reor quod esse temet autumas dignam nece. 
Ph. Decreta mors est: quaeritur fati genus. laqueone uitam finiam an ferro incubem? an missa praeceps arce Palladia cadam?   260
Nvt. Sic te senectus nostra praecipiti sinat   262perire leto? siste furibundum impetum. [haud quisquam ad uitam facile reuocari potest] 
Ph. Prohibere nulla ratio periturum potest,   265ubi qui mori constituit et debet mori. proin castitatis uindicem armemus manum.   261
Nvt. Solamen annis unicum fessis, era,   267si tam proteruus incubat menti furor, contemne famam: fama uix uero fauet, peius merenti melior et peior bono.   270temptemus animum tristem et intractabilem. meus iste labor est aggredi iuuenem ferum mentemque saeuam flectere immitis uiri. 
Chorvs Diua non miti generata ponto, quam uocat matrem geminus Cupido:   275impotens flammis simul et sagittis iste lasciuus puer et renidens tela quam certo moderatur arcu! [labitur totas furor in medullas igne furtiuo populante uenas.]   280non habet latam data plaga frontem, sed uorat tectas penitus medullas. nulla pax isti puero: per orbem spargit effusas agilis sagittas; quaeque nascentem uidet ora solem,   285quaeque ad Hesperias iacet ora metas, si qua feruenti subiecta cancro est, si qua Parrhasiae glacialis ursae semper errantes patitur colonos, nouit hos aestus: iuuenum feroces   290concitat flammas senibusque fessis rursus extinctos reuocat calores, uirginum ignoto ferit igne pectus — et iubet caelo superos relicto uultibus falsis habitare terras.   295
         Thessali Phoebus pecoris magister egit armentum positoque plectro impari tauros calamo uocauit. Induit formas quotiens minores ipse qui caelum nebulasque ducit!   300candidas ales modo mouit alas, dulcior uocem moriente cygno; fronte nunc torua petulans iuuencus uirginum strauit sua terga ludo, perque fraternos, noua regna, fluctus   305ungula lentos imitante remos pectore aduerso domuit profundum, pro sua uector timidus rapina. Arsit obscuri dea clara mundi nocte deserta nitidosque fratri   310tradidit currus aliter regendos: ille nocturnas agitare bigas discit et gyro breuiore flecti, nec suum tempus tenuere noctes et dies tardo remeauit ortu,   315dum tremunt axes grauiore curru. 
         Natus Alcmena posuit pharetras et minax uasti spolium leonis, passus aptari digitis smaragdos et dari legem rudibus capillis;   320crura distincto religauit auro, luteo plantas cohibente socco; et manu, clauam modo qua gerebat, fila deduxit properante fuso. 
         Vidit Persis ditique ferax   325
         Lydia harena deiecta feri terga leonis umerisque, quibus sederat alti 
         regia caeli, tenuem Tyrio stamine pallam. 
         Sacer est ignis (credite laesis)   330
         nimiumque potens: qua terra salo cingitur alto quaque per ipsum candida mundum 
         sidera currunt, hac regna tenet puer immitis, spicula cuius sentit in imis   335caerulus undis grex Nereidum flammamque nequit releuare mari. Ignes sentit genus aligerum; Venere instinctus suscipit audax grege pro toto bella iuuencus;   340si coniugio timuere suo, poscunt timidi proelia cerui et mugitu dant concepti 
         signa furoris; tunc uulnificos acuit dentes   346aper et toto est spumeus ore: tunc silua gemit murmure saeuo.   350Poeni quatiunt colla leones,   348
         cum mouit amor; tunc uirgatas India tigres   345
         decolor horret. amat insani belua ponti   351Lucaeque boues: uindicat omnes natura sibi, nihil immune est, odiumque perit, cum iussit amor; ueteres cedunt ignibus irae.   355фунтов стерлингов за канам? uincit saeuas 
         cura nouercas. 
         Altrix, profare quid feras; quonam in loco est regina? saeuis ecquis est flammis modus? 
Nvtrix Spes nulla tantum posse leniri malum,   360finisque flammis nullus insanis erit. torretur aestu tacito et inclusus quoque, quamuis tegatur, proditur uultu furor; erumpit oculis ignis et lassae genae lucem recusant; nil idem dubiae placet,   365artusque uarie iactat incertus dolor: nunc ut soluto labitur marcens gradu et uix labante sustinet collo caput, nunc se quieti reddit et, somni immemor, noctem querelis ducit; attolli iubet   370iterumque poni corpus et solui comas rursusque fingi: semper impatiens sui mutatur habitus. nulla iam Cereris subit cura aut salutis; uadit incerto pede, iam uiribus defecta: non idem uigor,   375non ora tinguens nitida purpureus rubor; [populatur artus cura, iam gressus tremunt, tenerque nitidi corporis cecidit decor.] et qui ferebant signa Phoebeae facis oculi nihil gentile nec patrium micant.   380lacrimae cadunt per ora et assiduo genae rore irrigantur, qualiter Tauri iugis tepido madescunt imbre percussae niues. 
         Sed en, patescunt regiae fastigia: reclinis ipsa sedis auratae toro   385solitos amictus mente non sana abnuit. 
Phaedra Remouete, famulae, purpura atque auro inlitas uestes, procul sit muricis Tyrii rubor, quae fila ramis ultimi Seres legunt: breuis expeditos zona constringat sinus,   390ceruix monili uacua, nec niueus lapis deducat auris, Indici donum maris; odore crinis sparsus Assyrio uacet. sic temere iactae colla perfundant comae umerosque summos, cursibus motae citis   395uentos sequantur. laeua se pharetrae dabit, hastile uibret dextra Thessalicum manus: [talis seueri mater Hippolyti fuit.] qualis relictis frigidi Ponti plagis egit cateruas Atticum pulsans solum   400Tanaitis aut Maeotis et nodo comas coegit emisitque, lunata latus protecta pelta, talis in siluas ferar. 
Чо. Sepone questus: non leuat miseros dolor; agreste placa uirginis numen deae.   405
Nvt. Regina nemorum, sola quae montes colis et una solis montibus coleris dea, conuerte tristes ominum in melius minas. o magna siluas inter et lucos dea, clarumque caeli sidus et noctis decus,   410cuius relucet mundus alterna uice, Hecate triformis, en ades coeptis fauens. animum rigentem tristis Hippolyti doma: det facilis aures; mitiga pectus ferum: amare discat, mutuos ignes ferat.   415innecte mentem: toruus auersus ferox in iura Veneris redeat. huc uires tuas intende: sic te lucidi uultus ferant et nube rupta cornibus puris eas, sic te regentem frena nocturni aetheris   420detrahere numquam Thessali cantus queant nullusque de te gloriam pastor ferat. 
         Ades inuocata, iam faue uotis, dea: ipsum intuor sollemne uenerantem sacrum nullo latus comitante — quid dubitas? dedit   425tempus locumque casus: utendum artibus. trepidamus? haud est facile mandatum scelus audere, uerum iusta qui reges timet deponat, omne pellat ex animo decus: malus est minister regii imperii pudor.   430
Hippolytvs Quid huc seniles fessa moliris gradus, o fida nutrix, turbidam frontem gerens et maesta uultu? sospes est certe parens sospesque Phaedra stirpis et geminae iugum? 
Nvt. Metus remitte, prospero regnum in statu est   435domusque florens sorte felici uiget. sed tu beatis mitior rebus ueni: namque anxiam me cura sollicitat tui, quod te ipse poenis grauibus infestus domas. quem fata cogunt, ille cum uenia est miser;   440at si quis ultro se malis offert uolens seque ipse torquet, perdere est dignus bona quis nescit uti. potius annorum memor mentem relaxa: noctibus festis facem attolle, curas Bacchus exoneret graues;   445aetate fruere: mobili cursu fugit. nunc facile pectus, grata nunc iuueni Venus: exultet animus. cur toro uiduo iaces? tristem iuuentam solue; nunc cursus rape, effunde habenas, optimos uitae dies   450effluere prohibe. propria descripsit deus officia et aeuum per suos ducit gradus: laetitia iuuenem, frons decet tristis senem. Quid te coerces et necas rectam indolem? seges illa magnum fenus agricolae dabit   455quaecumque laetis tenera luxuriat satis, arborque celso uertice euincet nemus quam non maligna caedit aut resecat manus: ingenia melius recta se in laudes ferunt, si nobilem animum uegeta libertas alit.   460truculentus et siluester ac uitae inscius tristem iuuentam Venere deserta coles? hoc esse munus credis indictum uiris, ut dura tolerent, cursibus domitent equos et saeua bella Marte sanguineo gerant?   465
         Prouidit ille maximus mundi parens, cum tam rapaces cerneret Fati manus, ut damna semper subole repararet noua. excedat agedum rebus humanis Venus, quae supplet ac restituit exhaustum genus:   470orbis iacebit squalido turpis situ, uacuum sine ullis piscibus stabit mare, alesque caelo derit et siluis fera, solis et aer peruius uentis erit. quam uaria leti genera mortalem trahunt   475carpuntque turbam, pontus et ferrum et doli! sed fata credas desse: sic atram Styga iam petimus ultro. caelibem uitam probet sterilis iuuentus: hoc erit, quidquid uides, unius aeui turba et in semet ruet.   480proinde uitae sequere naturam ducem: urbem frequenta, ciuium coetus cole. 
Привет. Non alia magis est libera et uitio carens ritusque melius uita quae priscos colat, quam quae relictis moenibus siluas amat.   485non illum auarae mentis inflammat furor qui se dicauit montium insontem iugis, non aura populi et uulgus infidum bonis, non pestilens inuidia, non fragilis fauor; non ille regno seruit aut regno imminens   490uanos honores sequitur aut fluxas opes, spei metusque liber, haud illum niger edaxque liuor dente degeneri petit; nec scelera populos inter atque urbes sata nouit nec omnes conscius strepitus pauet   495aut uerba fingit; mille non quaerit tegi diues columnis nec trabes multo insolens suffigit auro; non cruor largus pias inundat aras, fruge nec sparsi sacra centena niuei colla summittunt boues:   500sed rure uacuo potitur et aperto aethere innocuus errat. callidas tantum feris struxisse fraudes nouit et fessus graui labore niueo corpus Iliso fouet; nunc ille ripam celeris Alphei legit,   505nunc nemoris alti densa metatur loca, ubi Lerna puro gelida perlucet uado, solesque uitat. hinc aues querulae fremunt ramique uentis lene percussi tremunt 
         *   509aueteresque fagi. iuuat  aut amnis uagi pressisse ripas, caespite aut nudo leues duxisse somnos, siue fons largus citas defundit undas, siue per flores nouos fugiente dulcis murmurat riuo sonus. excussa siluis poma compescunt famem   515et fraga paruis uulsa dumetis cibos faciles ministrant. regios luxus procul est impetus fugisse: sollicito bibunt auro superbi; quam iuuat nuda manu captasse fontem! certior somnus premit   520secura duro membra laxantem toro. non in recessu furta et obscuro improbus quaerit cubili seque multiplici timens domo recondit: aethera ac lucem petit et teste caelo uiuit. Hoc equidem reor   525uixisse ritu prima quos mixtos deis profudit aetas. nullus his auri fuit caecus cupido, nullus in campo sacer diuisit agros arbiter populis lapis; nondum secabant credulae pontum rates:   530sua quisque norat maria; non uasto aggere crebraque turre cinxerant urbes latus; non arma saeua miles aptabat manu nec torta clausas fregerat saxo graui ballista portas, iussa nec dominum pati   535iuncto ferebat terra seruitium boue: sed arua per se feta poscentes nihil pauere gentes, silua natiuas opes et opaca dederant antra natiuas domos. 
         Rupere foedus impius lucri furor   540et ira praeceps quaeque succensas agit libido mentes; uenit imperii sitis cruenta, factus praeda maiori minor: pro iure uires esse. tum primum manu bellare nuda saxaque et ramos rudes   545uertere in arma: non erat gracili leuis armata ferro cornus aut longo latus mucrone cingens ensis aut crista procul galeae micantes: tela faciebat dolor. inuenit artes bellicus Mauors nouas   550et mille formas mortis. hinc terras cruor infecit omnis fusus et rubuit mare. tum scelera dempto fine per cunctas domos iere, nullum caruit exemplo nefas: a fratre frater, dextera gnati parens   555cecidit, maritus coniugis ferro iacet perimuntque fetus impiae matres suos; taceo nouercas: mitius nil est feris. 
         Sed dux malorum femina: haec scelerum artifex obsedit animos, huius incestae stupris   560fumant tot urbes, bella tot gentes gerunt et uersa ab imo regna tot populos premunt. sileantur aliae: sola coniunx Aegei, Medea, reddet feminas dirum genus. 
Nvt. Cur omnium fit culpa paucarum scelus?   565
Привет. Detestor omnis, horreo fugio execror. sit ratio, sit natura, sit dirus furor: odisse placuit. ignibus iunges aquas et amica ratibus ante promittet uada incerta Syrtis, ante ab extremo sinu   570Hesperia Tethys lucidum attollet diem et ora dammis blanda praebebunt lupi, quam uictus animum feminae mitem geram. 
Nvt. Saepe obstinatis induit frenos Amor et odia mutat. regna materna aspice:   575illae feroces sentiunt Veneris iugum; testaris istud unicus gentis puer. 
Привет. Solamen unum matris amissae fero, odisse quod iam feminas omnis licet. 
Nvt. Vt dura cautes undique intractabilis   580resistit undis et lacessentes aquas longe remittit, uerba sic spernit mea. 
         Sed Phaedra praeceps graditur, impatiens morae. quo se dabit fortuna? что произвело фурор? terrae repente corpus exanimum accidit   585et ora morti similis obduxit color. attolle uultus, dimoue uocis moras: tuus en, alumna, temet Hippolytus tenet. 
Phaedra Quis me dolori reddit atque aestus graues reponit animo? quam bene excideram mihi!   590
Привет. Cur dulce munus redditae lucis fugis? 
Доктор философии . Aude, anime, tempta, perage mandatum tuum. intrepida constent uerba: qui timide rogat docet negare. magna pars sceleris mei olim peracta est; serus est nobis pudor:   595admouimus nefanda. si coepta exequor, forsan iugali crimen abscondam face: honesta quaedam scelera successus facit. en, incipe, anime! — Commodes paulum, precor, secretus aures. si quis est abeat comes.   600
Привет. En locus ab omni liber arbitrio uacat. 
Доктор философии . Sed ora coeptis transitum uerbis negant; uis magna uocem mittit et maior tenet. uos testor omnis, caelites, hoc quod uolo me nolle.   605
Привет. Animusne cupiens aliquid effari nequit? 
Доктор философии . Curae leues locuntur, ingentes stupent. 
Привет. Committe curas auribus, mater, meis. 
Ph. Matris superbum est nomen et nimium potens: nostros humilius nomen affectus decet;   610me uel sororem, Hippolyte, uel famulam uoca, famulamque potius: omne seruitium feram. non me per altas ire si iubeas niues pigeat gelatis ingredi Pindi iugis; non, si per ignes ire et infesta agmina,   615cuncter paratis ensibus pectus dare. mandata recipe sceptra, me famulam accipe: [te imperia regere, me decet iussa exequi] muliebre non est regna tutari urbium. tu qui iuuentae flore primaeuo uiges,   620ciues paterno fortis imperio rege; sinu receptam supplicem ac seruam tege: miserere uiduae. Hi. Summus hoc omen deus auertat. aderit sospes actutum parens. 
Доктор философии . Regni tenacis dominus et tacitae Stygis   625nullam relictos fecit ad superos uiam: thalami remittet ille raptorem sui? nisi forte amori placidus et Pluton sedet. 
Привет. Illum quidem aequi caelites reducem dabunt. sed dum tenebit uota in incerto deus,   630pietate caros debita fratres colam, et te merebor esse ne uiduam putes ac tibi parentis ipse supplebo locum. 
Ph. O spes amantum credula, o fallax Amor! satisne dixi? — precibus admotis agam.   635Miserere, pauidae mentis exaudi preces — libet loqui pigetque. Hi. Quodnam istud malum est? 
Ph. Quod in nouercam cadere uix credas malum. 
Привет. Ambigua uoce uerba perplexa iacis: effare aperte. Ph. Pectus insanum uapor   640amorque torret. intimis saeuit ferus [penitus medullas atque per uenas meat] uisceribus ignis mersus et uenas latens ut agilis altas flamma percurrit trabes. 
Привет. Amore nempe Thesei casto furis?   645
Ph. Hippolyte, sic est: Thesei uultus amo illos priores, quos tulit quondam puer, cum prima puras barba signaret genas monstrique caecam Gnosii uidit domum et longa curua fila collegit uia.   650quis tum ille fulsit! presserant uittae comam et ora flauus tenera tinguebat pudor; inerant lacertis mollibus fortes tori, tuaeque Phoebes uultus aut Phoebi mei, tuusue potius — talis, en talis fuit   655cum placuit hosti, sic tulit celsum caput. in te magis refulget incomptus decor: est genitor in te totus et toruae tamen pars aliqua matris miscet ex aequo decus: in ore Graio Scythicus apparet rigor.   660si cum parente Creticum intrasses fretum, tibi fila potius nostra neuisset soror. Te te, soror, quacumque siderei poli in parte fulges, inuoco ad causam parem: domus sorores una corripuit duas,   665te genitor, at me gnatus. — en supplex iacet adlapsa genibus regiae proles domus. respersa nulla labe et intacta, innocens tibi mutor uni. certa descendi ad preces: finem hic dolori faciet aut uitae dies.   670miserere amantis. — Hi. Magne regnator deum, tam lentus audis scelera? tam lentus uides? et quando saeua fulmen emittes manu, si nunc serenum est? omnis impulsus ruat aether et atris nubibus condat diem,   675ac uersa retro sidera obliquos agant retorta cursus. tuque, sidereum caput, radiate Titan, tu nefas stirpis tuae speculare? lucem merge et in tenebras fuge. cur dextra, diuum rector atque hominum, uacat   680tua, nec trisulca mundus ardescit face? in me tona, me fige, me uelox cremet transactus ignis: sum nocens, merui mori: placui nouercae. dignus en stupris ego? scelerique tanto uisus ego solus tibi   685materia facilis? hoc meus meruit rigor? o scelere uincens omne femineum genus, o maius ausa matre monstrifera malum genetrice peior! illa se tantum stupro contaminauit, et tamen tacitum diu   690crimen biformi partus exhibuit nota, scelusque matris arguit uultu truci ambiguus infans — ille te uenter tulit. o ter quaterque prospero fato dati quos hausit et peremit et leto dedit   695odium dolusque — genitor, inuideo tibi: Colchide nouerca maius hoc, maius malum est. 
Доктор философии . Et ipsa nostrae fata cognosco domus: fugienda petimus; sed mei non sum potens. te uel per ignes, per mare insanum sequar   700rupesque et amnes, unda quos torrens rapit; quacumque gressus tuleris hac amens agar — iterum, superbe, genibus aduoluor tuis. 
Привет. Procul impudicos corpore a casto amoue tactus — quid hoc est? etiam in amplexus ruit?   705stringatur ensis, merita supplicia exigat. en impudicum crine contorto caput laeua reflexi: iustior numquam focis datus tuis est sanguis, arquitenens dea. 
Ph. Hippolyte, nunc me compotem uoti facis;   710sanas furentem. maius hoc uoto meo est, saluo ut pudore manibus immoriar tuis. 
Привет. Abscede, uiue, ne quid exores, et hic contactus ensis deserat castum latus. quis eluet me Tanais aut quae barbaris   715Maeotis undis Pontico incumbens mari? non ipse toto magnus Oceano pater tantum expiarit sceleris. o siluae, o ferae! 
Nvt. Deprensa culpa est. anime, quid segnis stupes? regeramus ipsi crimen atque ultro impiam   720Venerem arguamus: scelere uelandum est scelus; tutissimum est inferre, cum timeas, gradum. ausae priores simus an passae nefas, secreta cum sit culpa, quis testis sciet? 
         Привет, Афина! fida famulorum manus,   725fer opem! nefandi raptor Hippolytus stupri instat premitque, mortis intentat metum, ferro pudicam terret — en praeceps abit ensemque trepida liquit attonitus fuga. pignus tenemus sceleris. воссоздать hanc maestam prius 730. crinis tractus et lacerae comae ut sunt remaneant, facinoris tanti notae. perferte in urbem! — Recipe iam sensus, era. quid te ipsa lacerans omnium aspectus fugis? mens impudicam facere, non casus, solet.   735
Chorvs Fugit insanae similis procellae, ocior nubes glomerante Coro, ocior cursum rapiente flamma, stella cum uentis agitata longos 
         porrigit ignes.   740Conferat tecum decus omne priscum fama miratrix senioris aeui: pulcrior tanto tua forma lucet, clarior quanto micat orbe pleno cum suos ignes coeunte cornu   745iunxit et curru properante pernox exerit uultus rubicunda Phoebe nec tenent stellae faciem minores; talis est, primas referens tenebras, nuntius noctis, modo lotus undis   750Hesperus, pulsis iterum tenebris 
         Lucifer idem. Et tu, thyrsigera Liber ab India, intonsa iuuenis perpetuum coma, tigres pampinea cuspide temperans   755ac mitra cohibens cornigerum caput, non uinces rigidas Hippolyti comas. ne uultus nimium suspicias tuos: omnis per populos fabula distulit, Phaedrae quem Bromio praetulerit soror.   760
         Anceps forma bonum mortalibus, exigui donum breue temporis, ut uelox celeri pede laberis! non sic prata nouo uere decentia aestatis calidae despoliat uapor   765(saeuit solstitio cum medius dies et noctes breuibus praecipitat rotis), languescunt folio lilia pallido et gratae capiti deficiunt rosae, ut fulgor teneris qui radiat genis   770momento rapitur nullaque non dies formosi spolium corporis abstulit. res est forma fugax: quis sapiens bono confidat fragili? dum licet, utere. tempus te tacitum subruit, horaque   775semper praeterita deterior subit. 
         Quid deserta petis? tutior auiis non est forma locis: te nemore abdito, cum Titan medium constituit diem, cingent, turba licens, Naides improbae,   780formosos solitae claudere fontibus, et somnis facient insidias tuis 
         lasciuae nemorum deae 
         montiuagiue Panes. Aut te stellifero despiciens polo   785sidus post ueteres Arcadas editum currus non poterit flectere candidos. en nuper rubuit, nullaque lucidis nubes sordidior uultibus obstitit; at nos solliciti numine turbido,   790tractam Thessalicis carminibus rati, tinnitus dedimus: tu fueras labor et tu causa morae, te dea noctium dum spectat celeres sustinuit uias. 
         Vexent hanc faciem frigora parcius,   795haec solem facies rarius appetat: lucebit Pario marmore clarius. quam grata est facies torua uiriliter et pondus ueteris triste supercili! Phoebo colla licet splendida compares:   800illum caesaries nescia colligi perfundens umeros ornat et integit; te frons hirta decet, te breuior coma nulla lege iacens; tu licet asperos pugnacesque deos uiribus audeas   805et uasti spatio uincere corporis: aequas Herculeos nam iuuenis toros, Martis belligeri pectore latior. si dorso libeat cornipedis uehi, frenis Castorea mobilior manu   810Spartanum poteris flectere Cyllaron. Ammentum digitis tende prioribus et totis iaculum derige uiribus: tam longe, dociles spicula figere, non mittent gracilem Cretes harundinem.   815aut si tela modo spargere Parthico in caelum placeat, nulla sine alite descendent, tepido uiscere condita praedam de mediis nubibus afferent. 
         Raris forma uiris (saecula perspice)   820impunita fuit. te melior deus tutum praetereat formaque nobilis deformis senii monstret imaginem. 
         Quid sinat inausum feminae praeceps furor? nefanda iuueni crimina insonti apparat.   825en scelera! quaerit crine lacerato fidem, decus omne turbat capitis, umectat genas: instruitur omni fraude feminea dolus. 
         Sed iste quisnam est regium in uultu decus gerens et alto uertice attollens caput?   830ut ora iuueni paria Pittheo gerit, ni languido pallore canderent genae staretque recta squalor incultus coma! en ipse Theseus redditus terris adest. 
Thesevs Tandem profugi noctis aeternae plagam   835uastoque manes carcere umbrantem polum, et uix cupitum sufferunt oculi diem. iam quarta Eleusin dona Triptolemi secat paremque totiens libra composuit diem, ambiguus ut me sortis ignotae labor   840detinuit inter mortis et uitae mala. pars una uitae mansit extincto mihi, sensus malorum; finis Alcides fuit, qui cum reuulsum Tartaro abstraheret canem, me quoque supernas pariter ad sedes tulit.   845sed fessa uirtus robore antiquo caret trepidantque gressus. heu, labor quantus fuit Phlegethonte ab imo petere longinquum aethera pariterque mortem fugere et Alciden sequi. 
         Quis fremitus aures flebilis pepulit meas?   850expromat aliquis. luctus et lacrimae et dolor, in limine ipso maesta lamentatio? hospitia digna prorsus inferno hospite. 
Nvtrix Tenet obstinatum Phaedra consilium necis fletusque nostros spernit ac morti imminet.   855
Th. Quae causa leti? reduce cur moritur uiro? 
Nvt. Haec ipsa letum causa maturum attulit. 
Th. Perplexa magnum uerba nescioquid tegunt. effare aperte, quis grauet mentem dolor. 
Nvt. Haut pandit ulli; maesta secretum occulit   860statuitque secum ferre quo moritur malum. iam perge, quaeso, perge: properato est opus. 
Th. Reserate clausos regii postes laris. 
         O socia thalami, sicine aduentum uiri et expetiti coniugis uultum excipis?   865quin ense uiduas dexteram atque animum mihi restituis et te quidquid e uita fugat expromis? Доктор философии . Eheu, per tui sceptrum imperi, magnanime Theseu, perque natorum indolem tuosque reditus perque iam cineres meos,   870permitte mortem. Th. Causa quae cogit mori? 
Доктор философии . Si causa leti dicitur, fructus perit. 
Т. Nemo istud alius, me quidem excepto, audiet. 
Доктор философии . Aures pudica coniugis solas timet. 
Th. Effare: оккультистские тайны.   875
Доктор философии . Alium silere quod uoles, primus sile. 
Th. Leti facultas nulla continget tibi. 
Ph. Mori uolenti desse mors numquam potest. 
Th. Quod sit luendum morte delictum indica. 
Ph. Quod uiuo. Th. Lacrimae nonne te nostrae mouent?   880
Ph. Mors optima est perire lacrimandum suis. 
Th. Silere pergit. — uerbere ac uinclis anus altrixque prodet quidquid haec fari abnuit. Винсите ферро. uerberum uis extrahat secreta mentis. Доктор философии . Ipsa iam fabor, mane.   885
Th. Quidnam ora maesta auertis et lacrimas genis subito coortas ueste praetenta optegis? 
Доктор философии . Te te, creator caelitum, testem inuoco, et te, coruscum lucis aetheriae iubar, ex cuius ortu nostra dependet domus:   890temptata precibus restiti; ferro ac minis non cessit animus: uim tamen corpus tulit. labem hanc pudoris eluet noster cruor. 
Th. Quis, ede, nostri decoris euersor fuit? 
Ph. Quem rere minime. Т. Поэтому сядьте на прослушивание expeto. 895
Доктор философии . Hic dicet ensis, quem tumultu territus liquit stuprator ciuium accursum timens. 
Th. Quod facinus, heu me, cerno? quod monstrum intuor? regale patriis asperum signis ebur capulo refulget, gentis Actaeae decus.   900sed ipse quonam euasit? Доктор философии . Hi trepidum fuga uidere famuli concitum celeri pede. 
Th. Pro sancta Pietas, pro gubernator poli et qui secundum fluctibus regnum moues, unde ista uenit generis infandi lues?   905горб Грейи теллус алуит и Таврские косы, Колхидский фасис? redit ad auctores genus stirpemque primam degener sanguis refert. est prorsus iste gentis armiferae furor, odisse Veneris foedera et castum diu   910uulgare populis corpus. o taetrum genus nullaque uictum lege melioris soli! ferae quoque ipsae Veneris euitant nefas, generisque leges inscius seruat pudor. 
         Vbi uultus ille et ficta maiestas uiri   915atque habitus horrens, prisca et antiqua appetens, morumque senium triste et affectus graues? o uita fallax, abditos sensus geris animisque pulcram turpibus faciem induis: pudor impudentem celat, audacem quies,   920pietas nefandum; uera fallaces probant simulantque molles dura. siluarum incola ille efferatus castus intactus rudis, mihi te reseruas? a meo primum toro et scelere tanto placuit ordiri uirum?   925iam iam superno numini grates ago, quod icta nostra cecidit Antiope manu, quod non ad antra Stygia descendens tibi matrem reliqui. Profugus ignotas procul percurre gentes: te licet terra ultimo   930summota mundo dirimat Oceani plagis orbemque nostris pedibus obuersum colas, licet in recessu penitus extremo abditus horrifera celsi regna transieris poli hiemesque supra positus et canas niues   935gelidi frementes liqueris Boreae minas post te furentes, sceleribus poenas dabis. profugum per omnis pertinax latebras premam: longinqua clausa abstrusa diuersa inuia emetiemur, nullus obstabit locus:   940scis unde redeam. tela quo mitti haud queunt, huc uota mittam: genitor aequoreus dedit ut uota prono terna concipiam deo, et inuocata munus hoc sanxit Styge. 
         En perage donum triste, regnator freti!   945non cernat ultra lucidum Hippolytus diem adeatque manes iuuenis iratos patri. fer abominandam nunc opem gnato, parens: numquam supremum numinis munus tui consumeremus, magna ni premerent mala;   950inter profunda Tartara et Ditem horridum et imminentes regis inferni minas, uoto peperci: redde nunc pactam fidem. — genitor, moraris? cur adhuc undae silent? nunc atra uentis nubila impellentibus   955subtexe noctem, sidera et caelum eripe, effunde pontum, uulgus aequoreum cie fluctusque ab ipso tumidus Oceano uoca. 
Chorvs O magna parens, Natura, deum tuque igniferi rector Olympi,   960qui sparsa cito sidera mundo cursusque uagos rapis astrorum celerique polos cardine uersas, cur tanta tibi cura perennes agitare uices aetheris alti,   965ut nunc canae frigora brumae 
         nudent siluas, nunc arbustis redeant umbrae, nunc aestiui colla leonis Cererem magno feruore coquant   970uiresque suas temperet annus? sed cur idem qui tanta regis, sub quo uasti pondera mundi librata suos ducunt orbes, hominum nimium securus abes,   975non sollicitus prodesse bonis, 
         nocuisse malis? 
         Res humanas ordine nullo Fortuna regit sparsitque manu munera caeca peiora fouens:   980uincit sanctos dira libido, fraus sublimi regnat in aula; tradere turpi fasces populus gaudet, eosdem colit atque odit. tristis uirtus peruersa tulit   985
         praemia recti: castos sequitur mala paupertas uitioque potens regnat adulter — o uane pudor falsumque decus! 
         Sed quid citato nuntius portat gradu rigatque maestis lugubrem uultum genis?   990
Nvntivs O sors acerba et dura, famulatus grauis, cur me ad nefandi nuntium casus uocas? 
Т. Ne metue cladis fortiter fari asperas: non imparatum pectus aerumnis gero. 
Nvn. Vocem dolori lingua luctificam negat.   995
Th. Proloquere, quae sors aggrauet quassam domum. 
Nvn. Hippolytus, heu me, flebili leto occubat. 
Th. Gnatum parens obisse iam pridem scio: nunc raptor obiit. mortis effare ordinem. 
Nvn. Vt profugus urbem liquit infesto gradu   1000celerem citatis passibus cursum explicans, celso sonipedes ocius subigit iugo et ora frenis domita substrictis ligat. tum multa secum effatus et patrium solum abominatus saepe genitorem ciet   1005acerque habenis lora permissis quatit: cum subito uastum tonuit ex alto mare creuitque in astra. nullus inspirat salo uentus, quieti nulla pars caeli strepit placidumque pelagus propria tempestas agit.   1010non tantus Auster Sicula disturbat freta nec tam furens Ionius exsurgit sinus regnante Coro, saxa cum fluctu tremunt et cana summum spuma Leucaten ferit. consurgit ingens pontus in uastum aggerem,   1015[tumidumque monstro pelagus in terras ruit] nec ista ratibus tanta construitur lues: terris minatur; fluctus haud cursu leui prouoluitur; nescioquid onerato sinu grauis unda portat. quae nouum tellus caput   1020ostendet astris? Cyclas exoritur noua? latuere rupes numine Epidauri dei et scelere petrae nobiles Scironides et quae duobus terra comprimitur fretis. Haec dum stupentes sequimur, en totum mare   1025immugit, omnes undique scopuli adstrepunt; summum cacumen rorat expulso sale, spumat uomitque uicibus alternis aquas qualis per alta uehitur Oceani freta fluctum refundens ore physeter capax.   1030inhorruit concussus undarum globus soluitque sese et litori inuexit malum maius timore, pontus in terras ruit suumque monstrum sequitur — os quassat tremor. 
         Quis habitus ille corporis uasti fuit!   1035caerulea taurus colla sublimis gerens erexit altam fronte uiridanti iubam; stant hispidae aures, orbibus uarius color, et quem feri dominator habuisset gregis et quem sub undis natus: hinc flammam uomunt   1040oculi, hinc relucent caerula insignes nota; opima ceruix arduos tollit toros naresque hiulcis haustibus patulae fremunt; musco tenaci pectus ac palear uiret, longum rubenti spargitur fuco latus;   1045tum pone tergus ultima in monstrum coit facies et ingens belua immensam trahit squamosa partem. talis extremo mari pistrix citatas sorbet aut frangit rates. 
         Tremuere terrae, fugit attonitum pecus   1050passim per agros, nec suos pastor sequi meminit iuuencos; omnis e saltu fera diffugit, omnis frigido exsanguis metu uenator horret. solus immunis metu Hippolytus artis continet frenis equos   1055pauidosque notae uocis hortatu ciet. Est alta ad Argos collibus ruptis uia, uicina tangens spatia suppositi maris; hic se illa moles acuit atque iras parat. ut cepit animos seque praetemptans satis   1060prolusit irae, praepeti cursu euolat, summam citato uix gradu tangens humum, et torua currus ante trepidantis stetit. contra feroci gnatus insurgens minax uultu nec ora mutat et magnum intonat:   1065‘haud frangit animum uanus hic terror meum: nam mihi paternus uincere est tauros labor.’ 
         Inobsequentes protinus frenis equi rapuere cursum iamque derrantes uia, quacumque rabidos pauidus euexit furor,   1070hac ire pergunt seque per scopulos agunt. at ille, qualis turbido rector mari ratem retentat, ne det obliquum latus, et arte fluctum fallit, haud aliter citos currus gubernat: ora nunc pressis trahit   1075constricta frenis, terga nunc torto frequens uerbere coercet. sequitur adsiduus comes, nunc aequa carpens spatia, nunc contra obuius oberrat, omni parte terrorem mouens. non licuit ultra fugere: nam toto obuius   1080incurrit ore corniger ponti horridus. tum uero pauida sonipedes mente exciti imperia soluunt seque luctantur iugo eripere rectique in pedes iactant onus. 
         Praeceps in ora fusus implicuit cadens   1085laqueo tenaci corpus et quanto magis pugnat, sequaces hoc magis nodos ligat. sensere pecudes facinus — et curru leui, dominante nullo, qua timor iussit ruunt. talis per auras non suum agnoscens onus   1090Solique falso creditum indignans diem Phaethonta currus deuium excussit polo. Late cruentat arua et inlisum caput scopulis resultat; auferunt dumi comas, et ora durus pulcra populatur lapis   1095peritque multo uulnere infelix decor. moribunda celeres membra peruoluunt rotae; tandemque raptum truncus ambusta sude medium per inguen stipite ingesto tenet; [paulumque domino currus affixo stetit]   1100haesere biiuges uulnere — et pariter moram dominumque rumpunt. inde semianimem secant uirgulta, acutis asperi uepres rubis omnisque ruscus corporis partem tulit. 
         Errant per agros funebris famuli manus,   1105per illa qua distractus Hippolytus loca longum cruenta tramitem signat nota, maestaeque domini membra uestigant canes. necdum dolentum sedulus potuit labor explere corpus — hocine est formae decus?   1110qui modo paterni clarus imperii comes et certus heres siderum fulsit modo, passim ad supremos ille colligitur rogos et funeri confertur. Th. O nimium potens quanto parentes sanguinis uinclo tenes   1115natura! quam te colimus inuiti quoque! occidere uolui noxium, amissum fleo. 
Nvn. Haud flere honeste quisque quod uoluit potest. 
Th. Equidem malorum maximum hunc cumulum reor, si abominanda casus optanda efficit.   1120
Nvn. Et si odia seruas, cur madent fletu genae? 
Th. Quod interemi, non quod amisi, fleo. 
Chorvs Quanti casus, heu, magna rotant! minor in paruis Fortuna furit leuiusque ferit leuiora deus;   1125seruat placidos obscura quies praebetque senes casa securos. 
         Admota aetheriis culmina sedibus Euros excipiunt, excipiunt Notos, 
         insani Boreae minas   1130
         imbriferumque Corum. 
         Raros patitur fulminis ictus 
         umida uallis: tremuit telo Iouis altisoni Caucasus ingens Phrygiumque nemus   1135matris Cybeles: metuens caelo Iuppiter alto uicina petit; non capit umquam magnos motus humilis tecti plebeia domus. 
         [circa regna tonat]   1140
         Volat ambiguis mobilis alis hora, nec ulli praestat uelox 
         Fortuna fidem: hic qui clari sidera mundi nitidumque diem * * * morte relicta   1145luget maestos tristis reditus ipsoque magis flebile Auerno sedis patriae uidet hospitium. 
         Pallas Actaeae ueneranda genti, quod tuus caelum superosque Theseus   1150spectat et fugit Stygias paludes, casta nil debes patruo rapaci: constat inferno numerus tyranno. 
         Quae uox ab altis flebilis tectis sonat strictoque uecors Phaedra quid ferro parat?   1155
Thesevs Quis te dolore percitam instigat furor? quid ensis iste quidue uociferatio planctusque supra corpus inuisum uolunt? 
Phaedra Me me, profundi saeue dominator freti, inuade et in me monstra caerulei maris   1160emitte, quidquid intimo Tethys sinu extrema gestat, quidquid Oceanus uagis complexus undis ultimo fluctu tegit. O dure Theseu semper, o numquam tuis tuto reuerse: gnatus et genitor nece   1165reditus tuos luere; peruertis domum amore semper coniugum aut odio nocens. 
         Hippolyte, tales intuor uultus tuos talesque feci? membra quis saeuus Sinis aut quis Procrustes sparsit aut quis Cresius,   1170Daedalea uasto claustra mugitu replens, taurus biformis ore cornigero ferox diuulsit? heu me, quo tuus fugit decor oculique nostrum sidus? exanimis iaces? ades parumper uerbaque exaudi mea.   1175nil turpe loquimur: hac manu poenas tibi soluam et nefando pectori ferrum inseram, animaque Phaedram pariter ac scelere exuam. [et te per undas perque Tartareos lacus, per Styga, per amnes igneos amens sequar]   1180placemus umbras: capitis exuuias cape laceraeque frontis accipe abscisam comam. non licuit animos iungere, at certe licet iunxisse fata. morere, si casta es, uiro; si incesta, amori. coniugis thalamos petam   1185tanto impiatos facinore? hoc derat nefas, ut uindicato sancta fruereris toro. o mors amoris una sedamen mali, o mors pudoris maximum laesi decus, confugimus ad te: pande placatos sinus.   1190
         Audite, Athenae, tuque, funesta pater peior nouerca: falsa memoraui et nefas, quod ipsa demens pectore insano hauseram, mentita finxi. uana punisti pater, iuuenisque castus crimine incesto iacet,   1195pudicus, insons — recipe iam mores tuos. mucrone pectus impium iusto patet cruorque sancto soluit inferias uiro. 
Th. Quid facere rapto debeas gnato parens, disce a nouerca: condere Acherontis plagis.   1200Pallidi fauces Auerni uosque, Taenarii specus, unda miseris grata Lethes uosque, torpentes lacus, impium rapite atque mersum premite perpetuis malis. nunc adeste, saeua ponti monstra, nunc uasti maris, ultimo quodcumque Proteus aequorum abscondit sinu,   1205meque ouantem scelere tanto rapite in altos gurgites. Tuque semper, genitor, irae facilis assensor meae: morte facili dignus haud sum qui noua natum nece segregem sparsi per agros quique, dum falsum nefas exsequor uindex seuerus, incidi in uerum scelus.   1210sidera et manes et undas scelere compleui meo: amplius sors nulla restat; regna me norunt tria. 
         In hoc redimus? patuit ad caelum uia, bina ut uiderem funera et geminam necem, caelebs et orbus funebres una face   1215ut concremarem prolis ac thalami rogos? donator atrae lucis, Alcide, tuum Diti remitte munus; ereptos mihi restitue manes. — impius frustra inuoco mortem relictam: crudus et leti artifex,   1220exitia machinatus insolita effera, nunc tibimet ipse iusta supplicia irroga. pinus coacto uertice attingens humum caelo remissum findat in geminas trabes, mittarue praeceps saxa per Scironia?   1225grauiora uidi, quae pati clausos iubet Phlegethon nocentes igneo cingens uado. quae poena memet maneat et sedes, scio: umbrae nocentes, cedite et ceruicibus his, his repositum degrauet fessas manus   1230saxum, seni perennis Aeolio labor; me ludat amnis ora uicina alluens; uultur relicto transuolet Tityo ferus meumque poenae semper accrescat iecur; et tu mei requiesce Pirithoi pater:   1235haec incitatis membra turbinibus ferat nusquam resistens orbe reuoluto rota. Dehisce tellus, recipe me dirum chaos, recipe, haec ad umbras iustior nobis uia est: gnatum sequor — ne metue qui manes regis:   1240casti uenimus; recipe me aeterna domo non exiturum. — non mouent diuos preces; at, si rogarem scelera, quam proni forent! 
Чо. Theseu, querelis tempus aeternum manet: nunc iusta nato solue et absconde ocius   1245dispersa foede membra laniatu effero. 
Т. Huc, huc, reliquias uehite cari corporis pondusque et artus temere congestos date. Ипполит здоров? crimen agnosco meum: ego te peremi; neu nocens tantum semel   1250solusue fierem, facinus ausurus parens patrem aduocaui. munere en patrio fruor. o triste fractis orbitas annis malum! complectere artus, quodque de nato est super, miserande, maesto pectore incumbens, foue.   1255
         Disiecta, genitor, membra laceri corporis in ordinem dispone et errantes loco restitue partes: fortis hic dextrae locus, hic laeua frenis docta moderandis manus ponenda: laeui lateris agnosco notas.   1260quam magna lacrimis pars adhuc nostris abest! durate trepidae lugubri officio manus, fletusque largos sistite, arentes genae, dum membra nato genitor adnumerat suo corpusque fingit. hoc quid est forma carens   1265et turpe, multo uulnere abruptum undique? quae pars tui sit dubito; sed pars est tui: hic, hic repone, non suo, at uacuo loco. haecne illa facies igne sidereo nitens, ~inimica flectens lumina? huc cecidit decor?   1270o dira fata, numinum o saeuus fauor! sic ad parentem natus ex uoto redit? en haec suprema dona genitoris cape, saepe efferendus; interim haec ignes ferant. 
         Patefacite acerbam caede funesta domum;   1275Mopsopia claris tota lamentis sonet. uos apparate regii flammam rogi; at uos per agros corporis partes uagas inquirite. — istam terra defossam premat, grauisque tellus impio capiti incubet.
ТИЕСТЕС
ПЕРСОНАЖИ
Tantali VmbraFuriaAtreus, rex MycenarumSatellesThyestes, frater AtreiTantalus, filius ThyestisNuntiusChorus
TANTALI VMBRA: Quis inferorum sede ab infausta extrahitauido fugaces ore captantem cibos?quis male deorum Tantalo inuisas domosostendit iterum? peius inuentum est siti arente in undis aliquid et peius famehiante semper? Sisyphi numquid lapisgestandus umeris lubricus nostris uenitaut membra celeri differens cursu rota,aut poena Tityi qui specu uasto patens uisceribus atras pascit effossis aues   10et nocte reparans quidquid amisit dieplenum recenti pabulum monstro iacet?in quod malum transcribor? O quisquis nouasupplicia functis durus umbrarum arbiter disponis, addi si quid ad poenas potest quod ipse custos carceris diri horreat,quod maestus Acheron paueat, ad cuius metumnos quoque tremamus, quaere. Iam nostra subite stirpe turba quae suum uincat genus ac me innocentem faciat et inausa audeat.   20regione quidquid impia cessat locicomplebo; numquam stante Pelopea domoMinos uacabit.FVRIA: Perge, detestabilisumbra, et penates impios furiis age. certetur omni scelere et alterna uicestringatur ensis; nec sit irarum moduspudorue, mentes caecus instiget furor,rabies parentum duret et longum nefaseat in nepotes; nec uacet cuiquam uetus odisse crimen: semper oriatur nouum,   30nec unum in uno, dumque punitur scelus,crescat. Superbis fratribus regna excidantrepetantque profugos; dubia uiolentae domusfortuna reges inter incertos labet; miser ex potente fiat, ex misero potens,fluctuque regnum casus assiduo ferat.ob scelera pulsi, cum dabit patriam deusin scelera redeant, sintque tam inuisi omnibusquam sibi; nihil sit ira quod uetitum putet: fratrem expauescat frater et natum parens   40natusque patrem, liberi pereant male,peius tamen nascantur; immineat uiroinfesta coniunx, bella trans pontum uehant,effusus omnis irriget terras cruor, supraque magnos gentium exultet ducesLibido uictrix. Impia stuprum in domoleuissimum sit; fratris et fas et fidesiusque omne pereat. Non sit a uestris malisimmune caelum - cur micant stellae polo flammaeque seruant debitum mundo decus?   50nox alta fiat, excidat caelo dies.misce penates, odia caedes funeraaccerse et imple Tantalo totam domum.ornetur altum columen et lauro fores laetae uirescant, dignus aduentu tuosplendescat ignis - Thracium fiat nefasmaiore numero. Dextra cur patrui uacat?nondum Thyestes liberos deflet suos?et quando tollet? ignibus iam subditis spument aena, membra per partes eant   60discerpta, patrios polluat sanguis focos,epulae instruantur - non noui sceleris tibiconuiua uenies. Liberum dedimus diemtuamque ad istas soluimus mensas famem; ieiunia exple, mixtus in Bacchum cruorspectante te potetur; inueni dapesquas ipse fugeres - siste, quo praeceps ruis?
VMBRA TANTALI: Ad stagna et amnes et recedentes aquaslabrisque ab ipsis arboris plenae fugas. abire in atrum carceris liceat mei   70cubile, liceat, si parum uideor miser,mutare ripas: alueo medius tuo,Phlegethon, relinquar igneo cinctus freto.Quicumque poenas lege fatorum datas pati iuberis, quisquis exeso iacespauidus sub antro iamque uenturi timesmontis ruinam, quisquis auidorum ferosrictus leonum et dira Furiarum agminaimplicitus horres, quisquis immissas faces semiustus abigis, Tantali uocem excipe   80properantis ad uos: credite experto mihi,amate poenas. Quando continget mihieffugere superos?FVRIA: Ante perturba domuminferque tecum proelia et ferri malum regibus amorem, concute insano ferumpectus tumultu.VMBRA TANTALI: Me pati poenas decet,non esse poenam. Mittor ut dirus uaportellure rupta uel grauem populis luemsparsura pestis? ducam in horrendum nefas auus nepotes? magne diuorum parens   90nosterque quamuis pudeat, ingenti licettaxata poena lingua crucietur loquax,nec hoc tacebo: moneo, ne sacra manusuiolate caede neue furiali malo aspergite aras. Stabo et arcebo scelus.Quid ora terres uerbere et tortos feroxminaris angues? Quid famem infixam intimisagitas medullis? flagrat incensum siticor et perustis flamma uisceribus micat. Sequor.FVRIA: Hunc, hunc furorem diuide in totam domum.   100sic, sic ferantur et suum infensi inuicemsitiant cruorem. Sentit introitus tuosdomus et nefando tota contactu horruit. actum est abunde! gradere ad infernos specusamnemque notum; iam tuum maestae pedemterrae grauantur: cernis ut fontis liquorintrorsus actus linquat, ut ripae uacentuentusque raras igneus nubes ferat? pallescit omnis arbor ac nudus stetit   110fugiente pomo ramus, et qui fluctibusillinc propinquis Isthmos atque illinc fremituicina gracili diuidens terra uada,longe remotos latus exaudit sonos. iam Lerna retro cessit et Phoronideslatuere uenae nec suas profert sacerAlpheos undas et Cithaeronis iugastant parte nulla cana deposita niuetimentque ueterem nobiles Argi sitim. en ipse Titan dubitat an iubeat sequi   120cogatque habenis ire periturum diem.
CHORVS: Argos de superis si quis AchaicumPisaeasque domos curribus inclitas,Isthmi si quis amat regna Corinthii, et portus geminos et mare dissidens,si quis Taygeti conspicuas niues,quas cum Sarmaticus tempore frigidoin summis Boreas composuit iugis,aestas ueliferis soluit Etesiis, quem tangit gelido flumine lucidus   130Alpheos, stadio notus Olympico,aduertat placidum numen et arceat,alternae scelerum ne redeant uicesnec succedat auo deterior nepos et maior placeat culpa minoribus.tandem lassa feros exuat impetussicci progenies impia Tantali.peccatum satis est; fas ualuit nihilaut commune nefas. Proditus occidit deceptor domini Myrtilus, et fide   140uectus qua tulerat nobile reddiditmutato pelagus nomine: notiornulla est Ioniis fabula nauibus.exceptus gladio paruulus impio dum currit patrium natus ad osculum,immatura focis uictima conciditdiuisusque tua est, Tantale, dextera,mensas ut strueres hospitibus deis.hos aeterna fames persequitur cibos, hos aeterna sitis; nec dapibus feris   150decerni potuit poena decentior.Stat lassus uacuo gutture Tantalus;impendet capiti plurima noxioPhineis auibus praeda fugacior; hinc illinc grauidis frondibus incubatet curuata suis fetibus ac tremensalludit patulis arbor hiatibus.haec, quamuis auidus nec patiens morae,deceptus totiens tangere neglegit obliquatque oculos oraque comprimit   160inclusisque famem dentibus alligat.sed tunc diuitias omne nemus suasdemittit propius pomaque desuperinsultant foliis mitia languidis accenduntque famem, quae iubet irritasexercere manus. Has ubi protulitet falli libuit, totus in arduumautumnus rapitur siluaque mobilis.instat deinde sitis non leuior fame; qua cum percaluit sanguis et igneis   170exarsit facibus, stat miser obuiosfluctus ore petens, quos profugus latexauertit sterili deficiens uadoconantemque sequi deserit; hic bibit altum de rapido gurgite puluerem.
ATREVS: Ignaue, iners, eneruis et (quod maximumprobrum tyranno rebus in summis reor)inulte, post tot scelera, post fratris dolosfasque omne ruptum questibus uanis agis iratus Atreus? fremere iam totus tuis   180debebat armis orbis et geminum mareutrimque classes agere, iam flammis agroslucere et urbes decuit ac strictum undiquemicare ferrum. Tota sub nostro sonet Argolica tellus equite; non siluae teganthostem nec altis montium structae iugisarces; relictis bellicum totus canatpopulus Mycenis, quisquis inuisum caputtegit ac tuetur, clade funesta occidat. haec ipsa pollens incliti Pelopis domus   190ruat uel in me, dummodo in fratrem ruat.Age, anime, fac quod nulla posteritas probet,sed nulla taceat. Aliquod audendum est nefasatrox, cruentum, tale quod frater meus suum esse mallet. Scelera non ulcisceris,nisi uincis. Et quid esse tam saeuum potestquod superet illum? numquid abiectus iacet?numquid secundis patitur in rebus modum,fessis quietem? noui ego ingenium uiri indocile; flecti non potest- frangi potest.   200proinde antequam se firmat aut uires parat,petatur ultro, ne quiescentem petat.aut perdet aut peribit: in medio est sceluspositum occupanti.SATELLES: Fama te populi nihil aduersa terret? ATREVS: Maximum hoc regni bonum est,quod facta domini cogitur populus suitam ferre quam laudare.SATELLES: Quos cogit metuslaudare, eosdem reddit inimicos metus.at qui fauoris gloriam ueri petit, animo magis quam uoce laudari uolet.   210
ATREVS: Laus uera et humili saepe contingit uiro,non nisi potenti falsa. Quod nolunt uelint.
SATELLES: Rex uelit honesta: nemo non eadem uolet.
ATREVS: Vbicumque tantum honesta dominanti licent, precario regnatur. SATELLES: Vbi non est pudornec cura iuris sanctitas pietas fides,instabile regnum est.ATREVS: Sanctitas pietas fidespriuata bona sunt; qua iuuat reges eant.
SATELLES: Nefas nocere uel malo fratri puta. 
ATREVS: Fas est in illo quidquid in fratre est nefas.   220quid enim reliquit crimine intactum aut ubisceleri pepercit? coniugem stupro abstulitregnumque furto: specimen antiquum imperifraude est adeptus, fraude turbauit domum. est Pelopis altis nobile in stabulis pecus,arcanus aries, ductor opulenti gregis,cuius per omne corpus effuso comadependet auro, cuius e tergo nouiaurata reges sceptra Tantalici gerunt; possessor huius regnat, hunc tantae domus   230fortuna sequitur. Tuta seposita sacerin parte carpit prata, quae cludit lapisfatale saxeo pascuum muro tegens.hunc facinus ingens ausus assumpta in scelus consorte nostri perfidus thalami auehit.Hinc omne cladis mutuae fluxit malum:per regna trepidus exul erraui mea,pars nulla nostri tuta ab insidiis uacat,corrupta coniunx, imperi quassa est fides, domus aegra, dubius sanguis et certi nihil   240nisi frater hostis. Фунт глупостей? tandem incipeanimosque sume: Tantalum et Pelopem aspice;ad haec manus exempla poscuntur meae. profare, dirum qua caput mactem uia.
SATELLES: Ferro peremptus spiritum inimicum expuat.
ATREVS: De fine poenae loqueris; ego poenam uolo.perimat tyrannus lenis: in regno meomors impetratur.SATELLES: Nulla te pietas mouet?
ATREVS: Excede, Pietas, si modo in nostra domo umquam fuisti. Dira Furiarum cohors   250discorsque Erinys ueniat et geminas facesMegaera quatiens. Non satis magno meumardet furore pectus, impleri iuuatmaiore monstro.SATELLES: Quid noui rabidus struis? 
ATREVS: Nil quod doloris capiat assueti modum;nullum relinquam facinus et nullum est satis.
SATELLES: Ferrum? ATREVS: Parum est. 
SATELLES: Quid ignis? ATREVS: Etiamnunc parum est.
SATELLES: Quonam ergo telo tantus utetur dolor?
ATREVS: Ipso Thyeste. SATELLES: Maius hoc ira est malum. 
ATREVS: Fateor. Tumultus pectora attonitus quatit   260penitusque uoluit; rapior et quo nescio,sed rapior. Imo mugit e fundo solum,tonat dies serenus ac totis domusut fracta tectis crepuit et moti lares uertere uultum: fiat hoc, fiat nefasquod, di, timetis.SATELLES: Facere quid tandem paras?
ATREVS: Nescio quid animus maius et solito ampliussupraque fines moris humani tumetinstatque pigris manibus - haud quid sit scio, sed grande quiddam est. Ита сядь. Hoc, anime, occupa   270dignum est Thyeste facinus et dignum Atreo,quod uterque faciat. Vidit infandas domusOdrysia mensas - fateor, immane est scelus,sed occupatum; maius hoc aliquid dolor inueniat. Animum Daulis inspira parenssororque; causa est similis; assiste et manumimpelle nostram. Liberos auidus patergaudensque laceret et suos artus edat.bene est, abunde est: hic placet poenae modus tantisper. Vbinam est? Tam diu cur innocens   280uersatur Atreus? tota iam ante oculos meosimago caedis errat, ingesta orbitasin ora patris - anime, quid rursus timeset ante rem subsidis? Audendum est, age!: quod est in isto scelere praecipuum nefas,hoc ipse faciet.SATELLES: Sed quibus captus dolisnostros dabit perductus in laqueos pedem?inimica credit cuncta.ATREVS: Non poterat capi, nisi capere uellet. Regna nunc sperat mea: hac spe minanti fulmen occurret Ioui,   290hac spe subibit gurgitis tumidi minasdubiumque Libycae Syrtis intrabit fretum, hac spe, quod esse maximum retur malum,fratrem uidebit.SATELLES: Quis fidem pacis dabit? cui tanta credet? ATREVS: Credula est spes improba.natis tamen mandata quae patruo ferantdabimus: relictis exul hospitiis uagusregno ut miserias mutet atque Argos regatex parte dominus. Si nimis durus preces spernet Thyestes, liberos eius rudes   300malisque fessos grauibus et faciles capiprece commouebunt. Hinc uetus regni furor,illinc egestas tristis ac durus laborquamuis rigentem tot malis subigent uirum.
SATELLES: Iam tempus illi fecit aerumnas leues.
ATREVS: Erras: malorum sensus accrescit die.leue est miserias ferre, perferre est graue.
SATELLES: Alios ministros consili tristis lege.Peiora iuuenes facile praecepta audiunt. In patre facient quidquid in patruo doces;   310saepe in magistrum scelera redierunt sua.
ATREVS: Vt nemo doceat fraudis et sceleris uias,regnum docebit. Новые времена в Мали?nascuntur. Istud quod uocas saeuum asperum, agique dure credis et nimium impie,fortasse et illic agitur.SATELLES: Hanc fraudem scientnati parari?ATREVS: Tacita tam rudibus fidesnon est in annis. Detegent forsan dolos:tacere multis discitur uitae malis.
SATELLES: Ipsosne, per quos fallere alium cogitas,   320falles? ATREVS: Vt ipsi crimine et culpa uacent.quid enim necesse est liberos sceleri meoinserere? per nos odia se nostra explicent.мужские agis, recedis, аниме! Si parcis tuis, parces et illis. Consili Agamemnon meisciens minister fiat et fratri sciensMenelaus adsit. Prolis incertae fidesex hoc petatur scelere: Si bella abnuuntet gerere nolunt odia, si patruum uocant, pater est. Eatur! Multa sed trepidus solet   330detegere uultus, magna nolentem quoqueconsilia produnt: nesciant quantae reifiant ministri. Nostra tu coepta occules.
SATELLES: Haud sum monendus: ista nostro in pectore fides timorque, sed magis claudet fides. 
CHORVS: Tandem regia nobilis,antiqui genus Inachi,fratrum composuit minas.Quis uos exagitat furor, alternis dare sanguinem   340et sceptrum scelere aggredi?Nescitis, cupidi arcium,regnum quo iaceat loco.Regem non faciunt opes, non uestis Tyriae color,non frontis nota regia,non auro nitidae fores:rex est qui posuit metuset diri mala pectoris.Quem non ambitio impotens   350et numquam stabilis fauoruulgi praecipitis mouet,non quidquid fodit Occidensaut unda Tagus aurea claro deuehit alueo,non quidquid Libycis teritferuens area messibus,quem non concutiet cadensobliqui uia fulminis, non Eurus rapiens mare   360aut saeuo rabidus fretouentosi tumor Hadriae,quem non lancea militis,non strictus domuit chalybs, qui tuto positus locoinfra se uidet omniaoccurritque suo libensfato nec queritur mori.Reges conueniant licet qui sparsos agitant Dahas,   370qui rubri uada litoriset gemmis mare lucidislate sanguineum tenent,aut qui Caspia fortibus recludunt iuga Sarmatis,certet Danuuii uadumaudet qui pedes ingrediet (quocumque loco iacent)Seres uellere nobiles,mens regnum bona possidet.   380nihil ullis opus est equis,nihil armis et inertibustelis quae procul ingeritParthus, cum simulat fugas, admotis nihil est opusurbes sternere machinislonge saxa rotantibus.Rex est qui metuet nihil,rex est qui cupiet nihil:hoc regnum sibi quisque dat.   390Stet quicumque uolet potensaulae culmine lubrico:me dulcis saturet quies;obscuro positus loco leni perfruar otio,nullis nota Quiritibusaetas per tacitum fluat.Sic cum transierint meinullo cum strepitu dies, plebeius moriar senex.   400illi mors grauis incubatqui, notus nimis omnibus, ignotus moritur sibi.
THYESTES: Optata patriae tecta et Argolicas opes miserisque summum ac maximum exulibus bonum,tractum soli natalis et patrios deos(si sunt tamen di) cerno, Cyclopum sacrasturres, labore maius humano decus,celebrata iuueni stadia, per quae nobilis palmam paterno non semel curru tuli.   410occurret Argos, populus occurret frequens -sed nempe et Atreus. Repete siluestres fugassaltusque densos potius et mixtam ferissimilemque uitam; clarus hic regni nitor fulgore non est quod oculos falso auferat;cum quod datur spectabis, et dantem aspice.modo inter illa, quae putant cuncti aspera,fortis fui laetusque; nunc contra in metusreuoluor; animus haeret ac retro cupit corpus referre, moueo nolentem gradum.   420
TANTALVS: Pigro (quid hoc est?) genitor incessu stupetuultumque uersat seque in incerto tenet.
THYESTES: Quid, anime, pendes, quidue consilium diutam facile torques? rebus incertissimis, fratri atque regno, credis ac metuis malaiam uicta, iam mansueta et aerumnas fugisbene collocatas? Esse iam miserum iuuat.reflecte gressum, dum licet, teque eripe.
TANTALVS: Quae causa cogit, genitor, a patria gradum referre uisa? cur bonis tantis sinum   430субдукций? ira frater abiecta reditpartemque regni reddit et lacerae domuscomponit artus teque restituit tibi.
THYESTES: Causam timoris ipse quam ignoro exigis. nihil timendum uideo, sed timeo tamen.placet ire, pigris membra sed genibus labant,alioque quam quo nitor abductus feror.sic concitatam remige et uelo ratemaestus resistens remigi et uelo refert. 
TANTALVS: Euince quidquid obstat et mentem impedit   440reducemque quanta praemia expectent uide.pater, potes regnare.THYESTES: Cum possim mori.
TANTALVS: Summa est potestas - THYESTES: Nulla, si cupias nihil.
ТАНТАЛЫ: Настоящие реликвии. THYESTES: Non capit regnum duos. 
TANTALVS: Miser esse mauult esse qui felix potest?
THYESTES: Mihi crede, falsis magna nominibus placent,frustra timentur dura. Dum excelsus steti,numquam pauere destiti atque ipsum meiferrum timere lateris. O quantum bonum est obstare nulli, capere securas dapes   450humi iacentem! scelera non intrant casas,tutusque mensa capitur angusta cibus;uenenum in auro bibitur - expertus loquor:malam bonae praeferre fortunam licet. Non uertice alti montis impositam domumet eminentem ciuitas humilis tremitnec fulget altis splendidum tectis ebursomnosque non defendit excubitor meos;non classibus piscamur et retro mare iacta fugamus mole nec uentrem improbum   460alimus tributo gentium, nullus mihiultra Getas metatur et Parthos ager;non ture colimur nec meae excluso Ioueornantur arae; nulla culminibus meis imposita nutat silua, nec fumant manusuccensa multa stagna, nec somno diesBacchoque nox iungenda peruigili datur:sed non timemur, tuta sine telo est domusrebusque paruis magna praestatur quies. immane regnum est posse sine regno pati.   470
TANTALVS: Nec abnuendum est, si dat imperium deus.nec appetendum est: frater ut regnes rogat.
ФИЕСТ: Рогат? timendum est. Errat hic aliquis dolus.
TANTALVS: Redire pietas unde submota est solet, reparatque uires iustus amissas amor.
THYESTES: Amat Thyesten frater? Aetherias priusperfundet Arctos pontus et Siculi rapaxconsistet aestus unda et Ionio segesmatura pelago surget et lucem dabit nox atra terris, ante cum flammis aquae,   480cum morte uita, cum mari uentus fidemfoedusque iungent.TANTALVS: Quam tamen fraudem times?
THYESTES: Omnem: timori quem meo statuam modum?tantum potest quantum odit.TANTALVS: In te quid potest? 
THYESTES: Pro me nihil iam metuo: uos facitis mihiAtrea timendum.ТАНТАЛВС: В десятикратном размере?
THYESTES: Serum est cauendi tempus in mediis malis.eatur. Vnum genitor hoc testor tamen:ego uos sequor, non duco.TANTALVS: Respiciet deus bene cogitata. Perge non dubio gradu.   490
ATREVS: Plagis tenetur clausa dispositis fera:et ipsum et una generis inuisi indolemiunctam parenti cerno. Iam tuto in locouersantur odia. Venit in nostras manus tandem Thyestes, uenit, et totus quidem.Vix tempero animo, uix dolor frenos capit.sic, cum feras uestigat et longo sagaxloro tenetur Vmber ac presso uiasscrutatur ore, dum procul lento suem odore sentit, paret et tacito locum   500rostro pererrat; praeda cum propior fuit,ceruice tota pugnat et gemitu uocatdominum morantem seque retinenti eripit.cum sperat ira sanguinem, nescit tegi;tamen tegatur. Aspice, ut multo grauissqualore uultus obruat maestos coma.quam foeda iaceat barba. Praestetur fides.Fratrem iuuat uidere. Сложный жизненный опыт. Quidquid irarum fuit transierit; ex hoc sanguis ac pietas die   510colantur, animis odia damnata excidant.
THYESTES: Diluere possem cuncta, nisi talis fores.sed fateor, Atreu, fateor, admisi omniaquae credidisti. Pessimam causam meam hodierna pietas fecit. Est prorsus nocensquicumque uisus tam bono fratri est nocens.lacrimis agendum est; supplicem primus uides;hae te precantur pedibus intactae manus:ponatur omnis ira et ex animo tumor erasus abeat. Obsides fidei accipe   520hos innocentes, frater. ATREVS: A genibus manumaufer meosque potius amplexus pete.uos quoque, senum praesidia, tot iuuenes, meopendete collo. Squalidam uestem exue, oculisque nostris parce, et ornatus capepares meis, laetusque fraterni impericapesse partem. Maior haec laus est mea,fratri paternum reddere incolumi decus:habere regnum casus est, uirtus dare.
THYESTES: Di paria, frater, pretia pro tantis tibi   530meritis rependant. Regiam capitis notamsqualor recusat noster et sceptrum manusinfausta refugit. Liceat in media mihilatere turba.ATREVS: Recipit hoc regnum duos. 
THYESTES: Meum esse credo quidquid est, frater, tuum.
ATREVS: Quis influentis dona fortunae abnuit?
THYESTES: Expertus est quicumque quam facile effluant.
ATREVS: Fratrem potiri gloria ingenti uetas?
THYESTES: Tua iam peracta gloria est, restat mea; respuere certum est regna consilium mihi.   540
ATREVS: Meam relinquam, nisi tuam partem accipis.
THYESTES: Accipio: regni nomen impositi feram,sed iura et arma seruient mecum tibi.
ATREVS: Imposita capiti uincla uenerando gere; ego destinatas uictimas superis dabo. 
CHORVS: Credat hoc quisquam? ferus ille et acernec potens mentis truculentus Atreusfratris aspectu stupefactus haesit.nulla uis maior pietate uera est; iurgia externis inimica durant,   550quos amor uerus tenuit, tenebit.ira cum magnis agitata causisgratiam rupit cecinitque bellum,cum leues frenis sonuere turmae, fulsit hinc illinc agitatus ensis,quem mouet crebro furibundus ictusanguinem Mauors cupiens recentem -opprimit ferrum manibusque iunctisducit ad pacem pietas negantes. otium tanto subitum e tumultu   560quis deus fecit? modo per Mycenasarma ciuilis crepuere belli;pallidae natos tenuere matres,uxor armato timuit marito, cum manum inuitus sequeretur ensis,sordidus pacis uitio quietae;ille labentes renouare muros,hic situ quassas stabilire turres,ferreis portas cohibere claustris ille certabat, pauidusque pinnis   570anxiae noctis uigil incubabat -peior est bello timor ipse belli.iam minae saeui cecidere ferri,iam silet murmur graue classicorum, iam tacet stridor litui strepentis;alta pax urbi reuocata laetae est.sic, ubi ex alto tumuere fluctusBruttium Coro feriente pontum,Scylla pulsatis resonat cauernis ac mare in portu timuere nautae   580quod rapax haustum reuomit Charybdis,et ferus Cyclops metuit parentemrupe feruentis residens in Aetnae,ne superfusis uioletur undis ignis aeternis resonans caminis,et putat mergi sua posse pauperregna Laertes Ithaca tremente -si suae uentis cecidere uires,mitius stagno pelagus recumbit; alta, quae nauis timuit secare,   590hinc et hinc fusis speciosa uelisstrata ludenti patuere cumbae,et uacat mersos numerare pisceshic ubi ingenti modo sub procella Cyclades pontum timuere motae.nulla sors longa est; dolor ac uoluptasinuicem cedunt; breuior uoluptas.ima permutat leuis hora summis.ille qui donat diadema fronti, quem genu nixae tremuere gentes,   600cuius ad nutum posuere bellaet Dahae Parthis equitem minati,anxius sceptrum tenet et mouentes cuncta diuinat metuitque casusmobiles rerum dubiumque tempus.uos quibus rector maris atque terraeius dedit magnum necis atque uitae,ponite inflatos tumidosque uultus: quidquid a uobis minor expauescit,   610maior hoc uobis dominus minatur;omne sub regno grauiore regnum est.quem dies uidit ueniens superbum,hunc dies uidit fugiens iacentem. nemo confidat nimium secundis,nemo desperet meliora lapsis:miscet haec illis prohibetque Clothostare fortunam, rotat omne fatum.nemo tam diuos habuit fauentes, crastinum ut posset sibi polliceri:   620res deus nostras celeri citatasturbine uersat.
NVNTIVS: Quis me per auras turbo praecipitem uehetatraque nube inuoluet, ut tantum nefas eripiat oculis? O domus Pelopi quoqueet Tantalo pudenda!CHORVS: Quid portas noui?
NVNTIVS: Quaenam ista regio est? Argos et Sparte, piossortita fratres, et maris gemini premensfauces Corinthos, an feris Hister fugam praebens Alanis, an sub aeterna niue   630Hyrcana tellus, an uagi passim Scythae?quis hic nefandi est conscius monstri locus?
CHORVS: Effare, et istud pande, quodcumque est, malum.
NVNTIVS: Si steterit animus, si metu corpus rigens remittet artus. Haeret in uultu trucisimago facti. Ferte me insanae procul,illo, procellae, ferte quo fertur dieshinc raptus. CHORVS: Animos grauius incertos tenes.quid sit quod horres ede et auctorem indica. non quaero quis sit, sed uter. Effare ocius.   640
NVNTIVS: In arce summa Pelopiae pars est domusconuersa ad Austros, cuius extremum latusaequale monti crescit atque urbem premitet contumacem regibus populum suis habet sub ictu; fulget hic turbae capaximmane tectum, cuius auratas trabesuariis columnae nobiles maculis ferunt.post ista uulgo nota, quae populi colunt,in multa diues spatia discedit domus; arcana in imo regio secessu iacet,   650alta uetustum ualle compescens nemus,penetrale regni, nulla qua laetos soletpraebere ramos arbor aut ferro coli,sed taxus et cupressus et nigra ilice obscura nutat silua, quam supra eminensdespectat alte quercus et uincit nemus.hinc auspicari regna Tantalidae solent,hinc petere lapsis rebus ac dubiis opem.affixa inhaerent dona; uocales tubae fractique currus, spolia Myrtoi maris,   660uictaeque falsis axibus pendent rotaeet omne gentis facinus; hoc Phrygius locofixus tiaras Pelopis, hic praeda hostiumet de triumpho picta barbarico chlamys. fons stat sub umbra tristis et nigra pigerhaeret palude; talis est dirae Stygisdeformis unda quae facit caelo fidem.hinc nocte caeca gemere feralis deosfama est, catenis lucus excussis sonat ululantque manes. Quidquid audire est metus   670illic uidetur: errat antiquis uetusemissa bustis turba et insultant locomaiora notis monstra; quin tota soletmicare silua flamma, et excelsae trabes ardent sine igne. Saepe latratu nemustrino remugit, saepe simulacris domusattonita magnis. Nec dies sedat metum;nox propria luco est, et superstitio inferumin luce media regnat. Hinc orantibus responsa dantur certa, cum ingenti sono   680laxantur adyto fata et immugit specusuocem deo soluente. Quo postquam furensintrauit Atreus liberos fratris trahens,ornantur arae - quis queat digne eloqui? post terga iuuenum nobiles reuocat manuset maesta uitta capita purpurea ligat;non tura desunt, non sacer Bacchi liquortangensque salsa uictimam culter mola.seruatur omnis ordo, ne tantum nefas non rite fiat.CHORVS: Quis manum ferro admouet?   690
NVNTIVS: Ipse est sacerdos, ipse funesta preceletale carmen ore uiolento canit.stat ipse ad aras, ipse deuotos necicontrectat et componit et ferro admouet; attendit ipse - nulla pars sacri perit.lucus tremescit, tota succusso solonutauit aula, dubia quo pondus daretac fluctuanti similis; e laeuo aethereatrum cucurrit limitem sidus trahens. libata in ignes uina mutato fluunt   700cruenta Baccho, regium capiti decusbis terque lapsum est, fleuit in templis ebur.Mouere cunctos monstra, sed solus sibiimmotus Atreus constat, atque ultro deos terret minantes. Iamque dimissa moraadsistit aris, toruum et obliquum intuens.ieiuna siluis qualis in Gangeticisinter iuuencos tigris errauit duos,utriusque praedae cupida quo primum ferat incerta morsus (flectit hoc rictus suos,   710illo reflectit et famem dubiam tenet),sic dirus Atreus capita deuota impiaespeculatur irae. Quem prius mactet sibidubitat, secunda deinde quem caede immolet. nec interest, sed dubitat et saeuum scelusiuuat ordinare.CHORVS: Quem tamen ferro occupat?
NVNTIVS: Primus locus (ne desse pietatem putes)auo dicatur: Tantalus prima hostia est.
CHORVS: Quo iuuenis animo, quo tulit uultu necem? 
NVNTIVS: Stetit sui securus et non est preces   720perire frustra passus; ast illi ferusin uulnere ensem abscondit et penitus premensiugulo manum commisit: educto stetitferro cadauer, cumque dubitasset diu hac parte an illa caderet, in patruum cadit.tunc ille ad aras Plisthenem saeuus trahitadicitque fratri; colla percussa amputat;ceruice caesa truncus in pronum ruit,querulum cucurrit murmure incerto caput.
CHORVS: Quid deinde gemina caede perfunctus facit?   730puerone parcit, an scelus sceleri ingerit?
NVNTIVS: Silua iubatus qualis Armenia leoin caede multa uictor armento incubat(cruore rictus madidus et pulsa fame non ponit iras: hinc et hinc tauros premensuitulis minatur dente iam lasso piger),non aliter Atreus saeuit atque ira tumet,ferrumque gemina caede perfusum tenens,oblitus in quem fureret, infesta manu exegit ultra corpus, ac pueri statim   740pectore receptus ensis in tergo exstitit;cadit ille et aras sanguine extinguens suoper utrumque uulnus moritur.CHORVS: O saeuum scelus!
NVNTIVS: Exhorruistis? hactenus si stat nefas, pius est. CHORVS: An ultra maius aut atrociusnatura recipit?NVNTIVS: Sceleris hunc finem putas?gradus est.CHORVS: Quid ultra potuit? Obiecit ferislanianda forsan corpora atque igne arcuit?
NVNTIVS: Vtinam arcuisset! ne tegat functos humus nec soluat ignis! auibus epulandos licet   750ferisque triste pabulum saeuis trahat -uotum est sub hoc quod esse supplicium solet -pater insepultos spectet! o nullo sceluscredibile in aeuo quodque posteritas neget: erepta uiuis exta pectoribus tremuntspirantque uenae corque adhuc pauidum salit.at ille fibras tractat ac fata inspicitet adhuc calentes uiscerum uenas notat.postquam hostiae placuere, securus uacat iam fratris epulis. Ipse diuisum secat   760in membra corpus, amputat trunco tenusumeros patentis et lacertorum moras,denudat artus durus atque ossa amputat;tantum ora seruat et datas fidei manus. haec ueribus haerent uiscera et lentis datastillant caminis, illa flammatus latexcandente aeno iactat. Impositas dapestransiluit ignis inque trepidantes focosbis ter regestus et pati iussus moram inuitus ardet. Stridet in ueribus iecur;   770nec facile dicas corpora an flammae magisgemuere. Piceos ignis in fumos abit;et ipse fumus, tristis ac nebula grauis,non rectus exit, seque in excelsum leuat -ipsos penates nube deformi obsidet.O Phoebe patiens, fugeris retro licetmedioque raptum merseris caelo diem,sero occidisti. Lancinat natos paterartusque mandit ore funesto suos; nitet fluente madidus unguento comam   780grauisque uino; saepe praeclusae cibumtenuere fauces - in malis unum hoc tuisbonum est, Thyesta, quod mala ignoras tua.sed et hoc peribit. Verterit currus licet sibi ipse Titan obuium ducens itertenebrisque facinus obruat taetrum nouisnox missa ab ortu tempore alieno grauis,tamen uidendum est. Tota patefient mala.
CHORVS: Quo terrarum superumque potens, cuius ad ortus noctis opacae   790decus omne fugit, quo uertis itermedioque diem perdis Olympo?cur, Phoebe, tuos rapis aspectus?nondum serae nuntius horae nocturna uocat lumina Vesper;nondum Hesperiae flexura rotaeiubet emeritos soluere currus;nondum in noctem uergente dietertia misit bucina signum: stupet ad subitae tempora cenae   800nondum fessis bubus arator.Quid te aetherio pepulit cursu?quae causa tuos limite certodeiecit equos? numquid aperto carcere Ditis uicti temptant bella Gigantes? numquid Tityos pectore fesso renouat ueteres saucius iras? num reiecto latus explicuit monte Typhoeus? numquid struitur uia Phlegraeos   810alta per hostes et Thessalicum Thressa premitur Pelion Ossa?Solitae mundi periere uices?nihil occasus, nihil ortus erit? Stupet Eoos assueta deotradere frenos genetrix primae roscida lucis peruersa sui limina regni; nescit fessos tinguere currus nec fumantes sudore iubas mergere ponto.   820ipse insueto nouus hospitioSol Auroram uidet occiduustenebrasque iubet surgere nondum nocte parata: non succedunt astra nec ullo micat igne polus,non Luna graues digerit umbras.Sed quidquid id est, utinam nox sit!trepidant, trepidant pectora magnopercussa metu: ne fatali cuncta ruina   830quassata labent iterumque deoshominesque premat deforme chaos,iterum terras et mare cingenset uaga picti sidera mundinatura tegat. Non aeternae facis exortu dux astrorum saecula ducens dabit aestatis brumaeque notas, non Phoebeis obuia flammis demet nocti Luna timores uincetque sui   840fratris habenas curuo breuius limite currens. Ibit in unum congesta sinum turba deorum.hic qui sacris peruius astris secat obliquo tramite zonas,flectens longos signifer annos,lapsa uidebit sidera labens;hic qui nondum uere benignoreddit Zephyro uela tepenti Aries praeceps ibit in undas,   850per quas pauidam uexerat Hellen;hic qui nitido Taurus cornupraefert Hyadas, secum Geminostrahet et curui bracchia Cancri; Leo flammiferis aestibus ardensiterum e caelo cadet Herculeus,cadet in terras Virgo relictasiustaeque cadent pondera Libraesecumque trahent Scorpion acrem. et qui neruo tenet Haemonio   860pinnata senex spicula Chiron,rupto perdet spicula neruo;pigram referens hiemem geliduscadet Aegoceros frangetque tuam, quisquis es, urnam; tecum excedent ultima caeli sidera Pisces,monstraque numquam perfusa marimerget condens omnia gurges;et qui medias diuidit Vrsas, fluminis instar lubricus Anguis   870magnoque minor iuncta Draconifrigida duro Cynosura gelu,custosque sui tardus plaustriiam non stabilis ruet Arctophylax. Nos e tanto uisi populodigni, premeret quos euersocardine mundus? in nos aetas ultima uenit?o nos dura sorte creatos, seu perdidimus solem miseri,   880siue expulimus! abeant questus, discede timor!uitae est auidus quisquis non uultmundo secum pereunte mori.
ATREVS: Aequalis astris gradior et cunctos superaltum superbo uertice attingens polum.nunc decora regni teneo, nunc solium patris.dimitto superos; summa uotorum attigi.bene est, abunde est, iam sat est etiam mihi. sed cur satis sit? pergam et impleto patre   890funere suorum. Ne quid obstaret pudor,dies recessit: perge dum caelum uacat.utinam quidem tenere fugientes deospossem, et coactos trahere, ut ultricem dapem omnes uiderent! quod sat est, uideat pater.etiam die nolente discutiam tibitenebras, miseriae sub quibus latitant tuae.nimis diu conuiua securo iaceshilarique uultu; iam satis mensis datum est satisque Baccho; sobrio tanta ad mala   900opus est Thyeste. Turba famularis, forestempli relaxa, festa patefiat domus.libet uidere, capita natorum intuens,quos det colores, uerba quae primus dolor effundat aut ut spiritu expulso stupenscorpus rigescat. Fructus hic operis mei est.miserum uidere nolo, sed dum fit miser.Aperta multa tecta conlucent face.resupinus ipse purpurae atque auro incubat, uino grauatum fulciens laeua caput.   910eructat. O me caelitum excelsissimum,regumque regem! uota transcendi mea.satur est; capaci ducit argento merum -ne parce potu; restat etiamnunc cruor tot hostiarum; ueteris hunc Bacchi colorabscondet. Hoc, hoc mensa cludatur scypho.mixtum suorum sanguinem genitor bibat:meum bibisset. Ecce, iam cantus cietfestasque uoces, nec satis menti imperat.
THYESTES: Pectora longis hebetata malis,   920iam sollicitas ponite curas.fugiat maeror fugiatque pauor,fugiat trepidi comes exiliitristis egestas rebusque grauis pudor afflictis; magis unde cadas quam quo refert. Magnum, ex alto culmine lapsum stabilem in plano figere gressum; magnum, ingenti strage malorum pressum fracti pondera regni non inflexa   930ceruice pati, nec degenerem uictumque malis rectum impositas ferre ruinas. Sed iam saeui nubila fati pelle ac miseri temporis omnes dimitte notas;redeant uultus ad laeta boni,ueterem ex animo mitte Thyesten.Proprium hoc miseros sequitur uitium,numquam rebus credere laetis: redeat felix fortuna licet,   940tamen afflictos gaudere piget.quid me reuocas festumque uetascelebrare diem, quid flere iubes,nulla surgens dolor ex causa? quis me prohibet flore decentiuincire comam? prohibet, prohibetuernae capiti fluxere rosae,pingui madidus crinis amomointer subitos stetit horrores, imber uultu nolente cadit,   950uenit in medias uoces gemitus.maeror lacrimas amat assuetas,flendi miseris dira cupido est.libet infaustos mittere questus, libet et Tyrio saturas ostrorumpere uestes, ululare libet.Mittit luctus signa futurimens ante sui praesaga mali:instat nautis fera tempestas, cum sine uento tranquilla tument.   960quos tibi luctus quosue tumultusfingis, demens? credula praesta pectora fratri. Iam, quidquid id est, uel sine causa uel sero times. nolo infelix, sed uagus intraterror oberrat, subitos funduntoculi fletus, nec causa subest.dolor an metus est? An habet lacrimasmagna uoluptas?
ATREVS: Festum diem, germane, consensu pari   970celebremus; hic est, sceptra qui firmet measolidamque pacis alliget certae fidem.
THYESTES: Satias dapis me nec minus Bacchi tenet.augere cumulus hic uoluptatem potest, si cum meis gaudere felici datur.
ATREVS: Hic esse natos crede in amplexu patris;hic sunt eruntque; nulla pars prolis tuaetibi subtrahetur. Ora quae exoptas dabototumque turba iam sua implebo patrem. satiaberis, ne metue. Nunc mixti meis   980iucunda mensae sacra iuuenilis colunt;sed accientur. Poculum infuso capegentile Baccho.THYESTES: Capio fraternae dapisdonum. Paternis uina libentur deis, tunc hauriantur. - sed quid hoc? nolunt manusparere, crescit pondus et dextram grauat;admotus ipsis Bacchus a labris fugitcircaque rictus ore decepto fluit,et ipsa trepido mensa subsiluit solo. uix lucet ignis; ipse quin aether grauis   990inter diem noctemque desertus stupet.quid hoc? magis magisque concussi labantconuexa caeli; spissior densis coitcaligo tenebris noxque se in noctem abdidit: fugit omne sidus. Quidquid est, fratri precornatisque parcat, omnis in uile hoc caputabeat procella. Redde iam natos mihi!
ATREVS: Reddam, et tibi illos nullus eripiet dies.
THYESTES: Quis hic tumultus uiscera exagitat mea? quid tremuit intus? sentio impatiens onus   1000meumque gemitu non meo pectus gemit.adeste, nati, genitor infelix uocat,adeste. Visis fugiet hic uobis dolor -unde obloquuntur?ATREVS: Expedi amplexus, pater; uenere. - natos ecquid agnoscis tuos? 
THYESTES: Agnosco fratrem. Sustines tantum nefasgestare, Tellus? non ad infernam Stygatenebrasque mergis rupta et ingenti uiaad chaos inane regna cum rege abripis? non tota ab imo tecta conuellens solo   1010uertis Mycenas? stare circa Tantalumuterque iam debuimus. Hinc compagibuset hinc reuulsis, si quid infra Tartara estauosque nostros, hoc tuam immani sinu demitte uallem nosque defossos tegeAcheronte toto. Noxiae supra caputanimae uagentur nostrum et ardenti fretoPhlegethon harenas igneus totas agensexilia supra nostra uiolentus fluat - immota tellus pondus ignauum iacet,   1020fugere superi. ATREVS: Iam accipe hos potius libensdiu expetitos: nulla per fratrem est mora;fruere, osculare, diuide amplexus tribus.
THYESTES: Hoc foedus? haec est gratia, haec fratris fides? sic odia ponis? non peto, incolumis paternatos ut habeam; scelere quod saluo dariodioque possit, frater hoc fatrem rogo:sepelire liceat. Redde quod cernas statimuri; nihil te genitor habiturus rogo, sed perditurus. ATREVS: Quidquid e natis tuis   1030superest habes, quodcumque non superest habes.
THYESTES: Vtrumne saeuis pabulum alitibus iacent,an beluis seruantur, an pascunt feras?
ATREVS: Epulatus ipse es impia natos dape. 
THYESTES: Hoc est deos quod puduit, hoc egit diemauersum in ortus. Quas miser uoces daboquestusque quos? quae uerba sufficient mihi?abscisa cerno capita et auulsas manuset rupta fractis cruribus uestigia - hoc est quod auidus capere non potuit pater.   1040uoluuntur intus uiscera et clusum nefassine exitu luctatur et quaerit fugam.da, frater, ensem (sanguinis multum meihabet ille) ferro liberis detur uia. negatur ensis? pectora inliso sonentcontusa planctu - sustine, infelix, manum,parcamus umbris. Tale quis uidit nefas?quis inhospitalis Caucasi rupem asperamHeniochus habitans quisue Cecropiis metus terris Procrustes? genitor en natos premo   1050premorque natis - sceleris est aliquis modus?
ATREVS: Sceleri modus debetur ubi facias scelus,non ubi reponas. Hoc quoque exiguum est mihi.ex uulnere ipso sanguinem calidum in tua defundere ora debui, ut uiuentiumbiberes cruorem - uerba sunt irae datadum propero. Ferro uulnera impresso dedi,cecidi ad aras, caede uotiua focosplacaui, et artus, corpora exanima amputans, in parua carpsi frusta et haec feruentibus   1060demersi aenis; illa lentis ignibusstillare iussi. Membra neruosque abscidiuiuentibus, gracilique traiectas uerumugire fibras uidi et aggessi manu mea ipse flammas. Omnia haec melius paterfecisse potuit, cecidit in cassum dolor:scidit ore natos impio, sed nesciens,sed nescientes.THYESTES: Clausa litoribus uagisaudite maria, uos quoque audite hoc scelus, quocumque, di, fugistis; audite inferi,   1070audite terrae, Noxque Tartarea grauiset atra nube, uocibus nostris uaca(tibi sum relictus, sola tu miserum uides,tu quoque sine astris), uota non faciam improba. pro me nihil precabor - et quid iam potestpro me esse? Vobis uota prospicient mea.tu, summe caeli rector, aetheriae potensdominator aulae, nubibus totum horridisconuolue mundum, bella uentorum undique committe et omni parte uiolentum intona,   1080manuque non qua tecta et immeritas domostelo petis minore, sed qua montiumtergemina moles cecidit et qui montibusstabant pares Gigantes, hac arma expedi ignesque torque. Vindica amissum diem,iaculare flammas, lumen ereptum polofulminibus exple. Causa, ne dubites diu,utriusque mala sit; si minus, mala sit mea:me pete, trisulco flammeam telo facem per pectus hoc transmitte. Si natos pater   1090humare et igni tradere extremo uolo,ego sum cremandus. Si nihil superos mouetnullumque telis impios numen petit,aeterna nox permaneat et tenebris tegat immensa longis scelera. Ноль, Титан, керор, си персеверас.ATREVS: Nunc meas laudo manus,nunc parta uera est palma. Perdideram scelus,nisi sic doleres. Liberos nasci mihinunc credo, castis nunc fidem reddi toris.
THYESTES: Quid liberi meruere? ATREVS: Quod fuerant tui.   1100
THYESTES: Natos parenti - ATREVS: Fateor, et, quod me iuuat,certos.THYESTES: Piorum praesides testor deos.
ATREVS: Quin coniugales? THYESTES: Scelere quis pensat scelus?
ATREVS: Scio quid queraris: scelere praerepto doles, nec quod nefandas hauseris angit dapes;quod non pararis. Fuerat hic animus tibiinstruere similes inscio fratri ciboset adiuuante liberos matre aggredisimilique leto sternere - hoc unum obstitit -tuos putasti. THYESTES: Vindices aderunt dei;   1110his puniendum uota te tradunt mea.
ATREVS: Te puniendum liberis trado tuis.
ГЕРКУЛЕС НА ЭТЕ — Hercules Oetaeus
Hercvles Sator deorum, cuius excussum manuutraeque Phoebi sentiunt fulmen domus,secure regna: protuli pacem tibi,quacumque Nereus porrigi terras uetat.non est tonandum; perfidi reges iacent,   5saeui tyranni. fregimus quidquid fuittibi fulminandum. sed mihi caelum, parens,adhuc negatur? parui certe Ioueubique dignus teque testata est meumpatrem nouerca. quid tamen nectis moras?   10numquid timemur? numquid impositum sibinon poterit Atlas ferre cum caelo Herculem?quid astra, genitor, quid negas? mors me tibicerte remisit, omne concessit malumquod terra genuit, pontus aer inferi:   15nullus per urbes errat Argolicas leo,Stymphalis icta est, Maenali nulla est fera;sparsit peremptus aureum serpens nemuset hydra uires posuit et notos Hebrocruore pingues hospitum fregi greges   20hostique traxi spolia Thermodontiae.uici regentem fata nec tantum redi,sed trepidus atrum Cerberum uidit dieset ille solem. nullus Antaeus Libysanimam resumit, cecidit ante aras suas   25Busiris, una Geryon sparsus manutaurusque populis horridus centum pauor.quodcumque tellus genuit infesta occiditmeaque fusum est dextera: iratis deisnon licuit esse. si negat mundus feras,   30animum nouerca, redde nunc nato patremuel astra forti. nec peto ut monstres iter;permitte tantum, genitor: inueniam uiam.Vel si times ne terra concipiat feras,properet malum quodcumque, dum terra Herculem   35habet uidetque: nam quis inuadet malaaut quis per urbes rursus Argolicas eritIunonis odio dignus? in tutum measlaudes redegi, nulla me tellus silet:me sensit ursae frigidum Scythicae genus   40Indusque Phoebo subditus, cancro Libys;te, clare Titan, testor: occurri tibiquacumque fulges, nec meos lux prosequipotuit triumphos, solis excessi uicesintraque nostras substitit metas dies.   45natura cessit, terra defecit gradum:lassata prior est. nox et extremum chaosin me incucurrit: inde ad hunc orbem redi,nemo unde retro est. tulimus Oceani minas,nec ulla ualuit quatere tempestas ratem   50quamcumque pressi — pars quota est Perseus mei?Iam uacuus aether non potest odio tuaesufficere nuptae quasque deuincam ferastellus timet concipere nec monstra inuenit.ferae negantur: Hercules monstri loco   55iam coepit esse; quanta non fregi mala,quot scelera nudus? quidquid immane obstitit,solae manus strauere; nec iuuenis ferastimui nec infans. quidquid est iussum leue est,nec ulla nobis segnis illuxit dies.   60o quanta fudi monstra quae nullus mihirex imperauit! institit uirtus mihiIunone peior. Sed quid inpauidum genusfecisse prodest? non habent pacem dei:purgata tellus omnis in caelo uidet   65quodcumque timuit: transtulit Iuno feras.ambit peremptus cancer ardentem plagamLibyaeque sidus fertur et messes alit;annum fugacem tradit Astraeae leo,at ille, iactans feruidam collo iubam,   70austrum madentem siccat et nimbos rapit.inuasit omnis ecce iam caelum ferameque antecessit: uictor e terris meosspecto labores, astra portentis priusferisque Iuno tribuit, ut caelum mihi   75faceret timendum — sparserit mundum licetcaelumque terris peius ac peius Stygeirata faciat, dabitur Alcidae locus.Si post feras, post bella, post Stygium canemhauddum astra merui, Siculus Hesperium latus   80tangat Pelorus, una iam tellus erit:illinc fugabo maria; si iungi iubes,committat undas Isthmos, et iuncto salonoua ferantur Atticae puppes uia.mutetur orbis, uallibus currat nouis   85Hister nouasque Tanais accipiat uias.Da, da tuendos, Iuppiter, saltem deos:illa licebit fulmen a parte auferas,ego quam tuebor. siue glacialem polum,seu me tueri feruidam partem iubes,   90hac esse superos parte securos puta.Cirrhaea Paean templa et aetheriam domumserpente caeso meruit — o quotiens iacetPython in hydra! Bacchus et Perseus deisiam se intulere — sed quota est mundi plaga   95oriens subactus aut quota est Gorgon fera?quis astra natus laudibus meruit suisex te et nouerca? quem tuli mundum peto.
      Sed tu, comes laboris Herculei, Licha,perfer triumphos, Euryti uictos lares   100stratumque regnum. uos pecus rapite ociusqua templa tollens ora Cenaei Iouisaestu timendum spectat Euboicum mare.
Chorvs Par ille est superis cui pariter dieset fortuna fuit; mortis habet uices   105lente cum trahitur uita gementibus.Quisquis sub pedibus fata rapaciaet puppem posuit fluminis ultimi,non captiua dabit bracchia uinculisnec pompae ueniet nobile ferculum:   110numquam est ille miser cui facile est mori.Illum si medio decipiat ratisponto, cum Borean expulit Africusaut Eurus Zephyrum, cum mare diuidunt,non puppis lacerae fragmina conligit,   115ut litus medio speret in aequore:uitam qui poterit reddere protinus,solus non poterit naufragium pati.
      Nos turpis macies et lacrimae tenentet crinis patrio puluere sordidus.   120nos non flamma rapax, non fragor obruit:felices sequeris, mors, miseros fugis.Stamus, sed patriae messibus heu locuset siluis dabitur, lapsaque sordidaefient templa casae; iam gelidus Dolops   125hac ducet pecudes qua tepet obrutusstratae qui superest Oechaliae cinis.illo Thessalicus pastor in oppidoindocta referens carmina fistulacantu nostra canet tempora flebili;   130et dum pauca deus saecula contrahet,quaeretur patriae quis fuerit locus.Felix incolui non steriles focosnec ieiuna soli iugera Thessali:ad Trachina uocor, saxa rigentia   135et dumeta iugis horrida torridis,uix gratum pecori montiuago nemus.At si quas melior sors famulas uocat,illas aut uolucer transferet Inachusaut Dircaea colent moenia, qua fluit   140Ismenos tenui flumine languidus — hic mater tumidi nupserat Herculis?
      Falsa est de geminis fabula noctibus,   147aether cum tenuit sidera longiuscommisitque uices Lucifer Hesperoet Solem uetuit Delia tardior:   150quae cautes Scythiae, quis genuit lapis?   143num Titana ferum te Rhodope tulit,te praeruptus Athos, te fera Caspia,quae uirgata tibi praebuit ubera?nullis uulneribus peruia membra sunt:   151ferrum sentit hebes, lentior est chalybs;in nudo gladius corpore frangituret saxum resilit, fataque neglegitet mortem indomito pectore prouocat.   155Non illum poterant figere cuspides,non arcus Scythica tensus harundine,non quae tela gerit Sarmata frigidusaut qui soliferae suppositus plagaeuicino Nabatae uulnera derigit   160Parthus Gnosiacis certior ictibus.
      Muros Oechaliae corpore propulit;nil obstare ualet; uincere quod paratiam uictum est — quota pars uulnere concidit?pro fato potuit uultus iniquior   165et uidisse sat est Herculeas minas.quis uastus Briareus, quis tumidus Gyges,supra Thessalicum cum stetit aggeremcaeloque insereret uipereas manus,hoc uultu riguit? commoda cladibus   170magnis magna patent, nil superest mali:iratum miserae uidimus Herculem.
Iole At ego infelix non templa suisconlapsa deis sparsosue focos,natis mixtos arsisse patres   175hominique deos, templa sepulcris:nullum querimur commune malum.alio nostras fortuna uocatlacrimas, alias flere ruinas
      mea fata iubent.   180quae prima querar? quae summa gemam?pariter cunctas deflere iuuat,nec plura dedit pectora Tellus,ut digna sonent uerbera fatis.
      Me uel Sipylum flebile saxum   185
      fingite, superi,uel in Eridani ponite ripis,ubi maesta sonat Phaethontiadum
      silua sororum;me uel Siculis addite saxis,ubi fata gemam Thessala Siren,   190uel in Edonas tollite siluas,qualis natum Daulias alessolet Ismaria flere sub umbra:formam lacrimis aptate meisresonetque malis aspera Trachin.   195Cypria lacrimas Myrrha tuetur,raptum coniunx Ceyca gemit,sibi Tantalis est facta superstes;fugit uultus Philomela suosnatumque sonat flebilis Atthis:   200cur mea nondum capiunt uolucres
      bracchia plumas?felix, felix, cum silua domus
      nostra fereturpatrioque sedens ales in agroreferam querulo murmure casus   205uolucremque Iolen fama loquetur.
      Vidi, uidi miseranda mei
      fata parentis,cum letifero stipite pulsustota iacuit sparsus in aula:pro, si tumulum fata dedissent,   210quotiens, genitor, quaerendus eras!potuine tuam spectare necem,nondum teneras uestite genasnecdum forti sanguine, Toxeu?Quid uestra queror fata, parentes,   215quos in tutum mors aequa tulit?mea me lacrimas fortuna rogat:iam iam dominae captiua colus
      fusosque legam.Pro, saeue decor formaque mortem
      paritura mihi,   220tibi cuncta domus concidit uni,dum me genitor negat Alcidaeatque Herculeus socer esse timet.
      Sed iam dominae tecta petantur.
Chorvs Quid regna tui clara parentis   225proauosque tuos respicis amens?fugiat uultus fortuna prior.felix quisquis nouit famulum
      regemque patiuultusque suos uariare potest.   230rapuit uires pondusque malicasus animo qui tulit aequo.
Nvtrix O quam cruentus feminas stimulat furor,cum patuit una paelici et nuptae domus!Scylla et Charybdis Sicula contorquens freta   235minus est timenda, nulla non melior fera est.Namque ut reluxit paelicis captae decuset fulsit Iole qualis innubis diespurisue clarum noctibus sidus micat,stetit furenti similis ac toruum intuens   240Herculea coniunx; feta ut Armenia iacenssub rupe tigris hoste conspecto exilitaut iussa thyrsum quatere conceptum ferensMaenas Lyaeum dubia quo gressus agathaesit parumper; tum per Herculeos lares   245lymphata rapitur, tota uix satis est domus:incurrit, errat, sistit, in uultus dolorprocessit omnis, pectori paene intimonihil est relictum; fletus insequitur minas.nec unus habitus durat aut uno furit   250contenta uultu: nunc inardescunt genae,pallor ruborem pellit et formas dolorerrat per omnes; queritur implorat gemit.
      Sonuere postes ecce praecipiti gradu,secreta mentis ore confuso exerit.   255
Deianira Quamcumque partem sedis aetheriae premis,coniunx Tonantis, mitte in Alciden feramquae mihi satis sit. si qua fecundum caputpalude tota uastior serpens mouet,ignara uinci, si quid excessit feras   260immane dirum horribile, quo uiso Herculesauertat oculos, hoc specu immenso exeat.Vel si ferae negantur, hanc animam, precor,conuerte in aliquod — quodlibet possum malumhac mente fieri. commoda effigiem mihi   265parem dolori: non capit pectus minas.quid excutis telluris extremae sinusorbemque uersas? quid rogas Ditem mala?omnes in isto pectore inuenies ferasquas timuit; odiis accipe hoc telum tuis:   270ego sum, nouerca, perdere Alciden potens:perfer manus quocumque; quid cessas, dea?utere furente! quod iubes fieri nefas?reperi, quid haeres? ipsa iam cesses licet,haec ira satis est.Nvt. Pectoris sani parum,   275alumna, questus comprime et flammas doma;frena dolorem. coniugem ostende Herculis.
De. Iole meis captiua germanos dabitnatis Iouisque fiet ex famula nurus?num flamma cursus pariter et torrens feret   280et ursa pontum sicca caeruleum bibet?non ibo inulta: gesseris caelum licettotusque pacem debeat mundus tibi,est aliquid hydra peius: iratae dolornuptae. quis ignis tantus in caelum furit   285ardentis Aetnae? quidquid est uictum tibihic uincet animus — capta praeripiet toros?adhuc timebam monstra, iam nullum est malum:cessere pestes, in locum uenit feraeinuisa paelex. summe pro rector deum   290et clare Titan, Herculis tantum fuiconiunx timentis; uota quae superis tulicessere captae, paelici felix fui,illi meas audistis, o superi, preces,incolumis illi remeat — o nulla dolor   295contente poena, quaere supplicia horrida,incogitata, infanda, Iunonem docequid odia ualeant: nescit irasci satis.
      Pro me gerebas bella, propter me uagasAchelous undas sanguine infecit suo,   300cum lenta serpens fieret, in taurum trucemnunc flecteret serpente deposita minas,et mille in hoste uinceres uno feras.iam displicemus, capta praelata est mihi — non praeferetur: qui dies thalami ultimus   305nostri est futurus, hic erit uitae tuae.Quid hoc? recedit animus et ponit minas;iam cessat ira — quid miser langues dolor?perdis furorem, coniugis sanctae fidemmihi reddis iterum. quid uetas flammas ali?   310quid frangis ignes? hunc mihi serua impetum,pares eamus — non erit uotis opus:aderit nouerca quae manus nostras regatnec inuocata.Nvt. Quod paras demens scelus?perimes maritum, cuius extremus dies   315primusque laudes nouit et caelo tenuserecta terras fama suppositas habet?iam tota in istos terra consurget laresdomusque soceri prima et Aetolum genussternetur omne, saxa iam dudum ac faces   320in te ferentur, uindicem tellus suumdefendet omnis: una quot poenas dabis!Effugere terras crede et humanum genuste posse — fulmen genitor Alcidae gerit:iam iam minaces ire per caelum faces   325specta et tonantem fulmine excusso diem.mortem quoque ipsam, quam putes tutam, time:dominatur illic patruus Alcidae tui.quocumque perges, misera, cognatos deosilli uidebis.De. Maximum fieri scelus   330et ipsa fateor, sed dolor fieri iubet.
Nvt. Moriere. De. Moriar Herculis nempe incluticoniunx nec ullus nocte discussa diesuiduam notabit nec meos paelex toroscaptiua capiet. ante ab occasu dies   335nascetur, Indos ante glacialis polusScythasue tepida Phoebus inficiet rota,quam me relictam Thessalae inspiciant nurus.meo iugales sanguine extinguam faces.aut pereat aut me perimat; elisis feris   340et coniugem addat, inter Herculeos licetme quoque labores numeret: Alcidae torosmoritura certe corpore amplectar meo.Ire, ire ad umbras Herculis nuptam libet,sed non inultam: si quid ex nostro Hercule   345concepit Iole, manibus euellam meisante et per ipsas paelicem inuadam faces.me nuptiali uictimam feriat dieinfestus, Iolen dum supra exanimem ruam:felix iacet quicumque quos odit premit.   350
Nvt. Quid ipsa flammas pascis et uastum fouesultro dolorem? misera, quid cassum times?dilexit Iolen: nempe cum staret parensregisque natam peteret — in famulae locumregina cecidit: perdidit uires amor   355multumque ab illa traxit infelix status.illicita amantur, excidit quidquid licet.
De. Fortuna amorem peior inflammat magis:amat uel ipsum quod caret patrio lare,quod nudus auro crinis et gemma iacet,   360ipsas misericors forsan aerumnas amat;hoc usitatum est Herculi: captas amat.
Nvt. Dilecta Priami nempe Dardanii sororconcessa famula est; adice quot nuptas prius,quot uirgines dilexit: errauit uagus.   365Arcadia nempe uirgo, Palladios chorosdum nectit, Auge, uim stupri passa excidit,nullamque amoris Hercules retinet notam.referam quid alias? nempe Thespiades uacantbreuique in illis arsit Alcides face.   370hospes Timoli Lydiam fouit nurumet amore captus ad leues sedit colos,tenerum feroci stamen intorquens manu.nempe illa ceruix spolia deposuit feraecrinemque mitra pressit et famulus stetit,   375hirtam Sabaea marcidus myrrha comam:ubique caluit, sed leui caluit face.
De. Haerere amantes post uagos ignes solent.
Nvt. Famulamne et hostis praeferet gnatam tibi?
De. Vt laeta siluas forma uernantes habet,   380quas nemore nudo primus inuestit tepor,at cum solutos expulit Boreas Notoset saeua totas bruma decussit comas,deforme solis aspicis truncis nemus:sic nostra longum forma percurrens iter   385deperdit aliquid semper et fulget minus,nec illa uenus est: quidquid in nobis fuitolim petitum cecidit et periit labans,aetas citato senior eripuit gradu   390materque multum rapuit ex illo mihi.   389Vides ut altum famula non perdat decus?   391cessere cultus penitus et paedor sedet;tamen per ipsas fulget aerumnas decornihilque ab illa casus et fatum grauenisi regna traxit. hic meum pectus timor,   395altrix, lacessit, hic rapit somnos pauor.Praeclara totis gentibus coniunx eramthalamosque nostros inuido uoto nurusoptabat omnis, quae nimis quicquam deosorabat ullos: nuribus Argolicis fui   400mensura uoti. quem Ioui socerum parem,altrix, habebo? quis sub hoc mundo mihidabitur maritus? ipse qui Alcidae imperat,facibus suis me iungat Eurystheus licet,minus est. toris caruisse regnantis leue est:   405alte illa cecidit quae uiro caret Hercule.
Nvt. Conciliat animos coniugum partus fere.
De. Hic ipse forsan diuidet partus toros.
Nvt. Famula illa trahitur interim donum tibi.
De. Hic quem per urbes ire praeclarum uides   410et uiua tergo spolia gestantem ferae,qui regna miseris donat et celsis rapituasta grauatus horridam claua manum,cuius triumphos ultimi Seres canuntet quisquis alius orbe consaepto iacet,   415leuis est nec illum gloriae stimulat decor.errat per orbem, non ut aequetur Iouinec ut per urbes magnus Argolicas eat:quod amet requirit, uirginum thalamos petit.si qua est negata, rapitur; in populos furit,   420nuptas ruinis quaerit et uitium impotensuirtus uocatur. cecidit Oechalia inclitaunusque Titan uidit atque unus diesstantem et cadentem; causa bellandi est amor.totiens timebit Herculi natam parens   425quotiens negabit, hostis est quotiens socerfieri recusat: si gener non est, ferit.
      Post haec quid istas innocens seruo manus,donec furentem simulet ac saeua manuintendat arcus meque natumque opprimat?   430sic coniuges expellit Alcides suas,haec sunt repudia; nec potest fieri nocens:terris uideri sceleribus causam suisfecit nouercam. quid stupes segnis, furor?scelus occupandum est: perage, dum feruet manus.   435
Nvt. Perimes maritum? De. Paelicis certe meae.
Nvt. At Ioue creatum. De. Nempe et Alcmena satum.
Nvt. Ферроне? Де. Ферро. Nvt. Si nequis? De. Perimam dolo.
Nvt. Quis iste furor est? De. Quem meus coniunx docet.
Nvt. Quem nec nouerca potuit, hunc perimes uirum?   440
De. Caelestis ira quos premit, miseros facit:humana nullos. Nvt. Parce, miseranda, et time.
De. Contempsit omnes ille qui mortem prius;libet ire in enses. Nvt. Maior admisso tuus,alumna, dolor est; culpa par odium exigat.   445cur saeua modicis statuis? ut laesa es, dole.
De. Leue esse credis paelicem nuptae malum?quidquid dolorem pascit, hoc nimium puta.
Nvt. Аморн клари фугит Альцид тиби?
De. Non fugit, altrix, remanet et penitus sedet   450fixus medullis, crede; sed magnus doloriratus amor est.Nvt. Artibus magicis fereconiugia nuptae precibus admixtis ligant.uernare iussi frigore in medio nemusmissumque fulmen stare; concussi fretum   455cessante uento, turbidum explicui mareet sicca tellus fontibus patuit nouis.habuere motum saxa, discussi foresumbrasque Ditis, et mea iussi precemanes locuntur, siluit infernus canis;   460nox media solem uidit et noctem dies:   462mare terra caelum et Tartarus seruit mihi   461nihilque leges ad meos cantus tenet:   463flectemus illum, carmina inuenient iter.
De. Quas Pontus herbas generat aut quas Thessalasub rupe Pindus aluit inueniam malumcui cedat ille? carmine in terras magodescendat astris Luna desertis licetet bruma messes uideat et cantu fugaxstet deprehensum fulmen et uersa uice   470medius coactis ferueat stellis dies:non flectet illum.Nvt. Vicit et superos Amor.
De. Vincetur uni forsan et spolium dabitAmorque summus fiet Alcidae labor.
      Sed te per omne caelitum numen precor,   475per hunc timorem: quidquid arcani apparopenitus recondas et fide tacita premas.
Nvt. Quid istud est quod esse secretum petis?
De. Non tela sunt, non arma, non ignis minax.
Nvt. Praestare fateor posse me tacitam fidem,   480si scelere careat: interim scelus est fides.
De. Circumspice agedum, ne quis arcana occupet,partemque in omnem uultus inquirens eat.
Nvt. En locus ab omni tutus arbitrio uacat.
De. Est in remoto regiae sedis loco   485arcana tacitus nostra defendens specus.non ille primos accipit soles locus,non ille seros, cum ferens Titan diemlassam rubenti mergit Oceano rotam.illic amoris pignus Herculei latet.   490altrix, fatebor: auctor est Nessus maliquem grauida Nephele Thessalo genuit duci,qua gelidus astris inserit Pindus caputultraque nubes Othrys eductus riget.Namque ut subactus Herculis claua horridi   495Achelous omnis facilis in species daritandem peractis omnibus patuit ferisunoque turpe subdidit cornu caput,me coniugem dum uictor Alcides habet,repetebat Argos. forte per campos uagus   500Euenos altum gurgitem in pontum ferensiam paene summis turbidus ripis erat.transire Nessus uerticem solitus uadispretium poposcit; meque iam dorso ferensqua iungit hominem spina deficiens equo,   505frangebat ipsas fluminis tumidi minas.Iam totus undis Nessus exierat feroxmedioque adhuc errabat Alcides uado,uasto rapacem uerticem scindens gradu;at ille, ut esse uidit Alciden procul:   510‘tu praeda nobis’ inquit ‘et coniunx eris;prohibetur undis’, meque complexu ferensgressum citabat. non tenent undae Herculem:‘infide uector’ inquit, ‘immixti licetGanges et Hister uallibus iunctis eant,   515uincemus ambos, consequar telo fugam.’praecessit arcus uerba; tum longum ferensharundo uulnus tenuit haerentem fugammortemque fixit. ille, iam quaerens diem,tabem fluentis uulneris dextra excipit   520traditque nobis ungulae insertam suae,quam forte saeua sciderat auolsam manu.tunc uerba moriens addit: ‘hoc’ inquit ‘magaedixere amorem posse defigi malo;hoc docta Mycale Thessalas docuit nurus,   525unam inter omnis Luna quam sequitur magasastris relictis. inlitas uestes dabishac’ inquit ‘ipsa tabe, si paelex tuosinuisa thalamos tulerit et coniunx leuisaliam parenti dederit altisono nurum.   530hoc nulla lux conspiciat, hoc tenebrae teganttantum remotae: sic potens uires suassanguis tenebit.’ uerba deprendit quiesmortemque lassis intulit membris sopor.
      Tu, quam meis admittit arcanis fides,   535perge ut nitentem uirus in uestem datummentem per artus adeat et tacitum intumasintret medullas.Nvt. Ocius iussa exsequar,alumna, precibus tu deum inuictum aduoca,qui certa tenera tela dimittit manu.   540
De. Te te precor, quem mundus et superi timentet aequor et qui fulmen Aetnaeum quatit,timende matri teliger saeuae puer:intende certa spiculum uelox manu,non ex sagittis leuibus: e numero, precor,   545grauiore prome quod tuae nondum manusmisere in aliquem; non leui telo est opus,ut amare possit Hercules. rigidas manusintende et arcum cornibus iunctis para.nunc, nunc sagittam prome qua quondam horridus   550Iouem petisti, fulmine abiecto deuscum fronte subita tumuit et rabidum maretaurus puellae uector Assyriae scidit;immitte amorem, uincat exempla omnia:amare discat coniuges. si quas decor   555Ioles inussit pectori Herculeo faces,extingue totas, perbibat formam mei.tu fulminantem saepe domuisti Iouem,tu furua nigri sceptra gestantem poli,turbae ducem maioris et dominum Stygis,   560tuque, o nouerca grauior irata deus,cape hunc triumphum: solus euince Herculem.
Nvt. Prolata uis est quaeque Palladia colulassauit omnem texta famularem manum.nunc ingeratur uirus et uestis bibat   565Herculea pestem; precibus augebo malum.
      In tempore ipso nauus occurrit Lichas:celanda uis est dira, ne pateant doli.
De. O quod superbae non habent umquam domus,fidele semper regibus nomen Licha,   570cape hos amictus, nostra quos neuit manus,dum uagus in orbe fertur et uictus merotenet feroci Lydiam gremio nurum,dum poscit Iolen. sed iecur fors horridumflectam merendo: merita uicerunt malos.   575non ante coniunx induat uestes iubequam ture flammas pascat et placet deos,cana rigentem populo cinctus comam.ipsa ad penates regios gressus feramprecibusque Amoris horridi matrem colam.   580
      Vos, quas paternis extuli comites focis,Calydoniae, lugete deflendam uicem.
Chorvs Flemus casus, Oenei, tuoscomitum primos turba per annos,flemus dubios, miseranda, toros.   585nos Acheloi tecum solitaepulsare uadum, cum iam tumidasuere peracto poneret undasgracilisque gradu serperet aequonec praecipitem uolueret amnem   590flauus rupto fonte Lycormas;nos Palladias ire per araset uirgineos celebrare choros,nos Cadmeis orgia ferretecum solitae condita cistis,   595cum iam pulso sidere brumaetertia soles euocat aestaset spiciferae concessa deaeAttica mystas cludit Eleusin.nunc quoque casum quemcumque times,   600fidas comites accipe fatis:nam rara fides ubi iam melior
      fortuna ruit.
      Tu quicumque es qui sceptra tenes,licet omne tua uulgus in aula   605centum pariter limina pulset:cum tot populis stipatus eas,in tot populis uix una fides.tenet auratum limen Erinys,et quom magnae patuere fores,   610intrant fraudes cautique doliferrumque latens; cumque in populosprodire paras, comes inuidia est:noctem quotiens summouet Eos,regem totiens credite nasci.   615Pauci reges, non regna colunt:plures fulgor concitat aulae.Cupit hic regi proximus ipsiclarus totas ire per urbes(urit miserum gloria pectus),   620cupit hic gazis implere famem,nec tamen omnis plaga gemmiferi
      sufficit Histrinec tota sitim Lydia uincitnec quae Zephyro subdita tellus   625stupet aurato flumine clarum
      radiare Tagum,nec si totus seruiat Hebrusruraque diues iungat Hydaspesintraque suos currere finesspectet toto flumine Gangen:   630auidis, auidis natura parum est.Colit hic reges regumque lares,non ut presso uomere sempernumquam cesset curuus aratoruel mille secent arua coloni:   635solas optat quas ponat opes.colit hic reges, calcet ut omnesperdatque aliquos nullumque leuet:tantum ut noceat cupit esse potens.
      Quota pars moritur tempore fati!   640rarum est felix idemque senex:   643quos felices Cynthia uidit,   641uidit miseros enata dies,nec sibi felix pauper habetur,   673nisi felices cecidisse uidet.O si pateant pectora ditum!   648quantos intus sublimis agit
      fortuna metus!Bruttia Coro pulsante fretum
      lenior unda est.pectora pauper secura gerit:carpit faciles uilesque cibos,   655sed non strictos respicit enses;tenet e patula pocula fago,   653sed non trepida tenet illa manu:aurea miscet pocula sanguis.   657caespes Tyrio mollior ostro   644solet inpauidos ducere somnos;aurea rumpunt texta quietemuigilesque trahit purpura noctes.Coniunx modico nupta marito   658non disposito clara moniligestat pelagi dona rubentis,nec gemmiferas detrahit aureslapis Eoa lectus in unda,nec Sidonio mollis aenorepetita bibit lana rubores,nec Maeonia distinguit acu   665quae Phoebeis subditus eurislegit Eois Ser arboribus:quaelibet herbae tinxere colusquas indoctae neuere manus,sed non dubios fouet illa toros.   670sequitur dira lampade Erinysquarum populi coluere diem.
      Quisquis medium defugit iter   675stabili numquam tramite curret:dum petit unum praebere diempatrioque puer constitit axenec per solitum decurrit iter,sed Phoebeis ignota petens   680sidera flammis errante rota,secum pariter perdidit orbem.medium caeli dum sulcat iter,tenuit placidas Daedalus orasnullique dedit nomina ponto;   685sed dum uolucres uincere ueras
      Icarus audetpatriasque puer despicit alasPhoeboque uolat proxumus ipsi,dedit ignoto nomina ponto:   690male pensantur magna ruinis.Felix alius magnusque sonet,me nulla uocet turba potentem.stringat tenuis litora puppisnec magna meas aura phaselos   695iubeat medium scindere pontum:transit tutos Fortuna sinusmedioque rates quaerit in alto,quarum feriunt sipara nubes.
      Sed quid pauido territa uultu,   700qualis Baccho saucia Thyias,fertur rapido regina gradu?quae te rursus fortuna rotat,
      miseranda, refer:licet ipsa neges, uultus loquitur   705
      quodcumque tegis.
Deianira Vagus per artus errat excussos tremor,erectus horret crinis, impulsis adhucstat terror animis et cor attonitum salitpauidumque trepidis palpitat uenis iecur.ut fractus austro pontus etiamnum tumet,   710quamuis quiescat languidis uentis dies,ita mens adhuc uexatur excusso metu.semel profecto premere felices deuscum coepit, urget. hos habent magna exitus.
Chorvs Quis tam impotens, miseranda, te casus rotat?   715
De. Vt missa palla est tabe Nessea inlitathalamisque maerens intuli gressum meis,nescioquid animus timuit * * ** * * * * et fraudem struit.libet experiri. solibus uirus ferumflammisque Nessus sanguinem ostendi arcuit:   720hic ipse fraudes esse praemonuit dolus.et forte, nulla nube respersus iubar,laxabat ardens feruidum Titan diem(uix ora solui patitur etiamnunc timor):medios in ignes solis et claram facem,   725quo tincta fuerat palla uestisque inlita,abiectus horret uillus et Phoebi comatepefactus arsit (uix queo monstrum eloqui).niues ut Eurus soluit aut tepidus Notus,quas uere primo lucidus perdit Mimas,   730utque euolutos frangit Ionio saloopposita fluctus Leucas et lassus tumorin litore ipso spumat, aut caelestibusaspersa tepidis tura laxantur focis,sic languet omne uellus et perdit comas.   735dumque ista miror, causa mirandi perit;quin ipsa tellus spumeos motus agitet quidquid illa tabe contactum est labattumensque tacita * * * ** * * * quassat caputnatum pauentem cerno et ardenti pede   740gressus ferentem. prome quid portes noui.
Hyllvs I, profuge, quaere si quid ulterius patetterris freto sideribus Oceano inferis:ultra labores, mater, Alcidae fuge.
De. Nescioquod animus grande praesagit malum.   745
Почему. Plenae triumphi templa Iunonis pete:haec tibi patent, delubra praeclusa omnia.
De. Effare quis me casus insontem premat.
Почему. Decus illud orbis atque praesidium unicum,quem fata terris in locum dederant Iouis,   750o mater, abiit: membra et Herculeos torosurit lues nescioqua; qui domuit feras,ille ille uictor uincitur maeret dolet.quid quaeris ultra?De. Miserias properant suasaudire miseri; fare, quo posita in statu   755iam nostra domus est? o lares, miseri lares!nunc uidua, nunc expulsa, nunc ferar obruta.
Почему. Non sola maeres Herculem: toto iacetmundo gemendus; fata nec, mater, tuapriuata credas: iam genus totum obstrepit.   760hunc ecce luctum quem gemis cuncti gemunt;commune terris omnibus pateris malum.luctum occupasti: prima, non sola Herculem,miseranda, maeres.De. Quam prope a leto tamenede, ede quaeso iaceat Alcides meus.   765
Почему. Mors refugit illum uicta quae in regno suosemel est nec audent fata tam uastum nefasadmittere. ipsa forsitan trepida colusClotho manu proiecit et fata Herculistimet peragere. pro diem, infandum diem!   770hocne ille summo magnus Alcides erit?
De. Ad fata et umbras atque peiorem polumpraecedere illum dicis? посмертный опоссум? fare, si nondum occidit.
Почему. Euboica tellus uertice immenso tumens   775pulsatur omni latere: Phrixeum marescindit Caphereus, seruit hoc Austro latus;at qua niuosi patitur Aquilonis minas,Euripus undas flectit instabilis uagasseptemque cursus uoluit et totidem refert,   780dum lassa Titan mergit Oceano iuga.hic rupe celsa, nulla quam nubes ferit,annosa fulgent templa Cenaei Iouis.Vt stetit ad aras omne uotiuum pecustotumque tauris gemuit auratis nemus,   785spolium leonis sordidum tabo exuitposuitque clauae pondus et pharetra grauislaxauit umeros. ueste tunc fulgens tua,cana reuinctus populo horrentem comam,succendit aras: ‘accipe has’ inquit ‘focis   790non false messis genitor et largo sacersplendescat ignis ture, quod Phoebum colensdiues Sabaeis colligit truncis Arabs.pacata tellus’ inquit ‘et caelum et freta,feris subactis omnibus uictor redi:   795depone fulmen’ — gemitus in medias precesstupente et ipso cecidit; hinc caelum horridoclamore complet: qualis impressa fugaxtaurus bipenni uolnus et telum ferensdelubra uasto trepida mugitu replet,   800aut quale mundo fulmen emissum tonat,sic ille gemitu sidera et pontum ferit,et uasta Chalcis sonuit et uoces Cyclasexcepit omnis; hinc petrae Capherides,hinc omne uoces reddit Herculeas nemus.   805flentem uidemus. uulgus antiquam putatrabiem redisse; tunc fugam famuli petunt.
      At ille uoltus ignea torquens faceunum inter omnes sequitur et quaerit Lichan.complexus aras ille tremibunda manu   810mortem metu consumpsit et paruum suipoenae reliquit. dumque tremibundum manutenuit cadauer: ‘hac manu, hac’ inquit ‘ferar,o fata, uictus? Herculem uicit Lichas?ecce alia clades: Hercules perimit Lichan.   815facta inquinentur: fiat hic summus labor.’in astra missus fertur et nubes uagospargit cruore; talis in caelum exilitharundo Getica iussa dimitti manuaut quam Cydon excussit: inferius tamen   820et tela fugient. truncus in pontum cadit,in saxa ceruix: unus ambobus iacet.
      ‘Resistite’ inquit, ‘non furor mentem abstulit,furore grauius istud atque ira malum est:in me iuuat saeuire.’ uix pestem indicat   825et saeuit: artus ipse dilacerat suoset membra uasta carpit auellens manu.exuere amictus quaerit: hoc solum Herculemnon posse uidi; trahere conatus tamenet membra traxit: corporis palla horridi   830pars est et ipsa — uestis immiscet cutem.nec causa dirae cladis in medio patet,sed causa tamen est; uixque sufficiens malonunc ore terram languidus prono premit,nunc poscit undas — unda non uincit malum;   835fluctisona quaerit litora et pontum occupat:famularis illum retinet errantem manus — o sortem acerbam! fuimus Alcidae pares.
      Nunc puppis illum litore Euboico refertAusterque lenis pondus Herculeum rapit;   840destituit animus membra, nox oculos premit.
De. Quid, anime, cessas? фунт глупостей? factum est scelus:natum reposcit Iuppiter, Iuno aemulum;
      *   843areddendus orbi est — quod potest reddi, exhibe:eat per artus ensis exactus meos.sic, sic agendum est — tam leuis poenas manustantas reposcit? perde fulminibus, socer,nurum scelestam. nec leui telo manusarmetur: illud fulmen exiliat polo,quo, nisi fuisset genitus Alcides tibi,   850hydram cremasses: pestem ut insolitam feriet ut nouerca peius irata malum.emitte telum quale in errantem priusPhaethonta missum est: perdidi in solo Herculeet ipsa populos. — quid rogas telum deos?   855iam parce socero: coniugem Alcidae necemoptare pudeat: haec erit uoto manus,a me petatur; occupa ferrum ocius — cur deinde ferrum? quidquid ad mortem trahittelum est abunde: rupe ab aetheria ferar.   860haec, haec renatum prima quae noscit diemOeta eligatur; corpus hinc mitti placet. — leuis una mors est — leuis, at extendi potest:   865abrupta cautes scindat et partem mei   863ferat omne saxum, pendeant lacerae manustotumque rubeat asperi montis latus. — eligere nescis, anime, cui telo incubes!   867utinam esset, utinam fixus in thalamis meisHerculeus ensis: huic decet ferro inmori. — una perire dextera nobis sat est?   870coite, gentes, saxa et immensas facesiaculetur orbis, nulla nunc cesset manus,corripite tela, uindicem uestrum abstuli:impune saeui sceptra iam reges gerent,impune iam nascetur indomitum malum;   875reddentur arae cernere assuetae hostiamsimilem colenti: sceleribus feci uiam;ego uos tyrannis regibus monstris ferissaeuisque rapto uindice opposui deis. — cessas, Tonantis socia? non spargis facem   880imitata fratrem et mittis ereptam Iouimeque ipsa perdis? laus tibi erepta incluta est,ingens triumphus: aemuli, Iuno, tuimortem occupaui.Nvtrix Quid domum impulsam trahis?erroris istic omne quodcumque est nefas.   885haut est nocens quicumque non sponte est nocens.
De. Quicumque fato ignoscit et parcit sibi,errare meruit: morte damnari placet.
Nvt. Nocens uideri, qui mori quaerit, cupit.
De. Mors innocentes sola deceptos facit.   890
Nvt. Титана фугис? De. Ipse me Titan fugit.
Nvt. Vitam relinques? De. Miseram, ut Alciden sequar.
Nvt. Superest et auras ille caelestes trahit.
De. Vinci Hercules cum potuit, hinc coepit mori.
Nvt. Natum relinques fataque abrumpes tua?   895
De. Quamcumque natus sepelit haec uixit diu.
Nvt. Virum sequeris. De. Praegredi castae solent.
Nvt. Si te ipsa damnas, scelere te misera arguis.
De. Nemo nocens sibi ipse poenas inrogat.
Nvt. Multis remissa est uita quorum error nocens,   900non dextra fuerat. fata quis damnat sua?
De. Quicumque fata iniqua sortitus fuit.
Nvt. Hic ipse Megaram nempe confixam suisstrauit sagittis atque natorum indolemLernaea figens tela furibunda manu;   905ter parricida factus ignouit tamensibi, nam furoris fonte Cinyphio scelussub axe Libyco tersit et dextram abluit.quo, misera, pergis? cur tuas damnas manus?
De. Damnat meas deuictus Alcides manus:   910placet scelus punire. Nvt. Si noui Herculem,aderit cruenti forsitan uictor malidolorque fractus cedet Alcidae tuo.
De. Exedit artus uirus, ut fama est, hydrae;immensa pestis coniugis membra abstulit.   915
Nvt. Serpentis illi uirus enectae autumashaut posse uinci, qui malum uiuum tulit?elisit hydram, dente cum fixo stetitmedia palude uictor effuso obrutusartus ueneno. sanguis hunc Nessi opprimet,   920qui uicit ipsas horridi Nessi manus?
De. Frustra tenetur ille qui statuit mori:proinde lucem fugere decretum est mihi.uixit satis quicumque cum Alcide occidit.
Nvt. Per has aniles ecce te supplex comas   925atque ubera ista paene materna obsecro:depone tumidas pectoris laesi minasmortisque dirae expelle decretum horridum.
De. Quicumque misero forte dissuadet mori,crudelis ille est: interim poena est mori,   930sed saepe donum; pluribus uenia obfuit.
Nvt. Defende saltem dexteram, infelix, tuamfraudisque facinus esse, non nuptae, sciat.
Де. Иллик-Защитник: абсолютный подчиненный, проклятый мною; у пурджета Плутон манус.   935stabo ante ripas, immemor Lethe, tuaset umbra tristis coniugem excipiam meum.
      Sed tu, nigrantis regna qui torques poli,para laborem (scelera quae quisque ausus est,hic uincit error: Iuno non ausa Herculem est   940eripere terris), horridam poenam para.Sisyphia ceruix cesset et nostros lapisimpellat umeros; me uagus fugiat latexmeamque fallax unda deludat sitim;merui manus praebere turbinibus tuis,   945quaecumque regem Thessalum torques rota;effodiat auidus hinc et hinc uultur fibras;uacat una Danais: has ego explebo uices.Laxate, manes; recipe me comitem tibi,Phasiaca coniunx: peior haec, peior tuo   950utroque dextra est scelere, seu mater nocensseu dira soror es; adde me comitem tuis,Threicia coniunx, sceleribus; natam tuam,Althaea mater, recipe, nunc ueram tuiagnosce prolem — quid tamen tantum manus   955uestrae abstulerunt? claudite Elysium mihi,quaecumque fidae coniuges nemoris sacrilucos tenetis; si qua respersit manusuiri cruore nec memor castae facisstricto cruenta Belias ferro stetit,   960in me suas agnoscat et laudet manus:in hanc abire coniugum turbam libet — sed et illa fugiet turba tam diras manus.
      Inuicte coniunx, innocens animus mihi,scelesta manus est. pro nimis mens credula,   965pro Nesse fallax atque semiferi doli!auferre cupiens paelici eripui mihi.recede, Titan, tuque quae blanda tenesin luce miseros uita: cariturae Herculelux uilis ista est. exigat poenas sibi   970reddamque uitam — fata an extendo meamortemque, coniunx, ad tuas seruo manus?uirtusne superest aliqua et armatae manusintendere arcum tela missurum ualent?an arma cessant teque languenti manu   975non audit arcus? si potes letum dare,animosa coniunx dexteram expecto tuam.mors differatur: frange ut insontem Lichan,alias in urbes sparge et ignotum tibiinmitte in orbem; perde ut Arcadiae nefas   980et quidquid aliud cessit — at ab illis tamen,coniunx, redisti.Hyllvs Parce iam, mater, precor,ignosce fatis; error a culpa uacat.
De. Si uera pietas, Hylle, quaerenda est tibi,iam perime matrem — pauida quid tremuit manus?   985quid ora flectis? haec erit pietas scelus.ignaue dubitas? Herculem eripui tibi:haec, haec peremit dextra, cui debes patriauum Tonantem. maius eripui decus,quam luce tribui. si tibi ignotum est nefas,   990a matre disce. seu tibi iugulo placetmersisse ferrum siue maternum libetinuadere uterum, mater intrepidum tibipraebebit animum. non erit tantum scelusa te peractum: dextera sternar tua,   995sed mente nostra. времена natus Alcidae?ita nulla peragas iussa, nec frangens malaerres per orbem, si qua nascetur ferareferas parentem: dexteram intrepidam para.patet ecce plenum pectus aerumnis: feri. —1000scelus remitto, dexterae parcent tuaeEumenides ipsae: uerberum crepuit sonus.quaenam ista torquens angue uibrato comamtemporibus atras squalidis pinnas quatit?quid me flagranti, dira, persequeris face,   1005Megaera? poenas poscis Alcidae? dabo.iamne inferorum, diua, sedere arbitri?Sed ecce laxas carceris uideo fores.quis iste saxum immane detritis geritiam senior umeris? ecce iam uictus lapis   1010quaerit relabi. membra quis praebet rotae?hic ecce pallens dira Tisiphone stetit,causam reposcit; parce uerberibus, precor,Megaera, parce, sustine Stygias faces:scelus est amoris. Sed quid hoc? tellus labat   1015et aula tectis crepuit excussis — minaxunde iste coetus? totus in uultus meosdecurrit orbis, hinc et hinc populi fremunttotusque poscit uindicem mundus suum.iam parcite, urbes. quo fugam praeceps agam?   1020mors sola portus dabitur aerumnis meis.testor nitentis flammeam Phoebi rotamsuperosque testor: Herculem in terris adhucmoritura linquo.Почему. Fugit attonita, ei mihi.peracta iam pars matris est: statuit mori;   1025nunc nostra superest, mortis auferre impetum.o misera pietas: si mori matrem uetas,patri es scelestus; si mori pateris, tamenin matre peccas — urget hinc illinc scelus.inhibenda tamen est: pergam et eripiam neci.   1030
Chorvs Verum est quod cecinit sacerThressae sub Rhodopes iugisaptans Pieriam chelynOrpheus, Calliopae genus,aeternum fieri nihil.   1035
      Illius stetit ad modostorrentis rapidi fragor,oblitusque sequi fugamamisit liquor impetum;et dum fluminibus mora est,   1040defecisse putant GetaeHebrum Bistones ultimi.Aduexit uolucrem nemuset silua residens uenit;aut si qua aera peruolat   1045auditis uaga cantibusales deficiens cadit.Abrumpit scopulos AthosCentauros obiter ferenset iuxta Rhodopen stetit   1050laxata niue cantibus;et quercum fugiens suamad uatem properat Dryas.Ad cantus ueniunt tuosipsis cum latebris ferae   1055iuxtaque inpauidum pecussedit Marmaricus leonec dammae trepidant luposet serpens latebras fugit
      tunc oblita ueneni.   1060
      Quin per Taenarias foresmanes cum tacitos aditmaerentem feriens chelyn,cantu Tartara flebiliet tristes Erebi deos   1065uicit nec timuit Stygisiuratos superis lacus.Haesit non stabilis rotauicto languida turbine,increuit Tityi iecur,   1070dum cantus uolucres tenet;tunc primum Phrygius senex   1075undis stantibus immemorexcussit rabidam sitimnec pomis adhibet manus,et uinci lapis improbus   1081et uatem potuit sequi.audis tu quoque, nauita:   1072inferni ratis aequorisnullo remigio uenit.Sic cum uinceret inferos   1079Orpheus carmine funditus,consumptos iterum deae   1083supplent Eurydices colus.sed dum respicit immemornec credens sibi redditamOrpheus Eurydicen sequi,cantus praemia perdidit:quae nata est iterum perit.
      Tunc solamina cantibus   1090quaerens flebilibus modishaec Orpheus cecinit Getis:‘ * * *   1092aleges in superos dataset qui tempora digerensquattuor praecipitis deus   1095anni disposuit uices;nulli non auidi colusParcas stamina nectere:quod natum est properat mori.’
      Vati credere Thracio   1100deuictus iubet Hercules.
      Iam, iam legibus obrutismundo cum ueniet dies,australis polus obruetquidquid per Libyam iacet   1105et sparsus Garamas tenet;arctous polus obruetquidquid subiacet axibuset siccus Boreas ferit.amisso trepidus polo   1110Titan excutiet diem.Caeli regia concidensortus atque obitus trahetatque omnis pariter deosperdet mors aliqua et chaos,   1115et mors fata nouissimain se constituet sibi.
      Quis mundum capiet locus?discedet uia Tartari,fractis ut pateat polis?   1120an quod diuidit aetheraa terris spatium sat estet mundi nimium malis?Quis tantum capiet nefasfati, quis, superi, locus   1125pontum Tartara sideraregna unus capiet tria?
      Sed quis non modicus fragoraures attonitas mouet?est est Herculeus sonus.   1130
Hercvles Conuerte, Titan clare, anhelantes equos,emitte noctem: pereat hic mundo diesquo morior, atra nube inhorrescat polus;obsta nouercae. nunc, pater, caecum chaosreddi decebat, hinc et hinc compagibus   1135ruptis uterque debuit frangi polus;quid parcis astris? Herculem amittis, pater.
      Nunc partem in omnem, Iuppiter, specta poli,ne quis Gyges Thessalica iaculetur iugaet fiat Othrys pondus Encelado leue.   1140laxabit atri carceris iam iam foresPluton superbus, uincula excutiet patricaelumque reddet. ille qui pro fulminetuisque facibus natus in terris eram,ad Styga reuertor: surget Enceladus ferox   1145mittetque quo nunc premitur in superos onus.regnum omne, genitor, aetheris dubium tibimors nostra faciet — antequam spolium tuicaelum omne fiat, conde me tota, pater,mundi ruina, frange quem perdis polum.   1150
Чо. Non uana times, gnate Tonantis:nunc Thessalicam Pelion Ossampremet et Pindo congestus Athosnemus aetheriis inseret astris;uincet scopulos inde Typhoeus   1155et Tyrrhenam feret Inarimen;feret Aetnaeos inde caminosscindetque latus montis apertinondum Enceladus fulmine uictus:iam te caeli regna secuntur.   1160
Он. Ego qui relicta morte, contempta Styge,per media Lethes stagna cum spolio rediquo paene lapsis excidit Titan equis,ego quem deorum regna senserunt tria,morior nec ullus per meum stridet latus   1165transmissus ensis, haut meae telum necissaxum est nec instar montis abrupti lapisaut totus Othrys, non truci rictu gigasPindo cadauer obruit toto meum:sine hoste uincor, quodque me torquet magis   1170(o misera uirtus!) summus Alcidae diesnullum malum prosternit; inpendo, ei mihi,in nulla uitam facta. pro mundi arbitersuperique quondam dexterae testes meae,pro cuncta tellus, Herculis uestri placet   1175mortem perire? dirus o nobis pudor,o turpe fatum: femina Herculeae necisauctor feretur! morior Alcides quibus
      !Inuicta si me cadere feminea manuuoluere fata perque tam turpes colus   1180mea mors cucurrit, cadere placuisset mihiIunonis odio: feminae caderem manu,sed caelum habentis. si nimis superis fuit,Scythico sub axe genita domuisset measuires Amazon — feminae cuius manu   1185Iunonis hostis uincor! hinc grauior tui,nouerca, pudor est. quid diem hunc laetum uocas?quid tale tellus genuit iratae tibi?mortalis odia femina excessit tua.adhuc furebas esse te Alcidae imparem:   1190uicta es duobus — pudeat irarum deos.
      Vtinam meo cruore satiasset suosNemeaea rictus pestis aut centum anguibusuallatus hydram tabe pauissem mea,utinam fuissem praeda Centauris datus   1195aut inter umbras uinctus aeterno misersaxo sederem! spolia nunc traxi ultimaFato stupente, nunc ab inferna Stygelucem recepi, Ditis euici moras — ubique mors me fugit, ut titulo inclitae   1200mortis carerem. защити нас, защити нас!non me triformis sole conspecto canisad Styga reuexit, non sub Hesperio poloHibera uicit turba pastoris feri,non gemina serpens — perdidi mortem, ei mihi,   1205totiens honestam: titulus extremus quis est!
Cho. Viden ut laudis conscia uirtusnon Lethaeos horreat amnes?pudet auctoris, non morte dolet:cupit extremum finire diem   1210uasta tumidi mole gigantiset montiferum Titana patirabidaeue necem debere ferae.sed tua causa est, miserande, manus,quod nulla fera est nullusque gigas:   1215iam quis dignus necis Herculeaesuperest auctor nisi dextra tui?
Он. Eheu quis intus scorpios, quis feruidaplaga reuulsus cancer infixus measurit medullas? sanguinis quondam capax   1220tumidi uigor pulmonis arentes fibrasdistendit, ardet felle siccato iecurtotumque lentus sanguinem auexit uapor.primam cutem consumpsit, hinc aditum nefasin membra fecit, abstulit pestis latus,   1225exedit artus penitus et totas malumhausit medullas: ossibus uacuis sedet;nec ossa durant ipsa, sed compagibusdiscussa ruptis mole conlapsa fluunt.defecit ingens corpus et pesti satis   1230Herculea non sunt membra — pro, quantum est malumquod esse uastum fateor, o dirum nefas
      !En cernite, urbes, cernite ex illo Herculequid iam supersit. Herculem agnoscis, pater?hisne ego lacertis colla Nemeaei mali   1235elisa pressi? tensus hac arcus manuastris ab ipsis detulit Stymphalidas?his ego citatam gressibus uici feramradiante clarum fronte gestantem caput?his fracta Calpe manibus emisit fretum?   1240his tot ferae, tot scelera, tot reges iacent?его mundus umeris sedit? haec moles mei est,haecne illa ceruix? имеет ли эго противоположность манускаэло руэнти? quis mea custos manutrahetur ultra Stygius? ubi uires prius   1245memet sepultae? quid patrem appello Iouem?quid per Tonantem uindico caelum mihi?iam, iam meus credetur Amphitryon pater.
      Quaecumque pestis uiscere in nostro lates,procede — quid me uulnere occulto petis?   1250quis te sub axe frigido pontus Scythes,quae pigra Tethys genuit aut Maurum premensHibera Calpe litus? o dirum malum!utrumne serpens squalidum crista caputuibrans an aliquod et mihi ignotum malum?   1255numquid cruore es genita Lernaeae feraean te reliquit Stygius in terris canis?omne es malum nullumque — quis uoltus tibi est?concede saltem scire quo peream malo;quaecumque pestis siue quaecumque es fera,   1260palam timere. quis tibi in medias locumfecit medullas? ecce direpta cuteuiscera manus detexit; ulterior tameninuenta latebra est — o malum simile Herculi
      !Vnde iste fletus? unde in has lacrimae genas?   1265inuictus olim uoltus et numquam malislacrimas suis praebere consuetus (pudet)iam flere didicit. quis dies fletum Herculis,quae terra uidit? siccus aerumnas tuli.tibi illa uirtus, quae tot elisit mala,   1270tibi cessit uni; prima et ante omnis mihifletum abstulisti: durior saxo horridoet chalybe uoltus et uaga Symplegadeuictus minas infregit et lacrimam expulit.flentem, gementem, summe pro rector poli,   1275me terra uidit, quodque me torquet magis,nouerca uidit. — urit ecce iterum fibras,incaluit ardor: unde nunc fulmen mihi?
Cho. Quid non possit superare dolor?quondam Getico durior Haemo   1280nec Parrhasio lentior axesaeuo cessit membra dolorifessumque mouens per colla caputlatus alterno pondere flectit.fletum uirtus saepe resorbet:   1285sic arctoas laxare niuesquamuis tepido sidere Titannon tamen audet uincitque nefassolis adulti glaciale iubar.
Он. Conuerte uoltus ad meas clades, pater:   1290numquam ad tuas confugit Alcides manus,non cum per artus hydra fecundum meoscaput explicaret; inter infernos lacuspossessus atra nocte cum Fato stetinec inuocaui; tot feras uici horridas,   1295reges, tyrannos, non tamen uoltus meosin astra torsi: semper haec nobis manusuotum spopondit; nulla propter me sacromicuere caelo fulmina — hic aliquid diesoptare iussit. primus audierit preces   1300idemque summus: unicum fulmen peto;giganta crede (non minus caelum mihiasserere potui — dum patrem uerum imputo,caelo peperci). siue crudelis, pater,siue es misericors, commoda nato manum   1305properante morte et occupa hanc laudem tibi.uel si piget manusque detrectat nefas,emitte Siculo uertice ardentes, pater,Titanas, in me qui manu Pindum ferantOssaque qui me monte proiecto opprimant.   1310abrumpat Erebi claustra, me stricto petatBellona ferro; mitte Gradiuum trucem,armetur in me dirus: est frater quidem,sed ex nouerca. Tu quoque, Alcidae sorortantum ex parente, cuspidem in fratrem tuum   1315iaculare, Pallas. Supplices tendo manusad te, nouerca: sparge tu saltem, precor,telum: perire feminae possum manu.iam fracta, iam satiata quid pascis minas?quid quaeris ultra? supplicem Alciden uides,   1320et nulla tellus, nulla me uidit ferate deprecantem. nunc mihi irata satisopus est nouerca — nunc tuus cessat dolor?nunc odia ponis? parcis ubi uotum est mori.
      O terra et urbes, non facem quisquam Herculi,   1325non arma tradet? tela subtrahitis mihi?ita nulla saeuas terra concipiat feraspost me sepultum, nec meas umquam manusimploret orbis, si qua nascentur malanascatur alius: undique infelix caput   1330mactate saxis, uincite aerumnas meas.ingrate cessas orbis? excidimus tibi?adhuc malis ferisque suppositus fores,ni me tulisses. uindicem uestrum maliseripite, populi: tempus hoc uobis datur   1335pensare merita — mors erit pretium omnium.
Alcmene Quas misera terras mater Alcidae petam?ubi natus, ubinam est? certa si uisus notat,reclinis ecce corde anhelante aestuat;gemit: peractum est. membra complecti ultima,   1340o nate, liceat; spiritus fugiens meolegatur ore: bracchia, amplexus cape.ubi membra sunt? ubi illa quae mundum tulitstelligera ceruix? quis tibi exiguam tuipartem reliquit?Он. Herculem spectas quidem,   1345mater, sed umbram et uile nescioquid mei.agnosce, mater — ora quid flectis retrouultumque mergis? Herculem dici tuumpartum erubescis?Al. Quis feram mundus nouam,quae terra genuit? quodue tam dirum nefas   1350de te triumphat? uictor Herculeus quis est?
Он. Nuptae iacentem cernis Alciden dolis.
Al. Quis tantus est qui uincat Alciden dolus?
Он. Quicumque, mater, feminae iratae sat est.
Др. Et unde in artus pestis aut ossa incidit?   1355
Он. Aditum uenenis palla femineis dedit.
Al. Vbinam ista palla est? membra nudata intuor.
Он. Consumpta mecum est. Al. Tantane inuenta est lues?
Он. Errare mediis crede uisceribus meis,o mater, hydram et mille cum Lerna feras.   1360quae tanta nubes flamma Sicanias secans,quae Lemnos ardens, quae plaga igniferi poliuetans flagranti currere in zona diem?in ipsa me iactate, pro comites, fretamediosque in amnes — quis sat est Hister mihi?   1365non ipse terris maior Oceanus meosfranget uapores, omnis in nostris malisdeficiet umor, omnis arescet latex.Quid, rector Erebi, me remittebas Ioui?decuit tenere: redde me tenebris tuis,   1370talem subactis Herculem ostende inferis.nil inde ducam, quid times iterum Herculem?inuade, mors, non trepida: iam possum mori.
Al. Compesce lacrimas saltem et aerumnas domamalisque tantis Herculem indomitum refer   1375mortemque differ: quos soles uince inferos.
Он. Si me catenis horridus uinctum suispraeberet auidae Caucasus uolucri dapem,Scythia gemente flebilis gemitus mihinon excidisset; si uagae Symplegades   1380utraque premerent rupe, redeuntis minasferrem ruinae; Pindus incumbat mihiatque Haemus et qui Thracios fluctus Athosfrangit Iouisque fulmen excipiens Mimas:non ipse si in me, mater, hic mundus ruat   1385superque nostros flagret incensus torosPhoebeus axis, degener mentem Herculisclamor domaret; mille decurrant feraepariterque lacerent, hinc feris clangoribusaetheria me Stymphalis, hinc taurus minax   1390ceruice tota pulset et quidquid fuitsolum quoque ingens; surgat hinc illinc nemusartusque nostros dirus immittat Sinis:sparsus silebo — non ferae excutient mihi,non arma gemitus, nil quod impelli potest.   1395
Др. Non uirus artus, nate, femineum coquit,sed dura series operis et longus tibipauit cruentos forsitan morbos labor.
Он. Vbi morbus, ubinam est? estne adhuc aliquid maliin orbe mecum? ueniat huc — aliquis mihi   1400intendat arcus: nuda sufficiet manus.procedat agedum * * * ** * *Al. Ei mihi, sensus quoqueexcussit illi nimius impulsos dolor.dolor iste furor est: Herculem solus domat.   1407Remouete quaeso tela et infestas, precor,   1404rapite hinc sagittas: igne suffuso genaescelus minantur. quas petam latebras anus? — cur deinde latebras aut fugam uecors petam?   1408obire forti meruit Alcmene manu:uel scelere pereat, antequam letum mihiignauus aliquis mandat ac turpis manusde me triumphat. — ecce lassatus malissopore fessas alligat uenas dolorgrauique anhelum pectus impulsu quatit.fauete, superi. si mihi gnatum inclutum   1415miserae negastis, uindicem saltem, precor,seruate terris. abeat excussus dolorcorpusque uires reparet Herculeum nouas.
Hyllvs Pro lux acerba, pro capax scelerum dies!nurus Tonantis occidit, natus iacet,   1420nepos supersum; scelere materno hic perit,fraude illa capta est — quis per annorum uicestotoque in aeuo poterit aerumnas senexreferre tantas? unus eripuit diesparentem utrumque; cetera ut sileam mala   1425parcamque fatis, Herculem amitto patrem.
Al. Compesce uoces, inclutum Alcidae genusmiseraeque fato similis Alcmenae nepos:longus dolorem forsitan uincet sopor.
      Sed ecce, lassam deserit mentem quies   1430redditque morbo corpus et luctum mihi.
Он. Quid hoc? rigenti cernitur Trachin iugoan inter astra positus euasi genusmortale tandem? quis mihi caelum parat?te te, pater, iam uideo, placatam quoque   1435specto nouercam. quis sonus nostras feritcaelestis aures? Iuno me generum uocat.uideo nitentem regiam clari aetherisPhoebique tritam flammea zonam rota.cubile uideo Noctis; hinc tenebras uocat.   1440Quid hoc? quis axem cludit et ab ipsis, pater,deducit astris? ora Phoebeus modoafflabat axis, tam prope a caelo fui — Trachina uideo; quis mihi terras dedit?Oete modo infra steterat ac totus fuit   1445suppositus orbis; tam bene excideras, dolor!cogis fateri — parce et hanc uocem occupa.
      Haec, Hylle, dona matris? hoc munus parat?utinam liceret stipite ingesto impiameffringere animam quale Amazonium malum   1450circa niualis Caucasi domui latus.o cara Megara, tune cum furerem mihiconiunx fuisti? stipitem atque arcus date,dextra inquinetur, laudibus maculam imprimam,summus legatur femina Herculeus labor.   1455
Почему. Compesce diras, genitor, irarum minas;habet, peractum est, quas petis poenas dedit:sua perempta dextera mater iacet.
Он. Cecidit dolose: manibus irati Herculisoccidere meruit; perdidit comitem Lichas.   1460saeuire in ipsum corpus exanime impetusatque ira cogit. cur minis nostris caretipsum cadauer? pabulum accipiant ferae.
Почему. Plus misera laeso doluit, hinc aliquid quoquedetrahere uelles: occidit dextra sua,   1465tuo dolore; plura quam poscis tulit.Sed non cruentae sceleribus nuptae iacesnec fraude matris: Nessus hos struxit dolosictus sagittis qui tuis uitam expulit.cruore tincta est palla semiferi, pater,   1470Nessusque nunc has exigit poenas sibi.
Он. Bene est, peractum est, fata se nostra explicant;lux ista summa est: quercus hanc sortem mihifatidica quondam dederat et ParnassioCirrhaea quatiens templa mugitu nemus:   1475‘dextra perempti uictor, Alcide, uiriolim iacebis; hic tibi emenso fretaterrasque et umbras finis extremus datur.’nil querimur ultra: decuit hunc finem dari,ne quis superstes Herculis uictor foret.   1480
      Nunc mors legatur clara memoranda incluta,me digna prorsus: nobilem hunc faciam diem.caedatur omnis silua et Oetaeum nemussuccumbat: ingens Herculem accipiat rogus,sed ante mortem. Tu, genus Poeantium,   1485hoc triste nobis, iuuenis, officium appara:Herculea totum flamma succendat diem.
      Ad te preces nunc, Hylle, supremas fero:est clara captas inter, in uoltu genusregnumque referens, Euryto uirgo edita   1490Iole: tuis hanc facibus et thalamis para.uictor cruentus abstuli patriam laresnihilque miserae praeter Alciden dedi — et ipse rapitur. penset aerumnas suas,Iouis nepotem foueat et natum Herculis;   1495tibi illa pariat quidquid ex nobis habet.
      Tuque ipsa planctus pone funereos, precor,o clara genetrix: uiuet Alcides tibi.uirtute nostra paelicem feci tuamcredi nouercam, siue nascenti Herculi   1500nox illa certa est siue mortalis meuspater est. licet sit falsa progenies mei,materna culpa cesset et crimen Iouis,merui parentem: contuli caelo decus,natura me concepit in laudes Iouis.   1505quin ipse, quamquam Iuppiter, credi meuspater esse gaudet; parce iam lacrimis, parens:superba matres inter Argolicas eris.quid tale Iuno genuit aetherium gerenssceptrum et Tonanti nupta? mortali tamen   1510caelum tenens inuidit, Alciden suumdici esse uoluit. Perage nunc, Titan, uicessolus relictus: ille qui uester comesubique fueram, Tartara et manes peto.hanc tamen ad imos perferam laudem inclutam,   1515quod nulla pestis fudit Alciden palamomnemque pestem uicit Alcides palam.
Chorvs O decus mundi, radiate Titan,cuius ad primos Hecate uaporeslassa nocturnae leuat ora bigae:   1520dic sub Aurora positis Sabaeis,dic sub occasu positis Hiberis,quique feruenti quatiuntur axe,quique sub plaustro patiuntur ursae,dic ad aeternos properare manes   1525Herculem et regnum canis inquieti,unde non umquam remeabit ille.sume quos nubes radios sequantur,pallidus maestas speculare terraset caput turpes nebulae pererrent.   1530
      Quando, pro Titan, ubi, quo sub axeHerculem in terris alium sequeris?quas manus orbis miser inuocabit,si qua sub Lerna numerosa pestissparget in centum rabiem dracones,   1535Arcadum si quis, populi uetusti,fecerit siluas aper inquietas,Thraciae si quis Rhodopes alumnusdurior terris Helices niuosaesparget humano stabulum cruore?   1540quis dabit pacem populo timenti,si quid irati superi per urbesiusserint nasci? iacet omnibus par,quem parem tellus genuit Tonanti.Planctus immensas resonet per urbes   1545et comas nullo cohibente nodofemina exertos feriat lacertos,solaque obductis foribus deorumtempla securae pateant nouercae.
      Vadis ad Lethen Stygiumque litus,   1550unde te nullae referent carinae;uadis ad manes miserandus, undeMorte deuicta tuleras triumphum;umbra nudatis uenies lacertislanguido uultu tenuique collo,   1555teque non solum feret illa puppis,
      *   1556anon tamen uilis eris inter umbras:Aeacon iuxta geminosque Cretasfacta discernes feriens tyrannos.Parcite, o dites, inhibete dextras:   1560laudis est purum tenuisse ferrum,dumque regnabas, minimum procellisin tuas urbes licuisse Fati.
      Sed locum uirtus habet inter astra.sedis arctoae spatium tenebis   1565an grauis Titan ubi promit aestus?an sub occasu tepido nitebis,unde commisso resonare pontoaudies Calpen? loca quae serenideprimes caeli? quis erit recepto   1570tutus Alcide locus inter astra?horrido tantum procul a leonedet pater sedes calidoque cancro,ne tuo uultu tremefacta legesastra conturbent trepidetque Titan.   1575
      Vere dum flores uenient tepentiet comam siluis reuocabit aestas   1578pomaque autumno fugiente cedentet comam siluis hiemes recident,   1577tu comes Phoebo, comes ibis astris.   1581nulla te terris rapiet uetustas:   1580ante nascetur seges in profundo   1582uel fretum dulci resonabit unda,ante descendet glacialis ursaesidus et ponto uetito fruetur,   1585quam tuas laudes populi quiescant.
      Te, pater rerum, miseri precamur:nulla nascatur fera, nulla pestis,non duces saeuos miseranda tellushorreat, nulla dominetur aula   1590qui putet solum decus esse regnisemper intensum tenuisse ferrum;si quid in terris iterum timetur,uindicem terrae petimus relictae.
      Heu quid hoc? mundus sonat ecce caecum.   1595maeret Alciden pater? an deorumclamor, an uox est timidae nouercaeHercule et uiso fugit astra Iuno?passus an pondus titubauit Atlas?an magis diri tremuere manes   1600Herculem et uisum canis inferorumfugit abruptis trepidus catenis?fallimur: laeto uenit ecce uultuquem tulit Poeans umerisque telagestat et notas populis pharetras,   1605
      Геркулес здесь.
      Effare casus, iuuenis, Herculeos precoruoltuue quonam tulerit Alcides necem.
Philoctetes Quo nemo uitam. Чо. Laetus adeone ultimosinuasit ignes? Доктор философии . Esse iam flammas nihil   1610ostendit ille. quid sub hoc mundo Herculesimmune uinci liquit? en domita omnia.
Чо. Inter uapores quis fuit forti locus?
Ph. Quod unum in orbe uicerat nondum malum,et flamma uicta est; haec quoque accessit feris:   1615inter labores ignis Herculeos abit.
Cho. Edissere agedum, flamma quo uicta est modo?
Доктор философии . Vt omnis Oeten maesta corripuit manus,huic fagus umbras perdit et toto iacetsuccisa trunco, flectit hic pinum ferox   1620astris minantem et nube de media uocat:ruitura cautem mouit et siluam tulitsecum minorem. Chaonis quondam loquaxstat uasta late quercus et Phoebum uetatultraque totos porrigit ramos nemus;   1625gemit illa multo uulnere impresso minaxfrangitque cuneos, resilit incussus chalybsuolnusque ferrum patitur et rigidum est parum.commota tandem cum cadens latam suiduxit ruinam, protinus radios locus   1630admisit omnis: sedibus pulsae suisuolucres pererrant nemore succiso diemquaeruntque lassis garrulae pinnis domus.iamque omnis arbor sonuit et sacrae quoquesensere quercus horridam ferro manum   1635nullique priscum profuit luco nemus.Aggeritur omnis silua et alternae trabesin astra tollunt Herculi angustum rogum:raptura flammas pinus et robur tenaxet breuior ilex. summa sed complet rogum   1640populea silua, frondis Herculeae nemus.
      At ille, ut ingens nemore sub Nasamonioaegro reclinis pectore immugit leo,fertur — quis illum credat ad flammas rapi?uoltus petentis astra, non ignes erat.   1645Vt pressit Oeten ac suis oculis rogumlustrauit omnem, fregit impositus trabes.
      *   1647aarcumque poscit. ‘accipe haec’ inquit, ‘satePoeante, dona, et munus Alcidae cape.has hydra sensit, his iacent Stymphalides   1650et quidquid aliud eminus uici manuuictrice. felix iuuenis has numquam irritasmittes in hostem, siue de media uolesauferre uolucres nube, descendent aueset certa praedae tela de caelo fluent,   1655nec fallet umquam dexteram hic arcus tuam:librare telum didicit et certam darefugam sagittis, ipsa non fallunt iteremissa neruo tela; tu tantum, precor,accommoda ignes et facem extremam mihi.   1660hic nodus’ inquit, ‘nulla quem cepit manus,mecum per ignes flagret; hoc telum Herculemtantum sequetur. hoc quoque acciperes’ ait‘si ferre posses. adiuuet domini rogum.’tum rigida secum spolia Nemeaei mali   1665arsura poscit; latuit in spolio rogus.
      Ingemuit omnis turba nec lacrimas dolorcuiquam remisit. mater in luctum furensdiduxit auidum pectus atque utero tenusexerta uastos ubera in planctus ferit,   1670superosque et ipsum uocibus pulsans Iouemimpleuit omnem uoce feminea locum.‘Deforme letum, mater, Herculeum facis,compesce lacrimas’ inquit, ‘introrsus dolorfemineus abeat; Iuno cur laetum diem   1675te flente ducat? paelicis gaudet suaespectare lacrimas. comprime infirmum iecur,mater: nefas est ubera atque uterum tibilaniare, qui me genuit.’ et dirum fremens,qualis per urbes duxit Argolicas canem,   1680cum uictor Erebi Dite contempto redittremente fato, talis incubuit rogo.quis sic triumphans laetus in curru stetituictor? quis illo gentibus uultu deditleges tyrannus? quanta pax habitum tulit!   1685haesere lacrimae, cecidit impulsus dolornobis quoque ipsis, nemo periturum ingemit:iam flere pudor est; ipsa quam sexus iubetmaerere, siccis haesit Alcmene genisstetitque nato paene iam similis parens.   1690
Чо. Nullasne in astra misit ad superos precesarsurus aut in uota respexit Iouem?
Доктор философии . Iacuit sui securus et caelum intuensquaesiuit oculis, arce an ex aliqua paterdespiceret illum. tum manus tendens ait:   1695‘quacumque parte prospicis natum, pater,te te precor, cui nocte commissa diesquieuit unus, si meas laudes canitutrumque Phoebi litus et Scythiae genuset omnis ardens ora quam torret dies,   1700si pace tellus plena, si nullae gemunturbes nec aras impias quisquam inquinat,si scelera desunt, spiritum admitte hunc, precor,in astra. non me noctis infernae locusnec maesta nigri regna conterrent Iouis,   1705sed ire ad illos umbra, quos uici, deos,pater, erubesco. nube discussa diempande, ut deorum coetus ardentem Herculemspectet; licet tu sidera et mundum negesultro, pater, cogere: si uoces dolor   1710abstulerit ullas, pande tunc Stygios lacuset redde fatis; approba natum prius:ut dignus astris uidear, hic faciet dies.leue est quod actum est; Herculem hic, genitor, diesinueniet aut damnabit.’ Haec postquam edidit,   1715flammas poposcit. "наступает новая эпоха, Альцида, 1717год, когда мы не узнаем, что происходит на самом деле". num manus pauida impiumscelus refugit? redde iam pharetras mihi,   1720ignaue iners eneruis — en nostros manusquae tendat arcus! quid sedet pallor genis?animo faces inuade quo Alciden uidesuoltu iacere. respice arsurum, miser:nouerca cernat quo feram flammas modo.   1715uocat ecce iam me genitor et pandit polos;   1725uenio, pater’ — uultusque non idem fuit.Tremente pinum dextera ardentem intuli.refugit ignis et reluctantur faceset membra uitant, sed recedentem Herculesinsequitur ignem. Caucasum aut Pindum aut Athon   1730ardere credas: nullus erumpit sonus,tantum ingemiscit ignis. o durum iecur!Typhon in illo positus immanis rogogemuisset ipse quique conuulsam soloimposuit umeris Ossan Enceladus ferox.   1735
      At ille medias inter exurgens faces,semiustus ac laniatus, intrepidum tuens:‘nunc es parens Herculea: sic stare ad rogumte, mater’ inquit, ‘sic decet fleri Herculem.’inter uapores positus et flammae minas   1740immotus, inconcussus, in neutrum latuscorrepta torquens membra adhortatur, monet,gerit aliquid ardens. omnibus fortem addiditanimum ministris; urere ardentem putes.Stupet omne uulgus, uix habent flammae fidem:   1745tam placida frons est, tanta maiestas uiro.nec properat uri; cumque iam forti datumleto satis pensauit, igniferas trabeshinc inde traxit, minima quas flamma occupattotas in ignes uertit et quis plurimus   1750exundat ignis repetit intrepidus ferox.tunc ora flammis implet: ast illi grauesluxere barbae; cumque iam uultum minaxappeteret ignis, lamberent flammae caput,non pressit oculos. Sed quid hoc? maestam intuor   1755sinu gerentem reliquias magni Herculis,crinemque iactans squalidum Alcmene gemit.
Alcmene Timete, superi, fata: tam paruus cinisHerculeus, huc huc ille decreuit gigas!o quanta, Titan, in nihil moles abit;   1760anilis, heu me, recipit Alciden sinus,hic cumulus ille est: ecce uix totam Herculescompleuit urnam; quam leue est pondus mihi,cui totus aether pondus incubuit leue
      !Ad Tartara olim regnaque, o nate, ultima   1765rediturus ibas — quando ab inferna Stygeremeabis iterum? non ut et spolium trahasrursusque Theseus debeat lucem tibi — sed quando solus? mundus impositus tuascompescet umbras teque Tartareus canis   1770inhibere poterit? quando Taenarias forespulsabis? aut quas mater ad fauces agarqua mors aditur? uadis ad manes iterhabiturus unum. quid diem questu tero?quid misera duras uita? quid lucem hanc tenes?   1775quem parere rursus Herculem possum Ioui?quis me parentem natus Alcmenen suamtantus uocabit? o nimis felix, nimis,Thebane coniunx, Tartari intrasti locaflorente nato teque uenientem inferi   1780timuere forsan, quod pater tanti Herculis,uel falsus, aderas. Quas petam terras anus,inuisa saeuis regibus (si quis tamenrex est relictus saeuus)? ei miserae mihi!quicumque caesos ingemunt nati patres,   1785a me petent supplicia, me cuncti obruent:si quis minor Busiris aut si quis minorAntaeus urbes feruidae terret plagae,ego praeda ducar; si quis Ismarius gregesThracis cruenti uindicat, carpent greges   1790mea membra diri; forsitan poenas petetirata Iuno: totus exurget dolor;secura uicto tandem ab Alcide uacat,paelex supersum — quanta supplicia expetetne parere possim! fecit hic natus mihi   1795uterum timendum. Quae petam Alcmene loca?quis me locus, quae regio, quae mundi plagadefendet aut quas mater in latebras agarubique per te nota? si patriam petamlaresque miseros, Argos Eurystheus tenet;   1800marita Thebas regna et Ismenon petamthalamosque nostros, in quibus quondam Iouemdilecta uidi? pro nimis felix, nimis,si fulminantem et ipsa sensissem Iouem!utinam meis uisceribus Alcides foret   1805exsectus infans! nunc datum est tempus, datum estuidere natum laude certantem Ioui,ut hoc daretur, scire quid fatum mihieripere posset. quis memor uiuit tui,o nate, populus? omne iam ingratum est genus.   1810Petam Cleonas? Arcadum an populos petammeritisque terram nobilem quaeram tuis?hic dira serpens cecidit, hic ales fera,hic sus cruentus, hic tua fractus manuqui te sepulto possidet caelum leo:   1815si grata terra est, populus Alcmenen tuamdefendat omnis. Thracias gentes petamHebrique populos? haec quoque est meritis tuisdefensa tellus: stabula cum regno iacent.hic pax cruento rege prostrato data est:   1820ubi enim negata est? Quod tibi infelix anusquaeram sepulcrum? de tuis totus rogiscontendat orbis. reliquias magni Herculisquis populus aut quae templa, quae gentes rogant?quis, quis petit, quis poscit Alcmenes onus?   1825quae tibi sepulcra, nate, quis tumulus sat est?hic totus orbis: fama erit titulus tibi.
      Quid, anime, trepidas? Herculis cineres tenes;complectere ossa: reliquiae auxilium dabunt,erunt satis praesidia, terrebunt tuae   1830reges uel umbrae. Чо. Debitos nato quidemcompesce fletus, mater Alcidae incluti.non est gemendus nec graui urgendus prece,uirtute quisquis abstulit fatis iter:aeterna uirtus Herculem fleri uetat:   1835fortes uetant maerere, degeneres iubent.
Al. Sedabo questus uindice amisso parensterrae atque pelagi * * * ** * * * quaque purpureus diesutrumque clara spectat Oceanum rota?quot misera in uno condidi natos parens!   1840regno carebam, regna sed poteram dare.una inter omnes terra quas matres gerituotis peperci, nil ego a superis peti,incolume nato: quid dare Herculeus mihinon poterat ardor, quod deus quisquam mihi   1845negare poterat? uota in hac fuerant manu:quidquid negaret Iuppiter, daret Hercules.quid tale genetrix ulla mortalis tulit?deriguit aliqua mater, ut toto stetitsuccisa fetu, bisque septenos gregem   1850deplanxit una: gregibus aequari meusquot ille poterat! matribus miseris adhucexemplar ingens derat: Alcmene dabo.cessate, matres, pertinax si quas doloradhuc iubet lugere, quas luctus grauis   1855in saxa uertit; cedite his cunctae malis.
      Agedum senile pectus, o miserae manus,pulsate — et una funeri tanto sat estgrandaeua anus defecta, quod totus breuiiam quaeret orbis? expedi in planctus tamen   1860defessa quamquam bracchia: inuidiam ut deislugendo facias, aduoca in planctus genus.
      Flete, Alcmenae magnique Iouis
      plangite natum,cui concepto lux una perit   1865noctesque duas contulit Eos:ipsa quiddam plus luce perit.Totae pariter plangite gentes,quarum saeuos ille tyrannosiussit Stygias penetrare domos   1870populisque madens ponere ferrum.fletum meritis reddite tantis,totus, totus personet orbis.Fleat Alciden caerula Crete,magno tellus cara Tonanti:   1875centum populi bracchia pulsent.nunc Curetes, nunc Corybantesarma Idaea quassate manu:armis illum lugere decet.nunc, nunc funus plangite uerum:   1880iacet Alcides non minor ipso,
      Creta, Tonante.
      Flete Herculeos, Arcades, obitus,nondum Phoebe nascente genus:iuga Parthenii ~Nemeaeque sonent   1885feriatque grauis Maenala planctus:magno Alcidae poscit gemitumstratus uestris saetiger agrisalesque sequi iussa sagittastotum pinnis furata diem.   1890Flete, Argolicae, flete, Cleonae:hic terrentem moenia quondam
      uestra leonemfregit nostri dextera nati.Date, Bistoniae, uerbera, matresgelidusque sonet planctibus Hebrus:   1895flete Alciden, quod non stabulis
      nascitur infansnec uestra greges uiscera carpunt.Fleat Antaeo libera telluset rapta fero plaga Geryonae:   1900mecum, miserae, plangite, gentes,audiat ictus utraque Tethys.
      Vos quoque, mundi turba citati,flete Herculeos, numina, casus:uestrum Alcides ceruice meus   1905mundum, superi, caelumque tulit,dum stelligeri uector Olympipondere liber spirauit Atlans.Vbi nunc uestrae, Iuppiter, arces?ubi promissi regia mundi?   1910nempe Alcides mortalis obit,
      nempe sepultus:totiens telis facibusque tuis
      ille pepercit,quotiens ignis spargendus erat.in me saltem iaculare facem   1915
      Семилетний путь.
      Iamne Elysias, o nate, domus,
      iam litus habes,ad quod populos natura uocat?an post raptum Styx atra canem   1920praeclusit iter teque in primolimine Ditis fata morantur?quis nunc umbras, nate, tumultus
      manesque tenet?fugit abducta nauita cumbaet Centauris Thessala motis   1925ferit attonitos ungula manesanguesque suos hydra sub undas
      territa mergitteque labores, o nate, timent?
      Fallor, fallor uesana furens,   1930nec te manes umbraeque timent,non Argolico rapta leonifulua pellis contecta iubalaeuos operit dira lacertosuallantque feri tempora dentes:   1935donum pharetrae cessere tuaetelaque mittet iam dextra minor.uadis inermis, nate, per umbras,ad quas semper mansurus eris.
Hercvles Quid me tenentem regna siderei poli   1940caeloque tandem redditum planctu iubessentire fatum? parce: iam uirtus mihiin astra et ipsos fecit ad superos iter.
Al. Vnde sonus trepidas aures ferit?unde meas inhibet lacrimas fragor?   1945agnosco agnosco uictum est chaos.a Styge, nate, redis iterum mihifractaque non semel est mors horrida?uicisti rursus noctis locapuppis et infernae uada tristia?   1950peruius est Acheron iam languiduset remeare licet soli tibi,nec te fata tenent post funera?an tibi praeclusit Pluton iteret pauidus regni metuit sibi?   1955certe ego te uidi flagrantibusimpositum siluis, cum plurimusin caelum fureret flammae metus:arsisti certe, cur ultimanon tenuere tuas umbras loca?   1960quid timuere tui manes, precor?umbra quoque es Diti nimis horrida?
Он. Non me gementis stagna Cocyti tenentnec puppis umbras furua transuexit meas;iam parce, mater, questibus: manes semel   1965umbrasque uidi; quidquid in nobis tuimortale fuerat, ignis euictum tulit:paterna caelo, pars data est flammis tua.proinde planctus pone, quos nato paretgenetrix inerti; luctus in turpes eat:   1970uirtus in astra tendit, in mortem timor.praesens ab astris, mater, Alcides cano:poenas cruentus iam tibi Eurystheus dabit;curru superbum uecta transcendes caput.
      Me iam decet subire caelestem plagam:   1975inferna uici rursus Alcides loca.
Al. Mane parumper — cessit ex oculis, abit,in astra fertur. fallor an uultus putatuidisse natum? misera mens incredula est.es numen et te mundus aeternum tenet:   1980credo triumphis. — regna Thebarum petamnouumque templis additum numen canam.
Chorvs Numquam Stygias fertur ad umbrasinclita uirtus: uiuite fortesnec Lethaeos saeua per amnes   1985
      uos fata trahent,sed cum summas exiget horas
      consumpta dies,iter ad superos gloria pandet.
      Sed tu, domitor magne ferarumorbisque simul pacator, ades:   1990nunc quoque nostras aspice terras,et si qua nouo belua uultuquatiet populos terrore graui,tu fulminibus frange trisulcis:fortius ipso genitore tuo   1995
      fulmina mitte.
АГАМЕМНОН
Thyestis Vmbra Opaca linquens Ditis inferni loca,adsum profundo Tartari emissus specu,incertus utras oderim sedes magis:fugio Thyestes inferos, superos fugo.En horret animus et pauor membra excutit:   5uideo paternos, immo fraternos lares.hoc est uetustum Pelopiae limen domus;hinc auspicari regium capiti decusmos est Pelasgis, hoc sedent alti toroquibus superba sceptra gestantur manu,   10locus hic habendae curiae — hic epulis locus. 
      Libet reuerti. nonne uel tristes lacusincolere satius? nonne custodem Stygistrigemina nigris colla iactantem iubis
                          * * * * *              14aubi ille celeri corpus euinctus rotaein se refertur, ubi per aduersum irritusredeunte totiens luditur saxo labor,ubi tondet ales auida fecundum iecur,et inter undas feruida exustus sitiaquas fugaces ore decepto appetit   20poenas daturus caelitum dapibus graues? 
      Sed ille nostrae pars quota est culpae senex?reputemus omnes quos ob infandas manusquaesitor urna Gnosius uersat reos:uincam Thyestes sceleribus cunctos meis.   25a fratre uincar? liberis plenus tribusin me sepultis? uiscera exedi mea.Nec hactenus Fortuna maculauit patrem,sed maius aliud ausa commisso scelusgnatae nefandos petere concubitus iubet.   30non pauidus hausi dicta, sed cepi nefas.ergo ut per omnis liberos irem parens,coacta fatis gnata fert utero grauime patre dignum. uersa natura est retro:auo parentem, pro nefas, patri uirum,   35gnatis nepotes miscui — nocti diem. 
      Sed sera tandem respicit fessos malispost fata demum sortis incertae fides:rex ille regum, ductor Agamemnon ducum,cuius secutae mille uexillum rates   40Iliaca uelis maria texerunt suis,post decima Phoebi lustra deuicto Ilioadest — daturus coniugi iugulum suae.Iam iam natabit sanguine alterno domus:enses secures tela, diuisum graui   45ictu bipennis regium uideo caput;iam scelera prope sunt, iam dolus caedes cruor — parantur epulae. causa natalis tui,Aegisthe, uenit. quid pudor uultus grauat?quid dextra dubio trepida consilio labat?   50quid ipse temet consulis torques rogas,an deceat hoc te? respice ad patrem: decet.
      Sed cur repente noctis aestiuae uiceshiberna longa spatia producunt mora,aut quid cadentes detinet stellas polo?   55Phoebum moramur. redde iam mundo diem. 
      [Chorvs] O regnorum magnis fallax 
      Fortuna bonis,in praecipiti dubioque locas
      excelsa nimis.Numquam placidam sceptra quietem   60certumue sui tenuere diem:alia ex aliis cura fatigatuexatque animos noua tempestas.non sic Libycis Syrtibus aequorfurit alternos uoluere fluctus,   65non Euxini turget ab imis 
      commota uadisunda niuali uicina polo,ubi caeruleis immunis aquislucida uersat plaustra Bootes,   70ut praecipites regum casus 
      Fortuna rotat.metui cupiunt metuique timent,non nox illis alma recessus
      praebet tutos,non curarum somnus domitor   75 
      pectora soluit. 
      Quas non arces scelus alternumdedit in praeceps? impia quas nonarma fatigant? iura pudorqueet coniugii sacrata fides   80fugiunt aulas; sequitur tristissanguinolenta Bellona manuquaeque superbos urit Erinys,nimias semper comitata domos,quas in planum quaelibet hora   85 
      tulit ex alto.Licet arma uacent cessentque doli,sidunt ipso pondere magnaceditque oneri fortuna suo:uela secundis inflata Notis   90uentos nimium timuere suos;nubibus ipsis inserta caputturris pluuio uapulat Austro,densasque nemus spargens umbrasannosa uidet robora frangi;   95feriunt celsos fulmina colles,corpora morbis maiora patent,et cum in pastus armenta uagos
      uilia currant,placet in uulnus maxima ceruix:   100quidquid in altum Fortuna tulit, 
      ruitura leuat.Modicis rebus longius aeuum est:felix mediae quisquis turbae
      sorte quietusaura stringit litora tuta   105timidusque mari credere cumbamremo terras propiore legit.
      [Clytemestra] Quid, segnis anime, tuta consilia expetis?quid fluctuaris? clausa iam melior uia est.licuit pudicos coniugis quondam toros   110et sceptra casta uidua tutari fide;periere mores ius decus pietas fideset qui redire cum perit nescit pudor;da frena et omnem prona nequitiam incita:per scelera semper sceleribus tutum est iter.   115Tecum ipsa nunc euolue femineos dolos,quod ulla coniunx perfida atque impos suiamore caeco, quod nouercales manusausae, quod ardens impia uirgo facePhasiaca fugiens regna Thessalica trabe:   120ferrum, uenena — uel Mycenaeas domosconiuncta socio profuge furtiua rate.Quid timida loqueris furta et exilium et fugas?soror ista fecit: te decet maius nefas.
      [Nvtrix] Regina Danaum et inclitum Ledae genus,   125quid tacita uersas quidue consilii impotenstumido feroces impetus animo geris?licet ipsa sileas, totus in uultu est dolor.proin quidquid est, da tempus ac spatium tibi:quod ratio non quit, saepe sanauit mora.   130
[Cl.] Maiora cruciant quam ut moras possim pati;flammae medullas et cor exurunt meum;mixtus dolori subdidit stimulos timor;inuidia pulsat pectus, hinc animum iugopremit cupido turpis et uinci uetat;   135et inter istas mentis obsessae facesfessus quidem et deiectus et pessumdatuspudor rebellat. fluctibus uariis agor,ut, cum hinc profundum uentus, hinc aestus rapit,incerta dubitat unda cui cedat malo.   140proinde omisi regimen e manibus meis:quocumque me ira, quo dolor, quo spes feret,hoc ire pergam; fluctibus dedimus ratem.ubi animus errat, optimum est casum sequi.
[Nvt.] Caeca est temeritas quae petit casum ducem.   145
[Cl.] Cui ultima est fortuna, quid dubiam timet?
[Nvt.] Tuta est latetque culpa, si pateris, tua.
[Cl.] Perlucet omne regiae uitium domus.
[Nvt.] Piget prioris et nouum crimen struis?
[Cl.] Res est profecto stulta nequitiae modus.   150
[Nvt.] Quod metuit auget qui scelus scelere obruit.
[Cl.] Et ferrum et ignis saepe medicinae loco est.
[Nvt.] Extrema primo nemo temptauit loco.
[Cl.] Rapienda rebus in malis praeceps uia est.
[Nvt.] At te reflectat coniugi nomen sacrum.   155
[Cl.] Decem per annos uidua respiciam uirum?
[Nvt.] Meminisse debes sobolis ex illo tuae.
[Cl.] Equidem et iugales filiae memini faceset generum Achillem: praestitit matri fidem.
[Nvt.] Redemit illa classis immotae moras   160et maria pigro fixa languore impulit.
[Cl.] Pudet doletque: Tyndaris, caeli genus,lustrale classi Doricae peperi caput!reuoluit animus uirginis thalamos meaequos ille dignos Pelopia fecit domo,   165cum stetit ad aras ore sacrifico paterquam nuptialis! horruit Calchas suaeresponsa uocis et recedentes focos.o scelera semper sceleribus uincens domus:cruore uentos emimus, bellum nece!   170sed uela pariter mille fecerunt rates?non est soluta prospero classis deo;eiecit Aulis impias portu rates.
      Sic auspicatus bella non melius gerit:amore captae captus, immotus prece   175Zminthea tenuit spolia Phoebei senis,ardore sacrae uirginis iam tum furens.non illum Achilles flexit indomitus minis,non ille solus fata qui mundi uidet(in nos fidelis augur, in captas leuis),   180non populus aeger et relucentes rogi;inter ruentis Graeciae stragem ultimamsine hoste uictus marcet ac Veneri uacatreparatque amores; neue desertus foreta paelice umquam barbara caelebs torus,   185ablatam Achilli diligit Lyrnesidanec rapere puduit e sinu auulsam uiri — en Paridis hostem! nunc nouum uulnus gerensamore Phrygiae uatis incensus furit,et post tropaea Troica ac uersum Ilium   190captae maritus remeat et Priami gener. 
      Accingere, anime: bella non leuia apparas.scelus occupandum est; pigra, quem expectas diem?Pelopia Phrygiae sceptra dum teneant nurus?an te morantur uirgines uiduae domi   195patrique Orestes similis? horum te malauentura moueant, turbo quis rerum imminet.quid, misera, cessas? [en adest gnatis tuisfurens nouerca] per tuum, si aliter nequit,latus exigatur ensis et perimat duos;   200misce cruorem, perde pereundo uirum:mors misera non est commori cum quo uelis.
[Nvt.] Regina, frena temet et siste impetuset quanta temptes cogita: uictor uenitAsiae ferocis, ultor Europae, trahit   205captiua Pergama et diu uictos Phrygas;hunc fraude nunc conaris et furto aggredi?quem non Achilles ense uiolauit fero,quamuis procacem toruus armasset manum,non melior Aiax morte decreta furens,   210non sola Danais Hector et bello mora,non tela Paridis certa, non Memnon niger,non Xanthus armis corpora immixta aggerensfluctusque Simois caede purpureos agens,non niuea proles Cycnus aequorei dei,   215non bellicoso Thressa cum Rheso phalanx,non picta pharetras et securigera manupeltata Amazon, hunc domi reducem parasmactare et aras caede maculare impia?Vltrix inultum Graecia hoc facinus feret?   220equos et arma classibusque horrens fretumpropone et alto sanguine exundans solumet tota captae fata Dardaniae domusregesta Danais — comprime adfectus trucesmentemque tibimet ipsa pacifica tuam.   225 
      [Aegisthvs] Quod tempus animo semper ac mente horruiadest profecto, rebus extremum meis.quid terga uertis, anime? quid primo impetudeponis arma? crede perniciem tibiet dira saeuos fata moliri deos:   230oppone cunctis uile suppliciis caput,ferrumque et ignes pectore aduerso excipe,Aegisthe: non est poena sic nato mori.
      Tu nos pericli socia, tu, Leda sata,comitare tantum: sanguinem reddet tibi   235ignauus iste ductor ac fortis pater.sed quid trementis circuit pallor genasiacensque uultu languido optutus stupet?
[Cl.] Amor iugalis uincit ac flectit retro,referimur illuc, unde non decuit prius   240abire; sed nunc casta repetatur fides,nam sera numquam est ad bonos mores uia:quem paenitet peccasse paene est innocens.
[Ae.] Quo raperis amens? credis aut speras tibiAgamemnonis fidele coniugium? ut nihil   245subesset animo quod graues faceret metus,tamen superba et impotens flatu nimisFortuna magno spiritus tumidos daret.grauis ille sociis stante adhuc Troia fuit:quid rere ad animum suapte natura trucem   250Troiam addidisse? rex Mycenarum fuit,ueniet tyrannus: prospera animos efferunt.Effusa circa paelicum quanto uenitturba apparatu! sola sed turba eminettenetque regem famula ueridici dei.   255feresne thalami uicta consortem tui?в илла-нолет. ultimum est nuptae malumpalam maritam possidens paelex domum.nec regna socium ferre nec taedae sciunt.
[Cl.] Aegisthe, quid me rursus in praeceps agis   260iramque flammis iam residentem incitas?permisit aliquid uictor in captam sibi:nec coniugem hoc respicere nec dominam decet.lex alia solio est, alia priuato in toro.quid, quod seueras ferre me leges uiro   265non patitur animus turpis admissi memor?det ille ueniam facile cui uenia est opus.
[Ae.] Ita est? pacisci mutuam ueniam licet?ignota tibi sunt iura regnorum aut noua?nobis maligni iudices, aequi sibi,   270id esse regni maximum pignus putant,si quidquid aliis non licet solis licet.
[Cl.]                       * * *              272aignouit Helenae: iuncta Menelao reditquae Europam et Asiam paribus afflixit malis.
[Ae.] Sed nulla Atriden Venere furtiua abstulit   275nec cepit animum coniugi obstrictum suae.iam crimen ille quaerit et causas parat.nil esse crede turpe commissum tibi:quid honesta prodest uita, flagitio uacans?ubi dominus odit, fit nocens, non quaeritur.   280Spartenne repetes spreta et Eurotan tuumpatriasque sedes profuga? non dant exitumrepudia regum: spe metus falsa leuas.
[Cl.] Delicta nouit nemo nisi fidus mea.
[Ae.] Non intrat umquam regium limen fides.   285
[Cl.] Opibus merebor, ut fidem pretio obligem.
[Ae.] Pretio parata uincitur pretio fides.
[Cl.] Surgit residuus pristinae mentis pudor;quid obstrepis? quid uoce blandiloqua malaconsilia dictas? scilicet nubam tibi,   290regum relicto rege, generosa exuli?
[Ae.] Et cur Atrida uideor inferior tibi,gnatus Thyestae? [Cl.] Si parum est, adde et nepos.
[Ae.] Auctore Phoebo gignor; haud generis pudet.
[Cl.] Phoebum nefandae stirpis auctorem uocas,   295quem nocte subita frena reuocantem suacaelo expulistis? quid deos probro addimus?subripere doctus fraude geniales toros,quem Venere tantum scimus inlicita uirum,facesse propere ac dedecus nostrae domus   300asporta ab oculis: haec uacat regi ac uiro.
[Ae.] Exilia mihi sunt haud noua; assueui malis.si tu imperas, regina, non tantum domoArgisue cedo: nil moror iussu tuoaperire ferro pectus aerumnis graue.   305
[Cl.] Siquidem hoc cruenta Tyndaris fieri sinam.quae iuncta peccat debet et culpae fidem.secede mecum potius, ut rerum statumdubium ac minacem iuncta consilia explicent. 
      [Chorvs] Canite, o pubes inclita, Phoebum!   310tibi festa caput turba coronat,tibi uirgineas laurum quatiens
      de more comasinnuba fudit stirps Inachia.Tu quoque nostros, Thespias hospes,   315 
      comitare choros,quaeque Erasini gelidos fontes,
      quaeque Eurotan,quaeque uirenti tacitum ripa
      bibis Ismenon,quam fatorum praescia Manto,
      sata Tiresia,   320Latonigenas monuit sacris 
      celebrare deos. 
      Arcus, uictor, pace relata, 
      Phoebe, relaxaumeroque graues leuibus telis
      pone pharetras   325resonetque manu pulsa citata 
      uocale chelys:nil acre uelim magnumque modis
      intonet altis,sed quale soles leuiore lyra
      flectere carmen   330simplex, lusus cum docta tuos 
      Musa recenset.licet et chorda grauiore sones,
      quale canebascum Titanas fulmine uictos
      uidere dei,uel cum montes montibus altis   335 
      super impositistruxere gradus trucibus monstris,stetit imposita Pelion Ossa,pinifer ambos pressit Olympus.
      Ades, o magni, soror et coniunx,   340consors sceptri, regia Iuno:tua te colimus turba Mycenae,tu sollicitum supplexque tuinuminis Argos sola tueris,tu bella manu pacemque geris;   345tu nunc laurus Agamemnonias 
      accipe uictrix.Tibi multifora tibia buxo
      sollemne canit,tibi fila mouent docta puellae
      carmine molli,   350tibi uotiuam matres Graiae 
      lampada iactant:ad tua coniunx candida tauridelubra cadet nescia aratri,nullo collum signata iugo.   355 
      Tuque, o magni gnata Tonantis, 
      incluta Pallas,quae Dardanias saepe petisti
      cuspide turres,te permixto matrona minor
      maiorque choro   360colit et reserat ueniente dea 
      templa sacerdos:tibi nexilibus turba coronis
      redimita uenit,tibi grandaeui lassique senescompote uoto reddunt grates   365libantque manu uina trementi. 
      Et te Triuiam nota memores 
      uoce precamur:tu maternam sistere Delon,
      Lucina, iubes,huc atque illuc prius errantem   370 
      Cyclada uentis;nunc iam stabilis fixa terras
      radice tenet,respuit auras religatque rates
      assueta sequi.tu Tantalidos funera matris   375 
      uictrix numeras:stat nunc Sipyli uertice summo
      flebile saxumet adhuc lacrimas marmora fundunt
      antiqua nouas.colit impense femina uirque   380 
      numen geminum. 
      Tuque ante omnis, pater ac rector 
      fulmine pollens,cuius nutu simul extremi
      tremuere poli,generis nostri, Iuppiter, auctor,   385 
      cape dona libensabauusque tuam non degenerem
      respice prolem. 
      Sed ecce, uasto concitus miles gradumanifesta properat signa laetitiae ferens(namque hasta summo lauream ferro gerit)   390fidusque regi semper Eurybates adest. 
      [Evrybates] Delubra et aras caelitum et patrios larespost longa fessus spatia, uix credens mihi,supplex adoro. uota superis soluite:telluris altum remeat Argolicae decus   395tandem ad penates uictor Agamemnon suos. 
      [Clytemestra] Felix ad aures nuntius uenit meas.ubinam petitus per decem coniunx mihiannos moratur? pelagus an terras premit?
[Ев.] Incolumis, auctus gloria, laude inclitus   400reducem expetito litori impressit pedem.
[Cl.] Sacris colamus prosperum tandem diemet si propitios attamen lentos deos. 
      Tu pande uiuat coniugis frater meiet pande teneat quas soror sedes mea.   405
[Эв.] Meliora uotis posco et obtestor deos:nam certa fari sors maris dubii uetat.ut sparsa tumidum classis excepit mare,ratis uidere socia non potuit ratem.quin ipse Atrides aequore immenso uagus   410grauiora pelago damna quam bello tulitremeatque uicto similis, exiguas trahenslacerasque uictor classe de tanta rates.
[Cl.] Quis fare nostras hauserit casus ratesaut quae maris fortuna dispulerit duces.   415
[Эв.] Acerba fatu poscis, infaustum iubesmiscere laeto nuntium. refugit loquimens aegra tantis atque inhorrescit malis.
[Cl.] Exprome: clades scire qui refugit suasgrauat timorem; dubia plus torquent mala.   420
[Ev.] Vt Pergamum omne Dorica cecidit face,diuisa praeda est, maria properantes petunt.iamque ense fessum miles exonerat latus,neglecta summas scuta per puppes iacent;ad militares remus aptatur manus   425omnisque nimium longa properanti mora est.signum recursus regia ut fulsit rateet clara laetum remigem monuit tuba,aurata primas prora designat uiasaperitque cursus, mille quos puppes secent.   430 
      Hinc aura primo lenis impellit ratesadlapsa uelis; unda uix actu leuitranquilla Zephyri mollis afflatu tremit,splendetque classe pelagus et pariter latet.iuuat uidere nuda Troiae litora,   435iuuat relicti sola Sigei loca.properat iuuentus omnis adductos simullentare remos, adiuuat uentos manuet ualida nisu bracchia alterno mouet.sulcata uibrant aequora et latera increpant   440dirimuntque canae caerulum spumae mare. 
      Vt aura plenos fortior tendit sinus,posuere tonsas, credita est uento ratisfususque transtris miles aut terras procul,quantum recedunt uela, fugientes notat,   445aut bella narrat: Hectoris fortis minascurrusque et empto redditum corpus rogo,sparsum cruore regis Herceum Iouem.tunc qui iacente reciprocus ludit salotumidumque pando transilit dorso mare   450Tyrrhenus omni piscis exultat fretoagitatque gyros et comes lateri adnatat,anteire naues laetus et rursus sequi;nunc prima tangens rostra lasciuit chorus,millesimam nunc ambit et lustrat ratem.   455iam litus omne tegitur et campi latentet dubia pereunt montis Idaei iuga;et uix (quod unum peruicax acies uidet)Iliacus atra fumus apparet nota.
      Iam lassa Titan colla releuabat iugo,   460in astra iam lux prona, iam praeceps dies:exigua nubes sordido crescens globonitidum cadentis inquinat Phoebi iubar;suspecta uarius occidens fecit freta.nox prima caelum sparserat stellis, iacent   465deserta uento uela. tum murmur graue,maiora minitans, collibus summis cadittractuque longo litus ac petrae gemunt;agitata uentis unda uenturis tumet:cum subito luna conditur, stellae latent;   470nec una nox est: densa tenebras obruit   472caligo et omni luce subducta fretumcaelumque miscet. undique incumbunt simulrapiuntque pelagus infimo euersum solo   475aduersus Euro Zephyrus et Boreae Notus.sua quisque mittunt tela et infesti fretumemoliuntur, turbo conuoluit mare:Strymonius altas Aquilo contorquet niuesLibycusque harenas Auster ac Syrtes agit,   480[nec manet in Austro; fit grauis nimbis Notus]imbre auget undas; Eurus orientem mouetNabataea quatiens regna et Eoos sinus.quid rabidus ora Corus Oceano exerens?mundum reuelli sedibus totum suis   485ipsosque rupto crederes caelo deosdecidere et atrum rebus induci chaos.uento resistit aestus et uentus retroaestum reuoluit; non capit sese mare:in astra pontus tollitur, caelum perit   471undasque miscent imber et fluctus suas.   490nec hoc leuamen denique aerumnis datur,uidere saltem et nosse quo pereant malo:premunt tenebrae lumina et dirae Stygisinferna nox est. excidunt ignes tamenet nube dirum fulmen elisa micat;   495miserisque lucis tanta dulcedo est malae:hoc lumen optant. Ipsa se classis premitet prora prorae nocuit et lateri latus.illam dehiscens pontus in praeceps rapithauritque et alto redditam reuomit mari;   500haec onere sidit, illa conuulsum latussubmittit undis, fluctus hanc decimus tegit;haec lacera et omni decore populato leuisfluitat nec illi uela nec tonsae manentnec rectus altas malus antemnas ferens,   505sed trunca toto puppis Ionio natat. 
      Nil ratio et usus audet: ars cessit malis;tenet horror artus, omnis officio stupetnauita relicto, remus effugit manus.in uota miseros ultimus cogit timor   510eademque superos Troes et Danai rogant.quid fata possunt! inuidet Pyrrhus patri,Aiaci Vlixes, Hectori Atrides minor,Agamemno Priamo: quisquis ad Troiam iacetfelix uocatur, cadere qui meruit gradu,   515quem fama seruat, uicta quem tellus tegit.‘Nil nobile ausos pontus atque undae ferent?ignaua fortes fata consument uiros?perdenda mors est? quisquis es, nondum malissatiate tantis, caelitum, tandem tuum   520numen serena: cladibus nostris daretuel Troia lacrimas. odia si durant tuaplacetque mitti Doricum exitio genus,quid hos simul perire nobiscum iuuat,quibus perimus? sistite infestum mare:   525uehit ista Danaos classis? et Troas uehit!’nec plura possunt: occupat uocem mare.
      Ecce alia clades. fulmine irati Iouisarmata Pallas quidquid aut hasta minaxaut aegide et furore Gorgoneo potest,   530hoc igne patrio temptat, et caelo nouaespirant procellae. solus inuictus malisluctatur Aiax. uela cogentem hunc suatento rudente flamma perstrinxit cadens.libratur aliud fulmen: hoc toto impetu   535certum reducta Pallas excussit manu,imitata patrem. transit Aiacem et ratemratisque partem secum et Aiacem tulit.nil ille motus, ardua ut cautes, saloambustus extat, dirimit insanum mare   540fluctusque rumpit pectore et nauem manucomplexus ignes traxit et caeco mariconlucet Aiax; omne resplendet fretum.Tandem occupata rupe furibundum intonat:‘superasse ~nunc pelagus atque ignes iuuat,   545uicisse caelum Palladem fulmen mare.non me fugauit bellici terror dei,[et Hectorem una solus et Martem tuli]Phoebea nec me tela pepulerunt gradu:cum Phrygibus istos uicimus — tene horream   550aliena inerti tela iaculantem manu?quid si ipse mittat?’ plura cum auderet furens,tridente rupem subruit pulsam paterNeptunus imis exerens undis caputsoluitque montem; quem cadens secum tulit   555terraque et igne uictus et pelago iacet. 
      Nos alia maior naufragos pestis uocat.est humilis unda, scrupeis mendax uadis,ubi saxa rapidis clausa uerticibus tegitfallax Caphereus; aestuat scopulis fretum   560feruetque semper fluctus alterna uice.arx imminet praerupta quae spectat mareutrimque geminum: Pelopis hinc oras tuiet Isthmon, arto qui recuruatus soloIonia iungi maria Phrixeis uetat,   565hinc scelere Lemnon nobilem, hinc Anthedonatardamque ratibus Aulida: hanc arcem occupatPalamedis ille genitor et clarum manulumen nefanda uertice e summo efferensin saxa ducit perfida classem face.   570haerent acutis rupibus fixae rates;has inopis undae breuia comminuunt uada,pars uehitur huius prima, pars scopulo sedet;hanc alia retro spatia relegentem feritet fracta frangit. iam timent terram rates   575et maria malunt. cecidit in lucem furor:postquam litatum est Ilio, Phoebus reditet damna noctis tristis ostendit dies.
[Cl.] Vtrumne doleam laeter an reducem uirum?remeasse laetor, uulnus et regni graue   580lugere cogor. redde iam Grais, pateraltisona quatiens regna, placatos deos.nunc omne laeta fronde ueletur caput,sacrifica dulces tibia effundat modoset niuea magnas uictima ante aras cadat.   585 
      Sed ecce, turba tristis incomptae comasIliades adsunt, quas super celso gradueffrena Phoebas entheas laurus quatit.
 [Припев] Heu quam dulce malum mortalibus additumuitae dirus amor, cum pateat malis   590effugium et miseros libera mors uocet,portus aeterna placidus quiete.nullus hunc terror nec impotentisprocella Fortunae mouet aut iniqui
      flamma Tonantis.   595pax alta nullos ciuium coetustimet aut minaces uictoris iras,non maria asperis insana Coris,non acies feras puluereamue nubemmotam barbaricis equitum cateruis,   600non urbe cum tota populos cadentishostica muros populante flamma
      indomitumque bellum.Solus seruitium perrumpet omnecontemptor leuium deorum,   605qui uultus Acherontis atri,qui Styga tristem non tristis uidetaudetque uitae ponere finem:par ille regi, par superis erit.o quam miserum est nescire mori!   610 
      Vidimus patriam ruentemnocte funesta, cum Dardana tectaDorici raperetis ignes.non illa bello uicta, non armis,ut quondam Herculea cecidit pharetra;quam non Pelei Thetidisque natus   615carusque Pelidae nimium ferociuicit, acceptis cum fulsit armisfuditque Troas falsus Achilles,aut cum ipse Pelides animos ferocessustulit luctu celeremque saltu   620Troades summis timuere muris,perdidit in malis extremum decusfortiter uinci: restitit annisTroia bis quinis unius noctis
      peritura furto. 
      Vidimus simulata dona   625molis immensae Danaumquefatale munus duximus nostracreduli dextra tremuitque saepelimine in primo sonipes cauernisconditos reges bellumque gestans.   630et licuit dolos uersare ut ipsifraude sua caderent Pelasgi:saepe commotae sonuere parmaetacitumque murmur percussit aures,ut fremuit male subdolo   635 
      parens Pyrrhus Vlixi. 
      Secura metus Troica pubessacros gaudet tangere funes.hinc aequaeui gregis Astyanax,hinc Haemonio desponsa rogo   640ducunt turmas, haec femineas, 
      ille uiriles.festae matres uotiua ferunt
      munera diuis,festi patres adeunt aras;   645unus tota est uultus in urbe;et, quod numquam post Hectoreosuidimus ignes, laeta est Hecabe.
      Quid nunc primum, dolor infelix,quidue extremum deflere paras?   650moenia diuum fabricata manu, 
      diruta nostra?an templa deos super usta suos?non uacat istis lacrimare malis:te, magne parens, flent Iliades.   655uidi, uidi senis in iugulotelum Pyrrhi uix exiguo
      sanguine tingui. 
      [Cassandra] Cohibete lacrimas omne quas tempus petet,Troades, et ipsae uestra lamentabili   660lugete gemitu funera: aerumnae meaesocium recusant. cladibus questus meisremouete: nostris ipsa sufficiam malis.
[Cho.] Lacrimas lacrimis miscere iuuat:magis exurunt quos secretae   665 
      рваные шейки матки, особенно при средних отклонениях.Nec tu, quamuis dura uirago
      patiensque mali,poteris tantas flere ruinas.non quae uerno mobile carmen   670ramo cantat tristis aedonItyn in uarios modulata sonos,non quae tectis Bistonis alesresidens summis impia dirifurta mariti garrula narrat,   675lugere tuam poterit digne 
      conquesta domum,licet ipse uelit clarus niueosinter olores Histrum cycnusTanainque colens extrema loqui,   680licet alcyones Ceyca suumfluctu leuiter plangente sonent,cum tranquillo male confisaecredunt iterum pelago audacesfetusque suos nido pauidae   685 
      titubante fouent,non si molles imitata uirostristis laceret bracchia tecumquae turritae turba parentipectora rauco concita buxoferit ut Phrygium lugeat Attin.   690non est lacrimis, Cassandra, modus,quia quae patimur uicere modum.
      Sed cur sacratas deripis capiti infulas?miseris colendos maxime superos putem.
[Ca.] Vicere nostra iam metus omnis mala.   695equidem nec ulla caelites placo precenec, si uelint saeuire, quo noceant habent.Fortuna uires ipsa consumpsit suas.quae patria restat, quis pater, quae iam soror?bibere tumuli sanguinem atque arae meum.   700quid illa felix turba fraterni gregis?exhausta nempe: regia miseri senesuacua relicti, totque per thalamos uidentpraeter Lacaenam ceteras uiduas nurus.tot illa regum mater et regimen Phrygum,   705fecunda in ignes Hecuba fatorum nouasexperta leges induit uultos feros:circa ruinas rabida latrauit suas,Troiae superstes, Hectori, Priamo, sibi.
[Cho.] Silet repente Phoebas et pallor genas   710creberque totum possidet corpus tremor;stetere uittae, mollis horrescit coma,anhela corda murmure incluso fremunt,incerta nutant lumina et uersi retrotorquentur oculi, rursus immoti rigent.   715nunc leuat in auras altior solito caputgraditurque celsa, nunc reluctantis paratreserare fauces, uerba nunc clauso malecustodit ore maenas impatiens dei.
[Ca.] Quid me furoris incitam stimulis noui,   720quid mentis inopem, sacra Parnasi iuga,rapitis? recede, Phoebe, iam non sum tua,extingue flammas pectori infixas meo.cui nunc uagor uesana? cui bacchor furens?iam Troia cecidit — falsa quid uates agor?   725 
      Сумма Vbi? fugit lux alma et obscurat genasnox alta et aether abditus tenebris latet.sed ecce gemino sole praefulget diesgeminumque duplices Argos attollit domus.Idaea cerno nemora: fatalis sedet   730inter potentes arbiter pastor deas.timete, reges, moneo, furtiuum genus:agrestis iste alumnus euertet domum.Quid ista uecors tela feminea manudestricta praefert? quem petit dextra uirum   735Lacaena cultu, ferrum Amazonium gerens?quae uersat oculos alia nunc facies meos?uictor ferarum colla sublimis iacetignobili sub dente Marmaricus leo,morsus cruentos passus audacis leae.   740 
      Quid me uocatis sospitem solam e meis,umbrae meorum? te sequor, tota paterTroia sepulte; frater, auxilium Phrygumterrorque Danaum, non ego antiquum decusuideo aut calentes ratibus exustis manus,   745sed lacera membra et saucios uinclo grauiillos lacertos. te sequor, nimium citocongresse Achilli Troile; incertos geris,Deiphobe, uultus, coniugis munus nouae.iuuat per ipsos ingredi Stygios lacus,   750iuuat uidere Tartari saeuum canemauidique regna Ditis! haec hodie ratisPhlegethontis atri regias animas uehet,uictamque uictricemque. uos, umbrae, precor,iurata superis unda, te pariter precor:   755reserate paulum terga nigrantis poli,leuis ut Mycenas turba prospiciat Phrygum.spectate, miseri: fata se uertunt retro.
      Instant sorores squalidae,anguinea iactant uerbera,   760fert laeua semustas facesturgentque pallentes genaeet uestis atri funerisexesa cingit ilia
                        * * * * *   764astrepuntque nocturni metuset ossa uasti corporiscorrupta longinquo situpalude limosa iacent.
      Et ecce, defessus senexad ora ludentes aquas   770non captat oblitus sitim,maestus futuro funere.exultat et ponit graduspater decoros Dardanus.
[Cho.] Iam peruagatus ipse se fregit furor,   775caditque flexo qualis ante aras genuceruice taurus uulnus incertum gerens.releuemus artus. — En deos tandem suosuictrice lauru cinctus Agamemnon adit,et festa coniunx obuios illi tulit   780gressus reditque iuncta concordi gradu. 
      [Agamemnon] Tandem reuertor sospes ad patrios lares;o cara salue terra! tibi tot barbaraededere gentes spolia, tibi felix diupotentis Asiae domina summisit manus.   785 
      Quid ista uates corpus effusa ac tremensdubia labat ceruice? famuli, attollite,refouete gelido latice. iam recipit diemmarcente uisu. Suscita sensus tuos:optatus ille portus aerumnis adest.   790festus dies est. [Ca.] Festus et Troiae fuit.
[Ag.] Veneremur aras. [Ca.] Cecidit ante aras pater.
[Ag.] Iouem precemur pariter. [Ca.] Herceum Iouem?
[Ag.] Credis uidere te Ilium? [Ca.] Et Priamum simul.
[Ag.] Hic Troia non est. [Ca.] Vbi Helena est, Troiam puta.   795
[Ag.] Ne metue dominam famula. [Ca.] Libertas adest.
[Ag.] Secura uiue. [Ca.] Mihi mori est securitas.
[Ag.] Nullum est periclum tibimet. [Ca.] At magnum tibi.
[Ag.] Victor timere quid potest? [Ca.] Quod non timet.
[Ag.] Hanc fida famuli turba, dum excutiat deum,   800retinete ne quid impotens peccet furor. 
      At te, pater, qui saeua torques fulminapellisque nubes, sidera et terras regis,ad quem triumphi spolia uictores ferunt,et te sororem cuncta pollentis uiri,   805Argolica Iuno, pecore uotiuo libensArabumque donis supplice et fibra colam.
 [Припев] Argos nobilibus nobile ciuibus,Argos iratae carum nouercae,semper ingentes educas alumnos,   810imparem aequasti numerum deorum:tuus ille bis seno meruit laboreadlegi caelo magnus Alcides,cui lege mundi Iuppiter ruptaroscidae noctis geminauit horas   815iussitque Phoebumtardius celeres agitare curruset tuas lente remeare bigas,
      candida Phoebe.* * * rettulitque pedemnomen alternis stella quae mutat   820seque mirata est Hesperum dici.Aurora mouitad solitas uices caput et relabensimposuit seni collum marito.Sensit ortus, sensit occasusHerculem nasci: uiolentus ille   825nocte non una poterat creari.tibi concitatus substitit mundus,o puer subiture caelum.
      Te sensit Nemeaeus artopressus lacerto fulmineus leo   830ceruaque Parrhasis,sensit Arcadii populator agrigemuitque taurus Dictaea linquens
      horridus arua.Morte fecundum domuit draconem   835uetuitque collo pereunte nasci,geminosque fratrespectore ex uno tria monstra natosstipite incusso fregit insultansduxitque ad ortus Hesperium pecus,   840Geryonae spolium triformis.Egit Threicium gregem,quem non Strymonii gramine fluminisHebriue ripis pauit tyrannus:hospitum dirus stabulis cruorem   845praebuit saeuis tinxitque crudosultimus rictus sanguis aurigae.Vidit Hippolyte feroxpectore e medio rapispolium, et sagittis nube percussa   850Stymphalis alto decidit caeloarborque pomis fertilis aureisextimuit manus insueta carpifugitque in auras leuiore ramo.audiuit sonitum crepitante lamna   855frigidus custos nescius somni,linqueret cum iam nemus omne fuluoplenus Alcides uacuum metallo.Tractus ad caelum canis inferorumtriplici catena tacuit nec ullo   860 
      latrauit ore,lucis ignotae metuens colorem.Te duce succiditmendax Dardanidae domuset sensit arcus iterum timendos;te duce concidit totidem diebus   865 
      Troia quot annis.
[Ca.] Res agitur intus magna, par annis decem.eheu quid hoc est? anime, consurge et capepretium furoris: uicimus uicti Phryges.bene est, resurgis Troia; traxisti iacens   870pares Mycenas, terga dat uictor tuus!Tam clara numquam prouidae mentis furorostendit oculis: uideo et intersum et fruor;imago uisus dubia non fallit meos:spectemus! epulae regia instructae domo,   875quales fuerunt ultimae Phrygibus dapes,celebrantur: ostro lectus Iliaco nitetmerumque in auro ueteris Assaraci trahunt.et ipse picta ueste sublimis iacet,Priami superbas corpore exuuias gerens.   880 
      Detrahere cultus uxor hostiles iubet,induere potius coniugis fidae manutextos amictus — horreo atque animo tremo:regemne perimet exul et adulter uirum?uenere fata. sanguinem extremae dapes   885domini uidebunt et cruor Baccho incidet.Mortifera uinctum perfidae tradit neciinduta uestis: exitum manibus negantcaputque laxi et inuii cludunt sinus.haurit trementi semiuir dextra latus,   890nec penitus egit: uulnere in medio stupet.At ille, ut altis hispidus siluis apercum casse uinctus temptat egressus tamenartatque motu uincla et in cassum furit,cupit fluentes undique et caecos sinus   895dissicere et hostem quaerit implicitus suum. 
      Armat bipenni Tyndaris dextram furens,qualisque ad aras colla taurorum priusdesignat oculis * * * ** * * antequam ferro petat,sic huc et illuc impiam librat manum.   900habet, peractum est. pendet exigua malecaput amputatum parte et hinc trunco cruorexundat, illinc ora cum fremitu iacent.Nondum recedunt: ille iam exanimem petitlaceratque corpus, illa fodientem adiuuat.   905uterque tanto scelere respondet suis:est hic Thyestae natus, haec Helenae soror.
      Stat ecce Titan dubius emerito die,suane currat an Thyestea uia.
      [Electra] Fuge, o paternae mortis auxilium unicum,   910fuge et scelestas hostium euita manus.euersa domus est funditus, regna occidunt.
      Quis iste celeres concitus currus agit?germane, uultus ueste furabor tuos.фунт, аниме-деменс, убежище? время выхода?   915domus timenda est. pone iam trepidos metus,Oresta: amici fida praesidia intuor.
      [Strophivs] Phocide relicta Strophius Elea inclutuspalma reuertor. causa ueniendi fuitgratari amico, cuius impulsum manu   920cecidit decenni Marte concussum Ilium. 
      Quaenam ista lacrimis lugubrem uultum rigatpauetque maesta? regium agnosco genus.Electra, fletus causa quae laeta in domo est?
[El.] Pater peremptus scelere materno iacet,   925comes paternae quaeritur natus neci,Aegisthus arces Venere quaesitas tenet.
[St.] O nulla longi temporis felicitas!
[El.] Per te parentis memoriam obtestor mei,per sceptra terris nota, per dubios deos:   930recipe hunc Oresten ac pium furtum occule.
[St.] Etsi timendum caesus Agamemnon docet,aggrediar et te, Oresta, furabor libens.[fidem secunda poscunt, aduersa exigunt]cape hoc decorum ludicri certaminis,   935insigne frontis; laeua uictricem tenensfrondem uirenti protegat ramo caput,et ista donum palma Pisaei Iouisuelamen eadem praestet atque omen tibi.Tuque, o paternis assidens frenis comes,   940condisce, Pylade, patris exemplo fidem. 
      Vos Graecia nunc teste ueloces equiinfida cursu fugite praecipiti loca.
[El.] Excessit, abiit, currus effreno impetueffugit aciem. tuta iam opperiar meos   945hostes et ultro uulneri opponam caput. 
      Adest cruenta coniugis uictrix sui,et signa caedis ueste maculata gerit.manus recenti sanguine etiamnunc madentuultusque prae se scelera truculenti ferunt.   950concedam ad aras. — Patere me uittis tuis,Cassandra, iungi paria metuentem tibi.
      [Clytemestra] Hostis parentis, impium atque audax caput,quo more coetus publicos uirgo petis?
[El.] Adulterorum uirgo deserui domum.   955
[Cl.] Quis esse credat uirginem — [El.] Gnatam tuam?
[Cl.] Modestius cum matre. [El.] Pietatem doces?
[Cl.] Animos uiriles corde tumefacto geris;sed agere domita feminam disces malo.
[El.] Nisi forte fallor, feminas ferrum decet.   960
[Cl.] Et esse demens te parem nobis putas?
[El.] Vobis? quis iste est alter Agamemnon tuus?ut uidua loquere: uir caret uita tuus.
[Cl.] Indomita posthac uirginis uerba impiaeregina frangam; citius interea mihi   965edissere ubi sit gnatus, ubi frater tuus.
[El.] Extra Mycenas. [Cl.] Redde nunc gnatum mihi.
[El.] Et tu parentem redde. [Cl.] Quo latitat loco?
[El.] Tuto quietus, regna non metuens noua:iustae parenti satis. [Cl.] At iratae parum.   970morieris hodie. [El.] Dummodo hac moriar manu.recedo ab aris. siue te iugulo iuuatmersisse ferrum, praebeo iugulum tibi;seu more pecudum colla resecari placet,intenta ceruix uulnus expectat tuum.   975scelus paratum est: caede respersam uiriatque obsoletam sanguine hoc dextram ablue.
[Cl.] Consors pericli pariter ac regni mei,Aegisthe, gradere. gnata genetricem impieprobris lacessit, occulit fratrem abditum.   980 
      [Aegisthvs] Furibunda uirgo, uocis infandae sonumet aure uerba indigna materna opprime.
[El.] Etiam monebit sceleris infandi artifex,per scelera natus, nomen ambiguum suis,idem sororis gnatus et patris nepos?   985
[Cl.] Aegisthe, cessas impium ferro caputdemetere? fratrem reddat aut animam statim.
[Ae.] Abstrusa caeco carcere et saxo exigataeuum; per omnes torta poenarum modosreferre quem nunc occulit forsan uolet.   990inops egens inclusa, paedore obruta,uidua ante thalamos, exul, inuisa omnibusaethere negato sero subcumbet malis.
[El.] Признать вскрытие. [Ae.] Si recusares, darem:rudis est tyrannus morte qui poenam exigit.   995
[El.] Mortem aliquid ultra est? [Ae.] Vita, si cupias mori. — Abripite, famuli, monstrum et auectam proculultra Mycenas ultimo in regni angulouincite saeptam nocte tenebrosi specus,ut inquietam uirginem carcer domet.   1000
[Cl.] At ista poenas capite persoluet suocaptiua coniunx, regii paelex tori.trahite, ut sequatur coniugem ereptum mihi.
[Ca.] Ne trahite, uestros ipsa praecedam gradus.perferre prima nuntium Phrygibus meis   1005propero: repletum ratibus euersis mare,captas Mycenas, mille ductorem ducum,ut paria fata Troicis lueret malis,perisse dono, feminae stupro, dolo.nihil moramur, rapite, quin grates ago:   1010iam, iam iuuat uixisse post Troiam, iuuat.
[Cl.] Furiosa, morere. [Ок.] Veniet et uobis furor.
ЭДИП
Oedipvs Iam nocte Titan dubius expulsa reditet nube maestum squalida exoritur iubar,lumenque flamma triste luctifica gerensprospiciet auida peste solatas domos,stragemque quam nox fecit ostendet dies.   5Quisquamne regno gaudet? o fallax bonum,quantum malorum fronte quam blanda tegis!ut alta uentos semper excipiunt iugarupemque saxis uasta dirimentem fretaquamuis quieti uerberat fluctus maris,   10imperia sic excelsa Fortunae obiacent.Quam bene parentis sceptra Polybi fugeram!curis solutus exul, intrepidus uagans(caelum deosque testor) in regnum incidi;infanda timeo: ne mea genitor manu   15perimatur; hoc me Delphicae laurus monent,aliudque nobis maius indicunt scelus.est maius aliquod patre mactato nefas?pro misera pietas (eloqui fatum pudet),thalamos parentis Phoebus et diros toros   20gnato minatur impia incestos face.hic me paternis expulit regnis timor,hoc ego penates profugus excessi meos:parum ipse fidens mihimet in tuto tua,natura, posui iura. cum magna horreas,   25quod posse fieri non putes metuas tamen:cuncta expauesco meque non credo mihi.
      Iam iam aliquid in nos fata moliri parant.nam quid rear quod ista Cadmeae luesinfesta genti strage tam late edita   30mihi parcit uni? cui reseruamur malo?inter ruinas urbis et semper nouisdeflenda lacrimis funera ac populi struemincolumis asto — scilicet Phoebi reus.sperare poteras sceleribus tantis dari   35regnum salubre? fecimus caelum nocens.
      Non aura gelido lenis afflatu fouetanhela flammis corda, non Zephyri leuesspirant, sed ignes auget aestiferi canisTitan, leonis terga Nemeaei premens.   40deseruit amnes umor atque herbas coloraretque Dirce, tenuis Ismenos fluitet tinguit inopi nuda uix unda uada.obscura caelo labitur Phoebi soror,tristisque mundus nubilo pallet nouo.   45nullum serenis noctibus sidus micat,sed grauis et ater incubat terris uapor:obtexit arces caelitum ac summas domosinferna facies. denegat fructum Ceresadulta, et altis flaua cum spicis tremat,   50arente culmo sterilis emoritur seges.Nec ulla pars immunis exitio uacat,sed omnis aetas pariter et sexus ruit,iuuenesque senibus iungit et gnatis patresfunesta pestis, una fax thalamos cremat,   55fletuque acerbo funera et questu carent.quin ipsa tanti peruicax clades malisiccauit oculos, quodque in extremis solet,periere lacrimae. portat hunc aeger parenssupremum ad ignem, mater hunc amens gerit   60properatque ut alium repetat in eundem rogum.quin luctu in ipso luctus exoritur nouus,suaeque circa funus exequiae cadunt.tum propria flammis corpora alienis cremant;diripitur ignis: nullus est miseris pudor.   65non ossa tumuli lecta discreti tegunt:arsisse satis est — pars quota in cineres abit?dest terra tumulis, iam rogos siluae negant.non uota, non ars ulla correptos leuat:cadunt medentes, morbus auxilium trahit.   70
      Adfusus aris supplices tendo manusmatura poscens fata, praecurram ut priorpatriam ruentem neue post omnis cadamfiamque regni funus extremum mei.o saeua nimium numina, o fatum graue!   75negatur uni nempe in hoc populo mihimors tam parata? sperne letali manucontacta regna, linque lacrimas, funera,tabifica caeli uitia quae tecum inuehisinfaustus hospes, profuge iamdudum ocius —80uel ad parentes. Iocasta Quid iuuat, coniunx, malagrauare questu? regium hoc ipsum reor:aduersa capere, quoque sit dubius magisstatus et cadentis imperi moles labet,hoc stare certo pressius fortem gradu:   85haud est uirile terga Fortunae dare.
Oe. Abest pauoris crimen ac probrum procul,uirtusque nostra nescit ignauos metus:si tela contra stricta, si uis horridaMauortis in me rueret — aduersus feros   90audax Gigantas obuias ferrem manus.nec Sphinga caecis uerba nectentem modisfugi: cruentos uatis infandae tulirictus et albens ossibus sparsis solum;cumque e superna rupe iam praedae imminens   95aptaret alas uerbera et caudae mouenssaeui leonis more conciperet minas,carmen poposci: sonuit horrendum insuper,crepuere malae, saxaque impatiens moraereuulsit unguis uiscera expectans mea;   100nodosa sortis uerba et implexos dolosac triste carmen alitis solui ferae.
      Quid sera mortis uota nunc demens facis?licuit perire. laudis hoc pretium tibisceptrum et peremptae Sphingis haec merces datur.   105ille, ille dirus callidi monstri cinisin nos rebellat, illa nunc Thebas luesperempta perdit. Vna iam superest salus,si quam salutis Phoebus ostendat uiam.
Chorvs Occidis, Cadmi generosa proles,   110urbe cum tota; uiduas colonisrespicis terras, miseranda Thebe.carpitur leto tuus ille, Bacche,miles, extremos comes usque ad Indos,ausus Eois equitare campis   115figere et mundo tua signa primo:cinnami siluis Arabas beatosuidit et uersas equitis sagittas,terga fallacis metuenda Parthi;litus intrauit pelagi rubentis:   120promit hinc ortus aperitque lucemPhoebus et flamma propiore nudos
      inficit Indos.Stirpis inuictae genus interimus,labimur saeuo rapiente fato;   125ducitur semper noua pompa Morti:longus ad manes properatur ordoagminis maesti, seriesque tristishaeret et turbae tumulos petentinon satis septem patuere portae.   130stat grauis strages premiturque iuncto
      funere funus.Prima uis tardas tetigit bidentes:laniger pingues male carpsit herbas;colla tacturus steterat sacerdos:   135dum manus certum parat alta uulnus,aureo taurus rutilante cornulabitur segnis; patuit sub ictuponderis uasti resoluta ceruix:nec cruor, ferrum maculauit atra   140turpis e plaga sanies profusa.segnior cursu sonipes in ipsoconcidit gyro dominumque prono
      prodidit armo.Incubant agris pecudes relictae;   145taurus armento pereunte marcet:deficit pastor grege deminutotabidos inter moriens iuuencos.non lupos cerui metuunt rapaces,cessat irati fremitus leonis,   150nulla uillosis feritas in ursis;perdidit pestem latebrosa serpens:aret et sicco moritur ueneno.
      Non silua sua decorata comafundit opacis montibus umbras,   155non rura uirent ubere glebae,non plena suo uitis Iaccho
      bracchia curuat:omnia nostrum sensere malum.Rupere Erebi claustra profundi   160turba sororum face TartareaPhlegethonque sua motam ripamiscuit undis Styga Sidoniis.Mors atra auidos oris hiatuspandit et omnis explicat alas;   165quique capaci turbida cumba
      flumina seruatdurus senio nauita crudo,uix assiduo bracchia conto
      lassata refert,fessus turbam uectare nouam.   170Quin Taenarii uincula ferrirupisse canem fama et nostriserrare locis, mugisse solum,uaga per lucos * * *simulacra uirum maiora uiris,   175bis Cadmeum niue discussa
      tremuisse nemus,bis turbatam sanguine Dircen,nocte silenti * * *Amphionios ululasse canes.
      O dira noui facies leti   180
      grauior leto:piger ignauos alligat artuslanguor, et aegro rubor in uultu,maculaeque cutem sparsere leues.tum uapor ipsam corporis arcem   185
      flammeus uritmultoque genas sanguine tendit,oculique rigent, resonant aures   187a,188bstillatque niger naris aduncae   189cruor et uenas rumpit hiantes;intima creber uiscera quassat
      gemitus stridens   192aet sacer ignis pascitur artus.   187b,188aIamque amplexu frigida presso   192b,193a
      saxa fatigant;   193bquos liberior domus elato   193ccustode sinit, petitis fontes   195aliturque sitis latice ingesto.Prostrata iacet turba per aras
      oratque mori:solum hoc faciles tribuere dei.delubra petunt, haut ut uoto
      numina placent,   200sed iuuat ipsos satiare deos.
      Quisnam ille propero regiam gressu petit?adestne clarus sanguine ac factis Creoan aeger animus falsa pro ueris uidet?adest petitus omnibus uotis Creo.   205
Oedipvs Horrore quatior, fata quo uergant timens,trepidumque gemino pectus affectu labat:ubi laeta duris mixta in ambiguo iacent,incertus animus scire cum cupiat timet.
      Germane nostrae coniugis, fessis opem   210si quam reportas, uoce properata edoce.
Creo Responsa dubia sorte perplexa iacent.
Oe. Dubiam salutem qui dat adflictis negat.
Cr. Ambage flexa Delphico mos est deoarcana tegere. Oe. Fare, sit dubium licet:   215ambigua soli noscere Oedipodae datur.
Cr. Caedem expiari regiam exilio deuset interemptum Laium ulcisci iubet:non ante caelo lucidus curret dieshaustusque tutos aetheris puri dabit.   220
Oe. Et quis peremptor incluti regis fuit?quem memoret ede Phoebus, ut poenas luat.
Cr. Sit, precor, dixisse tutum uisu et auditu horrida;torpor insedit per artus, frigidus sanguis coit.ut sacrata templa Phoebi supplici intraui pede   225et pias numen precatus rite summisi manus,gemina Parnasi niualis arx trucem fremitum dedit;imminens Phoebea laurus tremuit et mouit domumac repente sancta fontis lympha Castalii stetit.incipit Letoa uates spargere horrentes comas   230et pati commota Phoebum; contigit nondum specum,emicat uasto fragore maior humano sonus:‘mitia Cadmeis remeabunt sidera Thebis,si profugus Dircen Ismenida liquerit hospesregis caede nocens, Phoebo iam notus et infans.   235nec tibi longa manent sceleratae gaudia caedis:tecum bella geres, natis quoque bella relinques,turpis maternos iterum reuolutus in ortus.’
Oe. Quod facere monitu caelitum iussus paro,functi cineribus regis hoc decuit dari,   240ne sancta quisquam sceptra uiolaret dolo.regi tuenda maxime regum est salus:quaerit peremptum nemo quem incolumem timet.
Cr. Curam perempti maior excussit timor.
Oe. Pium prohibuit ullus officium metus?   245
Cr. Prohibent nefandi carminis tristes minae.
Oe. Nunc expietur numinum imperio scelus.
      Quisquis deorum regna placatus uides:tu, tu penes quem iura praecipitis poli,tuque, o sereni maximum mundi decus,   250bis sena cursu signa qui uario legis,qui tarda celeri saecula euoluis rota,sororque fratri semper occurrens tuo,noctiuaga Phoebe, quique uentorum potensaequor per altum caerulos currus agis,   255et qui carentis luce disponis domos,adeste: cuius Laius dextra occidit,hunc non quieta tecta, non fidi lares,non hospitalis exulem tellus ferat:thalamis pudendis doleat et prole impia;   260hic et parentem dextera perimat sua,faciatque (num quid grauius optari potest?)quidquid ego fugi. Non erit ueniae locus:per regna iuro quaeque nunc hospes geroet quae reliqui perque penetrales deos,   265per te, pater Neptune, qui fluctu leuiutrimque nostro geminus alludis solo;et ipse nostris uocibus testis ueni,fatidica uatis ora Cirrhaeae mouens:ita molle senium ducat et summum diem   270securus alto reddat in solio parenssolasque Merope nouerit Polybi faces,ut nulla sontem gratia eripiet mihi.
      Sed quo nefandum facinus admissum loco est,memorate: aperto Marte an insidiis iacet?   275
Cr. Frondifera sanctae nemora Castaliae petenscalcauit artis obsitum dumis iter,trigemina qua se spargit in campos uia.secat una gratum Phocidos Baccho solum,unde altus arua deserit, caelum petens,   280clementer acto colle Parnasos biceps;at una bimaris Sisyphi terras aditOlenia in arua; tertius trames cauaconualle serpens tangit errantes aquasgelidumque dirimit amnis Olmii uadum:   285hic pace fretum subita praedonum manusaggressa ferro facinus occultum tulit.
      In tempore ipso sorte Phoebea excitusTiresia tremulo tardus accelerat genucomesque Manto luce uiduatum trahens.   290
Oe. Sacrate diuis, proximum Phoebo caput,responsa solue; fare, quem poenae petant.
Tiresia Quod tarda fatu est lingua, quod quaerit morashaut te quidem, magnanime, mirari addecet:uisu carenti magna pars ueri patet.   295sed quo uocat me patria, quo Phoebus, sequar:fata eruantur; si foret uiridis mihicalidusque sanguis, pectore exciperem deum.
      Appellite aris candidum tergo bouemcuruoque numquam colla depressam iugo.   300Tu lucis inopem, gnata, genitorem regensmanifesta sacri signa fatidici refer.
Manto Opima sanctas uictima ante aras stetit.
Ти. In uota superos uoce sollemni uocaarasque dono turis Eoi extrue.   305
Мама. Iam tura sacris caelitum ingessi focis.
Ti. Quid flamma? largas iamne comprendit dapes?
Ma. Subito refulsit lumine et subito occidit.
Ти. Vtrumne clarus ignis et nitidus stetitrectusque purum uerticem caelo tulit   310et summam in auras fusus explicuit comam?an latera circa serpit incertus uiaeet fluctuante turbidus fumo labat?
Мама. Non una facies mobilis flammae fuit:imbrifera qualis implicat uarios sibi   315Iris colores, parte quae magna policuruata picto nuntiat nimbos sinu(quis desit illi quiue sit dubites color),caerulea fuluis mixta oberrauit notis,sanguinea rursus; ultima in tenebras abit.   320sed ecce pugnax ignis in partes duasdiscedit et se scindit unius sacridiscors fauilla — genitor, horresco intuens:libata Bacchi dona permutat cruorambitque densus regium fumus caput   325ipsosque circa spissior uultus sedetet nube densa sordidam lucem abdidit.quid sit, parens, effare.Ti. Quid fari queaminter tumultus mentis attonitae uagus?quidnam loquar? sunt dira, sed in alto mala;   330solet ira certis numinum ostendi notis:quid istud est quod esse prolatum uoluntiterumque nolunt et truces iras tegunt?pudet deos nescioquid. Huc propere admoueet sparge salsa colla taurorum mola.   335placidone uultu sacra et admotas manuspatiuntur?Ma. Altum taurus attollens caputprimos ad ortus positus expauit diemtrepidusque uultum obliquat et radios fugit.
Ti. Vnone terram uulnere afflicti petunt?   340
Мама. Iuuenca ferro semet opposito induitet uulnere uno cecidit, at taurus duosperpessus ictus huc et huc dubius ruitanimamque fessus uix reluctantem exprimit.
Ти. Vtrum citatus uulnere angusto micat   345an lentus altas irrigat plagas cruor?
Мама. Huius per ipsam qua patet pectus uiameffusus amnis, huius exiguo grauesmaculantur ictus imbre; sed uersus retroper ora multus sanguis atque oculos redit.   350
Ти. Infausta magnos sacra terrores cient.sed ede certas uiscerum nobis notas.
Ma. Genitor, quid hoc est? non leui motu, ut solent,agitata trepidant exta, sed totas manusquatiunt nouusque prosilit uenis cruor.   355cor marcet aegrum penitus ac mersum latetliuentque uenae; magna pars fibris abestet felle nigro tabidum spumat iecur,ac (semper omen unico imperio graue)en capita paribus bina consurgunt toris;   360sed utrumque caesum tenuis abscondit caputmembrana latebram rebus occultis negans.hostile ualido robore insurgit latusseptemque uenas tendit; has omnis retroprohibens reuerti limes oblicus secat.   365mutatus ordo est, sede nil propria iacet,sed acta retro cuncta: non animae capaxin parte dextra pulmo sanguineus iacet,non laeua cordi regio, non molli ambituomenta pingues uisceri obtendunt sinus:   370natura uersa est; nulla lex utero manet.Scrutemur, unde tantus hic extis rigor.quod hoc nefas? conceptus innuptae bouis,nec more solito positus alieno in loco,implet parentem; membra cum gemitu mouet,   375rigore tremulo debiles artus micant;infecit atras liuidus fibras cruortemptantque turpes mobilem trunci gradum,et inane surgit corpus ac sacros petitcornu ministros; uiscera effugiunt manum.   380neque ista, quae te pepulit, armenti grauisuox est nec usquam territi resonant greges:immugit aris ignis et trepidant foci.
Oe. Quid ista sacri signa terrifici ferant,exprome; uoces aure non timida hauriam:   385solent suprema facere securos mala.
Ти. His inuidebis quibus opem quaeris malis.
Oe. Memora quod unum scire caelicolae uolunt,contaminarit rege quis caeso manus.
Ти. Nec alta caeli quae leui pinna secant   390nec fibra uiuis rapta pectoribus potestciere nomen; alia temptanda est uia:ipse euocandus noctis aeternae plagis,emissus Erebo ut caedis auctorem indicet.reseranda tellus, Ditis implacabile   395numen precandum, populus infernae Stygishuc extrahendus: ede cui mandes sacrum;nam te, penes quem summa regnorum, nefasinuisere umbras.Oe. Te, Creo, hic poscit labor,ad quem secundum regna respiciunt mea.   400
Ти. Dum nos profundae claustra laxamus Stygis,populare Bacchi laudibus carmen sonet.
Chorvs Effusam redimite comam nutante corymbo,mollia Nysaeis armatus bracchia thyrsis,lucidum caeli decus. huc ades   405uotis, quae tibi nobilesThebae, Bacche, tuaepalmis supplicibus ferunt.huc aduerte fauens uirgineum caput,uultu sidereo discute nubilaet tristes Erebi minas   410auidumque fatum.Te decet cingi comam floribus uernis,te caput Tyria cohibere mitrahederaue mollembacifera religare frontem,   415spargere effusos sine lege crines,rursus adducto reuocare nodo,qualis iratam metuens nouercamcreueras falsos imitatus artus,crine flauenti simulata uirgo,   420lutea uestem retinente zona:inde tam molles placuere cultuset sinus laxi fluidumque syrma.Vidit aurato residere curruueste cum longa regere et leones   425omnis Eoae plaga uasta terrae,qui bibit Gangen niueumque quisquis
      frangit Araxen.Te senior turpi sequitur Silenus asello,turgida pampineis redimitus tempora sertis;   430condita lasciui deducunt orgia mystae.Te Bassaridum comitata cohorsnunc Edono pede pulsauit
      sola Pangaeo,nunc Threicio uertice Pindi;   435nunc Cadmeas inter matres
      impia maenascomes Ogygio uenit Iaccho,nebride sacra praecincta latus.Tibi commotae pectora matres
      fudere comam   440thyrsumque leuem uibrante manu
                        * * *   441aiam post laceros Pentheos artusthyades oestro membra remissaeuelut ignotum uidere nefas.Ponti regna tenet nitidi matertera Bacchi   445Nereidumque choris Cadmeia cingitur Ino;ius habet in fluctus magni puer aduena ponti,cognatus Bacchi, numen non uile Palaemon.Te Tyrrhena, puer, rapuit manus,et tumidum Nereus posuit mare,   450caerula cum pratis mutat freta:hinc uerno platanus folio uiretet Phoebo laurus carum nemus;garrula per ramos auis obstrepit;uiuaces hederas remus tenet,   455summa ligat uitis carchesia.Idaeus prora fremuit leo,tigris puppe sedet Gangetica.Tum pirata freto pauidus natat,et noua demersos facies habet:   460bracchia prima cadunt praedonibusinlisumque utero pectus coit,paruula dependet lateri manus,et dorso fluctum curuo subit,lunata scindit cauda mare:   465et sequitur curuus fugientia
      carbasa delphin.Diuite Pactolos uexit te Lydius unda,aurea torrenti deducens flumina ripa;laxauit uictos arcus Geticasque sagittaslactea Massagetes qui pocula sanguine miscet;   470regna securigeri Bacchum sensere Lycurgi,sensere terrae te Dacum feroceset quos uicinus Boreas feritarua mutantes quasque Maeotisalluit gentes frigido fluctu   475quasque despectat uertice e summosidus Arcadium geminumque plaustrum.Ille dispersos domuit Gelonos,arma detraxit trucibus puellis:ore deiecto petiere terram   480Thermodontiacae cateruae,positisque tandem leuibus sagittis
      Maenades factae.Sacer Cithaeron sanguine undauitOphioniaque caede;   485Proetides siluas petiere, et Argospraesente Bacchum coluit nouerca.
      Naxos Aegaeo redimita pontotradidit thalamis uirginem relictammeliore pensans damna marito:   490pumice ex siccofluxit Nyctelius latex;garruli gramen secuere riui,conbibit dulces humus alta sucosniueique lactis candidos fontes   495et mixta odoro Lesbia cum thymo.Ducitur magno noua nupta caelo:sollemne Phoebuscarmen infusis humero capilliscantat et geminus Cupido   500
      concutit taedas;telum deposuit Iuppiter igneumconditque Baccho ueniente fulmen.Lucida dum current annosi sidera mundi,Oceanus clausum dum fluctibus ambiet orbemLunaque dimissos dum plena recolliget ignes,   505dum matutinos praedicet Lucifer ortusaltaque caeruleum dum Nerea nesciet Arctos,candida formosi uenerabimur ora Lyaei.
Oedipvs Etsi ipse uultus flebiles praefert notas,exprome cuius capite placemus deos.   510
Creo Fari iubes tacere quae suadet metus.
Oe. Si te ruentes non satis Thebae mouent,at sceptra moueant lapsa cognatae domus.
Cr. Nescisse cupies nosse quae nimium expetis.
Oe. Iners malorum remedium ignorantia est.   515itane et salutis publicae indicium obrues?
Cr. Vbi turpis est medicina, sanari piget.
Oe. Audita fare, uel malo domitus grauiquid arma possint regis irati scies.
Cr. Odere reges dicta quae dici iubent.   520
Oe. Mitteris Erebo uile pro cunctis caput,arcana sacri uoce ni retegis tua.
Cr. Tacere liceat. ulla libertas minora rege petitur? Oe. Saepe uel lingua magisregi atque regno muta libertas obest.   525
Cr. Vbi non licet tacere, quid cuiquam licet?
Oe. Imperia soluit qui tacet iussus loqui.
Cr. Coacta uerba placidus accipias precor.
Oe. Vlline poena uocis expressae fuit?
Cr. Est procul ab urbe lucus ilicibus niger   530Dircaea circa uallis inriguae loca.cupressus altis exerens siluis caputuirente semper alligat trunco nemus,curuosque tendit quercus et putres situannosa ramos: huius abrupit latus   535edax uetustas; illa, iam fessa cadensradice, fulta pendet aliena trabe.
                        * * *   537aamara bacas laurus et tiliae leues   537bet Paphia myrtus et per immensum mare   537cmotura remos alnus et Phoebo obuia   540enode Zephyris pinus opponens latus.medio stat ingens arbor atque umbra grauisiluas minores urguet et magno ambitudiffusa ramos una defendit nemus.tristis sub illa, lucis et Phoebi inscius,   545restagnat umor frigore aeterno rigens;limosa pigrum circumit fontem palus.
      Huc ut sacerdos intulit senior gradum,haut est moratus: * * * ** * * praestitit noctem locus.tum effossa tellus, et super rapti rogis   550iaciuntur ignes. ipse funesto integituates amictu corpus et frondem quatit;squalente cultu maestus ingreditur senex,   554lugubris imos palla perfundit pedes,   553mortifera canam taxus adstringit comam.   555nigro bidentes uellere atque atrae bouesantro trahuntur. flamma praedatur dapesuiuumque trepidat igne ferali pecus.
      Vocat inde manes teque qui manes regiset obsidentem claustra Lethaei lacus,   560carmenque magicum uoluit et rabido minaxdecantat ore quidquid aut placat leuesaut cogit umbras; sanguinem libat focissolidasque pecudes urit et multo specumsaturat cruore; libat et niueum insuper   565lactis liquorem, fundit et Bacchum manulaeua canitque rursus ac terram intuensgrauiore manes uoce et attonita citat.latrauit Hecates turba; ter ualles cauaesonuere maestum, tota succusso solo   570pulsata tellus. ‘audior’ uates ait,‘rata uerba fudi: rumpitur caecum chaositerque populis Ditis ad superos datur.’Subsedit omnis silua et erexit comas,duxere rimas robora et totum nemus   575concussit horror, terra se retro deditgemuitque penitus: siue temptari abditumAcheron profundum mente non aequa tulit,siue ipsa tellus, ut daret functis uiam,compage rupta sonuit, aut ira furens   580triceps catenas Cerberus mouit graues.
      Subito dehiscit terra et immenso sinulaxata patuit — ipse pallentes deosuidi inter umbras, ipse torpentes lacusnoctemque ueram; gelidus in uenis stetit   585haesitque sanguis. saeua prosiluit cohorset stetit in armis omne uipereum genus,fratrum cateruae dente Dircaeo satae.tum torua Erinys sonuit et caecus Furor   590Horrorque et una quidquid aeternae creantcelantque tenebrae: Luctus auellens comamaegreque lassum sustinens Morbus caput,grauis Senectus sibimet et pendens Metusauidumque populi Pestis Ogygii malum —589nos liquit animus; ipsa quae ritus senis   595artesque norat stupuit. Intrepidus parensaudaxque damno conuocat Ditis feriexsangue uulgus: ilico, ut nebulae leues,uolitant et auras libero caelo trahunt.non tot caducas educat frondes Eryx   600nec uere flores Hybla tot medio creat,cum examen arto nectitur densum globo,fluctusque non tot frangit Ionium mare,nec tanta gelidi Strymonis fugiens minaspermutat hiemes ales et caelum secans   605tepente Nilo pensat Arctoas niues,quot ille populos uatis eduxit sonus.
      Pauide latebras nemoris umbrosi petuntanimae trementes: primus emergit solo,dextra ferocem cornibus taurum premens,   610Zethus, manuque sustinet laeua chelynqui saxa dulci traxit Amphion sono,interque natos Tantalis tandem suostuto superba fert caput fastu graueet numerat umbras. peior hac genetrix adest   615furibunda Agaue, tota quam sequitur manuspartita regem: sequitur et Bacchas lacerPentheus tenetque saeuus etiamnunc minas.
      Tandem uocatus saepe pudibundum extulitcaput atque ab omni dissidet turba procul   620celatque semet (instat et Stygias precesgeminat sacerdos, donec in apertum efferatuultus opertos) Laius — fari horreo:stetit per artus sanguine effuso horridus,paedore foedo squalidam obtentus comam,   625et ore rabido fatur: ‘O Cadmi effera,cruore semper laeta cognato domus,uibrate thyrsos, enthea gnatos manulacerate potius — maximum Thebis scelusmaternus amor est. patria, non ira deum,   630sed scelere raperis: non graui flatu tibiluctificus Auster nec parum pluuio aetheresatiata tellus halitu sicco nocet,sed rex cruentus, pretia qui saeuae necissceptra et nefandos occupat thalamos patris   635[inuisa proles: sed tamen peior parensquam gnatus, utero rursus infausto grauis]egitque in ortus semet et matri impiosfetus regessit, quique uix mos est feris,fratres sibi ipse genuit — implicitum malum   640magisque monstrum Sphinge perplexum sua.Te, te cruenta sceptra qui dextra geris,te pater inultus urbe cum tota petamet mecum Erinyn pronubam thalami traham,traham sonantis uerbera, incestam domum   645uertam et penates impio Marte obteram.Proinde pulsum finibus regem ociusagite exulem quocumque; funesto gradusolum relinquat: uere florifero uirensreparabit herbas; spiritus puros dabit   650uitalis aura, ueniet et siluis decor;Letum Luesque, Mors Labor Tabes Dolor,comitatus illo dignus, excedent simul;et ipse rapidis gressibus sedes uoleteffugere nostras, sed graues pedibus moras   655addam et tenebo: reptet incertus uiae,baculo senili triste praetemptans iter:eripite terras, auferam caelum pater.’
Oe. Et ossa et artus gelidus inuasit tremor:quidquid timebam facere fecisse arguor — 660tori iugalis abnuit Merope nefassociata Polybo; sospes absoluit manusPolybus meas: uterque defendit parenscaedem stuprumque. quis locus culpae est super?multo ante Thebae Laium amissum gemunt,   665Boeota gressu quam meo tetigi loca.falsusne senior an deus Thebis grauis?
      Iam iam tenemus callidi socios doli:mentitur ista praeferens fraudi deosuates, tibique sceptra despondet mea.   670
Cr. Egone ut sororem regia expelli uelim?si me fides sacrata cognati larisnon contineret in meo certum statu,tamen ipsa me fortuna terreret nimissollicita semper. liceat hoc tuto tibi   675exuere pondus nec recedentem opprimat:iam te minore tutior pones loco.
Oe. Hortaris etiam, sponte deponam ut meatam grauia regna? Cr. Suadeam hoc illis ego,in utrumque quis est liber etiamnunc status:   680tibi iam necesse est ferre fortunam tuam.
Oe. Certissima est regnare cupienti uialaudare modica et otium ac somnum loqui;ab inquieto saepe simulatur quies.
Cr. Parumne me tam longa defendit fides?   685
Oe. Aditum nocendi perfido praestat fides.
Cr. Solutus onere regio regni bonisfruor domusque ciuium coetu uiget,nec ulla uicibus surgit alternis diesqua non propinqui munera ad nostros lares   690sceptri redundent; cultus, opulentae dapes,donata multis gratia nostra salus:quid tam beatae desse fortunae rear?
Oe. Quod dest: secunda non habent umquam modum.
Cr. Incognita igitur ut nocens causa cadam?   695
Oe. Num ratio uobis reddita est uitae meae?num audita causa est nostra Tiresiae? tamensontes uidemur. facitis exemplum: sequor.
Cr. Quid si innocens sum? Oe. Dubia pro certis solenttimere reges. Cr. Qui pauet uanos metus,   700ueros meretur. Oe. Quisquis in culpa fuit,dimissus odit: omne quod dubium est cadat.
Cr. Sic odia fiunt. Oe. Odia qui nimium timetregnare nescit: regna custodit metus.
Cr. Qui sceptra duro saeuus imperio gerit,   705timet timentis: metus in auctorem redit.
Oe. Seruate sontem saxeo inclusum specu.ipse ad penates regios referam gradum.
Chorvs Non tu tantis causa periclis,non haec Labdacidas petunt   710fata, sed ueteres deumirae secuntur: Castalium nemusumbram Sidonio praebuit hospitilauitque Dirce Tyrios colonos,ut primum magni natus Agenoris,   715fessus per orbem furta sequi Iouis,sub nostra pauidus constitit arborepraedonem uenerans suum,monituque Phoebiiussus erranti comes ire uaccae,quam non flexerat   720uomer aut tardi iuga curua plaustri,deseruit fugas nomenque gentiinauspicata de boue tradidit.
      Tempore ex illo noua monstra semperprotulit tellus:   725aut anguis imis uallibus editusannosa circa robora sibilatsuperatque pinus,supra Chaonias celsior arboreserexit caeruleum caput,cum maiore sui parte recumberet;   730aut feta tellus impio partueffudit arma:sonuit reflexo classicum cornulituusque adunco stridulos cantuselisit aere
      *   734anon ante linguas agiles et orauocis ignotae clamore primumhostico experti.
      Agmina campos cognata tenent,dignaque iacto semine prolesuno aetatem permensa die   740post Luciferi nata meatusante Hesperios occidit ortus.horret tantis aduena monstrispopulique timet bella recentis,donec cecidit saeua iuuentus   745genetrixque suo reddi gremiomodo productos uidit alumnos — hac transierit ciuile nefas!illa Herculeae norint Thebae
      proelia fratrum.   750
      Quid? Cadmei fata nepotis,cum uiuacis cornua ceruifrontem ramis texere nouisdominumque canes egere suum?praeceps siluas montesque fugit   755citus Actaeon agilique magispede per saltus ac saxa uagusmetuit motas zephyris plumaset quae posuit retia uitat — donec placidi fontis in unda   760cornua uidit uultusque feros,ubi uirgineos fouerat artusnimium saeui diua pudoris.
Oedipvs Curas reuoluit animus et repetit metus.obisse nostro Laium scelere autumant   765superi inferique, sed animus contra innocenssibique melius quam deis notus negat.redit memoria tenue per uestigium,cecidisse nostri stipitis pulsu obuiumdatumque Diti, cum prior iuuenem senex   770curru superbus pelleret, Thebis proculPhocaea trifidas regio qua scindit uias.
      Vnanima coniunx, explica errores, precor:quae spatia moriens Laius uitae tulit?primone in aeuo uiridis an fracto occidit?   775
Iocasta Inter senem iuuenemque, sed propior seni.
Oe. Frequensne turba regium cinxit latus?
Мок. Plures fefellit error ancipitis uiae,paucos fidelis curribus iunxit labor.
Oe. Aliquisne cecidit regio fato comes?   780
Ioc. Vnum fides uirtusque consortem addidit.
Oe. Teneo nocentem: conuenit numerus, locus — sed tempus adde. Мок. Decima iam metitur seges.
Senex Corinthivs Corinthius te populus in regnum uocatpatrium: quietem Polybus aeternam obtinet.   785
Oe. Vt undique in me saeua Fortuna irruit!edissere agedum, quo cadat fato parens.
Sen. Animam senilem mollis exsoluit sopor.
Oe. Genitor sine ulla caede defunctus iacet:testor, licet iam tollere ad caelum pie   790puras nec ulla scelera metuentes manus.Sed pars magis metuenda fatorum manet.
Sen. Omnem paterna regna discutient metum.
Oe. Repetam paterna regna; sed matrem horreo.
Sen. Metuis parentem, quae tuum reditum expetens   795sollicita pendet? Oe. Ipsa me pietas fugat.
Sen. Viduam relinques? Oe. Tangis en ipsos metus.
Sen. Effare mersus quis premat mentem timor;praestare tacitam regibus soleo fidem.
Oe. Conubia matris Delphico monitu tremo.   800
Сенатор Timere uana desine et turpes metusdepone. Merope uera non fuerat parens.
Oe. Quod subditiui praemium gnati petit?
Сенатор Regum superbam liberi astringunt fidem.
Oe. Secreta thalami fare quo excipias modo.   805
Сенатор Hae te parenti paruulum tradunt manus.
Oe. Tu me parenti tradis; at quis me tibi?
Sen. Pastor niuoso sub Cithaeronis iugo.
Oe. In illa temet nemora quis casus tulit?
Сенатор Illo sequebar monte cornigeros greges.   810
Oe. Nunc adice certas corporis nostri notas.
Sen. Forata ferro gesseras uestigia,tumore nactus nomen ac uitio pedum.
Oe. Quis fuerit ille qui meum dono deditcorpus requiro. Сенатор Regios pauit greges;   815minor sub illo turba pastorum fuit.
Oe. Eloquere nomen. Сенатор. Прима языка памяти лонго ласса на месте.
Oe. Potesne facie noscere ac uultu uirum?
Sen. Fortasse noscam: saepe iam spatio obrutam   820leuis exoletam memoriam reuocat nota.
Oe. Ad sacra et aras omne compulsum pecusduces sequuntur: ite, propere accersite,famuli, penes quem summa consistit gregum.
Мок. Siue ista ratio siue fortuna occulit,   825latere semper patere quod latuit diu:saepe eruentis ueritas patuit malo.
Oe. Malum timeri maius his aliquod potest?
Мок. Magnum esse magna mole quod petitur scias:concurrit illinc publica, hinc regis salus,   830utrimque paria; contine medias manus:ut nil lacessas, ipsa se fata explicant.
Oe. Non expedit concutere felicem statum:tuto mouetur quidquid extremo in loco est.
Мок. Nobilius aliquid genere regali appetis?   835ne te parentis pigeat inuenti uide.
Oe. Vel paenitendi sanguinis quaeram fidem:sic nosse certum est. — Ecce grandaeuus senex,arbitria sub quo regii fuerant gregis,Phorbas. refersne nomen aut uultum senis?   840
Sen. Adridet animo forma; nec notus satis,nec rursus iste uultus ignotus mihi.
Oe. Regnum optinente Laio famulus gregesagitasti opimos sub Cithaeronis plaga?
Phorbas Laetus Cithaeron pabulo semper nouo   845aestiua nostro prata summittit gregi.
Sen. Noscisne memet? Доктор философии . Dubitat anceps memoria.
Oe. Huic aliquis a te traditur quondam puer?effare. dubitas? cur genas mutat color?quid uerba quaeris? ueritas odit moras.   850
Доктор философии . Obducta longo temporum tractu moues.
Oe. Fatere, ne te cogat ad uerum dolor.
Доктор философии . Inutile isti munus infantem dedi:non potuit ille luce, non caelo frui.
Sen. Procul sit omen; uiuit et uiuat precor.   855
Oe. Superesse quare traditum infantem negas?
Ph. Ferrum per ambos tenue transactum pedesligabat artus, uulneri innatus tumorpuerile foeda corpus urebat lue.
Oe. Quid quaeris ultra? fata iam accedunt prope. — 860quis fuerit infans edoce. Доктор философии. Запрещающий верить.
Oe. Huc aliquis ignem! flamma iam excutiet fidem.
Доктор философии . Per tam cruentas uera quaerentur uias?ignosce quaeso. Oe. Si ferus uideor tibiet impotens, parata uindicta in manu est:   865dic uera: quisnam? quoue generatus patre?qua matre genitus?Доктор философии . Coniuge est genitus tua.
Oe. Dehisce, tellus, tuque tenebrarum potens,in Tartara ima, rector umbrarum, raperetro reuersas generis ac stirpis uices.   870congerite, ciues, saxa in infandum caput,mactate telis: me petat ferro parens,me gnatus, in me coniuges arment manusfratresque, et aeger populus ereptos rogisiaculetur ignes. saeculi crimen uagor,   875odium deorum, iuris exitium sacri,qua luce primum spiritus hausi rudesiam morte dignus. redde nunc animos pares,nunc aliquid aude sceleribus dignum tuis. — i, perge, propero regiam gressu pete:   880gratare matri liberis auctam domum.
Chorvs Fata si liceat mihifingere arbitrio meo,temperem Zephyro leuiuela, ne pressae graui   885spiritu antennae tremant:lenis et modice fluensaura nec uergens latusducat intrepidam ratem;tuta me media uehat   890uita decurrens uia.
      Gnosium regem timensastra dum demens petitartibus fisus nouiscertat et ueras aues   895uincere ac falsis nimisimperat pinnis puer,nomen eripuit freto.Callidus medium senexDaedalus librans iter   900nube sub media stetitalitem expectans suum(qualis accipitris minasfugit et sparsos metuconligit fetus auis),   905donec in ponto manusmouit implicitas puer.[comes audacis uiae]quidquid excessit modumpendet instabili loco.   910
      Sed quid hoc? postes sonant,maestus et famulus manuregius quassat caput. — Ede quid portes noui.
Nvntivs Praedicta postquam fata et infandum genus   915deprendit ac se scelere conuictum Oedipusdamnauit ipse, regiam infestus petensinuisa propero tecta penetrauit gradu,qualis per arua Libycus insanit leo,fuluam minaci fronte concutiens iubam;   920uultus furore toruus atque oculi truces,gemitus et altum murmur, et gelidus uolatsudor per artus, spumat et uoluit minasac mersus alte magnus exundat dolor.secum ipse saeuus grande nescioquid parat   925suisque fatis simile. ‘quid poenas moror?’ait ‘hoc scelestum pectus aut ferro petataut feruido aliquis igne uel saxo domet.quae tigris aut quae saeua uisceribus meisincurret ales? ipse tu scelerum capax,   930sacer Cithaeron, uel feras in me tuisemitte siluis, mitte uel rabidos canes — nunc redde Agauen. аниме, в сто раз больше смерти?mors innocentem sola Fortunae eripit.’
      Haec fatus aptat impiam capulo manum   935ensemque ducit. ‘itane? tam magnis breuespoenas sceleribus soluis atque uno omniapensabis ictu? moreris: hoc patri sat est;quid deinde matri, quid male in lucem editisgnatis, quid ipsi, quae tuum magna luit   940scelus ruina, flebili patriae dabis?soluendo non es: illa quae leges ratasNatura in uno uertit Oedipoda, nouoscommenta partus, supplicis eadem meisnouetur. iterum uiuere atque iterum mori   945liceat, renasci semper ut totiens nouasupplicia pendas — utere ingenio, miser:quod saepe fieri non potest fiat diu;mors eligatur longa. quaeratur uiaqua nec sepultis mixtus et uiuis tamen   950exemptus erres: morere, sed citra patrem.cunctaris, anime? subitus en uultus grauatprofusus imber ac rigat fletu genas — et flere satis est? hactenus fundent leuemoculi liquorem? sedibus pulsi suis   955lacrimas sequantur: hi maritales statimfodiantur oculi.’ Dixit atque ira furit:ardent minaces igne truculento genaeoculique uix se sedibus retinent suis;uiolentus audax uultus, iratus ferox   960iamiam eruentis; gemuit et dirum fremensmanus in ora torsit. at contra trucesoculi steterunt et suam intenti manumultro insecuntur, uulneri occurrunt suo.scrutatur auidus manibus uncis lumina,   965radice ab ima funditus uulsos simuleuoluit orbes; haeret in uacuo manuset fixa penitus unguibus lacerat cauosalte recessus luminum et inanes sinussaeuitque frustra plusque quam satis est furit.   970tantum est periclum lucis? attollit caputcauisque lustrans orbibus caeli plagasnoctem experitur. quidquid effossis maledependet oculis rumpit, et uictor deosconclamat omnis: ‘parcite en patriae, precor:   975iam iusta feci, debitas poenas tuli;inuenta thalamis digna nox tandem meis.’rigat ora foedus imber et lacerum caputlargum reuulsis sanguinem uenis uomit.
Chorvs Fatis agimur: cedite fatis;   980non sollicitae possunt curaemutare rati stamina fusi.quidquid patimur mortale genus,quidquid facimus uenit ex alto,seruatque suae decreta colus   985Lachesis dura reuoluta manu.omnia certo tramite uaduntprimusque dies dedit extremum:non illa deo uertisse licet,quae nexa suis currunt causis.   990it cuique ratus prece non ulla
      mobilis ordo:multis ipsum metuisse nocet,multi ad fatum uenere suum
      dum fata timent.
      Sonuere fores atque ipse suum   995duce non ullo molitur iter
      luminis orbus.
Oedipvs Bene habet, peractum est: iusta persolui patri.iuuant tenebrae. quis deus tandem mihiplacatus atra nube perfundit caput?   1000quis scelera donat? conscium euasi diem.nil, parricida, dexterae debes tuae:lux te refugit. uultus Oedipodam hic decet.
Чо. En ecce, rapido saeua prosiluit graduIocasta uaecors, qualis attonita et furens   1005Cadmea mater abstulit gnato caputsensitue raptum. dubitat afflictum alloqui,cupit pauetque. iam malis cessit pudor,sed haeret ore prima uox.Iocasta Quid te uocem?gnatumne? dubitas? gnatus es: gnatum pudet;   1010inuite loquere gnate — quo auertis caputuacuosque uultus?Oe. Quis frui tenebris uetat?это окуляры reddit? matris, en matris sonus!perdidimus operam. congredi fas ampliushaut est nefandos. diuidat uastum mare   1015dirimatque tellus abdita et quisquis sub hocin alia uersus sidera ac solem auiumdependet orbis alterum ex nobis ferat.
Мок. Fati ista culpa est: nemo fit fato nocens.
Oe. Iam parce uerbis, mater, et parce auribus:   1020per has reliquias corporis trunci precor,per inauspicatum sanguinis pignus mei,per omne nostri nominis fas ac nefas.
Ioc. Quid, anime, torpes? socia cur scelerum darepoenas recusas? omne confusum perit,   1025incesta, per te iuris humani decus:morere et nefastum spiritum ferro exige.non si ipse mundum concitans diuum satorcorusca saeua tela iaculetur manu,umquam rependam sceleribus poenas pares   1030mater nefanda. mors placet: mortis uiaquaeratur. — Agedum, commoda matri manum,si parricida es. restat hoc operi ultimum:rapiatur ensis; hoc iacet ferro meusconiunx — quid illum nomine haud uero uocas?   1035socer est. utrumne pectori infigam meotelum an patenti conditum iugulo inprimam?eligere nescis uulnus: hunc, dextra, hunc peteuterum capacem, qui uirum et gnatos tulit.
Чо. Iacet perempta. uulneri immoritur manus   1040ferrumque secum nimius eiecit cruor.
Oe. Fatidice te, te praesidem ueri deumcompello: solum debui fatis patrem;bis parricida plusque quam timui nocensmatrem peremi: scelere confecta est meo.   1045o Phoebe mendax, fata superaui impia.
      Pauitante gressu sequere fallentes uias;suspensa plantis efferens uestigiacaecam tremente dextera noctem rege.ingredere praeceps, lubricos ponens gradus,   1050i profuge uade — siste, ne in matrem incidas.Quicumque fessi corpore et morbo grauessemanima trahitis pectora, en fugio, exeo:releuate colla. mitior caeli statusposterga sequitur: quisquis exilem iacens   1055animam retentat, uiuidos haustus leuisconcipiat. ite, ferte depositis opem:mortifera mecum uitia terrarum extraho.Violenta Fata et horridus Morbi tremor,Maciesque et atra Pestis et rabidus Dolor,   1060mecum ite, mecum. дукибус его имп любит.
МЕДЕЯ
Medea Di coniugales tuque genialis tori,Lucina, custos quaeque domituram fretaTiphyn nouam frenare docuisti ratem,et tu, profundi saeue dominator maris,clarumque Titan diuidens orbi diem,   5tacitisque praebens conscium sacris iubarHecate triformis, quosque iurauit mihideos Iason, quosque Medeae magisfas est precari: noctis aeternae chaos,auersa superis regna manesque impios   10dominumque regni tristis et dominam fidemeliore raptam, uoce non fausta precor.nunc, nunc adeste sceleris ultrices deae,crinem solutis squalidae serpentibus,atram cruentis manibus amplexae facem,   15adeste, thalamis horridae quondam meisquales stetistis: coniugi letum nouaeletumque socero et regiae stirpi date.
     Num peius aliquid? quod precer sponso malum?uiuat; per urbes erret ignotas egens   20exul pauens inuisus incerti laris,iam notus hospes limen alienum expetat;   23a,22bme coniugem opto, quoque non aliud queam   22a,23bpeius precari, liberos similes patri   24similesque matri++parta iam, parta ultio est:peperi. Querelas uerbaque in cassum sero?non ibo in hostes? manibus excutiam facescaeloque lucem++spectat hoc nostri satorSol generis, et spectatur, et curru insidensper solita puri spatia decurrit poli?   30non redit in ortus et remetitur diem?da, da per auras curribus patriis uehi,committe habenas, genitor, et flagrantibusignifera loris tribue moderari iuga:gemino Corinthos litori opponens moras   35cremata flammis maria committat duo.hoc restat unum, pronubam thalamo feramut ipsa pinum postque sacrificas precescaedam dicatis uictimas altaribus.
     Per uiscera ipsa quaere supplicio uiam,   40si uiuis, anime, si quid antiqui tibiremanet uigoris; pelle femineos metuset inhospitalem Caucasum mente indue.quodcumque uidit Phasis aut Pontus nefas,uidebit Isthmos. effera ignota horrida,   45tremenda caelo pariter ac terris malamens intus agitat: uulnera et caedem et uagumfunus per artus++leuia memoraui nimis:haec uirgo feci; grauior exurgat dolor:maiora iam me scelera post partus decent.   50окончание ира теке в завершающем парафуроре. paria narrentur tuarepudia thalamis: quo uirum linques modo?hoc quo secuta es. rumpe iam segnes moras:quae scelere parta est, scelere linquenda est domus.   55
Chorvs Ad regum thalamos numine prosperoqui caelum superi quique regunt fretumadsint cum populis rite fauentibus.Primum sceptriferis colla Tonantibustaurus celsa ferat tergore candido;   60Lucinam niuei femina corporisintemptata iugo placet, et asperiMartis sanguineas quae cohibet manus,quae dat belligeris foedera gentibuset cornu retinet diuite copiam,   65donetur tenera mitior hostia.Et tu, qui facibus legitimis ades,noctem discutiens auspice dexterahuc incede gradu marcidus ebrio,praecingens roseo tempora uinculo.   70Et tu, quae, gemini praeuia temporis,tarde, stella, redis semper amantibus:te matres, auide te cupiunt nurusquamprimum radios spargere lucidos.
     Vincit uirgineus decor   75longe Cecropias nurus,et quas Taygeti iugisexercet iuuenum modomuris quod caret oppidum,et quas Aonius latex   80Alpheosque sacer lauat.Si forma uelit aspici,cedent Aesonio duciproles fulminis improbiaptat qui iuga tigribus,   85nec non, qui tripodas mouet,frater uirginis asperae,cedet Castore cum suoPollux caestibus aptior.Sic, sic, caelicolae, precor,   90uincat femina coniuges,uir longe superet uiros.
     Haec cum femineo constitit in choro,unius facies praenitet omnibus.sic cum sole perit sidereus decor,   95et densi latitant Pleiadum greges,cum Phoebe solidum lumine non suoorbem circuitis cornibus alligat.ostro sic niueus puniceo colorperfusus rubuit, sic nitidum iubar   100pastor luce noua roscidus aspicit.Ereptus thalamis Phasidis horridi,effrenae solitus pectora coniugisinuita trepidus prendere dextera,felix Aeoliam corripe uirginem   105nunc primum soceris sponse uolentibus.
     Concesso, iuuenes, ludite iurgio,hinc illinc, iuuenes, mittite carmina:rara est in dominos iusta licentia.
     Candida thyrsigeri proles generosa Lyaei,   110multifidam iam tempus erat succendere pinum:excute sollemnem digitis marcentibus ignem.festa dicax fundat conuicia fescenninus,soluat turba iocos++tacitis eat illa tenebris,si qua peregrino nubit furtiua marito.   115
Medea Occidimus: aures pepulit hymenaeus meas.uix ipsa tantum, uix adhuc credo malum.hoc facere Iason potuit, erepto patrepatria atque regno sedibus solam exterisdeserere durus? merita contempsit mea   120qui scelere flammas uiderat uinci et mare?adeone credit omne consumptum nefas?incerta uecors mente non sana ferorpartes in omnes; unde me ulcisci queam?utinam esset illi frater! est coniunx: in hanc   125ferrum exigatur. hoc meis satis est malis?si quod Pelasgae, si quod urbes barbaraenouere facinus quod tuae ignorent manus,nunc est parandum. scelera te hortentur tuaet cuncta redeant: inclitum regni decus   130raptum et nefandae uirginis paruus comesdiuisus ense, funus ingestum patrisparsumque ponto corpus et Peliae senisdecocta aeno membra: funestum impiequam saepe fudi sanguinem++et nullum scelus   135irata feci: saeuit infelix amor.
     Quid tamen Iason potuit, alieni arbitriiurisque factus? debuit ferro obuiumofferre pectus++melius, a melius, dolorfuriose, loquere. si potest, uiuat meus,   140ut fuit, Iason; si minus, uiuat tamenmemorque nostri muneri parcat meo.Culpa est Creontis tota, qui sceptro impotensconiugia soluit quique genetricem abstrahitgnatis et arto pignore astrictam fidem   145dirimit: petatur, solus hic poenas luat,quas debet. alto cinere cumulabo domum;uidebit atrum uerticem flammis agiMalea longas nauibus flectens moras.
Nutrix Sile, obsecro, questusque secreto abditos   150manda dolori. grauia quisquis uulnerapatiente et aequo mutus animo pertulit,referre potuit: ira quae tegitur nocet;professa perdunt odia uindictae locum.
Medea Leuis est dolor, qui capere consilium potest   155et clepere sese: magna non latitant mala.libet ire contra.Nutrix Siste furialem impetum,alumna: uix te tacita defendit quies.
Medea Fortuna fortes metuit, ignauos premit.
Nutrix Tunc est probanda, si locum uirtus habet.   160
Medea Numquam potest non esse uirtuti locus.
Nutrix Spes nulla rebus monstrat adflictis uiam.
Medea Qui nil potest sperare, desperet nihil.
Nutrix Abiere Colchi, coniugis nulla est fidesnihilque superest opibus e tantis tibi.   165
Medea Medea superest: hic mare et terras uidesferrumque et ignes et deos et fulmina.
Nutrix Rex est timendus. Medea Rex meus fuerat pater.
Nutrix Non metuis arma? Medea Sint licet terra edita.
Nutrix Moriere. Medea Cupio. Nutrix Profuge. Medea Paenituit fugae.   170
Nutrix Medea++Medea Fiam. Nutrix Mater es. Медея живет вместе.
Nutrix Profugere dubitas? Medea Fugiam, at ulciscar prius.
Nutrix Vindex sequetur. Medea Forsan inueniam moras.
Nutrix Compesce uerba, parce iam, demens, minisanimosque minue: tempori aptari decet.   175
Medea Fortuna opes auferre, non animum potest.
     Sed cuius ictu regius cardo strepit?ipse est Pelasgo tumidus imperio Creo.
Creo Medea, Colchi noxium Aeetae genus,nondum meis exportat e regnis pedem?   180molitur aliquid: nota fraus, nota est manus.cui parcet illa quemue securum sinet?abolere propere pessimam ferro luemequidem parabam: precibus euicit gener.concessa uita est, liberet fines metu   185abeatque tuta.++fert gradum contra feroxminaxque nostros propius affatus petit.++Arcete, famuli, tactu et accessu procul,iubete sileat. regium imperium patialiquando discat. Vade ueloci uia   190monstrumque saeuum horribile iamdudum auehe.
Medea Quod crimen aut quae culpa multatur fuga?
Creo Quae causa pellat, innocens mulier rogat.
Medea Si iudicas, cognosce, si regnas, iube.
Creo Aequum atque iniquum regis imperium feras.   195
Medea Iniqua numquam regna perpetuo manent.
Крео I, Колхида. Medea Redeo: qui auexit, ferat.
Creo Vox constituto sera decreto uenit.
Medea Qui statuit aliquid parte inaudita altera,aequum licet statuerit, haud aequus fuit.   200
Creo Auditus a te Pelia supplicium tulit?sed fare, causae detur egregiae locus.
Medea Difficile quam sit animum ab ira flectereiam concitatum quamque regale hoc putetsceptris superbas quisquis admouit manus,   205qua coepit ire, regia didici mea.quamuis enim sim clade miseranda obruta,expulsa supplex sola deserta, undiqueafflicta, quondam nobili fulsi patreauoque clarum Sole deduxi genus.   210quodcumque placidis flexibus Phasis rigatPontusque quidquid Scythicus a tergo uidet,palustribus qua maria dulcescunt aquis,armata peltis quidquid exterret cohorsinclusa ripis uidua Thermodontiis,   215hoc omne noster genitor imperio regit.generosa, felix, decore regali potensfulsi: petebant tunc meos thalamos proci,qui nunc petuntur. rapida fortuna ac leuispraecepsque regno eripuit, exilio dedit.   220confide regnis, cum leuis magnas opeshuc ferat et illuc casus++hoc reges habentmagnificum et ingens, nulla quod rapiat dies:prodesse miseris, supplices fido lareprotegere. Solum hoc Colchico regno extuli,   225decus illud ingens Graeciae et florem inclitum,praesidia Achiuae gentis et prolem deumseruasse memet. munus est Orpheus meum,qui saxa cantu mulcet et siluas trahit,geminumque munus Castor et Pollux meum est   230satique Borea quique trans Pontum quoquesummota Lynceus lumine immisso uidet,omnesque Minyae: nam ducum taceo ducem,pro quo nihil debetur: hunc nulli imputo;uobis reuexi ceteros, unum mihi.   235
     Incesse nunc et cuncta flagitia ingere:fatebor; obici crimen hoc solum potest,Argo reuersa. uirgini placeat pudorpaterque placeat: tota cum ducibus ruetPelasga tellus, hic tuus primum gener   240tauri ferocis ore flagranti occidet.[fortuna causam quae uolet nostram premat,non paenitet seruasse tot regum decus]quodcumque culpa praemium ex omni tuli,hoc est penes te. si placet, damna ream;   245sed redde crimen. sum nocens, fateor, Creo:talem sciebas esse, cum genua attigifidemque supplex praesidis dextra peti;terra hac miseriis angulum et sedem rogolatebrasque uiles: urbe si pelli placet,   250detur remotus aliquis in regnis locus.
Creo Non esse me qui sceptra uiolentus geramnec qui superbo miserias calcem pede,testatus equidem uideor haud clare parumgenerum exulem legendo et adflictum et graui   255terrore pauidum, quippe quem poenae expetitletoque Acastus regna Thessalica optinens.senio trementem debili atque aeuo grauempatrem peremptum queritur et caesi senisdiscissa membra, cum dolo captae tuo   260piae sorores impium auderent nefas.potest Iason, si tuam causam amoues,suam tueri: nullus innocuum cruorcontaminauit, afuit ferro manusproculque uestro purus a coetu stetit.   265
     Tu, tu malorum machinatrix facinorum,cui feminae nequitia, ad audendum omniarobur uirile est, nulla famae memoria,egredere, purga regna, letales simultecum aufer herbas, libera ciues metu,   270alia sedens tellure sollicita deos.
Medea Profugere cogis? redde fugienti ratemuel redde comitem++fugere cur solam iubes?non sola ueni. bella si metuis pati,utrumque regno pelle. cur sontes duos   275distinguis? illi Pelia, non nobis iacet;fugam, rapinas adice, desertum patremlacerumque fratrem, quidquid etiamnunc nouasdocet maritus coniuges, non est meum:totiens nocens sum facta, sed numquam mihi.   280
Creo Iam exisse decuit. quid seris fando moras?
Medea Supplex recedens illud extremum precor,ne culpa natos matris insontes trahat.
Creo Vade: hos paterno ut genitor excipiam sinu.
Medea Per ego auspicatos regii thalami toros,   285per spes futuras perque regnorum status,Fortuna uaria dubia quos agitat uice,precor, breuem largire fugienti moram,dum extrema natis mater infigo oscula,fortasse moriens.Creo Fraudibus tempus petis.   290
Medea Quae fraus timeri tempore exiguo potest?
Creo Nullum ad nocendum tempus angustum est malis.
Medea Parumne miserae temporis lacrimis negas?
Creo Etsi repugnat precibus infixus timor,unus parando dabitur exilio dies.   295
Medea Nimis est, recidas aliquid ex isto licet;et ipsa propero. Creo Capite supplicium lues,clarum priusquam Phoebus attollat diemnisi cedis Isthmo.++Sacra me thalami uocant,uocat precari festus Hymenaeo dies.   300
Chorvs Audax nimium qui freta primusrate tam fragili perfida rupitterrasque suas posterga uidensanimam leuibus credidit auris,dubioque secans aequora cursu   305potuit tenui fidere lignointer uitae mortisque uicesnimium gracili limite ducto.Nondum quisquam sidera norat,stellisque, quibus pingitur aether,   310non erat usus, nondum pluuiasHyadas poterat uitare ratis,non Oleniae lumina caprae,nec quae sequitur flectitque senexAttica tardus plaustra Bootes,   315nondum Boreas, nondum Zephyrus
     nomen habebant.Ausus Tiphys pandere uasto
     carbasa pontolegesque nouas scribere uentis:   320nunc lina sinu tendere toto,nunc prolato pede transuersoscaptare notos, nunc antemnasmedio tutas ponere malo,nunc in summo religare loco,   325cum iam totos auidus nimiumnauita flatus optat et altorubicunda tremunt sipara uelo.
     Candida nostri saecula patresuidere procul fraude remota.   330sua quisque piger litora tangenspatrioque senex factus in aruo,paruo diues nisi quas tuleratnatale solum non norat opes.Bene dissaepti foedera mundi   335traxit in unum Thessala pinusiussitque pati uerbera pontumpartemque metus fieri nostri
     mare sepositum.Dedit illa graues improba poenas   340per tam longos ducta timores,cum duo montes, claustra profundi,hinc atque illinc subito impulsuuelut aetherio gemerent sonitu,spargeret arces nubesque ipsas   345
     mare deprensum.Palluit audax Tiphys et omneslabente manu misit habenas,Orpheus tacuit torpente lyraipsaque uocem perdidit Argo.
     Quid cum Siculi uirgo Pelori,   350rabidos utero succincta canes,omnis pariter soluit hiatus?quis non totos horruit artustotiens uno latrante malo?Quid cum Ausonium dirae pestes   355uoce canora mare mulcerent,cum Pieria resonans cithara
     Thracius Orpheussolitam cantu retinere ratespaene coegit Sirena sequi?   360Quod fuit huius pretium cursus?
     aurea pellismaiusque mari Medea malum,merces prima digna carina.
     Nunc iam cessit pontus et omnes
     patitur leges:   365non Palladia compacta manuregum referens inclita remos
     quaeritur Argo++quaelibet altum cumba pererrat.Terminus omnis motus et urbesmuros terra posuere noua,   370nil qua fuerat sede reliquit
     peruius orbis:Indus gelidum potat Araxen,Albin Persae Rhenumque bibunt++uenient annis saecula seris,   375quibus Oceanus uincula rerumlaxet et ingens pateat tellusTethysque nouos detegat orbesnec sit terris ultima Thule.
Nutrix Alumna, celerem quo rapis tectis pedem?   380resiste et iras comprime ac retine impetum.
     Incerta qualis entheos gressus tulitcum iam recepto maenas insanit deoPindi niualis uertice aut Nysae iugis,talis recursat huc et huc motu effero,   385furoris ore signa lymphati gerens.flammata facies, spiritum ex alto citat,proclamat, oculos uberi fletu rigat,renidet: omnis specimen affectus capit.haeret: minatur aestuat queritur gemit.   390quo pondus animi uerget? ubi ponet minas?ubi se iste fluctus franget? exundat furor.non facile secum uersat aut medium scelus;se uincet: irae nouimus ueteris notas.magnum aliquid instat, efferum immane impium:   395uultum Furoris cerno. di fallant metum!
Medea Si quaeris odio, misera, quem statuas modum,imitare amorem. regias egone ut facesinulta patiar? segnis hic ibit dies,tanto petitus ambitu, tanto datus?   400dum terra caelum media libratum feretnitidusque certas mundus euoluet uicesnumerusque harenis derit et solem dies,noctem sequentur astra, dum siccas polusuersabit Arctos, flumina in pontum cadent,   405numquam meus cessabit in poenas furorcrescetque semper++quae ferarum immanitas,quae Scylla, quae Charybdis Ausonium mareSiculumque sorbens quaeue anhelantem premensTitana tantis Aetna feruebit minis?   410non rapidus amnis, non procellosum marepontusue coro saeuus aut uis igniumadiuta flatu possit inhibere impetumirasque nostras: sternam et euertam omnia.
     Timuit Creontem ac bella Thessalici ducis?   415amor timere neminem uerus potest.sed cesserit coactus et dederit manus:adire certe et coniugem extremo alloquisermone potuit++hoc quoque extimuit ferox;laxare certe tempus immitis fugae   420genero licebat++liberis unus diesdatus est duobus. non queror tempus breue:multum patebit. faciet hic faciet diesquod nullus umquam taceat++inuadam deoset cuncta quatiam.Nutrix Recipe turbatum malis,   425era, pectus, animum mitiga. Medea Sola est quies,mecum ruina cuncta si uideo obruta:mecum omnia abeant. trahere, cum pereas, libet.
Nutrix Quam multa sint timenda, si perstas, uide:nemo potentes aggredi tutus potest.   430
Iason O dura fata semper et sortem asperam,cum saeuit et cum parcit ex aequo malam!remedia quotiens inuenit nobis deuspericulis peiora: si uellem fidempraestare meritis coniugis, leto fuit   435caput offerendum; si mori nollem, fidemisero carendum. non timor uicit fidem,sed trepida pietas: quippe sequeretur necemproles parentum. sancta si caelum incolisIustitia, numen inuoco ac testor tuum:   440nati patrem uicere. quin ipsam quoque,etsi ferox est corde nec patiens iugi,consulere natis malle quam thalamis reor.constituit animus precibus iratam aggredi++atque ecce, uiso memet exiluit, furit,   445fert odia prae se: totus in uultu est dolor.
Medea Fugimus, Iason, fugimus++hoc non est nouum,mutare sedes; causa fugiendi noua est:pro te solebam fugere++discedo, exeo,penatibus profugere quam cogis tuis.   450ad quos remittis? Phasin et Colchos petampatriumque regnum quaeque fraternus cruorperfudit arua? quas peti terras iubes?quae maria monstras? Pontici fauces fretiper quas reuexi nobilem regum manum   455adulterum secuta per Symplegadas?patruamne Iolcon, Thessala an Tempe petam?quascumque aperui tibi uias, clausi mihi++quo me remittis? exuli exilium imperasnec das. eatur. regius iussit gener:   460nihil recuso. dira supplicia ingere:merui. cruentis paelicem poenis prematregalis ira, uinculis oneret manusclausamque saxo noctis aeternae obruat:minora meritis patiar++ingratum caput,   465reuoluat animus igneos tauri halitusinterque saeuos gentis indomitae metusarmifero in aruo flammeum Aeetae pecus,hostisque subiti tela, cum iussu meoterrigena miles mutua caede occidit;   470adice expetita spolia Phrixei arietissomnoque iussum lumina ignoto dareinsomne monstrum, traditum fratrem neciet scelere in uno non semel factum scelus,ausasque natas fraude deceptas mea   475secare membra non reuicturi senis:[aliena quaerens regna, deserui mea]per spes tuorum liberum et certum larem,per uicta monstra, per manus, pro te quibusnumquam peperci, perque praeteritos metus,   480per caelum et undas, coniugi testes mei,miserere, redde supplici felix uicem.ex opibus illis, quas procul raptas Scythaeusque a perustis Indiae populis agunt,quas quia referta uix domus gazas capit,   485ornamus auro nemora, nil exul tulinisi fratris artus: hos quoque impendi tibi;tibi patria cessit, tibi pater frater pudor++hac dote nupsi. redde fugienti sua.
Iason Perimere cum te uellet infestus Creo,   490lacrimis meis euictus exilium dedit.
Medea Poenam putabam: munus, ut uideo, est fuga.
Iason Dum licet abire, profuge teque hinc eripe:grauis ira regum est semper. Medea Hoc suades mihi,praestas Creusae: paelicem inuisam amoues.   495
Iason Medea amores obicit? Medea Et caedem et dolos.
Iason Obicere crimen quod potes tandem mihi?
Medea Quodcumque feci. Iason Restat hoc unum insuper,tuis ut etiam sceleribus fiam nocens.
Medea Tua illa, tua sunt illa: cui prodest scelus,   500is fecit++omnes coniugem infamem arguant,solus tuere, solus insontem uoca:tibi innocens sit quisquis est pro te nocens.
Iason Ingrata uita est cuius acceptae pudet.
Medea Retinenda non est cuius acceptae pudet.   505
Iason Quin potius ira concitum pectus doma,placare natis. Medea Abdico eiuro abnuo++meis Creusa liberis fratres dabit?
Iason Regina natis exulum, afflictis potens.
Medea Ne ueniat umquam tam malus miseris dies,   510qui prole foeda misceat prolem inclitam,Phoebi nepotes Sisyphi nepotibus.
Iason Quid, misera, meque teque in exitium trahis?abscede, quaeso. Medea Supplicem audiuit Creo.
Iason Quid facere possim, loquere. Medea Pro me uel scelus.   515
Iason Hinc rex et illinc++Medea Est et his maior metusMedea. nos ~confligere. certemus sine,sit pretium Iason. Iason Cedo defessus malis.et ipsa casus saepe iam expertos time.
Medea Fortuna semper omnis infra me stetit.   520
Iason Acastus instat. Medea Propior est hostis Creo:utrumque profuge. non ut in socerum manusarmes nec ut te caede cognata inquinesMedea cogit: innocens mecum fuge.
Iason Et quis resistet, gemina si bella ingruant,   525Creo atque Acastus arma si iungant sua?
Medea His adice Colchos, adice et Aeeten ducem,Scythas Pelasgis iunge: demersos dabo.
Iason Alta extimesco sceptra. Medea Ne cupias uide.
Iason Suspecta ne sint, longa colloquia amputa.   530
Medea Nunc summe toto Iuppiter caelo tona,intende dextram, uindices flammas paraomnemque ruptis nubibus mundum quate.nec deligenti tela librentur manuuel me uel istum: quisquis e nobis cadet   535nocens peribit, non potest in nos tuumerrare fulmen.Iason Sana meditari incipeet placida fare. si quod ex soceri domopotest fugam leuare solamen, pete.
Medea Contemnere animus regias, ut scis, opes   540potest soletque; liberos tantum fugaehabere comites liceat, in quorum sinulacrimas profundam. te noui gnati manent.
Iason Parere precibus cupere me fateor tuis;pietas uetat: namque istud ut possim pati,   545non ipse memet cogat et rex et socer.haec causa uitae est, hoc perusti pectoriscuris leuamen. spiritu citius queamcarere, membris, luce.Medea Sic natos amat?bene est, tenetur, uulneri patuit locus.++   550Suprema certe liceat abeuntem loquimandata, liceat ultimum amplexum dare:gratum est. et illud uoce iam extrema peto,ne, si qua noster dubius effudit dolor,maneant in animo uerba: melioris tibi   555memoria nostri sedeat; haec irae dataoblitterentur.Iason Omnia ex animo expuliprecorque et ipse, feruidam ut mentem regasplacideque tractes: miserias lenit quies.
Medea Discessit. itane est? uadis oblitus mei   560et tot meorum facinorum? эксидимус большеберцовый?numquam excidemus. hoc age, omnis aduocauires et artes. fructus est scelerum tibinullum scelus putare. uix fraudi est locus:timemur. hac aggredere, qua nemo potest   565quicquam timere. perge, nunc aude, incipequidquid potest Medea, quidquid non potest.
     Tu, fida nutrix, socia maeroris meiuariique casus, misera consilia adiuua.est palla nobis, munus aetheriae domus   570decusque regni, pignus Aeetae datuma Sole generis, est et auro textilimonile fulgens quodque gemmarum nitordistinguit aurum, quo solent cingi comae.haec nostra nati dona nubenti ferant,   575sed ante diris inlita ac tincta artibus.uocetur Hecate. sacra letifica appara:statuantur arae, flamma iam tectis sonet.
Chorvs Nulla uis flammae tumidiue uentitanta, nec teli metuenda torti,   580quanta cum coniunx uiduata taedis
     ardet et odit;non ubi hibernos nebulosus imbresAuster aduexit properatque torrensHister et iunctos uetat esse pontes   585
     ac uagus errat;non ubi impellit Rhodanus profundum,aut ubi in riuos niuibus solutissole iam forti medioque uere
     tabuit Haemus.   590caecus est ignis stimulatus iranec regi curat patiturue frenosaut timet mortem: cupit ire in ipsos
     obuius enses.
     Parcite, o diui, ueniam precamur,   595uiuat ut tutus mare qui subegit.sed furit uinci dominus profundi
     regna secunda.ausus aeternos agitare currusimmemor metae iuuenis paternae   600quos polo sparsit furiosus ignes
     ipse recepit.constitit nulli uia nota magno:uade qua tutum populo priori,rumpe nec sacro uiolente sancta   605
     foedera mundi.
     Quisquis audacis tetigit carinaenobiles remos nemorisque sacriPelion densa spoliauit umbra,quisquis intrauit scopulos uagantes   610et tot emensus pelagi laboresbarbara funem religauit oraraptor externi rediturus auri,exitu diro temerata ponti
     iura piauit.   615Exigit poenas mare prouocatum:Tiphys, in primis domitor profundi,liquit indocto regimen magistro;litore externo, procul a paternisoccidens regnis tumuloque uili   620tectus ignotas iacet inter umbras.Aulis amissi memor inde regisportibus lentis retinet carinas
     stare querentes.Ille uocali genitus Camena,   625cuius ad chordas modulante plectrorestitit torrens, siluere uenti,cui suo cantu uolucris relictoadfuit tota comitante silua,Thracios sparsus iacuit per agros,   630at caput tristi fluitauit Hebro:contigit notam Styga Tartarumque,
     non rediturus.Strauit Alcides Aquilone natos,patre Neptuno genitum necauit   635sumere innumeras solitum figuras:ipse post terrae pelagique pacem,post feri Ditis patefacta regnauiuus ardenti recubans in Oetapraebuit saeuis sua membra flammis   640tabe consumptus gemini cruoris,
     munere nuptae.Strauit Ancaeum uiolentus ictusaetiger; fratrem, Meleagre, matrisimpius mactas morerisque dextra   645matris iratae: meruere cuncti++morte quod crimen tener expiauitHerculi magno puer inrepertus,raptus, heu, tutas puer inter undas?ite nunc, fortes, perarate pontum   650
     fonte timendo.Idmonem, quamuis bene fata nosset,condidit serpens Libycis harenis;omnibus uerax, sibi falsus uniconcidit Mopsus caruitque Thebis.   655ille si uere cecinit futura,exul errabit Thetidis maritus;fulmine et ponto moriens Oilei   661* * * patrioque pendet   660a
     crimine poenas.   660bIgne fallaci nociturus Argis   658Nauplius praeceps cadet in profundum;coniugis fatum redimens Pheraei   662uxor impendes animam marito.ipse qui praedam spoliumque iussitaureum prima reuehi carina   665[ustus accenso Pelias aeno]arsit angustas uagus inter undas.Iam satis, diui, mare uindicastis:
     parcite iusso.
Nutrix Pauet animus, horret: magna pernicies adest.   670immane quantum augescit et semet doloraccendit ipse uimque praeteritam integrat.uidi furentem saepe et aggressam deos,caelum trahentem: maius his, maius paratMedea monstrum. namque ut attonito gradu   675euasit et penetrale funestum attigit,totas opes effundit et quidquid diuetiam ipsa timuit promit atque omnem explicatturbam malorum, arcana secreta abdita,et triste laeua comparans sacrum manu   680pestes uocat quascumque feruentis creatharena Libyae quasque perpetua niueTaurus coercet frigore Arctoo rigens,et omne monstrum. tracta magicis cantibussquamifera latebris turba desertis adest.   685hic saeua serpens corpus immensum trahittrifidamque linguam exertat et quaerit quibusmortifera ueniat: carmine audito stupettumidumque nodis corpus aggestis plicatcogitque in orbes. ‘Parua sunt’ inquit ‘mala   690et uile telum est, ima quod tellus creat:caelo petam uenena. iam iam tempus estaliquid mouere fraude uulgari altius.huc ille uasti more torrentis patensdescendat anguis, cuius immensos duae,   695maior minorque, sentiunt nodos ferae(maior Pelasgis apta, Sidoniis minor),pressasque tandem soluat Ophiuchus manusuirusque fundat; adsit ad cantus meoslacessere ausus gemina Python numina,   700et Hydra et omnis redeat Herculea manusuccisa serpens caede se reparans sua.tu quoque relictis peruigil Colchis ades,sopite primum cantibus, serpens, meis.’
     Postquam euocauit omne serpentum genus,   705congerit in unum frugis infaustae mala:quaecumque generat inuius saxis Eryx,quae fert opertis hieme perpetua iugissparsus cruore Caucasus Promethei,et quis sagittas diuites Arabes linunt   711pharetraque pugnax Medus aut Parthi leues,   710aut quos sub axe frigido sucos legunt   712lucis Suebae nobiles Hyrcaniis;quodcumque tellus uere nidifico creataut rigida cum iam bruma decussit decus   715nemorum et niuali cuncta constrinxit gelu,quodcumque gramen flore mortifero uiret,dirusue tortis sucus in radicibuscausas nocendi gignit, attrectat manu.Haemonius illas contulit pestes Athos,   720has Pindus ingens, illa Pangaei iugisteneram cruenta falce deposuit comam;has aluit altum gurgitem Tigris premens,Danuuius illas, has per arentis plagastepidis Hydaspes gemmifer currens aquis,   725nomenque terris qui dedit Baetis suisHesperia pulsans maria languenti uado.haec passa ferrum est, dum parat Phoebus diem,illius alta nocte succisus frutex;at huius ungue secta cantato seges.   730
     Mortifera carpit gramina ac serpentiumsaniem exprimit miscetque et obscenas auesmaestique cor bubonis et raucae strigisexsecta uiuae uiscera. haec scelerum artifexdiscreta ponit: his rapax uis ignium,   735his gelida pigri frigoris glacies inest.addit uenenis uerba non illis minusmetuenda.++Sonuit ecce uesano graducanitque. mundus uocibus primis tremit.
Medea Comprecor uulgus silentum uosque ferales deos   740et Chaos caecum atque opacam Ditis umbrosi domum,Tartari ripis ligatos squalidae Mortis specus.supplicis, animae, remissis currite ad thalamos nouos:rota resistat membra torquens, tangat Ixion humum,Tantalus securus undas hauriat Pirenidas,   745[grauior uni poena sedeat coniugis socero mei]lubricus per saxa retro Sisyphum soluat lapis.uos quoque, urnis quas foratis inritus ludit labor,Danaides, coite: uestras hic dies quaerit manus.++nunc meis uocata sacris, noctium sidus, ueni   750pessimos induta uultus, fronte non una minax.
     Tibi more gentis uinculo soluens comamsecreta nudo nemora lustraui pedeet euocaui nubibus siccis aquasegique ad imum maria, et Oceanus graues   755interius undas aestibus uictis dedit,pariterque mundus lege confusa aetheriset solem et astra uidit et uetitum maretetigistis, ursae. temporum flexi uices:aestiua tellus horruit cantu meo,   760coacta messem uidit hibernam Ceres;uiolenta Phasis uertit in fontem uadaet Hister, in tot ora diuisus, trucescompressit undas omnibus ripis piger;sonuere fluctus, tumuit insanum mare   765tacente uento; nemoris antiqui domusamisit umbras uocis imperio meae.++die relicto Phoebus in medio stetit,Hyadesque nostris cantibus motae labant:adesse sacris tempus est, Phoebe, tuis.   770Tibi haec cruenta serta texuntur manu,
     nouena quae serpens ligat,tibi haec Typhoeus membra quae discors tulit,
     qui regna concussit Iouis.uectoris istic perfidi sanguis inest,   775
     quem Nessus expirans dedit.Oetaeus isto cinere defecit rogus,
     qui uirus Herculeum bibit.piae sororis, impiae matris, facem
     ultricis Althaeae uides.   780reliquit istas inuio plumas specu
     Harpyia, dum Zeten fugit.his adice pinnas sauciae Stymphalidos
     Lernaea passae spicula.++sonuistis, arae, tripodas agnosco meos   785
     fauente commotos dea.
     Video Triuiae currus agiles,non quos pleno lucida uultu
     pernox agitat,sed quos facie lurida maesta,   790cum Thessalicis uexata miniscaelum freno propiore legit.sic face tristem pallida lucem
     funde per auras,horrore nouo terre populosinque auxilium, Dictynna, tuum   795pretiosa sonent aera Corinthi.Tibi sanguineo caespite sacrum
     sollemne damus,tibi de medio rapta sepulcrofax nocturnos sustulit ignes,   800tibi mota caput flexa uoces
     ceruice dedi,tibi funereo de more iacenspassos cingit uitta capillos,tibi iactatur tristis Stygia
     ramus ab unda,   805tibi nudato pectore maenassacro feriam bracchia cultro.manet noster sanguis ad aras:assuesce, manus, stringere ferrumcarosque pati posse cruores++   810sacrum laticem percussa dedi.Quodsi nimium saepe uocariquereris uotis, ignosce, precor:causa uocandi, Persei, tuos
     saepius arcus   815una atque eadem est semper, Iason.
     Tu nunc uestes tinge Creusae,quas cum primum sumpserit, imasurat serpens flamma medullas.Ignis fuluo clusus in auro   820latet obscurus, quem mihi caeliqui furta luit uiscere fetodedit et docuit condere uiresarte, Prometheus; dedit et tenuisulphure tectos Mulciber ignes,   825et uiuacis fulgura flammaede cognato Phaethonte tuli.habeo mediae dona Chimaerae,habeo flammas usto tauri
     gutture raptas,   830quas permixto felle Medusaetacitum iussi seruare malum.
     Adde uenenis stimulos, Hecate,donisque meis semina flammae
     condita serua:fallant uisus tactusque ferant,   835meet in pectus uenasque calor,stillent artus ossaque fumentuincatque suas flagrante coma
     noua nupta faces.
     Vota tenentur: ter latratus   840audax Hecate dedit et sacrosedidit ignes face luctifera.
     Peracta uis est omnis: huc gnatos uoca,pretiosa per quos dona nubenti feram.
     Ite, ite, nati, matris infaustae genus,   845placate uobis munere et multa precedominam ac nouercam. uadite et celeres domumreferte gressus, ultimo amplexu ut fruar.
Chorvs Quonam cruenta maenaspraeceps amore saeuo   850rapitur? quod impotentifacinus parat furore?uultus citatus irariget et caput ferociquatiens superba motu   855regi minatur ultro.
     quis credat exulem?Flagrant genae rubentes,pallor fugat ruborem.nullum uagante forma   860seruat diu colorem.huc fert pedes et illuc,ut tigris orba natiscursu furente lustrat
     Gangeticum nemus.   865Frenare nescit irasMedea, non amores;nunc ira amorque causamiunxere: quid sequetur?quando efferet Pelasgis   870nefanda Colchis aruisgressum metuque soluetregnum simulque reges?Nunc, Phoebe, mitte currusnullo morante loro,   875nox condat alma lucem,mergat diem timendum
     dux noctis Hesperus.
Nvntivs Periere cuncta, concidit regni status;nata atque genitor cinere permixto iacent.   880
Chorus Qua fraude capti? Nuntius Qua solent reges capi:donis. Chorus In illis esse quis potuit dolus?
Nuntius Et ipse miror uixque iam facto malopotuisse fieri credo. Припев Что такое cladis modus?
Nuntius Auidus per omnem regiae partem furit   885immissus ignis: iam domus tota occidit,urbi timetur.Припев Против всех.
Nuntius Et hoc in ista clade mirandum accidit:alit unda flammas, quoque prohibetur magis,magis ardet ignis; ipsa praesidia occupat.   890
Nutrix Effer citatum sede Pelopea gradum,Medea, praeceps quaslibet terras pete.
Medea Egone ut recedam? si profugissem prius,ad hoc redirem. nuptias specto nouas.quid, anime, cessas? sequere felicem impetum.   895pars ultionis ista, qua gaudes, quota est?amas adhuc, furiose, si satis est tibicaelebs Iason. quaere poenarum genushaut usitatum iamque sic temet para:fas omne cedat, abeat expulsus pudor;   900uindicta leuis est quam ferunt purae manus.incumbe in iras teque languentem excitapenitusque ueteres pectore ex imo impetusuiolentus hauri. quidquid admissum est adhuc,pietas uocetur. особый возраст! en faxo sciant   905quam leuia fuerint quamque uulgaris notaequae commodaui scelera. prolusit dolorper ista noster: quid manus poterant rudesaudere magnum, quid puellaris furor?Medea nunc sum; creuit ingenium malis:   910iuuat, iuuat rapuisse fraternum caput,artus iuuat secuisse et arcano patremspoliasse sacro, iuuat in exitium senisarmasse natas. quaere materiam, dolor:ad omne facinus non rudem dextram afferes.   915
     Quo te igitur, ira, mittis, aut quae perfidointendis hosti tela? nescioquid feroxdecreuit animus intus et nondum sibiaudet fateri. stulta properaui nimis:ex paelice utinam liberos hostis meus   920aliquos haberet++quidquid ex illo tuum est,Creusa peperit. placuit hoc poenae genus,meritoque placuit: ultimum magno scelusanimo parandum est: liberi quondam mei,uos pro paternis sceleribus poenas date.   925
     Cor pepulit horror, membra torpescunt gelupectusque tremuit. ira discessit locomaterque tota coniuge expulsa redit.egone ut meorum liberum ac prolis meaefundam cruorem? мелиус, а, настоящий фурор!   930incognitum istud facinus ac dirum nefasa me quoque absit; quod scelus miseri luent?scelus est Iason genitor et maius scelusMedea mater++occidant, non sunt mei;pereant, mei sunt. crimine et culpa carent,   935sunt innocentes, fateor: et frater fuit.quid, anime, titubas? ora quid lacrimae rigantuariamque nunc huc ira, nunc illuc amordiducit? anceps aestus incertam rapit;ut saeua rapidi bella cum uenti gerunt,   940utrimque fluctus maria discordes aguntdubiumque feruet pelagus, haut aliter meumcor fluctuatur: ira pietatem fugatiramque pietas++cede pietati, dolor.
     Huc, cara proles, unicum afflictae domus   945solamen, huc uos ferte et infusos mihiconiungite artus. habeat incolumes pater,dum et mater habeat++urguet exilium ac fuga:iam iam meo rapientur auulsi e sinu,flentes, gementes++osculis pereant patris,   950periere matris. rursus increscit doloret feruet odium, repetit inuitam manumantiqua Erinys++ira, qua ducis, sequor.utinam superbae turba Tantalidos meoexisset utero bisque septenos parens   955natos tulissem! sterilis in poenas fui++fratri patrique quod sat est, peperi duos.
     Quonam ista tendit turba Furiarum impotens?quem quaerit aut quo flammeos ictus parat,aut cui cruentas agmen infernum faces   960intentat? ingens anguis excusso sonattortus flagello. чем грозит заражение Петитмегаерой? cuius umbra dispersis uenitincerta membris? frater est, poenas petit:dabimus, sed omnes. fige luminibus faces,   965lania, perure, pectus en Furiis patet.
     Discedere a me, frater, ultrices deasmanesque ad imos ire securas iube:mihi me relinque et utere hac, frater, manuquae strinxit ensem++uictima manes tuos   970placamus ista. Услуга за услугу сыну?parantur arma meque in exitium petunt.excelsa nostrae tecta conscendam domuscaede incohata. перге ту мекум приходит.tuum quoque ipsa corpus hinc mecum aueham.   975nunc hoc age, anime: non in occulto tibi estperdenda uirtus; approba populo manum.
Iason Quicumque regum cladibus fidus doles,concurre, ut ipsam sceleris auctorem horridicapiamus. huc, huc, fortis armiferi cohors,   980conferte tela, uertite ex imo domum.
Medea Iam iam recepi sceptra germanum patrem,spoliumque Colchi pecudis auratae tenent;rediere regna, rapta uirginitas redit.o placida tandem numina, o festum diem,   985o nuptialem! uade, perfectum est scelus++uindicta nondum: perage, dum faciunt manus.quid nunc moraris, anime? quid dubitas? potensiam cecidit ira? paenitet facti, pudet.quid, misera, feci? misera? paeniteat licet,   990feci. uoluptas magna me inuitam subit,et ecce crescit. derat hoc unum mihi,spectator iste. nil adhuc facti reor:quidquid sine isto fecimus sceleris perit.
Iason En ipsa tecti parte praecipiti imminet.   995huc rapiat ignes aliquis, ut flammis cadatsuis perusta.Medea Congere extremum tuisnatis, Iason, funus ac tumulum strue:coniunx socerque iusta iam functis habenta me sepulti; gnatus hic fatum tulit,   1000hic te uidente dabitur exitio pari.
Iason Per numen omne perque communes fugastorosque, quos non nostra uiolauit fides,iam parce nato. si quod est crimen, meum est:me dedo morti; noxium macta caput.   1005
Medea Hac qua recusas, qua doles, ferrum exigam.i nunc, superbe, uirginum thalamos pete,relinque matres. Iason Vnus est poenae satis.
Medea Si posset una caede satiari manus,nullam petisset. ut duos perimam, tamen   1010nimium est dolori numerus angustus meo.in matre si quod pignus etiamnunc latet,scrutabor ense uiscera et ferro extraham.
Iason Iam perage coeptum facinus, haut ultra precor,moramque saltem supplicis dona meis.   1015
Medea Perfruere lento scelere, ne propera, dolor:meus dies est; tempore accepto utimur.
Iason Infesta, memet perime. Medea Misereri iubes.++bene est, peractum est. plura non habui, dolor,quae tibi litarem. lumina huc tumida alleua,   1020ingrate Iason. coniugem agnoscis tuam?sic fugere soleo. patuit in caelum uia:squamosa gemini colla serpentes iugosummissa praebent. recipe iam gnatos, parens;ego inter auras aliti curru uehar.   1025
Iason Per alta uade spatia sublime aetheris,testare nullos esse, qua ueheris, deos.
ОКТАВИЯ
Octavia Iam uaga caelo sidera fulgens
     Аврора фугат, сургит Титан, сияющий одновременно с реддитом кларумом.Age, tot tantis onerata malis,   5repete assuetos iam tibi questusatque aequoreas uince Alcyonas,uince et uolucres Pandionias:grauior namque his fortuna tua est.Semper genetrix deflenda mihi,   10prima meorum causa malorum,tristes questus natae exaudi,si quis remanet sensus in umbris.utinam ante manu grandaeua suamea rupisset stamina Clotho,   15tua quam maerens uulnera uidioraque foedo sparsa cruore!o nox semper funesta mihi;tempore ab illo lux est tenebris
     inuisa magis:   20tulimus saeuae iussa nouercae,hostilem animum uultusque truces.illa, illa meis tristis Erinysthalamis Stygios praetulit ignesteque extinxit, miserande pater,   25modo cui totus paruit orbisultra Oceanum cuique Britanni
     terga dedere,ducibus nostris ante ignoti
     iurisque sui;   30coniugis, heu me, pater, insidiisoppresse iaces seruitque domuscum prole tua capta tyranno.
Nvtrix Fulgore primo captus et fragili bonofallacis aulae quisquis attonitus stupet,   35subito latentis ecce Fortunae impetumodo praepotentem cernat euersam domumstirpemque Claudi, cuius imperio fuitsubiectus orbis, paruit liber diuOceanus et recepit inuitus rates.   40En qui Britannis primus imposuit iugum,ignota tantis classibus texit fretainterque gentes barbaras tutus fuitet saeua maria, coniugis scelere occidit;mox illa nati: cuius extinctus iacet   45frater uenenis, maeret infelix sororeademque coniunx nec graues luctus ualetira coacta tegere crudelis uiri,quem spreta refugit semper atque odio pariardens mariti mutua flagrat face.   50animum dolentis nostra solatur fidespietasque frustra: uincit immitis dolorconsilia nostra nec regi mentis potestgenerosus ardor, sed malis uires capit.heu quam nefandum prospicit noster timor   55scelus, quod utinam numen auertat deum.
Oc. O mea nullis aequanda malis
     fortuna, licetrepetam luctus, Electra, tuos:tibi maerenti caesum licuit   60
     flere parentem,scelus ulcisci uindice fratre,tua quem pietas hosti rapuit
     texitque fides:me crudeli sorte parentes   65raptos prohibet lugere timorfratrisque necem deflere uetat,in quo fuerat spes una mihitotque malorum breue solamen.nunc in luctus seruata meos   70magni resto nominis umbra.
Nvt. Vox en nostras perculit aures
     tristis alumnae;   72acesset thalamis inferre gradus
     tarda senectus?
Oc. Excipe nostras lacrimas, nutrix,   75testis nostri fida doloris.
Nvt. Quis te tantis soluet curis,
     мизеранда умирает?
Oc. Qui me Stygias mittet ad umbras.
Nvt. Omina quaeso sint ista procul.   80
Ок. Non uota meos tua nunc casus,
     sed fata regunt.
Nvt. Пораженный мелиорацией бог
     tempora mitis;   83atu modo blando uince obsequio
     placata uirum.
Oc. Vincam saeuos ante leones
     tigresque truces   86afera quam saeui corda tyranni:odit genitos sanguine claro,spernit superos hominesque simul,nec fortunam capit ipse suam,   90quam dedit illi per scelus ingens
     infanda parens.Licet ingratum dirae pudeat
     munere matris   93ahoc imperium cepisse, licettantum munus morte rependat,feret hunc titulum post fata tamenfemina longo semper in aeuo.
Nvt. Animi retine uerba furentis,temere emissam comprime uocem.
Oc. Toleranda quamuis patiar, haud umquam queant   100nisi morte tristi nostra finiri mala.genetrice caesa, per scelus rapto patre,orbata fratre, miseriis luctu obruta,maerore pressa, coniugi inuisa ac meaesubiecta famulae, luce non grata fruor,   105trepidante semper corde non mortis metu,sed sceleris++absit crimen a fatis meis,mori iuuabit; poena nam grauior nece estuidere tumidos et truces miserae mihiuultus tyranni, iungere atque hosti oscula,   110timere nutus cuius obsequium meushaud ferre posset fata post fratris dolorscelere interempti, cuius imperium tenetet sorte gaudet auctor infandae necis.
     Quam saepe tristis umbra germani meis   115offertur oculis, membra cum soluit quieset fessa fletu lumina oppressit sopor:modo facibus atris armat infirmas manusoculosque et ora fratris infestus petit,modo trepidus idem refugit in thalamos meos;   120persequitur hostis atque inhaerenti mihiuiolentus ensem per latus nostrum rapit.tunc tremor et ingens excutit somnos pauorrenouatque luctus et metus miserae mihi.
     Adice his superbam paelicem, nostrae domus   125spoliis nitentem, cuius in munus suamStygiae parentem natus imposuit rati,quam, dira post naufragia, superato mari,ferro interemit saeuior pelagi fretis:quae spes salutis, post nefas tantum, mihi?   130inimica uictrix imminet thalamis meisodioque nostri flagrat et pretium stupriiustae maritum coniugis poscit caput.
     Emergere umbris et fer auxilium tuaenatae inuocanti, genitor, aut Stygios sinus   135tellure rupta pande, quo praeceps ferar.
Nvt. Frustra parentis inuocas manes tui,miseranda, frustra, nulla cui prolis suaemanet inter umbras cura: qui nato suopraeferre potuit sanguine alieno satum   140genitamque fratris coniugem captus sibitoris nefandis flebili iunxit face.hinc orta series facinorum: caedes, doli,regni cupido, sanguinis diri sitis;mactata soceri concidit thalamis gener   145uictima, tuis ne fieret hymenaeis potens.pro facinus ingens! feminae est munus datusSilanus et cruore foedauit suopatrios penates, criminis ficti reus.intrauit hostis, ei mihi, captam domum   150dolis nouercae, principis factus generidemque natus, iuuenis infandi ingeni,capaxque scelerum, dira cui genetrix facemaccendit et te iunxit inuitam metu.
     Tantoque uictrix facta successu ferox   155ausa imminere est orbis imperio sacri.quis tot referre facinorum formas potestet spes nefandas feminae et blandos dolosregnum petentis per gradus scelerum omnium?tunc sancta Pietas extulit trepidos gradus   160uacuamque Erinys saeua funesto pedeintrauit aulam, polluit Stygia facesacros penates, iura naturae furensfasque omne rupit: miscuit coniunx uirouenena saeua, cecidit atque eadem sui   165mox scelere nati. Tu quoque extinctus iaces,deflende nobis semper, infelix puer,modo sidus orbis, columen augustae domus,Britannice, heu me, nunc leuis tantum ciniset tristis umbra; saeua cui lacrimas dedit   170etiam nouerca, cum rogis artus tuosdedit cremandos membraque et uultus deosimiles uolanti saeuiens flamma abstulit.
Oc. Extinguat et me, ne manu nostra cadat!
Nvt. Natura uires non dedit tantas tibi.   175
Oc. Dolor ira maeror miseriae luctus dabunt.
Nvt. Vince obsequendo potius immitem uirum.
Oc. Vt fratrem ademptum scelere restituat mihi?
Nvt. Incolumis ut sis ipsa, labentem ut domumgenitoris olim subole restituas tua.   180
Oc. Expectat aliam principis subolem domus;me dira miseri fata germani trahunt.
Nvt. Confirmet animum ciuium tantus fauor.
Oc. Solatur iste nostra, non releuat mala.
Nvt. Vis magna populi est. Oc. Principis maior tamen.   185
Nvt. Respiciet ipse coniugem. Oc. Paelex uetat.
Nvt. Inuisa cunctis nempe. Oc. Sed cara est uiro.
Nvt. Nondum uxor est. Oc. Iam fiet, et genetrix simul.
Nvt. Iuuenilis ardor impetu primo furit,languescit idem facile nec durat diu   190in Venere turpi, ceu leuis flammae uapor:amor perennis coniugis castae manet.Violare prima quae toros ausa est tuosanimumque domini famula possedit diu,iam metuit eadem++Oc. Nempe praelatam sibi.   195
Nvt. Subiecta et humilis, atque monumenta extruitquibus timorem falsa testatur suum.Et hanc leuis fallaxque destituet deusuolucer Cupido: sit licet forma eminens,opibus superba, gaudium capiet breue.   200
     Passa est similes ipsa dolores
     regina deum,cum se formas uertit in omnesdominus caeli diuumque pateret modo pennas sumpsit oloris,   205modo Sidonii cornua tauri;aureus idem fluxit in imbri;fulgent caelo sidera Ledae,patrio residet Bacchus Olympo,deus Alcides possidet Heben   210nec Iunonis iam timet iras,cuius gener est qui fuit hostis.Vicit sapiens tamen obsequiumconiugis altae pressusque dolor:sola Tonantem tenet aetherio   215secura toro maxima Iuno,nec mortali captus formadeserit altam Iuppiter aulam.Tu quoque, terris altera Iuno,soror Augusti coniunxque, graues   220
     с тобой долорес.
Ок. Iungentur ante saeua sideribus fretaet ignis undae, Tartaro tristi polus,lux alma tenebris, roscidae nocti dies,quam cum scelesti coniugis mente impia   225mens nostra, semper fratris extincti memor.utinam nefandi principis dirum caputobruere flammis caelitum rector paret,qui saepe terras fulmine infesto quatitmentesque nostras ignibus terret sacris   230nouisque monstris; uidimus caelo iubarardens cometen pandere infaustam facem,qua plaustra tardus noctis alterna uiceregit Bootes, frigore Arctoo rigens:en ipse diro spiritu saeui ducis   235polluitur aether, gentibus clades nouasminantur astra, quas regit dux impius.non tam ferum Typhona neglecto Ioueirata Tellus edidit quondam parens:haec grauior illo pestis, hic hostis deum   240hominumque templis expulit superos suisciuesque patria, spiritum fratri abstulit,hausit cruorem matris++et lucem uidetfruiturque uita noxiam atque animam trahit!Pro summe genitor, tela cur frustra iacis   245inuicta totiens temere regali manu?in tam nocentem dextra cur cessat tua?utinam suorum facinorum poenas luatNero insitiuus, Domitio genitus patre,orbis tyrannus, quem premit turpi iugo   250morumque uitiis nomen Augustum inquinat!
Nvt. Indignus ille, fateor, est thalamis tuis;sed cede fatis atque fortunae tuae,alumna, quaeso, neue uiolenti moueiram mariti. forsitan uindex deus   255existet aliquis, laetus et ueniet dies.
Oc. Graui deorum nostra iam pridem domusurgetur ira, prima quam pressit Venusfurore miserae dura genetricis meae,quae nupta demens nupsit incesta face,   260oblita nostri, coniugis, legum immemor.illos soluta crine, succincta anguibusultrix Erinys uenit ad Stygios torosraptasque thalamis sanguine extinxit faces;incendit ira principis pectus truci   265caedem in nefandam: cecidit infelix parens,heu, nostra ferro meque perpetuo obruitextincta luctu; coniugem traxit suumnatumque ad umbras, prodidit lapsam domum.
Nvt. Renouare luctus parce cum fletu pios,   270manes parentis neue sollicita tuae,graues furoris quae sui poenas dedit.
Chorvs Quae fama modo uenit ad aures?utinam falso credita perdatfrustra totiens iactata fidem,   275nec noua coniunx nostri thalamosprincipis intret, teneatque suosnupta penates Claudia proles.edat partu pignora pacis,qua tranquillus gaudeat orbis   280seruetque decus Roma aeternum.Fratris thalamos sortita tenet
     maxima Iuno,soror Augusti sociata toriscur a patria pellitur aula?   285sancta quid illi prodest pietas
     diuusque pater?   286aquid uirginitas castusque pudor?Nos quoque nostri sumus immemorespost fata ducis, cuius stirpemprodimus aegro suadente metu.   290
     Vera priorum uirtus quondamRomana fuit uerumque genusMartis in illis sanguisque uiris.Illi reges hac expulerunt
     urbe superbos   294aultique tuos sunt bene manes,mactata tua, miseranda, manu,   301
     nata Lucreti,stuprum saeui passa tyranni.Te quoque bellum triste secutum est,   300uirgo dextra caesa parentis,   296ne seruitium paterere graue etimproba ferret praemia uictrix
     dira libido.Dedit infandi sceleris poenas   304cum Tarquinio Tullia coniunx,quae per caesi membra parentisegit saeuos impia curruslaceroque seni uiolenta rogos
     nata negauit.   308а
 Haec quoque nati uidere nefas
     saecula magnum,cum Tyrrhenum rate feraliprinceps captam fraude parentem
     misit in aequor.   312aProperant placidos linquere portus
     iussi nautae,resonant remis pulsata freta;   315fertur in altum prouecta ratis,quae resoluto robore labenspressa dehiscit sorbetque mare.Tollitur ingens clamor ad astracum femineo mixtus planctu.   320mors ante oculos dira uagatur;quaerit leti sibi quisque fugam:alii lacerae puppis tabulishaerent nudi fluctusque secant,repetunt alii litora nantes;   325multos mergunt fata profundo.
     Scindit uestes Augusta suas
     laceratque comasrigat et maestis fletibus ora.postquam spes est nulla salutis,   330ardens ira, iam uicta malis:‘haec’ exclamat ‘mihi pro tantomunere reddis praemia, nate?hac sum, fateor, digna carina,quae te genui, quae tibi lucem   335atque imperium nomenque dedi
     Caesaris amens.Exere uultus Acheronte tuospoenisque meis pascere, coniunx:ego causa tuae, miserande, necis   340natoque tuo funeris auctoren, ut merui, ferar ad manes
     inhumata tuos,obruta saeuis aequoris undis.’Feriunt fluctus ora loquentis,   345ruit in pelagus rursumque salo
     pressa resurgit;pellit palmis cogente metufreta, sed cedit fessa labori.Mansit tacitis in pectoribus   350spreta tristi iam morte fides:multi dominae ferre auxiliumpelago fractis uiribus audent;bracchia quamuis lenta trahentemuoce hortantur manibusque leuant.   355
     Quid tibi saeui fugisse maris
     profuit undas?ferro es nati moritura tui,cuius facinus uix posteritas,tarde semper saecula credent.   360Furit ereptam pelagoque dolet
     uiuere matremimpius ingens geminatque nefas:ruit in miserae fata parentispatiturque moram sceleris nullam.   365missus peragit iussa satelles:reserat dominae pectora ferro.Caedis moriens illa ministrum
     rogat infelix,utero dirum condat ut ensem:   370‘hic est, hic est fodiendus’ ait‘ferro, monstrum qui tale tulit.’post hanc uocem cum supremo
     mixtam gemituanimam tandem per fera tristem   375
     uulnera reddit.
Seneca Quid, impotens Fortuna, fallaci mihiblandita uultu, sorte contentum meaalte extulisti, grauius ut ruerem editareceptus arce totque prospicerem metus?   380melius latebam procul ab inuidiae malisremotus inter Corsici rupes maris,ubi liber animus et sui iuris mihisemper uacabat studia recolenti mea.O quam iuuabat, quo nihil maius parens   385Natura genuit, operis immensi artifex,caelum intueri, solis et cursus sacrosmundique motus, noctis alternas uicesorbemque Phoebes, astra quam cingunt uaga,lateque fulgens aetheris magni decus;   390qui si senescit, tantus in caecum chaoscasurus iterum, tunc adest mundo diessupremus ille, qui premat genus impiumcaeli ruina, rursus ut stirpem nouamgeneret renascens melior, ut quondam tulit   395iuuenis, tenente regna Saturno poli.Tunc illa uirgo, numinis magni dea,Iustitia, caelo missa cum sancta Fideterra regebat mitis humanum genus.non bella norant, non tubae fremitus truces,   400non arma gentes, cingere assuerant suasmuris nec urbes: peruium cunctis iter,communis usus omnium rerum fuit;et ipsa Tellus laeta fecundos sinuspandebat ultro, tam piis felix parens   405et tuta alumnis. Alia sed suboles minusconspecta mitis * * ** * * Tertium sollers genus   407anouas ad artes extitit, sanctum tamen,mox inquietum quod sequi cursu ferasauderet acres, fluctibus tectos graui   410extrahere pisces rete uel calamo leui,decipere uolucres crate * * *tenere laqueo, premere subiectos iugo   412bistauros feroces, uomere immunem priussulcare terram, laesa quae fruges suas
     *   414ainterior, alte condidit sacro sinu.
     Sed in parentis uiscera intrauit suaedeterior aetas; eruit ferrum graueaurumque, saeuas mox et armauit manus;partita fines regna constituit, nouasexstruxit urbes, tecta defendit sua   420aliena telis aut petit praedae imminens.neglecta terras fugit et mores feroshominum, cruenta caede pollutas manusAstraea uirgo, siderum magnum decus.cupido belli creuit atque auri fames   425totum per orbem, maximum exortum est malumluxuria, pestis blanda, cui uires deditroburque longum tempus atque error grauis.
     Collecta uitia per tot aetates diuin nos redundant: saeculo premimur graui,   430quo scelera regnant, saeuit impietas furens,turpi libido Venere dominatur potens,luxuria uictrix orbis immensas opesiam pridem auaris manibus, ut perdat, rapit.
     Sed ecce, gressu fertur attonito Nero   435trucique uultu. quid ferat mente horreo.
Nero Perage imperata: mitte, qui Plauti mihiSullaeque caesi referat abscisum caput.
Praefectvs Iussa haud morabor: castra confestim petam.
Se. Nihil in propinquos temere constitui decet.   440
Н. Iusto esse facile est cui uacat pectus metu.
Se. Magnum timoris remedium clementia est.
Ne. Extinguere hostem maxima est uirtus ducis.
Se. Seruare ciues maior est patriae patri.
Ne. Praecipere mitem conuenit pueris senem.   445
Se. Regenda magis est feruida adolescentia.
Н. Aetate in hac satis esse consilii reor.
Se. Vt facta superi comprobent semper tua.
Ne. Stulte uerebor, ipse cum faciam, deos.
Se. Hoc plus uerere quod licet tantum tibi.   450
Ne. Fortuna nostra cuncta permittit mihi.
Se. Crede obsequenti parcius: leuis est dea.
Н. Inertis est nescire quid liceat sibi.
Se. Id facere laus est quod decet, non quod licet.
Ne. Calcat iacentem uulgus. Se. Inuisum opprimit.   455
Ne. Ferrum tuetur principem. Se. Melius fides.
Ne. Decet timeri Caesarem. Se. At plus diligi.
Ne. Metuant necesse est++Se. Quidquid exprimitur graue est.
Н. Iussisque nostris pareant. Se. Iusta impera.
Ne. Statuam ipse. Se. Quae consensus efficiat rata.   460
Ne. Destrictus ensis faciet. Se. Hoc absit nefas.
Н. An patiar ultra sanguinem nostrum peti,inultus et contemptus ut subito opprimar?exilia non fregere summotos proculPlautum atque Sullam, pertinax quorum furor   465armat ministros sceleris in caedem meam,absentium cum maneat etiam ingens fauorin urbe nostra, qui fouet spes exulum.tollantur hostes ense suspecti mihi,inuisa coniunx pereat et carum sibi   470fratrem sequatur. quidquid excelsum est cadat.
Se. Pulcrum eminere est inter illustres uiros,consulere patriae, parcere afflictis, feracaede abstinere, tempus atque irae dare,orbi quietem, saeculo pacem suo.   475haec summa uirtus, petitur hac caelum uia.sic ille patriae primus Augustus parenscomplexus astra est, colitur et templis deus.illum tamen Fortuna iactauit diuterra marique per graues belli uices,   480hostes parentis donec oppressit sui:tibi numen incruenta summisit suumet dedit habenas imperi facili manunutuque terras maria subiecit tuo;inuidia tristis, uicta consensu pio,   485cessit; senatus, equitis accensus fauor;plebisque uotis atque iudicio patrumtu pacis auctor, generis humani arbiterelectus orbem spiritu sacro regispatriae parens: quod nomen ut serues petit   490suosque ciues Roma commendat tibi.
Н. Munus deorum est, ipsa quod seruit mihiRoma et senatus quodque ab inuitis preceshumilesque uoces exprimit nostri metus.seruare ciues principi et patriae graues,   495claro tumentes genere quae dementia est,cum liceat una uoce suspectos sibimori iubere? Brutus in caedem ducis,a quo salutem tulerat, armauit manus:inuictus acie, gentium domitor, Ioui   500aequatus altos saepe per honorum gradusCaesar nefando ciuium scelere occidit.
     Quantum cruoris Roma tum uidit sui,lacerata totiens! ille qui meruit piauirtute caelum, diuus Augustus, uiros   505quot interemit nobiles, iuuenes senessparsos per orbem, cum suos mortis metufugerent penates et trium ferrum ducum,tabula notante deditos tristi neci!exposita rostris capita caesorum patres   510uidere maesti, flere nec licuit suos,non gemere dira tabe polluto foro,stillante sanie per putres uultus graui.Nec finis hic cruoris aut caedis stetit:pauere uolucres et feras saeuas diu   515tristes Philippi, * * ** * * hausit et Siculum mare   516aclasses uirosque saepe caedentes suos,concussus orbis uiribus magnis ducum.superatus acie puppibus Nilum petitfugae paratis, ipse periturus breui:   520hausit cruorem incesta Romani ducisAegyptus iterum, non leues umbras tegit.Illic sepultum est impie gestum diuciuile bellum. condidit tandem suosiam fessus enses uictor hebetatos feris   525uulneribus, et continuit imperium metus.armis fideque militis tutus fuit,pietate nati factus eximia deus,post fata consecratus et templis datus.
     Nos quoque manebunt astra, si saeuo prior   530ense occuparo quidquid infestum est mihidignaque nostram subole fundaro domum.
Se. Implebit aulam stirpe caelesti tuamgenerata diuo, Claudiae gentis decus,sortita fratris more Iunonis toros.   535
Н. Incesta genetrix detrahit generi fidem,animusque numquam coniugis iunctus mihi.
Se. Teneris in annis haud satis clara est fides,pudore uictus cum tegit flammas amor.
Н. Hoc equidem et ipse credidi frustra diu,   540manifesta quamuis pectore insociabiliuultuque signa proderent odium mei,tandem quod ardens statuit ulcisci dolor++dignamque thalamis coniugem inueni meisgenere atque forma, uicta cui cedet Venus   545Iouisque coniunx et ferox armis dea.
Se. Probitas fidesque coniugis, mores pudorplaceant marito: sola perpetuo manentsubiecta nulli mentis atque animi bona;florem decoris singuli carpunt dies.   550
Ne. Omnes in unam contulit laudes deustalemque nasci fata uoluerunt mihi.
Se. Recedat a te (temere ne credas) amor.
Ne. Quem summouere fulminis dominus nequit,caeli tyrannum, saeua qui penetrat freta   555Ditisque regna, detrahit superos polo?
Se. Volucrem esse Amorem fingit immitem deummortalis error, armat et telis manusarcuque sacras, instruit saeua facegenitumque credit Venere, Vulcano satum:   560uis magna mentis blandus atque animi calorAmor est; iuuenta gignitur, luxu otionutritur inter laeta Fortunae bona.quem si fouere atque alere desistas, caditbreuique uires perdit extinctus suas.   565
Н. Hanc esse uitae maximam causam reor,per quam uoluptas oritur; interitu caret,cum procreetur semper, humanum genusAmore grato, qui truces mulcet feras.hic mihi iugales praeferat taedas deus   570iungatque nostris igne Poppaeam toris.
Se. Vix sustinere possit hos thalamos doloruidere populi, sancta nec pietas sinat.
Ne. Prohibebor unus facere quod cunctis licet?
Se. Maiora populus semper a summo exigit.   575
Ne. Libet experiri, uiribus fractus meisan cedat animis temere conceptus furor.
Se. Obsequere potius ciuibus placidus tuis.
Ne. Male imperatur, cum regit uulgus duces.
Se. Nihil impetrare cum ualet, iuste dolet.   580
Ne. Exprimere ius est, ferre quod nequeunt preces?
Se. Negare durum est. Ne. Principem cogi nefas.
Se. Remittat ipse. Ne. Fama sed uictum feret.
Se. Leuis atque uana. Ne. Sit licet, multos notat.
Se. Excelsa metuit. Н. Non minus carpit tamen.   585
Se. Facile opprimetur. merita te diui patrisaetasque frangat coniugis, probitas pudor.
Ne. Desiste tandem, iam grauis nimium mihi,instare: liceat facere quod Seneca improbat.et ipse populi uota iam pridem moror   590
     *                              590acum portet utero pignus et partem mei.quin destinamus proximum thalamis diem.
Agrippina Tellure rupta Tartaro gressum extuli,Stygiam cruenta praeferens dextra facemthalamis scelestis: nubat his flammis meo   595Poppaea nato iuncta, quas uindex manusdolorque matris uertet ad tristes rogos.manet inter umbras impiae caedis mihisemper memoria, manibus nostris grauisadhuc inultis, reddita et meritis meis   600funesta merces puppis et pretium imperinox illa qua naufragia defleui mea;comitum necem natique crudelis nefasdeflere uotum fuerat++haud tempus datum estlacrimis, sed ingens scelere geminauit nefas.   605perempta ferro, foeda uulneribus sacrosintra penates spiritum effudi grauemerepta pelago, sanguine extinxi meonec odia nati: saeuit in nomen ferusmatris tyrannus, obrui meritum cupit,   610simulacra, titulos destruit mortis metutotum per orbem, quem dedit poenam in meampuero regendum noster infelix amor.
     Extinctus umbras agitat infestus measflammisque uultus noxios coniunx petit,   615instat, minatur, imputat fatum mihitumulumque nati, poscit auctorem necis.iam parce: dabitur, tempus haud longum peto.ultrix Erinys impio dignum paratletum tyranno, uerbera et turpem fugam   620poenasque quis et Tantali uincat sitim,dirum laborem Sisyphi, Tityi alitemIxionisque membra rapientem rotam.licet extruat marmoribus atque auro tegatsuperbus aulam, limen armatae ducis   625seruent cohortes, mittat immensas opesexhaustus orbis, supplices dextram petantParthi cruentam, regna diuitias ferant:ueniet dies tempusque quo reddat suisanimam nocentem sceleribus, iugulum hostibus   630desertus ac destructus et cunctis egens.
     Heu, quo labor, quo uota ceciderunt mea?quo te furor prouexit attonitum tuuset fata, nate, cedat ut tantis malisgenetricis ira, quae tuo scelere occidit?   635utinam, antequam te paruulum in lucem edidialuique, saeuae nostra lacerassent feraeuiscera: sine ullo scelere, sine sensu innocensmeus occidisses; iunctus atque haerens mihisemper quieta cerneres sede inferum   640proauos patremque, nominis magni uiros,quos nunc pudor luctusque perpetuus manetex te, nefande, meque quae talem tuli.
     Quid tegere cesso Tartaro uultus meos,nouerca coniunx mater infelix meis?   645
Octavia Parcite lacrimis urbis festo
     laetoque die,ne tantus amor nostrique fauorprincipis acres suscitet irasuobisque ego sim causa malorum.   650non hoc primum pectora uulnusmea senserunt: grauiora tuli;dabit hic nostris finem curis
     uel morte dies;   653anon ego saeui cernere cogar
     coniugis ora,non inuisos intrare mihi
     thalamos famulae;soror Augusti, non uxor ero.absint tantum tristes poenae
     letique metus++   660scelerum diri, miseranda, uiripotes hoc demens sperare memor?hos ad thalamos seruata diuuictima tandem funesta cades.
     Sed quid patrios saepe penates   665respicis udis confusa genis?propera tectis efferre gradus,linque cruentam principis aulam.
Chorvs En illuxit suspecta diufama totiens iactata dies:   670cessit thalamis Claudia diri
     pulsa Neronis,quos iam uictrix Poppaea tenet,cessat pietas dum nostra grauicompressa metu segnisque dolor.   675Vbi Romani uis est populi,fregit diros quae saepe duces,dedit inuictae leges patriae,fasces dignis ciuibus olim,iussit bellum pacemque, feras   680
     gentes domuit,   680acaptos reges carcere clausit?Grauis en oculis undique nostrisiam Poppaeae fulget imago
     iuncta Neroni!affligat humo uiolenta manus   685similes nimium uultus dominaeipsamque toris detrahat altis,petat infestis mox et flammistelisque feri principis aulam.
Nvtrix Quo trepida gressum coniugis thalamis tui   690effers, alumna, quidue secretum petisturbata uultu? cur genae fletu madent?certe petitus precibus et uotis diesnostris refulsit: Caesari iuncta es tuotaeda iugali, quem tuus cepit decor   695et culta sancte tradidit uinctum tibigenetrix Amoris, maximum numen, Venus.O qualis altos quanta pressisti torosresidens in aula! uidit attonitus tuamformam senatus, tura cum superis dares   700sacrasque grato spargeres aras mero,uelata summum flammeo tenui caput;et ipse lateri iunctus atque haerens tuosublimis inter ciuium laeta ominaincessit habitu atque ore laetitiam gerens   705princeps superbo: talis emersam fretospumante Peleus coniugem accepit Thetin,quorum toros celebrasse caelestes feruntpelagique numen omne consensu pari.Quae subita uultus causa mutauit tuos?   710quid pallor iste, quid ferant lacrimae doce.
Poppaea Confusa tristi proximae noctis metuuisuque, nutrix, mente turbata feror,defecta sensu. laeta nam postquam diessideribus atris cessit et nocti polus,   715inter Neronis uincta complexus meisomno resoluor; nec diu placida fruiquiete licuit. uisa nam thalamos meoscelebrare turba est maesta: resolutis comismatres Latinae flebiles planctus dabant;   720inter tubarum saepe terribilem sonumsparsam cruore coniugis genetrix meiuultu minaci saeua quatiebat facem.Quam dum sequor coacta praesenti metu,diducta subito patuit ingenti mihi   725tellus hiatu; lata quo praeceps toroscerno iugales pariter et miror meos,in quis resedi fessa. uenientem intuorcomitante turba coniugem quondam meumnatumque; properat petere complexus meos   730Crispinus, intermissa libare oscula:irrupit intra tecta cum trepidus meaensemque iugulo condidit saeuum Nero.Tandem quietem magnus excussit timor;quatit ora et artus horridus nostros tremor   735pulsatque pectus; continet uocem timor,quam nunc fides pietasque produxit tua.Heu quid minantur inferum manes mihiaut quem cruorem coniugis uidi mei?
Nvt. Quaecumque mentis agitat intentus uigor,   740ea per quietem sacer et arcanus refertueloxque sensus. coniugem thalamos torosuidisse te miraris amplexu nouihaerens mariti? sed mouent laeto diepulsata palmis pectora et fusae comae?   745Octauiae discidia planxerunt sacrosinter penates fratris et patrium larem.fax illa, quam secuta es, Augustae manupraelata clarum nomen inuidia tibipartum ominatur, inferum sedes toros   750stabiles futuros spondet aeternae domus.iugulo quod ensem condidit princeps tuus,bella haud mouebit, pace sed ferrum teget.Recollige animum, recipe laetitiam, precor,timore pulso redde te thalamis tuis.   755
По. Delubra et aras petere constitui sacras,caesis litare uictimis numen deum,ut expientur noctis et somni minaeterrorque in hostes redeat attonitus meos.Tu uota pro me suscipe et precibus piis   760superos adora, maneat ut praesens status.
Chorvs Si uera loquax fama Tonantisfurta et gratos narrat amores(quem modo Ledae pressisse sinumtectum plumis pennisque ferunt,   765modo per fluctus raptam Europentaurum tergo portasse trucem),quae regit et nunc deseret astra,petet amplexus, Poppaea, tuos,quos et Ledae praeferre potest   770et tibi, quondam cui mirantifuluo, Danae, fluxit in auro.Formam Sparte iactet alumnaelicet et Phrygius praemia pastor,uincet uultus haec Tyndaridos,   775qui mouerunt horrida bellaPhrygiaeque solo regna dedere.
     Sed quis gressu ruit attonitoaut quid portat pectore anhelo?
Nvntivs Quicumque tectis excubat miles ducis,   780defendat aulam, cui furor populi imminet.trepidi cohortes ecce praefecti trahuntpraesidia ad urbis, uicta nec cedit metuconcepta rabies temere, sed uires capit.
Cho. Quis iste mentes agitat attonitus furor?   785
Nvn. Octauiae fauore percussa agminaet efferata per nefas ingens ruunt.
Cho. Quid ausa facere quoue consilio doce.
Nvn. Reddere penates Claudiae diri paranttorosque fratris, debitam partem imperi.   790
Cho. Quos iam tenet Poppaea concordi fide?
Nvn. Hinc urit animos pertinax nimium fauoret in furorem temere praecipites agit:quaecumque claro marmore effigies stetitaut aere fulgens, ora Poppaeae gerens,   795afflicta uulgi manibus et saeuo iaceteuersa ferro; membra per partes trahuntdiducta laqueis, obruunt turpi diucalcata caeno. uerba conueniunt ferisimmixta factis, quae timor reticet meus.   800Saepire flammis principis sedem parant,populi nisi irae coniugem reddat nouam,reddat penates Claudiae uictus suos.ut noscat ipse ciuium motus meauoce, haud morabor iussa praefecti exequi.   805
Cho. Quid fera frustra bella mouetis?inuicta gerit tela Cupido:flammis uestros obruet ignesquis extinxit fulmina saepecaptumque Iouem caelo traxit.   810
     Laesi tristes dabitis poenas
     sanguine uestro;non est patiens feruidus irae
     facilisque regi:   813aille ferocem iussit Achillem
     pulsare lyram,fregit Danaos, fregit Atriden,regna euertit Priami, claras
     diruit urbes.   817aet nunc animus quid ferat horretuis immitis uiolenta dei.
Nero O lenta nimium militis nostri manus   820et ira patiens post nefas tantum mea,quod non cruor ciuilis accensas facesextinguit in nos, caede nec populi madetfunerea Roma, quae uiros tales tulit!Admissa sed iam morte puniri parum est,   825grauiora meruit impium plebis scelus.en illa, cui me ciuium subicit furor,suspecta coniunx et soror semper mihi,tandem dolori spiritum reddat meoiramque nostram sanguine extinguat suo;   830mox tecta flammis concidant urbis meis,ignes ruinae noxium populum premantturpisque egestas, saeua cum luctu fames.Exultat ingens saeculi nostri boniscorrupta turba nec capit clementiam   835ingrata nostram, ferre nec pacem potest,sed inquieta rapitur hinc audacia,hinc temeritate fertur in praeceps sua:malis domanda est et graui semper iugopremenda, ne quid simile temptare audeat   840contraque sanctos coniugis uultus meaeattollere oculos; fracta per poenas metuparere discet principis nutu sui.
     Sed adesse cerno rara quem pietas uirumfidesque castris nota praeposuit meis.   845
Praefectvs Populi furorem caede paucorum, diuqui restiterunt temere, compressum affero.
Н. Et hoc sat est? sic miles audisti ducem?
     * * 848акомпеции? haec uindicta debetur mihi?
Prf. Cecidere motus impii ferro duces.
Ne. Quid illa turba, petere quae flammis meosausa est penates, principi legem dare,abstrahere nostris coniugem caram toris,uiolare quantum licuit incesta manuet uoce dira? debita poena uacat?   855
Prf. Poenam dolor constituet in ciues tuos?
Н. Constituet, aetas nulla quam famae eximat.
Прф. Tua temperet nos ira, non noster timor.
Ne. Iram expiabit prima quae meruit meam.
Prf. Quam poscat ede, nostra ne parcat manus.   860
Ne. Caedem sororis poscit et dirum caput.
Prf. Horrore uinctum trepidus astrinxit rigor.
Ne. Parere dubitas? Прф. Cur meam damnas fidem?
Ne. Quod parcis hosti. Прф. Femina hoc nomen capit?
Н. Si scelera cepit. Прф. Estne qui sontem arguat?   865
Не. Народный фурор. Прф. Quis regere dementes ualet?
Ne. Qui concitare potuit. Прф. Haud quemquam, reor,mulier++Ne. Dedit natura cui pronum maloanimum, ad nocendum pectus instruxit dolis.
Prf. Sed uim negauit. Ne. Vt ne inexpugnabilis   870esset, sed aegras frangeret uires timoruel poena; quae iam sera damnatam premetdiu nocentem. tolle consilium ac preceset imperata perage: deuectam rateprocul in remotum litus interimi iube,   875tandem ut residat pectoris nostri tumor.
Chorvs O funestus multis populi
     dirusque fauor,   877aqui cum flatu uela secundoratis impleuit uexitque procul,languidus idem deserit alto   880
     saeuoque mari.Fleuit Gracchos miseranda parens,perdidit ingens quos plebis amor
     nimiusque fauor,   883agenere illustres, pietate fidelingua claros, pectore fortes,
 акров легибуса.Te quoque, Liui, simili leto
     Fortuna dedit,quem neque fasces texere, suaenec tecta domus++plura referre   890prohibet praesens exempla dolor:modo cui patriam reddere ciuesaulam et fratris uoluere toros,nunc ad poenam letumque trahiflentem miseram cernere possunt.   895
     Bene paupertas humili tecto
     contenta latet:   896aquatiunt altas saepe procellaeaut euertit Fortuna domos.
Octavia Quo me trahitis quodue tyrannusaut exilium regina iubet?   900sic mihi uitam fracta remittit,tot iam nostris euicta malis?sin caede mea cumulare paratluctus nostros, inuidet etiamcur in patria mihi saeua mori?   905sed iam spes est nulla salutis:fratris cerno miseranda ratem.hac est cuius uecta carinaquondam genetrix, nunc et thalamisexpulsa soror miseranda uehar.   910nullum Pietas nunc numen habet
     nec sunt superi:regnat mundo tristis Erinys.
     Quis mea digne deflere potestmala? quae lacrimis nostris questus   915
     reddere aedon?   915acuius pennas utinam miserae
     mihi fata darent!fugerem luctus ablata meospenna uolucri procul et coetushominum tristes caedemque feram.   920sola in uacuo nemore et tenui
     ramo pendens   921aquerulo possem gutture maestum
     в основании ропот.
Чо. Regitur fatis mortale genusnec sibi quidquam spondere potest   925
     firmum et stabile,quem per casus uoluit uariossemper nobis metuenda dies.Animum firment exempla tuum,iam multa domus quae uestra tulit:   930quid saeuior est Fortuna tibi?Tu mihi primum tot natorummemoranda parens, nata Agrippae,nurus Augusti, Caesaris uxor,cuius nomen clarum toto   935
     fulsit in orbe,utero totiens enixa graui
     pignora pacis,   937amox exilium, uerbera, saeuaspassa catenas, funera, luctus,tandem letum cruciata diu.   940Felix thalamis Liuia Drusinatisque ferum ruit in facinus
     poenamque suam.Iulia matris fata secuta est:post longa tamen tempora ferro   945caesa est, quamuis crimine nullo.Quid non potuit quondam genetrixtua quae rexit principis aulamcara marito partuque potens?eadem famulo subiecta suo   950cecidit diri militis ense.Quid cui licuit regnum caelisperare, parens tanta Neronis?non funesta uiolata manu
     remigis ante,   955mox et ferro lacerata diusaeui iacuit uictima nati?
Oc. Me quoque tristes mittit ad umbrasferus et manes ecce tyrannus.quid iam frustra miseranda moror?   960rapite ad letum quis ius in nos
     Fortuna dedit.   961aTestor superos++quid agis, demens?parce precari quis inuisa esnumina diuum: Tartara testorErebique deas scelerum ultrices   965
     et te, genitor,dignum tali morte et poena:non inuisa est mors ista mihi.
     Armate ratem, date uela fretisuentisque, petat puppis rector   970Pandatariae litora terrae.
Чо. Lenes aurae zephyrique leues,tectam quondam nube aetheriaqui uexistis raptam saeuaeuirginis aris Iphigeniam,   975hanc quoque tristi procul a poenaportate, precor, templa ad Triuiae.Vrbe est nostra mitior Auliset Taurorum barbara tellus:hospitis illic caede litatur   980
     numen superum;ciuis gaudet Roma cruore.
Послания
МАРСИИ В УТЕШЕНИЕ — Ad Marciam, De consolatione
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.

Я.
1. Nisi te, Marcia, scirem tam longe ab infirmitate muliebris animi quam a ceteris uitiis recessisse et mores tuos uelut aliquod antiquum exemplar aspici, non auderem obuiam ire dolori tuo, cui uiri quoque libenter haerent et incubant, nec spem concepissem tam iniquo tempore, tam inimico iudice, tam inuidioso crimine posse me efficere ut fortunam tuam absolueres. Fiduciam mihi dedit exploratum iam robur animi et magno experimento adprobata uirtus tua.
2. Non est ignotum qualem te in persona patris tui gesseris, quem non minus quam liberos dilexisti, excepto eo quod non optabas superstitem. Nec scio an et optaueris; permittit enim sibi quaedam contra bonum morem magna pietas. Mortem A. Cremuti Cordi parentis tui quantum poteras inhibuisti; postquam tibi apparuit inter Seianianos satellites illam unam patere seruitutis fugam, non fauisti consilio eius, sed dedisti manus uicta, fudistique lacrimas palam et gemitus deuorasti quidem, non tamen hilari fronte texisti, et haec illo saeculo quo magna pietas erat nihil impie facere. 3. Vt uero aliquam occasionem mutatio temporum dedit, ingenium patris tui, de quo sumptum erat supplicium, in usum hominum reduxisti et a uera illum uindicasti morte ac restituisti in publica monumenta libros quos uir ille fortissimus sanguine suo scripserat. Optime meruisti de Romanis studiis: magna illorum pars arserat; optime de posteris, ad quos ueniet incorrupta rerum fides, auctori suo magno inputata; optime de ipso, cuius uiget uigebitque memoria quam diu in pretio fuerit Romana cognosci, quam diu quisquam erit qui reuerti uelit ad acta maiorum, quam diu quisquam qui uelit scire quid sit uir Romanus, quid subactis iam ceruicibus omnium et ad Seianianum iugum adactis indomitus, quid sit homo ingenio animo manu liber. 4. Magnum mehercules detrimentum res publica ceperat, si illum ob duas res pulcherrimas in obliuionem coniectum, eloquentiam et libertatem, non eruisses: legitur, floret, in manus hominum, in pectora receptus uetustatem nullam timet; at illorum carnificum cito scelera quoque, quibus solis memoriam meruerunt, tacebuntur.
5. Haec magnitudo animi tui uetuit me ad sexum tuum respicere, uetuit ad uultum, quem tot annorum continua tristitia, ut semel obduxit, tenet. Et uide quam non subrepam tibi nec furtum facere adfectibus tuis cogitem: antiqua mala in memoriam reduxi et, ut scires hanc quoque plagam esse sanandam, ostendi tibi aeque magni uulneris cicatricem. Alii itaque molliter agant et blandiantur, ego confligere cum tuo maerore constitui et defessos exhaustosque oculos, si uerum uis magis iam ex consuetudine quam ex desiderio fluentis, continebo, si fieri potuerit, fauente te remediis tuis, si minus, uel inuita, teneas licet et amplexeris dolorem tuum, quem tibi in filii locum superstitem fecisti. 6. Quis enim erit finis? Omnia in superuacuum temptata sunt: fatigatae adlocutiones amicorum, auctoritates magnorum et adfinium tibi uirorum; studia, hereditarium et paternum bonum, surdas aures inrito et uix ad breuem occupationem proficiente solacio transeunt; illud ipsum naturale remedium temporis, quod maximas quoque aerumnas componit, in te una uim suam perdidit. 7. Tertius iam praeterit annus, cum interim nihil ex primo illo impetu cecidit: renouat se et corroborat cotidie luctus et iam sibi ius mora fecit eoque adductus est ut putet turpe desinere. Quemadmodum omnia uitia penitus insidunt nisi dum surgunt oppressa sunt, ita haec quoque tristia et misera et in se saeuientia ipsa nouissime acerbitate pascuntur et fit infelicis animi praua uoluptas dolor. 8. Cupissem itaque primis temporibus ad istam curationem accedere; leniore medicina fuisset oriens adhuc restringenda uis: uehementius contra inueterata pugnandum est. Nam uulnerum quoque sanitas facilis est, dum a sanguine recentia sunt: tunc et uruntur et in altum reuocantur et digitos scrutantium recipiunt, ubi corrupta in malum ulcus uerterunt. Non possum nunc per obsequium nec molliter adgredi tam durum dolorem: frangendus est.
II.
1. Scio a praeceptis incipere omnis qui monere aliquem uolunt, in exemplis desinere. Mutari hunc interim morem expedit; aliter enim cum alio agendum est: quosdam ratio ducit, quibusdam nomina clara opponenda sunt et auctoritas quae liberum non relinquat animum ad speciosa stupentibus. 2. Duo tibi ponam ante oculos maxima et sexus et saeculi tui exempla: alterius feminae quae se tradidit ferendam dolori, alterius quae pari adfecta casu, maiore damno, non tamen dedit longum in se malis suis dominium, sed cito animum in sedem suam reposuit. 3. Octauia et Liuia, altera soror Augusti, altera uxor, amiserunt filios iuuenes, utraque spe futuri principis certa: Octauia Marcellum, cui et auunculus et socer incumbere coeperat, in quem onus imperii reclinare, adulescentem animo alacrem, ingenio potentem, sed frugalitatis continentiaeque in illis aut annis aut opibus non mediocriter admirandae, patientem laborum, uoluptatibus alienum, quantumcumque inponere illi auunculus et, ut ita dicam, inaedificare uoluisset laturum; bene legerat nulli cessura ponderi fundamenta. 4. Nullum finem per omne uitae suae tempus flendi gemendique fecit nec ullas admisit uoces salutare aliquid adferentis, ne auocari quidem se passa est; intenta in unam rem et toto animo adfixa, talis per omnem uitam fuit qualis in funere, non dico non [est] ausa consurgere, sed adleuari recusans, secundam orbitatem iudicans lacrimas mittere. 5. Nullam habere imaginem filii carissimi uoluit, nullam sibi de illo fieri mentionem. Oderat omnes matres et in Liuiam maxime furebat, quia uidebatur ad illius filium transisse sibi promissa felicitas. Tenebris et solitudini familiarissima, ne ad fratrem quidem respiciens, carmina celebrandae Marcelli memoriae composita aliosque studiorum honores reiecit et aures suas aduersus omne solacium clusit. A sollemnibus officiis seducta et ipsam magnitudinis fraternae nimis circumlucentem fortunam exosa defodit se et abdidit. Adsidentibus liberis, nepotibus lugubrem uestem non deposuit, non sine contumelia omnium suorum, quibus saluis orba sibi uidebatur.
III.
1. Liuia amiserat filium Drusum, magnum futurum principem, iam magnum ducem; intrauerat penitus Germaniam et ibi signa Romana fixerat ubi uix ullos esse Romanos notum erat. In expeditione decesserat ipsis illum hostibus aegrum cum ueneratione et pace mutua prosequentibus nec optare quod expediebat audentibus. Accedebat ad hanc mortem, quam ille pro re publica obierat, ingens ciuium prouinciarumque et totius Italiae desiderium, per quam effusis in officium lugubre municipiis coloniisque usque in urbem ductum erat funus triumpho simillimum. 2. Non licuerat matri ultima filii oscula gratumque extremi sermonem oris haurire; longo itinere reliquias Drusi sui prosecuta, tot per omnem Italiam ardentibus rogis, quasi totiens illum amitteret, inritata, ut primum tamen intulit tumulo, simul et illum et dolorem suum posuit, nec plus doluit quam aut honestum erat Caesare aut aequum saluo. Non desiit denique Drusi sui celebrare nomen, ubique illum sibi priuatim publiceque repraesentare, libentissime de illo loqui, de illo audire: cum memoria illius uixit, quam nemo potest retinere et frequentare qui illam tristem sibi reddidit.
3. Elige itaque utrum exemplum putes probabilius. Si illud prius sequi uis, eximes te numero uiuorum: auersaberis et alienos liberos et tuos ipsumque quem desideras; triste matribus omen occurres; uoluptates honestas, permissas, tamquam parum decoras fortunae tuae reicies; inuisa haerebis in luce et aetati tuae, quod non praecipitet te quam primum et finiat, infestissima eris; quod turpissimum alienissimumque est animo tuo in meliorem noto partem, ostendes te uiuere nolle, mori non posse. 4. Si ad hoc maximae feminae te exemplum adplicueris moderatius, mitius, non eris in aerumnis nec te tormentis macerabis: quae enim, malum, amentia est poenas a se infelicitatis exigere et mala sua ~non~ augere! Quam in omni uita seruasti morum probitatem et uerecundiam, in hac quoque re praestabis; est enim quaedam et dolendi modestia. Illum ipsum iuuenem, dignissimum qui te laetam semper nominatus cogitatusque faciat, meliore pones loco, si matri suae, qualis uiuus solebat, hilarisque et cum gaudio occurrit.
IV.
1. Nec te ad fortiora ducam praecepta, ut inhumano ferre humana iubeam modo, ut ipso funebri die oculos matris exsiccem. Ad arbitrium tecum ueniam: hoc inter nos quaeretur, utrum magnus dolor esse debeat an perpetuus. 2. Non dubito quin Iuliae Augustae, quam familiariter coluisti, magis tibi placeat exemplum: illa te ad suum consilium uocat. Illa in primo feruore, cum maxime inpatientes ferocesque sunt miseriae, consolandam se Areo, philosopho uiri sui, praebuit et multum eam rem profuisse sibi confessa est, plus quam populum Romanum, quem nolebat tristem tristitia sua facere, plus quam Augustum, qui subducto altero adminiculo titubabat nec luctu suorum inclinandus erat, plus quam Tiberium filium, cuius pietas efficiebat ut in illo acerbo et defleto gentibus funere nihil sibi nisi numerum deesse sentiret. 3. Hic, ut opinor, aditus illi fuit, hoc principium apud feminam opinionis suae custodem diligentissimam: ‘usque in hunc diem, Iulia, quantum quidem ego sciam, adsiduus uiri tui comes, cui non tantum quae in publicum emittuntur nota, sed omnes sunt secretiores animorum uestrorum motus, dedisti operam ne quid esset quod in te quisquam reprenderet; nec id in maioribus modo obseruasti, sed in minimis, ne quid faceres cui famam, liberrimam principum iudicem, uelles ignoscere. 4. Nec quicquam pulchrius existimo quam in summo fastigio conlocatos multarum rerum ueniam dare, nullius petere; seruandus itaque tibi in hac quoque re tuus mos est, ne quid committas quod minus aliterue factum uelis.
V.
1. Deinde oro atque obsecro ne te difficilem amicis et intractabilem praestes. Non est enim quod ignores omnes hos nescire quemadmodum se gerant, loquantur aliquid coram te de Druso an nihil, ne aut obliuio clarissimi iuuenis illi faciat iniuriam aut mentio tibi. 2. Cum secessimus et in unum conuenimus, facta eius dictaque quanto meruit suspectu celebramus; coram te altum nobis de illo silentium est. Cares itaque maxima uoluptate, filii tui laudibus, quas non dubito quin uel inpendio uitae, si potestas detur, in aeuum omne sis prorogatura. 3. Quare patere, immo arcesse sermones quibus ille narretur, et apertas aures praebe ad nomen memoriamque filii tui; nec hoc graue duxeris ceterorum more, qui in eiusmodi casu partem mali putant audire solacia. 4. Nunc incubuisti tota in alteram partem et oblita meliorum fortunam tuam qua deterior est aspicis. Non conuertis te ad conuictus filii tui occursusque iucundos, non ad pueriles dulcesque blanditias, non ad incrementa studiorum: ultimam illam faciem rerum premis; in illam, quasi parum ipsa per se horrida sit, quidquid potes congeris. Ne, obsecro te, concupieris peruersissimam gloriam, infelicissima uideri. 5. Simul cogita non esse magnum rebus prosperis fortem se gerere, ubi secundo cursu uita procedit: ne gubernatoris quidem artem tranquillum mare et obsequens uentus ostendit, aduersi aliquid incurrat oportet quod animum probet. 6. Proinde ne summiseris te, immo contra fige stabilem gradum et quidquid onerum supra cecidit sustine, primo dumtaxat strepitu conterrita. Nulla re maior inuidia fortunae fit quam aequo animo.’ Post haec ostendit illi filium incolumem, ostendit ex amisso nepotes.
VI.
1. Tuum illic, Marcia, negotium actum, tibi Areus adsedit; muta personam — te consolatus est. Sed puta, Marcia, ereptum tibi amplius quam ulla umquam mater amiserit — non permulceo te nec extenuo calamitatem tuam: si fletibus fata uincuntur, conferamus; 2. eat omnis inter luctus dies, noctem sine somno tristitia consumat; ingerantur lacerato pectori manus et in ipsam faciem impetus fiat atque omni se genere saeuitiae profecturus maeror exerceat. Sed si nullis planctibus defuncta reuocantur, si sors inmota et in aeternum fixa nulla miseria mutatur et mors tenuit quidquid abstulit, desinat dolor qui perit. 3. Quare regamur nec nos ista uis transuersos auferat. Turpis est nauigii rector cui gubernacula fluctus eripuit, qui fluuitantia uela deseruit, permisit tempestati ratem; at ille uel in naufragio laudandus quem obruit mare clauum tenentem et obnixum.
VII.
1. ‘At enim naturale desiderium suorum est.’ Quis negat, quam diu modicum est? Nam discessu, non solum amissione carissimorum necessarius morsus est et firmissimorum quoque animorum contractio. Sed plus est quod opinio adicit quam quod natura imperauit. 2. Aspice mutorum animalium quam concitata sint desideria et tamen quam breuia: uaccarum uno die alteroue mugitus auditur, nec diutius equarum uagus ille amensque discursus est; ferae cum uestigia catulorum consectatae sunt et siluas peruagatae, cum saepe ad cubilia expilata redierunt, rabiem intra exiguum tempus extinguunt; aues cum stridore magno inanes nidos circumfremuerunt, intra momentum tamen quietae uolatus suos repetunt; nec ulli animali longum fetus sui desiderium est nisi homini, qui adest dolori suo nec tantum quantum sentit sed quantum constituit adficitur.
3. Vt scias autem non esse hoc naturale, luctibus frangi, primum magis feminas quam uiros, magis barbaros quam placidae eruditaeque gentis homines, magis indoctos quam doctos eadem orbitas uulnerat. Atqui quae a natura uim acceperunt eandem in omnibus seruant: apparet non esse naturale quod uarium est. 4. Ignis omnes aetates omniumque urbium ciues, tam uiros quam feminas uret; ferrum in omni corpore exhibebit secandi potentiam. Quare? quia uires illis a natura datae sunt, quae nihil in personam constituit. Paupertatem luctum ambitionem alius aliter sentit prout illum consuetudo infecit, et inbecillum inpatientemque reddit praesumpta opinio de non timendis terribilis.
VIII.
1. Deinde quod naturale est non decrescit mora: dolorem dies longa consumit. Licet contumacissimum, cotidie insurgentem et contra remedia efferuescentem, tamen illum efficacissimum mitigandae ferociae tempus eneruat. 2. Manet quidem tibi, Marcia, etiamnunc ingens tristitia et iam uidetur duxisse callum, non illa concitata qualis initio fuit, sed pertinax et obstinata; tamen hanc quoque tibi aetas minutatim eximet: quotiens aliud egeris, animus relaxabitur. 3. Nunc te ipsa custodis; multum autem interest utrum tibi permittas maerere an imperes. Quanto magis hoc morum tuorum elegantiae conuenit, finem luctus potius facere quam expectare, nec illum opperiri diem quo te inuita dolor desinat! ipsa illi renuntia.
IX.
1. ‘Vnde ergo tanta nobis pertinacia in deploratione nostri, si id non fit naturae iussu?’ Quod nihil nobis mali antequam eueniat proponimus, sed ut immunes ipsi et aliis pacatius ingressi iter alienis non admonemur casibus illos esse communes. 2. Tot praeter domum nostram ducuntur exequiae: de morte non cogitamus; tot acerba funera: nos togam nostrorum infantium, nos militiam et paternae hereditatis successionem agitamus animo; tot diuitum subita paupertas in oculos incidit: et nobis numquam in mentem uenit nostras quoque opes aeque in lubrico positas. Necesse est itaque magis corruamus: quasi ex inopinato ferimur; quae multo ante prouisa sunt languidius incurrunt. 3. Vis tu scire te ad omnis expositum ictus stare et illa quae alios tela fixerunt circa te uibrasse? Velut murum aliquem aut obsessum multo hoste locum et arduum ascensu semermis adeas, expecta uulnus et illa superne uolantia cum sagittis pilisque saxa in tuum puta librata corpus. Quotiens aliquis ad latus aut pone tergum ceciderit, exclama: ‘non decipies me, fortuna, nec securum aut neglegentem opprimes. Scio quid pares: alium quidem percussisti, sed me petisti. 4. Quis umquam res suas quasi periturus aspexit? Quis umquam uestrum de exilio, de egestate, de luctu cogitare ausus est? Quis non, si admoneatur ut cogitet, tamquam dirum omen respuat et in capita inimicorum aut ipsius intempestiui monitoris abire illa iubeat? ‘Non putaui futurum.’ 5. Quicquam tu putas non futurum quod [multis] scis posse fieri, quod multis uides euenisse? Egregium uersum et dignum qui non e pulpito exiret:
cuiuis potest accidere quod cuiquam potest!
Ille amisit liberos: et tu amittere potes; ille damnatus est: et tua innocentia sub ictu est. Error decipit hic, effeminat, dum patimur quae numquam pati nos posse prouidimus. Aufert uim praesentibus malis qui futura prospexit.
X.
1. Quidquid est hoc, Marcia, quod circa nos ex aduenticio fulget, liberi honores opes, ampla atria et exclusorum clientium turba referta uestibula, clarum , nobilis aut formosa coniux ceteraque ex incerta et mobili sorte pendentia alieni commodatique apparatus sunt; nihil horum dono datur. Conlaticiis et ad dominos redituris instrumentis scaena adornatur; alia ex his primo die, alia secundo referentur, pauca usque ad finem perseuerabunt. 2. Itaque non est quod nos suspiciamus tamquam inter nostra positi: mutua accepimus. Vsus fructusque noster est, cuius tempus ille arbiter muneris sui temperat; nos oportet in promptu habere quae in incertum diem data sunt et appellatos sine querella reddere: pessimi debitoris est creditori facere conuicium. 3. Omnes ergo nostros, et quos superstites lege nascendi optamus et quos praecedere iustissimum ipsorum uotum est, sic amare debemus tamquam nihil nobis de perpetuitate, immo nihil de diuturnitate eorum promissum sit. Saepe admonendus est animus, amet ut recessura, immo tamquam recedentia: quidquid a fortuna datum est, tamquam exempto auctore possideas. 4. Rapite ex liberis uoluptates, fruendos uos in uicem liberis date et sine dilatione omne gaudium haurite: nihil de hodierna nocte promittitur — nimis magnam aduocationem dedi — nihil de hac hora. Festinandum est, instatur a tergo: iam disicietur iste comitatus, iam contubernia ista sublato clamore soluentur. Rapina rerum omnium est: miseri nescitis in fuga uiuere.
5. Si mortuum tibi filium doles, eius temporis quo natus est crimen est; mors enim illi denuntiata nascenti est; in hanc legem genitus , hoc illum fatum ab utero statim prosequebatur. 6. In regnum fortunae et quidem durum atque inuictum peruenimus, illius arbitrio digna atque indigna passuri. Corporibus nostris inpotenter contumeliose crudeliter abutetur: alios ignibus peruret uel in poenam admotis uel in remedium; alios uinciet — id nunc hosti licebit, nunc ciui; alios per incerta nudos maria iactabit et luctatos cum fluctibus ne in harenam quidem aut litus explodet, sed in alicuius inmensae uentrem beluae decondet; alios morborum uariis generibus emaceratos diu inter uitam mortemque medios detinebit. Vt uaria et libidinosa mancipiorumque suorum neglegens domina et poenis et muneribus errabit.
XI.
1. Quid opus est partes deflere? tota flebilis uita est: urgebunt noua incommoda, priusquam ueteribus satis feceris. Moderandum est itaque uobis maxime, quae inmoderate fertis, et in multos dolores humani pectoris  dispensanda. Quae deinde ista suae publicaeque condicionis obliuio est? Mortalis nata es mortalesque peperisti: putre ipsa fluidumque corpus et causis [morbos] repetita sperasti tam inbecilla materia solida et aeterna gestasse? 2. Decessit filius tuus, id est decucurrit ad hunc finem ad quem quae feliciora partu tuo putas properant. Hoc omnis ista quae in foro litigat, in theatris , in templis precatur turba dispari gradu uadit: et quae diligis, ueneraris et quae despicis unus exaequabit cinis. 3. Hoc uidelicet * * * illa Pythicis oraculis adscripta : nosce te. Quid est homo? quolibet quassu uas et quolibet fragile iactatu. Non tempestate magna ut dissiperis opus est: ubicumque arietaueris, solueris. Quid est homo? inbecillum corpus et fragile, nudum, suapte natura inerme, alienae opis indigens, ad omnis fortunae contumelias proiectum, cum bene lacertos exercuit, cuiuslibet ferae pabulum, cuiuslibet uictima; ex infirmis fluidisque contextum et lineamentis exterioribus nitidum, frigoris aestus laboris inpatiens, ipso rursus situ et otio iturum in tabem, alimenta metuens sua, quorum modo inopia  rumpitur; anxiae sollicitaeque tutelae, precarii spiritus et male haerentis, quod pauor repentinus aut auditus ex inprouiso sonus auribus grauis excutit, sollicitudinis semper sibi nutrimentum, uitiosum et inutile. 4. Miramur in hoc mortem, quae unius singultus opus est? Numquid enim ut concidat magni res molimenti est? odor illi saporque et lassitudo et uigilia et umor et cibus et sine quibus uiuere non potest mortifera sunt; quocumque se mouit, statim infirmitatis suae conscium, non omne caelum ferens, aquarum nouitatibus flatuque non familiaris aurae et tenuissimis causis atque offensionibus morbidum, putre causarium, fletu uitam auspicatum, cum interim quantos tumultus hoc tam contemptum animal mouet, in quantas cogitationes oblitum condicionis suae uenit! 5. Inmortalia, aeterna uolutat animo et in nepotes pronepotesque disponit, cum interim longa conantem eum mors opprimit et hoc quod senectus uocatur paucissimorum  circumitus annorum.
XII.
1. Dolor tuus, si modo ulla illi ratio est, utrum sua spectat incommoda an eius qui decessit? Vtrum te in amisso filio mouet quod nullas ex illo uoluptates cepisti, an quod maiores, si diutius uixisset, percipere potuisti? 2. Si nullas percepisse te dixeris, tolerabilius efficies detrimentum tuum; minus enim homines desiderant ea ex quibus nihil gaudi laetitiaeque perceperant. Si confessa fueris percepisse magnas uoluptates, oportet te non de eo quod detractum est queri, sed de eo gratias agere quod contigit; prouenerunt enim satis magni fructus laborum tuorum ex ipsa educatione, nisi forte ii qui catulos auesque et friuola animorum oblectamenta summa diligentia nutriunt fruuntur aliqua uoluptate ex uisu tactuque et blanda adulatione mutorum, liberos nutrientibus non fructus educationis ipsa educatio est. Licet itaque nil tibi industria eius contulerit, nihil diligentia custodierit, nihil prudentia suaserit, ipsum quod habuisti, quod amasti, fructus est. 3. ‘At potuit longior esse, maior.’ Melius tamen tecum actum est quam si omnino non contigisset, quoniam, si ponatur electio utrum satius sit non diu felicem esse an numquam, melius est discessura nobis bona quam nulla contingere. Vtrumne malles degenerem aliquem et numerum tantum nomenque filii expleturum habuisse an tantae indolis quantae tuus fuit, iuuenis cito prudens, cito pius, cito maritus, cito pater, cito omnis officii curiosus, cito sacerdos, omnia tamquam properans? Nulli fere et magna bona et diuturna contingunt, non durat nec ad ultimum exit nisi lenta felicitas: filium tibi di inmortales non diu daturi statim talem dederunt qualis diu effici  potest.
4. Ne illud quidem dicere potes, electam te a dis cui frui non liceret filio: circumfer per omnem notorum, ignotorum frequentiam oculos, occurrent tibi passi ubique maiora. Senserunt ista magni duces, senserunt principes; ne deos quidem fabulae immunes reliquerunt, puto, ut nostrorum funerum leuamentum esset etiam diuina concidere. Circumspice, inquam, omnis: nullam  miseram nominabis domum quae non inueniat in miseriore solacium. 5. Non mehercules tam male de moribus tuis sentio ut putem posse te leuius pati casum tuum, si tibi ingentem lugentium numerum produxero: maliuolum solacii genus est turba miserorum. Quosdam tamen referam, non ut scias hoc solere hominibus accidere — ridiculum est enim mortalitatis exempla colligere - sed ut scias fuisse multos qui lenirent aspera placide ferendo.
6. A felicissimo incipiam. L. Sulla filium amisit, nec ea res aut malitiam eius et acerrimam uirtutem in hostes ciuesque contudit aut effecit ut cognomen illud usurpasse falso uideretur, quod amisso filio adsumpsit nec odia hominum ueritus, quorum malo illae nimis secundae res constabant, nec inuidiam deorum, quorum illud crimen erat, Sulla tam felix. Sed istud inter res nondum iudicatas abeat, qualis Sulla fuerit — etiam inimici fatebuntur bene illum arma sumpsisse, bene posuisse: hoc de quo agitur constabit, non esse maximum malum quod etiam ad felicissimos peruenit.
XIII.
1. Ne nimis admiretur Graecia illum patrem qui in ipso sacrificio nuntiata filii morte tibicinem tantum tacere iussit et coronam capiti detraxit, cetera rite perfecit, Puluillus effecit pontifex, cui postem tenenti et Capitolium dedicanti mors filii nuntiata est. Quam ille exaudisse dissimulauit et sollemnia pontificii carminis uerba concepit gemitu non interrumpente precationem et ad filii sui nomen Ioue propitiato. 2. Putasne eius luctus aliquem finem esse debere, cuius primus dies et primus impetus ab altaribus publicis et fausta nuncupatione non abduxit patrem? Dignus mehercules fuit memorabili dedicatione, dignus amplissimo sacerdotio, qui colere deos ne iratos quidem destitit. Idem tamen, ut redit domum, et inpleuit oculos et aliquas uoces flebiles misit; sed peractis quae mos erat praestare defunctis ad Capitolinum illum redit uultum.
3. Paulus circa illos nobilissimi triumphi dies quo uinctum ante currum egit Persen [incliti regis nomen] duos filios in adoptionem dedit,  quos sibi seruauerat extulit. Quales retentos putas, cum inter commodatos Scipio fuisset? Non sine motu uacuum Pauli currum populus Romanus aspexit. Contionatus est tamen et egit dis gratias quod compos uoti factus esset; precatum enim se ut, si quid ob ingentem uictoriam inuidiae dandum esset, id suo potius quam publico damno solueretur. 4. Vides quam magno animo tulerit? orbitati suae gratulatus est. Et quem magis poterat permouere tanta mutatio? solacia simul atque auxilia perdidit. Non contigit tamen tristem Paulum Persi uidere.
XIV.
1. Quid nunc te per innumerabilia magnorum uirorum exempla ducam et quaeram miseros, quasi non difficilius sit inuenire felices? Quota enim quaeque domus usque ad exitum omnibus partibus suis constitit, in qua non aliquid turbatum sit? Vnum quemlibet annum occupa et ex eo magistratus cita, Lucium si uis Bibulum et C. Caesarem: uidebis inter collegas inimicissimos concordem fortunam. 2. L. Bibuli, melioris quam fortioris uiri, duo simul filii interfecti sunt, Aegyptio quidem militi ludibrio habiti, ut non minus ipsa orbitate auctor eius digna res lacrimis esset. Bibulus tamen, qui toto honoris sui anno  inuidiam collegae domi latuerat, postero die quam geminum funus renuntiatum est processit ad solita imperatoris officia. Quis minus potest quam unum diem duobus filiis dare? Tam cito liberorum luctum finiuit qui consulatum anno luxerat. 3. C. Caesar cum Britanniam peragraret nec oceano continere felicitatem suam posset, audit decessisse filiam publica secum fata ducentem. In oculis erat iam Cn. Pompeius non aequo laturus animo quemquam alium esse in re publica magnum et modum inpositurus incrementis, quae grauia illi uidebantur etiam cum in commune cresceret. Tamen intra tertium diem imperatoria obit munia et tam cito dolorem uicit quam omnia solebat.
XV.
1. Quid aliorum tibi funera Caesarum referam? quos in hoc mihi uidetur interim uiolare fortuna ut sic quoque generi humano prosint, ostendentes ne eos quidem qui dis geniti deosque genituri dicantur sic suam fortunam in potestate habere quemadmodum alienam. 2. Diuus Augustus amissis liberis, nepotibus, exhausta Caesarum turba, adoptione desertam domum fulsit: tulit tamen tam fortiter quam cuius iam res agebatur cuiusque maxime intererat de dis neminem queri. 3. Ti. Caesar et quem genuerat et quem adoptauerat amisit; ipse tamen pro rostris laudauit filium stetitque in conspectu posito corpore, interiecto tantummodo uelamento quod pontificis oculos a funere arceret, et flente populo Romano non flexit uultum; experiendum se dedit Seiano ad latus stanti quam patienter posset suos perdere.
4. Videsne quanta copia uirorum maximorum sit quos non excepit hic omnia prosternens casus, et in quos tot animi bona, tot ornamenta publice priuatimque congesta erant? Sed uidelicet it in orbem ista tempestas et sine dilectu uastat omnia agitque ut sua. Iube singulos conferre rationem: nulli contigit inpune nasci.
XVI.
1. Scio quid dicas: ‘oblitus es feminam te consolari, uirorum refers exempla.’ Quis autem dixit naturam maligne cum mulierum ingeniis egisse et uirtutes illarum in artum retraxisse? par illis, mihi crede, uigor, par ad honesta, libeat , facultas est; dolorem laboremque ex aequo, si consueuere, patiuntur. 2. In qua istud urbe, di boni, loquimur? in qua regem Romanis capitibus Lucretia et Brutus deiecerunt: Bruto libertatem debemus, Lucretiae Brutum; in qua Cloeliam contempto et hoste et flumine ob insignem audaciam tantum non in uiros transcripsimus: equestri insidens statuae in sacra uia, celeberrimo loco, Cloelia exprobrat iuuenibus nostris puluinum escendentibus in ea illos urbe sic ingredi in qua etiam feminas equo donauimus. 3. Quod tibi si uis exempla referri feminarum quae suos fortiter desiderauerint, non ostiatim quaeram; ex una tibi familia duas Cornelias dabo: primam Scipionis filiam, Gracchorum matrem. Duodecim illa partus totidem funeribus recognouit; et de ceteris facile est, quos nec editos nec amissos ciuitas sensit: Tiberium Gaiumque, quos etiam qui bonos uiros negauerit magnos fatebitur, et occisos uidit et insepultos. Consolantibus tamen miseramque dicentibus ‘numquam’ inquit ‘non felicem me dicam, quae Gracchos peperi.’ 4. Cornelia Liui Drusi clarissimum iuuenem inlustris ingenii, uadentem per Gracchana uestigia inperfectis tot rogationibus intra penates interemptum suos, amiserat incerto caedis auctore. Tamen et acerbam mortem filii et inultam tam magno animo tulit quam ipse leges tulerat. 5. Iam cum fortuna in gratiam, Marcia, reuerteris, si tela quae in Scipiones Scipionumque matres ac filias exegit, quibus Caesares petit, ne a te quidem continuit?
Plena et infesta uariis casibus uita est, a quibus nulli longa pax, uix indutiae sunt. Quattuor liberos sustuleras, Marcia. Nullum aiunt frustra cadere telum quod in confertum agmen inmissum est: mirum est tantam turbam non potuisse sine inuidia damnoue praeteruehi? 6. ‘At hoc iniquior fortuna fuit quod non tantum eripuit filios sed elegit.’ Numquam tamen iniuriam dixeris ex aequo cum potentiore diuidere: duas tibi reliquit filias et harum nepotes; et ipsum quem maxime luges prioris oblita non ex toto abstulit: habes ex illo duas filias, si male fers, magna onera, si bene, magna solacia. In hoc te perduc ut illas cum uideris admonearis filii, non doloris. 7. Agricola euersis arboribus quas aut uentus radicitus auolsit aut contortus repentino impetu turbo praefregit sobolem ex illis residuam fouet et in  amissarum semina statim plantasque disponit; et momento (nam ut ad damna, ita ad incrementa rapidum ueloxque tempus est) adolescunt amissis laetiora. 8. Has nunc Metili tui filias in eius uicem substitue et uacantem locum exple et unum dolorem geminato solacio leua. Est quidem haec natura mortalium, ut nihil magis placeat quam quod amissum est: iniquiores sumus aduersus relicta ereptorum desiderio. Sed si aestimare uolueris quam ualde tibi fortuna, etiam cum saeuiret, pepercerit, scies te habere plus quam solacia: respice tot nepotes, duas filias. Dic illud quoque, Marcia: ‘mouerer, si esset cuique fortuna pro moribus et numquam mala bonos sequerentur: nunc uideo exempto discrimine eodem modo malos bonosque iactari.’
XVII.
1. ‘Graue est tamen quem educaueris iuuenem, iam matri iam patri praesidium ac decus amittere.’ Quis negat graue esse? sed humanum est. Ad hoc genitus es, ut perderes ut perires, ut sperares metueres, alios teque inquietares, mortem et timeres et optares et, quod est pessimum, numquam scires cuius esses status.
2. Si quis Syracusas petenti diceret: ‘omnia incommoda, omnes uoluptates futurae peregrinationis tuae ante cognosce, deinde ita nauiga. Haec sunt quae mirari possis: uidebis primum ipsam insulam ab Italia angusto interscissam freto, quam continenti quondam cohaesisse constat; subitum illo mare inrupit et
Hesperium Siculo latus abscidit.
Deinde uidebis (licebit enim tibi auidissimum maris uerticem stringere) stratam illam fabulosam Charybdin quam diu ab austro uacat, at, si quid inde uehementius spirauit, magno hiatu profundoque nauigia sorbentem. 3. Videbis celebratissimum carminibus fontem Arethusam, nitidissimi ac perlucidi ad imum stagni, gelidissimas aquas profundentem, siue illas ibi primum nascentis inuenit, siue inlapsum terris flumen integrum subter tot maria et a confusione peioris undae seruatum reddidit. 4. Videbis portum quietissimum omnium quos aut natura posuit in tutelam classium aut adiuuit manus, sic tutum ut ne maximarum quidem tempestatium furori locus sit. Videbis ubi Athenarum potentia fracta, ubi tot milia captiuorum ille excisis in infinitam altitudinem saxis natiuus carcer incluserat, ipsam ingentem ciuitatem et laxius territorium quam multarum urbium fines sunt, tepidissima hiberna et nullum diem sine interuentu solis. 5. Sed cum omnia ista cognoueris, grauis et insalubris aestas hiberni caeli beneficia corrumpet. Erit Dionysius illic tyrannus, libertatis iustitiae legum exitium, dominationis cupidus etiam post Platonem, uitae etiam post exilium: alios uret, alios uerberabit, alios ob leuem offensam detruncari iubebit, arcesset ad libidinem mares feminasque et inter foedos regiae intemperantiae greges parum erit simul binis coire. Audisti quid te inuitare possit, quid absterrere: proinde aut nauiga aut resiste.’ 6. Post hanc denuntiationem si quis dixisset intrare se Syracusas uelle, satisne iustam querellam de ullo nisi de se habere posset, qui non incidisset in illa sed prudens sciensque uenisset?
Dicit omnibus nobis natura: ‘neminem decipio. Tu si filios sustuleris, poteris habere formosos, et deformes poteris. Fortasse multi nascentur: esse aliquis ex illis tam seruator patriae quam proditor poterit. 7. Non est quod desperes tantae dignationis futuros ut nemo tibi propter illos male dicere audeat; propone tamen et tantae futuros turpitudinis ut ipsi maledicta sint. Nihil uetat illos tibi suprema praestare et laudari te a liberis tuis, sed sic te para tamquam in ignem inpositurus uel puerum uel iuuenem uel senem; nihil enim ad rem pertinent anni, quoniam nullum non acerbum funus est quod parens sequitur.’ Post has leges propositas si liberos tollis, omni deos inuidia liberas, qui tibi nihil certi spoponderunt.
XVIII.
18.  hanc imaginem agedum totius uitae introitum refer. An Syracusas uiseres deliberanti tibi quidquid delectare poterat, quidquid offendere exposui: puta nascenti me tibi uenire in consilium. 2. ‘Intraturus es urbem dis hominibus communem, omnia complexam, certis legibus aeternisque deuinctam, indefatigata caelestium officia uoluentem. Videbis illic innumerabiles stellas micare, uidebis uno sidere omnia inpleri, solem cotidiano cursu diei noctisque spatia signantem, annuo aestates hiemesque aequalius[que] diuidentem. Videbis nocturnam lunae successionem, a fraternis occursibus lene remissumque lumen mutuantem et modo occultam modo toto ore terris imminentem, accessionibus damnisque mutabilem, semper proximae dissimilem. 3. Videbis quinque sidera diuersas agentia uias et in contrarium praecipiti mundo nitentia: ex horum leuissimis motibus fortunae populorum dependent et maxima ac minima proinde formantur prout aequum iniquumue sidus incessit. Miraberis collecta nubila et cadentis aquas et obliqua fulmina et caeli fragorem. 4. Cum satiatus spectaculo supernorum in terram oculos deieceris, excipiet te alia forma rerum aliterque mirabilis: hinc camporum in infinitum patentium fusa planities, hinc montium magnis et niualibus surgentium iugis erecti in sublime uertices; deiectus fluminum et ex uno fonte in occidentem orientemque diffusi amnes et summis cacuminibus nemora nutantia et tantum siluarum cum suis animalibus auiumque concentu dissono; 5. uarii urbium situs et seclusae nationes locorum difficultate, quarum aliae se in erectos subtrahunt montes, aliae ~ripis lacu uallibus pauidae~ circumfunduntur; adiuta cultu seges et arbusta sine cultore feritatis; et riuorum lenis inter prata discursus et amoeni sinus et litora in portum recedentia; sparsae tot per uastum insulae, quae interuentu suo maria distinguunt. 6. Quid lapidum gemmarumque fulgor et [inter] rapidorum torrentium aurum harenis interfluens et in mediis terris medioque rursus mari ~terret~ ignium faces et uinculum terrarum oceanus, continuationem gentium triplici sinu scindens et ingenti licentia exaestuans? 7. Videbis hic inquietis et sine uento fluctuantibus aquis innare [et] excedenti terrestria magnitudine animalia, quaedam grauia et alieno se magisterio mouentia, quaedam uelocia et concitatis perniciora remigiis, quaedam haurientia undas et magno praenauigantium periculo efflantia; uidebis hic nauigia quas non nouere terras quaerentia. Videbis nihil humanae audaciae intemptatum erisque et spectator et ipse pars magna conantium: disces docebisque artes, alias quae uitam instruant, alias quae ornent, alias quae regant. 8. Sed istic erunt mille corporum, animorum pestes, et bella et latrocinia et uenena et naufragia et intemperies caeli corporisque et carissimorum acerba desideria et mors, incertum facilis an per poenam cruciatumque. Delibera tecum et perpende quid uelis: ut ad illa uenias, per illa exeundum est.’ Respondebis uelle te uiuere. Quidni? immo, puto, ad id non accedes ex quo tibi aliquid decuti doles! Viue ergo ut conuenit. ‘Nemo’ inquis ‘nos consuluit.’ Consulti sunt de nobis parentes nostri, qui, cum condicionem uitae nossent, in hanc nos sustulerunt.
XIX.
1. Sed ut ad solacia ueniam, uideamus primum quid curandum sit, deinde quemadmodum. Mouet lugentem desiderium eius quem dilexit. Id per se tolerabile esse apparet; absentis enim afuturosque dum uiuent non flemus, quamuis omnis usus nobis illorum  conspectu ereptus sit; opinio est ergo quae nos cruciat, et tanti quodque malum est quanti illud taxauimus. In nostra potestate remedium habemus: iudicemus illos abesse et nosmet ipsi fallamus; dimisimus illos, immo consecuturi praemisimus. 2. Mouet et illud lugentem: ‘non erit qui me defendat, qui a contemptu uindicet.’ Vt minime probabili sed uero solacio utar, in ciuitate nostra plus gratiae orbitas confert quam eripit, adeoque senectutem solitudo, quae solebat destruere, ad potentiam ducit ut quidam odia filiorum simulent et liberos eiurent, orbitatem manu faciant.
3. Scio quid dicas: ‘non mouent me detrimenta mea; etenim non est dignus solacio qui filium sibi decessisse sicut mancipium moleste fert, cui quicquam in filio respicere praeter ipsum uacat.’ Quid igitur te, Marcia, mouet? utrum quod filius tuus decessit an quod non diu uixit? Si quod decessit, semper debuisti dolere; semper enim scisti moriturum. 4. Cogita nullis defunctum malis adfici, illa quae nobis inferos faciunt terribiles, fabulas esse, nullas imminere mortuis tenebras nec carcerem nec flumina igne flagrantia nec Obliuionem amnem nec tribunalia et reos et in illa libertate tam laxa ullos iterum tyrannos: luserunt ista poetae et uanis nos agitauere terroribus. 5. Mors dolorum omnium exsolutio est et finis ultra quem mala nostra non exeunt, quae nos in illam tranquillitatem in qua antequam nasceremur iacuimus reponit. Si mortuorum aliquis miseretur, et non natorum misereatur. Mors nec bonum nec malum est; id enim potest aut bonum aut malum esse quod aliquid est; quod uero ipsum nihil est et omnia in nihilum redigit, nulli nos fortunae tradit. Mala enim bonaque circa aliquam uersantur materiam: non potest id fortuna tenere quod natura dimisit, nec potest miser esse qui nullus est. 6. Excessit filius tuus terminos intra quos seruitur, excepit illum magna et aeterna pax: non paupertatis metu, non diuitiarum cura, non libidinis per uoluptatem animos carpentis stimulis incessitur, non inuidia felicitatis alienae tangitur, non suae premitur, ne conuiciis quidem ullis uerecundae aures uerberantur; nulla publica clades prospicitur, nulla priuata; non sollicitus futuri pendet [et] ex euentu semper ~in certiora dependenti~. Tandem ibi constitit unde nil eum pellat, ubi nihil terreat.
XX.
1. O ignaros malorum suorum, quibus non mors ut optimum inuentum naturae laudatur expectaturque, siue felicitatem includit, siue calamitatem repellit, siue satietatem ac lassitudinem senis terminat, siue iuuenile aeuum dum meliora sperantur in flore deducit, siue pueritiam ante duriores gradus reuocat, omnibus finis, multis remedium, quibusdam uotum, de nullis melius merita quam de iis ad quos uenit antequam inuocaretur. 2. Haec seruitutem inuito domino remittit; haec captiuorum catenas leuat; haec e carcere educit quos exire imperium inpotens uetuerat; haec exulibus in patriam semper animum oculosque tendentibus ostendit nihil interesse infra quos quis iaceat; haec, ubi res communes fortuna male diuisit et aequo iure genitos alium alii donauit, exaequat omnia; haec est post quam nihil quisquam alieno fecit arbitrio; haec est in qua nemo humilitatem suam sensit; haec est quae nulli non patuit; haec est, Marcia, quam pater tuus concupit; haec est, inquam, quae efficit ut nasci non sit supplicium, quae efficit ut non concidam aduersus minas casuum, ut seruare animum saluum ac potentem sui possim: habeo quod appellem. 3. Video istic cruces ne unius quidem generis sed aliter ab aliis fabricatas: capite quidam conuersos in terram suspendere, alii per obscena stipitem egerunt, alii brachia patibulo explicuerunt; uideo fidiculas, uideo uerbera, et ~membris singulis articulis~ singula ~docuerunt~ machinamenta: sed uideo et mortem. Sunt istic hostes cruenti, ciues superbi: sed uideo istic et mortem. Non est molestum seruire ubi, si dominii pertaesum est, licet uno gradu ad libertatem transire. Caram te, uita, beneficio mortis habeo.
4. Cogita quantum boni opportuna mors habeat, quam multis diutius uixisse nocuerit. Si Gnaeum Pompeium, decus istud firmamentumque imperii, Neapoli ualetudo abstulisset, indubitatus populi Romani princeps excesserat: at nunc exigui temporis adiectio fastigio illum suo depulit. Vidit legiones in conspectu suo caesas et ex illo proelio in quo prima acies senatus fuit — quam infelices reliquiae sunt! — ipsum imperatorem superfuisse; uidit Aegyptium carnificem et sacrosanctum uictoribus corpus satelliti praestitit, etiam si incolumis fuisset paenitentiam salutis acturus; quid enim erat turpius quam Pompeium uiuere beneficio regis? 5. M. Cicero si illo tempore quo Catilinae sicas deuitauit, quibus pariter cum patria petitus est, concidisset, liberata re publica seruator eius, si denique filiae suae funus secutus esset, etiamtunc felix mori potuit. Non uidisset strictos in ciuilia capita mucrones nec diuisa percussoribus occisorum bona, ut etiam de suo perirent, non hastam consularia spolia uendentem nec caedes locatas publice nec latrocinia, bella, rapinas, tantum Catilinarum. 6. M. Catonem si a Cypro et hereditatis regiae dispensatione redeuntem mare deuorasset uel cum illa ipsa pecunia quam adferebat ciuili bello stipendium, nonne illi bene actum foret? Hoc certe secum tulisset, neminem ausurum coram Catone peccare: nunc annorum adiectio paucissimorum uirum libertati non suae tantum sed publicae natum coegit Caesarem fugere, Pompeium sequi.
Nihil ergo illi mali inmatura mors attulit: omnium etiam malorum remisit patientiam.
XXI.
1. ‘Nimis tamen cito perit et inmaturus.’ Primum puta illi superfuisse — comprende quantum plurimum procedere homini licet: quantum est? Ad breuissimum tempus editi, cito cessuri loco uenienti inpactum hoc prospicimus hospitium. De nostris aetatibus loquor, quas incredibili celeritate ~conuoluit~? Computa urbium saecula: uidebis quam non diu steterint etiam quae uetustate gloriantur. Omnia humana breuia et caduca sunt et infiniti temporis nullam partem occupantia. 2. Terram hanc cum urbibus populisque et fluminibus et ambitu maris puncti loco ponimus ad uniuersa referentes: minorem portionem aetas nostra quam puncti habet, si omni tempori comparetur, cuius maior est mensura quam mundi, utpote cum ille se intra huius spatium totiens remetiatur. Quid ergo interest id extendere cuius quantumcumque fuerit incrementum non multum aberit a nihilo? Vno modo multum est quod uiuimus, si satis est. 3. Licet mihi uiuaces et in memoriam traditae senectutis uiros nomines, centenos denosque percenseas annos: cum ad omne tempus dimiseris animum, nulla erit illa breuissimi longissimique aeui differentia, si inspecto quanto quis uixerit spatio comparaueris quanto non uixerit. 4. Deinde sibi maturus decessit; uixit enim quantum debuit uiuere, nihil illi iam ultra supererat. Non una hominibus senectus est, ut ne animalibus quidem: intra quattuordecim quaedam annos defetigauit, et haec illis longissima aetas est quae homini prima; dispar cuique uiuendi facultas data est. Nemo nimis cito moritur, quia uicturus diutius quam uixit non fuit. 5. Fixus est cuique terminus: manebit semper ubi positus est nec illum ulterius diligentia aut gratia promouebit. Sic habe, te illum [ulterius diligentiam] ex consilio perdidisse: tulit suum
metasque dati peruenit ad aeui.
6. Non est itaque quod sic te oneres: ‘potuit diutius uiuere’. Non est interrupta eius uita nec umquam se annis casus intericit. Soluitur quod cuique promissum est; eunt uia sua fata nec adiciunt quicquam nec ex promisso semel demunt. Frustra uota ac studia sunt: habebit quisque quantum illi dies primus adscripsit. Ex illo quo primum lucem uidit iter mortis ingressus est accessitque fato propior et illi ipsi qui adiciebantur adulescentiae anni uitae detrahebantur. 7. In hoc omnes errore uersamur, ut non putemus ad mortem nisi senes inclinatosque iam uergere, cum illo infantia statim et iuuenta, omnis aetas ferat. Agunt opus suum fata: nobis sensum nostrae necis auferunt, quoque facilius obrepat, mors sub ipso uitae nomine latet: infantiam in se pueritia conuertit, pueritiam pubertas, iuuenem senex abstulit. Incrementa ipsa, si bene computes, damna sunt.
XXII.
1. Quereris, Marcia, non tam diu filium tuum uixisse quam potuisset? Vnde enim scis an diutius illi expedierit uiuere, an illi hac morte consultum sit? Quemquam inuenire hodie potes cuius res tam bene positae fundataeque sint ut nihil illi procedente tempore timendum sit? Labant humana ac fluunt neque ulla pars uitae nostrae tam obnoxia aut tenera est quam quae maxime placet, ideoque felicissimis optanda mors est, quia in tanta inconstantia turbaque rerum nihil nisi quod praeterit certum est. 2. Quis tibi recipit illud fili tui pulcherrimum corpus et summa pudoris custodia inter luxuriosae urbis oculos conseruatum potuisse tot morbos ita euadere ut ad senectutem inlaesum perferret formae decus? Cogita animi mille labes; neque enim recta ingenia qualem in adulescentia spem sui fecerant usque in senectutem pertulerunt, sed interuersa plerumque sunt: aut sera eoque foedior luxuria inuasit coepitque dehonestare speciosa principia, aut in popinam uentremque procubuerunt toti summaque illis curarum fuit quid essent, quid biberent. 3. Adice incendia ruinas naufragia lacerationesque medicorum ossa uiuis legentium et totas in uiscera manus demittentium et non per simplicem dolorem pudenda curantium; post haec exilium (non fuit innocentior filius tuus quam Rutilius), carcerem (non fuit sapientior quam Socrates), uoluntario uulnere transfixum pectus (non fuit sanctior quam Cato): cum ista perspexeris, scies optime cum iis agi quos natura, quia illos hoc manebat uitae stipendium, cito in tutum recepit. Nihil est tam fallax quam uita humana, nihil tam insidiosum: non mehercules quisquam illam accepisset, nisi daretur ignorantibus. Itaque si felicissimum est non nasci, proximum est, puto, breui aetate defunctos cito in integrum restitui.
4. Propone illud acerbissimum tibi tempus, quo Seianus patrem tuum clienti suo Satrio Secundo congiarium dedit. Irascebatur illi ob unum aut alterum liberius dictum, quod tacitus ferre non potuerat Seianum in ceruices nostras ne inponi quidem sed escendere. Decernebatur illi statua in Pompei theatro ponenda, quod exustum Caesar reficiebat: exclamauit Cordus tunc uere theatrum perire. 5. Quid ergo? non rumperetur supra cineres Cn. Pompei constitui Seianum et in monumentis maximi imperatoris consecrari perfidum militem? ~Consecratur~ subscriptio, et acerrimi canes, quos ille, ut sibi uni mansuetos, omnibus feros haberet, sanguine humano pascebat, circumlatrare hominem ~etiam illum imperiatum~ incipiunt. 6. Quid faceret? Si uiuere uellet, Seianus rogandus erat, si mori, filia, uterque inexorabilis: constituit filiam fallere. Vsus itaque balineo quo plus uirium poneret, in cubiculum se quasi gustaturus contulit et dimissis pueris quaedam per fenestram, ut uideretur edisse, proiecit; a cena deinde, quasi iam satis in cubiculo edisset, abstinuit. Altero quoque die et tertio idem fecit; quartus ipsa infirmitate corporis faciebat indicium. Complexus itaque te, ‘carissima’ inquit ‘filia et hoc unum tota celata uita, iter mortis ingressus sum et iam medium fere teneo; reuocare me nec debes nec potes.’ Atque ita iussit lumen omne praecludi et se in tenebras condidit. 7. Cognito consilio eius publica uoluptas erat, quod e faucibus auidissimorum luporum educeretur praeda. Accusatores auctore Seiano adeunt consulum tribunalia, queruntur mori Cordum, ut interpellarent quod coegerant: adeo illis Cordus uidebatur effugere. Magna res erat in quaestione, an mortis  rei perderent; dum deliberatur, dum accusatores iterum adeunt, ille se absoluerat. 8. Videsne, Marcia, quantae iniquorum temporum uices ex inopinato ingruant? Fles, quod alicui tuorum mori necesse fuit? Paene non licuit!
XXIII.
1. Praeter hoc quod omne futurum incertum est et ad deteriora certius, facillimum ad superos iter est animis cito ab humana conuersatione dimissis; minimum enim faecis, ponderis traxerunt. Ante quam obdurescerent et altius terrena conciperent liberati leuiores ad originem suam reuolant et facilius quicquid est illud obsoleti inlitique eluunt. 2. Nec umquam magis ingenis cara in corpore mora est; exire atque erumpere gestiunt, aegre has angustias ferunt, uagi per omne, sublimes et ex alto adsueti humana despicere. Inde est quod Platon clamat: sapientis animum totum in mortem prominere, hoc uelle, hoc meditari, hac semper cupidine ferri in exteriora tendentem.
3. Quid? tu, Marcia, cum uideres senilem in iuuene prudentiam, uictorem omnium uoluptatium animum, emendatum, carentem uitio, diuitias sine auaritia, honores sine ambitione, uoluptates sine luxuria adpetentem, diu tibi putabas illum sospitem posse contingere? Quicquid ad summum peruenit, ab exitu prope est. Eripit se aufertque ex oculis perfecta uirtus, nec ultimum tempus expectant quae in primo maturuerunt. 4. Ignis quo clarior fulsit, citius extinguitur; uiuacior est, qui cum lenta ac difficili materia commissus fumoque demersus ex sordido lucet; eadem enim detinet causa, quae maligne alit. Sic ingenia quo inlustriora, breuiora sunt; nam ubi incremento locus non est, uicinus occasus est. 5. Fabianus ait, id quod nostri quoque parentes uidere, puerum Romae fuisse statura ingentis uiri; sed hic cito decessit, et moriturum breui nemo prudens non ante dixit; non poterat enim ad illam aetatem peruenire, quam praeceperat. Ita est: indicium imminentis exitii nimia maturitas est; adpetit finis ubi incrementa consumpta sunt.
XXIV.
1. Incipe uirtutibus illum, non annis aestimare; satis diu uixit. Pupillus relictus sub tutorum cura usque ad quartum decimum annum fuit, sub matris tutela semper. Cum haberet suos penates, relinquere tuos noluit et in materno contubernio, cum uix paternum liberi ferant, perseuerauit. Adulescens statura, pulchritudine, certo corporis robore castris natus militiam recusauit, ne a te discederet. 2. Computa, Marcia, quam raro liberos uideant quae in diuersis domibus habitant; cogita tot illos perire annos matribus et per sollicitudinem exigi, quibus filios in exercitu habent: scies multum patuisse hoc tempus, ex quo nil perdidisti. Numquam e conspectu tuo recessit; sub oculis tuis studia formauit excellentis ingeni et aequaturi auum, nisi obstitisset uerecundia, quae multorum profectus silentio pressit. 3. Adulescens rarissimae formae in tam magna feminarum turba uiros corrumpentium nullius se spei praebuit, et cum quarundam usque ad temptandum peruenisset improbitas, erubuit quasi peccasset, quod placuerat. Hac sanctitate morum effecit, ut puer admodum dignus sacerdotio uideretur, materna sine dubio suffragatione, sed ne mater quidem nisi pro bono candidato ualuisset. 4. Harum contemplatione uirtutum filium gere quasi sinu! Nunc ille tibi magis uacat, nunc nihil habet, quo auocetur; numquam tibi sollicitudini, numquam maerori erit. Quod unum ex tam bono filio poteras dolere, doluisti; cetera, exempta casibus, plena uoluptatis sunt, si modo uti filio scis, si modo quid in illo pretiosissimum fuerit intellegis. 5. Imago dumtaxat fili tui perit et effigies non simillima; ipse quidem aeternus meliorisque nunc status est, despoliatus oneribus alienis et sibi relictus. Haec quae uides circumdata nobis, ossa neruos et obductam cutem uultumque et ministras manus et cetera quibus inuoluti sumus, uincula animorum tenebraeque sunt. Obruitur his, offocatur, inficitur, arcetur a ueris et suis in falsa coiectus. Omne illi cum hac graui carne certamen est, ne abstrahatur et sidat; nititur illo, unde demissus est. Ibi illum aeterna requies manet ex confusis crassisque pura et liquida uisentem.
XXV.
1. Proinde non est quod ad sepulcrum fili tui curras; pessima eius et ipsi molestissima istic iacent, ossa cineresque, non magis illius partes quam uestes aliaque tegimenta corporum. Integer ille nihilque in terris relinquens sui fugit et totus excessit; paulumque supra nos commoratus, dum expurgatur et inhaerentia uitia situmque omnem mortalis aeui excutit, deinde ad excelsa sublatus inter felices currit animas. Excepit illum coetus sacer, Scipiones Catonesque, interque contemptores uitae et ueneficio liberos parens tuus, Marcia. 2. Ille nepotem suum — quamquam illic omnibus omne cognatum est — applicat sibi noua luce gaudentem et uicinorum siderum meatus docet, nec ex coniectura sed omnium ex uero peritus in arcana naturae libens ducit; utque ignotarum urbium monstrator hospiti gratus est, ita sciscitanti caelestium causas domesticus interpres. Et in profunda terrarum permittere aciem iubet; iuuat enim ex alto relicta respicere. 3. Sic itaque te, Marcia, gere, tamquam sub oculis patris filique posita, non illorum, quos noueras, sed tanto excelsiorum et in summo locatorum. Erubesce quicquam humile aut uolgare cogitare et mutatos in melius tuos flere! Aeternarum rerum per libera et uasta spatia dimissi sunt; non illos interfusa maria discludunt nec altitudo montium aut inuiae ualles aut incertarum uada Syrtium: omnia ibi plana et ex facili mobiles et expediti et in uicem peruii sunt intermixtique sideribus.
XXVI.
1. Puta itaque ex illa arce caelesti patrem tuum Marcia, cui tantum apud te auctoritatis erat quantum tibi apud filium tuum, non illo ingenio, quo ciuilia bella defleuit, quo proscribentis in aeternum ipse proscripsit, sed tanto elatiore, quanto est ipse sublimior, dicere: 2. ‘Cur te, filia, tam longa tenet aegritudo? Cur in tanta ueri ignoratione uersaris, ut inique actum cum filio tuo iudices, quod integro domus statu integer ipse se ad maiores recepit suos? Nescis quantis fortuna procellis disturbet omnia? Quam nullis benignam facilemque se praestiterit, nisi qui minimum cum illa contraxerant? Regesne tibi nominem felicissimos futuros, si maturius illos mors instantibus subtraxisset malis? an Romanos duces, quorum nihil magnitudini deerit, si aliquid aetati detraxeris? an nobilissimos uiros clarissimosque ad ictum militaris gladi composita ceruice curuatos? 3. Respice patrem atque auum tuum: ille in alieni percussoris uenit arbitrium; ego nihil in me cuiquam permisi et cibo prohibitus ostendi tam magno me quam uidebar animo scripsisse. Cur in domo nostra diutissime lugetur qui felicissime moritur? Coimus omnes in unum uidemusque non alta nocte circumdati nil apud uos, ut putatis, optabile, nil excelsum, nil splendidum, sed humilia cuncta et grauia et anxia et quotam partem luminis nostri cernentia! 4. Quid dicam nulla hic arma mutuis furere concursibus nec classes classibus frangi nec parricidia aut fingi aut cogitari nec fora litibus strepere dies perpetuos, nihil in obscuro, detectas mentes et aperta praecordia et in publico medioque uitam et omnis aeui prospectum uenientiumque?
5. ‘Iuuabat unius me saeculi facta componere in parte ultima mundi et inter paucissimos gesta. Tot saecula, tot aetatium contextum, seriem, quicquid annorum est, licet uisere; licet surrectura, licet ruitura regna prospicere et magnarum urbium lapsus et maris nouos cursus. 6. Nam si tibi potest solacio esse desideri tui commune fatum, nihil quo stat loco stabit, omnia sternet abducetque secum uetustas. Nec hominibus solum (quota enim ista fortuitae potentiae portio est?), sed locis, sed regionibus, sed mundi partibus ludet. Totos supprimet montes et alibi rupes in altum nouas exprimet; maria sorbebit, flumina auertet et commercio gentium rupto societatem generis humani coetumque dissoluet; alibi hiatibus uastis subducet urbes, tremoribus quatiet et ex infimo pestilentiae halitus mittet et inundationibus quicquid habitatur obducet necabitque omne animal orbe submerso et ignibus uastis torrebit incendetque mortalia. Et cum tempus aduenerit, quo se mundus renouaturus extinguat, uiribus ista se suis caedent et sidera sideribus incurrent et omni flagrante materia uno igni quicquid nunc ex disposito lucet ardebit. 7. Nos quoque felices animae et aeterna sortitae, cum deo uisum erit iterum ista moliri, labentibus cunctis et ipsae parua ruinae ingentis accessio in antiqua elementa uertemur.’
МОЕЙ МАТЕРИ ГЕЛЬВИИ, В УТЕШЕНИЕ — Ad Helviam matrem, De consolatione
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.

Я.
1. Saepe iam, mater optima, impetum cepi consolandi te, saepe continui. Vt auderem multa me inpellebant: primum uidebar depositurus omnia incommoda, cum lacrimas tuas, etiam si supprimere non potuissem, interim certe abstersissem; deinde plus habiturum me auctoritatis non dubitabam ad excitandam te, si prior ipse consurrexissem; praeterea timebam ne a me uicta fortuna aliquem meorum uinceret. Itaque utcumque conabar manu super plagam meam inposita ad obliganda uulnera uestra reptare. 2. Hoc propositum meum erant rursus quae retardarent: dolori tuo, dum recens saeuiret, sciebam occurrendum non esse ne illum ipsa solacia inritarent et accenderent — nam in morbis quoque nihil est perniciosius quam inmatura medicina; expectabam itaque dum ipse uires suas frangeret et ad sustinenda remedia mora mitigatus tangi se ac tractari pateretur. Praeterea cum omnia clarissimorum ingeniorum monumenta ad compescendos moderandosque luctus composita euoluerem, non inueniebam exemplum eius qui consolatus suos esset, cum ipse ab illis comploraretur; ita in re noua haesitabam uerebarque ne haec non consolatio esset sed exulceratio. 3. Quid quod nouis uerbis nec ex uulgari et cotidiana sumptis adlocutione opus erat homini ad consolandos suos ex ipso rogo caput adleuanti? Omnis autem magnitudo doloris modum excedentis necesse est dilectum uerborum eripiat, cum saepe uocem quoque ipsam intercludat. 4. Vtcumque conitar, non fiducia ingenii, sed quia possum instar efficacissimae consolationis esse ipse consolator. Cui nihil negares, huic hoc utique te non esse negaturam, licet omnis maeror contumax sit, spero, ut desiderio tuo uelis a me modum statui.
II.
1. Vide quantum de indulgentia tua promiserim mihi: potentiorem me futurum apud te non dubito quam dolorem tuum, quo nihil est apud miseros potentius. Itaque ne statim cum eo concurram, adero prius illi et quibus excitetur ingeram; omnia proferam et rescindam quae iam obducta sunt. 2. Dicet aliquis: ‘quod hoc genus est consolandi, obliterata mala reuocare et animum in omnium aerumnarum suarum conspectu conlocare uix unius patientem?’ Sed is cogitet, quaecumque usque eo perniciosa sunt ut contra remedium conualuerint, plerumque contrariis curari. Omnis itaque luctus illi suos, omnia lugubria admouebo: hoc erit non molli uia mederi, sed urere ac secare. Quid consequar? ut pudeat animum tot miseriarum uictorem aegre ferre unum uulnus in corpore tam cicatricoso. 3. Fleant itaque diutius et gemant, quorum delicatas mentes eneruauit longa felicitas, et ad leuissimarum iniuriarum motus conlabantur: at quorum omnes anni per calamitates transierunt, grauissima quoque forti et inmobili constantia perferant. Vnum habet adsidua infelicitas bonum, quod quos semper uexat nouissime indurat.
4. Nullam tibi fortuna uacationem dedit a grauissimis luctibus, ne natalem quidem tuum excepit: amisisti matrem statim nata, immo dum nasceris, et ad uitam quodam modo exposita es. Creuisti sub nouerca, quam tu quidem omni obsequio et pietate, quanta uel in filia conspici potest, matrem fieri coegisti; nulli tamen non magno constitit etiam bona nouerca. Auunculum indulgentissimum, optimum ac fortissimum uirum, cum aduentum eius expectares, amisisti; et ne saeuitiam suam fortuna leuiorem diducendo faceret, intra tricesimum diem carissimum uirum, ex quo mater trium liberorum eras, extulisti. 5. Lugenti tibi luctus nuntiatus est omnibus quidem absentibus liberis, quasi de industria in id tempus coniectis malis tuis ut nihil esset [haberes] ubi se dolor tuus reclinaret. Transeo tot pericula, tot metus, quos sine interuallo in te incursantis pertulisti: modo modo in eundem sinum ex quo tres nepotes emiseras ossa trium nepotum recepisti; intra uicesimum diem quam filium meum in manibus et in osculis tuis mortuum funeraueras, raptum me audisti: hoc adhuc defuerat tibi, lugere uiuos.
III.
1. Grauissimum est ex omnibus quae umquam in corpus tuum descenderunt recens uulnus, fateor; non summam cutem rupit, pectus et uiscera ipsa diuisit. Sed quemadmodum tirones leuiter saucii tamen uociferantur et manus medicorum magis quam ferrum horrent, at ueterani quamuis confossi patienter ac sine gemitu uelut aliena corpora exsaniari patiuntur, ita tu nunc debes fortiter praebere te curationi. 2. Lamentationes quidem et eiulatus et alia per quae fere muliebris dolor tumultuatur amoue; perdidisti enim tot mala, si nondum misera esse didicisti. Ecquid uideor non timide tecum egisse? nihil tibi subduxi ex malis tuis, sed omnia coaceruata ante te posui.
IV.
1. Magno id animo feci; constitui enim uincere dolorem tuum, non circumscribere. Vincam autem, puto, primum si ostendero nihil me pati propter quod ipse dici possim miser, nedum propter quod miseros etiam quos contingo faciam; deinde si ad te transiero et probauero ne tuam quidem grauem esse fortunam, quae tota ex mea pendet.
2. Hoc prius adgrediar quod pietas tua audire gestit, nihil mihi mali esse. Si potuero, ipsas res quibus me putas premi non esse intolerabiles faciam manifestum; sin id credi non potuerit, at ego mihi ipse magis placebo, quod inter eas res beatus ero quae miseros solent facere. 3. Non est quod de me aliis credas: ipse tibi, ne quid incertis opinionibus perturberis, indico me non esse miserum. Adiciam, quo securior sis, ne fieri quidem me posse miserum.
V.
1. Bona condicione geniti sumus, si eam non deseruerimus. Id egit rerum natura ut ad bene uiuendum non magno apparatu opus esset: unusquisque facere se beatum potest. Leue momentum in aduenticiis rebus est et quod in neutram partem magnas uires habeat: nec secunda sapientem euehunt nec aduersa demittunt; laborauit enim semper ut in se plurimum poneret, ut a se omne gaudium peteret. 2. Quid ergo? sapientem esse me dico? Minime; nam id quidem si profiteri possem, non tantum negarem miserum esse me, sed omnium fortunatissimum et in uicinum deo perductum praedicarem: nunc, quod satis est ad omnis miserias leniendas, sapientibus me uiris dedi et nondum in auxilium mei ualidus in aliena castra confugi, eorum scilicet qui facile se ac suos tuentur. 3. Illi me iusserunt stare adsidue uelut in praesidio positum et omnis conatus fortunae, omnis impetus prospicere multo ante quam incurrant. Illis grauis est quibus repentina est: facile eam sustinet qui semper expectat. Nam et hostium aduentus eos prosternit quos inopinantis occupauit: at qui futuro se bello ante bellum parauerunt, compositi et aptati primum qui tumultuosissimus est ictum facile excipiunt. 4. Numquam ego fortunae credidi, etiam cum uideretur pacem agere; omnia illa quae in me indulgentissime conferebat, pecuniam honores gratiam, eo loco posui unde posset sine motu meo repetere. Interuallum inter illa et me magnum habui; itaque abstulit illa, non auulsit. Neminem aduersa fortuna comminuit nisi quem secunda decepit. 5. Illi qui munera eius uelut sua et perpetua amauerunt, qui se suspici propter illa uoluerunt, iacent et maerent cum uanos et pueriles animos, omnis solidae uoluptatis ignaros, falsa et mobilia oblectamenta destituunt: at ille qui se laetis rebus non inflauit nec mutatis contrahit. Aduersus utrumque statum inuictum animum tenet exploratae iam firmitatis; nam in ipsa felicitate quid contra infelicitatem ualeret expertus est. 6. Itaque ego in illis quae omnes optant existimaui semper nihil ueri boni inesse, tum inania et specioso ac deceptorio fuco circumlita inueni, intra nihil habentia fronti suae simile: nunc in his quae mala uocantur nihil tam terribile ac durum inuenio quam opinio uulgi minabatur. Verbum quidem ipsum persuasione quadam et consensu iam asperius ad aures uenit et audientis tamquam triste et execrabile ferit: ita enim populus iussit, sed populi scita ex magna parte sapientes abrogant.
VI.
1. Remoto ergo iudicio plurium, quos prima rerum species, utcumque credita est, aufert, uideamus quid sit exilium. Nempe loci commutatio. Ne angustare uidear uim eius et quidquid pessimum in se habet subtrahere, hanc commutationem loci sequuntur incommoda, paupertas ignominia contemptus. Aduersus ista postea confligam: interim primum illud intueri uolo, quid acerbi adferat ipsa loci commutatio.
2. ‘Carere patria intolerabile est.’ Aspice agedum hanc frequentiam, cui uix urbis inmensae tecta sufficiunt: maxima pars istius turbae patria caret. Ex municipiis et coloniis suis, ex toto denique orbe terrarum confluxerunt: alios adduxit ambitio, alios necessitas officii publici, alios inposita legatio, alios luxuria opportunum et opulentum uitiis locum quaerens, alios liberalium studiorum cupiditas, alios spectacula; quosdam traxit amicitia, quosdam industria laxam ostendendae uirtuti nancta materiam; quidam uenalem formam attulerunt, quidam uenalem eloquentiam. 3. Nullum non hominum genus concucurrit in urbem et uirtutibus et uitiis magna pretia ponentem. Iube istos omnes ad nomen citari et ‘unde domo’ quisque sit quaere: uidebis maiorem partem esse quae relictis sedibus suis uenerit in maximam quidem ac pulcherrimam urbem, non tamen suam. 4. Deinde ab hac ciuitate discede, quae ueluti communis potest dici, omnes urbes circumi: nulla non magnam partem peregrinae multitudinis habet. Transi ab iis quarum amoena positio et opportunitas regionis plures adlicit, deserta loca et asperrimas insulas, Sciathum et Seriphum, Gyaram et Cossuran percense: nullum inuenies exilium in quo non aliquis animi causa moretur. 5. Quid tam nudum inueniri potest, quid tam abruptum undique quam hoc saxum? Quid ad copias respicienti ieiunius? Quid ad homines inmansuetius? Quid ad ipsum loci situm horridius? Quid ad caeli naturam intemperantius? Plures tamen hic peregrini quam ciues consistunt. Vsque eo ergo commutatio ipsa locorum grauis non est ut hic quoque locus a patria quosdam abduxerit. 6. Inuenio qui dicant inesse naturalem quandam inritationem animis commutandi sedes et transferendi domicilia; mobilis enim et inquieta homini mens data est, nusquam se tenet, spargitur, et cogitationes suas in omnia nota atque ignota dimittit, uaga et quietis inpatiens et nouitate rerum laetissima. 7. Quod non miraberis, si primam eius originem aspexeris: non est ex terreno et graui concreta corpore, ex illo caelesti spiritu descendit; caelestium autem natura semper in motu est, fugit et uelocissimo cursu agitur. Aspice sidera mundum inlustrantia: nullum eorum perstat.  labitur adsidue et locum ex loco mutat et, quamuis cum uniuerso uertatur, in contrarium nihilo minus ipsi mundo refertur, per omnis signorum partes discurrit, numquam resistit; perpetua eius agitatio et aliunde alio commigratio est. 8. Omnia uoluuntur semper et in transitu sunt; ut lex et naturae necessitas ordinauit, aliunde alio deferuntur; cum per certa annorum spatia orbes suos explicuerint, iterum ibunt per quae uenerant: i nunc et humanum animum, ex isdem quibus diuina constant seminibus compositum, moleste ferre transitum ac migrationem puta, cum dei natura adsidua et citatissima commutatione uel delectet se uel conseruet.
VII.
1. A caelestibus agedum te ad humana conuerte: uidebis gentes populosque uniuersos mutasse sedem. Quid sibi uolunt in mediis barbarorum regionibus Graecae urbes? Quid inter Indos Persasque Macedonicus sermo? Scythia et totus ille ferarum indomitarumque gentium tractus ciuitates Achaiae Ponticis inpositas litoribus ostentat: non perpetuae hiemis saeuitia, non hominum ingenia ad similitudinem caeli sui horrentia transferentibus domos suas obstiterunt. 2. Atheniensis in Asia turba est; Miletus quinque et septuaginta urbium populum in diuersa effudit; totum Italiae latus quod infero mari adluitur maior Graecia fuit. Tuscos Asia sibi uindicat; Tyrii Africam incolunt, [in] Hispaniam Poeni; Graeci se in Galliam inmiserunt, in Graeciam Galli; Pyrenaeus Germanorum transitus non inhibuit — per inuia, per incognita uersauit se humana leuitas. 3. Liberos coniugesque et graues senio parentes traxerunt. Alii longo errore iactati non iudicio elegerunt locum sed lassitudine proximum occupauerunt, alii armis sibi ius in aliena terra fecerunt; quasdam gentes, cum ignota peterent, mare hausit, quaedam ibi consederunt ubi illas rerum omnium inopia deposuit. 4. Nec omnibus eadem causa relinquendi quaerendique patriam fuit: alios excidia urbium suarum hostilibus armis elapsos in aliena spoliatos suis expulerunt; alios domestica seditio summouit; alios nimia superfluentis populi frequentia ad exonerandas uires emisit; alios pestilentia aut frequentes terrarum hiatus aut aliqua intoleranda infelicis soli uitia eiecerunt; quosdam fertilis orae et in maius laudatae fama corrupit. 5. Alios alia causa exciuit domibus suis: illud utique manifestum est, nihil eodem loco mansisse quo genitum est. Adsiduus generis humani discursus est; cotidie aliquid in tam magno orbe mutatur: noua urbium fundamenta iaciuntur, noua gentium nomina extinctis prioribus aut in accessionem ualidioris conuersis oriuntur. Omnes autem istae populorum transportationes quid aliud quam publica exilia sunt? 6. Quid te tam longo circumitu traho? Quid interest enumerare Antenorem Pataui conditorem et Euandrum in ripa Tiberis regna Arcadum conlocantem? Quid Diomeden aliosque quos Troianum bellum uictos simul uictoresque per alienas terras dissipauit? 7. Romanum imperium nempe auctorem exulem respicit, quem profugum capta patria, exiguas reliquias trahentem, necessitas et uictoris metus longinqua quaerentem in Italiam detulit. Hic deinde populus quot colonias in omnem prouinciam misit! ubicumque uicit Romanus, habitat. Ad hanc commutationem locorum libentes nomina dabant, et relictis aris suis trans maria sequebatur colonos senex. 8. Res quidem non desiderat plurium enumerationem; unum tamen adiciam quod in oculos se ingerit: haec ipsa insula saepe iam cultores mutauit. Vt antiquiora, quae uetustas obduxit, transeam, Phocide relicta Graii qui nunc Massiliam incolunt prius in hac insula consederunt, ex qua quid eos fugauerit incertum est, utrum caeli grauitas an praepotentis Italiae conspectus an natura inportuosi maris; nam in causa non fuisse feritatem accolarum eo apparet quod maxime tunc trucibus et inconditis Galliae populis se interposuerunt. 9. Transierunt deinde Ligures in eam, transierunt et Hispani, quod ex similitudine ritus apparet; eadem enim tegmenta capitum idemque genus calciamenti quod Cantabris est, et uerba quaedam; nam totus sermo conuersatione Graecorum Ligurumque a patrio desciuit. Deductae deinde sunt duae ciuium Romanorum coloniae, altera a Mario, altera a Sulla: totiens huius aridi et spinosi saxi mutatus est populus! 10. Vix denique inuenies ullam terram quam etiamnunc indigenae colant; permixta omnia et insiticia sunt. Alius alii successit: hic concupiuit quod illi fastidio fuit; ille unde expulerat eiectus est. Ita fato placuit, nullius rei eodem semper loco stare fortunam.
VIII.
1. Aduersus ipsam commutationem locorum, detractis ceteris incommodis quae exilio adhaerent, satis hoc remedii putat Varro, doctissimus Romanorum, quod quocumque uenimus eadem rerum natura utendum est; M. Brutus satis hoc putat, quod licet in exilium euntibus uirtutes suas secum ferre. 2. Haec etiam si quis singula parum iudicat efficacia ad consolandum exulem, utraque in unum conlata fatebitur plurimum posse. Quantulum enim est quod perdimus! duo quae pulcherrima sunt quocumque nos mouerimus sequentur, natura communis et propria uirtus. 3. Id actum est, mihi crede, ab illo, quisquis formator uniuersi fuit, siue ille deus est potens omnium, siue incorporalis ratio ingentium operum artifex, siue diuinus spiritus per omnia maxima ac minima aequali intentione diffusus, siue fatum et inmutabilis causarum inter se cohaerentium series — id, inquam, actum est ut in alienum arbitrium nisi uilissima quaeque non caderent. 4. Quidquid optimum homini est, id extra humanam potentiam iacet, nec dari nec eripi potest. Mundus hic, quo nihil neque maius neque ornatius rerum natura genuit,  animus contemplator admiratorque mundi, pars eius magnificentissima, propria nobis et perpetua et tam diu nobiscum mansura sunt quam diu ipsi manebimus. 5. Alacres itaque et erecti quocumque res tulerit intrepido gradu properemus, emetiamur quascumque terras: nullum inueniri exilium intra mundum  est alienum homini est. Vndecumque ex aequo ad caelum erigitur acies, paribus interuallis omnia diuina ab omnibus humanis distant. 6. Proinde, dum oculi mei ab illo spectaculo cuius insatiabiles sunt non abducantur, dum mihi solem lunamque intueri liceat, dum ceteris inhaerere sideribus, dum ortus eorum occasusque et interualla et causas inuestigare uel ocius meandi uel tardius,  spectare tot per noctem stellas micantis et alias inmobiles, alias non in magnum spatium exeuntis sed intra suum se circumagentis uestigium, quasdam subito erumpentis, quasdam igne fuso praestringentis aciem, quasi decidant, uel longo tractu cum luce multa praeteruolantis, dum cum his sim et caelestibus, qua homini fas est, inmiscear, dum animum ad cognatarum rerum conspectum tendentem in sublimi semper habeam, quantum refert mea quid calcem?
IX.
1. ‘At non est haec terra frugiferarum aut laetarum arborum ferax; non magnis nec nauigabilibus fluminum alueis inrigatur; nihil gignit quod aliae gentes petant, uix ad tutelam incolentium fertilis; non pretiosus hic lapis caeditur, non auri argentique uenae eruuntur.’ 2. Angustus animus est quem terrena delectant: ad illa abducendus est quae ubique aeque apparent, ubique aeque splendent. Et hoc cogitandum est, ista ueris bonis per falsa et praue credita obstare. Quo longiores porticus expedierint, quo altius turres sustulerint, quo latius uicos porrexerint, quo depressius aestiuos specus foderint, quo maiori mole fastigia cenationum subduxerint, hoc plus erit quod illis caelum abscondat. 3. In eam te regionem casus eiecit in qua lautissimum receptaculum casa est: ne [et] tu pusilli animi es et sordide se consolantis, si ideo id fortiter pateris quia Romuli casam nosti. Dic illud potius: ‘istud humile tugurium nempe uirtutes recipit? iam omnibus templis formosius erit, cum illic iustitia conspecta fuerit, cum continentia, cum prudentia, pietas, omnium officiorum recte dispensandorum ratio, humanorum diuinorumque scientia. Nullus angustus est locus qui hanc tam magnarum uirtutium turbam capit; nullum exilium graue est in quod licet cum hoc ire comitatu.’ 
4. Brutus in eo libro quem de uirtute composuit ait se Marcellum uidisse Mytilenis exulantem et, quantum modo natura hominis pateretur, beatissime uiuentem neque umquam cupidiorem bonarum artium quam illo tempore. Itaque adicit uisum sibi se magis in exilium ire, qui sine illo rediturus esset, quam illum in exilio relinqui. 5. O fortunatiorem Marcellum eo tempore quo exilium suum Bruto adprobauit quam quo rei publicae consulatum! Quantus ille uir fuit qui effecit ut aliquis exul sibi uideretur quod ab exule recederet! Quantus uir fuit qui in admirationem sui adduxit hominem etiam Catoni suo mirandum! 6. Idem Brutus ait C. Caesarem Mytilenas praeteruectum, quia non sustineret uidere deformatum uirum. Illi quidem reditum inpetrauit senatus publicis precibus, tam sollicitus ac maestus ut omnes illo die Bruti habere animum uiderentur et non pro Marcello sed pro se deprecari, ne exules essent si sine illo fuissent; sed plus multo consecutus est quo die illum exulem Brutus relinquere non potuit, Caesar uidere. Contigit enim illi testimonium utriusque: Brutus sine Marcello reuerti se doluit, Caesar erubuit. 7. Num dubitas quin se ille [Marcellus] tantus uir sic ad tolerandum aequo animo exilium saepe adhortatus sit: ‘quod patria cares, non est miserum: ita te disciplinis inbuisti ut scires omnem locum sapienti uiro patriam esse. Quid porro? hic qui te expulit, non ipse per annos decem continuos patria caruit? propagandi sine dubio imperii causa; sed nempe caruit. 8. Nunc ecce trahit illum ad se Africa resurgentis belli minis plena, trahit Hispania, quae fractas et adflictas partes refouet, trahit Aegyptus infida, totus denique orbis, qui ad occasionem concussi imperii intentus est: cui primum rei occurret? cui parti se opponet? Aget illum per omnes terras uictoria sua. Illum suspiciant et colant gentes: tu uiue Bruto miratore contentus.’
X.
1. Bene ergo exilium tulit Marcellus nec quicquam in animo eius mutauit loci mutatio, quamuis eam paupertas sequeretur; in qua nihil mali esse, quisquis modo nondum peruenit in insaniam omnia subuertentis auaritiae atque luxuriae intellegit. Quantulum enim est quod in tutelam hominis necessarium est! et cui deesse hoc potest ullam modo uirtutem habenti? 2. Quod ad me quidem pertinet, intellego me non opes sed occupationes perdidisse. Corporis exigua desideria sunt: frigus summoueri uult, alimentis famem ac sitim extinguere; quidquid extra concupiscitur, uitiis, non usibus laboratur. Non est necesse omne perscrutari profundum nec strage animalium uentrem onerare nec conchylia ultimi maris ex ignoto litore eruere: di istos deaeque perdant quorum luxuria tam inuidiosi imperii fines transcendit! 3. Vltra Phasin capi uolunt quod ambitiosam popinam instruat, nec piget a Parthis, a quibus nondum poenas repetimus, aues petere. Vndique conuehunt omnia nota fastidienti gulae; quod dissolutus deliciis stomachus uix admittat ab ultimo portatur oceano; uomunt ut edant, edunt ut uomant, et epulas quas toto orbe conquirunt nec concoquere dignantur. Ista si quis despicit, quid illi paupertas nocet? Si quis concupiscit, illi paupertas etiam prodest; inuitus enim sanatur et, si remedia ne coactus quidem recipit, interim certe, dum non potest, illa nolenti similis est. 4. C. Caesar [Augustus], quem mihi uidetur rerum natura edidisse ut ostenderet quid summa uitia in summa fortuna possent, centiens sestertio cenauit uno die; et in hoc omnium adiutus ingenio uix tamen inuenit quomodo trium prouinciarum tributum una cena fieret. 5. O miserabiles, quorum palatum nisi ad pretiosos cibos non excitatur! Pretiosos autem non eximius sapor aut aliqua faucium dulcedo sed raritas et difficultas parandi facit. Alioqui, si ad sanam illis mentem placeat reuerti, quid opus est tot artibus uentri seruientibus? quid mercaturis? quid uastatione siluarum? quid profundi perscrutatione? Passim iacent alimenta quae rerum natura omnibus locis disposuit; sed haec uelut caeci transeunt et omnes regiones peruagantur, maria traiciunt et, cum famem exiguo possint sedare, magno inritant. 6. Libet dicere: ‘quid deducitis naues? Quid manus et aduersus feras et aduersus homines armatis? Quid tanto tumultu discurritis? Quid opes opibus adgeritis? Non uultis cogitare quam parua uobis corpora sint? Nonne furor et ultimus mentium error est, cum tam exiguum capias, cupere multum? Licet itaque augeatis census, promoueatis fines, numquam tamen corpora uestra laxabitis. Cum bene cesserit negotiatio, multum militia rettulerit, cum indagati undique cibi coierint, non habebitis ubi istos apparatus uestros conlocetis. 7. Quid tam multa conquiritis? Scilicet maiores nostri, quorum uirtus etiamnunc uitia nostra sustentat, infelices erant, qui sibi manu sua parabant cibum, quibus terra cubile erat, quorum tecta nondum auro fulgebant, quorum templa nondum gemmis nitebant; itaque tunc per fictiles deos religiose iurabatur: qui illos inuocauerant, ad hostem morituri, ne fallerent, redibant. 8. Scilicet minus beate uiuebat dictator noster qui Samnitium legatos audit cum uilissimum cibum in foco ipse manu sua uersaret — illa qua iam saepe hostem percusserat laureamque in Capitolini Iouis gremio reposuerat — quam Apicius nostra memoria uixit, qui in ea urbe ex qua aliquando philosophi uelut corruptores iuuentutis abire iussi sunt scientiam popinae professus disciplina sua saeculum infecit.’ Cuius exitum nosse operae pretium est. 9. Cum sestertium milliens in culinam coniecisset, cum tot congiaria principum et ingens Capitolii uectigal singulis comisationibus exsorpsisset, aere alieno oppressus rationes suas tunc primum coactus inspexit: superfuturum sibi sestertium centiens computauit et uelut in ultima fame uicturus si in sestertio centiens uixisset, ueneno uitam finiuit. 10. Quanta luxuria erat cui centiens sestertium egestas fuit! i nunc et puta pecuniae modum ad rem pertinere, non animi. Sestertium centiens aliquis extimuit et quod alii uoto petunt ueneno fugit. Illi uero tam prauae mentis homini ultima potio saluberrima fuit: tunc uenena edebat bibebatque cum inmensis epulis non delectaretur tantum sed gloriaretur, cum uitia sua ostentaret, cum ciuitatem in luxuriam suam conuerteret, cum iuuentutem ad imitationem sui sollicitaret etiam sine malis exemplis per se docilem. 11. Haec accidunt diuitias non ad rationem reuocantibus, cuius certi fines sunt, sed ad uitiosam consuetudinem, cuius inmensum et incomprensibile arbitrium est. Cupiditati nihil satis est, naturae satis est etiam parum. Nullum ergo paupertas exulis incommodum habet; nullum enim tam inops exilium est quod non alendo homini abunde fertile sit.
XI.
1. ‘At uestem ac domum desideraturus est exsul.’ Haec quoque ad usum tantum desiderabit: neque tectum ei deerit neque uelamentum; aeque enim exiguo tegitur corpus quam alitur; nihil homini natura quod necessarium faciebat fecit operosum. 2. Sed desiderat saturatam multo conchylio purpuram, intextam auro uariisque et coloribus distinctam et artibus: non fortunae iste uitio sed suo pauper est. Etiam si illi quidquid amisit restitueris, nihil ages; plus enim restituto deerit ex eo quod cupit quam exsuli ex eo quod habuit. 3. Sed desiderat aureis fulgentem uasis supellectilem et antiquis nominibus artificum argentum nobile, aes paucorum insania pretiosum et seruorum turbam quae quamuis magnam domum angustet, iumentorum corpora differta et coacta pinguescere et nationum omnium lapides: ista congerantur licet, numquam explebunt inexplebilem animum, non magis quam ullus sufficiet umor ad satiandum eum cuius desiderium non ex inopia sed ex aestu ardentium uiscerum oritur; non enim sitis illa sed morbus est. 4. Nec hoc in pecunia tantum aut alimentis euenit; eadem natura est in omni desiderio quod modo non ex inopia sed ex uitio nascitur: quidquid illi congesseris, non finis erit cupiditatis sed gradus. Qui continebit itaque se intra naturalem modum, paupertatem non sentiet; qui naturalem modum excedet, eum in summis quoque opibus paupertas sequetur. Necessariis rebus et exilia sufficiunt, superuacuis nec regna. 5. Animus est qui diuites facit; hic in exilia sequitur, et in solitudinibus asperrimis, cum quantum satis est sustinendo corpori inuenit, ipse bonis suis abundat et fruitur: pecunia ad animum nihil pertinet, non magis quam ad deos inmortalis. 6. Omnia ista quae imperita ingenia et nimis corporibus suis addicta suspiciunt, lapides aurum argentum et magni leuatique mensarum orbes, terrena sunt pondera, quae non potest amare sincerus animus ac naturae suae memor, leuis ipse, expeditus, et quandoque emissus fuerit ad summa emicaturus; interim, quantum per moras membrorum et hanc circumfusam grauem sarcinam licet, celeri et uolucri cogitatione diuina perlustrat. 7. Ideoque nec exulare umquam potest, liber et deis cognatus et omni mundo omnique aeuo par; nam cogitatio eius circa omne caelum it, in omne praeteritum futurumque tempus inmittitur. Corpusculum hoc, custodia et uinculum animi, huc atque illuc iactatur; in hoc supplicia, in hoc latrocinia, in hoc morbi exercentur: animus quidem ipse sacer et aeternus est et cui non possit inici manus.
XII.
1. Ne me putes ad eleuanda incommoda paupertatis, quam nemo grauem sentit nisi qui putat, uti tantum praeceptis sapientium, primum aspice quanto maior pars sit pauperum, quos nihilo notabis tristiores sollicitioresque diuitibus: immo nescio an eo laetiores sint quo animus illorum in pauciora distringitur. 2. Transeamus [a pauperibus, ueniamus] ad locupletes: quam multa tempora sunt quibus pauperibus similes sint! Circumcisae sunt peregrinantium sarcinae, et quotiens festinationem necessitas itineris exegit, comitum turba dimittitur. Militantes quotam partem rerum suarum secum habent, cum omnem apparatum castrensis disciplina summoueat! 3. Nec tantum condicio illos temporum aut locorum inopia pauperibus exaequat: sumunt quosdam dies, cum iam illos diuitiarum taedium cepit, quibus humi cenent et remoto auro argentoque fictilibus utantur. Dementes! hoc quod aliquando concupiscunt semper timent. O quanta illos caligo mentium, quanta ignorantia ueritatis * * * exercet, quam uoluptatis causa imitantur! 4. Me quidem, quotiens ad antiqua exempla respexi, paupertatis uti solaciis pudet, quoniam quidem eo temporum luxuria prolapsa est ut maius uiaticum exulum sit quam olim patrimonium principum fuit. Vnum fuisse Homero seruum, tres Platoni, nullum Zenoni, a quo coepit Stoicorum rigida ac uirilis sapientia, satis constat: num ergo quisquam eos misere uixisse dicet ut non ipse miserrimus ob hoc omnibus uideatur? 5. Menenius Agrippa, qui inter patres ac plebem publicae gratiae sequester fuit, aere conlato funeratus est. Atilius Regulus, cum Poenos in Africa funderet, ad senatum scripsit mercennarium suum discessisse et ab eo desertum esse rus, quod senatui publice curari dum abesset Regulus placuit: fuitne tanti seruum non habere ut colonus eius populus Romanus esset? 6. Scipionis filiae ex aerario dotem acceperunt, quia nihil illis reliquerat pater: aequum mehercules erat populum Romanum tributum Scipioni semel conferre, cum a Carthagine semper exigeret. O felices uiros puellarum quibus populus Romanus loco soceri fuit! Beatioresne istos putas quorum pantomimae deciens sestertio nubunt quam Scipionem, cuius liberi a senatu, tutore suo, in dotem aes graue acceperunt? 7. Dedignatur aliquis paupertatem, cuius tam clarae imagines sunt? Indignatur exul aliquid sibi deesse, cum defuerit Scipioni dos, Regulo mercennarius, Menenio funus, cum omnibus illis quod deerat ideo honestius suppletum sit quia defuerat? His ergo aduocatis non tantum tuta est sed etiam gratiosa paupertas.
XIII.
1. Responderi potest: ‘quid artificiose ista diducis quae singula sustineri possunt, conlata non possunt? Commutatio loci tolerabilis est, si tantum locum mutes; paupertas tolerabilis est, si ignominia abest, quae uel sola opprimere animos solet.’ 2. Aduersus hunc, quisquis me malorum turba terrebit, his uerbis utendum erit: ‘si contra unam quamlibet partem fortunae satis tibi roboris est, idem aduersus omnis erit. Cum semel animum uirtus indurauit, undique inuulnerabilem praestat. Si auaritia dimisit, uehementissima generis humani pestis, moram tibi ambitio non faciet; si ultimum diem non quasi poenam sed quasi naturae legem aspicis, ex quo pectore metum mortis eieceris, in id nullius rei timor audebit intrare; 3. si cogitas libidinem non uoluptatis causa homini datam sed propagandi generis, quem non uiolauerit hoc secretum et infixum uisceribus ipsis exitium, omnis alia cupiditas intactum praeteribit. Non singula uitia ratio sed pariter omnia prosternit: in uniuersum semel uincitur.’ 4. Ignominia tu putas quemquam sapientem moueri posse, qui omnia in se reposuit, qui ab opinionibus uulgi secessit? Plus etiam quam ignominia est mors ignominiosa: Socrates tamen eodem illo uultu quo triginta tyrannos solus aliquando in ordinem redegerat carcerem intrauit, ignominiam ipsi loco detracturus; neque enim poterat carcer uideri in quo Socrates erat. 5. Quis usque eo ad conspiciendam ueritatem excaecatus est ut ignominiam putet Marci Catonis fuisse duplicem in petitione praeturae et consulatus repulsam? ignominia illa praeturae et consulatus fuit, quibus ex Catone honor habebatur. 6. Nemo ab alio contemnitur, nisi a se ante contemptus est. Humilis et proiectus animus est isti contumeliae opportunus; qui uero aduersus saeuissimos casus se extollit et ea mala quibus alii opprimuntur euertit, ipsas miserias infularum loco habet, quando ita adfecti sumus ut nihil aeque magnam apud nos admirationem occupet quam homo fortiter miser. 7. Ducebatur Athenis ad supplicium Aristides, cui quisquis occurrerat deiciebat oculos et ingemescebat, non tamquam in hominem iustum sed tamquam in ipsam iustitiam animaduerteretur; inuentus est tamen qui in faciem eius inspueret. Poterat ob hoc moleste ferre quod sciebat neminem id ausurum puri oris; at ille abstersit faciem et subridens ait comitanti se magistratui: ‘admone istum ne postea tam inprobe oscitet.’ Hoc fuit contumeliam ipsi contumeliae facere. 8. Scio quosdam dicere contemptu nihil esse grauius, mortem ipsis potiorem uideri. His ego respondebo et exilium saepe contemptione omni carere: si magnus uir cecidit, magnus iacuit, non magis illum contemni quam aedium sacrarum ruinae calcantur, quas religiosi aeque ac stantis adorant.
XIV.
1. Quoniam meo nomine nihil habes, mater carissima, quod te in infinitas lacrimas agat, sequitur ut causae tuae te stimulent. Sunt autem duae; nam aut illud te mouet quod praesidium aliquod uideris amisisse, aut illud quod desiderium ipsum per se pati non potes.
2. Prior pars mihi leuiter perstringenda est; noui enim animum tuum nihil in suis praeter ipsos amantem. Viderint illae matres quae potentiam liberorum muliebri inpotentia exercent, quae, quia feminis honores non licet gerere, per illos ambitiosae sunt, quae patrimonia filiorum et exhauriunt et captant, quae eloquentiam commodando aliis fatigant: 3. tu liberorum tuorum bonis plurimum gauisa es, minimum usa; tu liberalitati nostrae semper inposuisti modum, cum tuae non inponeres; tu filia familiae locupletibus filiis ultro contulisti; tu patrimonia nostra sic administrasti ut tamquam in tuis laborares, tamquam alienis abstineres; tu gratiae nostrae, tamquam alienis rebus utereris, pepercisti, et ex honoribus nostris nihil ad te nisi uoluptas et inpensa pertinuit. Numquam indulgentia ad utilitatem respexit; non potes itaque ea in erepto filio desiderare quae in incolumi numquam ad te pertinere duxisti.
XV.
1. Illo omnis consolatio mihi uertenda est unde uera uis materni doloris oritur: ‘ergo complexu fili carissimi careo; non conspectu eius, non sermone possum frui. Vbi est ille quo uiso tristem uultum relaxaui, in quo omnes sollicitudines meas deposui? Vbi conloquia, quorum inexplebilis eram? Vbi studia, quibus libentius quam femina, familiarius quam mater intereram? Vbi ille occursus? Vbi matre uisa semper puerilis hilaritas?’ 2. Adicis istis loca ipsa gratulationum et conuictuum et, ut necesse est, efficacissimas ad uexandos animos recentis conuersationis notas. Nam hoc quoque aduersus te crudeliter fortuna molita est, quod te ante tertium demum diem quam perculsus sum securam nec quicquam tale metuentem digredi uoluit. 3. Bene nos longinquitas locorum diuiserat, bene aliquot annorum absentia huic te malo praeparauerat: redisti, non ut uoluptatem ex filio perciperes, sed ut consuetudinem desiderii perderes. Si multo ante afuisses, fortius tulisses, ipso interuallo desiderium molliente; si non recessisses, ultimum certe fructum biduo diutius uidendi filium tulisses: nunc crudele fatum ita composuit ut nec fortunae meae interesses nec absentiae adsuesceres. 4. Sed quanto ista duriora sunt, tanto maior tibi uirtus aduocanda est, et uelut cum hoste noto ac saepe iam uicto acrius congrediendum. Non ex intacto corpore tuo sanguis hic fluxit: per ipsas cicatrices percussa es.
XVI.
1. Non est quod utaris excusatione muliebris nominis, cui paene concessum est inmoderatum in lacrimis ius, non inmensum tamen; et ideo maiores decem mensum spatium lugentibus uiros dederunt ut cum pertinacia muliebris maeroris publica constitutione deciderent. Non prohibuerunt luctus sed finierunt; nam et infinito dolore, cum aliquem ex carissimis amiseris, adfici stulta indulgentia est, et nullo inhumana duritia: optimum inter pietatem et rationem temperamentum est et sentire desiderium et opprimere. 2. Non est quod ad quasdam feminas respicias quarum tristitiam semel sumptam mors finiuit (nosti quasdam quae amissis filiis inposita lugubria numquam exuerunt): a te plus exigit uita ab initio fortior; non potest muliebris excusatio contingere ei a qua omnia muliebria uitia afuerunt. 3. Non te maximum saeculi malum, inpudicitia, in numerum plurium adduxit; non gemmae te, non margaritae flexerunt; non tibi diuitiae uelut maximum generis humani bonum refulserunt; non te, bene in antiqua et seuera institutam domo, periculosa etiam probis peiorum detorsit imitatio; numquam te fecunditatis tuae, quasi exprobraret aetatem, puduit, numquam more aliarum, quibus omnis commendatio ex forma petitur, tumescentem uterum abscondisti quasi indecens onus, nec intra uiscera tua conceptas spes liberorum elisisti; 4. non faciem coloribus ac lenociniis polluisti; numquam tibi placuit uestis quae nihil amplius nudaret cum poneretur: unicum tibi ornamentum, pulcherrima et nulli obnoxia aetati forma, maximum decus uisa est pudicitia. 5. Non potes itaque ad optinendum dolorem muliebre nomen praetendere, ex quo te uirtutes tuae seduxerunt; tantum debes a feminarum lacrimis abesse quantum  uitiis. Ne feminae quidem te sinent intabescere uulneri tuo, sed ~leuior~ necessario maerore cito defunctam iubebunt exsurgere, si modo illas intueri uoles feminas quas conspecta uirtus inter magnos uiros posuit. 6. Corneliam ex duodecim liberis ad duos fortuna redegerat: si numerare funera Corneliae uelles, amiserat decem, si aestimare, amiserat Gracchos. Flentibus tamen circa se et fatum eius execrantibus interdixit ne fortunam accusarent, quae sibi filios Gracchos dedisset. Ex hac femina debuit nasci qui diceret in contione, ‘tu matri meae male dicas quae me peperit?’ Multo mihi uox matris uidetur animosior: filius magno aestimauit Gracchorum natales, mater et funera. 7. Rutilia Cottam filium secuta est in exilium et usque eo fuit indulgentia constricta ut mallet exilium pati quam desiderium, nec ante in patriam quam cum filio rediit. Eundem iam reducem et in re publica florentem tam fortiter amisit quam secuta est, nec quisquam lacrimas eius post elatum filium notauit. In expulso uirtutem ostendit, in amisso prudentiam; nam et nihil illam a pietate deterruit et nihil in tristitia superuacua stultaque detinuit. Cum his te numerari feminis uolo; quarum uitam semper imitata es, earum in coercenda comprimendaque aegritudine optime sequeris exemplum.
XVII.
1. Scio rem non esse in nostra potestate nec ullum adfectum seruire, minime uero eum qui ex dolore nascitur; ferox enim et aduersus omne remedium contumax est. Volumus interim illum obruere et deuorare gemitus; per ipsum tamen compositum fictumque uultum lacrimae profunduntur. Ludis interim aut gladiatoribus animum occupamus; at illum inter ipsa quibus auocatur spectacula leuis aliqua desiderii nota subruit. 2. Ideo melius est uincere illum quam fallere; nam qui delusus et uoluptatibus aut occupationibus abductus est resurgit et ipsa quiete impetum ad saeuiendum colligit: at quisquis rationi cessit, in perpetuum componitur. Non sum itaque tibi illa monstraturus quibus usos esse multos scio, ut peregrinatione te uel longa detineas uel amoena delectes, ut rationum accipiendarum diligentia, patrimonii administratione multum occupes temporis, ut semper nouo te aliquo negotio inplices: omnia ista ad exiguum momentum prosunt nec remedia doloris sed inpedimenta sunt; ego autem malo illum desinere quam decipi. 3. Itaque illo te duco quo omnibus qui fortunam fugiunt confugiendum est, ad liberalia studia: illa sanabunt uulnus tuum, illa omnem tristitiam tibi euellent. His etiam si numquam adsuesses, nunc utendum erat; sed quantum tibi patris mei antiquus rigor permisit, omnes bonas artes non quidem comprendisti, attigisti tamen. 4. Vtinam quidem uirorum optimus, pater meus, minus maiorum consuetudini deditus uoluisset te praeceptis sapientiae erudiri potius quam inbui! non parandum tibi nunc esset auxilium contra fortunam sed proferendum. Propter istas quae litteris non ad sapientiam utuntur sed ad luxuriam instruuntur minus te indulgere studiis passus est. Beneficio tamen rapacis ingenii plus quam pro tempore hausisti; iacta sunt disciplinarum omnium fundamenta: nunc ad illas reuertere; tutam te praestabunt. 5. Illae consolabuntur, illae delectabunt, illae si bona fide in animum tuum intrauerint, numquam amplius intrabit dolor, numquam sollicitudo, numquam adflictationis inritae superuacua uexatio. Nulli horum patebit pectus tuum; nam ceteris uitiis iam pridem clusum est. Haec quidem certissima praesidia sunt et quae sola te fortunae eripere possint.
XVIII.
1. Sed quia, dum in illum portum quem tibi studia promittunt peruenis, adminiculis quibus innitaris opus est, uolo interim solacia tibi tua ostendere. 2. Respice fratres meos, quibus saluis fas tibi non est accusare fortunam. In utroque habes quod te diuersa uirtute delectet: alter honores industria consecutus est, alter sapienter contempsit. Adquiesce alterius fili dignitate, alterius quiete, utriusque pietate. Noui fratrum meorum intimos adfectus: alter in hoc dignitatem excolit ut tibi ornamento sit, alter in hoc se ad tranquillam quietamque uitam recepit ut tibi uacet. 3. Bene liberos tuos et in auxilium et in oblectamentum fortuna disposuit: potes alterius dignitate defendi, alterius otio frui. Certabunt in te officiis et unius desiderium duorum pietate supplebitur. Audacter possum promittere: nihil tibi deerit praeter numerum.
4. Ab his ad nepotes quoque respice: Marcum blandissimum puerum, ad cuius conspectum nulla potest durare tristitia; nihil tam magnum, nihil tam recens in cuiusquam pectore furit quod non circumfusus ille permulceat. 5. Cuius non lacrimas illius hilaritas supprimat? Cuius non contractum sollicitudine animum illius argutiae soluant? Quem non in iocos euocabit illa lasciuia? Quem non in se conuertet et abducet infixum cogitationibus illa neminem satiatura garrulitas? Deos oro, contingat hunc habere nobis superstitem! 6. In me omnis fatorum crudelitas lassata consistat; quidquid matri dolendum fuit, in me transierit, quidquid auiae, in me. Floreat reliqua in suo statu turba: nihil de orbitate, nihil de condicione mea querar, fuerim tantum nihil amplius doliturae domus piamentum. 7. Tene in gremio cito tibi daturam pronepotes Nouatillam, quam sic in me transtuleram, sic mihi adscripseram, ut possit uideri, quod me amisit, quamuis saluo patre pupilla; hanc et pro me dilige. Abstulit illi nuper fortuna matrem: tua potest efficere pietas ut perdidisse se matrem doleat tantum, non et sentiat. 8. Nunc mores eius compone, nunc forma: altius praecepta descendunt quae teneris inprimuntur aetatibus. Tuis adsuescat sermonibus, ad tuum fingatur arbitrium: multum illi dabis, etiam si nihil dederis praeter exemplum. Hoc tibi tam sollemne officium pro remedio erit; non potest enim animum pie dolentem a sollicitudine auertere nisi aut ratio aut honesta occupatio.
9. Numerarem inter magna solacia patrem quoque tuum, nisi abesset. Nunc tamen ex adfectu tuo qui illius in te sit cogita: intelleges quanto iustius sit te illi seruari quam mihi inpendi. Quotiens te inmodica uis doloris inuaserit et sequi se iubebit, patrem cogita. Cui tu quidem tot nepotes pronepotesque dando effecisti ne unica esses; consummatio tamen aetatis actae feliciter in te uertitur. Illo uiuo nefas est te quod uixeris queri.
XIX.
1. Maximum adhuc solacium tuum tacueram, sororem tuam, illud fidelissimum tibi pectus, in quod omnes curae tuae pro indiuiso transferuntur, illum animum omnibus nobis maternum. Cum hac tu lacrimas tuas miscuisti, in huius primum respirasti sinu. 2. Illa quidem adfectus tuos semper sequitur; in mea tamen persona non tantum pro te dolet. Illius manibus in urbem perlatus sum, illius pio maternoque nutricio per longum tempus aeger conualui; illa pro quaestura mea gratiam suam extendit et, quae ne sermonis quidem aut clarae salutationis sustinuit audaciam, pro me uicit indulgentia uerecundiam. Nihil illi seductum uitae genus, nihil modestia in tanta feminarum petulantia rustica, nihil quies, nihil secreti et ad otium repositi mores obstiterunt quominus pro me etiam ambitiosa fieret. 3. Hoc est, mater carissima, solacium quo reficiaris: illi te quantum potes iunge, illius artissimis amplexibus alliga. Solent maerentes ea quae maxime diligunt fugere et libertatem dolori suo quaerere: tu ad illam te, quidquid cogitaueris, confer; siue seruare istum habitum uoles siue deponere, apud illam inuenies uel finem doloris tui uel comitem. 4. Sed si prudentiam perfectissimae feminae noui, non patietur te nihil profuturo maerore consumi et exemplum tibi suum, cuius ego etiam spectator fui, narrabit.
Carissimum uirum amiserat, auunculum nostrum, cui uirgo nupserat, in ipsa quidem nauigatione; tulit tamen eodem tempore et luctum et metum euictisque tempestatibus corpus eius naufraga euexit. 5. O quam multarum egregia opera in obscuro iacent! Si huic illa simplex admirandis uirtutibus contigisset antiquitas, quanto ingeniorum certamine celebraretur uxor quae oblita inbecillitatis, oblita metuendi etiam firmissimis maris, caput suum periculis pro sepultura obiecit et, dum cogitat de uiri funere, nihil de suo timuit! Nobilitatur carminibus omnium quae se pro coniuge uicariam dedit: hoc amplius est, discrimine uitae sepulcrum uiro quaerere; maior est amor qui pari periculo minus redimit.
6. Post hoc nemo miretur quod per sedecim annos quibus Aegyptum maritus eius optinuit numquam in publico conspecta est, neminem prouincialem domum suam admisit, nihil a uiro petit, nihil a se peti passa est. Itaque loquax et in contumelias praefectorum ingeniosa prouincia, in qua etiam qui uitauerunt culpam non effugerunt infamiam, uelut unicum sanctitatis exemplum suspexit et, quod illi difficillimum est cui etiam periculosi sales placent, omnem uerborum licentiam continuit et hodie similem illi, quamuis numquam speret, semper optat. Multum erat, si per sedecim annos illam prouincia probasset: plus est quod ignorauit. 7. Haec non ideo refero ut laudes eius exequar, quas circumscribere est tam parce transcurrere, sed ut intellegas magni animi esse feminam quam non ambitio, non auaritia, comites omnis potentiae et pestes, uicerunt, non metus mortis iam exarmata naue naufragium suum spectantem deterruit quominus exanimi uiro haerens non quaereret quemadmodum inde exiret sed quemadmodum efferret. Huic parem uirtutem exhibeas oportet et animum a luctu recipias et id agas ne quis te putet partus tui paenitere.
XX.
1. Ceterum quia necesse est, cum omnia feceris, cogitationes tamen tuas subinde ad me recurrere nec quemquam nunc ex liberis tuis frequentius tibi obuersari, non quia illi minus cari sunt sed quia naturale est manum saepius ad id referre quod dolet, qualem me cogites accipe: laetum et alacrem uelut optimis rebus. Sunt enim optimae, quoniam animus omnis occupationis expers operibus suis uacat et modo se leuioribus studiis oblectat, modo ad considerandam suam uniuersique naturam ueri auidus insurgit. 2. Terras primum situmque earum quaerit, deinde condicionem circumfusi maris cursusque eius alternos et recursus; tunc quidquid inter caelum terrasque plenum formidinis interiacet perspicit et hoc tonitribus fulminibus uentorum flatibus ac nimborum niuisque et grandinis iactu tumultuosum spatium; tum peragratis humilioribus ad summa perrumpit et pulcherrimo diuinorum spectaculo fruitur, aeternitatis suae memor in omne quod fuit futurumque est uadit omnibus saeculis.
К ПОЛИБИЮ, ОБ УТЕШЕНИИ — De Consolatione ad Polybium
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.

Я.
* * * nostrae compares, firma sunt; si redigas ad condicionem naturae omnia destruentis et unde edidit eodem revocantis, caduca sunt. Quid enim immortale manus mortales fecerunt? Septem illa miracula et si qua his multo mirabiliora sequentium annorum exstruxit ambitio aliquando solo aequata visentur. Ita est: nihil perpetuum, pauca diuturna sunt; aliud alio modo fragile est, rerum exitus variantur, ceterum quicquid coepit et desinit. Mundo quidam minantur interitum et huc universum, quod omnia divina humanaque complectitur, si fas putas credere, dies aliquis dissipabit et in confusionem veterem tenebrasque demerget: eat nunc aliquis et singulas comploret animas; Carthaginis ac Numantiae Corinthique cinerem et si quid aliud altius cecidit lamentetur, cum etiam hoc quod non habet quo cadat sit interiturum; eat aliquis et fata tantum aliquando nefas ausura sibi non pepercisse conqueratur. Quis tam superbae impotentisque adrogantiae est, ut in hac naturae necessitate omnia ad eundem finem revocantis se unum ac suos seponi velit ruinaeque etiam ipsi mundo imminenti aliquam domum subtrahat? Maximum ergo solacium est cogitare id sibi accidisse, quod omnes ante se passi sunt omnesque passuri; et ideo mihi videtur rerum natura, quod gravissimum fecerat, commune fecisse, ut crudelitatem fati consolaretur aequalitas.
II.
Illud quoque te non minimum adiuverit, si cogitaveris nihil profuturum dolorem tuum nec illi, quem desideras, nec tibi; noles enim longum esse, quod inritum est. Nam si quicquam tristitia profecturi sumus, non recuso quicquid lacrimarum fortunae meae superfuit tuae fundere; inveniam etiamnunc per hos exhaustos iam fletibus domesticis oculos quod effluat, si modo id tibi futurum bono est. Quid cessas? Conqueramur, atque adeo ipse hanc litem meam faciam: ‘iniquissima omnium iudicio Fortuna, adhuc videbaris sinu eum hominem continuisse, qui munere tuo tantam venerationem receperat, ut, quod raro ulli contigit, felicitas eius effugeret invidiam: ecce eum dolorem illi, quem salvo Caesare accipere maximum poterat, impressisti, et cum bene illum undeque circuisses, intellexisti hac parte tantummodo patere ictibus tuis. Quid enim illi aliud faceres? Pecuniam eriperes? Numquam illi obnoxius fuit; nunc quoque, quantum potest, illam a se abigit et in tanta facilitate adquirendi nullum maiorem ex ea fructum quam contemptum eius petit. Eriperes illi amicos? Sciebas tam amabilem esse, ut facile in locum amissorum posset alios substituere; unum enim hunc ex eis, quos in principali domo potentes vidi, cognovisse videor, quem omnibus amicum habere cum expediat, magis tamen etiam libet. Eriperes illi bonam opinionem? Solidior est haec apud eum, quam ut a te quoque ipsa concuti possit. Eriperes bonam valetudinem? Sciebas animum eius liberalibus disciplinis, quibus non innutritus tantum sed innatus est, sic esse fundatum, ut supra omnis corporis dolores emineret. Eriperes spiritum? Quantulum nocuisses! Longissimum illi ingeni aevum fama promisit; id egit ipse, ut meliore sui parte duraret et compositis eloquentiae praeclaris operibus a mortalitate se vindicaret. Quam diu fuerit ullus litteris honor, quam diu steterit aut Latinae linguae potentia aut Graecae gratia, vigebit cum maximis viris, quorum se ingeniis vel contulit vel, si hoc verecundia eius recusat, adplicuit. Hoc ergo unum excogitasti, quomodo maxime illi posses nocere; quo melior est enim quisque, hoc saepius ferre te consuevit sine ullo dilectu furentem et inter ipsa beneficia metuendam. Quantulum erat tibi immunem ab hac iniuria praestare eum hominem, in quem videbatur indulgentia tua ratione certa pervenisse et non ex tuo more temere incidisse!’
III.
Adiciamus, si vis, ad has querellas ipsius adulescentis interceptam inter prima incrementa indolem: dignus fuit ille te fratre. Tu certe eras dignissimus, qui ne ex indigno quidem quicquam doleres fratre: redditur illi testimonium aequale omnium hominum; desideratur in tuum honorem, laudatur in suum. Nihil in illo fuit, quod non libenter agnosceres. Tu quidem etiam minus bono fratri fuisses bonus, sed in illo pietas tua idoneam nacta materiam multo se liberius exercuit. Nemo potentiam eius iniuria sensit, numquam ille te fratrem ulli minatus est; ad exemplum se modestiae tuae formaverat cogitabatque, quantum tu et ornamentum tuorum esses et onus: suffecit ille huic sarcinae. O dura fata et nullis aequa virtutibus! Antequam felicitatem suam nosset frater tuus, exemptus est. Parum autem me indignari scio; nihil est enim difficilius quam magno dolori paria verba reperire. Etiamnunc tamen, si quid proficere possumus, conqueramur: ‘quid tibi voluisti, tam iniusta et tam violenta Fortuna? Tam cito te indulgentiae tuae paenituit? Quae ista crudelitas est in medios fratres impetum facere et tam cruenta rapina concordissimam turbam imminuere, tam bene stipatum optimorum adulescentium domum, in nullo fratre degenerantem, turbare et sine ulla causa delibare [voluisti]! Nihil ergo prodest innocentia ad omnem legem exacta, nihil antiqua frugalitas, nihil felicitatis summae potentia summa conservata abstinentia, nihil sincerus et tutus litterarum amor, nihil ab omni labe mens vacans? Luget Polybius, et in uno fratre quid de reliquis possit metuere admonitus etiam de ipsis doloris sui solaciis timet. Facinus indignum! Luget Polybius et aliquid propitio dolet Caesare! Hoc sine dubio, impotens fortuna, captasti, ut ostenderes neminem contra te ne a Caesare quidem posse defendi.’
IV.
Diutius accusare fata possumus, mutare non possumus: stant dura et inexorabilia; nemo illa convicio, nemo fletu, nemo causa movet; nihil umquam ulli parcunt nec remittunt. Proinde parcamus lacrimis nihil proficientibus; facilius enim nos inferis dolor iste adiciet quam illos nobis reducet: qui si nos torquet, non adiuvat, primo quoque tempore deponendus est et ab inanibus solaciis atque amara quadam libidine dolendi animus recipiendus est. Nam lacrimis nostris nisi ratio finem fecerit, fortuna non faciet. Omnis agedum mortalis circumspice, larga ubique flendi et adsidua materia est: alium ad cotidianum opus laboriosa egestas vocat, alium ambitio numquam quieta sollicitat, alius divitias, quas optaverat, metuit et voto laborat suo, alium solitudo [alium labor] torquet, alium semper vestibulum obsidens turba; hic habere se dolet liberos, hic perdidisse: lacrimae nobis deerunt ante quam causae dolendi. Non vides, qualem nobis vitam rerum natura promiserit, quae primum nascentium hominum fletum esse voluit? Hoc principio edimur, huic omnis sequentium annorum ordo consentit. Sic vitam agimus, ideoque moderate id fieri debet a nobis, quod saepe faciendum est, et respicientes, quantum a tergo rerum tristium immineat, si non finire lacrimas, at certe reservare debemus. Nulli parcendum est rei magis quam huic, cuius tam frequens usus est.
V.
Illud quoque te non minimum adiuverit, si cogitaveris nulli minus gratum esse dolorem tuum quam ei, cui praestari videtur: torqueri ille te aut non vult aut non intellegit. Nulla itaque eius officii ratio est, quod ei, cui praestatur, si nihil sentit, supervacuum est, si sentit, ingratum est. Neminem esse toto orbe terrarum, qui delectetur lacrimis tuis, audacter dixerim. Quid ergo? Quem nemo adversus te animum gerit, eum esse tu credis fratris tui, ut cruciatu tui noceat tibi, ut te velit abducere ab occupationibus tuis, id est a studio et a Caesare? Non est hoc simile veri. Ille enim indulgentiam tibi tamquam fratri praestitit, venerationem tamquam parenti, cultum tamquam superiori; ille desiderio tibi esse vult, tormento esse non vult. Quid itaque iuvat dolori intabescere, quem, si quis defunctis sensus est, finiri frater tuus cupit? De alio fratre, cuius incerta posset voluntas videri, omnia haec in dubio ponerem et dicerem: ‘sive te torqueri lacrimis numquam desinentibus frater tuus cupit, indignus hoc affectu tuo est; sive non vult, utrique vestrum inhaerentem dolorem dimitte; nec impius frater sic desiderari debet nec pius sic velit.’ In hoc vero, cuius tam explorata pietas est, pro certo habendum est nihil esse illi posse acerbius, quam si tibi hic casus eius acerbus est, si te ullo modo torquet, si oculos tuos, indignissimos hoc malo, sine ullo flendi fine et conturbat idem et exhaurit.
Pietatem tamen tuam nihil aeque a lacrimis tam inutilibus abducet, quam si cogitaveris fratribus te tuis exemplo esse debere fortiter hanc fortunae iniuriam sustinendi. Quod duces magni faciunt rebus adfectis, ut hilaritatem de industria simulent et adversas res adumbrata laetitia abscondant, ne militum animi, si fractam ducis sui mentem viderint, et ipsi conlabantur, id nunc tibi quoque faciendum est: indue dissimilem animo tuo vultum et, si potes, proice omnem ex toto dolorem, si minus, introrsus abde et contine, ne appareat, et da operam ut fratres tui te imitentur, qui honestum putabunt, quodcumque te facientem viderint, animumque ex vultu tuo sument. Et solacium debes esse illorum et consolator; non poteris autem horum maerori obstare, si tuo indulseris.
VI.
Potest et illa res a luctu te prohibere nimio, si tibi ipse renuntiaveris nihil horum, quae facis, posse subduci. Magnam tibi personam hominum consensus imposuit: haec tibi tuenda est. Circumstat te omnis ista consolantium frequentia et in animum tuum inquirit ac perspicit quantum roboris ille adversus dolorem habeat et utrumne tu tantum rebus secundis uti dextere scias, an et adversas possis viriliter ferre: observantur oculi tui. Liberiora sunt omnia iis, quorum adfectus tegi possunt; tibi nullum secretum liberum est. In multa luce fortuna te posuit; omnes scient, quomodo te in isto tuo gesseris vulnere, utrumne statim percussus arma summiseris an in gradu steteris. Olim te in altiorem ordinem et amor Caesaris extulit et tua studia eduxerunt. Nihil te plebeium decet, nihil humile. Quid autem tam humile ac muliebre est quam consumendum se dolori committere? Non idem tibi in luctu pari quod tuis fratribus licet; multa tibi non permittit opinio de studiis ac moribus tuis recepta, multum a te homines exigunt, multum expectant. Si volebas tibi omnia licere, non convertisses in te ora omnium: nunc tantum tibi praestandum est, quantum promisisti. Omnes illi, qui opera ingenii tui laudant, qui describunt, quibus, cum fortuna tua opus non sit, ingenio opus est, custodes animi tui sunt. Nihil umquam ita potes indignum facere perfecti et eruditi viri professione, ut non multos admirationis de te suae paeniteat. Non licet tibi flere immodice, nec hoc tantummodo non licet; ne somnum quidem extendere in partem diei licet aut a tumultu rerum in otium ruris quieti confugere aut adsidua laboriosi officii statione fatigatum corpus voluptaria peregrinatione recreare aut spectaculorum varietate animum detinere aut ex tuo arbitrio diem disponere. Multa tibi non licent, quae humillimis et in angulo iacentibus licent: magna servitus est magna fortuna. Non licet tibi quicquam arbitrio tuo facere: audienda sunt tot hominum milia, tot disponendi libelli; tantus rerum ex orbe toto coeuntium congestus, ut possit per ordinem suum principis maximi animo subici, exigendus est. Non licet tibi, inquam, flere: ut multos flentes audire possis, ut periclitantium et ad misericordiam mitissimi Caesaris pervenire cupientium [lacrimas siccare], lacrimae tibi tuae adsiccandae sunt.
VII.
Haec tamen etiamnunc levioribus te remediis adiuvabunt; cum voles omnium rerum oblivisci, Caesarem cogita. Vide, quantam huius in te indulgentiae fidem, quantam industriam debeas: intelleges non magis tibi incurvari licere quam illi, si quis modo est fabulis traditus, cuius umeris mundus innititur. Caesari quoque ipsi, cui omnia licent, propter hoc ipsum multa non licent: omnium somnos illius vigilia defendit, omnium otium illius labor, omnium delicias illius industria, omnium vacationem illius occupatio. Ex quo se Caesar orbi terrarum dedicavit, sibi eripuit, et siderum modo, quae inrequieta semper cursus suos explicant, numquam illi licet subsistere nec quicquam suum facere. Ad quendam itaque modum tibi quoque eadem necessitas iniungitur: non licet tibi ad utilitates tuas, ad studia tua respicere. Caesare orbem terrarum possidente impertire te nec voluptati nec dolori nec ulli alii rei potes: totum te Caesari debes. Adice nunc quod, cum semper praedices cariorem tibi spiritu tuo Caesarem esse, fas tibi non est salvo Caesare de fortuna queri: hoc incolumi salvi tibi sunt tui, nihil perdidisti, non tantum siccos oculos tuos esse sed etiam laetos oportet; in hoc tibi omnia sunt, hic pro omnibus est. Quod longe a sensibus tuis pudentissimis piissimisque abest, adversus felicitatem tuam parum gratus es, si tibi quicquam hoc salvo flere permittis.
VIII.
Monstrabo etiamnunc non quidem firmius remedium sed familiarius. Si quando te domum receperis, tunc erit tibi metuenda tristitia: nam quam diu numen tuum intueberis, nullum illa ad te inveniet accessum, omnia in te Caesar tenebit; cum ab illo discesseris, tunc velut occasione data insidiabitur solitudini tuae dolor et requiescenti animo tuo paulatim inrepet. Itaque non est quod ullum tempus vacare patiaris a studiis: tunc tibi litterae tuae tam diu ac tam fideliter amatae gratiam referrant, tunc te illae antistitem et cultorem suum vindicent, tunc Homerus et Vergilius tam bene de humano genere meriti, quam tu et de illis et de omnibus meruisti, quos pluribus notos esse voluisti quam scripserant, multum tecum morentur: tutum id erit omne tempus, quod illis tuendum commiseris; tunc Caesaris tui opera, ut per omnia saecula domestico narrentur praeconio, quantum potes, compone: nam ipse tibi optime formandi condendique res gestas et materiam dabit et exemplum. Non audeo te eo usque producere, ut fabellas quoque et Aesopeos logos, intemptatum Romanis ingeniis opus, solita tibi venustate connectas. Difficile est quidem, ut ad haec hilariora studia tam vehementer perculsus animus tam cito possit accedere: hoc tamen argumentum habeto iam conroborati eius et redditi sibi, si poterit a severioribus scriptis ad haec solutiora procedere. In illis enim quamvis aegrum eum adhuc et secum reluctantem avocabit ipsa rerum, quas tractabit, austeritas; haec, quae remissa fronte commentanda sunt, non feret, nisi cum iam sibi ab omni parte constiterit. Itaque debebis eum severiore materia primum exercere, deinde hilariore temperare.
IX.
Illud quoque magno tibi erit levamento, si saepe te sic interrogaveris: ‘utrumne meo nomine doleo an eius qui decessit? Si meo, perit indulgentiae iactatio et incipit dolor hoc uno excusatus, quod honestus est, cum ad utilitatem respicit, a pietate desciscere; nihil autem minus bono viro convenit quam in fratris luctu calculos ponere. Si illius nomine doleo, necesse est alterutrum ex his duobus esse iudicem: nam si nullus defunctis sensus superest, evasit omnia frater meus vitae incommoda et in eum restitutus est locum, in quo fuerat antequam nasceretur, et expers omnis mali nihil timet, nihil cupit, nihil patitur: quis iste furor est pro eo me numquam dolere desinere, qui numquam doliturus est? Si est aliquis defunctis sensus, nunc animus fratris mei velut ex diutino carcere emissus, tandem sui iuris et arbitrii, gestit et rerum naturae spectaculo fruitur et humana omnia ex loco superiore despicit, divina vero, quorum rationem tam diu frustra quaesierat, proprius intuetur. Quid itaque eius desiderio maceror, qui aut beatus aut nullus est? Beatum deflere invidia est, nullum dementia.’ An hoc te movet, quod videtur ingentibus et cum maxime circumfusis bonis caruisse? Cum cogitaveris multa esse, quae perdidit, cogita plura esse, quae non timet: non ira eum torquebit, non morbus adfliget, non suspicio lacesset, non edax et inimica semper alienis processibus invidia consectabitur, non metus sollicitabit, non levitas Fortunae cito munera sua transferentis inquietabit. Si bene computes, plus illi remissum quam ereptum est. Non opibus fruetur, non tua simul ac sua gratia; non accipiet beneficia, non dabit: miserum putas, quod ista amisit, an beatum, quod non desiderat? Mihi crede, is beatior est, cui fortuna supervacua est, quam is, cui parata est. Omnia ista bona, quae nos speciosa sed fallaci voluptate delectant, pecunia, dignitas, potentia aliaque complura, ad quae generis humani caeca cupiditas obstupescit, cum labore possidentur, cum invidia conspiciuntur, eos denique ipsos, quos exornant, et premunt; plus minantur quam prosunt; lubrica et incerta sunt, numquam bene tenentur; nam ut nihil de tempore futuro timeatur, ipsa tamen magnae felicitatis tutela sollicita est. Si velis credere altius veritatem intuentibus, omnis vita supplicium est: in hoc profundum inquietumque proiecti mare, alternis aestibus reciprocum et modo allevans nos subitis incrementis, modo maioribus damnis deferens adsidueque iactans, numquam stabili consistimus loco, pendemus et fluctuamur et alter in alterum illidimur et aliquando naufragium facimus, semper timemus; in hoc tam procelloso et ad omnes tempestates exposito mari navigantibus nullus portus nisi mortis est. Ne itaque invideris fratri tuo: quiescit. Tandem liber, tandem tutus, tandem aeternus est. Superstitem Caesarem omnemque eius prolem, superstitem te cum communibus habet fratribus. Antequam quicquam ex suo favore Fortuna mutaret, stantem adhuc illam et munera plena manu congerentem reliquit. Fruitur nunc aperto et libero caelo, ex humili atque depresso in eum emicuit locum, quisquis ille est, qui solutas vinculis animas beato recipit sinu, et nunc libere illic vagatur omniaque rerum naturae bona cum summa voluptate perspicit. Erras: non perdidit lucem frater tuus, sed sinceriorem sortitus est. Omnibus illo nobis commune est iter: quid fata deflemus? Non reliquit ille nos sed antecessit. Est, mihi crede, magna felicitas in ipsa necessitate moriendi. Nihil ne in totum quidem diem certi est: quis in tam obscura et involuta veritate divinat, utrumne fratri tuo mors inviderit an consuluerit?
X.
Illud quoque, qua iustitia in omnibus rebus es, necesse est te adiuvet cogitantem non iniuriam tibi factam, quod talem fratrem amisisti, sed beneficium datum, quod tam diu tibi pietate eius uti fruique licuit. Iniquus est, qui muneris sui arbitrium danti non relinquit, avidus, qui non lucri loco habet, quod accepit, sed damni, quod reddidit. Ingratus est, qui iniuriam vocat finem voluptatis, stultus, qui nullum fructum esse putat bonorum nisi praesentium, qui non et in praeteritis adquiescit et ea iudicat certiora, quae abierunt, quia de illis ne desinant non est timendum. Nimis angustat gaudia sua, qui eis tantummodo, quae habet ac videt, frui se putat et habuisse eadem pro nihilo ducit; cito enim nos omnis voluptas relinquit, quae fluit et transit et paene ante quam veniat aufertur. Itaque in praeteritum tempus animus mittendus est et quicquid nos umquam delectavit reducendum ac frequenti cogitatione pertractandum est: longior fideliorque est memoria voluptatum quam praesentia. Quod habuisti ergo optimum fratrem, in summis bonis pone! Non est quod cogites, quanto diutius habere potueris, sed quam diu habueris. Rerum natura illum tibi sicut ceteris fratres suos non mancipio dedit, sed commodavit; cum visum est deinde, repetit nec tuam in eo satietatem secuta est sed suam legem. Si quis pecuniam creditam solvisse se moleste ferat, eam praesertim, cuius usum gratuitum acceperit, nonne iniustus vir habeatur? Dedit natura fratri tuo vitam, dedit et tibi: quae suo iure usa si a quo voluit debitum suum citius exegit, non illa in culpa est, cuius nota erat condicio, sed mortalis animi spes avida, quae subinde, quid rerum natura sit, obliviscitur nec umquam sortis suae meminit, nisi cum admonetur. Gaude itaque habuisse te tam bonum fratrem et usum fructumque eius, quamvis brevior voto tuo fuerit, boni consule. Cogita iucundissimum esse, quod habuisti, humanum, quod perdidisti: nec enim quicquam minus inter se consentaneum est quam aliquem moveri, quod sibi talis frater parum diu contigerit, non gaudere, quod tamen contigerit.
XI.
‘At inopinanti ereptus est.’ Sua quemque credulitas decipit et in eis, quae diligit, voluntaria mortalitatis oblivio: natura nulli se necessitatis suae gratiam facturam esse testata est. Cotidie praeter oculos nostros transeunt notorum ignotorumque funera, nos tamen aliud agimus et subitum id putamus esse, quod nobis tota vita denuntiatur futurum. Non est itaque ista fatorum iniquitas, sed mentis humanae pravitas insatiabilis rerum omnium, quae indignatur inde excidere, quo admissa est precario. Quanto ille iustior, qui nuntiata filii morte dignam magno viro vocem emisit: ‘Ego cum genui, tum moriturum scivi.’ Prorsus non mireris ex hoc natum esse, qui fortiter mori posset. Non accepit tamquam novum nuntium filii mortem; quid enim est novi hominem mori, cuius tota vita nihil aliud quam ad mortem iter est? ‘Ego cum genui, tum moriturum scivi.’ Deinde adiecit rem maioris et prudentiae et animi: ‘et huic rei sustuli.’ Omnes huic rei tollimur; quisquis ad vitam editur, ad mortem destinatur. Gaudeamus [ergo] eo, quod dabitur, reddamusque id, cum reposcemur: alium alio tempore fata comprehendent, neminem praeteribunt. In procinctu stet animus et id quod necesse est numquam timeat, quod incertum est semper expectet. Quid dicam duces ducumque progeniem et multis aut consulatibus conspicuos aut triumphis sorte defunctos inexorabili? Tota cum regibus regna populique cum [re]gentibus tulere fatum suum: omnes, immo omnia in ultimum diem spectant. Non idem universis finis est: alium in medio cursu vita deserit, alium in ipso aditu relinquit, alium in extrema senectute fatigatum iam et exire cupientem vix emittit; alio quidem atque alio tempore, omnes tamen in eundem locum tendimus; utrumne stultius sit nescio mortalitatis legem ignorare, an impudentius recusare. Agedum illa, quae multo ingenii tui labore celebrata sunt, in manus sume utriuslibet auctoris carmina, quae tu ita resolvisti, ut quamvis structura illorum recesserit, permaneat tamen gratia — sic enim illa ex alia lingua in aliam transtulisti, ut, quod difficillimum erat, omnes virtutes in alienam te orationem secutae sint -: nullus erit in illis scriptis liber, qui non plurima varietatis humanae incertorumque casuum et lacrimarum ex alia atque alia causa fluentium exempla tibi suggerat. Lege, quanto spiritu ingentibus intonueris verbis: pudebit te subito deficere et ex tanta orationis magnitudine desciscere. Ne commiseris, ut quisquis exemplaris modo scripta tua mirabatur quaerat quomodo tam grandia tamque solida tam fragilis animus conceperit.
XII.
Potius ab istis te, quae torquent, ad haec tot et tanta, quae consolantur, converte ac respice optimos fratres, respice uxorem, filium respice: pro omnium horum salute hac tecum portione Fortuna decidit. Multos habes, in quibus adquiescas. Ab hac te infamia vindica, ne videatur omnibus plus apud te valere unus dolor quam haec tam multa solacia. Omnis istos una tecum perculsos vides nec posse tibi subvenire, immo etiam ultro expectare, ut a te subleventur, intellegis; et ideo quanto minus in illis doctrinae minusque ingenii est, tanto magis obsistere te necesse est communi malo. Est autem hoc ipsum solacii loco, inter multos dolorem suum dividere; qui quia dispensatur inter plures, exigua debet apud te parte subsidere. Non desinam totiens tibi offerre Caesarem: illo moderante terras et ostendente quanto melius beneficiis imperium custodiatur quam armis, illo rebus humanis praeside[nte] non est periculum, ne quid perdidisse te sentias; in hoc uno tibi satis praesidi, solaci est. Attolle te et, quotiens lacrimae suboriuntur oculis tuis, totiens illos in Caesarem derige: siccabuntur maximi et clarissimi conspectu numinis; fulgor eius illos, ut nihil aliud possint aspicere, praestringet et in se haerentes detinebit. Hic tibi, quem tu diebus intueris ac noctibus, a quo numquam deicis animum, cogitandus est, hic contra fortunam advocandus. Nec dubito, cum tanta illi adversus omnes suos sit mansuetudo tantaque indulgentia, quin iam multis solaciis tuum istud vulnus obduxerit, iam multa, quae dolori obstarent tuo, congesserit. Quid porro? Ut nihil horum fecerit, nonne protinus ipse conspectus per se tantummodo cogitatusque Caesar maximo solacio tibi est? Dii illum deaeque terris diu commodent! Acta hic divi Augusti aequet, annos vincat! Quam diu inter mortales erit, nihil ex domo sua mortale esse sentiat! Rectorem Romano imperio filium longa fide adprobet et ante illud consortem patris quam successorem aspiciat! Sera et nepotibus demum nostris dies nota sit, qua illum gens sua caelo adserat!
XIII.
Abstine ab hoc manus tuas, Fortuna, nec in isto potentiam tuam nisi ea parte, qua prodes, ostenderis! Patere illum generi humano iam diu aegro et adfecto mederi, patere quicquid prioris principis furor concussit in suum locum restituere ac reponere! Sidus hoc, quod praecipitato in profundum et demerso in tenebras orbi refulsit, semper luceat! Hic Germaniam pacet, Britanniam aperiat, et patrios triumphos ducat et novos: quorum me quoque spectatorem futurum, quae ex virtutibus eius primum optinet locum, promittit clementia. Nec enim sic me deiecit, ut nollet erigere, immo ne deiecit quidem, sed impulsum a fortuna et cadentem sustinuit et in praeceps euntem leniter divinae manus usus moderatione deposuit: deprecatus est pro me senatum et vitam mihi non tantum dedit sed etiam petit. Viderit: qualem volet esse, existimet causam meam; vel iustitia eius bonam perspiciat vel clementia faciat bonam: utrumque in aequo mihi eius beneficium erit, sive innocentem me scierit esse, sive voluerit. Interim magnum miseriarum mearum solacium est videre misericordiam eius totum orbem pervagantem: quae cum ex ipso angulo, in quo ego defixus sum, complures multorum iam annorum ruina obrutos effoderit et in lucem reduxerit, non vereor ne me unum transeat. Ipse autem optime novit tempus, quo cuique debeat succurrere; ego omnem operam dabo, ne pervenire ad me erubescat. O felicem clementiam tuam, Caesar, quae efficit, ut quietiorem sub te agant vitam exsules, quam nuper sub Gaio egere principes! Non trepidant nec per singulas horas gladium exspectant nec ad omnem navium conspectum pavent; per te habent ut fortunae saevientis modum ita spem quoque melioris eiusdem ac praesentis quietem. Scias licet ea demum fulmina esse iustissima, quae etiam percussi colunt.
XIV.
Hic itaque princeps, qui publicum omnium hominum solacium est, aut me omnia fallunt aut iam recreavit animum tuum et tam magno vulneri maiora adhibuit remedia. Iam te omni confirmavit modo, iam omnia exempla, quibus ad animi aequitatem compellereris, tenacissima memoria rettulit, iam omnium praecepta sapientum adsueta sibi facundia explicuit. Nullus itaque melius has adloquendi partes occupaverit: aliud habebunt hoc dicente pondus verba velut ab oraculo missa; omnem vim doloris tui divina eius contundet auctoritas. Hunc itaque tibi puta dicere: ‘non te solum fortuna desumpsit sibi, quem tam gravi afficeret iniuria; nulla domus in toto orbe terrarum aut est aut fuit sine aliqua comploratione. Transibo exempla vulgaria, quae etiam si minora, tamen innumera sunt, ad fastus te et annales perducam publicos. Vides omnes has imagines, quae implevere Caesarum atrium? Nulla non harum aliquo suorum incommodo insignis est; nemo non ex istis in ornamentum saeculorum refulgentibus viris aut desiderio suorum tortus est aut a suis cum maximo animi cruciatu desideratus est. Quid tibi referam Scipionem Africanum, cui mors fratris in exsilio nuntiata est? Is frater, qui eripuit fratrem carceri, non potuit eripere fato; et quam impatiens iuris aequi pietas Africani fuerit, cunctis apparuit: eodem enim die Scipio Africanus, quo viatoris manibus fratrem abstulerat, tribuno quoque plebis privatus intercessit. Tam magno tamen fratrem desideravit hic animo, quam defenderat. Quid referam Aemilianum Scipionem, qui uno paene eodemque tempore spectavit patris triumphum duorumque fratrum funera? Adulescentulus tamen ac propemodum puer tanto animo tulit illam familiae suae super ipsum Pauli triumphum concidentis subitam vastitatem, quanto debuit ferre vir in hoc natus, ne urbi Romanae aut Scipio deesset aut Carthago superesset.
XV.
Quid referam duorum Lucullorum diremptam morte concordiam? Quid Pompeios? Quibus ne hoc quidem saeviens reliquit fortuna, ut una eademque conciderent ruina: vixit Sextus Pompeius primum sorori superstes, cuius morte optime cohaerentis Romanae pacis vincula resoluta sunt, idemque hic vixit superstes optimo fratri, quem fortuna in hoc evexerat, ne minus alte eum deiceret, quam patrem deiecerat; et post hunc tamen casum Sextus Pompeius non tantum dolori, sed etiam bello suffecit. Innumerabilia undique exempla separatorum morte fratrum succurrunt, immo contra vix ulla umquam horum paria conspecta sunt una senescentia; sed contentus nostrae domus exemplis ero. Nemo enim tam expers erit sensus ac sanitatis, ut Fortunam ulli queratur luctum intulisse, quam sciet etiam Caesarum lacrimas concupisse. Divus Augustus amisit Octaviam sororem carissimam et ne ei quidem rerum natura lugendi necessitatem abstulit, cui caelum destinaverat, immo vero idem omni genere orbitatis vexatus sororis filium successioni praeparatum suae perdidit; denique ne singulos eius luctus enumerem, et generos ille amisit et liberos et nepotes, ac nemo magis ex omnibus mortalibus hominem esse se, dum inter homines erat, sensit. Tamen tot tantosque luctus cepit rerum omnium capacissimum eius pectus victorque divus Augustus non gentium tantummodo externarum, sed etiam dolorum fuit. Gaius Caesar, divi Augusti, avunculi mei magni, nepos, circa primos iuventae suae annos Lucium fratrem carissimum sibi princeps iuventutis principem eiusdem iuventutis amisit in apparatu Parthici belli et graviore multo animi volnere quam postea corporis ictus est; quod utrumque et piissime idem et fortissime tulit. [Ti.] Caesar patruus meus Drusum Germanicum patrem meum, minorem natu quam ipse erat fratrem, intima Germaniae recludentem et gentes ferocissimas Romano subicientem imperio in complexu et in osculis suis amisit: modum tamen lugendi non sibi tantum sed etiam aliis fecit ac totum exercitum non solum maestum sed etiam attonitum corpus Drusi sui sibi vindicantem ad morem Romani luctus redegit iudicavitque non militandi tantum disciplinam esse servandam sed etiam dolendi. Non potuisset ille lacrimas alienas compescere, nisi prius pressisset suas.
XVI.
M. Antonius avus meus, nullo minor nisi eo a quo victus est, tunc cum rem publicam constitueret et triumvirali potestate praeditus nihil supra se videret, exceptis vero duobus collegis omnia infra se cerneret, fratrem interfectum audivit. Fortuna impotens, quales ex humanis malis tibi ipsa ludos facis! Eo ipso tempore, quo M. Antonius civium suorum vitae sedebat mortisque arbiter, M. Antonii frater duci iubebatur ad supplicium! Tulit hoc tamen tam triste vulnus eadem magnitudine animi M. Antonius, qua omnia alia adversa toleraverat, et hoc fuit eius lugere viginti legionum sanguine fratri parentare. Sed ut omnia alia exempla praeteream, ut in me quoque ipso alia taceam funera, bis me fraterno luctu aggressa fortuna est, bis intellexit laedi me posse, vinci non posse: amisi Germanicum fratrem, quem quomodo amaverim, intellegit profecto quisquis cogitat, quomodo suos fratres pii fratres ament; sic tamen affectum meum rexi, ut nec relinquerem quicquam, quod exigi deberet a bono fratre, nec facerem, quod reprehendi posset in principe.’
Haec ergo puta tibi parentem publicum referre exempla, eundem ostendere, quam nihil sacrum intactumque sit Fortunae, quae ex eis penatibus ausa est funera ducere, ex quibus erat deos petitura. Nemo itaque miretur aliquid ab illa aut crudeliter fieri aut inique; potest enim haec adversus privatas domos ullam aequitatem nosse aut ullam modestiam, cuius implacabilis saevitia totiens ipsa funestavit pulvinaria? Faciamus licet illi convicium non nostro tantum ore sed etiam publico, non tamen mutabitur; adversus omnis se preces omnisque querimonias exiget. Hoc fuit in rebus humanis Fortuna, hoc erit: nihil inausum sibi reliquit, nihil intactum relinquet; ibit violentior per omnia, sicut solita est semper, eas quoque domos ausa iniuriae causa intrare, in quas per templa aditur, et atram laureatis foribus induet vestem. Hoc unum obtineamus ab illa votis ac precibus publicis, si nondum illi genus humanum placuit consumere, si Romanum adhuc nomen propitia respicit: hunc principem lapsis hominum rebus datum, sicut omnibus mortalibus, sibi esse sacratum velit! Discat ab illo clementiam fiatque mitissimo omnium principum mitis!
XVII.
Debes itaque eos intueri omnes, quos paulo ante rettuli, aut adscitos caelo aut proximos, et ferre aequo animo Fortunam ad te quoque porrigentem manus, quas ne ab eis quidem, per quos iuramus, abstinet; debes illorum imitari firmitatem in perferendis et evincendis doloribus, in quantum modo homini fas est per divina ire vestigia. Quamvis [sint] in aliis rebus dignitatum ac nobilitatum magna discrimina, virtus in medio posita est: neminem dedignatur, qui modo dignum se illa iudicat. Optime certe illos imitaberis, qui cum indignari possent non esse ipsos exsortes huius mali, tamen in hoc uno se ceteris exaequari hominibus non iniuriam sed ius mortalitatis iudicaverunt tuleruntque nec nimis acerbe et aspere, quod acciderat, nec molliter et effeminate; nam et non sentire mala sua non est hominis et non ferre non est viri. Non possum tamen, cum omnes circumierim Caesares, quibus Fortuna fratres sororesque eripuit, hunc praeterire ex omni Caesarum numero excerpendum, quem rerum natura in exitium opprobriumque humani generis edidit, a quo imperium adustum atque eversum funditus principis mitissimi recreat clementia. C. Caesar amissa sorore Drusilla, is homo, qui non magis dolere quam gaudere principaliter posset, conspectum conversationemque civium suorum profugit, exsequiis sororis suae non interfuit, iusta sorori non praestitit, sed in Albano suo tesseris ac foro et pervolgatis huiusmodi aliis occupationibus acerbissimi funeris elevabat mala. Pro pudor imperii! Principis Romani lugentis sororem alea solacium fuit! Idem ille Gaius furiosa inconstantia modo barbam capillumque summittens tondens modo Italiae ac Siciliae oras errabundus permetiens et numquam satis certus, utrum lugeri vellet an coli sororem, eodem omni tempore, quo templa illi constituebat ac pulvinaria, eos qui parum maesti fuerant, crudelissima adficiebat animadversione; eadem enim intemperie animi adversarum rerum ictus ferebat, qua secundarum elatus eventu super humanum intumescebat modum. Procul istud exemplum ab omni Romano sit viro, luctum suum aut intempestivis sevocare lusibus aut sordium ac squaloris foeditate inritare aut alienis malis oblectare minime humano solacio.
XVIII.
Tibi vero nihil ex consuetudine mutandum est tua, quoniam quidem ea instituisti amare studia, quae et optime felicitatem extollunt et facillime minuunt calamitatem eademque et ornamenta maxima homini sunt et solacia. Nunc itaque te studiis tuis immerge altius, nunc illa tibi velut munimenta animi circumda, ne ex ulla tui parte inveniat introitum dolor. Fratris quoque tui produc memoriam aliquo scriptorum monimento tuorum; hoc enim unum est [in] rebus humanis opus, cui nulla tempestas noceat, quod nulla consumat vetustas. Cetera, quae per constructionem lapidum et marmoreas moles aut terrenos tumulos in magnam eductos altitudinem constant, non propagant longam diem, quippe et ipsa intereunt: immortalis est ingeni memoria. Hanc tu fratri tuo largire, in hac eum conloca; melius illum duraturo semper consecrabis ingenio quam inrito dolore lugebis. Quod ad ipsam Fortunam pertinet, etiam si nunc agi apud te causa eius non potest — omnia enim illa, quae nobis dedit, ob hoc ipsum, quod aliquid eripuit, invisa sunt — , tunc tamen erit agenda, cum primum aequiorem te illi iudicem dies fecerit; tunc enim poteris in gratiam cum illa redire. Nam multa providit, quibus hanc emendaret iniuriam, multa etiamnunc dabit, quibus redimat; denique ipsum hoc, quod abstulit, ipsa dederat tibi. Noli ergo contra te ingenio uti tuo, noli adesse dolori tuo. Potest quidem eloquentia tua quae parva sunt adprobare pro magnis, rursus magna attenuare et ad minima deducere; sed alio istas vires servet suas, nunc tota se in solacium tuum conferat. Et tamen dispice, ne hoc iam quoque ipsum sit supervacuum; aliquid enim a nobis natura exigit, plus vanitate contrahitur. Numquam autem ego a te, ne ex toto maereas, exigam. Et scio inveniri quosdam durae magis quam fortis prudentiae viros, qui negent doliturum esse sapientem: hi non videntur mihi umquam in eiusmodi casum incidisse, alioquin excussisset illis fortuna superbam sapientiam et ad confessionem eos veri etiam invitos compulisset. Satis praestiterit ratio, si id unum ex dolore, quod et superest et abundat, exciderit: ut quidem nullum omnino esse eum patiatur, nec sperandum ulli nec concupiscendum est. Hunc potius modum servet, qui nec impietatem imitetur nec insaniam et nos in eo teneat habitu, qui et piae mentis est nec motae: fluant lacrimae, sed eaedem et desinant, trahantur ex imo gemitus pectore, sed idem et finantur; sic rege animum tuum, ut et sapientibus te adprobare possis et fratribus. Effice, ut frequenter fratris tui memoriam tibi velis occurrere, ut illum et sermonibus celebres et adsidua recordatione repraesentes tibi, quod ita demum consequi poteris, si tibi memoriam eius iucundam magis quam flebilem feceris; naturale est enim, ut semper animus ab eo refugiat, ad quod cum tristitia revertitur. Cogita modestiam eius, cogita in rebus agendis sollertiam, in exsequendis industriam, in promissis constantiam. Omnia dicta eius ac facta et aliis expone et tibimet ipse commemora. Qualis fuerit cogita qualisque sperari potuerit: quid enim de illo non tuto sponderi fratre posset?
Haec, utcumque potui, longo iam situ obsoleto et hebetato animo composui. Quae si aut parum respondere ingenio tuo aut parum mederi dolori videbuntur, cogita, quam non possit is alienae vacare consolationi, quem sua mala occupatum tenent, et quam non facile Latina ei homini verba succurrant, quem barbarorum inconditus et barbaris quoque humanioribus gravis fremitus circumsonat.
НРАВСТВЕННЫЕ ПОСЛАНИЯ — Epistulae morales ad Lucilium
Содержание
LIBER PRIMUS
I. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
II. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
III. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
IV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
V. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
VI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
VII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
VIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
IX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
X. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER SECUNDUS
XIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXI SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER TERTIUS
XXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER QUARTUS
XXX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XXXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XXXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XL. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER QUINTUS
XLII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
XLIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
L. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER SEXTUS
LIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER SEPTIMUS
LXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER OCTAVUS
LXX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LIBER NONUS
LXXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER DECIMUS
LXXXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
LXXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER UNDECIMUS - TERTIUS DECIMUS
LXXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LXXXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
Тексты XIV-XV
LIBER QUARTUS DECIMUS ET QUINTUS DECIMUS
LXXXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XC. СЕНЕКА ЛЕВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
XCI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCV. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО ЛИЧНО СПАСИТЕЛЬ
LIBER SEXTUS DECIMUS
XCVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
XCIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
C. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER SEPTIMVS DECIMVS ET OCTAVVS DECIMVS
КИ. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
CII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
КИИ. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
РЕЗЮМЕ. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
CVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
Резюме. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
СVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER NONVS DECIMVS
CX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXI. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
CXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
LIBER VICENSIMUS
CXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
LIBER VICENSIMUS
CXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
CXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
CXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
LIBER VICENSIMVS SECVNDVS
EXCERPTA GELLII

LIBER PRIMUS
I. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Ita fac, mi Lucili: vindica te tibi, et tempus quod adhuc aut auferebatur aut subripiebatur aut excidebat collige et serva. Persuade tibi hoc sic esse ut scribo: quaedam tempora eripiuntur nobis, quaedam subducuntur, quaedam effluunt. Turpissima tamen est iactura quae per neglegentiam fit. Et si volueris attendere, magna pars vitae elabitur male agentibus, maxima nihil agentibus, tota vita aliud agentibus. [2] Quem mihi dabis qui aliquod pretium tempori ponat, qui diem aestimet, qui intellegat se cotidie mori? In hoc enim fallimur, quod mortem prospicimus: magna pars eius iam praeterit; quidquid aetatis retro est mors tenet. Fac ergo, mi Lucili, quod facere te scribis, omnes horas complectere; sic fiet ut minus ex crastino pendeas, si hodierno manum inieceris. [3] Dum differtur vita transcurrit. Omnia, Lucili, aliena sunt, tempus tantum nostrum est; in huius rei unius fugacis ac lubricae possessionem natura nos misit, ex qua expellit quicumque vult. Et tanta stultitia mortalium est ut quae minima et vilissima sunt, certe reparabilia, imputari sibi cum impetravere patiantur, nemo se iudicet quicquam debere qui tempus accepit, cum interim hoc unum est quod ne gratus quidem potest reddere.
[4] Interrogabis fortasse quid ego faciam qui tibi ista praecipio. Fatebor ingenue: quod apud luxuriosum sed diligentem evenit, ratio mihi constat impensae. Non possum dicere nihil perdere, sed quid perdam et quare et quemadmodum dicam; causas paupertatis meae reddam. Sed evenit mihi quod plerisque non suo vitio ad inopiam redactis: omnes ignoscunt, nemo succurrit. [5] Quid ergo est? non puto pauperem cui quantulumcumque superest sat est; tu tamen malo serves tua, et bono tempore incipies. Nam ut visum est maioribus nostris, ‘sera parsimonia in fundo est’; non enim tantum minimum in imo sed pessimum remanet. Вейл.
II. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Ex iis quae mihi scribis et ex iis quae audio bonam spem de te concipio: non discurris nec locorum mutationibus inquietaris. Aegri animi ista iactatio est: primum argumentum compositae mentis existimo posse consistere et secum morari. [2] Illud autem vide, ne ista lectio auctorum multorum et omnis generis voluminum habeat aliquid vagum et instabile. Certis ingeniis immorari et innutriri oportet, si velis aliquid trahere quod in animo fideliter sedeat. Nusquam est qui ubique est. Vitam in peregrinatione exigentibus hoc evenit, ut multa hospitia habeant, nullas amicitias; idem accidat necesse est iis qui nullius se ingenio familiariter applicant sed omnia cursim et properantes transmittunt. [3] Non prodest cibus nec corpori accedit qui statim sumptus emittitur; nihil aeque sanitatem impedit quam remediorum crebra mutatio; non venit vulnus ad cicatricem in quo medicamenta temptantur; non convalescit planta quae saepe transfertur; nihil tam utile est ut in transitu prosit. Distringit librorum multitudo; itaque cum legere non possis quantum habueris, satis est habere quantum legas. [4] ‘Sed modo’ inquis ‘hunc librum evolvere volo, modo illum.’ Fastidientis stomachi est multa degustare; quae ubi varia sunt et diversa, inquinant non alunt. Probatos itaque semper lege, et si quando ad alios deverti libuerit, ad priores redi. Aliquid cotidie adversus paupertatem, aliquid adversus mortem auxili compara, nec minus adversus ceteras pestes; et cum multa percurreris, unum excerpe quod illo die concoquas. [5] Hoc ipse quoque facio; ex pluribus quae legi aliquid apprehendo. Hodiernum hoc est quod apud Epicurum nanctus sum - soleo enim et in aliena castra transire, non tamquam transfuga, sed tamquam explorator -: ‘honesta’ inquit ‘res est laeta paupertas’. [6] Illa vero non est paupertas, si laeta est; non qui parum habet, sed qui plus cupit, pauper est. Quid enim refert quantum illi in arca, quantum in horreis iaceat, quantum pascat aut feneret, si alieno imminet, si non acquisita sed acquirenda computat? Quis sit divitiarum modus quaeris? primus habere quod necesse est, proximus quod sat est. Вейл.
III. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Epistulas ad me perferendas tradidisti, ut scribis, amico tuo; deinde admones me ne omnia cum eo ad te pertinentia communicem, quia non soleas ne ipse quidem id facere: ita eadem epistula illum et dixisti amicum et negasti. Itaque si proprio illo verbo quasi publico usus es et sic illum amicum vocasti quomodo omnes candidatos ‘bonos viros’ dicimus, quomodo obvios, si nomen non succurrit, ‘dominos’ salutamus, hac abierit. [2] Sed si aliquem amicum existimas cui non tantundem credis quantum tibi, vehementer erras et non satis nosti vim verae amicitiae. Tu vero omnia cum amico delibera, sed de ipso prius: post amicitiam credendum est, ante amicitiam iudicandum. Isti vero praepostero officia permiscent qui, contra praecepta Theophrasti, cum amaverunt iudicant, et non amant cum iudicaverunt. Diu cogita an tibi in amicitiam aliquis recipiendus sit. Cum placuerit fieri, toto illum pectore admitte; tam audaciter cum illo loquere quam tecum. [3] Tu quidem ita vive ut nihil tibi committas nisi quod committere etiam inimico tuo possis; sed quia interveniunt quaedam quae consuetudo fecit arcana, cum amico omnes curas, omnes cogitationes tuas misce. Fidelem si putaveris, facies; nam quidam fallere docuerunt dum timent falli, et illi ius peccandi suspicando fecerunt. Quid est quare ego ulla verba coram amico meo retraham? quid est quare me coram illo non putem solum? [4] Quidam quae tantum amicis committenda sunt obviis narrant, et in quaslibet aures quidquid illos urit exonerant; quidam rursus etiam carissimorum conscientiam reformidant et, si possent, ne sibi quidem credituri interius premunt omne secretum. Neutrum faciendum est; utrumque enim vitium est, et omnibus credere et nulli, sed alterum honestius dixerim vitium, alterum tutius. [5] Sic utrosque reprehendas, et eos qui semper inquieti sunt, et eos qui semper quiescunt. Nam illa tumultu gaudens non est industria sed exagitatae mentis concursatio, et haec non est quies quae motum omnem molestiam iudicat, sed dissolutio et languor. [6] Itaque hoc quod apud Pomponium legi animo mandabitur: ‘quidam adeo in latebras refugerunt ut putent in turbido esse quidquid in luce est’. Inter se ista miscenda sunt: et quiescenti agendum et agenti quiescendum est. Cum rerum natura delibera: illa dicet tibi et diem fecisse se et noctem. Вейл.
IV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Persevera ut coepisti et quantum potes propera, quo diutius frui emendato animo et composito possis. Frueris quidem etiam dum emendas, etiam dum componis: alia tamen illa voluptas est quae percipitur ex contemplatione mentis ab omni labe purae et splendidae. [2] Tenes utique memoria quantum senseris gaudium cum praetexta posita sumpsisti virilem togam et in forum deductus es: maius expecta cum puerilem animum deposueris et te in viros philosophia transscripserit. Adhuc enim non pueritia sed, quod est gravius, puerilitas remanet; et hoc quidem peior est, quod auctoritatem habemus senum, vitia puerorum, nec puerorum tantum sed infantum: illi levia, hi falsa formidant, nos utraque. [3] Profice modo: intelleges quaedam ideo minus timenda quia multum metus afferunt. Nullum malum magnum quod extremum est. Mors ad te venit: timenda erat si tecum esse posset: necesse est aut non perveniat aut transeat. [4] ‘Difficile est’ inquis ‘animum perducere ad contemptionem animae.’ Non vides quam ex frivolis causis contemnatur? Alius ante amicae fores laqueo pependit, alius se praecipitavit e tecto ne dominum stomachantem diutius audiret, alius ne reduceretur e fuga ferrum adegit in viscera: non putas virtutem hoc effecturam quod efficit nimia formido? Nulli potest secura vita contingere qui de producenda nimis cogitat, qui inter magna bona multos consules numerat. [5] Hoc cotidie meditare, ut possis aequo animo vitam relinquere, quam multi sic complectuntur et tenent quomodo qui aqua torrente rapiuntur spinas et aspera. Plerique inter mortis metum et vitae tormenta miseri fluctuantur et vivere nolunt, mori nesciunt. [6] Fac itaque tibi iucundam vitam omnem pro illa sollicitudinem deponendo. Nullum bonum adiuvat habentem nisi ad cuius amissionem praeparatus est animus; nullius autem rei facilior amissio est quam quae desiderari amissa non potest. Ergo adversus haec quae incidere possunt etiam potentissimis adhortare te et indura. [7] De Pompei capite pupillus et spado tulere sententiam, de Crasso crudelis et insolens Parthus; Gaius Caesar iussit Lepidum Dextro tribuno praebere cervicem, ipse Chaereae praestitit; neminem eo fortuna provexit ut non tantum illi minaretur quantum permiserat. Noli huic tranquillitati confidere: momento mare evertitur; eodem die ubi luserunt navigia sorbentur. [8] Cogita posse et latronem et hostem admovere iugulo tuo gladium; ut potestas maior absit, nemo non servus habet in te vitae necisque arbitrium. Ita dico: quisquis vitam suam contempsit tuae dominus est. Recognosce exempla eorum qui domesticis insidiis perierunt, aut aperta vi aut dolo: intelleges non pauciores servorum ira cecidisse quam regum. Quid ad te itaque quam potens sit quem times, cum id propter quod times nemo non possit? [9] At si forte in manus hostium incideris, victor te duci iubebit - eo nempe quo duceris. Quid te ipse decipis et hoc nunc primum quod olim patiebaris intellegis? Ita dico: ex quo natus es, duceris. Haec et eiusmodi versanda in animo sunt si volumus ultimam illam horam placidi exspectare cuius metus omnes alias inquietas facit.
[10] Sed ut finem epistulae imponam, accipe quod mihi hodierno die placuit - et hoc quoque ex alienis hortulis sumptum est: ‘magnae divitiae sunt lege naturae composita paupertas’. Lex autem illa naturae scis quos nobis terminos statuat? Non esurire, non sitire, non algere. Ut famem sitimque depellas non est necesse superbis assidere liminibus nec supercilium grave et contumeliosam etiam humanitatem pati, non est necesse maria temptare nec sequi castra: parabile est quod natura desiderat et appositum. [11] Ad supervacua sudatur; illa sunt quae togam conterunt, quae nos senescere sub tentorio cogunt, quae in aliena litora impingunt: ad manum est quod sat est. Cui cum paupertate bene convenit dives est. Вейл.
V. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quod pertinaciter studes et omnibus omissis hoc unum agis, ut te meliorem cotidie facias, et probo et gaudeo, nec tantum hortor ut perseveres sed etiam rogo. Illud autem te admoneo, ne eorum more qui non proficere sed conspici cupiunt facias aliqua quae in habitu tuo aut genere vitae notabilia sint; [2] asperum cultum et intonsum caput et neglegentiorem barbam et indictum argento odium et cubile humi positum et quidquid aliud ambitionem perversa via sequitur evita. Satis ipsum nomen philosophiae, etiam si modeste tractetur, invidiosum est: quid si nos hominum consuetudini coeperimus excerpere? Intus omnia dissimilia sint, frons populo nostra conveniat. [3] Non splendeat toga, ne sordeat quidem; non habeamus argentum in quod solidi auri caelatura descenderit, sed non putemus frugalitatis indicium auro argentoque caruisse. Id agamus ut meliorem vitam sequamur quam vulgus, non ut contrariam: alioquin quos emendari volumus fugamus a nobis et avertimus; illud quoque efficimus, ut nihil imitari velint nostri, dum timent ne imitanda sint omnia. [4] Hoc primum philosophia promittit, sensum communem, humanitatem et congregationem; a qua professione dissimilitudo nos separabit. Videamus ne ista per quae admirationem parare volumus ridicula et odiosa sint. Nempe propositum nostrum est secundum naturam vivere: hoc contra naturam est, torquere corpus suum et faciles odisse munditias et squalorem appetere et cibis non tantum vilibus uti sed taetris et horridis. [5] Quemadmodum desiderare delicatas res luxuriae est, ita usitatas et non magno parabiles fugere dementiae. Frugalitatem exigit philosophia, non poenam; potest autem esse non incompta frugalitas. Hic mihi modus placet: temperetur vita inter bonos mores et publicos; suspiciant omnes vitam nostram sed agnoscant. [6] ‘Quid ergo? eadem faciemus quae ceteri? nihil inter nos et illos intererit?’ Plurimum: dissimiles esse nos vulgo sciat qui inspexerit propius; qui domum intraverit nos potius miretur quam supellectilem nostram. Magnus ille est qui fictilibus sic utitur quemadmodum argento, nec ille minor est qui sic argento utitur quemadmodum fictilibus; infirmi animi est pati non posse divitias.
[7] Sed ut huius quoque diei lucellum tecum communicem, apud Hecatonem nostrum inveni cupiditatum finem etiam ad timoris remedia proficere. ‘Desines’ inquit ‘timere, si sperare desieris.’ Dices, ‘quomodo ista tam diversa pariter sunt?’ Ita est, mi Lucili: cum videantur dissidere, coniuncta sunt. Quemadmodum eadem catena et custodiam et militem copulat, sic ista quae tam dissimilia sunt pariter incedunt: spem metus sequitur. [8] Nec miror ista sic ire: utrumque pendentis animi est, utrumque futuri exspectatione solliciti. Maxima autem utriusque causa est quod non ad praesentia aptamur sed cogitationes in longinqua praemittimus; itaque providentia, maximum bonum condicionis humanae, in malum versa est. [9] Ferae pericula quae vident fugiunt, cum effugere, securae sunt: nos et venturo torquemur et praeterito. Multa bona nostra nobis nocent; timoris enim tormentum memoria reducit, providentia anticipat; nemo tantum praesentibus miser est. Вейл.
VI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Intellego, Lucili, non emendari me tantum sed transfigurari; nec hoc promitto iam aut spero, nihil in me superesse quod mutandum sit. Quidni multa habeam quae debeant colligi, quae extenuari, quae attolli? Et hoc ipsum argumentum est in melius translati animi, quod vitia sua quae adhuc ignorabat videt; quibusdam aegris gratulatio fit cum ipsi aegros se esse senserunt. [2] Cuperem itaque tecum communicare tam subitam mutationem mei; tunc amicitiae nostrae certiorem fiduciam habere coepissem, illius verae quam non spes, non timor, non utilitatis suae cura divellit, illius cum qua homines moriuntur, pro qua moriuntur. [3] Multos tibi dabo qui non amico sed amicitia caruerint: hoc non potest accidere cum animos in societatem honesta cupiendi par voluntas trahit. Quidni non possit? sciunt enim ipsos omnia habere communia, et quidem magis adversa.
[4] Concipere animo non potes quantum momenti afferri mihi singulos dies videam. ‘Mitte’ inquis ‘et nobis ista quae tam efficacia expertus es.’ Ego vero omnia in te cupio transfundere, et in hoc aliquid gaudeo discere, ut doceam; nec me ulla res delectabit, licet sit eximia et salutaris, quam mihi uni sciturus sum. Si cum hac exceptione detur sapientia, ut illam inclusam teneam nec enuntiem, reiciam: nullius boni sine socio iucunda possessio est. [5] Mittam itaque ipsos tibi libros, et ne multum operae impendas dum passim profutura sectaris, imponam notas, ut ad ipsa protinus quae probo et miror accedas. Plus tamen tibi et viva vox et convictus quam oratio proderit; in rem praesentem venias oportet, primum quia homines amplius oculis quam auribus credunt, deinde quia longum iter est per praecepta, breve et efficax per exempla. [6] Zenonem Cleanthes non expressisset, si tantummodo audisset: vitae eius interfuit, secreta perspexit, observavit illum, an ex formula sua viveret. Platon et Aristoteles et omnis in diversum itura sapientium turba plus ex moribus quam ex verbis Socratis traxit; Metrodorum et Hermarchum et Polyaenum magnos viros non schola Epicuri sed contubernium fecit. Nec in hoc te accerso tantum, ut proficias, sed ut prosis; plurimum enim alter alteri conferemus.
[7] Interim quoniam diurnam tibi mercedulam debeo, quid me hodie apud Hecatonem delectaverit dicam. ‘Quaeris’ inquit ‘quid profecerim? amicus esse mihi coepi.’ Multum profecit: numquam erit solus. Scito esse hunc amicum omnibus. Вейл.
VII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quid tibi vitandum praecipue existimes quaeris? turbam. Nondum illi tuto committeris. Ego certe confitebor imbecillitatem meam: numquam mores quos extuli refero; aliquid ex eo quod composui turbatur, aliquid ex iis quae fugavi redit. Quod aegris evenit quos longa imbecillitas usque eo affecit ut nusquam sine offensa proferantur, hoc accidit nobis quorum animi ex longo morbo reficiuntur. [2] Inimica est multorum conversatio: nemo non aliquod nobis vitium aut commendat aut imprimit aut nescientibus allinit. Utique quo maior est populus cui miscemur, hoc periculi plus est. Nihil vero tam damnosum bonis moribus quam in aliquo spectaculo desidere; tunc enim per voluptatem facilius vitia subrepunt. [3] Quid me existimas dicere? avarior redeo, ambitiosior, luxuriosior? immo vero crudelior et inhumanior, quia inter homines fui. Casu in meridianum spectaculum incidi, lusus exspectans et sales et aliquid laxamenti quo hominum oculi ab humano cruore acquiescant. Contra est: quidquid ante pugnatum est misericordia fuit; nunc omissis nugis mera homicidia sunt. Nihil habent quo tegantur; ad ictum totis corporibus ex positi numquam frustra manum mittunt. [4] Hoc plerique ordinariis paribus et postulaticiis praeferunt. Quidni praeferant? non galea, non scuto repellitur ferrum. Quo munimenta? quo artes? omnia ista mortis morae sunt. Mane leonibus et ursis homines, meridie spectatoribus suis obiciuntur. Interfectores interfecturis iubent obici et victorem in aliam detinent caedem; exitus pugnantium mors est. Ferro et igne res geritur. [5] Haec fiunt dum vacat harena. ‘Sed latrocinium fecit aliquis, occidit hominem.’ Quid ergo? quia occidit, ille meruit ut hoc pateretur: tu quid meruisti miser ut hoc spectes? ‘Occide, verbera, ure! Quare tam timide incurrit in ferrum? quare parum audacter occidit? quare parum libenter moritur? Plagis agatur in vulnera, mutuos ictus nudis et obviis pectoribus excipiant.’ Intermissum est spectaculum: ‘interim iugulentur homines, ne nihil agatur’. Age, ne hoc quidem intellegitis, mala exempla in eos redundare qui faciunt? Agite dis immortalibus gratias quod eum docetis esse crudelem qui non potest discere.
[6] Subducendus populo est tener animus et parum tenax recti: facile transitur ad plures. Socrati et Catoni et Laelio excutere morem suum dissimilis multitudo potuisset: adeo nemo nostrum, qui cum maxime concinnamus ingenium, ferre impetum vitiorum tam magno comitatu venientium potest. [7] Unum exemplum luxuriae aut avaritiae multum mali facit: convictor delicatus paulatim enervat et mollit, vicinus dives cupiditatem irritat, malignus comes quamvis candido et simplici rubiginem suam affricuit: quid tu accidere his moribus credis in quos publice factus est impetus? [8] Necesse est aut imiteris aut oderis. Utrumque autem devitandum est: neve similis malis fias, quia multi sunt, neve inimicus multis, quia dissimiles sunt. Recede in te ipse quantum potes; cum his versare qui te meliorem facturi sunt, illos admitte quos tu potes facere meliores. Mutuo ista fiunt, et homines dum docent discunt. [9] Non est quod te gloria publicandi ingenii producat in medium, ut recitare istis velis aut disputare; quod facere te vellem, si haberes isti populo idoneam mercem: nemo est qui intellegere te possit. Aliquis fortasse, unus aut alter incidet, et hic ipse formandus tibi erit instituendusque ad intellectum tui. ‘Cui ergo ista didici?’ Non est quod timeas ne operam perdideris, si tibi didicisti.
[10] Sed ne soli mihi hodie didicerim, communicabo tecum quae occurrunt mihi egregie dicta circa eundem fere sensum tria, ex quibus unum haec epistula in debitum solvet, duo in antecessum accipe. Democritus ait, ‘unus mihi pro populo est, et populus pro uno’. [11] Bene et ille, quisquis fuit - ambigitur enim de auctore -, cum quaereretur ab illo quo tanta diligentia artis spectaret ad paucissimos perventurae, ‘satis sunt’ inquit ‘mihi pauci, satis est unus, satis est nullus’. Egregie hoc tertium Epicurus, cum uni ex consortibus studiorum suorum scriberet: ‘haec’ inquit ‘ego non multis, sed tibi; satis enim magnum alter alteri theatrum sumus’. [12] Ista, mi Lucili, condenda in animum sunt, ut contemnas voluptatem ex plurium assensione venientem. Multi te laudant: ecquid habes cur placeas tibi, si is es quem intellegant multi? introrsus bona tua spectent. Вейл.
VIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] ‘Tu me’ inquis ‘vitare turbam iubes, secedere et conscientia esse contentum? ubi illa praecepta vestra quae imperant in actu mori?’ Quid? ego tibi videor inertiam suadere? In hoc me recondidi et fores clusi, ut prodesse pluribus possem. Nullus mihi per otium dies exit; partem noctium studiis vindico; non vaco somno sed succumbo, et oculos vigilia fatigatos cadentesque in opere detineo. [2] Secessi non tantum ab hominibus sed a rebus, et in primis a meis rebus: posterorum negotium ago. Illis aliqua quae possint prodesse conscribo; salutares admonitiones,velut medicamentorum utilium compositiones, litteris mando, esse illas efficaces in meis ulceribus expertus, quae etiam si persanata non sunt, serpere desierunt. [3] Rectum iter, quod sero cognovi et lassus errando, aliis monstro. Clamo: ‘vitate quaecumque vulgo placent, quae casus attribuit; ad omne fortuitum bonum suspiciosi pavidique subsistite: et fera et piscis spe aliqua oblectante decipitur. Munera ista fortunae putatis? insidiae sunt. Quisquis vestrum tutam agere vitam volet, quantum plurimum potest ista viscata beneficia devitet in quibus hoc quoque miserrimi fallimur: habere nos putamus, haeremus. [4] In praecipitia cursus iste deducit; huius eminentis vitae exitus cadere est. Deinde ne resistere quidem licet, cum coepit transversos agere felicitas, aut saltim rectis aut semel ruere: non vertit fortuna sed cernulat et allidit. [5] Hanc ergo sanam ac salubrem formam vitae tenete, ut corpori tantum indulgeatis quantum bonae valetudini satis est. Durius tractandum est ne animo male pareat: cibus famem sedet, potio sitim exstinguat, vestis arceat frigus, domus munimentum sit adversus infesta temporis. Hanc utrum caespes erexerit an varius lapis gentis alienae, nihil interest: scitote tam bene hominem culmo quam auro tegi. Contemnite omnia quae supervacuus labor velut ornamentum ac decus ponit; cogitate nihil praeter animum esse mirabile, cui magno nihil magnum est.’ [6] Si haec mecum, si haec cum posteris loquor, non videor tibi plus prodesse quam cum ad vadimonium advocatus descenderem aut tabulis testamenti anulum imprimerem aut in senatu candidato vocem et manum commodarem? Mihi crede, qui nihil agere videntur maiora agunt: humana divinaque simul tractant.
[7] Sed iam finis faciendus est et aliquid, ut institui, pro hac epistula dependendum. Id non de meo fiet: adhuc Epicurum compilamus, cuius hanc vocem hodierno die legi: ‘philosophiae servias oportet, ut tibi contingat vera libertas’. Non differtur in diem qui se illi subiecit et tradidit: statim circumagitur; hoc enim ipsum philosophiae servire libertas est. [8] Potest fieri ut me interroges quare ab Epicuro tam multa bene dicta referam potius quam nostrorum: quid est tamen quare tu istas Epicuri voces putes esse, non publicas? Quam multi poetae dicunt quae philosophis aut dicta sunt aut dicenda! Non attingam tragicos nec togatas nostras - habent enim hae quoque aliquid severitatis et sunt inter comoedias ac tragoedias mediae -: quantum disertissimorum versuum inter mimos iacet! quam multa Publilii non excalceatis sed coturnatis dicenda sunt! [9] Unum versum eius, qui ad philosophiam pertinet et ad hanc partem quae modo fuit in manibus, referam, quo negat fortuita in nostro habenda:
alienum est omne quidquid optando evenit.
[10] Hunc sensum a te dici non paulo melius et adstrictius memini:
non est tuum fortuna quod fecit tuum.
Illud etiam nunc melius dictum a te non praeteribo:
dari bonum quod potuit auferri potest.
Hoc non imputo in solutum: de tuo tibi. Вейл.
IX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] An merito reprehendat in quadam epistula Epicurus eos qui dicunt sapientem se ipso esse contentum et propter hoc amico non indigere, desideras scire. Hoc obicitur Stilboni ab Epicuro et iis quibus summum bonum visum est animus in patiens. [2] In ambiguitatem incidendum est, si exprimere ‘ap‡theian« uno verbo cito voluerimus et impatientiam dicere; poterit enim contrarium ei quod significare volumus intellegi. Nos eum volumus dicere qui respuat omnis mali sensum: accipietur is qui nullum ferre possit malum. Vide ergo num satius sit aut invulnerabilem animum dicere aut animum extra omnem patientiam positum. [3] Hoc inter nos et illos interest: noster sapiens vincit quidem incommodum omne sed sentit, illorum ne sentit quidem. Illud nobis et illis commune est, sapientem se ipso esse contentum. Sed tamen et amicum habere vult et vicinum et contubernalem, quamvis sibi ipse sufficiat. [4] Vide quam sit se contentus: aliquando sui parte contentus est. Si illi manum aut morbus aut hostis exciderit, si quis oculum vel oculos casus excusserit, reliquiae illi suae satisfacient et erit imminuto corpore et amputato tam laetus quam [in] integro fuit; sed  quae sibi desunt non desiderat, non deesse mavult. [5] Ita sapiens se contentus est, non ut velit esse sine amico sed ut possit; et hoc quod dico ‘possit’ tale est: amissum aequo animo fert. Sine amico quidem numquam erit: in sua potestate habet quam cito reparet. Quomodo si perdiderit Phidias statuam protinus alteram faciet, sic hic faciendarum amicitiarum artifex substituet alium in locum amissi. [6] Quaeris quomodo amicum cito facturus sit? Dicam, si illud mihi tecum convenerit, ut statim tibi solvam quod debeo et quantum ad hanc epistulam paria faciamus. Hecaton ait, ‘ego tibi monstrabo amatorium sine medicamento, sine herba, sine ullius veneficae carmine: si vis amari, ama’. Habet autem non tantum usus amicitiae veteris et certae magnam voluptatem sed etiam initium et comparatio novae. [7] Quod interest inter metentem agricolam et serentem, hoc inter eum qui amicum paravit et qui parat. Attalus philosophus dicere solebat iucundius esse amicum facere quam habere, ‘quomodo artifici iucundius pingere est quam pinxisse’. Illa in opere suo occupata sollicitudo ingens oblectamentum habet in ipsa occupatione: non aeque delectatur qui ab opere perfecto removit manum. Iam fructu artis suae fruitur: ipsa fruebatur arte cum pingeret. Fructuosior est adulescentia liberorum, sed infantia dulcior.
[8] Nunc ad propositum revertamur. Sapiens etiam si contentus est se, tamen habere amicum vult, si nihil aliud, ut exerceat amicitiam, ne tam magna virtus iaceat, non ad hoc quod dicebat Epicurus in hac ipsa epistula, ‘ut habeat qui sibi aegro assideat, succurrat in vincula coniecto vel inopi’, sed ut habeat aliquem cui ipse aegro assideat, quem ipse circumventum hostili custodia liberet. Qui se spectat et propter hoc ad amicitiam venit male cogitat. Quemadmodum coepit, sic desinet: paravit amicum adversum vincla laturum opem; cum primum crepuerit catena, discedet. [9] Hae sunt amicitiae quas temporarias populus appellat; qui utilitatis causa assumptus est tamdiu placebit quamdiu utilis fuerit. Hac re florentes amicorum turba circumsedet, circa eversos solitudo est, et inde amici fugiunt ubi probantur; hac re ista tot nefaria exempla sunt aliorum metu relinquentium, aliorum metu prodentium. Necesse est initia inter se et exitus congruant: qui amicus esse coepit quia expedit ; placebit aliquod pretium contra amicitiam, si ullum in illa placet praeter ipsam. [10] ‘In quid amicum paras?’ Ut habeam pro quo mori possim, ut habeam quem in exsilium sequar, cuius me morti et opponam et impendam: ista quam tu describis negotiatio est, non amicitia, quae ad commodum accedit, quae quid consecutura sit spectat. [11] Non dubie habet aliquid simile amicitiae affectus amantium; possis dicere illam esse insanam amicitiam. Numquid ergo quisquam amat lucri causa? numquid ambitionis aut gloriae? Ipse per se amor, omnium aliarum rerum neglegens, animos in cupiditatem formae non sine spe mutuae caritatis accendit. Quid ergo? ex honestiore causa coit turpis affectus? [12] ‘Non agitur’ inquis ‘nunc de hoc, an amicitia propter se ipsam appetenda sit.’ Immo vero nihil magis probandum est; nam si propter se ipsam expetenda est, potest ad illam accedere qui se ipso contentus est. ‘Quomodo ergo ad illam accedit?’ Quomodo ad rem pulcherrimam, non lucro captus nec varietate fortunae perterritus; detrahit amicitiae maiestatem suam qui illam parat ad bonos casus.
[13] ‘Se contentus est sapiens.’ Hoc, mi Lucili, plerique perperam interpretantur: sapientem undique submovent et intra cutem suam cogunt. Distinguendum autem est quid et quatenus vox ista promittat: se contentus est sapiens ad beate vivendum, non ad vivendum; ad hoc enim multis illi rebus opus est, ad illud tantum animo sano et erecto et despiciente fortunam. [14] Volo tibi Chrysippi quoque distinctionem indicare. Ait sapientem nulla re egere, et tamen multis illi rebus opus esse: ‘contra stulto nulla re opus est - nulla enim re uti scit - sed omnibus eget’. Sapienti et manibus et oculis et multis ad cotidianum usum necessariis opus est, eget nulla re; egere enim necessitatis est, nihil necesse sapienti est. [15] Ergo quamvis se ipso contentus sit, amicis illi opus est; hos cupit habere quam plurimos, non ut beate vivat; vivet enim etiam sine amicis beate. Summum bonum extrinsecus instrumenta non quaerit; domi colitur, ex se totum est; incipit fortunae esse subiectum si quam partem sui foris quaerit. [16] ‘Qualis tamen futura est vita sapientis, si sine amicis relinquatur in custodiam coniectus vel in aliqua gente aliena destitutus vel in navigatione longa retentus aut in desertum litus eiectus?’ Qualis est Iovis, cum resoluto mundo et dis in unum confusis paulisper cessante natura acquiescit sibi cogitationibus suis traditus. Tale quiddam sapiens facit: in se reconditur, secum est. [17] Quamdiu quidem illi licet suo arbitrio res suas ordinare, se contentus est et ducit uxorem; se contentus  et liberos tollit; se contentus est et tamen non viveret si foret sine homine victurus. Ad amicitiam fert illum nulla utilitas sua, sed naturalis irritatio; nam ut aliarum nobis rerum innata dulcedo est, sic amicitiae. Quomodo solitudinis odium est et appetitio societatis, quomodo hominem homini natura conciliat, sic inest huic quoque rei stimulus qui nos amicitiarum appetentes faciat. [18] Nihilominus cum sit amicorum amantissimus, cum illos sibi comparet, saepe praeferat, omne intra se bonum terminabit et dicet quod Stilbon ille dixit, Stilbon quem Epicuri epistula insequitur. Hic enim capta patria, amissis liberis, amissa uxore, cum ex incendio publico solus et tamen beatus exiret, interroganti Demetrio, cui cognomen ab exitio urbium Poliorcetes fuit, num quid perdidisset, ‘omnia’ inquit ‘bona mea mecum sunt’. [19] Ecce vir fortis ac strenuus! ipsam hostis sui victoriam vicit. ‘Nihil’ inquit ‘perdidi’: dubitare illum coegit an vicisset. ‘Omnia mea mecum sunt’: iustitia, virtus, prudentia, hoc ipsum, nihil bonum putare quod eripi possit. Miramur animalia quaedam quae per medios ignes sine noxa corporum transeunt: quanto hic mirabilior vir qui per ferrum et ruinas et ignes inlaesus et indemnis evasit! Vides quanto facilius sit totam gentem quam unum virum vincere? Haec vox illi communis est cum Stoico: aeque et hic intacta bona per concrematas urbes fert; se enim ipse contentus est; hoc felicitatem suam fine designat. [20] Ne existimes nos solos generosa verba iactare, et ipse Stilbonis obiurgator Epicurus similem illi vocem emisit, quam tu boni consule, etiam si hunc diem iam expunxi. ‘Si cui’ inquit ‘sua non videntur amplissima, licet totius mundi dominus sit, tamen miser est.’ Vel si hoc modo tibi melius enuntiari videtur - id enim agendum est ut non verbis serviamus sed sensibus -, ‘miser est qui se non beatissimum iudicat, licet imperet mundo’. [21] Ut scias autem hos sensus esse communes, natura scilicet dictante, apud poetam comicum invenies:
non est beatus, esse se qui non putat.
Quid enim refert qualis status tuus sit, si tibi videtur malus ‘ [22] ‘Quid ergo?’ inquis ‘si beatum se dixerit ille turpiter dives et ille multorum dominus sed plurium servus, beatus sua sententia fiet?’ Non quid dicat sed quid sentiat refert, nec quid uno die sentiat, sed quid assidue. Non est autem quod verearis ne ad indignum res tanta perveniat: nisi sapienti sua non placent; omnis stultitia laborat fastidio sui. Вейл.
X. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Sic est, non muto sententiam: fuge multitudinem, fuge paucitatem, fuge etiam unum. Non habeo cum quo te communicatum velim. Et vide quod iudicium meum habeas: audeo te tibi credere. Crates, ut aiunt, huius ipsius Stilbonis auditor, cuius mentionem priore epistula feci, cum vidisset adulescentulum secreto ambulantem, interrogavit quid illic solus faceret. ‘Mecum’ inquit ‘loquor.’ Cui Crates ‘cave’ inquit ‘rogo et diligenter attende: cum homine malo loqueris’. [2] Lugentem timentemque custodire solemus, ne solitudine male utatur. Nemo est ex imprudentibus qui relinqui sibi debeat; tunc mala consilia agitant, tunc aut aliis aut ipsis futura pericula struunt, tunc cupiditates improbas ordinant; tunc quidquid aut metu aut pudore celabat animus exponit, tunc audaciam acuit, libidinem irritat, iracundiam instigat. Denique quod unum solitudo habet commodum, nihil ulli committere, non timere indicem, perit stulto: ipse se prodit. Vide itaque quid de te sperem, immo quid spondeam mihi - spes enim incerti boni nomen est -: non invenio cum quo te malim esse quam tecum. [3] Repeto memoria quam magno animo quaedam verba proieceris, quanti roboris plena: gratulatus sum protinus mihi et dixi, ‘non a summis labris ista venerunt, habent hae voces fundamentum; iste homo non est unus e populo, ad salutem spectat’. [4] Sic loquere, sic vive; vide ne te ulla res deprimat. Votorum tuorum veterum licet deis gratiam facias, alia de integro suscipe: roga bonam mentem, bonam valetudinem animi, deinde tunc corporis. Quidni tu ista vota saepe facias? Audacter deum roga: nihil illum de alieno rogaturus es.
[5] Sed ut more meo cum aliquo munusculo epistulam mittam, verum est quod apud Athenodorum inveni: ‘tunc scito esse te omnibus cupiditatibus solutum, cum eo perveneris ut nihil deum roges nisi quod rogare possis palam’. Nunc enim quanta dementia est hominum! turpissima vota dis insusurrant; si quis admoverit aurem, conticiscent, et quod scire hominem nolunt deo narrant. Vide ergo ne hoc praecipi salubriter possit: sic vive cum hominibus tamquam deus videat, sic loquere cum deo tamquam homines audiant. Вейл.
XI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Locutus est mecum amicus tuus bonae indolis, in quo quantum esset animi, quantum ingenii, quantum iam etiam profectus, sermo primus ostendit. Dedit nobis gustum, ad quem respondebit; non enim ex praeparato locutus est, sed subito deprehensus. Ubi se colligebat, verecundiam, bonum in adulescente signum, vix potuit excutere; adeo illi ex alto suffusus est rubor. Hic illum, quantum suspicor, etiam cum se confirmaverit et omnibus vitiis exuerit, sapientem quoque sequetur. Nulla enim sapientia naturalia corporis aut animi vitia ponuntur: quidquid infixum et ingenitum est lenitur arte, non vincitur. [2] Quibusdam etiam constantissimis in conspectu populi sudor erumpit non aliter quam fatigatis et aestuantibus solet, quibusdam tremunt genua dicturis, quorundam dentes colliduntur, lingua titubat, labra concurrunt: haec nec disciplina nec usus umquam excutit, sed natura vim suam exercet et illo vitio sui etiam robustissimos admonet. [3] Inter haec esse et ruborem scio, qui gravissimis quoque viris subitus affunditur. Magis quidem in iuvenibus apparet, quibus et plus caloris est et tenera frons; nihilominus et veteranos et senes tangit. Quidam numquam magis quam cum erubuerint timendi sunt, quasi omnem verecundiam effuderint; [4] Sulla tunc erat violentissimus cum faciem eius sanguis invaserat. Nihil erat mollius ore Pompei; numquam non coram pluribus rubuit, utique in contionibus. Fabianum, cum in senatum testis esset inductus, erubuisse memini, et hic illum mire pudor decuit. [5] Non accidit hoc ab infirmitate mentis sed a novitate rei, quae inexercitatos, etiam si non concutit, movet naturali in hoc facilitate corporis pronos; nam ut quidam boni sanguinis sunt, ita quidam incitati et mobilis et cito in os prodeuntis. [6] Haec, ut dixi, nulla sapientia abigit: alioquin haberet rerum naturam sub imperio, si omnia eraderet vitia. Quaecumque attribuit condicio nascendi et corporis temperatura, cum multum se diuque animus composuerit, haerebunt; nihil horum vetari potest, non magis quam accersi. [7] Artifices scaenici, qui imitantur affectus, qui metum et trepidationem exprimunt, qui tristitiam repraesentant, hoc indicio imitantur verecundiam. Deiciunt enim vultum, verba summittunt, figunt in terram oculos et deprimunt: ruborem sibi exprimere non possunt; nec prohibetur hic nec adducitur. Nihil adversus haec sapientia promittit, nihil proficit: sui iuris sunt, iniussa veniunt, iniussa discedunt.
[8] Iam clausulam epistula poscit. Accipe, et quidem utilem ac salutarem, quam te affigere animo volo: ‘aliquis vir bonus nobis diligendus est ac semper ante oculos habendus, ut sic tamquam illo spectante vivamus et omnia tamquam illo vidente faciamus’. [9] Hoc, mi Lucili, Epicurus praecepit; custodem nobis et paedagogum dedit, nec immerito: magna pars peccatorum tollitur, si peccaturis testis assistit. Aliquem habeat animus quem vereatur, cuius auctoritate etiam secretum suum sanctius faciat. O felicem illum qui non praesens tantum sed etiam cogitatus emendat! O felicem qui sic aliquem vereri potest ut ad memoriam quoque eius se componat atque ordinet! Qui sic aliquem vereri potest cito erit verendus. [10] Elige itaque Catonem; si hic tibi videtur nimis rigidus, elige remissioris animi virum Laelium. Elige eum cuius tibi placuit et vita et oratio et ipse animum ante se ferens vultus; illum tibi semper ostende vel custodem vel exemplum. Opus est, inquam, aliquo ad quem mores nostri se ipsi exigant: nisi ad regulam prava non corriges. Вейл.
XII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quocumque me verti, argumenta senectutis meae video. Veneram in suburbanum meum et querebar de impensis aedificii dilabentis. Ait vilicus mihi non esse neglegentiae suae vitium, omnia se facere, sed villam veterem esse. Haec villa inter manus meas crevit: quid mihi futurum est, si tam putria sunt aetatis meae saxa? [2] Iratus illi proximam occasionem stomachandi arripio. ‘Apparet’ inquam ‘has platanos neglegi: nullas habent frondes. Quam nodosi sunt et retorridi rami, quam tristes et squalidi trunci! Hoc non accideret si quis has circumfoderet, si irrigaret.’ Iurat per genium meum se omnia facere, in nulla re cessare curam suam, sed illas vetulas esse. Quod intra nos sit, ego illas posueram, ego illarum primum videram folium. [3] Conversus ad ianuam ‘quis est iste?’ inquam ‘iste decrepitus et merito ad ostium admotus? foras enim spectat. Unde istunc nanctus es? quid te delectavit: alienum mortuum tollere?’ At ille ‘non cognoscis me?’ inquit: ‘ego sum Felicio, cui solebas sigillaria afferre; ego sum Philositi vilici filius, deliciolum tuum’. ‘Perfecte’ inquam ‘iste delirat: pupulus, etiam delicium meum factus est? Prorsus potest fieri: dentes illi cum maxime cadunt.’
[4] Debeo hoc suburbano meo, quod mihi senectus mea quocumque adverteram apparuit. Complectamur illam et amemus; plena  voluptatis, si illa scias uti. Gratissima sunt poma cum fugiunt; pueritiae maximus in exitu decor est; deditos vino potio extrema delectat, illa quae mergit, quae ebrietati summam manum imponit; [5] quod in se iucundissimum omnis voluptas habet in finem sui differt. Iucundissima est aetas devexa iam, non tamen praeceps, et illam quoque in extrema tegula stantem iudico habere suas voluptates; aut hoc ipsum succedit in locum voluptatium, nullis egere. Quam dulce est cupiditates fatigasse ac reliquisse! [6] ‘Molestum est’ inquis ‘mortem ante oculos habere.’ Primum ista tam seni ante oculos debet esse quam iuveni - non enim citamur ex censu -; deinde nemo tam sene est ut improbe unum diem speret. Unus autem dies gradus vitae est. Tota aetas partibus constat et orbes habet circumductos maiores minoribus: est aliquis qui omnis complectatur et cingat - hic pertinet a natali ad diem extremum -; est alter qui annos adulescentiae excludit; est qui totam pueritiam ambitu suo adstringit; est deinde per se annus in se omnia continens tempora, quorum multiplicatione vita componitur; mensis artiore praecingitur circulo; angustissimum habet dies gyrum, sed et hic ab initio ad exitum venit, ab ortu ad occasum. [7] Ideo Heraclitus, cui cognomen fecit orationis obscuritas, ‘unus’ inquit ‘dies par omni est’. Hoc alius aliter excepit. Dixit enim * * * parem esse horis, nec mentitur; nam si dies est tempus viginti et quattuor horarum, necesse est omnes inter se dies pares esse, quia nox habet quod dies perdidit. Alius ait parem esse unum diem omnibus similitudine; nihil enim habet longissimi temporis spatium quod non ct in uno die invenias, lucem et noctem, et in alternas mundi vices plura facit ista, non : * * * alias contractior, alias productior. [8] Itaque sic ordinandus est dies omnis tamquam cogat agmen et consummet atque expleat vitam. Pacuvius, qui Syriam usu suam fecit, cum vino et illis funebribus epulis sibi parentaverat, sic in cubiculum ferebatur a cena ut inter plausus exoletorum hoc ad symphoniam caneretur: ‘beb’™tai, beb’™tai«. [9] Nullo non se die extulit. Hoc quod ille ex mala conscientia faciebat nos ex bona faciamus, et in somnum ituri laeti hilaresque dicamus,
vixi et quem dederat cursum fortuna peregi.
Crastinum si adiecerit deus, laeti recipiamus. Ille beatissimus est et securus sui possessor qui crastinum sine sollicitudine exspectat; quisquis dixit ‘vixi’ cotidie ad lucrum surgit.
[10] Sed iam debeo epistulam includere. ‘Sic’ inquis ‘sine ullo ad me peculio veniet?’ Noli timere: aliquid secum fert. Quare aliquid dixi? multum. Quid enim hac voce praeclarius quam illi trado ad te perferendam? ‘Malum est in necessitate vivere, sed in necessitate vivere necessitas nulla est.’ Quidni nulla sit? patent undique ad libertatem viae multae, breves faciles. Agamus deo gratias quod nemo in vita teneri potest: calcare ipsas necessitates licet. [11] ‘Epicurus’ inquis ‘dixit: quid tibi cum alieno?’ Quod verum est meum est; perseverabo Epicurum tibi ingerere, ut isti qui in verba iurant nec quid dicatur aestimant, sed a quo, sciant quae optima sunt esse communia. Вейл.
 
LIBER SECUNDUS
XIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Multum tibi esse animi scio; nam etiam antequam instrueres te praeceptis salutaribus et dura vincentibus, satis adversus fortunam placebas tibi, et multo magis postquam cum illa manum conseruisti viresque expertus es tuas, quae numquam certam dare fiduciam sui possunt nisi cum multae difficultates hinc et illinc apparuerunt, aliquando vero et propius accesserunt. Sic verus ille animus et in alienum non venturus arbitrium probatur; haec eius obrussa est. [2] Non potest athleta magnos spiritus ad certamen afferre qui numquam suggillatus est: ille qui sanguinem suum vidit, cuius dentes crepuere sub pugno, ille qui subplantatus ad versarium toto tulit corpore nec proiecit animum proiectus, qui quotiens cecidit contumacior resurrexit, cum magna spe descendit ad pugnam. [3] Ergo, ut similitudinem istam prosequar, saepe iam fortuna supra te fuit, nec tamen tradidisti te, sed subsiluisti et acrior constitisti; multum enim adicit sibi virtus lacessita.
Tamen, si tibi videtur, accipe a me auxilia quibus munire te possis. [4] Plura sunt, Lucili, quae nos terrent quam quae premunt, et saepius opinione quam re laboramus. Non loquor tecum Stoica lingua, sed hac summissiore; nos enim dicimus omnia ista quae gemitus mugitusque exprimunt levia esse et contemnenda. Omittamus haec magna verba, sed, di boni, vera: illud tibi praecipio, ne sis miser ante tempus, cum illa quae velut imminentia expavisti fortasse numquam ventura sint, certe non venerint. [5] Quaedam ergo nos magis torquent quam debent, quaedam ante torquent quam debent, quaedam torquent cum omnino non debeant; aut augemus dolorem aut praecipimus aut fingimus.
Primum illud, quia res in controversia est et litem contestatam habemus, in praesentia differatur. Quod ego leve dixero tu gravissimum esse contendes; scio alios inter flagella ridere, alios gemere sub colapho. Postea videbimus utrum ista suis viribus valeant an imbecillitate nostra. [6] Illud praesta mihi, ut, quotiens circumsteterint qui tibi te miserum esse persuadeant, non quid audias sed quid sentias cogites, et cum patientia tua deliberes ac te ipse interroges, qui tua optime nosti, ‘quid est quare isti me complorent? quid est quod trepident, quod contagium quoque mei timeant, quasi transilire calamitas possit? est aliquid istic mali, an res ista magis infamis est quam mala?’ Ipse te interroga, ‘numquid sine causa crucior et maereo et quod non est malum facio?’ [7] ‘Quomodo’ inquis ‘intellegam, vana sint an vera quibus angor?’ Accipe huius rei regulam: aut praesentibus torquemur aut futuris aut utrisque. De praesentibus facile iudicium est: si corpus tuum liberum et sanum est, nec ullus ex iniuria dolor est, videbimus quid futurum sit: hodie nihil negotii habet. [8] ‘At enim futurum est.’ Primum dispice an certa argumenta sint venturi mali; plerumque enim suspicionibus laboramus, et illudit nobis illa quae conficere bellum solet fama, multo autem magis singulos conficit. Ita est, mi Lucili: cito accedimus opinioni; non coarguimus illa quae nos in metum adducunt nec excutimus, sed trepidamus et sic vertimus terga quemadmodum illi quos pulvis motus fuga pecorum exuit castris aut quos aliqua fabula sine auctore sparsa conterruit. [9] Nescio quomodo magis vana perturbant; vera enim modum suum habent: quidquid ex incerto venit coniecturae et paventis animi licentiae traditur. Nulli itaque tam perniciosi, tam inrevocabiles quam lymphatici metus sunt; ceteri enim sine ratione, hi sine mente sunt. [10] Inquiramus itaque in rem diligenter. Verisimile est aliquid futurum mali: non statim verum est. Quam multa non exspectata venerunt! quam multa exspectata nusquam comparuerunt! Etiam si futurum est, quid iuvat dolori suo occurrere? satis cito dolebis cum venerit: interim tibi meliora promitte. [11] Quid facies lucri? tempus. Multa intervenient quibus vicinum periculum vel prope admotum aut subsistat aut desinat aut in alienum caput transeat: incendium ad fugam patuit; quosdam molliter ruina deposuit; aliquando gladius ab ipsa cervice revocatus est; aliquis carnifici suo superstes fuit. Habet etiam mala fortuna levitatem. Fortasse erit, fortasse non erit: interim non est; meliora propone. [12] Nonnumquam, nullis apparentibus signis quae mali aliquid praenuntient, animus sibi falsas imagines fingit: aut verbum aliquod dubiae significationis detorquet in peius aut maiorem sibi offensam proponit alicuius quam est, et cogitat non quam iratus ille sit, sed quantum liceat irato. Nulla autem causa vitae est, nullus miseriarum modus, si timetur quantum potest. Hic prudentia prosit, hic robore animi evidentem quoque metum respue; si minus, vitio vitium repelle, spe metum tempera. Nihil tam certum est ex his quae timentur ut non certius sit et formidata subsidere et sperata decipere. [13] Ergo spem ac metum examina, et quotiens incerta erunt omnia, tibi fave: crede quod mavis. Si plures habebit sententias metus, nihilominus in hanc partem potius inclina et perturbare te desine ac subinde hoc in animo volve, maiorem partem mortalium, cum illi nec sit quicquam mali nec pro certo futurum sit, aestuare ac discurrere. Nemo enim resistit sibi, cum coepit impelli, nec timorem suum redigit ad verum; nemo dicit ‘vanus auctor est, vanus [est]: aut finxit aut credidit’. Damus nos aurae ferendos; expavescimus dubia pro certis; non servamus modum rerum, statim in timorem venit scrupulus.
[14] Pudet me +ibi+ sic tecum loqui et tam lenibus te remediis focilare. Alius dicat ‘fortasse non veniet’: tu dic ‘quid porro, si veniet? videbimus uter vincat; fortasse pro me venit, et mors ista vitam honestabit’. Cicuta magnum Socratem fecit. Catoni gladium assertorem libertatis extorque: magnam partem detraxeris gloriae. [15] Nimium diu te cohortor, cum tibi admonitione magis quam exhortatione opus sit. Non in diversum te a natura tua ducimus: natus es ad ista quae dicimus; eo magis bonum tuum auge et exorna.
[16] Sed iam finem epistulae faciam, si illi signum suum in pressero, id est aliquam magnificam vocem perferendam ad te mandavero. ‘Inter cetera mala hoc quoque habet stultitia: semper incipit vivere.’ Considera quid vox ista significet, Lucili virorum optime, et intelleges quam foeda sit hominum levitas cotidie nova vitae fundamenta ponentium, novas spes etiam in exitu inchoantium. [17] Circumspice tecum singulos: occurrent tibi senes qui se cum maxime ad ambitionem, ad peregrinationes, ad negotiandum parent. Quid est autem turpius quam senex vivere incipiens? Non adicerem auctorem huic voci, nisi esset secretior nec inter vulgata Epicuri dicta, quae mihi et laudare et adoptare permisi. Вейл.
XIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Fateor insitam esse nobis corporis nostri caritatem; fateor nos huius gerere tutelam. Non nego indulgendum illi, serviendum nego; multis enim serviet qui corpori servit, qui pro illo nimium timet, qui ad illud omnia refert. [2] Sic gerere nos debemus, non tamquam propter corpus vivere debeamus, sed tamquam non possimus sine corpore; huius nos nimius amor timoribus inquietat, sollicitudinibus onerat, contumeliis obicit; honestum ei vile est cui corpus nimis carum est. Agatur eius diligentissime cura, ita tamen ut, cum exiget ratio, cum dignitas, cum fides, mittendum in ignes sit. [3] Nihilominus quantum possumus evitemus incommoda quoque, non tantum pericula, et in tutum nos reducamus, excogitantes subinde quibus possint timenda depelli. Quorum tria, nisi fallor, genera sunt: timetur inopia, timentur morbi, timentur quae per vim potentioris eveniunt. [4] Ex his omnibus nihil nos magis concutit quam quod ex aliena potentia impendet; magno enim strepitu et tumultu venit. Naturalia mala quae rettuli, inopia atque morbus, silentio subeunt nec oculis nec auribus quicquam terroris incutiunt: ingens alterius mali pompa est; ferrum circa se et ignes habet et catenas et turbam ferarum quam in viscera immittat humana. [5] Cogita hoc loco carcerem et cruces et eculeos et uncum et adactum per medium hominem qui per os emergeret stipitem et distracta in diversum actis curribus membra, illam tunicam alimentis ignium et illitam et textam, et quidquid aliud praeter haec commenta saevitia est. [6] Non est itaque mirum, si maximus huius rei timor est cuius et varietas magna et apparatus terribilis est. Nam quemadmodum plus agit tortor quo plura instrumenta doloris exposuit - specie enim vincuntur qui patientiae restitissent -, ita ex iis quae animos nostros subigunt et domant plus proficiunt quae habent quod ostendant. Illae pestes non minus graves sunt - famem dico et sitim et praecordiorum suppurationes et febrem viscera ipsa torrentem - sed latent, nihil habent quod intentent, quod praeferant: haec ut magna bella aspectu paratuque vicerunt.
[7] Demus itaque operam, abstineamus offensis. Interdum populus est quem timere debeamus; interdum, si ea civitatis disciplina est ut plurima per senatum transigantur, gratiosi in eo viri; interdum singuli quibus potestas populi et in populum data est. Hos omnes amicos habere operosum est, satis est inimicos non habere. Itaque sapiens numquam potentium iras provocabit, immo [nec] declinabit, non aliter quam in navigando procellam. [8] Cum peteres Siciliam, traiecisti fretum Temerarius gubernator contempsit austri minas - ille est enim qui Siculum pelagus exasperet et in vertices cogat -; non sinistrum petit litus sed id a quo propior Charybdis maria convolvit. At ille cautior peritos locorum rogat quis aestus sit, quae signa dent nubes; longe ab illa regione verticibus infami cursum tenet. Idem facit sapiens: nocituram potentiam vitat, hoc primum cavens, ne vitare videatur; pars enim securitatis et in hoc est, non ex professo eam petere, quia quae quis fugit damnat. [9] Circumspiciendum ergo nobis est quomodo a vulgo tuti esse possimus. Primum nihil idem concupiscamus: rixa est inter competitores. Deinde nihil habeamus quod cum magno emolumento insidiantis eripi possit; quam minimum sit in corpore tuo spoliorum. Nemo ad humanum sanguinem propter ipsum venit, aut admodum pauci; plures computant quam oderunt. Nudum latro transmittit; etiam in obsessa via pauperi pax est. [10] Tria deinde ex praecepto veteri praestanda sunt ut v itentur: odium, invidia, contemptus. Quomodo hoc fiat sapientia sola monstrabit; difficile enim temperamentum est, verendumque ne in contemptum nos invidiae timor transferat, ne dum calcare nolumus videamur posse calcari. Multis timendi attulit causas timeri posse. Undique nos reducamus: non minus contemni quam suspici nocet. [11] Ad philosophiam ergo confugiendum est; hae litterae, non dico apud bonos sed apud mediocriter malos infularum loco sunt. Nam forensis eloquentia et quaecumque alia populum movet adversarios habet: haec quieta et sui negotii contemni non potest, cui ab omnibus artibus etiam apud pessimos honor est. Numquam in tantum convalescet nequitia, numquam sic contra virtutes coniurabitur, ut non philosophiae nomen venerabile et sacrum maneat. Ceterum philosophia ipsa tranquille modesteque tractanda est.
[12] ‘Quid ergo?’ inquis ‘videtur tibi M. Cato modeste philosophari, qui bellum civile sententia reprimit? qui furentium principum armis medius intervenit? qui aliis Pompeium offendentibus, aliis Caesarem, simul lacessit duos?’ [13] Potest aliquis disputare an illo tempore capessenda fuerit sapienti res publica. Quid tibi vis, arce Cato? iam non agitur de libertate: olim pessum data est. Quaeritur utrum Caesar an Pompeius possideat rem publicam: quid tibi cum ista contentione? nullae partes tuae sunt. Dominus eligitur: quid tua, uter vincat? potest melior vincere, non potest non peior esse qui vicerit. Ultimas partes attigi Catonis; sed ne priores quidem anni fuerunt qui sapientem in illam rapinam rei publicae admitterent. Quid aliud quam vociferatus est Cato et misit irritas voces, cum modo per populi levatus manus et obrutus sputis exportandus extra forum traheretur, modo e senatu in carcerem duceretur?
[14] Sed postea videbimus an sapienti opera rei publicae danda sit: interim ad hos te Stoicos voco qui a re publica exclusi secesserunt ad colendam vitam et humano generi iura condenda sine ulla potentioris offensa. Non conturbabit sapiens publicos mores nec populum in se vitae novitate convertet. [15] ‘Quid ergo? utique erit tutus qui hoc propositum sequetur?’ Promittere tibi hoc non magis possum quam in homine temperanti bonam valetudinem, et tamen facit temperantia bonam valetudinem. Perit aliqua navis in portu: sed quid tu accidere in medio mari credis? Quanto huic periculum paratius foret multa agenti molientique, cui ne otium quidem tutum est? Pereunt aliquando innocentes - quis negat? -, nocentes tamen saepius. Ars ei constat qui per ornamenta percussus est. [16] Denique consilium rerum omnium sapiens, non exitum spectat; initia in potestate nostra sunt, de eventu fortuna iudicat, cui de me sententiam non do. ‘At aliquid vexationis afferet, aliquid adversi.’ Non damnat latro cum occidit.
[17] Nunc ad cotidianam stipem manum porrigis. Aurea te stipe implebo, et quia facta est auri mentio, accipe quemadmodum usus fructusque eius tibi esse gratior possit. ‘Is maxime divitiis fruitur qui minime divitiis indiget.’ ‘Ede’ inquis ‘auctorem.’ Ut scias quam benigni simus, propositum est aliena laudare: Epicuri est aut Metrodori aut alicuius ex illa officina. [18] Et quid interest quis dixerit? omnibus dixit. Qui eget divitiis timet pro illis; nemo autem sollicito bono fruitur. Adicere illis aliquid studet; dum de incremento cogitat, oblitus est usus. Rationes accipit, forum conterit, kalendarium versat: fit ex domino procurator. Вейл.
XV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Mos antiquis fuit, usque ad meam servatus aetatem, primis epistulae verbis adicere ‘si vales bene est, ego valeo’. Recte nos dicimus ‘si philosopharis, bene est’. Valere enim hoc demum est. Sine hoc aeger est animus; corpus quoque, etiam si magnas habet vires, non aliter quam furiosi aut frenetici validum est. [2] Ergo hanc praecipue valetudinem cura, deinde et illam secundam; quae non magno tibi constabit, si volueris bene valere. Stulta est enim, mi Lucili, et minime conveniens litterato viro occupatio exercendi lacertos et dilatandi cervicem ac latera firmandi; cum tibi feliciter sagina cesserit et tori creverint, nec vires umquam opimi bovis nec pondus aequabis. Adice nunc quod maiore corporis sarcina animus eliditur et minus agilis est. Itaque quantum potes circumscribe corpus tuum et animo locum laxa. [3] Multa sequuntur incommoda huic deditos curae: primum exercitationes, quarum labor spiritum exhaurit et inhabilem intentioni ac studiis acrioribus reddit; deinde copia ciborum subtilitas impeditur. Accedunt pessimae notae mancipia in magisterium recepta, homines inter oleum et vinum occupati, quibus ad votum dies actus est si bene desudaverunt, si in locum eius quod effluxit multum potionis altius in ieiuno iturae regesserunt. [4] Bibere et sudare vita cardiaci est. Sunt exercitationes et faciles et breves, quae corpus et sine mora lassent et tempori parcant, cuius praecipua ratio habenda est: cursus et cum aliquo pondere manus motae et saltus vel ille qui corpus in altum levat vel ille qui in longum mittit vel ille, ut ita dicam, saliaris aut, ut contumeliosius dicam, fullonius: quoslibet ex his elige +usum rude facile+. [5] Quidquid facies, cito redi a corpore ad animum; illum noctibus ac diebus exerce. Labore modico alitur ille; hanc exercitationem non frigus, non aestus impediet, ne senectus quidem. Id bonum cura quod vetustate fit melius. [6] Neque ego te iubeo semper imminere libro aut pugillaribus: dandum est aliquod intervallum animo, ita tamen ut non resolvatur, sed remittatur. Gestatio et corpus concutit et studio non officit: possis legere, possis dictare, possis loqui, possis audire, quorum nihil ne ambulatio quidem vetat fieri. [7] Nec tu intentionem vocis contempseris, quam veto te per gradus et certos modos extollere, deinde deprimere. Quid si velis deinde quemadmodum ambules discere? Admitte istos quos nova artificia docuit fames: erit qui gradus tuos temperet et buccas edentis observet et in tantum procedat in quantum audaciam eius patientia et credulitate produxeris. Quid ergo? a clamore protinus et a summa contentione vox tua incipiet? usque eo naturale est paulatim incitari ut litigantes quoque a sermone incipiant, ad vociferationem transeant; nemo statim Quiritium fidem implorat. [8] Ergo utcumque tibi impetus animi suaserit, modo vehementius fac vitiis convicium, modo lentius, prout vox te quoque hortabitur +in id latus+; modesta, cum recipies illam revocarisque, descendat, non decidat; +mediatorisui habeat et hoc+ indocto et rustico more desaeviat. Non enim id agimus ut exerceatur vox, sed ut exerceat.
[9] Detraxi tibi non pusillum negotii: una mercedula et +unum graecum+ ad haec beneficia accedet. Ecce insigne praeceptum: ‘stulta vita ingrata est, trepida; tota in futurum fertur’. ‘Quis hoc’ inquis ‘dicit?’ idem qui supra. Quam tu nunc vitam dici existimas stultam? Babae et Isionis? Non ita est: nostra dicitur, quos caeca cupiditas in nocitura, certe numquam satiatura praecipitat, quibus si quid satis esse posset, fuisset, qui non cogitamus quam iucundum sit nihil poscere, quam magnificum sit plenum esse nec ex fortuna pendere. [10] Subinde itaque, Lucili, quam multa sis consecutus recordare; cum aspexeris quot te antecedant, cogita quot sequantur. Si vis gratus esse adversus deos et adversus vitam tuam, cogita quam multos antecesseris. Quid tibi cum ceteris? te ipse antecessisti. [11] Finem constitue quem transire ne possis quidem si velis; discedant aliquando ista insidiosa bona et sperantibus meliora quam assecutis. Si quid in illis esset solidi, aliquando et implerent: nunc haurientium sitim concitant. Mittantur speciosi apparatus; et quod futuri temporis incerta sors volvit, quare potius a fortuna impetrem ut det, quam a me ne petam? Quare autem petam? oblitus fragilitatis humanae congeram? за услугу? Ecce hic dies ultimus est; ut non sit, prope ab ultimo est. Вейл.
XVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Liquere hoc tibi, Lucili, scio, neminem posse beate vivere, ne tolerabiliter quidem, sine sapientiae studio, et beatam vitam perfecta sapientia effici, ceterum tolerabilem etiam inchoata. Sed hoc quod liquet firmandum et altius cotidiana meditatione figendum est: plus operis est in eo ut proposita custodias quam ut honesta proponas. Perseverandum est et assiduo studio robur addendum, donec bona mens sit quod bona voluntas est.
[2] Itaque - non opus est - tibi apud me pluribus verbis aut affirmatione tam longa: intellego multum te profecisse. Quae scribis unde veniant scio; non sunt ficta nec colorata. Dicam tamen quid sentiam: iam de te spem habeo, nondum fiduciam. Tu quoque idem facias volo: non est quod tibi cito et facile credas. Excute te et varie scrutare et observa; illud ante omnia vide, utrum in philosophia an in ipsa vita profeceris. [3] Non est philosophia populare artificium nec ostentationi paratum; non in verbis sed in rebus est. Nec in hoc adhibetur, ut cum aliqua oblectatione consumatur dies, ut dematur otio nausia: animum format et fabricat, vitam disponit, actiones regit, agenda et omittenda demonstrat, sedet ad gubernaculum et per ancipitia fluctuantium derigit cursum. Sine hac nemo intrepide potest vivere, nemo secure; innumerabilia accidunt singulis horis quae consilium exigant, quod ab hac petendum est. [4] Dicet aliquis, ‘quid mihi prodest philosophia, si fatum est? quid prodest, si deus rector est? quid prodest, si casus imperat? Nam et mutari certa non possunt et nihil praeparari potest adversus incerta, sed aut consilium meum occupavit deus decrevitque quid facerem, aut consilio meo nihil fortuna permittit.’ [5] Quidquid est ex his, Lucili, vel si omnia haec sunt, philosophandum est; sive nos inexorabili lege fata constringunt, sive arbiter deus universi cuncta disposuit, sive casus res humanas sine ordine impellit et iactat, philosophia nos tueri debet. Haec adhortabitur ut deo libenter pareamus, ut fortunae contumaciter; haec docebit ut deum sequaris, feras casum. [6] Sed non est nunc in hanc disputationem transeundum, quid sit iuris nostri si providentia in imperio est, aut si fatorum series illigatos trahit, aut si repentina ac subita dominantur: illo nunc revertor, ut te moneam et exhorter ne patiaris impetum animi tui delabi et refrigescere. Contine illum et constitue, ut habitus animi fiat quod est impetus.
[7] Iam ab initio, si te bene novi, circumspicies quid haec epistula munusculi attulerit: excute illam, et invenies. Non est quod mireris animum meum: adhuc de alieno liberalis sum. Quare autem alienum dixi? quidquid bene dictum est ab ullo meum est. Istuc quoque ab Epicuro dictum est: ‘si ad naturam vives, numquam eris pauper; si ad opiniones, numquam eris dives’. [8] Exiguum natura desiderat, opinio immensum. Congeratur in te quidquid multi locupletes possederant; ultra privatum pecuniae modum fortuna te provehat, auro tegat, purpura vestiat, eo deliciarum opumque perducat ut terram marmoribus abscondas; non tantum habere tibi liceat sed calcare divitias; accedant statuae et picturae et quidquid ars ulla luxuriae elaboravit: maiora cupere ab his disces. [9] Naturalia desideria finita sunt: ex falsa opinione nascentia ubi desinant non habent; nullus enim terminus falso est. Via eunti aliquid extremum est: error immensus est. Retrahe ergo te a vanis, et cum voles scire quod petes, utrum naturalem habeat an caecam cupiditatem, considera num possit alicubi consistere: si longe progresso semper aliquid longius restat, scito id naturale non esse. Вейл.
XVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Proice omnia ista, si sapis, immo ut sapias, et ad bonam mentem magno cursu ac totis viribus tende; si quid est quo teneris, aut expedi aut incide. ‘Moratur’ inquis ‘me res familiaris; sic illam disponere volo ut sufficere nihil agenti possit, ne aut paupertas mihi oneri sit aut ego alicui.’ [2] Cum hoc dicis, non videris vim ac potentiam eius de quo cogitas boni nosse; et summam quidem rei pervides, quantum philosophia prosit, partes autem nondum satis subtiliter dispicis, necdum scis quantum ubique nos adiuvet, quemadmodum et in maximis, ut Ciceronis utar verbo, ‘opituletur’  in minima descendat. Mihi crede, advoca illam in consilium: suadebit tibi ne ad calculos sedeas. [3] Nempe hoc quaeris et hoc ista dilatione vis consequi, ne tibi paupertas timenda sit: quid si appetenda est? Multis ad philosophandum obstitere divitiae: paupertas expedita est, secura est. Cum classicum cecinit, scit non se peti; cum aqua conclamata est, quomodo exeat, non quid efferat, quaerit; [ut] si navigandum est, non strepunt portus nec unius comitatu inquieta sunt litora; non circumstat illam turba servorum, ad quos pascendos transmarinarum regionum est optanda fertilitas. [4] Facile est pascere paucos ventres et bene institutos et nihil aliud desiderantes quam impleri: parvo fames constat, magno fastidium. Paupertas contenta est desideriis instantibus satis facere: quid est ergo quare hanc recuses contubernalem cuius mores sanus dives imitatur? [5] Si vis vacare animo, aut pauper sis oportet aut pauperi similis. Non potest studium salutare fieri sine frugalitatis cura; frugalitas autem paupertas voluntaria est. Tolle itaque istas excusationes: ‘nondum habeo quantum sat est; si ad illam summam pervenero, tunc me totum philosophiae dabo’. Atqui nihil prius quam hoc parandum est quod tu differs et post cetera paras; ab hoc incipiendum est. ‘Parare’ inquis ‘unde vivam volo.’ Simul et parare  disce: si quid te vetat bene vivere, bene mori non vetat. [6] Non est quod nos paupertas a philosophia revocet, ne egestas quidem. Toleranda est enim ad hoc properantibus vel fames; quam toleravere quidam in obsidionibus, et quod aliud erat illius patientiae praemium quam in arbitrium non cadere victoris? Quanto hoc maius est quod promittitur: perpetua libertas, nullius nec hominis nec dei timor. Ecquid vel esurienti ad ista veniendum est? [7] Perpessi sunt exercitus inopiam omnium rerum, vixerunt herbarum radicibus et dictu foedis tulerunt famem; haec omnia passi sunt pro regno, quo magis mireris, alieno: dubitabit aliquis ferre paupertatem ut animum furoribus liberet? Non est ergo prius acquirendum: licet ad philosophiam etiam sine viatico pervenire. [8] Ita est? cum omnia habueris, tunc habere et sapientiam voles? haec erit ultimum vitae instrumentum et, ut ita dicam, additamentum? Tu vero, sive aliquid habes, iam philosophare - unde enim scis an iam nimis habeas? -, sive nihil, hoc prius quaere quam quicquam. [9] ‘При необходимости’. Primum deesse non poterunt, quia natura minimum petit, naturae autem se sapiens accommodat. Sed si necessitates ultimae inciderint, iamdudum exibit e vita et molestus sibi esse desinet. Si vero exiguum erit et angustum quo possit vita produci, id boni consulet nec ultra necessaria sollicitus aut anxius ventri et scapulis suum reddet et occupationes divitum concursationesque ad divitias euntium securus laetusque ridebit [10] ac dicet, ‘quid in longum ipse te differs? expectabisne fenoris quaestum aut ex merce compendium aut tabulas beati senis, cum fieri possis statim dives? Repraesentat opes sapientia, quas cuicumque fecit supervacuas dedit.’ Haec ad alios pertinent: tu locupletibus propior es. Saeculum muta, nimis habes; idem est autem omni saeculo quod sat est.
[11] Poteram hoc loco epistulam claudere, nisi te male instituissem. Reges Parthos non potest quisquam salutare sine munere; tibi valedicere non licet gratis. Квиддичен? ab Epicuro mutuum sumam: ‘multis parasse divitias non finis miseriarum fuit sed mutatio’. [12] Nec hoc miror; non est enim in rebus vitium sed in ipso animo. Illud quod paupertatem nobis gravem fecerat et divitias graves fecit. Quemadmodum nihil refert utrum aegrum in ligneo lecto an in aureo colloces - quocumque illum transtuleris, morbum secum suum transferet -, sic nihil refert utrum aeger animus in divitiis an in paupertate ponatur: malum illum suum sequitur. Вейл.
XVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] December est mensis: cum maxime civitas sudat. Ius luxuriae publice datum est; ingenti apparatu sonant omnia, tamquam quicquam inter Saturnalia intersit et dies rerum agendarum; adeo nihil interest ut  videatur mihi errasse qui dixit olim mensem Decembrem fuisse, nunc annum. [2] Si te hic haberem, libenter tecum conferrem quid existimares esse faciendum, utrum nihil ex cotidiana consuetudine movendum an, ne dissidere videremur cum publicis moribus, et hilarius cenandum et exuendam togam. Nam quod fieri nisi in tumultu et tristi tempore civitatis non solebat, voluptatis causa ac festorum dierum vestem mutavimus. [3] Si te bene novi, arbitri partibus functus nec per omnia nos similes esse pilleatae turbae voluisses nec per omnia dissimiles; nisi forte his maxime diebus animo imperandum est, ut tunc voluptatibus solus abstineat cum in illas omnis turba procubuit; certissimum enim argumentum firmitatis suae capit, si ad blanda et in luxuriam trahentia nec it nec abducitur. [4] Hoc multo fortius est, ebrio ac vomitante populo siccum ac sobrium esse, illud temperantius, non excerpere se nec insignire nec misceri omnibus et eadem sed non eodem modo facere; licet enim sine luxuria agere festum diem.
[5] Ceterum adeo mihi placet temptare animi tui firmitatem ut e praecepto magnorum virorum tibi quoque praecipiam: interponas aliquot dies quibus contentus minimo ac vilissimo cibo, dura atque horrida veste, dicas tibi ‘hoc est quod timebatur?’ [6] In ipsa securitate animus ad difficilia se praeparet et contra iniurias fortunae inter beneficia firmetur. Miles in media pace decurrit, sine ullo hoste vallum iacit, et supervacuo labore lassatur ut sufficere necessario possit; quem in ipsa re trepidare nolueris, ante rem exerceas. Hoc secuti sunt qui omnibus mensibus paupertatem imitati prope ad inopiam accesserunt, ne umquam expavescerent quod saepe didicissent. [7] Non est nunc quod existimes me dicere Timoneas cenas et pauperum cellas et quidquid aliud est per quod luxuria divitiarum taedio ludit: grabattus ille verus sit et sagum et panis durus ac sordidus. Hoc triduo et quatriduo fer, interdum pluribus diebus, ut non lusus sit sed experimentum: tunc, mihi crede, Lucili, exultabis dipondio satur et intelleges ad securitatem non opus esse fortuna; hoc enim quod necessitati sat est dabit et irata. [8] Non est tamen quare tu multum tibi facere videaris - facies enim quod multa milia servorum, multa milia pauperum faciunt -: illo nomine te Cuspice, quod facies non coactus, quod tam facile erit tibi illud pati semper quam aliquando experiri. Exerceamur ad palum, et ne imparatos fortuna deprehendat, fiat nobis paupertas familiaris; securius divites erimus si scierimus quam non sit grave pauperes esse. [9] Certos habebat dies ille magister voluptatis Epicurus quibus maligne famem exstingueret, visurus an aliquid deesset ex plena et consummata voluptate, vel quantum deesset, et an dignum quod quis magno labore pensaret. Hoc certe in iis epistulis ait quas scripsit Charino magistratu ad Polyaenum; et quidem gloriatur non toto asse  pasci, Metrodorum, qui nondum tantum profecerit, toto. [10] In hoc tu victu saturitatem putas esse? Et voluptas est; voluptas autem non illa levis et fugax et subinde reficienda, sed stabilis et certa. Non enim iucunda res est aqua et polenta aut frustum hordeacii panis, sed summa voluptas est posse capere etiam ex his voluptatem et ad id se deduxisse quod eripere nulla fortunae iniquitas possit. [11] Liberaliora alimenta sunt carceris, sepositos ad capitale supplicium non tam anguste qui occisurus est pascit: quanta est animi magnitudo ad id sua sponte descendere quod ne ad extrema quidem decretis timendum sit! hoc est praeoccupare tela fortunae. [12] Incipe ergo, mi Lucili, sequi horum consuetudinem et aliquos dies destina quibus secedas a tuis rebus minimoque te facias familiarem; incipe cum paupertate habere commercium;
aude, hospes, contemnere opes et te quoque dignum
finge deo.
[13] Nemo alius est deo dignus quam qui opes contempsit; quarum possessionem tibi non interdico, sed efficere volo ut illas intrepide possideas; quod uno consequeris modo, si te etiam sine illis beate victurum persuaseris tibi, si illas tamquam exituras semper aspexeris.
[14] Sed iam incipiamus epistulam complicare. ‘Prius’ inquis ‘redde quod debes.’ Delegabo te ad Epicurum, ab illo fiet numeratio: ‘immodica ira gignit insaniam’. Hoc quam verum sit necesse est scias, cum habueris et servum et inimicum. [15] In omnes personas hic exardescit affectus; tam ex amore nascitur quam ex odio, non minus inter seria quam inter lusus et iocos; nec interest ex quam magna causa nascatur sed in qualem perveniat animum. Sic ignis non refert quam magnus sed quo incidat; nam etiam maximum solida non receperunt, rursus arida et corripi facilia scintillam quoque fovent usque in incendium. Ita est, mi Lucili: ingentis irae exitus furor est, et ideo ira vitanda est non moderationis causa sed sanitatis. Вейл.
XIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Exulto quotiens epistulas tuas accipio; implent enim me bona spe, et iam non promittunt de te sed spondent. Ita fac, oro atque obsecro - quid enim habeo melius quod amicum rogem quam quod pro ipso rogaturus sum? si potes, subducte istis occupationibus; si minus, eripe. Satis multum temporis sparsimus: incipiamus vasa in senectute colligere. [2] Numquid invidiosum est? in freto viximus, moriamur in portu. Neque ego suaserim tibi nomen ex otio petere, quod nec iactare debes nec abscondere; numquam enim usque eo te abigam generis humani furore damnato ut latebram tibi aliquam parari et oblivionem velim: id age ut otium tuum non emineat sed appareat. [3] Deinde videbunt de isto quibus integra sunt et prima consilia an velint vitam per obscurum transmittere: tibi liberum non est. In medium te protulit ingenii vigor, scriptorum elegantia, clarae et nobiles amicitiae; iam notitia te invasit; ut in extrema mergaris ac penitus recondaris, tamen priora monstrabunt. [4] Tenebras habere non potes; sequetur quocumque fugeris multum pristinae lucis: quietem potes vindicare sine ullius odio, sine desiderio aut morsu animi tui. Quid enim relinques quod invitus relictum a te possis cogitare? Clientes? quorum nemo te ipsum sequitur, sed aliquid ex te; amicitia olim petebatur, nunc praeda; mutabunt testamenta destituti senes, migrabit ad aliud limen salutator. Non potest parvo res magna constare: aestima utrum te relinquere an aliquid ex tuis malis. [5] Utinam quidem tibi senescere contigisset intra natalium tuorum modum, nec te in altum fortuna misisset! Tulit te longe a conspectu vitae salubris rapida felicitas, provincia et procuratio et quidquid ab istis promittitur; maiora deinde officia te excipient et ex aliis alia: quis exitus erit? [6] quid exspectas donec desinas habere quod cupias? numquam erit tempus. Qualem dicimus seriem esse causarum ex quibus nectitur fatum, talem esse * * * cupiditatum: altera ex fine alterius nascitur. In eam demissus es vitam quae numquam tibi terminum miseriarum ac servitutis ipsa factura sit: subduc cervicem iugo tritam; semel illam incidi quam semper premi satius est. [7] Si te ad privata rettuleris, minora erunt omnia, sed affatim implebunt: at nunc plurima et undique ingesta non satiant. Utrum autem mavis ex inopia saturitatem an in copia famem? Et avida felicitas est et alienae aviditati exposita; quamdiu tibi satis nihil fuerit, ipse aliis non eris. [8] ‘Quomodo’ inquis ‘exibo?’ Utcumque. Cogita quam multa temere pro pecunia, quam multa laboriose pro honore temptaveris: aliquid et pro otio audendum est, aut in ista sollicitudine procurationum et deinde urbanorum officiorum senescendum, in tumultu ac semper novis fluctibus quos effugere nulla modestia, nulla vitae quiete contingit. Quid enim ad rem pertinet an tu quiescere velis? fortuna tua non vult. Quid si illi etiam nunc permiseris crescere? quantum ad successus accesserit accedet ad metus. [9] Volo tibi hoc loco referre dictum Maecenatis vera in ipso eculeo elocuti: ‘ipsa enim altitudo attonat summa’. Si quaeris in quo libro dixerit, in eo qui Prometheus inscribitur. Hoc voluit dicere, attonita habet summa. Est ergo tanti ulla potentia ut sit tibi tam ebrius sermo? Ingeniosus ille vir fuit, magnum exemplum Romanae eloquentiae daturus nisi illum enervasset felicitas, immo castrasset. Hic te exitus manet nisi iam contrahes vela, nisi, quod ille sero voluit, terram leges.
[10] Poteram tecum hac Maecenatis sententia parem facere rationem, sed movebis mihi controversiam, si novi te, nec voles quod debeo  in aspero et probo accipere. Ut se res habet, ab Epicuro versura facienda est. ‘Ante’ inquit ‘circumspiciendum est cum quibus edas et bibas quam quid edas et bibas; nam sine amico visceratio leonis ac lupi vita est.’ [11] Hoc non continget tibi nisi secesseris: alioquin habebis convivas quos ex turba salutantium nomenclator digesserit; errat autem qui amicum in atrio quaerit, in convivio probat. Nullum habet maius malum occupatus homo et bonis suis obsessus quam quod amicos sibi putat quibus ipse non est, quod beneficia sua efficacia iudicat ad conciliandos animos, cum quidam quo plus debent magis oderint: leve aes alienum debitorem facit, grave inimicum. [12] ‘Quid ergo? beneficia non parant amicitias?’ Parant, si accepturos licuit eligere, si collocata, non sparsa sunt. Itaque dum incipis esse mentis tuae, interim hoc consilio sapientium utere, ut magis ad rem existimes pertinere quis quam quid acceperit. Вейл.
XX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Si vales et te dignum putas qui aliquando fias tuus, gaudeo; mea enim gloria erit, si te istinc ubi sine spe exeundi fluctuaris extraxero. Illud autem te, mi Lucili, rogo atque hortor, ut philosophiam in praecordia ima demittas et experimentum profectus tui capias non oratione nec scripto, sed animi firmitate, cupiditatum deminutione: verba rebus proba. [2] Aliud propositum est declamantibus et assensionem coronae captantibus, aliud his qui iuvenum et otiosorum aures disputatione varia aut volubili detinent: facere docet philosophia, non dicere, et hoc exigit, ut ad legem suam quisque vivat, ne orationi vita dissentiat vel ipsa inter se vita;  unus sit omnium actio[dissentio]num color [sit]. Maximum hoc est et officium sapientiae et indicium, ut verbis opera concordent, ut ipse ubique par sibi idemque sit. ‘Quis hoc praestabit?’ Pauci, aliqui tamen. Est enim difficile [hoc]; nec hoc dico, sapientem uno semper iturum gradu, sed una via. [3] Observa te itaque, numquid vestis tua domusque dissentiant, numquid in te liberalis sis, in tuos sordidus, numquid cenes frugaliter, aedifices luxuriose; unam semel ad quam vivas regulam prende et ad hanc omnem vitam tuam exaequa. Quidam se domi contrahunt, dilatant foris et extendunt: vitium est haec diversitas et signum vacillantis animi ac nondum habentis tenorem suum. [4] Etiam nunc dicam unde sit ista inconstantia et dissimilitudo rerum consiliorumque: nemo proponit sibi quid velit, nec si proposuit perseverat in eo, sed transilit; nec tantum mutat sed redit et in ea quae deseruit ac damnavit revolvitur. [5] Itaque ut relinquam definitiones sapientiae veteres et totum complectar humanae vitae modum, hoc possum contentus esse: quid est sapientia? semper idem velle atque idem nolle. Licet illam exceptiunculam non adicias, ut rectum sit quod velis; non potest enim cuiquam idem semper placere nisi rectum. [6] Nesciunt ergo homines quid velint nisi illo momento quo volunt; in totum nulli velle aut nolle decretum est; variatur cotidie iudicium et in contrarium vertitur ac plerisque agitur vita per lusum. Preme ergo quod coepisti, et fortasse perduceris aut ad summum aut eo quod summum nondum esse solus intellegas.
[7] ‘Quid fiet’ inquis ‘huic turbae familiarium sine re familiari?’ Turba ista cum a te pasci desierit, ipsa se pascet, aut quod tu beneficio tuo non potes scire, paupertatis scies: illa veros certosque amicos retinebit, discedet quisquis non te se aliud sequebatur. Non est autem vel ob hoc unum amanda paupertas, quod a quibus ameris ostendet? O quando ille veniet dies quo nemo in honorem tuum mentiatur! [8] Huc ergo cogitationes tuae tendant, hoc cura, hoc opta, omnia alia vota deo remissurus, ut contentus sis temet ipso et ex te nascentibus bonis. Quae potest esse felicitas propior? Redige te ad parva ex quibus cadere non possis, idque ut libentius facias, ad hoc pertinebit tributum huius epistulae, quod statim conferam.
[9] Invideas licet, etiam nunc libenter pro me dependet Epicurus. ‘Magnificentior, mihi crede, sermo tuus in grabatto videbitur et in panno; non enim dicentur tantum illa sed probabuntur.’ Ego certe aliter audio quae dicit Demetrius noster, cum illum vidi nudum, quanto minus quam [in] stramentis incubantem: non praeceptor veri sed testis est. [10] ‘Quid ergo? non licet divitias in sinu positas contemnere?’ Quidni liceat? Et ille ingentis animi est qui illas circumfusas sibi, multum diuque miratus quod ad se venerint, ridet suasque audit magis esse quam sentit. Multum est non corrumpi divitiarum contubernio; magnus ille qui in divit”s pauper est. [11] ‘Nescio’ inquis ‘quomodo paupertatem iste laturus sit, si in illam inciderit.’ Nec ego, Epicure, an +gulus+ [si] iste pauper contempturus sit divitias, si in illas inciderit; itaque in utroque mens aestimanda est inspiciendumque an ille paupertati indulgeat, an hic divitiis non indulgeat. Alioquin leve argumentum est bonae voluntatis grabattus aut pannus, nisi apparuit aliquem illa non necessitate pati sed malle. [12] Ceterum magnae indolis est ad ista non properare tamquam meliora, sed praeparari tamquam ad facilia. Et sunt, Lucili, facilia; cum vero multum ante meditatus accesseris, iucunda quoque; inest enim illis, sine qua nihil est iucundum, securitas. [13] Necessarium ergo iudico id quod tibi scripsi magnos viros saepe fecisse, aliquos dies interponere quibus nos imaginaria paupertate exerceamus ad veram; quod eo magis faciendum est quod deliciis permaduimus et omnia dura ac difficilia iudicamus. Potius excitandus e somno et vellicandus est animus admonendusque naturam nobis minimum constituisse. Nemo nascitur dives; quisquis exit in lucem iussus est lacte et panno esse contentus: ab his initiis nos regna non capiunt. Вейл.
XXI SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Cum istis tibi esse negotium iudicas de quibus scripseras? Maximum negotium tecum habes, tu tibi molestus es. Quid velis nescis, melius probas honesta quam sequeris, vides ubi sit posita felicitas sed ad illam pervenire non audes. Quid sit autem quod te impediat, quia parum ipse dispicis, dicam: magna esse haec existimas quae relicturus es, et cum proposuisti tibi illam securitatem ad quam transiturus es, retinet te huius vitae a qua recessurus es fulgor tamquam in sordida et obscura casurum. [2] Erras, Lucili: ex hac vita ad illam ascenditur. Quod interest inter splendorem et lucem, cum haec certam originem habeat ac suam, ille niteat alieno, hoc inter hanc vitam et illam: haec fulgore extrinsecus veniente percussa est, crassam illi statim umbram faciet quisquis obstiterit: illa suo lumine illustris est. Studia te tua clarum et nobilem efficient. [3] Exemplum Epicuri referam. Cum Idomeneo scriberet et illum a vita speciosa ad fidelem stabilemque gloriam revocaret, regiae tunc potentiae ministrum et magna tractantem, ‘si gloria’ inquit ‘tangeris, notiorem te epistulae meae facient quam omnia ista quae colis et propter quae coleris’. [4] Numquid ergo mentitus est? quis Idomenea nosset nisi Epicurus illum litteris suis incidisset? Omnes illos megistanas et satrapas et regem ipsum ex quo Idomenei titulus petebatur oblivio alta suppressit. Nomen Attici perire Ciceronis epistulae non sinunt. Nihil illi profuisset gener Agrippa et Tiberius progener et Drusus Caesar pronepos; inter tam magna nomina taceretur nisi  Cicero illum applicuisset. [5] Profunda super nos altitudo temporis veniet, pauca ingenia caput exserent et in idem quandoque silentium abitura oblivioni resistent ac se diu vindicabunt. Quod Epicurus amico suo potuit promittere, hoc tibi promitto, Lucili: habebo apud posteros gratiam, possum mecum duratura nomina educere. Vergilius noster duobus memoriam aeternam promisit et praestat:
fortunati ambo! si quid mea carmina possunt,
nulla dies umquam memori vos eximet aevo,
dum domus Aeneae Capitoli immobile saxum
accolet imperiumque pater Romanus habebit.
[6] Quoscumque in medium fortuna protulit, quicumque membra ac partes alienae potentiae fuerant, horum gratia viguit, domus frequentata est, dum ipsi steterunt: post ipsos cito memoria defecit. Ingeniorum crescit dignatio nec ipsis tantum honor habetur, sed quidquid illorum memoriae adhaesit excipitur.
[7] Ne gratis Idomeneus in epistulam meam venerit, ipse eam de suo redimet. Ad hunc Epicurus illam nobilem sententiam scripsit qua hortatur ut Pythoclea locupletem non publica nec ancipiti via faciat. ‘Si vis’ inquit ‘Pythoclea divitem facere, non pecuniae adiciendum sed cupiditati detrahendum est.’ [8] Et apertior ista sententia est quam  interpretanda sit, et disertior quam ut adiuvanda. Hoc unum te admoneo, ne istud tantum existimes de divit”s dictum: quocumque transtuleris, idem poterit. Si vis Pythoclea honestum facere, non honoribus adiciendum est sed cupiditatibus detrahendum; si vis Pythoclea esse in perpetua voluptate, non voluptatibus adiciendum est sed cupiditatibus detrahendum; si vis Pythoclea senem facere et implere vitam, non annis adiciendum est sed cupiditatibus detrahendum. [9] Has voces non est quod Epicuri esse iudices: publicae sunt. Quod fieri in senatu solet faciendum ego in philosophia quoque existimo: cum censuit aliquis quod ex parte mihi placeat, iubeo illum dividere sententiam et sequor quod probo.
Eo libentius Epicuri egregia dicta commemoro, ut istis qui ad illum confugiunt spe mala inducti, qui velamentum ipsos vitiorum suorum habituros existimant, probent quocumque ierint honeste esse vivendum. [10] Cum adieris eius hortulos +et inscriptum hortulis+ ‘HOSPES HIC BENE MANEBIS, HIC SVMMVM BONVM VOLVPTAS EST’ paratus erit istius domicilii custos hospitalis, humanus, et te polenta excipiet et aquam quoque large ministrabit et dicet, ‘ecquid bene acceptus es?’ ‘Non irritant’ inquit ‘hi hortuli famem sed exstinguunt, nec maiorem ipsis potionibus sitim faciunt, sed naturali et gratuito remedio sedant; in hac voluptate consenui.’ [11] De his tecum desideriis loquor quae consolationem non recipiunt, quibus dandum est aliquid ut desinant. Nam de illis extraordinariis quae licet differre, licet castigare et opprimere, hoc unum commonefaciam: ista voluptas naturalis est, non necessaria. Huic nihil debes; si quid impendis, voluntarium est. Venter praecepta non audit: poscit, appellat. Non est tamen molestus creditor: parvo dimittitur, si modo das illi quod debes, non quod potes. Вейл.
 
LIBER TERTIUS
[1] Iam intellegis educendum esse te ex istis occupationibus speciosis et malis, sed quomodo id consequi possis quaeris. Quaedam non nisi a praesente monstrantur; non potest medicus per epistulas cibi aut balinei tempus eligere: vena tangenda est. Vetus proverbium est gladiatorem in harena capere consilium: aliquid adversarii vultus, aliquid manus mota, aliquid ipsa inclinatio corporis intuentem monet. [2] Quid fieri soleat, quid oporteat, in universum et mandari potest et scribi; tale consilium non tantum absentibus, etiam posteris datur: illud alterum, quando fieri debeat aut quemadmodum, ex longinquo nemo suadebit, cum rebus ipsis deliberandum est. [3] Non tantum praesentis sed vigilantis est occasionem observare properantem; itaque hanc circumspice, hanc si videris prende, et toto impetu, totis viribus id age ut te istis officiis exuas. Et quidem quam sententiam feram attende: censeo aut ex ista vita tibi aut e vita exeundum. Sed idem illud existimo, leni eundum via, ut quod male implicuisti solvas potius quam abrumpas, dummodo, si alia solvendi ratio non erit, vel abrumpas. Nemo tam timidus est ut malit semper pendere quam semel cadere. [4] Interim, quod primum est, impedire te noli; contentus esto negotiis in quae descendisti, vel, quod videri mavis, incidisti. Non est quod ad ulteriora nitaris, aut perdes excusationem et apparebit te non incidisse. Ista enim quae dici solent falsa sunt: ‘non potui aliter. Quid si nollem? necesse erat.’ Nulli necesse est felicitatem cursu sequi: est aliquid, etiam si non repugnare, subsistere nec instare fortunae ferenti.
[5] Numquid offenderis si in consilium non venio tantum sed advoco, et quidem prudentiores quam ipse sum, ad quos soleo deferre si quid delibero? Epicuri epistulam ad hanc rem pertinentem lege, Idomeneo quae inscribitur, quem rogat ut quantum potest fugiat et properet, antequam aliqua vis maior interveniat et auferat libertatem recedendi. [6] Idem tamen subicit nihil esse temptandum nisi cum apte poterit tempestiveque temptari; sed cum illud tempus captatum diu venerit, exsiliendum ait. Dormitare de fuga cogitantem vetat et sperat salutarem etiam ex difficillimis exitum, si nec properemus ante tempus nec cessemus in tempore. [7] Puto, nunc et Stoicam sententiam quaeris. Non est quod quisquam illos apud te temeritatis infamet: cautiores quam fortiores sunt. Exspectas forsitan ut tibi haec dicant: ‘turpe est cedere oneri; luctare cum officio quod semel recepisti. Non est vir fortis ac strenuus qui laborem fugit, nisi crescit illi animus ipsa rerum difficultate.’ [8] Dicentur tibi ista, si operae pretium habebit perseverantia, si nihil indignum bono viro faciendum patiendumve erit; alioqui sordido se et contumelioso labore non conteret nec in negotiis erit negotii causa. Ne illud quidem quod existimas facturum eum faciet, ut ambitiosis rebus implicitus semper aestus earum ferat; sed cum viderit gravia in quibus volutatur, incerta, ancipitia, referet pedem, non vertet terga, sed sensim recedet in tutum. [9] Facile est autem, mi Lucili, occupationes evadere, si occupationum pretia contempseris; illa sunt quae nos morantur et detinent. ‘Quid ergo? tam magnas spes relinquam? ab ipsa messe discedam? nudum erit latus, incomitata lectica, atrium vacuum?’ Ab his ergo inviti homines recedunt et mercedem miseriarum amant, ipsas exsecrantur. Sic de ambitione quo modo de amica queruntur, id est, si verum affectum eorum inspicias, non oderunt sed litigant. Excute istos qui quae cupiere deplorant et de earum rerum loquuntur fuga quibus carere non possunt, videbis voluntariam esse illis in eo moram quod aegre ferre ipsos et misere loquuntur. Ita est, Lucili: paucos servitus, plures servitutem tenent. Sed si deponere illam in animo est et libertas bona fide placuit, in hoc autem unum advocationem petis, ut sine perpetua sollicitudine id tibi facere contingat, quidni tota te cohors Stoicorum probatura sit? omnes Zenones et Chrysippi moderata, honesta, tua suadebunt. Sed si propter hoc tergiversaris, ut circumaspicias quantum feras tecum et quam magna pecunia instruas otium, numquam exitum invenies: nemo cum sarcinis enatat. Emerge ad meliorem vitam propitiis diis, sed non sic quomodo istis propitii sunt quibus bono ac benigno vultu mala magnifica tribuerunt, ob hoc unum excusati, quod ista quae urunt, quae excruciant, optantibus data sunt.
[13] Iam imprimebam epistulae signum: resolvenda est, ut cum sollemni ad te munusculo veniat et aliquam magnificam vocem ferat secum; et occurrit mihi ecce nescio utrum verior an eloquentior. ‘Cuius?’ inquis. Epicuri; adhuc enim alienas +sarcinas adoro+: ‘nemo non ita exit e vita tamquam modo intraverit’. Quemcumque vis occupa, adulescentem, senem, medium: invenies aeque timidum mortis, aeque inscium vitae. Nemo quicquam habet facti; in futurum enim nostra distulimus. Nihil me magis in ista voce delectat quam quod exprobratur senibus infantia. ‘Nemo’ inquit ‘aliter quam quomodo natus est exit e vita.’ Falsum est: peiores morimur quam nascimur. Nostrum istud, non naturae vitium est. Illa nobiscum queri debet et dicere, ‘quid hoc est? sine cupiditatibus vos genui, sine timoribus, sine superstitione, sine perfidia ceterisque pestibus: quales intrastis exite’. Percepit sapientiam, si quis tam securus moritur quam nascitur; nunc vero trepidamus cum periculum accessit, non animus nobis, non color constat, lacrimae nihil profuturae cadunt. Quid est turpius quam in ipso limine securitatis esse sollicitum? Causa autem haec est, quod inanes omnium bonorum sumus, vitae  laboramus. Non enim apud nos pars eius ulla subsedit: transmissa est et effluxit. Nemo quam bene vivat sed quam diu curat, cum omnibus possit contingere ut bene vivant, ut diu nulli. Вейл.
XXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Putas me tibi scripturum quam humane nobiscum hiemps gerit, quae et remissa fuit et brevis, quam malignum ver sit, quam praeposterum frigus, et alias ineptias verba quaerentium? Ego vero aliquid quod et mihi et tibi prodesse possit scribam. Quid autem id erit nisi ut te exhorter ad bonam mentem? Huius fundamentum quod sit quaeris? ne gaudeas vanis. Fundamentum hoc esse dixi: culmen est. Ad summa pervenit qui scit quo gaudeat, qui felicitatem suam in aliena potestate non posuit; sollicitus est et incertus sui quem spes aliqua proritat, licet ad manum sit, licet non ex difficili petatur, licet numquam illum sperata deceperint. [3] Hoc ante omnia fac, mi Lucili: disce gaudere. Existimas nunc me detrahere tibi multas voluptates qui fortuita summoveo, qui spes, dulcissima oblectamenta, devitandas existimo? immo contra nolo tibi umquam deesse laetitiam. Volo illam tibi domi nasci: nascitur si modo intra te ipsum fit. Ceterae hilaritates non implent pectus; frontem remittunt, leves sunt, nisi forte tu iudicas eum gaudere qui ridet: animus esse debet alacer et fidens et supra omnia erectus. [4] Mihi crede, verum gaudium res severa est. An tu existimas quemquam soluto vultu et, ut isti delicati loquuntur, hilariculo mortem contemnere, paupertati domum aperire, voluptates tenere sub freno, meditari dolorum patientiam? Haec qui apud se versat in magno gaudio est, sed parum blando. In huius gaudii possessione esse te volo: numquam deficiet, cum semel unde petatur inveneris. [5] Levium metallorum fructus in summo est: illa opulentissima sunt quorum in alto latet vena assidue plenius responsura fodienti. Haec quibus delectatur vulgus tenuem habent ac perfusoriam voluptatem, et quodcumque invecticium gaudium est fundamento caret: hoc de quo loquor, ad quod te conor perducere, solidum est et quod plus pateat introrsus. [6] Fac, oro te, Lucili carissime, quod unum potest praestare felicem: dissice et conculca ista quae extrinsecus splendent, quae tibi promittuntur ab alio vel ex alio; ad verum bonum specta et de tuo gaude. Quid est autem hoc ‘de tuo’? te ipso et tui optima parte. Corpusculum bonum esse credideris: veri boni aviditas tuta est. [7] Quod sit istud interrogas, aut unde subeat? Dicam: ex bona conscientia, ex honestis consiliis, ex rectis actionibus, ex contemptu fortuitorum, ex placido vitae et continuo tenore unam prementis viam. Nam illi qui ex aliis propositis in alia transiliunt aut ne transiliunt quidem sed casu quodam transmittuntur, quomodo habere quicquam certum mansurumve possunt suspensi et vagi? [8] Pauci sunt qui consilio se suaque disponant: ceteri, eorum more quae fluminibus innatant, non eunt sed feruntur; ex quibus alia lenior unda detinuit ac mollius vexit, alia vehementior rapuit, alia proxima ripae cursu languescente deposuit, alia torrens impetus in mare eiecit. Ideo constituendum est quid velimus et in eo perseverandum.
[9] Hic est locus solvendi aeris alieni. Possum enim tibi vocem Epicuri tui reddere et hanc epistulam liberare: ‘molestum est semper vitam inchoare’; aut si hoc modo magis sensus potest exprimi, ‘male vivunt qui semper vivere incipiunt’. [10] ‘Quare?’ inquis; desiderat enim explanationem ista vox. Quia semper illis imperfecta vita est; non potest autem stare paratus ad mortem qui modo incipit vivere. Id agendum est ut satis vixerimus: nemo hoc praestat qui orditur cum maxime vitam. [11] Non est quod existimes paucos.esse hos: propemodum omnes sunt. Quidam vero tunc incipiunt cum desinendum est. Si hoc iudicas mirum, adiciam quod magis admireris: quidam ante vivere desierunt quam inciperent. Вейл.
XXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Sollicitum esse te scribis de iudici eventu quod tibi furor inimici denuntiat; existimas me suasurum ut meliora tibi ipse proponas et acquiescas spei blandae. Quid enim necesse est mala accersere, satis cito patienda cum venerint praesumere, ac praesens tempus futuri metu perdere? Est sine dubio stultum, quia quandoque sis futurus miser, esse iam miserum. [2] Sed ego alia te ad securitatem via ducam: si vis omnem sollicitudinem exuere, quidquid vereris ne eveniat eventurum utique propone, et quodcumque est illud malum, tecum ipse metire ac timorem tuum taxa: intelleges profecto aut non magnum aut non longum esse quod metuis. [3] Nec diu exempla quibus confirmeris colligenda sunt: omnis illa aetas tulit. In quamcumque partem rerum vel civilium vel externarum memoriam miseris, occurrent tibi ingenia aut profectus aut impetus magni. Numquid accidere tibi, si damnaris, potest durius quam ut mittaris in exilium, ut ducaris in carcerem? Numquid ultra quicquam ulli timendum est quam ut uratur, quam ut pereat? Singula ista constitue et contemptores eorum cita, qui non quaerendi sed eligendi sunt. [4] Damnationem suam Rutilius sic tulit tamquam nihil illi molestum aliud esset quam quod male iudicaretur. Exilium Metellus fortiter tulit, Rutilius etiam libenter; alter ut rediret rei publicae praestitit, alter reditum suum Sullae negavit, cui nihil tunc negabatur. In carcere Socrates disputavit et exire, cum essent qui promitterent fugam, noluit remansitque, ut duarum rerum gravissimarum hominibus metum demeret, mortis et carceris. [5] Mucius ignibus manum imposuit. Acerbum est uri: quanto acerbius si id te faciente patiaris! Vides hominem non eruditum nec ullis praeceptis contra mortem aut dolorem subornatum, militari tantum robore instructum, poenas a se irriti conatus exigentem; spectator destillantis in hostili foculo dexterae stetit nec ante removit nudis ossibus fluentem manum quam ignis illi ab hoste subductus est. Facere aliquid in illis castris felicius potuit, nihil fortius. Vide quanto acrior sit ad occupanda pericula virtus quam crudelitas ad irroganda: facilius Porsina Mucio ignovit quod voluerat occidere quam sibi Mucius quod non occiderat.
[6] ‘Decantatae’ inquis ‘in omnibus scholis fabulae istae sunt; iam mihi, cum ad contemnendam mortem ventum fuerit, Catonem narrabis.’ Quidni ego narrem ultima illa nocte Platonis librum legentem posito ad caput gladio? Duo haec in rebus extremis instrumenta prospexerat, alterum ut vellet mori, alterum ut posset. Compositis ergo rebus, utcumque componi fractae atque ultimae poterant, id agendum existimavit ne cui Catonem aut occidere liceret aut servare contingeret; [7] et stricto gladio quem usque in illum diem ab omni caede purum servaverat, ‘nihil’ inquit ‘egisti, fortuna, omnibus conatibus meis obstando. Non pro mea adhuc sed pro patriae libertate pugnavi, nec agebam tanta pertinacia ut liber, sed ut inter liberos, viverem: nunc quoniam deploratae sunt res generis humani, Cato deducatur in tutum.’ [8] Impressit deinde mortiferum corpori vulnus; quo obligato a medicis cum minus sanguinis haberet, minus virium, animi idem, iam non tantum Caesari sed sibi iratus nudas in vulnus manus egit et generosum illum contemptoremque omnis potentiae spiritum non emisit sed eiecit.
[9] Non in hoc exempla nunc congero ut ingenium exerceam, sed ut te adversus id quod maxime terribile videtur exhorter; facilius autem exhortabor, si ostendero non fortes tantum viros hoc momentum efflandae animae contempsisse sed quosdam ad alia ignavos in hac re aequasse animum fortissimorum, sicut illum Cn. Pompei socerum Scipionem, qui contrario in Africam vento relatus cum teneri navem suam vidisset ab hostibus, ferro se transverberavit et quaerentibus ubi imperator esset, ‘imperator’ inquit ‘se bene habet’. [10] Vox haec illum parem maioribus fecit et fatalem Scipionibus in Africa gloriam non est interrumpi passa. Multum fuit Carthaginem vincere, sed amplius mortem. ‘Imperator’ inquit ‘se bene habet’: an aliter debebat imperator, et quidem Catonis, mori? [11] Non revoco te ad historias nec ex omnibus saeculis contemptores mortis, qui sunt plurimi, colligo; respice ad haec nostra tempora, de quorum languore ac delicis querimur: omnis ordinis homines suggerent, omnis fortunae, omnis aetatis, qui mala sua morte praeciderint. Mihi crede, Lucili, adeo mors timenda non est ut beneficio eius nihil timendum sit. [12] Securus itaque inimici minas audi; et quamvis conscientia tibi tua fiduciam faciat, tamen, quia multa extra causam valent, et quod aequissimum est spera et ad id te quod est iniquissimum compara. Illud autem ante omnia memento, demere rebus tumultum ac videre quid in quaque re sit: scies nihil esse in istis terribile nisi ipsum timorem. [13] Quod vides accidere pueris, hoc nobis quoque maiusculis pueris evenit: illi quos amant, quibus assueverunt, cum quibus ludunt, si personatos vident, expavescunt: non hominibus tantum sed rebus persona demenda est et reddenda facies sua. [14] Quid mihi gladios et ignes ostendis et turbam carnificum circa te frementem? Tolle istam pompam sub qua lates et stultos territas: mors es, quam nuper servus meus, quam ancilla contempsit. Quid tu rursus mihi flagella et eculeos magno apparatu explicas? quid singulis articulis singula machinamenta quibus extorqueantur aptata et mille alia instrumenta excarnificandi particulatim hominis? Pone ista quae nos obstupefaciunt; iube conticiscere gemitus et exclamationes et vocum inter lacerationem elisarum acerbitatem: nempe dolor es, quem podagricus ille contemnit, quem stomachicus ille in ipsis delicis perfert, quem in puerperio puella perpetitur. Levis es si ferre possum; brevis es si ferre non possum.
[15] Haec in animo voluta, quae saepe audisti, saepe dixisti; sed an vere audieris, an vere dixeris, effectu proba; hoc enim turpissimum est quod nobis obici solet, verba nos philosophiae, non opera tractare. Quid? tu nunc primum tibi mortem imminere scisti, nunc exilium, nunc dolorem? in haec natus es; quidquid fieri potest quasi futurum cogitemus. [16] Quod facere te moneo scio certe fecisse: nunc admoneo ut animum tuum non mergas in istam sollicitudinem; hebetabitur enim et minus habebit vigoris cum exsurgendum erit. Abduc illum a privata causa ad publicam; dic mortale tibi et fragile corpusculum esse, cui non ex iniuria tantum aut ex potentioribus viribus denuntiabitur dolor: ipsae voluptates in tormenta vertuntur, epulae cruditatem afferunt, ebrietates nervorum torporem tremoremque, libidines pedum, manuum, articulorum omnium depravationes. [17] Pauper fiam: inter plures ero. Exul fiam: ibi me natum putabo quo mittar. Alligabor: quid enim? nunc solutus sum? ad hoc me natura grave corporis mei pondus adstrinxit. Moriar: hoc dicis, desinam aegrotare posse, desinam alligari posse, desinam mori posse.
[18] Non sum tam ineptus ut Epicuream cantilenam hoc loco persequar et dicam vanos esse inferorum metus, nec Ixionem rota volvi nec saxum umeris Sisyphi trudi in adversum nec ullius viscera et renasci posse cotidie et carpi: nemo tam puer est ut Cerberum timeat et tenebras et larvalem habitum nudis ossibus cohaerentium. Mors nos aut consumit aut exuit; emissis meliora restant onere detracto, consumptis nihil restat, bona pariter malaque summota sunt. [19] Permitte mihi hoc loco referre versum tuum, si prius admonuero ut te iudices non aliis scripsisse ista sed etiam tibi. Turpe est aliud loqui, aliud sentire: quanto turpius aliud scribere, aliud sentire! Memini te illum locum aliquando tractasse, non repente nos in mortem incidere sed minutatim procedere. [20] Cotidie morimur; cotidie enim demitur aliqua pars vitae, et tunc quoque cum crescimus vita decrescit. Infantiam amisimus, deinde pueritiam, deinde adulescentiam. Usque ad hesternum quidquid trans;t temporis perit; hunc ipsum quem agimus diem cum morte dividimus. Quemadmodum clepsydram non extremum stilicidium exhaurit sed quidquid ante defluxit, sic ultima hora qua esse desinimus non sola mortem facit sed sola consummat; tunc ad illam pervenimus, sed diu venimus. [21] Haec cum descripsisses quo soles ore, semper quidem magnus, numquam tamen acrior quam ubi veritati commodas verba, dixisti,
mors non una venit, sed quae rapit ultima mors est.
Malo te legas quam epistulam meam; apparebit enim tibi hanc quam timemus mortem extremam esse, non solam.
[22] Video quo spectes: quaeris quid huic epistulae infulserim, quod dictum alicuius animosum, quod praeceptum utile. Ex hac ipsa materia quae in manibus fuit mittetur aliquid. Obiurgat Epicurus non minus eos qui mortem concupiscunt quam eos qui timent, et ait: ‘ridiculum est currere ad mortem taedio vitae, cum genere vitae ut currendum ad mortem esset effeceris’. [23] Item alio loco dicit: ‘quid tam ridiculum quam appetere mortem, cum vitam inquietam tibi feceris metu mortis?’ His adicias et illud eiusdem notae licet, tantam hominum imprudentiam esse, immo dementiam, ut quidam timore mortis cogantur ad mortem. [24] Quidquid horum tractaveris, confirmabis animum vel ad mortis vel ad vitae patientiam; [at] in utrumque enim monendi ac firmandi sumus, et ne nimis amemus vitam et ne nimis oderimus. Etiam cum ratio suadet finire se, non temere nec cum procursu capiendus est impetus. [25] Vir fortis ac sapiens non fugere debet e vita sed exire; et ante omnia ille quoque vitetur affectus qui multos occupavit, libido moriendi. Est enim, mi Lucili, ut ad alia, sic etiam ad moriendum inconsulta animi inclinatio, quae saepe generosos atque acerrimae indolis viros corripit, saepe ignavos iacentesque: illi contemnunt vitam, hi gravantur. [26] Quosdam subit eadem faciendi videndique satietas et vitae non odium sed fastidium, in quod prolabimur ipsa impellente philosophia, dum dicimus ‘quousque eadem? nempe ex pergiscar dormiam,  esuriam, algebo aestuabo. Nullius rei finis est, sed in orbem nexa sunt omnia, fugiunt ac sequuntur; diem nox premit, dies noctem, aestas in autumnum desinit, autumno hiemps instat, quae vere compescitur; omnia sic transeunt ut revertantur. Nihil novi facio, nihil novi video: fit aliquando et huius rei nausia.’ Multi sunt qui non acerbum iudicent vivere sed supervacuum. Вейл.
XXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quod ad duos amicos nostros pertinet, diversa via eundum est; alterius enim vitia emendanda, alterius frangenda sunt. Utar libertate tota: non amo illum nisi offendo. ‘Quid ergo?’ inquis ‘quadragenarium pupillum cogitas sub tutela tua continere? Respice aetatem eius iam duram et intractabilem: non potest reformari; tenera finguntur.’ [2] An profecturus sim nescio: malo successum mihi quam fidem deesse. Nec desperaveris etiam diutinos aegros posse sanari, si contra intemperantiam steteris, si multa invitos et facere coegeris et pati. Ne de altero quidem satis fiduciae habeo, excepto eo quod adhuc peccare erubescit; nutriendus est hic pudor, qui quamdiu in animo eius duraverit, aliquis erit bonae spei locus. Cum hoc veterano parcius agendum puto, ne in desperationem sui veniat; [3] nec ullum tempus aggrediendi fuit melius quam hoc, dum interquiescit, dum emendato similis est. Aliis haec intermissio eius imposuit, mihi verba non dat: exspecto cum magno fenore vitia reditura, quae nunc scio cessare, non deesse. Impendam huic rei dies et utrum possit aliquid agi an non possit experiar.
[4] Tu nobis te, ut facis, fortem praesta et sarcinas contrahe; nihil ex his quae habemus necessarium est. Ad legem naturae revertamur; divitiae paratae sunt. Aut gratuitum est quo egemus, aut vile: panem et aquam natura desiderat. Nemo ad haec pauper est, intra quae quisquis desiderium suum clusit cum ipso Iove de felicitate contendat, ut ait Epicurus, cuius aliquam vocem huic epistulae involvam. [5] ‘Sic fac’ inquit ‘omnia tamquam spectet Epicurus.’ Prodest sine dubio custodem sibi imposuisse et habere quem respicias, quem interesse cogitationibus tuis iudices. Hoc quidem longe magnificentius est, sic vivere tamquam sub alicuius boni viri ac semper praesentis oculis, sed ego etiam hoc contentus sum, ut sic facias quaecumque facies tamquam spectet aliquis: omnia nobis mala solitudo persuadet. [6] Cum iam profeceris tantum ut sit tibi etiam tui reverentia, licebit dimittas paedagogum: interim aliquorum te auctoritate custodi - aut Cato ille sit aut Scipio aut Laelius aut alius cuius interventu perditi quoque homines vitia supprimerent, dum te efficis eum cum quo peccare non audeas. Cum hoc effeceris et aliqua coeperit apud te tui esse dignatio, incipiam tibi permittere quod idem suadet Epicurus: ‘tunc praecipue in te ipse secede cum esse cogeris in turba’. [7] Dissimilem te fieri multis oportet, dum tibi tutum [non] sit ad te recedere. Circumspice singulos: nemo est cui non satius sit cum quolibet esse quam secum. ‘Tunc praecipue in te ipse secede cum esse cogeris in turba’ - si bonus vir , si quietus, si temperans. Alioquin in turbam tibi a te recedendum est: istic malo viro propius es. Вейл.
XXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Modo dicebam tibi in conspectu esse me senectutis: iam vereor ne senectutem post me reliquerim. Aliud iam his annis, certe huic corpori, vocabulum convenit, quoniam quidem senectus lassae aetatis, non fractae nomen est: inter decrepitos me numera et extrema tangentis. [2] Gratias tamen mihi apud te ago: non sentio in animo aetatis iniuriam, cum sentiam in corpore. Tantum vitia et vitiorum ministeria senuerunt: viget animus et gaudet non multum sibi esse cum corpore; magnam partem oneris sui posuit. Exsultat et mihi facit controversiam de senectute: hunc ait esse florem suum. Credamus illi: bono suo utatur. [3] Ire in cogitationem iubet et dispicere quid ex hac tranquillitate ac modestia morum sapientiae debeam, quid aetati, et diligenter excutere quae non possim facere, quae nolim, proinde habiturus atque si nolim quidquid non posse me gaudeo: quae enim querela est, quod incommodum, si quidquid debebat desinere defecit? [4] ‘Incommodum summum est’ inquis ‘minui et deperire et, ut proprie dicam, liquescere. Non enim subito impulsi ac prostrati sumus: carpimur, singuli dies aliquid subtrahunt viribus.’ Ecquis exitus est melior quam in finem suum natura solvente dilabi? non quia aliquid mali ictus  et e vita repentinus excessus, sed quia lenis haec est via, subduci. Ego certe, velut appropinquet experimentum et ille laturus sententiam de omnibus annis meis dies venerit, ita me observo et alloquor: [5] ‘nihil est’ inquam ‘adhuc quod aut rebus aut verbis exhibuimus; levia sunt ista et fallacia pignora animi multisque involuta lenociniis: quid profecerim morti crediturus sum. Non timide itaque componor ad illum diem quo remotis strophis ac fucis de me iudicaturus sum, utrum loquar fortia an sentiam, numquid simulatio fuerit et mimus quidquid contra fortunam iactavi verborum contumacium. [6] Remove existimationem hominum: dubia semper est et in partem utramque dividitur. Remove studia tota vita tractata: mors de te pronuntiatura est. Ita dico: disputationes et litterata colloquia et ex praeceptis sapientium verba collecta et eruditus sermo non ostendunt verum robur animi; est enim oratio etiam timidissimis audax. Quid egeris tunc apparebit cum animam ages. Accipio condicionem, non reformido iudicium.’ [7] Haec mecum loquor, sed tecum quoque me locutum puta. Iuvenior es: quid refert? non dinumerantur anni. Incertum est quo loco te mors exspectet; itaque tu illam omni loco exspecta.
[8] Desinere iam volebam et manus spectabat ad clausulam, sed conficienda sunt aera et huic epistulae viaticum dandum est. Puta me non dicere unde sumpturus sim mutuum: scis cuius arca utar. Exspecta me pusillum, et de domo fiet numeratio; interim commodabit Epicurus, qui ait ‘meditare mortem’, vel si commodius sic transire ad nos hic potest sensus: ‘egregia res est mortem condiscere’. [9] Supervacuum forsitan putas id discere quod semel utendum est. Hoc est ipsum quare meditari debeamus: semper discendum est quod an sciamus experiri non possumus. [10] ‘Meditare mortem’: qui hoc dicit meditari libertatem iubet. Qui mori didicit servire dedidicit; supra omnem potentiam est, certe extra omnem. Quid ad illum carcer et custodia et claustra? liberum ostium habet. Una est catena quae nos alligatos tenet, amor vitae, qui ut non est abiciendus, ita minuendus est, ut si quando res exiget, nihil nos detineat nec impediat quominus parati simus quod quandoque faciendum est statim facere. Вейл.
XXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Ты меня спрашиваешь? iam enim te ipse monuisti, iam correxisti? ideo aliorum emendationi vacas?’ Non sum tam improbus ut curationes aeger obeam, sed, tamquam in eodem valetudinario iaceam, de communi tecum malo colloquor et remedia communico. Sic itaque me audi tamquam mecum loquar; in secretum te meum admitto et te adhibito mecum exigo. [2] Clamo mihi ipse, ‘numera annos tuos, et pudebit eadem velle quae volueras puer, eadem parare. Hoc denique tibi circa mortis diem praesta: moriantur ante te vitia. Dimitte istas voluptates turbidas, magno luendas: non venturae tantum sed praeteritae nocent. Quemadmodum scelera etiam si non sunt deprehensa cum fierent, sollicitudo non cum ipsis abit, ita improbarum voluptatum etiam post ipsas paenitentia est. Non sunt solidae, non sunt fideles; etiam si non nocent, fugiunt. [3] Aliquod potius bonum mansurum circumspice; nullum autem est nisi quod animus ex se sibi invenit. Sola virtus praestat gaudium perpetuum, securum; etiam si quid obstat, nubium modo intervenit, quae infra feruntur nec umquam diem vincunt.’ [4] Quando ad hoc gaudium pervenire continget? non quidem cessatur adhuc, sed festinetur. Multum restat operis, in quod ipse necesse est vigiliam, ipse laborem tuum impendas, si effici cupis; delegationem res ista non recipit. [5] Aliud litterarum genus adiutorium admittit Calvisius Sabinus memoria nostra fuit dives; et patrimonium habebat libertini et ingenium; numquam vidi hominem beatum indecentius. Huic memoria tam mala erat ut illi nomen modo Ulixis excideret, modo Achillis, modo Priami, quos tam bene noverat quam paedagogos nostros novimus. Nemo vetulus nomenclator, qui nomina non reddit sed imponit, tam perperam tribus quam ille Troianos et Achivos persalutabat. [6] Nihilominus eruditus volebat videri. Hanc itaque compendiariam excogitavit: magna summa emit servos, unum qui Homerum teneret, alterum qui Hesiodum; novem praeterea lyricis singulos assignavit. Magno emisse illum non est quod mireris: non invenerat, faciendos locavit. Postquam haec familia illi comparata est, coepit convivas suos inquietare. Habebat ad pedes hos, a quibus subinde cum peteret versus quos referret, saepe in medio verbo excidebat. [7] Suasit illi Satellius Quadratus, stultorum divitum arrosor et, quod sequitur, arrisor, et, quod duobus his adiunctum est, derisor, ut grammaticos haberet analectas. Cum dixisset Sabinus centenis millibus sibi constare singulos servos, ‘minoris’ inquit ‘totidem scrinia emisses’. Ille tamen in ea opinione erat ut putaret se scire quod quisquam in domo sua sciret. [8] Idem Satellius illum hortari coepit ut luctaretur, hominem aegrum, pallidum, gracilem. Cum Sabinus respondisset, ‘et quomodo possum? vix vivo’, ‘noli, obsecro te’ inquit ‘istuc dicere: non vides quam multos servos valentissimos habeas?’ Bona mens nec commodatur nec emitur; et puto, si venalis esset, non haberet emptorem: at mala cotidie emitur.
[9] Sed accipe iam quod debeo et vale. ‘Divitiae sunt ad legem naturae composita paupertas.’ Hoc saepe dicit Epicurus aliter atque aliter, sed numquam nimis dicitur quod num quam satis discitur; quisbusdam remedia monstranda, quibusdam inculcanda sunt. Вейл.
XXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Hoc tibi soli putas accidisse et admiraris quasi rem novam quod peregrinatione tam longa et tot locorum varietatibus non discussisti tristitiam gravitatemque mentis? Animum debes mutare, non caelum. Licet vastum traieceris mare, licet, ut ait Vergilius noster,
terraeque urbesque recedant,
sequentur te quocumque perveneris vitia. [2] Hoc idem querenti cuidam Socrates ait, ‘quid miraris nihil tibi peregrinationes prodesse, cum te circumferas? premit te eadem causa quae expulit’. Quid terrarum iuvare novitas potest? quid cognitio urbium aut locorum? in irritum cedit ista iactatio. Quaeris quare te fuga ista non adiuvet? tecum fugis. Onus animi deponendum est: non ante tibi ullus placebit locus. [3] Talem nunc esse habitum tuum cogita qualem Vergilius noster vatis inducit iam concitatae et instigatae multumque habentis se spiritus non sui:
bacchatur vates, magnum si pectore possit
excussisse deum.
Vadis huc illuc ut excutias insidens pondus quod ipsa iactatione incommodius fit, sicut in navi onera immota minus urgent, inaequaliter convoluta citius eam partem in quam incubuere demergunt. Quidquid facis, contra te facis et motu ipso noces tibi; aegrum enim concutis. [4] At cum istuc exemeris malum, omnis mutatio loci iucunda fiet; in ultimas expellaris terras licebit, in quolibet barbariae angulo colloceris, hospitalis tibi illa qualiscumque sedes erit. Magis quis veneris quam quo interest, et ideo nulli loco addicere debemus animum. Cum hac persuasione vivendum est: ‘non sum uni angulo natus, patria mea totus hic mundus est’. [5] Quod si liqueret tibi, non admirareris nil adiuvari te regionum varietatibus in quas subinde priorum taedio migras; prima enim quaeque placuisset si omnem tuam crederes. Nunc  peregrinaris sed erras et ageris ac locum ex loco mutas, cum illud quod quaeris, bene vivere, omni loco positum sit. [6] Num quid tam turbidum fieri potest quam forum? ibi quoque licet quiete vivere, si necesse sit. Sed si liceat disponere se, conspectum quoque et viciniam fori procul fugiam; nam ut loca gravia etiam firmissimam valetudinem temptant, ita bonae quoque menti necdum adhuc perfectae et convalescenti sunt aliqua parum salubria. [7] Dissentio ab his qui in fluctus medios eunt et tumultuosam probantes vitam cotidie cum difficultatibus rerum magno animo colluctantur. Sapiens feret ista, non eliget, et malet in pace esse quam in pugna; non multum prodest vitia sua proiecisse, si cum alienis rixandum est. [8] ‘Triginta’ inquit ‘tyranni Socraten circumsteterunt nec potuerunt animum eius infringere.’ Quid interest quot domini sint? servitus una est; hanc qui contempsit in quanta libet turba dominantium liber est.
[9] Tempus est desinere, sed si prius portorium solvero. ‘Initium est salutis notitia peccati.’ Egregie mihi hoc dixisse videtur Epicurus; nam qui peccare se nescit corrigi non vult; deprehendas te oportet antequam emendes. [10] Quidam vitiis gloriantur: tu existimas aliquid de remedio cogitare qui mala sua virtutum loco numerant? Ideo quantum potes te ipse coargue, inquire in te; accusatoris primum partibus fungere, deinde iudicis, novissime deprecatoris; aliquando te offende. Вейл.
XXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] De Marcellino nostro quaeris et vis scire quid agat. Raro ad nos venit, non ulla alia ex causa quam quod audire verum timet, a quo periculo iam abest; nulli enim nisi audituro dicendum est. Ideo de Diogene nec minus de aliis Cynicis qui libertate promiscua usi sunt et obvios  monuerunt dubitari solet an hoc facere debuerint. Quid enim, si quis surdos obiurget aut natura morbove mutos? [2] ‘Quare’ inquis ‘verbis parcam? gratuita sunt. Non possum scire an ei profuturus sim quem admoneo: illud scio, alicui me profuturum, si multos admonuero. Spargenda manus est: non potest fieri ut non aliquando succedat multa temptanti.’ [3] Hoc, mi Lucili, non existimo magno viro faciendum: diluitur eius auctoritas nec habet apud eos satis ponderis quos posset minus obsolefacta corrigere. Sagittarius non aliquando ferire debet, sed aliquando deerrare; non est ars quae ad effectum casu venit. Sapientia ars est: certum petat, eligat profecturos, ab iis quos desperavit recedat, non tamen cito relinquat et in ipsa desperatione extrema remedia temptet.
[4] Marcellinum nostrum ego nondum despero; etiam nunc servari potest, sed si cito illi manus porrigitur. Est quidem periculum ne porrigentem trahat; magna in illo ingeni vis est, sed iam tendentis in pravum. Nihilominus adibo hoc periculum et audebo illi mala sua ostendere. [5] Faciet quod solet: advocabit illas facetias quae risum evocare lugentibus possunt, et in se primum, deinde in nos iocabitur; omnia quae dicturus sum occupabit. Scrutabitur scholas nostras et obiciet philosophis congiaria, amicas, gulam; [6] ostendet mihi alium in adulterio, alium in popina, alium in aula; ostendet mihi lepidum philosophum Aristonem, qui in gestatione disserebat - hoc enim ad edendas operas tempus exceperat. De cuius secta cum quaereretur, Scaurus ait ‘utique Peripateticus non est’. De eodem cum consuleretur Iulius Graecinus, vir egregius, quid sentiret, ‘non possum’ inquit ‘tibi dicere; nescio enim quid de gradu faciat’, tamquam de essedario interrogaretur. [7] Hos mihi circulatores qui philosophiam honestius neglexissent quam vendunt in faciem ingeret. Constitui tamen contumelias perpeti: moveat ille mihi risum, ego fortasse illi lacrimas movebo, aut si ridere perseverabit, gaudebo tamquam in malis quod illi genus insaniae hilare contigerit. Sed non est ista hilaritas longa: observa, videbis eosdem intra exiguum tempus acerrime ridere et acerrime rabere. [8] Propositum est aggredi illum et ostendere quanto pluris fuerit cum multis minoris videretur. Vitia eius etiam si non excidero, inhibebo; non desinent, sed intermittent fortasse autem et desinent, si intermittendi consuetudinem fecerint. Non est hoc ipsum fastidiendum, quoniam quidem graviter affectis sanitatis loco est bona remissio.
[9] Dum me illi paro, tu interim, qui potes, qui intellegis unde quo evaseris et ex eo suspicaris quousque sis evasurus, compone mores tuos, attolle animum, adversus formidata consiste; numerare eos noli qui tibi metum faciunt. Nonne videatur stultus, si quis multitudinem eo loco timeat per quem transitus singulis est? aeque ad tuam mortem multis aditus non est licet illam multi minentur. Sic istuc natura disposuit: spiritum tibi tam unus eripiet quam unus dedit.
[10] Si pudorem haberes, ultimam mihi pensionem remisisses; sed ne ego quidem me sordide geram in finem aeris alieni et tibi quod debeo impingam. ‘Numquam volui populo placere; nam quae ego scio non probat populus, quae probat populus ego nescio.’ [11] ‘Quis hoc?’ inquis, tamquam nescias cui imperem. Epicurus; sed idem hoc omnes tibi ex omni domo conclamabunt, Peripatetici, Academici, Stoici, Cynici. Quis enim placere populo potest cui placet virtus? malis artibus popularis favor quaeritur. Similem te illis facias oportet: non probabunt nisi agnoverint. Multo autem ad rem magis pertinet qualis tibi videaris quam aliis; conciliari nisi turpi ratione amor turpium non potest. [12] Quid ergo illa laudata et omnibus praeferenda artibus rebusque philosophia praestabit? scilicet ut malis tibi placere quam populo, ut aestimes iudicia, non numeres, ut sine metu deorum hominumque vivas, ut aut vincas mala aut finias. Ceterum, si te videro celebrem secundis vocibus vulgi, si intrante te clamor et plausus, pantomimica ornamenta, obstrepuerint, si tota civitate te feminae puerique laudaverint, quidni ego tui miserear, cum sciam quae via ad istum favorem ferat? Вейл.
 
LIBER QUARTUS
XXX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Bassum Aufidium, virum optimum, vidi quassum, aetati obluctantem. Sed iam plus illum degravat quam quod possit attolli; magno senectus et universo pondere incubuit. Scis illum semper infirmi corporis et exsucti fuisse; diu illud continuit et, ut verius dicam, concinnavit: subito defecit. Quemadmodum in nave quae sentinam trahit uni rimae aut alteri obsistitur, ubi plurimis locis laxari coepit et cedere, succurri non potest navigio dehiscenti, ita in senili corpore aliquatenus imbecillitas sustineri et fulciri potest. Ubi tamquam in putri aedificio omnis iunctura diducitur, et dum alia excipitur, alia discinditur, circumspiciendum est quomodo exeas. Bassus tamen noster alacer animo est: hoc philosophia praestat, in conspectu mortis hilarem  et in quocumque corporis habitu fortem laetumque nec deficientem quamvis deficiatur. Magnus gubernator et scisso navigat velo et, si exarmavit, tamen reliquias navigii aptat ad cursum. Hoc facit Bassus noster et eo animo vultuque finem suum spectat quo alienum spectare nimis securi putares. Magna res est, Lucili, haec et diu discenda, cum adventat hora illa inevitabilis, aequo animo abire. Alia genera mortis spei mita sunt: desinit morbus, incendium exstinguitur, ruina quos videbatur oppressura deposuit; mare quos hauserat eadem vi qua sorbebat eiecit incolumes; gladium miles ab ipsa perituri cervice re vocavit: nil habet quod speret quem senectus ducit ad mortem; huic uni intercedi non potest. Nullo genere homines mollius moriuntur sed nec diutius. [5] Bassus noster videbatur mihi prosequi se et componere et vivere tamquam superstes sibi et sapienter ferre desiderium sui. Nam de morte multa loquitur et id agit sedulo ut nobis persuadeat, si quid incommodi aut metus in hoc negotio est, morientis vitium esse, non mortis; non magis in ipsa quicquam esse molestiae quam post ipsam. [6] Tam demens autem est qui timet quod non est passurus quam qui timet quod non est sensurus. An quis quam hoc futurum credit, ut per quam nihil sentiatur, ea sentiatur? ‘Ergo’ inquit ‘mors adeo extra omne malum est ut sit extra omnem malorum metum.’ [7] Haec ego scio et saepe dicta et saepe dicenda, sed neque cum legerem aeque mihi profuerunt neque cum audirem iis dicentibus qui negabant timenda a quorum metu aberant: hic vero plurimum apud me auctoritatis habuit, cum loqueretur de morte vicina. [8] Dicam enim quid sentiam: puto fortiorem esse eum qui in ipsa morte est quam qui circa mortem. Mors enim admota etiam imperitis animum dedit non vitandi inevitabilia; si gladiator tota pugna timidissimus iugulum adversario praestat et errantem gladium sibi attemperat. At illa quae in propinquo est utique ventura desiderat lentam animi firmitatem, quae est rarior nec potest nisi a sapiente praestari. [9] Libentissime itaque illum audiebam quasi ferentem de morte: sententiam et qualis esset eius natura velut propius inspectae indicantem. Plus, ut puto, fidei haberet apud te, plus ponderis, si quis revixisset et in morte nihil mali esse narraret expertus: accessus mortis quam perturbationem afferat optime tibi hi dicent qui secundum illam steterunt, qui venientem et viderunt et receperunt. [10] Inter hos Bassum licet numeres, qui nos decipi noluit. Is ait tam stultum esse qui mortem timeat quam qui senectutem; nam quemadmodum senectus adulescentiam sequitur, ita mors senectutem. Vivere noluit qui mori non vult; vita enim cum exceptione mortis data est; ad hanc itur. Quam ideo timere dementis est quia certa exspectantur, dubia metuuntur. [11] Mors necessitatem habet aequam et invictam: quis queri potest in ea condicione se esse in qua nemo non est? prima autem pars est aequitatis aequalitas. Sed nunc supervacuum est naturae causam agere, quae non aliam voluit legem nostram esse quam suam: quid quid composuit resolvit, et quidquid resolvit componit iterum. [12] Iam vero si cui contigit ut illum senectus leviter emitteret, non repente avulsum vitae sed minutatim subductum, o ne ille agere gratias diis omnibus debet quod satiatus ad requiem homini necessariam, lasso gratam perductus est. Vides quosdam optantes mortem, et quidem magis quam rogari solet vita. Nescio utros existimem maiorem nobis animum dare, qui deposcunt mortem an qui hilares eam quietique opperiuntur, quoniam illud ex rabie interdum ac repentina indignatione fit, haec ex iudicio certo tranquillitas est. Venit aliquis ad mortem iratus: mortem venientem nemo hilaris excepit nisi qui se ad illam diu composuerat.
[13] Fateor ergo ad hominem mihi carum ex pluribus me causis frequentius venisse, ut scirem an illum totiens eundem invenirem, numquid cum corporis viribus minueretur animi vigor; qui sic crescebat illi quomodo manifestior notari solet agitatorum laetitia cum septimo spatio palmae appropinquat. [14] Dicebat quidem ille Epicuri praeceptis obsequens, primum sperare se nullum dolorem esse in illo extremo anhelitu; si tamen esset, habere aliquantum in ipsa brevitate solacii; nullum enim dolorem longum esse qui magnus est. Ceterum succursurum sibi etiam in ipsa distractione animae corporis que, si cum cruciatu id fieret, post illum dolorem se dolere non posse. Non dubitare autem se quin senilis anima in primis labris esset nec magna vi distraheretur a corpore. ‘Ignis qui alentem materiam occupavit aqua et interdum ruina exstinguendus est: ille qui alimentis deficitur sua sponte subsidit.’ [15] Libenter haec, mi Lucili, audio non tamquam nova, sed tamquam in rem praesentem perductus. Quid ergo? non multos spectavi abrumpentes vitam? Ego vero vidi, sed plus momenti apud me habent qui ad mortem veniunt sine odio vitae et admittunt illam, non attrahunt. [16] Illud quidem aiebat tormentum nostra nos sentire opera, quod tunc trepidamus cum prope a nobis esse credimus mortem: a quo enim non prope est, parata omnibus locis omnibusque momentis? ‘Sed consideremus’ inquit ‘tunc cum aliqua causa moriendi videtur accedere, quanto aliae propiores sint quae non timentur.’ [17] Hostis alicui mortem minabatur, hanc cruditas occupavit. Si distinguere voluerimus causas metus nostri, inveniemus alias esse, alias videri. Non mortem timemus sed cogitationem mortis; ab ipsa enim semper tantundem absumus. Ita si timenda mors est, semper timenda est: quod enim morti tempus exemptum est?
[18] Sed vereri debeo ne tam longas epistulas peius quam mortem oderis. Itaque finem faciam: tu tamen mortem ut numquam timeas semper cogita. Вейл.
XXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Agnosco Lucilium meum: incipit quem promiserat exhibere. Sequere illum impetum animi quo ad optima quaeque calcatis popularibus bonis ibas: non desidero maiorem melioremque te fieri quam moliebaris. Fundamenta tua multum loci occupaverunt: tantum effice quantum conatus es, et illa quae tecum in animo tulisti tracta. [2] Ad summam sapiens eris, si cluseris aures, quibus ceram parum est obdere: firmiore spissamento opus est quam in sociis usum Ulixem ferunt. Illa vox quae timebatur erat blanda, non tamen publica: at haec quae timenda est non ex uno scopulo sed ex omni terrarum parte circumsonat. Praetervehere itaque non unum locum insidiosa voluptate suspectum, sed omnes urbes. Surdum te amantissimis tuis praesta: bono animo mala precantur. Et si esse vis felix, deos ora ne quid tibi ex his quae optantur eveniat. [3] Non sunt ista bona quae in te isti volunt congeri: unum bonum est, quod beatae vitae causa et firmamentum est, sibi fidere. Hoc autem contingere non potest, nisi contemptus est labor et in eorum numero habitus quae neque bona sunt neque mala; fieri enim non potest ut una ulla res modo mala sit, modo bona, modo levis et perferenda, modo expavescenda. [4] Labor bonum non est: quid ergo est bonum? laboris contemptio. Itaque in vanum operosos culpaverim: rursus ad honesta nitentes, quanto magis incubuerint minus que sibi vinci ac strigare permiserint, admirabor et clamabo, ‘tanto melior, surge et inspira et clivum istum uno si potes spiritu exsupera’. [5] Generosos animos labor nutrit. Non est ergo quod ex illo  vetere parentum tuorum eligas quid contingere tibi velis, quid optes; et in totum iam per maxima acto viro turpe est etiam nunc deos fatigare. Quid votis opus est? fac te ipse felicem; facies autem, si intellexeris bona esse quibus admixta virtus est, turpia quibus malitia coniuncta est. Quemadmodum sine mixtura lucis nihil splendidum est, nihil atrum nisi quod tenebras habet aut aliquid in se traxit obscuri, quemadmodum sine adiutorio ignis nihil calidum est, nihil sine aere frigidum, ita honesta et turpia virtutis ac malitiae societas efficit. [6] Quid ergo est bonum? rerum scientia. Quid malum est? rerum imperitia. Ille prudens atque artifex pro tempore quaeque repellet aut eliget; sed nec quae repellit timet nec miratur quae eligit, si modo magnus illi et invictus animus est. Summitti te ac deprimi veto. Laborem si non recuses, parum est: posce. [7] ‘Quid ergo?’ inquis ‘labor frivolus et supervacuus et quem humiles causae evocaverunt non est malus?’ Non magis quam ille qui pulchris rebus impenditur, quoniam animi est ipsa tolerantia quae se ad dura et aspera hortatur ac dicit, ‘quid cessas? non est viri timere sudorem’. [8] Huc et illud accedat, ut perfecta virtus sit, aequalitas ac tenor vitae per omnia consonans sibi, quod non potest esse nisi rerum scientia contingit et ars per quam humana ac divina noscantur. Hoc est summum bonum; quod si occupas, incipis deorum socius esse, non supplex. [9] ‘Quomodo’ inquis ‘isto pervenitur?’ Non per Poeninum Graiumve montem nec per deserta Candaviae; nec Syrtes tibi nec Scylla aut Charybdis adeundae sunt, quae tamen omnia transisti procuratiunculae pretio: tutum iter est, iucundum est, ad quod natura te instruxit. Dedit tibi illa quae si non deserueris, par deo surges. [10] Parem autem te deo pecunia non faciet: deus nihil habet Praetexta non faciet: deus nudus est. Fama non faciet nec ostentatio tui et in populos nominis dimissa notitia: nemo novit deum, multi de illo male existimant, et impune. Non turba servorum lecticam tuam per itinera urbana ac peregrina portantium: deus ille maximus potentissimusque ipse vehit omnia. Ne forma quidem et vires beatum te facere possunt: nihil horum patitur vetustatem. [11] Quaerendum est quod non fiat in dies peius, cui non possit obstari. Quid hoc est? анимус, седалищная прямая мышца, бонус, магнус. Quid aliud voces hunc quam deum in corpore humano hospitantem? Hic animus tam in equitem Romanum quam in libertinum, quam in servum potest cadere. Quid est enim eques Romanus aut libertinus aut servus? nomina ex ambitione aut iniuria nata. Subsilire in caelum ex angulo licet: exsurge modo
[...] et te quoque dignum
finge deo.
Finges autem non auro vel argento: non potest ex hac materia imago deo exprimi similis; cogita illos, cum propitii essent, fictiles fuisse. Вейл.
XXXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Inquiro de te et ab omnibus sciscitor qui ex ista regione veniunt quid agas, ubi et cum quibus moreris. Verba dare non potes: tecum sum. Sic vive tamquam quid facias auditurus sim, immo tamquam visurus. Quaeris quid me maxime ex iis quae de te audio delectet? quod nihil audio, quod plerique ex iis quos interrogo nesciunt quid agas. [2] Hoc est salutare, non conversari dissimilibus et diversa cupientibus. Habeo quidem fiduciam non posse te detorqueri mansurumque in proposito, etiam si sollicitantium turba circumeat. Quid ergo est? non timeo ne mutent te, timeo ne impediant. Multum autem nocet etiam qui moratur, utique in tanta brevitate vitae, quam breviorem inconstantia facimus, aliud eius subinde atque aliud facientes initium; diducimus illam in particulas ac lancinamus. [3] Propera ergo, Lucili carissime, et cogita quantum additurus celeritati fueris, si a tergo hostis instaret, si equitem adventare suspicareris ac fugientium premer vestigia. Fit hoc, premeris: accelera et evade, perduc te in tutum et subinde considera quam pulchra res sit consummare vitam ante mortem, deinde exspectare securum reliquam temporis sui partem, nihil sibi, in possessione beatae vitae positum, quae beatior non fit si longior. [4] O quando illud videbis tempus quo scies tempus ad te non pertinere, quo tranquillus placidusque eris et crastini neglegens et in summa tui satietate! Vis scire quid sit quod faciat homines avidos futuri? nemo sibi contigit. Optaverunt itaque tibi alia parentes tui; sed ego contra omnium tibi eorum contemptum opto quorum illi copiam. Vota illorum multos compilant ut te locupletent; quidquid ad te transferunt alicui detrahendum est. [5] Opto tibi tui facultatem, ut vagis cogitationibus agitata mens tandem resistat et certa sit, ut placeat sibi et intellectis veris bonis, quae simul intellecta sunt possidentur, aetatis adiectione non egeat. Ille demum necessitates supergressus est et exauctoratus ac liber qui vivit vita peracta.
XXXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Desideras his quoque epistulis sicut prioribus adscribi aliquas voces nostrorum procerum. Non fuerunt circa flosculos occupati: totus contextus illorum virilis est. Inaequalitatem scias esse ubi quae eminent notabilia sunt: non est admirationi una arbor ubi in eandem altitudinem tota silva surrexit. [2] Eiusmodi vocibus referta sunt carmina, refertae historiae. Itaque nolo illas Epicuri existimes esse: publicae sunt et maxime nostrae, sed  illo magis adnotantur quia rarae interim interveniunt, quia inexspectatae, quia mirum est fortiter aliquid dici ab homine mollitiam professo. Ita enim plerique iudicant: apud me Epicurus est et fortis, licet manuleatus sit; fortitudo et industria et ad bellum prompta mens tam in Persas quam in alte cinctos cadit. [3] Non est ergo quod exigas excerpta et repetita: continuum est apud nostros quidquid apud alios excerpitur. Non habemus itaque ista ocliferia nec emptorem decipimus nihil inventurum cum intraverit praeter illa quae in fronte suspensa sunt: ipsis permittimus unde velint sumere exemplar. [4] Iam puta nos velle singulares sententias ex turba separare: cui illas assignabimus? Zenoni an Cleanthi an Chrysippo an Panaetio an Posidonio Non sumus sub rege: sibi quisque se vindicat. Apud istos quidquid Hermarchus dixit, quidquid Metrodorus, ad unum refertur; omnia quae quisquam in illo contubernio locutus est unius ductu et auspiciis dicta sunt. Non possumus, inquam, licet temptemus, educere aliquid ex tanta rerum aequalium multitudine:
pauperis est numerare pecus.
Quocumque miseris oculum, id tibi occurret quod eminere posset nisi inter paria legeretur. [5] Quare depone istam spem posse te summatim degustare ingenia maximorum virorum: tota tibi inspicienda sunt, tota tractanda.  res geritur et per lineamenta sua ingenii opus nectitur ex quo nihil subduci sine ruina potest. Nec recuso quominus singula membra, dummodo in ipso homine, consideres: non est. formonsa cuius crus laudatur aut brachium, sed illa cuius universa facies admirationem partibus singulis abstulit. [6] Si tamen exegeris, non tam mendice tecum agam, sed plena manu fiet; ingens eorum turba est passim iacentium; sumenda erunt, non colligenda. Non enim excidunt sed fluunt; perpetua et inter se contexta sunt. Nec dubito quin multum conferant rudibus adhuc et extrinsecus auscultantibus; facilius enim singula insidunt circumscripta et carminis modo inclusa. [7] Ideo pueris et sententias ediscendas damus et has quas Graeci chrias vocant, quia complecti illas puerilis animus potest, qui plus adhuc non capit. Certi profectus viro captare flosculos turpe est et fulcire se notissimis ac paucissimis vocibus et memoria stare: sibi iam innitatur. Dicat ista, non teneat; turpe est enim seni aut prospicienti senectutem ex commentario sapere. ‘Hoc Zenon dixit’: tu quid? ‘Hoc Cleanthes’: за что? Quousque sub alio moveris? impera et dic quod memoriae tradatur, aliquid et de tuo profer. [8] Omnes itaque istos, numquam auctores, semper interpretes, sub aliena umbra latentes, nihil existimo habere generosi, numquam ausos aliquando facere quod diu didicerant. Memoriam in alienis exercuerunt; aliud autem est meminisse, aliud scire. Meminisse est rem commissam memoriae custodire; at contra scire est et sua facere quaeque nec ad exemplar pendere et totiens respicere ad magistrum. [9] ‘Hoc dixit Зенон, hoc Клеант’. Aliquid inter te intersit et librum. Quousque disces? iam et praecipe. Quid est quare audiam quod legere possum? ‘Multum’ inquit ‘viva vox facit.’ Non quidem haec quae alienis verbis commodatur et actuari vice fungitur. [10] Adice nunc quod isti qui numquam tutelae suae fiunt primum in ea re sequuntur priores in qua nemo non a priore descivit; deinde in ea re sequuntur quae adhuc quaeritur. Numquam autem invenietur, si contenti fuerimus inventis. Praeterea qui alium sequitur nihil invenit, immo nec quaerit. [11] Quid ergo? non ibo per priorum vestigia? ego vero utar via vetere, sed si propiorem planioremque invenero, hanc muniam. Qui ante nos ista moverunt non domini nostri sed duces sunt. Patet omnibus veritas; nondum est occupata; multum ex illa etiam futuris relictum est. Вейл.
XXXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Cresco et exsulto et discussa senectute recalesco quotiens ex iis quae agis ac scribis intellego quantum te ipse - nam turbam olim reliqueras - superieceris. Si agricolam arbor ad fructum perducta delectat, si pastor ex fetu gregis sui capit voluptatem, si alumnum suum nemo aliter intuetur quam ut adulescentiam illius suam iudicet, quid evenire credis iis qui ingenia educaverunt et quae tenera formaverunt adulta subito vident? [2] Assero te mihi; meum opus es. Ego cum vidissem indolem tuam, inieci manum, exhortatus sum, addidi stimulos nec lente ire passus sum sed subinde incitavi; et nunc idem facio, sed iam currentem hortor et invicem hortantem. [3] ‘Quid illud?’ inquis ‘adhuc volo.’ In hoc plurimum est, non sic quomodo principia totius operis dimidium occupare dicuntur. Ista res animo constat; itaque pars magna bonitatis est velle fieri bonum. Scis quem bonum dicam? perfectum, absolutum, quem malum facere nulla vis, nulla necessitas possit. [4] Hunc te prospicio, si perseveraveris et incubueris et id egeris ut omnia facta dictaque tua inter se congruant ac respondeant sibi et una forma percussa sint. Non est huius animus in recto cuius acta discordant. Вейл.
XXXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Cum te tam valde rogo ut studeas, meum negotium ago: habere amicum volo, quod contingere mihi, nisi pergis ut coepisti excolere te, non potest. Nunc enim amas me, amicus non es. ‘Quid ergo? haec inter se diversa sunt?’ immo dis similia. Qui amicus est amat; qui amat non utique amicus est; itaque amicitia semper prodest, amor aliquando etiam nocet. [2] Si nihil aliud, ob hoc profice, ut amare discas. Festina ergo dum mihi proficis, ne istuc alteri didiceris. Ego quidem percipio iam fructum, cum mihi fingo uno nos animo futuros et quidquid aetati meae vigoris abscessit, id ad me et tua, quamquam non multum abest, rediturum; sed tamen re quoque ipsa esse laetus volo. [3] Venit ad nos ex iis quos amamus etiam absentibus gaudium, sed id leve et evanidum: conspectus et praesentia et conversatio habet aliquid vivae voluptatis, utique si non tantum quem velis sed qualem velis videas. Affer itaque te mihi, ingens munus, et quo magis instes, cogita te mortalem esse, me senem. [4] Propera ad me, sed ad te prius. Profice et ante omnia hoc cura, ut constes tibi. Quotiens experiri voles an aliquid actum sit, observa an eadem hodie velis quae heri: mutatio voluntatis indicat animum natare, aliubi atque aliubi apparere, prout tulit ventus. Non vagatur quod fixum atque fundatum est: istud sapienti perfecto contingit, aliquatenus et proficienti provectoque. Фунт, следовательно, проценты? hic commovetur quidem, non tamen transit, sed suo loco nutat; ille ne commovetur quidem. Вейл.
XXXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Amicum tuum hortare ut istos magno animo contemnat qui illum obiurgant quod umbram et otium petierit, quod dignitatem suam destituerit et, cum plus consequi posset, praetulerit quietem omnibus; quam utiliter suum negotium gesserit cotidie illis ostentet. Hi quibus invidetur non desinent transire: alii elidentur, alii cadent. Res est inquieta felicitas; ipsa se exagitat. Movet cerebrum non uno genere: alios in aliud irritat, hos in impotentiam, illos in luxuriam; hos inflat, illos mollit et totos resolvit. [2] ‘At bene aliquis illam fert.’ Sic, quomodo vinum. Itaque non est quod tibi isti persuadeant eum esse felicem qui a multis obsidetur: sic ad illum quemadmodum ad lacum concurritur, quem exhauriunt et turbant. ‘Nugatorium et inertem vocant.’ Scis quosdam perverse loqui et significare contraria. Felicem vocabant: quid ergo? erat? [3] Ne illud quidem curo, quod quibusdam nimis horridi animi videtur et tetrici. Ariston aiebat malle se adulescentem tristem quam hilarem et amabilem turbae; vinum enim bonum fieri quod recens durum et asperum visum est; non pati aetatem quod in dolio placuit. Sine eum tristem appellent et inimicum processibus suis: bene se dabit in vetustate ipsa tristitia, perseveret modo colere virtutem, perbibere liberalia studia, non illa quibus perfundi satis est, sed haec quibus tingendus est animus. [4] Hoc est discendi tempus. ‘Quid ergo? aliquod est quo non sit discendum?’ Minime; sed quemadmodum omnibus annis studere honestum est, ita non omnibus institui. Turpis et ridicula res est elementarius senex: iuveni parandum, seni utendum est. Facies ergo rem utilissimam tibi, si illum quam optimum feceris; haec aiunt beneficia esse expetenda tribuendaque, non dubie primae sortis, quae tam dare prodest quam accipere. [5] Denique nihil illi iam liberi est, spopondit; minus autem turpe est creditori quam spei bonae decoquere. Ad illud aes alienum solvendum opus est negotianti navigatione prospera, agrum colenti ubertate eius quam colit terrae, caeli favore: ille quod debet sola potest voluntate persolvi. [6] In mores fortuna ius non habet. Hos disponat ut quam tranquillissimus ille animus ad perfectum veniat, qui nec ablatum sibi quicquam sentit nec adiectum, sed in eodem habitu est quomodocumque res cedunt; cui sive aggeruntur vulgaria bona, supra res suas eminet, sive aliquid ex istis vel omnia casus excussit, minor non fit.
[7] Si in Parthia natus esset, arcum infans statim tenderet; si in Germania, protinus puer tenerum hastile vibraret; si avorum nostrorum temporibus fuisset, equitare et hostem comminus percutere didicisset. Haec singulis disciplina gentis suae suadet atque imperat. [8] Quid ergo huic meditandum est? quod adversus omnia tela, quod adversus omne hostium genus bene facit, mortem contemnere, quae quin habeat aliquid in se terribile, ut et animos nostros quos in amorem sui natura formavit offendat, nemo dubitat; nec enim opus esset in id comparari et acui in quod instinctu quodam voluntario iremus, sicut feruntur omnes ad conservationem sui. [9] Nemo discit ut si necesse fuerit aequo animo in rosa iaceat, sed in hoc duratur, ut tormentis non summittat fidem, ut si necesse fuerit stans etiam aliquando saucius pro vallo pervigilet et ne pilo quidem incumbat, quia solet obrepere interim somnus in aliquod adminiculum reclinatis. Mors nullum habet incommodum; esse enim debet aliquid cuius sit incommodum. [10] Quod si tanta cupiditas te longioris aevi tenet? cogita nihil eorum quae ab oculis abeunt et in rerum naturam, ex qua prodierunt ac mox processura sunt, reconduntur consumi: desinunt ista, non pereunt, et mors, quam pertimescimus ac recusamus, intermittit vitam, non eripit; veniet iterum qui nos in lucem reponat dies, quem multi recusarent nisi oblitos reduceret. [11] Sed postea diligentius docebo omnia quae videntur perire mutari. Aequo animo debet rediturus exire. Observa orbem rerum in se remeantium: videbis nihil in hoc mundo exstingui sed vicibus descendere ac surgere. Aestas abit, sed alter illam annus adducet; hiemps cecidit, referent illam sui menses; solem nox obruit, sed ipsam statim dies abiget. Stellarum iste discursus quidquid praeterit repetit; pars caeli levatur assidue, pars mergitur.
[12] Denique finem faciam, si hoc unum adiecero, nec infantes [nec] pueros nec mente lapsos timere mortem et esse turpissimum si eam securitatem nobis ratio non praestat ad quam stultitia perducit. Вейл.
XXXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quod maximum vinculum est ad bonam mentem, promisisti virum bonum, sacramento rogatus es. Deridebit te, si quis tibi dixerit mollem esse militiam et facilem. Nolo te decipi. Eadem honestissimi huius et illius turpissimi auctoramenti verba sunt: ‘uri, vinciri ferroque necari’. [2] Ab illis qui manus harenae locant et edunt ac bibunt quae per sanguinem reddant cavetur ut ista vel inviti patiantur: a te ut volens libensque patiaris. Illis licet arma summittere, misericordiam populi temptare: tu neque summittes nec vitam rogabis; recta tibi invictoque moriendum est. Quid porro prodest paucos dies aut annos lucrificare? sine missione nascimur. [3] ‘Quomodo ergo’ inquis ‘me expediam?’ Effugere non potes necessitates, potes vincere.
Подходит через ;
et hanc tibi viam dabit philosophia. Ad hanc te confer si vis salvus esse, si securus, si beatus, denique si vis esse, quod est maximum, liber; hoc contingere aliter non potest. [4] Humilis res est stultitia, abiecta, sordida, servilis, multis affectibus et sacrissimis subiecta. Hos tam graves dominos, interdum alternis imperantes, interdum pariter, dimittit a te sapientia, quae sola libertas est. Una ad hanc fert via, et quidem recta; non aberrabis; vade certo gradu. Si vis omnia tibi subicere, te subice rationi; multos reges, si ratio te rexerit. Ab illa disces quid et quemadmodum aggredi debeas; non incides rebus. [5] Neminem mihi dabis qui sciat quomodo quod vult coeperit velle: non consilio adductus illo sed impetu impactus est. Non minus saepe fortuna in nos incurrit quam nos in illam. Turpe est non ire sed ferri, et subito in medio turbine rerum stupentem quaerere, ‘huc ego quemadmodum veni?’ Вейл.
XXXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Merito exigis ut hoc inter nos epistularum commercium frequentemus. Plurimum proficit sermo, quia minutatim irrepit animo: disputationes praeparatae et effusae audiente populo plus habent strepitus, minus familiaritatis. Philosophia bonum consilium est: consilium nemo clare dat. Aliquando utendum est et illis, ut ita dicam, contionibus, ubi qui dubitat impellendus est; ubi vero non hoc agendum est, ut velit discere, sed ut discat, ad haec submissiora verba veniendum est. Facilius intrant et haerent; nec enim multis opus est sed efficacibus. [2] Seminis modo spargenda sunt, quod quamvis sit exiguum, cum occupavit idoneum locum, vires suas explicat et ex minimo in maximos auctus diffunditur. Idem facit ratio: non late patet, si aspicias; in opere crescit. Pauca sunt quae dicuntur, sed si illa animus bene excepit, convalescunt et exsurgunt. Eadem est, inquam, praeceptorum condicio quae seminum: multum efficiunt, et angusta sunt. Tantum, ut dixi, idonea mens rapiat illa et in se trahat; multa invicem et ipsa generabit et plus reddet quam acceperit. Вейл.
XXXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Commentarios quos desideras, diligenter ordinatos et in angustum coactos, ego vero componam; sed vide ne plus profutura sit ratio ordinaria quam haec quae nunc vulgo breviarium dicitur, olim cum latine loqueremur summarium vocabatur. Illa res discenti magis necessaria est, haec scienti; illa enim docet, haec admonet. Sed utriusque rei tibi copiam faciam. Tu a me non est quod illum aut illum exigas: qui notorem dat ignotus est. [2] Scribam ergo quod vis, sed meo more; interim multos habes quorum scripta nescio an satis ordinentur. Sume in manus indicem philosophorum: haec ipsa res expergisci te coget, si videris quam multi tibi laboraverint. Concupisces et ipse ex illis unus esse; habet enim hoc optimum in se generosus animus, quod concitatur ad honesta. Neminem excelsi ingenii virum humilia delectant et sordida: magnarum rerum species ad se vocat et extollit. [3] Quemadmodum flamma surgit in rectum, iacere ac deprimi non potest, non magis quam quiescere, ita noster animus in motu est, eo mobilior et actuosior quo vehementior fuerit. Sed felix qui ad meliora hunc impetum dedit: ponet se extra ius dicionemque fortunae; secunda temperabit, adversa comminuet et aliis admiranda despiciet. [4] Magni animi est magna contemnere ac mediocria malle quam nimia; illa enim utilia vitaliaque sunt, at haec eo quod superfluunt nocent. Sic segetem nimia sternit ubertas, sic rami onere franguntur, sic ad maturitatem non pervenit nimia fecunditas. Idem animis quoque evenit quos immoderata felicitas rumpit, qua non tantum in aliorum iniuriam sed etiam in suam utuntur. [5] Qui hostis in quemquam tam contumeliosus fuit quam in quosdam voluptates suae sunt? quorum impotentiae atque insanae libidini ob hoc unum possis ignoscere, quod quae fecere patiuntur. Nec immerito hic illos furor vexat; necesse est enim in immensum exeat cupiditas quae naturalem modum transilit. Ille enim habet suum finem, inania et ex libidine orta sine termino sunt. [6] Necessaria metitur utilitas: supervacua quo redigis? Voluptatibus itaque se mergunt quibus in consuetudinem adductis carere non possunt, et ob hoc miserrimi sunt, quod eo pervenerunt ut illis quae supervacua fuerant facta sint necessaria. Serviunt itaque voluptatibus, non fruuntur, et mala sua, quod malorum ultimum est, et amant; tunc autem est consummata infelicitas, ubi turpia non solum delectant sed etiam placent, et desinit esse remedio locus ubi quae fuerant vitia mores sunt. Вейл.
XL. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quod frequenter mihi scribis gratias ago; nam quo uno modo potes te mihi ostendis. Numquam epistulam tuam accipio ut non protinus una simus. Si imagines nobis amicorum absentium iucundae sunt, quae memoriam renovant et desiderium [absentiae] falso atque inani solacio levant, quanto iucundiores sunt litterae, quae vera amici absentis vestigia, veras notas afferunt? Nam quod in conspectu dulcissimum est, id amici manus epistulae impressa praestat, agnoscere.
[2] Audisse te scribis Serapionem philosophum, cum istuc applicuisset: ‘solet magno cursu verba convellere, quae non effundit +ima+ sed premit et urguet; plura enim veniunt quam quibus vox una sufficiat’. Hoc non probo in philosopho, cuius pronuntiatio quoque, sicut vita, debet esse composita; nihil autem ordinatum est quod praecipitatur et properat. Itaque oratio illa apud Homerum concitata et sine intermissione in morem nivis superveniens oratori data est, lenis et melle dulcior seni profluit. [3] Sic itaque habe: [ut] istam vim dicendi rapidam atque abundantem aptiorem esse circulanti quam agenti rem magnam ac seriam docentique. Aeque stillare illum nolo quam currere; nec extendat aures nec obruat. Nam illa quoque inopia et exilitas minus intentum auditorem habet taedio interruptae tarditatis; facilius tamen insidit quod exspectatur quam quod praetervolat. Venique tradere homines discipulis praecepta dicuntur: non traditur quod fugit. [4] Adice nunc quod quae veritati operam dat oratio incomposita esse debet et simplex: haec popularis nihil habet veri. Movere vult turbam et inconsultas aures impetu rapere, tractandam se non praebet, aufertur: quomodo autem regere potest quae regi non potest? Quid quod haec oratio quae sanandis mentibus adhibetur descendere in nos debet? remedia non prosunt nisi immorantur. [5] Multum praeterea habet inanitatis et vani, plus sonat quam valet. Lenienda sunt quae me exterrent, compescenda quae irritant, discutienda quae fallunt, inhibenda luxuria, corripienda avaritia: quid horum raptim potest fieri? quis medicus aegros in transitu curat? Quid quod ne voluptatem quidem ullam habet talis verborum sine dilectu ruentium strepitus? [6] Sed ut pleraque quae fieri posse non crederes cognovisse satis est, ita istos qui verba exercuerunt abunde est semel audisse. Quid enim quis discere, quid imitari velit? quid de eorum animo iudicet quorum oratio perturbata et immissa est nec potest reprimi? [7] Quemadmodum per proclive currentium non ubi visum est gradus sistitur, sed incitato corporis ponderi servit ac longius quam voluit effertur, sic ista dicendi celeritas nec in sua potestate est nec satis decora philosophiae, quae ponere debet verba, non proicere, et pedetemptim procedere. [8] ‘Quid ergo? non aliquando et insurget?’ Quidni? sed salva dignitate morum, quam violenta ista et nimia vis exuit. Habeat vires magnas, moderatas tamen; perennis sit unda, non torrens. Vix oratori permiserim talem dicendi velocitatem inrevocabilem ac sine lege vadentem: quemadmodum enim iudex subsequi poterit aliquando etiam imperitus et rudis? Tum quoque, cum illum aut ostentatio abstulerit aut affectus impotens sui, tantum festinet atque ingerat quantum aures pati possunt.
[9] Recte ergo facies si non audieris istos qui quantum dicant, non quemadmodum quaerunt, et ipse malueris, si necesse est, +vel P. Vinicium dicere qui itaque+. Cum quaereretur quomodo P. Vinicius diceret, Asellius ait ‘tractim’. Nam Geminus Varius ait, ‘quomodo istum disertum dicatis nescio: tria verba non potest iungere’. Quidni malis tu sic dicere quomodo Vinicius? [10] Aliquis tam insulsus intervenerit quam qui illi singula verba vellenti, tamquam dictaret, non diceret, ait ‘dic, +numquam dicas+?’ Имя К. Hateri cursum, suis temporibus oratoris celeberrimi, longe abesse ab homine sano volo: numquam dubitavit, numquam intermisit; semel incipiebat, semel desinebat.
[11] Quaedam tamen et nationibus puto magis aut minus convenire. In Graecis hanc licentiam tuleris: nos etiam cum scribimus interpungere assuevimus. Cicero quoque noster, a quo Romana eloquentia exsiluit, gradarius fuit. Romanus sermo magis se circumspicit et aestimat praebetque aestimandum. [12] Fabianus, vir egregius et vita et scientia et, quod post ista est, eloquentia quoque, disputabat expedite magis quam concitate, ut posses dicere facilitatem esse illam, non celeritatem. Hanc ego in viro sapiente recipio, non exigo; ut oratio eius sine impedimento exeat, proferatur tamen malo quam profluat. [13] Eo autem magis te deterreo ab isto morbo quod non potest tibi ista res contingere aliter quam si te pudere desierit: perfrices frontem oportet et te ipse non audias; multa enim inobservatus ille cursus feret quae reprendere velis. [14] Non potest, inquam, tibi contingere res ista salva verecundia. Praeterea exercitatione opus est cotidiana et a rebus studium transferendum est ad verba. Haec autem etiam si aderunt et poterunt sine ullo tuo labore decurrere, tamen temperanda sunt; nam quemadmodum sapienti viro incessus modestior convenit, ita oratio pressa, non audax. Summa ergo summarum haec erit: tardilocum esse te iubeo. Вейл.
XLI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Facis rem optimam et tibi salutarem si, ut scribis, perseveras ire ad bonam mentem, quam stultum est optare cum possis a te impetrare. Non sunt ad caelum elevandae manus nec exorandus aedituus ut nos ad aurem simulacri, quasi magis exaudiri possimus, admittat: prope est a te deus, tecum est, intus est. [2] Ita dico, Lucili: sacer intra nos spiritus sedet, malorum bonorumque nostrorum observator et custos; hic prout a nobis tractatus est, ita nos ipse tractat. Bonus vero vir sine deo nemo est: an potest aliquis supra fortunam nisi ab illo adiutus exsurgere? Ille dat consilia magnifica et erecta. In unoquoque virorum bonorum
[quis deus incertum est] habitat deus.
[3] Si tibi occurrerit vetustis arboribus et solitam altitudinem egressis frequens lucus et conspectum caeli  ramorum aliorum alios protegentium summovens, illa proceritas silvae et secretum loci et admiratio umbrae in aperto tam densae atque continuae fidem tibi numinis faciet. Si quis specus saxis penitus exesis montem suspenderit, non manu factus, sed naturalibus causis in tantam laxitatem excavatus, animum tuum quadam religionis suspicione percutiet. Magnorum fluminum capita veneramur; subita ex abdito vasti amnis eruptio aras habet; coluntur aquarum calentium fontes, et stagna quaedam vel opacitas vel immensa altitudo sacravit. [4] Si hominem videris interritum periculis, intactum cupiditatibus, inter adversa felicem, in mediis tempestatibus placidum, ex superiore loco homines videntem, ex aequo deos, non subibit te veneratio eius? non dices, ‘ista res maior est altiorque quam ut credi similis huic in quo est corpusculo possit’? [5] Vis isto divina descendit; animum excellentem, moderatum, omnia tamquam minora transeuntem, quidquid timemus optamusque ridentem, caelestis potentia agitat. Non potest res tanta sine adminiculo numinis stare; itaque maiore sui parte illic est unde descendit. Quemadmodum radii solis contingunt quidem terram sed ibi sunt unde mittuntur, sic animus magnus ac sacer et in hoc demissus, ut propius [quidem] divina nossemus, conversatur quidem nobiscum sed haeret origini suae; illinc pendet, illuc spectat ac nititur, nostris tamquam melior interest. [6] Quis est ergo hic animus? qui nullo bono nisi suo nitet. Quid enim est stultius quam in homine aliena laudare? quid eo dementius qui ea miratur quae ad alium transferri protinus possunt? Non faciunt meliorem equum aurei freni. Aliter leo aurata iuba mittitur, dum contractatur et ad patientiam recipiendi ornamenti cogitur fatigatus, aliter incultus, integri spiritus: hic scilicet impetu acer, qualem illum natura esse voluit, speciosus ex horrido, cuius hic decor est, non sine timore aspici, praefertur illi languido et bratteato. [7] Nemo gloriari nisi suo debet. Vitem laudamus si fructu palmites onerat, si ipsa pondere [ad terram] eorum quae tulit adminicula deducit: num quis huic illam praeferret vitem cui aureae uvae, aurea folia dependent? Propria virtus est in vite fertilitas; in homine quoque id laudandum est quod ipsius est. Familiam formonsam habet et domum pulchram, multum serit, multum fenerat: nihil horum in ipso est sed circa ipsum. [8] Lauda in illo quod nec eripi potest nec dari, quod proprium hominis est. Quaeris quid sit? animus et ratio in animo perfecta. Rationale enim animal est homo; consummatur itaque bonum eius, si id implevit cui nascitur. Quid est autem quod ab illo ratio haec exigat? rem facillimam, secundum naturam suam vivere. Sed hanc difficilem facit communis insania: in vitia alter alterum trudimus. Quomodo autem revocari ad salutem possunt quos nemo retinet, populus impellit? Вейл.
 
LIBER QUINTUS
XLII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Iam tibi iste persuasit virum se bonum esse? Atqui vir bonus tam cito nec fieri potest nec intellegi. Scis quem nunc virum bonum dicam? hunc secundae notae; nam ille alter fortasse tamquam phoenix semel anno quingentesimo nascitur. Nec est mirum ex intervallo magna generari: mediocria et in turbam nascentia saepe fortuna producit, eximia vero ipsa raritate commendat. [2] Sed iste multum adhuc abest ab eo quod profitetur; et si sciret quid esset vir bonus, nondum esse se crederet, fortasse etiam fieri posse desperaret. ‘At male existimat de malis.’ Hoc etiam mali faciunt, nec ulla maior poena nequitiaest quam quod sibi ac suis displicet. [3] ‘At odit eos qui subita et magna potentia impotenter utuntur.’ Idem faciet cum idem potuerit. Multorum quia imbecilla sunt latent vitia, non minus ausura cum illis vires suae placuerint quam illa quae iam felicitas aperuit. Instrumenta illis explicandae nequitiae desunt. [4] Sic tuto serpens etiam pestifera tractatur dum riget frigore: non desunt tunc illi venena sed torpent. Multorum crudelitas et ambitio et luxuria, ut paria pessimis audeat, fortunae favore deficitur. Eadem velle [subaudi si] cognosces: da posse quantum volunt. [5] Meministi, cum quendam affirmares esse in tua potestate, dixisse me volaticum esse ac levem et te non pedem eius tenere sed pinnam? Mentitus sum: pluma tenebatur, quam remisit et fugit. Scis quos postea tibi exhibuerit ludos, quam multa in caput suum casura temptaverit. Non videbat se per aliorum pericula in suum ruere non cogitabat quam onerosa essent quae petebat, etiam si supervacua non essent.
[6] Hoc itaque in his quae affectamus, ad quae labore magno contendimus, inspicere debemus, aut nihil in illis commodi esse aut plus incommodi: quaedam supervacua sunt, quaedam tanti non sunt. Sed hoc non pervidemus et gratuita nobis videntur quae carissime constant. [7] Ex eo licet stupor noster appareat, quod ea sola putamus emi pro quibus pecuniam solvimus, ea gratuita vocamus pro quibus nos ipsos impendimus. Quae emere nollemus si domus nobis nostra pro illis esset danda, si amoenum aliquod fructuosumve praedium, ad ea paratissimi sumus pervenire cum sollicitudine, cum periculo, cum iactura pudoris et libertatis et temporis; adeo nihil est cuique se vilius. [8] Idem itaque in omnibus consiliis rebusque faciamus quod solemus facere quotiens ad institorem alicuius mercis accessimus: videamus hoc quod concupiscimus quanti deferatur. Saepe maximum pretium est pro quo nullum datur. Multa possum tibi ostendere quae acquisita acceptaque libertatem nobis extorserint; nostri essemus, si ista nostra non essent. [9] Haec ergo tecum ipse versa, non solum ubi de incremento agetur, sed etiam ubi de iactura. ‘Hoc periturum est.’ Nempe adventicium fuit; tam facile sine isto vives quam vixisti. Si diu illud habuisti, perdis postquam satiatus es; si non diu, perdis antequam assuescas. ‘Pecuniam minorem habebis.’ Nempe et molestiam. [10] ‘Gratiam minorem.’ Nempe et invidiam. Circumspice ista quae nos agunt in insaniam, quae cum plurimis lacrimis amittimus: scies non damnum in iis molestum esse, sed opinionem damni. Nemo illa perisse sentit sed cogitat. Qui se habet nihil perdidit: sed quoto cuique habere se contigit? Вейл.
XLIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quomodo hoc ad me pervenerit quaeris, quis mihi id te cogitare narraverit quod tu nulli narraveras? Это qui scit plurimum, слух. ‘Quid ergo?’ inquis ‘tantus sum ut possim excitare rumorem?’ Non est quod te ad hunc locum respiciens metiaris: ad istum respice in quo moraris. [2] Quidquid inter vicina eminet magnum est illic ubi eminet; nam magnitudo non habet modum certum: comparatio illam aut tollit aut deprimit. Navis quae in flumine magna est in mari parvula est; gubernaculum quod alteri navi magnum alteri exiguum est. [3] Tu nunc in provincia, licet contemnas ipse te, magnus es. Quid agas, quemadmodum cenes, quemadmodum dormias, quaeritur, scitur: eo tibi diligentius vivendum est. Tunc autem felicem esse te iudica cum poteris in publico vivere, cum te parietes tui tegent, non abscondent, quos plerumque circumdatos nobis iudicamus non ut tutius vivamus, sed ut peccemus occultius. [4] Rem dicam ex qua mores aestimes nostros: vix quemquam invenies qui possit aperto ostio vivere. Ianitores conscientia nostra, non superbia opposuit: sic vivimus ut deprendi sit subito aspici. Quid autem prodest recondere se et oculos hominum auresque vitare? [5] Bona conscientia turbam advocat, mala etiam in solitudine anxia atque sollicita est. Si honesta sunt quae facis, omnes sciant; si turpia, quid refert neminem scire cum tu scias? O te miserum si contemnis hunc testem! Вейл.
XLIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Iterum tu mihi te pusillum facis et dicis malignius tecum egisse naturam prius, deinde fortunam, cum possis eximere te vulgo et ad felicitatem hominum maximam emergere. Si quid est aliud in philosophia boni, hoc est, quod stemma non inspicit; omnes, si ad originem primam revocantur, a dis sunt. [2] Eques Romanus es, et ad hunc ordinem tua te perduxit industria; at mehercules multis quattuordecim clausa sunt, non omnes curia admittit, castra quoque quos ad laborem et periculum recipiant fastidiose legunt: bona mens omnibus patet, omnes ad hoc sumus nobiles. Nec reicit quemquam philosophia nec eligit: omnibus lucet. [3] Patricius Socrates non fuit; Cleanthes aquam traxit et rigando horto locavit manus; Platonem non accepit nobilem philosophia sed fecit: quid est quare desperes his te posse fieri parem? Omnes hi maiores tui sunt, si te illis geris dignum; geres autem, si hoc protinus tibi ipse persuaseris, a nullo te nobilitate superari. [4] Omnibus nobis totidem ante nos sunt; nullius non origo ultra memoriam iacet. Platon ait neminem regem non ex servis esse oriundum, neminem non servum ex regibus. Omnia ista longa varietas miscuit et sursum deorsum fortuna versavit. [5] Quis est generosus? ad virtutem bene a natura compositus. Hoc unum intuendum est: alioquin si ad vetera revocas, nemo non inde est ante quod nihil est. A primo mundi ortu usque in hoc tempus perduxit nos ex splendidis sordidisque alternata series. Non facit nobilem atrium plenum fumosis imaginibus; nemo in nostram gloriam vixit nec quod ante nos fuit nostrum est: animus facit nobilem, cui ex quacumque condicione supra fortunam licet surgere. [6] Puta itaque te non equitem Romanum esse sed libertinum: potes hoc consequi, ut solus sis liber inter ingenuos. ‘Quomodo?’ inquis. Si mala bonaque non populo auctore distineris. Intuendum est non unde veniant, sed quo eant. Si quid est quod vitam beatam potest facere, id bonum est suo iure; depravari enim in malum non potest. [7] Quid est ergo in quo erratur, cum omnes beatam vitam optent? quod instrumenta eius pro ipsa habent et illam dum petunt fugiunt. Nam cum summa vitae beatae sit solida securitas et eius inconcussa fiducia, sollicitudinis colligunt causas et per insidiosum iter vitae non tantum ferunt sarcinas sed trahunt; ita longius ab effectu eius quod petunt semper abscedunt et quo plus operae impenderunt, hoc se magis impediunt et feruntur retro. Quod evenit in labyrintho properantibus: ipsa illos velocitas implicat. Вейл.
XLV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Librorum istic inopiam esse quereris. Non refert quam multos sed quam bonos habeas: lectio certa prodest, varia delectat. Qui quo destinavit pervenire vult unam sequatur viam, non per multas vagetur: non ire istuc sed errare est. [2] ‘Vellem’ inquis ‘ magis consilium mihi quam libros dares.’ Ego vero quoscumque habeo mittere paratus sum et totum horreum excutere; me quoque isto, si possem, transferrem, et nisi mature te finem officii sperarem impetraturum, hanc senilem expeditionem indixissem mihi nec me Charybdis et Scylla et fabulosum istud fretum deterrere potuissent. Tranassem ista, non solum traiecissem, dummodo te complecti possem et praesens aestimare quantum animo crevisses.
[3] Ceterum quod libros meos tibi mitti desideras, non magis ideo me disertum puto quam formonsum putarem si imaginem meam peteres. Indulgentiae scio istud esse, non iudici; et si modo iudici est, indulgentia tibi imposuit. [4] Sed qualescumque sunt, tu illos sic lege tamquam verum quaeram adhuc, non sciam, et contumaciter quaeram. Non enim me cuiquam emancipavi, nullius nomen fero; multum magnorum virorum iudicio credo, aliquid et meo vindico. Nam illi quoque non inventa sed quaerenda nobis reliquerunt, et invenissent forsitan necessaria nisi et supervacua quaesissent. [5] Multum illis temporis verborum cavillatio eripuit, captiosae disputationes quae acumen irritum exercent. Nectimus nodos et ambiguam significationem verbis illigamus ac deinde dissolvimus: tantum nobis vacat? iam vivere, iam mori scimus? Tota illo mente pergendum est ubi provideri debet ne res nos, non verba decipiant. [6] Quid mihi vocum similitudines distinguis, quibus nemo umquam nisi dum disputat captus est? Res fallunt: illas discerne. Pro bonis mala amplectimur; optamus contra id quod optavimus; pugnant vota nostra cum votis, consilia cum consilis. [7] Adulatio quam similis est amicitiae! Non imitatur tantum illam sed vincit et praeterit; apertis ac propitiis auribus recipitur et in praecordia ima descendit, eo ipso gratiosa quo laedit: doce quemadmodum hanc similitudinem possim dinoscere. Venit ad me pro amico blandus inimicus; vitia nobis sub virtutum nomine obrepunt: temeritas sub titulo fortitudinis latet, moderatio vocatur ignavia, pro cauto timidus accipitur. In his magno periculo erramus: his certas notas imprime. [8] Ceterum qui interrogatur an cornua habeat non est tam stultus ut frontem suam temptet, nec rursus tam ineptus aut hebes ut nesciat  tu illi subtilissima collectione persuaseris. Sic ista sine noxa decipiunt quomodo praestigiatorum acetabula et calculi, in quibus me fallacia ipsa delectat. Effice ut quomodo fiat intellegam: perdidi lusum. Idem de istis captionibus dico - quo enim nomine potius sophismata appellem? -: nec ignoranti nocent nec scientem iuvant.
[9] Si utique vis verborum ambiguitates diducere, hoc nos doce, beatum non eum esse quem vulgus appellat, ad quem pecunia magna confluxit, sed illum cui bonum omne in animo est, erectum et excelsum et mirabilia calcantem, qui neminem videt cum quo se commutatum velit, qui hominem ea sola parte aestimat qua homo est, qui natura magistra utitur, ad illius leges componitur, sic vivit quomodo illa praescripsit; cui bona sua nulla vis excutit, qui mala in bonum vertit, certus iudicii, inconcussus, intrepidus; quem aliqua vis movet, nulla perturbat; quem fortuna, cum quod habuit telum nocentissimum vi maxima intorsit, pungit, non vulnerat, et hoc raro; nam cetera eius tela, quibus genus humanum debellatur, grandinis more dissultant, quae incussa tectis sine ullo habitatoris incommodo crepitat ac solvitur. [10] Quid me detines in eo quem tu ipse pseudomenon appellas, de quo tantum librorum compositum est? Ecce tota mihi vita mentitur: hanc coargue, hanc ad verum, si acutus es, redige. Necessaria iudicat quorum magna pars supervacua est; etiam quae non est supervacua nihil in se momenti habet in hoc, ut possit fortunatum beatumque praestare. Non enim statim bonum est, si quid necessarium est: aut proicimus bonum, si hoc nomen pani et polentae damus et ceteris sine quibus vita non ducitur. [11] Quod bonum est utique necessarium est: quod necessarium est non utique bonum est, quoniam quidem necessaria sunt quaedam eademque vilissima. Nemo usque eo dignitatem boni ignorat ut illud ad haec in diem utilia demittat. [12] Quid ergo? non eo potius curam transferes, ut ostendas omnibus magno temporis impendio quaeri supervacua et multos transisse vitam dum vitae instrumenta conquirunt? Recognosce singulos, considera universos: nullius non vita spectat in crastinum. [13] Quid in hoc sit mali quaeris? Бесконечность. Non enim vivunt sed victuri sunt: omnia differunt. Etiamsi attenderemus, tamen nos vita praecurreret; nunc vero cunctantes quasi aliena transcurrit et ultimo die finitur, omni perit.
Sed ne epistulae modum excedam, quae non debet sinistram manum legentis implere, in alium diem hanc litem cum dialecticis differam nimium subtilibus et hoc solum curantibus, non et hoc. Вейл.
XLVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Librum tuum quem mihi promiseras accepi et tamquam lecturus ex commodo adaperui ac tantum degustare volui; deinde blanditus est ipse ut procederem longius. Qui quam disertus fuerit ex hoc intellegas licet: levis mihi visus est, cum esset nec mei nec tui corporis, sed qui primo aspectu aut Titi Livii aut Epicuri posset videri. Tanta autem dulcedine me tenuit et traxit ut illum sine ulla dilatione perlegerim. Sol me invitabat, fames admonebat, nubes minabantur; tamen exhausi totum. [2] Non tantum delectatus sed gavisus sum. Quid ingenii iste habuit, quid animi! Dicerem ‘quid impetus!’, si interquievisset, si  intervallo surrexisset; nunc non fuit impetus sed tenor. Compositio virilis et sancta; nihilominus interveniebat dulce illud et loco lene. Grandis, erectus es: hoc te volo tenere, sic ire. Fecit aliquid et materia; ideo eligenda est fertilis, quae capiat ingenium, quae incitet.
[3]  libro plura scribam cum illum retractavero; nunc parum mihi sedet iudicium, tamquam audierim illa, non legerim. Sine me et inquirere. Non est quod verearis: verum audies. O te hominem felicem, quod nihil habes propter quod quisquam tibi tam longe mentiatur! nisi quod iam etiam ubi causa sublata est mentimur consuetudinis causa. Вейл.
XLVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Libenter ex iis qui a te veniunt cognovi familiariter te cum servis tuis vivere: hoc prudentiam tuam, hoc eruditionem decet. ‘Servi sunt.’ Immo homines. ‘Servi sunt ‘ Immo contubernales. ‘Servi sunt.’ Immo humiles amici. ‘Servi sunt.’ Immo conservi, si cogitaveris tantundem in utrosque licere fortunae. [2] Itaque rideo istos qui turpe existimant cum servo suo cenare: quare, nisi quia superbissima consuetudo cenanti domino stantium servorum turbam circumdedit? Est ille plus quam capit, et ingenti aviditate onerat distentum ventrem ac desuetum iam ventris officio, ut maiore opera omnia egerat quam ingessit. [3] At infelicibus servis movere labra ne in hoc quidem ut loquantur, licet; virga murmur omne compescitur, et ne fortuita quidem verberibus excepta sunt, tussis, sternumenta, singultus; magno malo ulla voce interpellatum silentium luitur; nocte tota ieiuni mutique perstant. [4] Sic fit ut isti de domino loquantur quibus coram domino loqui non licet. At illi quibus non tantum coram dominis sed cum ipsis erat sermo, quorum os non consuebatur, parati erant pro domino porrigere cervicem, periculum imminens in caput suum avertere; in conviviis loquebantur, sed in tormentis tacebant. [5] Deinde eiusdem arrogantiae proverbium iactatur, totidem hostes esse quot servos: non habemus illos hostes sed facimus. Alia interim crudelia, inhumana praetereo, quod ne tamquam hominibus quidem sed tamquam iumentis abutimur. [quod] Cum ad cenandum discubuimus, alius sputa deterget, alius reliquias temulentorum  subditus colligit. [6] Alius pretiosas aves scindit; per pectus et clunes certis ductibus circumferens eruditam manum frusta excutit, infelix, qui huic uni rei vivit, ut altilia decenter secet, nisi quod miserior est qui hoc voluptatis causa docet quam qui necessitatis discit. [7] Alius vini minister in muliebrem modum ornatus cum aetate luctatur: non potest effugere pueritiam, retrahitur, iamque militari habitu glaber retritis pilis aut penitus evulsis tota nocte pervigilat, quam inter ebrietatem domini ac libidinem dividit et in cubiculo vir, in convivio puer est. [8] Alius, cui convivarum censura permissa est, perstat infelix et exspectat quos adulatio et intemperantia aut gulae aut linguae revocet in crastinum. Adice obsonatores quibus dominici palati notitia subtilis est, qui sciunt cuius illum rei sapor excitet, cuius delectet aspectus, cuius novitate nauseabundus erigi possit, quid iam ipsa satietate fastidiat, quid illo die esuriat. Cum his cenare non sustinet et maiestatis suae deminutionem putat ad eandem mensam cum servo suo accedere. Di melius! quot ex istis dominos habet! [9] Stare ante limen Callisti domi num suum vidi et eum qui illi impegerat titulum, qui inter reicula manicipia produxerat, aliis intrantibus excludi. Rettulit illi gratiam servus ille in primam decuriam coniectus, in qua vocem praeco experitur: et ipse illum invicem apologavit, et ipse non iudicavit domo sua dignum. Dominus Callistum vendidit: sed domino quam multa Callistus!
[10] Vis tu cogitare istum quem servum tuum vocas ex isdem seminibus ortum eodem frui caelo, aeque spirare, aeque vivere, aeque mori! tam tu illum videre ingenuum potes quam ille te servum. Variana clade multos splendidissime natos, senatorium per militiam auspicantes gradum, fortuna depressit: alium ex illis pastorem, alium custodem casae fecit. Contemne nunc eius fortunae hominem in quam transire dum contemnis potes.
[11] Nolo in ingentem me locum immittere et de usu servorum disputare, in quos superbissimi, crudelissimi, contumeliosissimi sumus. Haec tamen praecepti mei summa est: sic cum inferiore vivas quemadmodum tecum superiorem velis vivere. Quotiens in mentem venerit quantum tibi in servum  liceat, veniat in mentem tantundem in te domino tuo licere. [12] ‘At ego’ inquis ‘nullum habeo dominum.’ Bona aetas est: forsitan habebis. Nescis qua aetate Hecuba servire coeperit, qua Croesus, qua Darei mater, qua Platon, qua Diogenes? [13] Vive cum servo clementer, comiter quoque, et in sermonem illum admitte et in consilium et in convictum.
Hoc loco acclamabit mihi tota manus delicatorum ‘nihil hac re humilius, nihil turpius’. Hos ego eosdem deprehendam alienorum servorum osculantes manum. [14] Ne illud quidem videtis, quam omnem invidiam maiores nostri dominis, omnem contumeliam servis detraxerint? Dominum patrem familiae appellaverunt, servos - quod etiam in mimis adhuc durat - familiares; instituerunt diem festum, non quo solo cum servis domini vescerentur, sed quo utique; honores illis in domo gerere, ius dicere permiserunt et domum pusillam rem publicam esse iudicaverunt. [15] ‘Quid ergo? omnes servos admovebo mensae meae?’ Non magis quam omnes liberos. Erras si existimas me quosdam quasi sordidioris operae reiecturum, ut puta illum mulionem et illum bubulcum. Non ministeriis illos aestimabo sed moribus: sibi quisque dat mores, ministeria casus assignat. Quidam cenent tecum quia digni sunt, quidam ut sint; si quid enim in illis ex sordida conversatione servile est, honestiorum convictus excutiet. [16] Non est, mi Lucili, quod amicum tantum in foro et in curia quaeras: si diligenter attenderis, et domi invenies. Saepe bona materia cessat sine artifice: tempta et experire. Quemadmodum stultus est qui equum empturus non ipsum inspicit sed stratum eius ac frenos, sic stultissimus est qui hominem aut ex veste aut ex condicione, quae vestis modo nobis circumdata est, aestimat. [17] ‘Servus est.’ Sed fortasse liber animo. ‘Servus est.’ Hoc illi nocebit? Ostende quis non sit: alius libidini servit, alius avaritiae, alius ambitioni, , omnes timori. Dabo consularem aniculae servientem, dabo ancillulae divitem, ostendam nobilissimos iuvenes mancipia pantomimorum: nulla servitus turpior est quam voluntaria. Quare non est quod fastidiosi isti te deterreant quominus servis tuis hilarem te praestes et non superbe superiorem: colant potius te quam timeant.
[18] Dicet aliquis nunc me vocare ad pilleum servos et dominos de fastigio suo deicere, quod dixi, ‘colant potius dominum quam timeant’. ‘Ita’ inquit ‘prorsus? colant tamquam clientes, tamquam salutatores?’ Hoc qui dixerit obliviscetur id dominis parum non esse quod deo sat est. Qui colitur, et amatur: non potest amor cum timore misceri. [19] Rectissime ergo facere te iudico quod timeri a servis tuis non vis, quod verborum castigatione uteris: verberibus muta admonentur. Non quidquid nos offendit et laedit; sed ad rabiem cogunt pervenire deliciae, ut quidquid non ex voluntate respondit iram evocet. [20] Regum nobis induimus animos; nam illi quoque obliti et suarum virium et imbecillitatis alienae sic excandescunt, sic saeviunt, quasi iniuriam acceperint, a cuius rei periculo illos fortunae suae magnitudo tutissimos praestat. Nec hoc ignorant, sed occasionem nocendi captant querendo; acceperunt iniuriam ut facerent.
[21] Diutius te morari nolo; non est enim tibi exhortatione opus. Hoc habent inter cetera boni mores: placent sibi, permanent. Levis est malitia, saepe mutatur, non in melius sed in aliud. Вейл.
XLVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Ad epistulam quam mihi ex itinere misisti, tam longam quam ipsum iter fuit, postea rescribam; seducere me debeo et quid suadeam circumspicere. Nam tu quoque, qui consulis, diu an consuleres cogitasti: quanto magis hoc mihi faciendum est, cum longiore mora opus sit ut solvas quaestionem quam ut proponas? utique cum aliud tibi expediat, aliud mihi. [2] Iterum ego tamquam Epicureus loquor? mihi vero idem expedit quod tibi: aut non sum amicus, nisi quidquid agitur ad te pertinens meum est. Consortium rerum omnium inter nos facit amicitia; nec secundi quicquam singulis est nec adversi; in commune vivitur. Nec potest quisquam beate degere qui se tantum intuetur, qui omnia ad utilitates suas convertit: alteri vivas oportet, si vis tibi vivere. [3] Haec societas diligenter et sancte observata, quae nos homines hominibus miscet et iudicat aliquod esse commune ius generis humani, plurimum ad illam quoque de qua loquebar interiorem societatem amicitiae colendam proficit; omnia enim cum amico communia habebit qui multa cum homine.
[4] Hoc, Lucili virorum optime, mihi ab istis subtilibus praecipi malo, quid amico praestare debeam, quid homini, quam quot modis ‘amicus’ dicatur, et ‘homo’ quam multa significet. In diversum ecce sapientia et stultitia discedunt! cui accedo? in utram ire partem iubes? Illi homo pro amico est, huic amicus non est pro homine; ille amicum sibi parat, hic se amico: tu mihi verba distorques et syllabas digeris. [5] Scilicet nisi interrogationes vaferrimas struxero et conclusione falsa a vero nascens mendacium adstrinxero, non potero a fugiendis petenda secernere. Pudet me: in re tam seria senes ludimus. [Вейл. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM.]
[6] ‘Mus syllaba est; mus autem caseum rodit; syllaba ergo caseum rodit.’ Puta nunc me istuc non posse solvere: quod mihi ex ista inscientia periculum imminet? quod incommodum? Sine dubio verendum est ne quando in muscipulo syllabas capiam, aut ne quando, si neglegentior fuero, caseum liber comedat. Nisi forte illa acutior est collectio: ‘mus syllaba est; syllaba autem caseum non rodit; mus ergo caseum non rodit’. [7] O pueriles ineptias! в подвздошной области надбровных дуг? in hoc barbam demisimus? hoc est quod tristes docemus et pallidi? Vis scire quid philosophia promittat generi humano? consilium. Alium mors vocat, alium paupertas urit, alium divitiae vel alienae torquent vel suae; ille malam fortunam horret, hic se felicitati suae subducere cupit; hunc homines male habent, illum dii. Quid mihi lusoria ista componis? non est iocandi locus: ad miseros advocatus es. Opem laturum te naufragis, captis, aegris, egentibus, intentae securi subiectum praestantibus caput pollicitus es: quo diverteris? quid agis? Hic cum quo ludis timet: succurre, quidquid Ålaqueti respondentium poenisÅ. Omnes undique ad te manus tendunt, perditae vitae perituraeque auxilium aliquod implorant, in te spes opesque sunt; rogant ut ex tanta illos volutatione extrahas, ut disiectis et errantibus clarum veritatis lumen ostendas. [9] Dic quid natura necessarium fecerit, quid supervacuum, quam faciles  posuerit, quam iucunda sit vita, quam expedita illas sequentibus, quam acerba et implicita eorum qui opinioni plus quam naturae crediderunt * * * si prius docueris quam partem eorum levatura sint. Quid istorum cupiditates demit? quid temperat? Utinam tantum non prodessent! нет. Hoc tibi cum voles manifestissimum faciam, comminui et debilitari generosam indolem in istas argutias coniectam. [10] Pudet dicere contra fortunam militaturis quae porrigant tela, quemadmodum illos subornent. Hac ad summum bonum itur? per istud philosophiae ‘sive nive’ et turpes infamesque etiam ad album sedentibus exceptiones? Quid enim aliud agitis, cum eum quem interrogatis scientes in fraudem inducitis, quam ut formula cecidisse videatur? Sed quemadmodum illos praetor, sic hos philosophia in integrum restituit. [11] Quid disceditis ab ingentibus promissis et grandia locuti, effecturos vos ut non magis auri fulgor quam gladii praestringat oculos meos, ut ingenti constantia et quod omnes optant et quod omnes timent calcem, ad grammaticorum elementa descenditis? Quid dicitis?
sic itur ad astra
Hoc enim est quod mihi philosophia promittit, ut parem deo faciat; ad hoc invitatus sum, ad hoc veni: fidem praesta.
[12] Quantum potes ergo, mi Lucili, reduc te ab istis exceptionibus et praescriptionibus philosophorum: aperta decent et simplicia bonitatem. Etiam si multum superesset aetatis, parce dispensandum erat ut sufficeret necessariis: nunc quae dementia est supervacua discere in tanta temporis egestate! Вейл.
XLIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Est quidem, mi Lucili, supinus et neglegens qui in amici memoriam ab aliqua regione admonitus reducitur; tamen repositum in animo nostro desiderium loca interdum familiaria evocant, nec exstinctam memoriam reddunt sed quiescentem irritant, sicut dolorem lugentium, etiam si mitigatus est tempore, aut servulus familiaris amisso aut vestis aut domus renovat. Ecce Campania et maxime Neapolis ac Pompeiorum tuorum conspectus incredibile est quam recens desiderium tui fecerint: totus mihi in oculis es. Cum maxime a te discedo; video lacrimas combibentem et affectibus tuis inter ipsam coercitionem exeuntibus non satis resistentem.
[2] Modo amisisse te videor; quid enim non ‘modo’ est, si recorderis? Modo apud Sotionem philosophum puer sedi, modo causas agere coepi, modo desii velle agere, modo desii posse. Infinita est velocitas temporis, quae magis apparet respicientibus. Nam ad praesentia intentos fallit; adeo praecipitis fugae transitus lenis est. [3] Causam huius rei quaeris? quidquid temporis transit eodem loco est; pariter aspicitur, una iacet; omnia in idem profundum cadunt. Et alioqui non possunt longa intervalla esse in ea re quae tota brevis est. Punctum est quod vivimus et adhuc puncto minus; sed et hoc minimum specie quadam longioris spatii natura derisit: aliud ex hoc infantiam fecit, aliud pueritiam, aliud adulescentiam, aliud inclinationem quandam ab adulescentia ad senectutem, aliud ipsam senectutem. In quam angusto quodam quot gradus posuit! [4] Modo te prosecutus sum; et tamen hoc ‘modo’ aetatis nostrae bona portio est, cuius brevitatem aliquando defecturam cogitemus. Non solebat mihi tam velox tempus videri: nunc incredibilis cursus apparet, sive quia admoveri lineas sentio, sive quia attendere coepi et computare damnum meum.
Eo magis itaque indignor aliquos ex hoc tempore quod sufficere ne ad necessaria quidem potest, [5] etiam si custoditum diligentissime fuerit, in supervacua maiorem partem erogare. Negat Cicero, si duplicetur sibi aetas, habiturum se tempus quo legat lyricos: eodem loco  dialecticos: tristius inepti sunt. Illi ex professo lasciviunt, hi agere ipsos aliquid existimant. [6] Nec ego nego prospicienda ista, sed prospicienda tantum et a limine salutanda, in hoc unum, ne verba nobis dentur et aliquid esse in illis magni ac secreti boni iudicemus. Quid te torques et maceras in ea quaestione quam subtilius est contempsisse quam solvere? Securi est et ex commodo migrantis minuta conquirere: cum hostis instat a tergo et movere se iussus est miles, necessitas excutit quidquid pax otiosa collegerat. [7] Non vacat mihi verba dubie cadentia consectari et vafritiam in illis meam experiri.
Aspice qui coeant populi, quae moenia clusis
ferrum acuant portis.
Magno mihi animo strepitus iste belli circumsonantis exaudiendus est. [8] Demens omnibus merito viderer, si cum saxa in munimentum murorum senes feminaeque congererent, cum iuventus intra portas armata signum eruptionis exspectaret aut posceret, cum hostilia in portis tela vibrarent et ipsum solum suffossionibus et cuniculis tremeret, sederem otiosus et eiusmodi quaestiunculas ponens: ‘quod non perdidisti habes; cornua autem non perdidisti; cornua ergo habes’ aliaque ad exemplum huius acutae delirationis concinnata. [9] Atqui aeque licet tibi demens videar si istis impendero operam: et nunc obsideor. Tunc tamen periculum mihi obsesso externum immineret, murus me ab hoste secerneret: nunc mortifera mecum sunt. Non vaco ad istas ineptias; ingens negotium in manibus est. Quid agam? mors me sequitur, fugit vita. [10] Adversus haec me doce aliquid; effice ut ego mortem non fugiam, vita me non effugiat. Exhortare adversus difficilia, [de aequanimitate] adversus inevitabilia; angustias temporis mei laxa. Doce non esse positum bonum vitae in spatio eius sed in usu posse fieri, immo saepissime fieri, ut qui diu vixit parum vixerit. Dic mihi dormituro ‘potes non expergisci’; dic experrecto ‘potes non dormire amplius’. Dic exeunti ‘potes non reverti’; dic redeunti ‘potes non exire’. [11] Erras si in navigatione tantum existimas minimum esse quo  morte vita diducitur: in omni loco aeque tenue intervallum est. Non ubique se mors tam prope ostendit: ubique tam prope est. Has tenebras discute, et facilius ea trades ad quae praeparatus sum. Dociles natura nos edidit, et rationem dedit imperfectam, sed quae perfici posset. [12] De iustitia mihi, de pietate disputa, de frugalitate, de pudicitia utraque, et illa cui alieni corporis abstinentia est, et hac cui sui cura. Si me nolueris per devia ducere, facilius ad id quo tendo perveniam; nam, ut ait ille tragicus, ‘veritatis simplex oratio est’, ideoque illam implicari non oportet; nec enim quicquam minus convenit quam subdola ista calliditas animis magna conantibus. Вейл.
L. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Epistulam tuam accepi post multos menses quam miseras; supervacuum itaque putavi ab eo qui afferebat quid ageres quaerere. Valde enim bonae memoriae est, si meminit; et tamen spero te sic iam vivere ut, ubicumque eris, sciam quid agas. Quid enim aliud agis quam ut meliorem te ipse cotidie facias, ut aliquid ex erroribus ponas, ut intellegas tua vitia esse quae putas rerum? Quaedam enim locis et temporibus adscribimus; at illa, quocumque transierimus, secutura sunt. [2] Harpasten, uxoris meae fatuam, scis hereditarium onus in domo mea remansisse. Ipse enim aversissimus ab istis prodigiis sum; si quando fatuo delectari volo, non est mihi longe quaerendus: me rideo. Haec fatua subito desiit videre. Incredibilem rem tibi narro, sed veram: nescit esse se caecam; subinde paedagogum suum rogat ut migret, ait domum tenebricosam esse. [3] Hoc quod in illa ridemus omnibus nobis accidere liqueat tibi: nemo se avarum esse intellegit, nemo cupidum. Caeci tamen ducem quaerunt, nos sine duce erramus et dicimus, ‘non ego ambitiosus sum, sed nemo aliter Romae potest vivere; non ego sumptuosus sum, sed urbs ipsa magnas impensas exigit; non est meum vitium quod iracundus sum, quod nondum constitui certum genus vitae: adulescentia haec facit’.
[4] Quid nos decipimus? non est extrinsecus malum nostrum: intra nos est, in visceribus ipsis sedet, et ideo difficulter ad sanitatem pervenimus quia nos aegrotare nescimus. Si curari coeperimus, quando tot morborum tantas vires discutiemus? Nunc vero ne quaerimus quidem medicum, qui minus negotii haberet si adhiberetur ad recens vitium; sequerentur teneri et rudes animi recta monstrantem. [5] Nemo difficulter ad naturam reducitur nisi qui ab illa defecit: erubescimus discere bonam mentem. At mehercules,  turpe est magistrum huius rei quaerere, illud desperandum est, posse nobis casu tantum bonum influere: laborandum est et, ut verum dicam, ne labor quidem magnus est, s modo, ut dixi, ante animum nostrum formare incipimus et recorrigere quam indurescat pravitas eius. [6] Sed nec indurata despero: nihil est quod non expugnet pertinax opera et intenta ac diligens cura. Robora m rectum quamvis flexa revocabis; curvatas trabes calor explicat et aliter natae in id finguntur quod usus noster exigit: quanto facilius animus accipit formam, flexibilis et omni umore obsequentior! Quid enim est aliud animus quam quodam modo se habens spiritus? vides autem tanto spiritum esse faciliorem omni alia materia quanto tenuior est. [7] Illud, mi Lucili, non est quod te impediat quominus de nobis bene speres, quod malitia nos iam tenet, quod diu in possessione nostri est: ad neminem ante bona mens venit quam mala; omnes praeoccupati sumus; virtutes discere vitia dediscere . [8] Sed eo maiore animo ad emendationem nostri debemus accedere quod semel traditi nobis boni perpetua possessio est; non dediscitur virtus. Contraria enim male in alieno haerent, ideo depelli et exturbari possunt; fideliter sedent quae in locum suum veniunt. Virtus secundum naturam est, vitia inimica et infesta sunt. [9] Sed quemadmodum virtutes receptae exire non possunt facilisque earum tutela est, ita initium ad illas eundi arduum, quia hoc proprium imbecillae mentis atque aegrae est, formidare inexperta; itaque cogenda est ut incipiat. Deinde non est acerba medicina; protinus enim delectat, dum sanat. Aliorum remediorum post sanitatem voluptas est, philosophia pariter et salutaris et dulcis est. Вейл.
LI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quomodo quisque potest, mi Lucili: tu istic habes Aetnam,  nobilissimum Siciliae montem - quem quare dixerit Messala unicum, sive Valgius, apud utrumque enim legi, non reperio, cum plurima loca evomant ignem, non tantum edita, quod crebrius evenit, videlicet quia ignis in altissimum effertur, sed etiam iacentia -, nos, utcumque possumus, contenti sumus Bais; quas postero die quam attigeram reliqui, locum ob hoc devitandum, cum habeat quasdam naturales dotes, quia illum sibi celebrandum luxuria desumpsit.
[2] ‘Quid ergo? ulli loco indicendum est odium?’ Minime; sed quemadmodum aliqua vestis sapienti ac probo viro magis convenit quam aliqua, nec ullum colorem ille odit sed aliquem parum putat aptum esse frugalitatem professo, sic regio quoque est quam sapiens vir aut ad sapientiam tendens declinet tamquam alienam bonis moribus. [3] Itaque de secessu cogitans numquam Canopum eliget, quamvis neminem Canopus esse frugi vetet, ne Baias quidem: deversorium vitiorum esse coeperunt. Illic sibi plurimum luxuria permittit, illic, tamquam aliqua licentia debeatur loco, magis solvitur. [4] Non tantum corpori sed etiam moribus salubrem locum eligere debemus; quemadmodum inter tortores habitare nolim, sic ne inter popinas quidem. Videre ebrios per litora errantes et comessationes navigantium et symphoniarum cantibus strepentes lacus et alia quae velut soluta legibus luxuria non tantum peccat sed publicat, quid necesse est? [5] Id agere debemus ut irritamenta vitiorum quam longissime profugiamus; indurandus est animus et a blandimentis voluptatum procul abstrahendus. Una Hannibalem hiberna solverunt et indomitum illum nivibus atque Alpibus virum enervaverunt fomenta Campaniae: armis vicit, vitiis victus est. [6] Nobis quoque militandum est, et quidem genere militiae quo numquam quies, numquam otium datur: debellandae sunt in primis voluptates, quae, ut vides, saeva quoque ad se ingenia rapuerunt. Si quis sibi proposuerit quantum operis aggressus sit, sciet nihil delicate, nihil molliter esse faciendum. Quid mihi cum istis calentibus stagnis? quid cum sudatoriis, in quae siccus vapor corpora exhausurus includitur? omnis sudor per laborem exeat. [7] Si faceremus quod fecit Hannibal, ut interrupto cursu rerum omissoque bello fovendis corporibus operam daremus, nemo non intempestivam desidiam, victori quoque, nedum vincenti, periculosam, merito reprehenderet: minus nobis quam illis Punica signa sequentibus licet, plus periculi restat cedentibus, plus operis etiam perseverantibus. [8] Fortuna mecum bellum gerit: non sum imperata facturus; iugum non recipio, immo, quod maiore virtute faciendum est, excutio. Non est emolliendus animus: si voluptati cessero, cedendum est dolori, cedendum est labori, cedendum est paupertati; idem sibi in me iuris esse volet et ambitio et ira; inter tot affectus distrahar, immo discerpar. [9] Libertas proposita est; ad hoc praemium laboratur. Quae sit libertas quaeris? Nulli rei servire, nulli necessitati, nullis casibus, fortunam in aequum deducere. Quo die illam intellexero plus posse, nil poterit: ego illam feram, cum in manu mors sit?
[10] His cogitationibus intentum loca seria sanctaque eligere oportet; effeminat animos amoenitas nimia, nec dubie aliquid ad corrumpendum vigorem potest regio. Quamlibet viam iumenta patiuntur quorum durata in aspero ungula est: in molli palustrique pascuo saginata cito subteruntur. Et fortior miles ex confragoso venit: segnis est urbanus et verna. Nullum laborem recusant manus quae ad arma ab aratro transferuntur: in primo deficit pulvere ille unctus et nitidus. [11] Severior loci disciplina firmat ingenium aptumque magnis conatibus reddit. Literni honestius Scipio quam Bais exulabat: ruina eiusmodi non est tam molliter collocanda. Illi quoque ad quos primos fortuna populi Romani publicas opes transtulit, C. Marius et Cn. Pompeius et Caesar, exstruxerunt quidem villas in regione Baiana, sed illas imposuerunt summis iugis montium: videbatur hoc magis militare, ex edito speculari late longeque subiecta. Aspice quam positionem elegerint, quibus aedificia excitaverint locis et qualia: scies non villas esse sed castra. [12] Habitaturum tu putas umquam fuisse illic M. Catonem, ut praenavigantes adulteras dinumeraret et tot genera cumbarum variis coloribus picta et fluvitantem toto lacu rosam, ut audiret canentium nocturna convicia? nonne ille manere intra vallum maluisset, quod in unam noctem manu sua ipse duxisset? Quidni mallet, quisquis vir est, somnum suum classico quam symphonia rumpi?
[13] Sed satis diu cum Bais litigavimus, numquam satis cum vitiis, quae, oro te, Lucili, persequere sine modo, sine fine; nam illis quoque nec finis est nec modus. Proice quaecumque cor tuum laniant, quae si aliter extrahi nequirent, cor ipsum cum illis reveliendum erat. Voluptates praecipue exturba et invisissimas habe: latronum more, quos ‘philêtas’ Aegyptii vocant, in hoc nos amplectuntur, ut strangulent. Вейл.
LII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quid est hoc, Lucili, quod nos alio tendentes alio trahit et eo unde recedere cupimus impellit? quid colluctatur cum animo nostro nec permittit nobis quicquam semel velle? Fluctuamur inter varia consilia; nihil libere volumus, nihil absolute, nihil semper. [2] ‘Stultitia’ inquis ‘est cui nihil constat, nihil diu placet.’ Sed quomodo nos aut quando ab illa revellemus? Nemo per se satis valet ut emergat; oportet manum aliquis porrigat, aliquis educat. [3] Quosdam ait Epicurus ad veritatem sine ullius adiutorio exisse, fecisse sibi ipsos viam; hos maxime laudat quibus ex se impetus fuit, qui se ipsi protulerunt: quosdam indigere ope aliena, non ituros si nemo praecesserit, sed bene secuturos. Ex his Metrodorum ait esse; egregium hoc quoque, sed secundae sortis ingenium. Nos ex illa prima nota non sumus; bene nobiscum agitur, si in secundam recipimur. Ne hunc quidem contempseris hominem qui alieno beneficio esse salvus potest; et hoc multum est, velle servari. [4] Praeter haec adhuc invenies genus aliud hominum ne ipsum quidem fastidiendum eorum qui cogi ad rectum compellique possunt, quibus non duce tantum opus sit sed adiutore et, ut ita dicam, coactore; hic tertius color est. Si quaeris huius quoque exemplar, Hermarchum ait Epicurus talem fuisse. Itaque alteri magis gratulatur, alterum magis suspicit; quamvis enim ad eundem finem uterque pervenerit, tamen maior est laus idem effecisse in difficiliore materia. [5] Puta enim duo aedificia excitata esse, ambo paria, aeque excelsa atque magnifica. Alter puram aream accepit, illic protinus opus crevit; alterum fundamenta lassarunt in mollem et fluvidam humum missa multumque laboris exhaustum est dum pervenitur ad solidum: intuentibus quidquid fecit  * * * alterius magna pars et difficilior latet. [6] Quaedam ingenia facilia, expedita, quaedam manu, quod aiunt, facienda sunt et in fundamentis suis occupata. Itaque illum ego feliciorem dixerim qui nihil negotii secum habuit, hunc quidem melius de se meruisse qui malignitatem naturae suae vicit et ad sapientiam se non perduxit sed extraxit.
[7] Hoc durum ac laboriosum ingenium nobis datum scias licet; imus per obstantia. Itaque pugnemus, aliquorum invocemus auxilium. ‘Quem’ inquis ‘invocabo? Hunc aut illum?’ Tu vero etiam ad priores revertere, qui vacant; adiuvare nos possunt non tantum qui sunt, sed qui fuerunt. [8] Ex his autem qui sunt eligamus non eos qui verba magna celeritate praecipitant et communes locos volvunt et in privato circulantur, sed eos qui vita docent, qui cum dixerunt quid faciendum sit probant faciendo, qui docent quid vitandum sit nec umquam in eo quod fugiendum dixerunt deprehenduntur; eum elige adiutorem quem magis admireris cum videris quam cum audieris. [9] Nec ideo te prohibuerim hos quoque audire quibus admittere populum ac disserere consuetudo est, si modo hoc proposito in turbam prodeunt, ut meliores fiant faciantque meliores, si non ambitionis hoc causa exercent. Quid enim turpius philosophia captante clamores? numquid aeger laudat medicum secantem? [10] Tacete, favete et praebete vos curationi; etiam si exclamaveritis, non aliter audiam quam si ad tactum vitiorum vestrorum ingemescatis. Testari vultis attendere vos moverique rerum magnitudine? sane liceat: ut quidem iudicetis et feratis de meliore suffragium, quidni non permittam? Apud Pythagoram discipulis quinque annis tacendum erat: numquid ergo existimas statim illis et loqui et laudare licuisse?
[11] Quanta autem dementia eius est quem clamores imperitorum hilarem ex auditorio dimittunt! Quid laetaris quod ab hominibus his laudatus es quos non potes ipse laudare? Disserebat populo Fabianus, sed audiebatur modeste; erumpebat interdum magnus clamor laudantium, sed quem rerum magnitudo evocaverat, non sonus inoffense ac molliter orationis elapsae. [12] Intersit aliquid inter clamorem theatri et scholae: est aliqua et laudandi elegantia. Omnia rerum omnium, si observentur, indicia sunt, et argumentum morum ex minimis quoque licet capere: impudicum et incessus ostendit et manus mota et unum interdum responsum et relatus ad caput digitus et flexus oculorum; improbum risus, insanum vultus habitusque demonstrat. Illa enim in apertum per notas exeunt: qualis quisque sit scies, si quemadmodum laudet, quemadmodum laudetur aspexeris. [13] Hinc atque illinc philosopho manus auditor intentat et super ipsum caput mirantium turba consistit: non laudatur ille nunc, si intellegis, sed conclamatur. Relinquantur istae voces illis artibus quae propositum habent populo placere: philosophia adoretur. [14] Permittendum erit aliquando iuvenibus sequi impetum animi, tunc autem cum hoc ex impetu facient, cum silentium sibi imperare non poterunt; talis laudatio aliquid exhortationis affert ipsis audientibus et animos adulescentium exstimulat.  ad rem commoveantur, non ad verba composita; alioquin nocet illis eloquentia, si non rerum cupiditatem facit sed sui.
[15] Differam hoc in praesentia; desiderat enim propriam et longam exsecutionem, quemadmodum populo disserendum, quid sibi apud populum permittendum sit, quid populo apud se. Damnum quidem fecisse philosophiam non erit dubium postquam prostituta est; sed potest in penetralibus suis ostendi, si modo non institorem sed antistitem nancta est. Вейл.
 
LIBER SEXTUS
LIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quid non potest mihi persuaderi, cui persuasum est ut navigarem? Solvi mari languido; erat sine dubio caelum grave sordidis nubibus, quae fere aut in aquam aut in ventum resolvuntur, sed putavi tam pauca milia a Parthenope tua usque Puteolos subripi posse, quamvis dubio et impendente caelo. Itaque quo celerius evaderem, protinus per altum ad Nesida derexi praecisurus omnes sinus. [2] Cum iam eo processissem ut mea nihil interesset utrum irem an redirem, primum aequalitas illa quae me corruperat periit; nondum erat tempestas, sed iam inclinatio maris ac subinde crebrior fluctus. Coepi gubernatorem rogare ut me in aliquo litore exponeret: aiebat ille aspera esse et importuosa nec quicquam se aeque in tempestate timere quam terram. [3] Peius autem vexabar quam ut mihi periculum succurreret; nausia enim me segnis haec et sine exitu torquebat, quae bilem movet nec effundit. Institi itaque gubernatori et illum, vellet nollet, coegi, peteret litus. Cuius ut viciniam attigimus, non exspecto ut quicquam ex praeceptis Vergilii fiat,
obvertunt pelago proras
авто
ancora de prora iacitur:
memor artificii mei vetus frigidae cultor mitto me in mare, quomodo psychrolutam decet, gausapatus. [4] Quae putas me passum dum per aspera erepo, dum viam quaero, dum facio? Intellexi non immerito nautis terram timeri. Incredibilia sunt quae tulerim, cum me ferre non possem: illud scito, Ulixem non fuisse tam irato mari natum ut ubique naufragia faceret: nausiator erat. Et ego quocumque navigare debuero vicensimo anno perveniam.
[5] Ut primum stomachum, quem scis non cum mari nausiam effugere, collegi, ut corpus unctione recreavi, hoc coepi mecum cogitare, quanta nos vitiorum nostrorum sequeretur oblivio, etiam corporalium, quae subinde admonent sui, nedum illorum quae eo magis latent quo maiora sunt. [6] Levis aliquem motiuncula decipit; sed cum crevit et vera febris exarsit, etiam duro et perpessicio confessionem exprimit. Pedes dolent, articuli punctiunculas sentiunt: adhuc dissimulamus et aut talum extorsisse dicimus nos aut in exercitatione aliqua laborasse. Dubio et incipiente morbo quaeritur nomen, qui ubi ut talaria coepit intendere et utrosque distortos pedes fecit, necesse est podagram fateri.
[7] Contra evenit in his morbis quibus afficiuntur animi: quo quis peius se habet, minus sentit. Non est quod mireris, Lucili carissime; nam qui leviter dormit, et species secundum quietem capit et aliquando dormire se dormiens cogitat: gravis sopor etiam somnia exstinguit animumque altius mergit quam ut in ullo intellectu sui sit. [8] Quare vitia sua nemo confitetur? quia etiam nunc in illis est: somnium narrare vigilantis est, et vitia sua confiteri sanitatis indicium est. Expergiscamur ergo, ut errores nostros coarguere possimus. Sola autem nos philosophia excitabit, sola somnum excutiet gravem: illi te totum dedica. Dignus illa es, illa digna te est: ite in complexum alter alterius. Omnibus aliis rebus te nega, fortiter, aperte; non est quod precario philosopheris. [9] Si aeger esses, curam intermisisses rei familiaris et forensia tibi negotia excidissent nec quemquam tanti putares cui advocatus in remissione descenderes; toto animo id ageres ut quam primum morbo liberareris. Quid ergo? non et nunc idem facies? omnia impedimenta dimitte et vaca bonae menti: nemo ad illam pervenit occupatus. Exercet philosophia regnum suum; dat tempus, non accipit; non est res subsiciva; ordinaria est, domina est, adest et iubet. [10] Alexander cuidam civitati partem agrorum et dimidium rerum omnium promittenti ‘eo’ inquit ‘proposito in Asiam veni, ut non id acciperem quod dedissetis, sed ut id haberetis quod reliquissem’. Idem philosophia rebus omnibus: ‘non sum hoc tempus acceptura quod vobis superfuerit, sed id vos habebitis quod ipsa reiecero’. [11] Totam huc converte mentem, huic asside, hanc cole: ingens intervallum inter te et ceteros fiet; omnes mortales multo antecedes, non multo te dii antecedent. Quaeris quid inter te et illos interfuturum sit? diutius erunt. At mehercules magni artificis est clusisse totum in exiguo; tantum sapienti sua quantum deo omnis aetas patet. Est aliquid quo sapiens antecedat deum: ille naturae beneficio non timet, suo sapiens. [12] Ecce res magna, habere imbecillitatem hominis, securitatem dei. Incredibilis philosophiae vis est ad omnem fortuitam vim retundendam. Nullum telum in corpore eius sedet; munita est, solida; quaedam defetigat et velut levia tela laxo sinu eludit, quaedam discutit et in eum usque qui miserat respuit. Вейл.
LIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Longum mihi commeatum dederat mala valetudo; repente me invasit. ‘Quo genere?’ inquis. Prorsus merito interrogas: adeo nullum mihi ignotum est. Uni tamen morbo quasi assignatus sum, quem quare Graeco nomine appellem nescio; satis enim apte dici suspirium potest. Brevis autem valde et procellae similis est impetus; intra horam fere desinit: quis enim diu exspirat? [2] Omnia corporis aut incommoda aut pericula per me transierunt: nullum mihi videtur molestius. Quidni? aliud enim quidquid est aegrotare est, hoc animam egerere. Itaque medici hanc ‘meditationem mortis’ vocant; facit enim aliquando spiritus ille quod saepe conatus est. Hilarem me putas haec tibi scribere quia effugi? [3] Tam ridicule facio, si hoc fine quasi bona valetudine delector, quam ille, quisquis vicisse se putat cum vadimonium distulit.
Ego vero et in ipsa suffocatione non desii cogitationibus laetis ac fortibus acquiescere. [4] ‘Quid hoc est?’ inquam ‘tam saepe mors experitur me? Faciat: [at] ego illam diu expertus sum.’ ‘Quando?’ inquis. Antequam nascerer. Mors est non esse. Id quale sit iam scio: hoc erit post me quod ante me fuit. Si quid in hac re tormenti est, necesse est et fuisse, antequam prodiremus in lucem; atqui nullam sensimus tunc vexationem. [5] Rogo, non stultissimum dicas si quis existimet lucernae peius esse cum exstincta est quam antequam accenditur? Nos quoque et exstinguimur et accendimur: medio illo tempore aliquid patimur, utrimque vero alta securitas est. In hoc enim, mi Lucili, nisi fallor, erramus, quod mortem iudicamus sequi, cum illa et praecesserit et secutura sit. Quidquid ante nos fuit mors est; quid enim refert non incipias an desinas, cum utriusque rei hic sit effectus, non esse?
[6] His et eiusmodi exhortationibus - tacitis scilicet, nam verbis locus non erat - alloqui me non desii; deinde paulatim suspirium illud, quod esse iam anhelitus coeperat, intervalla maiora fecit et retardatum est. At remansit, nec adhuc, quamvis desierit, ex natura fluit spiritus; sentio haesitationem quandam eius et moram. Quomodo volet, dummodo non ex animo suspirem. [7] Hoc tibi de me recipe: non trepidabo ad extrema, iam praeparatus sum, nihil cogito de die toto. Illum tu lauda et imitare quem non piget mori, cum iuvet vivere: quae est enim virtus, cum eiciaris, exire? Tamen est et hic virtus: eicior quidem, sed tamquam exeam. Et ideo numquam eicitur sapiens quia eici est inde expelli unde invitus recedas: nihil invitus facit sapiens; necessitatem effugit, quia vult quod coactura est. Вейл.
LV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] A gestatione cum maxime venio, non minus fatigatus quam si tantum ambulassem quantum sedi; labor est enim et diu ferri, ac nescio an eo maior quia contra naturam est, quae pedes dedit ut per nos ambularemus, oculos ut per nos videremus. Debilitatem nobis indixere deliciae, et quod diu noluimus posse desimus. [2] Mihi tamen necessarium erat concutere corpus, ut, sive bilis insederat faucibus, discuteretur, sive ipse ex aliqua causa spiritus densior erat, extenuaret illum iactatio, quam profuisse mihi sensi. Ideo diutius vehi perseveravi invitante ipso litore, quod inter Cumas et Servili Vatiae villam curvatur et hinc mari, illinc lacu velut angustum iter cluditur. Erat autem a recenti tempestate spissum; fluctus enim illud, ut scis, frequens et concitatus exaequat, longior tranquillitas solvit, cum harenis, quae umore alligantur, sucus abscessit.
[3] Ex consuetudine tamen mea circumspicere coepi an aliquid illic invenirem quod mihi posset bono esse, et derexi oculos in villam quae aliquando Vatiae fuit. In hac ille praetorius dives, nulla alia re quam otio notus, consenuit, et ob hoc unum felix habebatur. Nam quotiens aliquos amicitiae Asinii Galli, quotiens Seiani odium, deinde amor merserat - aeque enim offendisse illum quam amasse periculosum fuit -, exclamabant homines, ‘o Vatia, solus scis vivere’. [4] At ille latere sciebat, non vivere; multum autem interest utrum vita tua otiosa sit an ignava. Numquam aliter hanc villam Vatia vivo praeteribam quam ut dicerem, ‘Vatia hic situs est’. Sed adeo, mi Lucili, philosophia sacrum quiddam est et venerabile ut etiam si quid illi simile est mendacio placeat. Otiosum enim hominem seductum existimat vulgus et securum et se contentum, sibi viventem, quorum nihil ulli contingere nisi sapienti potest. Ille solus scit sibi vivere; ille enim, quod est primum, scit vivere. [5] Nam qui res et homines fugit, quem cupiditatum suarum infelicitas relegavit, qui alios feliciores videre non potuit, qui velut timidum atque iners animal metu oblituit, ille sibi non vivit, sed, quod est turpissimum, ventri, somno, libidini; non continuo sibi vivit qui nemini. Adeo tamen magna res est constantia et in proposito suo perseverantia ut habeat auctoritatem inertia quoque pertinax.
[6] De ipsa villa nihil tibi possum certi scribere; frontem enim eius tantum novi et exposita, quae ostendit etiam transeuntibus. Speluncae sunt duae magni operis, cuivis laxo atrio pares, manu factae, quarum altera solem non recipit, altera usque in occidentem tenet. Platanona medius rivus et a mari et ab Acherusio lacu receptus euripi modo dividit, alendis piscibus, etiam si assidue exhauriatur, sufficiens. Sed illi, cum mare patet, parcitur: cum tempestas piscatoribus dedit ferias, manus ad parata porrigitur. [7] Hoc tamen est commodissimum in villa, quod Baias trans parietem habet: incommodis illarum caret, voluptatibus fruitur. Has laudes eius ipse novi: esse illam totius anni credo; occurrit enim Favonio et illum adeo excipit ut Bais neget. Non stulte videtur elegisse hunc locum Vatia in quem otium suum pigrum iam et senile conferret.
[8] Sed non multum ad tranquillitatem locus confert: animus est qui sibi commendet omnia. Vidi ego in villa hilari et amoena maestos, vidi in media solitudine occupatis similes. Quare non est quod existimes ideo parum bene compositum esse te quod in Campania non es. Quare autem non es? huc usque cogitationes tuas mitte. [9] Conversari cum amicis absentibus licet, et quidem quotiens velis, quamdiu velis. Magis hac voluptate, quae maxima est, fruimur dum absumus; praesentia enim nos delicatos facit, ct quia aliquando una loquimur, ambulamus, consedimus, cum diducti sumus nihil de iis quos modo vidimus cogitamus. [10] Et ideo aequo animo ferre debemus absentiam, quia nemo non multum etiam praesentibus abest. Pone hic primum noctes separatas, deinde occupationes utrique diversas, deinde studia secreta, suburbanas profectiones: videbis non multum esse quod nobis peregrinatio eripiat. [11] Amicus animo possidendus est; hic autem numquam abest; quemcumque vult cotidie videt. Itaque mecum stude, mecum cena, mecum ambula: in angusto vivebamus, si quicquam esset cogitationibus clusum. Video te, mi Lucili; cum maxime audio; adeo tecum sum ut dubitem an incipiam non epistulas sed codicellos tibi scribere. Вейл.
LVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Peream si est tam necessarium quam videtur silentium in studia seposito. Ecce undique me varius clamor circumsonat: supra ipsum balneum habito. Propone nunc tibi omnia genera vocum quae in odium possunt aures adducere: cum fortiores exercentur et manus plumbo graves iactant, cum aut laborant aut laborantem imitantur, gemitus audio, quotiens retentum spiritum remiserunt, sibilos et acerbissimas respirationes; cum in aliquem inertem et hac plebeia unctione contentum incidi, audio crepitum illisae manus umeris, quae prout plana pervenit aut concava, ita sonum mutat. Si vero pilicrepus supervenit et numerare coepit pilas, actum est. [2] Adice nunc scordalum et furem deprensum et illum cui vox sua in balineo placet, adice nunc eos qui in piscinam cum ingenti impulsae aquae sono saliunt. Praeter istos quorum, si nihil aliud, rectae voces sunt, alipilum cogita tenuem et stridulam vocem quo sit notabilior subinde exprimentem nec umquam tacentem nisi dum vellit alas et alium pro se clamare cogit; iam biberari varias exclamationes et botularium et crustularium et omnes popinarum institores mercem sua quadam et insignita modulatione vendentis.
[3] ‘O te’ inquis ‘ferreum aut surdum, cui mens inter tot clamores tam varios, tam dissonos constat, cum Chrysippum nostrum assidua salutatio perducat ad mortem.’ At mehercules ego istum fremitum non magis curo quam fluctum aut deiectum aquae, quamvis audiam cuidam genti hanc unam fuisse causam urbem suam transferendi, quod fragorem Nili cadentis ferre non potuit. [4] Magis mihi videtur vox avocare quam crepitus; illa enim animum adducit, hic tantum aures implet ac verberat. In his quae me sine avocatione circumstrepunt essedas transcurrentes pono et fabrum inquilinum et serrarium vicinum, aut hunc qui ad Metam Sudantem tubulas experitur et tibias, nec cantat sed exclamat: [5] etiam nunc molestior est mihi sonus qui intermittitur subinde quam qui continuatur. Sed iam me sic ad omnia ista duravi ut audire vel pausarium possim voce acerbissima remigibus modos dantem. Animum enim cogo sibi intentum esse nec avocari ad externa; omnia licet foris resonent, dum intus nihil tumultus sit, dum inter se non rixentur cupiditas et timor, dum avaritia luxuriaque non dissideant nec altera alteram vexet. Nam quid prodest totius regionis silentium, si affectus fremunt?
[6] Omnia noctis erant placida composta quiete.
Falsum est: nulla placida est quies nisi quam ratio composuit; nox exhibet molestiam, non tollit, et sollicitudines muta. Nam dormientium quoque insomnia tam turbulenta sunt quam dies: illa tranquillitas vera est in quam bona mens explicatur. [7] Aspice illum cui somnus laxae domus silentio quaeritur, cuius aures ne quis agitet sonus, omnis servorum turba conticuit et suspensum accedentium propius vestigium ponitur: huc nempe versatur atque illuc, somnum inter aegritudines levem captans; quae non audit audisse se queritur. [8] Quid in causa putas esse? Animus illi obstrepit. Hic placandus est, huius compescenda seditio est, quem non est quod existimes placidum, si iacet corpus: interdum quies inquieta est; et ideo ad rerum actus excitandi ac tractatione bonarum artium occupandi sumus, quotiens nos male habet inertia sui impatiens. [9] Magni imperatores, cum male parere militem vident, aliquo labore compescunt et expeditionibus detinent: numquam vacat lascivire districtis, nihilque tam certum est quam otii vitia negotio discuti. Saepe videmur taedio rerum civilium et infelicis atque ingratae stationis paenitentia secessisse; tamen in illa latebra in quam nos timor ac lassitudo coniecit interdum recrudescit ambitio. Non enim excisa desit, sed fatigata aut etiam obirata rebus parum sibi cedentibus. [10] Idem de luxuria dico, quae videtur aliquando cessisse, deinde frugalitatem professos sollicitat atque in media parsimonia voluptates non damnatas sed relictas petit, et quidem eo vehementius quo occultius. Omnia enim vitia in aperto leniora sunt; morbi quoque tunc ad sanitatem inclinant cum ex abdito erumpunt ac vim sui proferunt. Et avaritiam itaque et ambitionem et cetera mala mentis humanae tunc perniciosissima scias esse cum simulata sanitate subsidunt. [11] Otiosi videmur, et non sumus. Nam si bona fide sumus, si receptui cecinimus, si speciosa contempsimus, ut paulo ante dicebam, nulla res nos avocabit, nullus hominum aviumque concentus interrumpet cogitationes bonas, solidasque iam et certas. [12] Leve illud ingenium est nec sese adhuc reduxit introsus quod ad vocem et accidentia erigitur; habet intus aliquid sollicitudinis et habet aliquid concepti pavoris quod illum curiosum facit, ut ait Vergilius noster:
et me, quem dudum non ulla iniecta movebant
tela neque adverso glomerati e agmine Grai,
nunc omnes terrent aurae, sonus excitat omnis
suspensum et pariter comitique onerique timentem.
[13] Prior ille sapiens est, quem non tela vibrantia, non arietata inter  arma agminis densi, non urbis impulsae fragor territat: hic alter imperitus est, rebus suis timet ad omnem crepitum expavescens, quem una quaelibet vox pro fremitu accepta deiecit, quem motus levissimi exanimant; timidum illum sarcinae faciunt. [14] Quemcumque ex istis felicibus elegeris, multa trahentibus, multa portantibus, videbis illum ‘comitique onerique timentem’. Tunc ergo te scito esse compositum cum ad te nullus clamor pertinebit, cum te nulla vox tibi excutiet, non si blandietur, non si minabitur, non si inani sono vana circumstrepet. [15] ‘Quid ergo? non aliquando commodius est et carere convicio?’ Fateor; itaque ego ex hoc loco migrabo. Experiri et exercere me volui: quid necesse est diutius torqueri, cum tam facile remedium Ulixes sociis etiam adversus Sirenas invenerit Vale.
LVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Cum a Bais deberem Neapolim repetere, facile credidi tempestatem esse, ne iterum navem experirer; et tantum luti tota via fuit ut possim videri nihilominus navigasse. Totum athletarum fatum mihi illo die perpetiendum fuit: a ceromate nos haphe excepit in crypta Neapolitana. [2] Nihil illo carcere longius, nihil illis facibus obscurius, quae nobis praestant non ut per tenebras videamus, sed ut ipsas. Ceterum etiam si locus haberet lucem, pulvis auferret, in aperto quoque res gravis et molesta: quid illic, ubi in se volutatur et, cum sine ullo spiramento sit inclusus, in ipsos a quibus excitatus est recidit? Duo incommoda inter sc contraria simul pertulimus: eadem via, eodem die et luto et pulvere laboravimus.
[3] Aliquid tamen mihi illa obscuritas quod cogitarem dedit: sensi quendam ictum animi et sine metu mutationem quam insolitae rei novitas simul ac foeditas fecerat. Non de me nunc tecum loquor, qui multum ab homine tolerabili, nedum a perfecto absum, sed de illo in quem fortuna ius perdidit: huius quoque ferietur animus, mutabitur color. [4] Quaedam enim, mi Lucili, nulla effugere virtus potest; admonet illam natura mortalitatis suae. Itaque et vultum adducet ad tristia et inhorrescet ad subita et caligabit, si vastam altitudinem in crepidine eius constitutus despexerit: non est hoc timor, sed naturalis affectio inexpugnabilis rationi. [5] Itaque fortes quidam et paratissimi fundere suum sanguinem alienum videre non possunt; quidam ad vulneris novi, quidam ad veteris et purulenti tractationem inspectionemque succidunt ac linquuntur animo; alii gladium facilius recipiunt quam vident. [6] Sensi ergo, ut dicebam, quandam non quidem perturbationem, sed mutationem: rursus ad primum conspectum redditae lucis alacritas rediit incogitata et iniussa. Illud deinde mecum loqui coepi, quam inepte quaedam magis aut minus timeremus, cum omnium idem finis esset. Quid enim interest utrum supra aliquem vigilarium ruat an mons? nihil invenies. Erunt tamen qui hanc ruinam magis timeant, quamvis utraque mortifera aeque sit; adeo non effectu, sed efficientia timor spectat.
[7] Nunc me putas de Stoicis dicere, qui existimant animam hominis magno pondere extriti permanere non posse et statim spargi, quia non fuerit illi exitus liber? Ego vero non facio: qui hoc dicunt videntur mihi errare. [8] Quemadmodum flamma non potest opprimi - nam circa id diffugit quo urgetur -, quemadmodum aer verbere atque ictu non laeditur, ne scinditur quidem, sed circa id cui cessit refunditur, sic animus, qui ex tenuissimo constat, deprehendi non potest nec intra corpus effligi, sed beneficio subtilitatis suae per ipsa quibus premitur erumpit. Quomodo fulmini, etiam cum latissime percussit ac fulsit, per exiguum foramen est reditus, sic animo, qui adhuc tenuior est igne, per omne corpus fuga est. [9] Itaque de illo quaerendum est, an possit immortalis esse. Hoc quidem certum habe: si superstes est corpori, opteri illum nullo genere posse, [propter quod non perit] quoniam nulla immortalitas cum exceptione est, nec quicquam noxium aeterno est. Вейл.
LVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quanta verborum nobis paupertas, immo egestas sit, numquam magis quam hodierno die intellexi. Mille res inciderunt, cum forte de Platone loqueremur, quae nomina desiderarent nec haberent, quaedam vero  cum habuissent fastidio nostro perdidissent. Quis autem ferat in egestate fastidium? [2] Hunc quem Graeci ‘oestron’ vocant, pecora peragentem et totis saltibus dissipantem, ‘asilum’ nostri vocabant. Hoc Vergilio licet credas:
est lucum Silari iuxta ilicibusque virentem
plurimus Alburnum volitans, cui nomen asilo
Romanum est, oestrum Grai vertere vocantes,
asper, acerba sonans, quo tota exterrita silvis
diffugiunt armenta.
[3] Puto intellegi istud verbum interisse. Ne te longe differam, quaedam simplicia in usu erant, sicut ‘cernere ferro inter se’ dicebant. Idem Vergilius hoc probabit tibi:
ingentis, genitos diversis partibus orbis,
inter se coiisse viros et cernere ferro.
Quod nunc ‘decernere’ dicimus: simplicis illius verbi usus amissus est. [4] Dicebant antiqui ‘si iusso’, id est ‘iussero’. Hoc nolo mihi credas, sed eidem Vergilio:
cetera, qua iusso, mecum manus inferat arma.
[5] Non id ago nunc hac diligentia ut ostendam quantum tempus apud grammaticum perdiderim, sed ut ex hoc intellegas quantum apud Ennium et Accium verborum situs occupaverit, cum apud hunc quoque, qui cotidie excutitur, aliqua nobis subducta sint. [6] ‘Quid sibi’ inquis ‘ista praeparatio vult? quo spectat?’ Non celabo te: cupio, si fieri potest, propitiis auribus tuis ‘essentiam’ dicere; si minus, dicam et iratis. Ciceronem auctorem huius verbi habeo, puto locupletem; si recentiorem quaeris, Fabianum, disertum et elegantem, orationis etiam ad nostrum fastidium nitidae. Quid enim fiet, mi Lucili? quomodo dicetur ‘ousia’, res necessaria, natura continens fundamentum omnium? Rogo itaque permittas mihi hoc verbo uti. Nihilominus dabo operam ut ius a te datum parcissime exerceam; fortasse contentus ero mihi licere. [7] Quid proderit facilitas tua, cum ecce id nullo modo Latine exprimere possim propter quod linguae nostrae convicium feci? Magis damnabis angustias Romanas, si scieris unam syllabam esse quam mutare non possum. Quae sit haec quaeris? ‘до вкл’. Duri tibi videor ingenii: in medio positum, posse sic transferri ut dicam ‘quod est’. Sed multum interesse video: cogor verbum pro vocabulo ponere; sed si ita necesse est, ponam ‘quod est’.
[8] Sex modis hoc a Platone dici amicus noster, homo eruditissimus, hodierno die dicebat. Omnes tibi exponam, si ante indicavero esse aliquid genus, esse et speciem. Nunc autem primum illud genus quaerimus ex quo ceterae species suspensae sunt, a quo nascitur omnis divisio, quo universa comprensa sunt. Invenietur autem si coeperimus singula retro legere; sic enim perducemur ad primum. [9] Homo species est, ut Aristoteles ait; equus species est; canis species est. Ergo commune aliquod quaerendum est his omnibus vinculum, quod illa complectatur et sub se habeat. Hoc quid est? животное. Ergo genus esse coepit horum omnium quae modo rettuli - hominis, equi, canis - animal. [10] Sed quaedam [quae] animum habent nec sunt animalia; placet enim satis et arbustis animam inesse; itaque et vivere illa et mori dicimus. Ergo animantia superiorem tenebunt locum, quia et animalia in hac forma sunt et sata. Sed quaedam anima carent, ut saxa; itaque erit aliquid animantibus antiquius, corpus scilicet. Hoc sic dividam ut dicam corpora omnia aut animantia esse aut inanima. [11] Etiam nunc est aliquid superius quam corpus; dicimus enim quaedam corporalia esse, quaedam incorporalia. Quid ergo erit ex quo haec deducantur? illud cui nomen modo parum proprium imposuimus, ‘quod est’. Sic enim in species secabitur ut dicamus: ‘quod est’ aut corporale est aut incorporale. [12] Hoc ergo est genus primum et antiquissimum et, ut ita dicam, generale; cetera genera quidem sunt, sed specialia. Tamquam homo genus est; habet enim in se nationum species, Graecos, Romanos, Parthos; colorum, albos, nigros, flavos; habet singulos, Catonem, Ciceronem, Lucretium. Ita qua multa continet, in genus cadit; qua sub alio est, in speciem. Illud genus ‘quod est’ generale supra se nihil habet; initium rerum est; omnia sub illo sunt. [13] Stoici volunt superponere huic etiam nunc aliud genus magis principale; de quo statim dicam, si prius illud genus de quo locutus sum merito primum poni docuero, cum sit rerum omnium capax. [14] ‘Quod est’ in has species divido, ut sint corporalia aut incorporalia; nihil tertium est. Corpus quomodo divido? ut dicam: aut animantia sunt aut inanima. Rursus animantia quemadmodum divido? ut dicam: quaedam animum habent, quaedam tantum animam, at sic: quaedam impetum habent, incedunt, transeunt, quaedam solo affixa radicibus aluntur, crescunt. Rursus animalia in quas species seco? aut mortalia sunt aut immortalia. [15] Primum genus Stoicis quibusdam videtur ‘quid’; quare videatur subiciam. ‘In rerum’ inquiunt ‘natura quaedam sunt, quaedam non sunt, et haec autem quae non sunt rerum natura complectitur, quae animo succurrunt, tamquam Centauri, Gigantes et quidquid aliud falsa cogitatione formatum habere aliquam imaginem coepit, quamvis non habeat substantiam.’
[16] Nunc ad id quod tibi promisi revertor, quomodo quaecumque sunt in sex modos Plato partiatur. Primum illud ‘quod est’ nec visu nec tactu nec ullo sensu comprenditur: cogitabile est. Quod generaliter est, tamquam homo generalis, sub oculos non venit; sed specialis venit, ut Cicero et Cato. Animal non videtur: cogitatur. Videtur autem species eius, equus et canis. [17] Secundum ex his quae sunt ponit Plato quod eminet et exsuperat omnia; hoc ait per excellentiam esse. Poeta communiter dicitur - omnibus enim versus facientibus hoc nomen est - sed iam apud Graecos in unius notam cessit: Homerum intellegas, cum audieris poetam. Quid ergo hoc est? deus scilicet, maior ac potentior cunctis. [18] Tertium genus est eorum quae proprie sunt; innumerabilia haec sunt, sed extra nostrum posita conspectum. Quae sint interrogas? Propria Platonis supellex est: ‘ideas’ vocat, ex quibus omnia quaecumque videmus fiunt et ad quas cuncta formantur. Hae immortales, immutabiles, inviolabiles sunt. [19] Quid sit idea, id est quid Platoni esse videatur, audi: ‘idea est eorum quae natura fiunt exemplar aeternum’. Adiciam definitioni interpretationem, quo tibi res apertior fiat. Volo imaginem tuam facere. Exemplar picturae te habeo, ex quo capit aliquem habitum mens nostra quem operi suo imponat; ita illa quae me docet et instruit facies, a qua petitur imitatio, idea est. Talia ergo exemplaria infinita habet rerum natura, hominum, piscium, arborum, ad quae quodcumque fieri ab illa debet exprimitur. [20] Quartum locum habebit idos. Quid sit hoc idos attendas oportet, et Platoni imputes, non mihi, hanc rerum difficultatem; nulla est autem sine difficultate subtilitas. Пауло анте живописец представьте себе утебара. Ille cum reddere Vergilium coloribus vellet, ipsum intuebatur. Idea erat Vergilii facies, futuri operis exemplar; ex hac quod artifex trahit et operi suo imposuit idos est. Quid intersit quaeris? Alterum exemplar est, alterum forma ab exemplari sumpta et operi imposita; alteram artifex imitatur, alteram facit. Habet aliquam faciem statua: haec est idos. Habet aliquam faciem exemplar ipsum quod intuens opifex statuam figuravit: haec idea est. Etiam nunc si aliam desideras distinctionem, idos in opere est, idea extra opus, nec tantum extra opus est, sed ante opus. [22] Quintum genus est eorum quae communiter sunt; haec incipiunt ad nos pertinere; hic sunt omnia, homines, pecora, res. Sextum genus  eorum quae quasi sunt, tamquam inane, tamquam tempus.
Quaecumque videmus aut tangimus Plato in illis non numerat quae esse proprie putat; fluunt enim et in assidua deminutione atque adiectione sunt. Nemo nostrum idem est in senectute qui fuit iuvenis; nemo nostrum est idem mane qui fuit pridie. Corpora nostra rapiuntur fluminum more. Quidquid vides currit cum tempore; nihil ex iis quae videmus manet; ego ipse, dum loquor mutari ista, mutatus sum. [23] Hoc est quod ait Heraclitus: ‘in idem flumen bis descendimus et non descendimus’. Manet enim idem fluminis nomen, aqua transmissa est. Hoc in amne manifestius est quam in homine; sed nos quoque non minus velox cursus praetervehit, et ideo admiror dementiam nostram, quod tantopere amamus rem fugacissimam, corpus, timemusque ne quando moriamur, cum omne momentum mors prioris habitus sit: vis tu non timere ne semel fiat quod cotidie fit! [24] De homine dixi, fluvida materia et caduca et omnibus obnoxia causis: mundus quoque, aeterna res et invicta, mutatur nec idem manet. Quamvis enim omnia in sc habeat quae habuit, aliter habet quam habuit: ordinem mutat.
[25] ‘Quid ista’ inquis ‘mihi subtilitas proderit?’ Si me interrogas, nihil; sed quemadmodum ille caelator oculos diu intentos ac fatigatos remittit atque avocat et, ut dici solet, pascit, sic nos animum aliquando debemus relaxare et quibusdam oblectamentis reficere. Sed ipsa oblectamenta opera sint; ex his quoque, si observaveris, sumes quod possit fieri salutare. [26] Hoc ego, Lucili, facere soleo: ex omni notione, etiam si a philosophia longissime aversa est, eruere aliquid conor et utile efficere. Quid istis quae modo tractavimus remotius a reformatione morum? quomodo meliorem me facere ideae Platonicae possunt? quid ex istis traham quod cupiditates meas comprimat? Vel hoc ipsum, quod omnia ista quae sensibus serviunt, quae nos accendunt et irritant, negat Plato ex iis esse quae vere sint. [27] Ergo ista imaginaria sunt et ad tempus aliquam faciem ferunt, nihil horum stabile nec solidum est; et nos tamen cupimus tamquam aut semper futura aut semper habituri. Imbecilli fluvidique inter vana constitimus: ad illa mittamus animum quae aeterna sunt. Miremur in sublimi volitantes rerum omnium formas deumque inter illa versantem et hoc providentem, quemadmodum quae immortalia facere non potuit, quia materia prohibebat, defendat a morte ac ratione vitium corporis vincat. [28] Manent enim cuncta, non quia aeterna sunt, sed quia defenduntur cura regentis: immortalia tutore non egerent. Haec conservat artifex fragilitatem materiae vi sua vincens. Contemnamus omnia quae adeo pretiosa non sunt ut an sint omnino dubium sit. [29] Illud simul cogitemus, si mundum ipsum, non minus mortalem quam nos sumus, providentia periculis eximit, posse aliquatenus nostra quoque providentia longiorem prorogari huic corpusculo moram, si voluptates, quibus pars maior perit, potuerimus regere et coercere. [30] Plato ipse ad senectutem se diligentia protulit. Erat quidem corpus validum ac forte sortitus et illi nomen latitudo pectoris fecerat, sed navigationes ac pericula multum detraxerant viribus; parsimonia tamen et eorum quae aviditatem evocant modus et diligens sui tutela perduxit illum ad senectutem multis prohibentibus causis. [31] Nam hoc scis, puto, Platoni diligentiae suae beneficio contigisse quod natali suo decessit et annum unum atque octogensimum implevit sine ulla deductione. Ideo magi, qui forte Athenis erant, immolaverunt defuncto, amplioris fuisse sortis quam humanae rati, quia consummasset perfectissimum numerum, quem novem novies multiplicata componunt. Non dubito quin paratus sis et paucos dies ex ista summa et sacrificium remittere. [32] Potest frugalitas producere senectutem, quam ut non puto concupiscendam, ita ne recusandam quidem; iucundum est secum esse quam diutissime, cum quis se dignum quo frueretur effecit.
Itaque de isto feremus sententiam, an oporteat fastidire senectutis extrema et finem non opperiri sed manu facere. Prope est a timente qui fatum segnis exspectat, sicut ille ultra modum deditus vino est qui amphoram exsiccat et faecem quoque exsorbet. [33] De hoc tamen quaeremus, pars summa vitae utrum faex sit an liquidissimum ac purissimum quiddam, si modo mens sine iniuria est et integri sensus animum iuvant nec defectum et praemortuum corpus est; plurimum enim refert, vitam aliquis extendat an mortem. [34] At si inutile ministeriis corpus est, quidni oporteat educere animum laborantem? et fortasse paulo ante quam debet faciendum est, ne cum fieri debebit facere non possis; et cum maius periculum sit male vivendi quam cito moriendi, stultus est qui non exigua temporis mercede magnae rei aleam redimit. Paucos longissima senectus ad mortem sine iniuria pertulit, multis iners vita sine usu sui iacuit: quanto deinde crudelius iudicas aliquid ex vita perdidisse quam ius finiendae? [35] Noli me invitus audire, tamquam ad te iam pertineat ista sententia, et quid dicam aestima: non relinquam senectutem, si me totum mihi reservabit, totum autem ab illa parte meliore; at si coeperit concutere mentem, si partes eius convellere, si mihi non vitam reliquerit sed animam, prosiliam ex aedificio putri ac ruenti. [36] Morbum morte non fugiam, dumtaxat sanabilem nec officientem animo. Non afferam mihi manus propter dolorem: sic mori vinci est. Hunc tamen si sciero perpetuo mihi esse patiendum, exibo, non propter ipsum, sed quia impedimento mihi futurus est ad omne propter quod vivitur; imbecillus est et ignavus qui propter dolorem moritur, stultus qui doloris causa vivit.
[37] Sed in longum exeo; est praeterea materia quae ducere diem possit: et quomodo finem imponere vitae poterit qui epistulae non potest? Vale ergo: quod libentius quam mortes meras lecturus es. Вейл.
LIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Magnam ex epistula tua percepi voluptatem; permitte enim mihi uti verbis publicis nec illa ad significationem Stoicam revoca. Vitium esse voluptatem credimus. Sit sane; ponere tamen illam solemus ad demonstrandam animi hilarem affectionem. [2] Scio, inquam, et voluptatem, si ad nostrum album verba derigimus, rem infamem esse et gaudium nisi sapienti non contingere; est enim animi elatio suis bonis verisque fidentis. Vulgo tamen sic loquimur ut dicamus magnum gaudium nos ex illius consulatu aut nuptiis aut ex partu uxoris percepisse, quae adeo non sunt gaudia ut saepe initia futurae tristitiae sint; gaudio autem iunctum est non desinere nec in contrarium verti. [3] Itaque cum dicit Vergilius noster
et mala mentis
gaudia,
diserte quidem dicit, sed parum proprie; nullum enim malum gaudium est. Voluptatibus hoc nomen imposuit et quod voluit expressit; significavit enim homines malo suo laetos. [4] Tamen ego non immerito dixeram cepisse me magnam ex epistula tua voluptatem; quamvis enim ex honesta causa imperitus homo gaudeat, tamen affectum eius impotentem et in diversum statim inclinaturum voluptatem voco, opinione falsi boni motam, immoderatam et immodicam.
Sed ut ad propositum revertar, audi quid me in epistula tua delectaverit: habes verba in potestate, non effert te oratio nec longius quam destinasti trahit. [5] Multi sunt qui ad id quod non proposuerant scribere alicuius verbi placentis decore vocentur, quod tibi non evenit: pressa sunt omnia et rei aptata; loqueris quantum vis et plus significas quam loqueris. Hoc maioris rei indicium est: apparet animum quoque nihil habere supervacui, nihil tumidi. [6] Invenio tamen translationes verborum ut non temerarias ita quae periculum sui fecerint; invenio imagines, quibus si quis nos uti vetat et poetis illas solis iudicat esse concessas, neminem mihi videtur ex antiquis legisse, apud quos nondum captabatur plausibilis oratio: illi, qui simpliciter et demonstrandae rei causa eloquebantur, parabolis referti sunt, quas existimo necessarias, non ex eadem causa qua poetis, sed ut imbecillitas nostrae adminicula sint, ut et dicentem et audientem in rem praesentem adducant.
[7] Sextium ecce cum maxime lego, virum acrem, Graecis verbis, Romanis moribus philosophantem. Movit me imago ab illo posita: ire quadrato agmine exercitum, ubi hostis ab omni parte suspectus est, pugnae paratum. ‘Idem’ inquit ‘sapiens facere debet: omnis virtutes suas undique expandat, ut ubicumque infesti aliquid orietur, illic parata praesidia sint et ad nutum regentis sine tumultu respondeant.’ Quod in exercitibus iis quos imperatores magni ordinant fieri videmus, ut imperium ducis simul omnes copiae sentiant, sic dispositae ut signum ab uno datum peditem simul equitemque percurrat, hoc aliquanto magis necessarium esse nobis ait. [8] Illi enim saepe hostem timuere sine causa, tutissimumque illis iter quod suspectissimum fuit: nihil stultitia pacatum habet; tam superne illi metus est quam infra; utrumque trepidat latus; sequuntur pericula et occurrunt; ad omnia pavet, imparata est et ipsis terretur auxiliis. Sapiens autem, ad omnem incursum munitus, intentus, non si paupertas, non si luctus, non si ignominia, non si dolor impetum faciat, pedem referet: interritus et contra illa ibit et inter illa. [9] Nos multa alligant, multa debilitant. Diu in istis vitiis iacuimus, elui difficile est; non enim inquinati sumus sed infecti.
Ne ab alia imagine ad aliam transeamus, hoc quaeram quod saepe mecum dispicio, quid ita nos stultitia tam pertinaciter teneat? Primo quia non fortiter illam repellimus nec toto ad salutem impetu nitimur, deinde quia illa quae a sapientibus viris reperta sunt non satis credimus nec apertis pectoribus haurimus leviterque tam magnae rei insistimus. [10] Quemadmodum autem potest aliquis quantum satis sit adversus vitia discere, qui quantum a vitiis vacat discit? Nemo nostrum in altum descendit; summa tantum decerpsimus et exiguum temporis inpendisse philosophiae satis abundeque occupatis fuit. [11] Illud praecipue inpedit, quod cito nobis placemus; si invenimus qui nos bonos viros dicat, qui prudentes, qui sanctos, adgnoscimus. Non sumus modica laudatione contenti: quidquid in nos adulatio sinc pudore congessit tamquam debitum prendimus. Optimos nos esse, sapientissimos adfirmantibus adsentimur, cum sciamus illos saepe multa mentiri; adeoque indulgemus nobis ut laudari velimus in id cu: contraria cum maxime facimus. Mitissimum ille se in ipsis suppliciis audit, in rapinis liberalissimum et in ebrietatibus ac libidinibus temperantissimum; sequitur itaque ut ideo mutari nolimus quia nos optimos esse credidimus. [12] Alexander cum iam in India vagaretur et gentes ne finitimis quidem satis notas bello vastaret, in obsidione cuiusdam urbis,  circumit muros et inbecillissima moenium quaerit, sagitta ictus diu persedere et incepta agere perseveravit. Deinde cum represso sanguine sicci vulneris dolor cresceret et crus suspensum equo paulatim obtorpuisset, coactus absistere ‘omnes’ inquit ‘iurant esse me Iovis filium, sed vulnus hoc hominem esse me clamat’. [13] Idem nos faciamus. Pro sua quemque portione adulatio infatuat: dicamus, ‘vos quidem dicitis me prudentem esse, ego autem video quam multa inutilia concupiscam, nocitura optem. Ne hoc quidem intellego quod animalibus satietas monstrat, quis cibo debeat esse, quis potioni modus; quantum capiam adhuc nescio.’
[14] Iam docebo quemadmodum intellegas te non esse sapientem. Sapiens ille plenus est gaudio, hilaris et placidus, inconcussus; cum dis ex pari vivit. Nunc ipse te consule: si numquam maestus es,  nulla spes animum tuum futuri exspectatione sollicitat, si per dies noctesque par et aequalis animi tenor erecti et placentis sibi est, pervenisti ad humani boni summam; sed si appetis voluptates et undique et cmnes, scito tantum tibi ex sapientia quantum ex gaudio deesse. Ad hoc cupis pervenire, sed erras, qui inter divitias illuc venturum esse te speras, inter honores, id est gaudium inter sollicitudines quaeris: ista, quae sic petis tamquam datura laetitiam ac voluptatem, causae dolorum sunt. [15] Omnes, inquam, illo tendunt ad gaudium, sed unde stabile magnumque consequantur ignorant: ille ex conviviis et luxuria, ille ex ambitione et circumfusa clientium turba, ille ex amica, alius ex studiorum liberalium vana ostentatione et nihil sanantibus litteris - omnes istos oblectamenta fallacia et brevia decipiunt, sicut ebrietas, quae unius horae hilarem insaniam longi temporis taedio pensat, sicut plausus et acclamationis secundae favor, qui magna sollicitudine et partus est et expiandus. [16] Hoc ergo cogita, hunc esse sapientiae effectum, gaudii aequalitatem. Talis est sapientis animus qualis mundus super lunam: semper illic serenum est. Habes ergo et quare velis sapiens esse, si numquam sine gaudio est. Gaudium hoc non nascitur nisi ex virtutum conscientia: non potest gaudere nisi fortis, nisi iustus, nisi temperans. [17] ‘Quid ergo’ inquis, ‘stulti ac mali non gaudent?’ Non magis quam praedam nancti leones: cum fatigaverunt se vino ac libidinibus, cum illos nox inter vitia defecit, cum voluptates angusto corpori ultra quam capiebat ingestae suppurare coeperunt, tunc exclamant miseri Vergilianum illum versum:
namque ut supremam falsa inter gaudia noctem
egerimus nosti.
[18] Omnem luxuriosi noctem inter falsa gaudia et quidem tamquam supremam agunt: illud gaudium quod deos deorumque aemulos sequitur non interrumpitur, non desinit; desineret, si sumptum esset aliunde. Quia non est alieni muneris, ne arbitrii quidem alieni est: quod non dedit fortuna non eripit. Вейл.
LX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Queror, litigo, irascor. Etiam nunc optas quod tibi optavit nutrix tua aut paedagogus aut mater? nondum intellegis quantum mali optaverint? O quam inimica nobis sunt vota nostrorum! eo quidem inimiciora quo cessere felicius. Iam non admiror si omnia nos a prima pueritia mala sequuntur: inter exsecrationes parentum crevimus. Exaudiant di quandoque nostram pro nobis vocem gratuitam. [2] Quousque poscemus aliquid deos? [quasi] ita nondum ipsi alere nos possumus? Quamdiu sationibus implebimus magnarum urbium campos? quamdiu nobis populus metet? quamdiu unius mensae instrumentum multa navigia et quidem non ex uno mari subvehent? Taurus paucissimorum iugerum pascuo impletur; una silva elephantis pluribus sufficit: homo et terra et mari pascitur. [3] Quid ergo? tam insatiabilem nobis natura alvum dedit, cum tam modica corpora dedisset, ut vastissimorum edacissimorumque animalium aviditatem vinceremus? Minime; quantulum est enim quod naturae datur! Parvo illa dimittitur: non fames nobis ventris nostri magno constat sed ambitio. [4] Hos itaque, ut ait Sallustius, ‘ventri oboedientes’ animalium loco numeremus, non hominum, quosdam vero ne animalium quidem, sed mortuorum. Vivit is qui multis usui est, vivit is qui se utitur; qui vero latitant et torpent sic in domo sunt quomodo in conditivo. Horum licet in limine ipso nomen marmori inscribas: mortem suam antecesserunt. Вейл.
LXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Desinamus quod voluimus velle. Ego certe id ago  senex eadem velim quae puer volui. In hoc unum eunt dies, in hoc noctes, hoc opus meum est, haec cogitatio, imponere veteribus malis finem. Id ago ut mihi instar totius vitae dies sit; nec mehercules tamquam ultimum rapio, sed sic illum aspicio tamquam esse vel ultimus possit. [2] Hoc animo tibi hanc epistulam scribo, tamquam me cum maxime scribentem mors evocatura sit; paratus exire sum, et ideo fruar vita quia quam diu futurum hoc sit non nimis pendeo. Ante senectutem curavi ut bene viverem, in senectute ut bene moriar; bene autem mori est libenter mori. [3] Da operam ne quid umquam invitus facias: quidquid necesse futurum est repugnanti, id volenti necessitas non est. Ita dico: qui imperia libens excipit partem acerbissimam servitutis effugit, facere quod nolit; non qui iussus aliquid facit miser est, sed qui invitus facit. Itaque sic animum componamus ut quidquid res exiget, id velimus, et in primis ut finem nostri sine tristitia cogitemus. [4] Ante ad mortem quam ad vitam praeparandi sumus. Satis instructa vita est, sed nos in instrumenta eius avidi sumus; deesse aliquid nobis videtur et semper videbitur: ut satis vixerimus, nec anni nec dies faciunt sed animus. Vixi, Lucili carissime, quantum satis erat; mortem plenus exspecto. Вейл.
LXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Mentiuntur qui sibi obstare ad studia liberalia turbam negotiorum videri volunt: simulant occupationes et augent et ipsi se occupant. Vaco, Lucili, vaco, et ubicumque sum, ibi meus sum. Rebus enim me non trado sed commodo, nec consector perdendi temporis causas; et quocumque constiti loco, ibi cogitationes meas tracto et aliquid in animo salutare converso. [2] Cum me amicis dedi, non tamen mihi abduco nec cum illis moror quibus me tempus aliquod congregavit aut causa ex officio nata civili, sed cum optimo quoque sum; ad illos, in quocumque loco, in quocumque saeculo fuerunt, animum meum mitto. [3] Demetrium, virorum optimum, mecum circumfero et relictis conchyliatis cum illo seminudo loquor, illum admiror. Поклонник Квидни? vidi nihil ei deesse. Contemnere aliquis omnia potest, omnia habere nemo potest: brevissima ad divitias per contemptum divitiarum via est. Demetrius autem noster sic vivit, non tamquam contempserit omnia, sed tamquam aliis habenda permiserit. Вейл.
 
LIBER SEPTIMUS
LXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Moleste fero decessisse Flaccum, amicum tuum, plus tamen aequo dolere te nolo. Illud, ut non doleas, vix audebo exigere; et esse melius scio. Sed cui ista firmitas animi continget nisi iam multum supra fortunam elato? illum quoque ista res vellicabit, sed tantum vellicabit. Nobis autem ignosci potest prolapsis ad lacrimas, si non nimiae decucurrerunt, si ipsi illas repressimus. Nec sicci sint oculi amisso amico nec fluant; lacrimandum est, non plorandum. [2] Duram tibi legem videor ponere, cum poetarum Graecorum maximus ius flendi dederit in unum dumtaxat diem, cum dixerit etiam Niobam de cibo cogitasse? Quaeris unde sint lamentationes, unde immodici fletus? per lacrimas argumenta desiderii quaerimus et dolorem non sequimur sed ostendimus; nemo tristis sibi est. O infelicem stultitiam! est aliqua et doloris ambitio. [3] ‘Quid ergo?’ inquis ‘obliviscar amici?’ Brevem illi apud te memoriam promittis, si cum dolore mansura est: iam istam frontem ad risum quaelibet fortuita res transferet. Non differo in longius tempus quo desiderium omne mulcetur, quo etiam acerrimi luctus residunt: cum primum te observare desieris, imago ista tristitiae discedet. Nunc ipse custodis dolorem tuum; sed custodienti quoque elabitur, eoque citius quo est acrior desinit. [4] Id agamus ut iucunda nobis amissorum fiat recordatio. Nemo libenter ad id redit quod non sine tormento cogitaturus est, sicut illud fieri necesse est, ut cum aliquo nobis morsu amissorum quos amavimus nomen occurrat; sed hic quoque morsus habet suam voluptatem. [5] Nam, ut dicere solebat Attalus noster, ‘sic amicorum defunctorum memoria iucunda est quomodo poma quaedam sunt suaviter aspera, quomodo in vino nimis veteri ipsa nos amaritudo delectat; cum vero intervenit spatium, omne quod angebat exstinguitur et pura ad nos voluptas venit’. [6] Si illi credimus, ‘amicos incolumes cogitare melle ac placenta frui est: eorum qui fuerunt retractatio non sine acerbitate quadam iuvat. Quis autem negaverit haec acria quoque et habentia austeritatis aliquid stomachum excitare?’ [7] Ego non idem sentio: mihi amicorum defunctorum cogitatio dulcis ac blanda est; habui enim illos tamquam amissurus, amisi tamquam habeam.
Fac ergo, mi Lucili, quod aequitatem tuam decet, desine beneficium fortunae male interpretari: abstulit, sed dedit. [8] Ideo amicis avide fruamur quia quamdiu contingere hoc possit incertum est. Cogitemus quam saepe illos reliquerimus in aliquam peregrinationem longinquam exituri, quam saepe eodem morantes loco non viderimus: intellegemus plus nos temporis in vivis perdidisse. [9] Feras autem hos qui neglegentissime amicos habent, miserrime lugent, nec amant quemquam nisi perdiderunt? ideoque tunc effusius maerent quia verentur ne dubium sit an amaverint; sera indicia affectus sui quaerunt. [10] Si habemus alios amicos, male de iis et meremur et existimamus, qui parum valent in unius elati solacium; si non habemus, maiorem iniuriam ipsi nobis fecimus quam a fortuna accepimus: illa unum abstulit, nos quemcumque non fecimus. [11] Deinde ne unum quidem nimis amavit qui plus quam unum amare non potuit. Si quis despoliatus amissa unica tunica complorare se malit quam circumspicere quomodo frigus effugiat et aliquid inveniat quo tegat scapulas, nonne tibi videatur stultissimus? Quem amabas extulisti: quaere quem ames. Satius est amicum reparare quam flere.
[12] Scio pertritum iam hoc esse quod adiecturus sum, non ideo tamen praetermittam quia ab omnibus dictum est: finem dolendi etiam qui consilio non fecerat tempore invenit. Turpissimum autem est in homine prudente remedium maeroris lassitudo maerendi: malo relinquas dolorem quam ab illo relinquaris; et quam primum id facere desiste quod, etiam si voles, diu facere non poteris. [13] Annum feminis ad lugendum constituere maiores, non ut tam diu lugerent, sed ne diutius: viris nullum legitimum tempus est, quia nullum honestum. Quam tamen mihi ex illis mulierculis dabis vix retractis a rogo, vix a cadavere revulsis, cui lacrimae in totum mensem duraverint? Nulla res citius in odium venit quam dolor, qui recens consolatorem invenit et aliquos ad se adducit, inveteratus vero deridetur, nec immerito; aut enim simulatus aut stultus est.
[14] Haec tibi scribo, is qui Annaeum Serenum carissimum mihi tam immodice flevi ut, quod minime velim, inter exempla sim eorum quos dolor vicit. Hodie tamen factum meum damno et intellego maximam mihi causam sic lugendi fuisse quod numquam cogitaveram mori eum ante me posse. Hoc unum mihi occurrebat, minorem esse et multo minorem - tamquam ordinem fata servarent! [15] Itaque assidue cogitemus de nostra quam omnium quos diligimus mortalitate. Tunc ego debui dicere, ‘minor est Serenus meus: quid ad rem pertinet? post me mori debet, sed ante me potest’. Quia non feci, imparatum subito fortuna percussit. Nunc cogito omnia et mortalia esse et incerta lege mortalia; hodie fieri potest quidquid umquam potest. [16] Cogitemus ergo, Lucili carissime, cito nos eo perventuros quo illum pervenisse maeremus; et fortasse, si modo vera sapientium fama est recipitque nos locus aliquis, quem putamus perisse praemissus est. Вейл.
LXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Fuisti here nobiscum. Potes queri, si here tantum; ideo adieci ‘nobiscum’; mecum enim semper es. Intervenerant quidam amici propter quos maior fumus fieret, non hic qui erumpere ex lautorum culinis et terrere vigiles solet, sed hic modicus qui hospites venisse significet. [2] Varius nobis fuit sermo, ut in convivio, nullam rem usque ad exitum adducens sed aliunde alio transiliens. Lectus est deinde liber Quinti Sextii patris, magni, si quid mihi credis, viri, et licet neget Stoici. [3] Quantus in illo, di boni, vigor est, quantum animi! Hoc non in omnibus philosophis invenies: quorundam scripta clarum habentium nomen exanguia sunt. Instituunt, disputant, cavillantur, non faciunt animum quia non habent: cum legeris Sextium, dices, ‘vivit, viget, liber es, supra hominem est, dimittit me plenum ingentis fiduciae’. [4] In qua positione mentis sim cum hunc lego fatebor tibi: libet omnis casus provocare, libet exclamare, ‘quid cessas, fortuna? congredere: paratum vides’. Illius animum induo qui quaerit ubi se experiatur, ubi virtutem suam ostendat,
spumantemque dari pecora inter inertia votis
optat aprum aut fulvum descendere monte leonem.
[5] Libet aliquid habere quod vincam, cuius patientia exercear. Nam hoc quoque egregium Sextius habet, quod et ostendet tibi beatae vitae magnitudinem et desperationem eius non faciet: scies esse illam in excelso, sed volenti penetrabilem. [6] Hoc idem virtus tibi ipsa praestabit, ut illam admireris et tamen speres. Mihi certe multum auferre temporis solet contemplatio ipsa sapientiae; non aliter illam intueor obstupefactus quam ipsum interim mundum, quem saepe tamquam spectator novus video. [7] Veneror itaque inventa sapientiae inventoresque; adire tamquam multorum hereditatem iuvat. Mihi ista acquisita, mihi laborata sunt. Sed agamus bonum patrem familiae, faciamus ampliora quae accepimus; maior ista hereditas a me ad posteros transeat. Multum adhuc restat operis multumque restabit, nec ulli nato post mille saecula praecludetur occasio aliquid adhuc adiciendi. [8] Sed etiam si omnia a veteribus inventa sunt, hoc semper novum erit, usus et inventorum ab aliis scientia ac dispositio. Puta relicta nobis medicamenta quibus sanarentur oculi: non opus est mihi alia quaerere, sed haec tamen morbis et temporibus aptanda sunt. Hoc asperitas oculorum collevatur; hoc palpebrarum crassitudo tenuatur; hoc vis subita et umor avertitur; hoc acuetur visus: teras ista oportet et eligas tempus, adhibeas singulis modum. Animi remedia inventa sunt ab antiquis; quomodo autem admoveantur aut quando nostri operis est quaerere. [9] Multum egerunt qui ante nos fuerunt, sed non peregerunt. Suspiciendi tamen sunt et ritu deorum colendi. Quidni ego magnorum virorum et imagines habeam incitamenta animi et natales celebrem? quidni ego illos honoris causa semper appellem? Quam venerationem praeceptoribus meis debeo, eandem illis praeceptoribus generis humani, a quibus tanti boni initia fluxerunt. [10] Si consulem videro aut praetorem, omnia quibus honor haberi honori solet faciam: equo desiliam, caput adaperiam, semita cedam. Quid ergo? Marcum Catonem utrumque et Laelium Sapientem et Socraten cum Platone et Zenonem Cleanthenque in animum meum sine dignatione summa recipiam? Ego vero illos veneror et tantis nominibus semper assurgo. Вейл.
LXV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Hesternum diem divisi cum mala valetudine: antemeridianum illa sibi vindicavit, postmeridiano mihi cessit. Itaque lectione primum temptavi animum; deinde, cum hanc recepisset, plus illi imperare ausus sum, immo permittere: aliquid scripsi et quidem intentius quam soleo, dum cum materia difficili contendo et vinci nolo, donec intervenerunt amici qui mihi vim afferrent et tamquam aegrum intemperantem coercerent. [2] In locum stili sermo successit, ex quo eam partem ad te perferam quae in lite est. Te arbitrum addiximus. Plus negotii habes quam existimas: triplex causa est.
Dicunt, ut scis, Stoici nostri duo esse in rerum natura ex quibus omnia fiant, causam et materiam. Materia iacet iners, res ad omnia parata, cessatura si nemo moveat; causa autem, id est ratio, materiam format et quocumque vult versat, ex illa varia opera producit. Esse ergo debet unde fiat aliquid, deinde a quo fiat: hoc causa est, illud materia. [3] Omnis ars naturae imitatio est; itaque quod de universo dicebam ad haec transfer quae ab homine facienda sunt. Statua et materiam habuit quae pateretur artificem, et artificem qui materiae daret faciem; ergo in statua materia aes fuit, causa opifex. Eadem condicio rerum omnium est: ex eo constant quod fit, et ex eo quod facit.
[4] Stoicis placet unam causam esse, id quod facit. Aristoteles putat causam tribus modis dici: ‘prima’ inquit ‘causa est ipsa materia, sine qua nihil potest effici; secunda opifex; tertia est forma, quae unicuique operi imponitur tamquam statuae’. Nam hanc Aristoteles ‘idos’ vocat. ‘Quarta quoque’ inquit ‘his accedit, propositum totius operis.’ [5] Quid sit hoc aperiam. Aes prima statuae causa est; numquam enim facta esset, nisi fuisset id ex quo funderetur ducereturve. Secunda causa artifex est; non potuisset enim aes illud in habitum statuae figurari, nisi accessissent peritae manus. Tertia causa est forma; neque enim statua ista ‘doryphoros’ aut ‘diadumenos’ vocaretur, nisi haec illi esset impressa facies. Quarta causa est faciendi propositum; nam nisi hoc fuisset, facta non esset. [6] Quid est propositum? quod invitavit artificem, quod ille secutus fecit: vel pecunia est haec, si venditurus fabricavit, vel gloria, si laboravit in nomen, vel religio, si donum templo paravit. Ergo et haec causa est propter quam fit: an non putas inter causas facti operis esse numerandum quo remoto factum non esset?
[7] His quintam Plato adicit exemplar, quam ipse ‘idean’ vocat; hoc est enim ad quod respiciens artifex id quod destinabat effecit. Nihil autem ad rem pertinet utrum foris habeat exemplar ad quod referat oculos an intus, quod ibi ipse concepit et posuit. Haec exemplaria rerum omnium deus intra se habet numerosque universorum quae agenda sunt et modos mente complexus est; plenus his figuris est quas Plato ‘ideas’ appellat, immortales, immutabiles, infatigabiles. Itaque homines quidem pereunt, ipsa autem humanitas, ad quam homo effingitur, permanet, et hominibus laborantibus, intereuntibus, illa nihil patitur. [8] Quinque ergo causae sunt, ut Plato dicit: id ex quo, id a quo, id in quo, id ad quod, id propter quod; novissime id quod ex his est. Tamquam in statua - quia de hac loqui coepimus - id ex quo aes est, id a quo artifex est, id in quo forma est quae aptatur illi, id ad quod exemplar est quod imitatur is qui facit, id propter quod facientis propositum est, id quod ex istis est ipsa statua . [9] Haec omnia mundus quoque, ut ait Plato, habet: facientem, hic deus est; ex quo fit, haec materia est; formam, haec est habitus et ordo mundi quem videmus; exemplar, scilicet ad quod deus hanc magnitudinem operis pulcherrimi fecit; propositum, propter quod fecit. [10] Quaeris quod sit propositum deo? bonitas. Ita certe Plato ait: ‘quae deo faciendi mundum fuit causa? bonus est; bono nulla cuiusquam boni invidia est; fecit itaque quam optimum potuit’.
Fer ergo iudex sententiam et pronuntia quis tibi videatur verisimillimum dicere, non quis verissimum dicat; id enim tam supra nos est quam ipsa veritas.
[11] Haec quae ab Aristotele et Platone ponitur turba causarum aut nimium multa aut nimium pauca comprendit. Nam si quocumque remoto quid effici non potest, id causam iudicant esse faciendi, pauca dixerunt. Ponant inter causas tempus: nihil sine tempore potest fieri. Ponant locum: si non fuerit ubi fiat aliquid, ne fiet quidem. Ponant motum: nihil sine hoc nec fit nec perit; nulla sine motu ars, nulla mutatio est. [12] Sed nos nunc primam et generalem quaerimus causam. Haec simplex esse debet; nam et materia simplex est. Quaerimus quid sit causa? ratio scilicet faciens, id est deus; ista enim quaecumque rettulistis non sunt multae et singulae causae, sed ex una pendent, ex ea quae facit. [13] Formam dicis causam esse? hanc imponit artifex operi: pars causae est, non causa. Exemplar quoque non est causa, sed instrumentum causae necessarium. Sic necessarium est exemplar artifici quomodo scalprum, quomodo lima: sine his procedere ars non potest, non tamen hae partes artis aut causae sunt. [14] ‘Propositum’ inquit ‘artificis, propter quod ad faciendum aliquid accedit, causa est.’ Ut sit causa, non est efficiens causa, sed superveniens. Hae autem innumerabiles sunt: nos de causa generali quaerimus. Illud vero non pro solita ipsis subtilitate dixerunt, totum mundum et consummatum opus causam esse; multum enim interest inter opus et causam operis.
[15] Aut fer sententiam aut, quod facilius in eiusmodi rebus est, nega tibi liquere et nos reverti iube. ‘Quid te’ inquis ‘delectat tempus inter ista conterere, quae tibi nullum affectum eripiunt, nullam cupiditatem abigunt?’ Ego quidem [peiora] illa ago ac tracto quibus pacatur animus, et me prius scrutor, deinde hunc mundum. [16] Ne nunc quidem tempus, ut existimas, perdo; ista enim omnia, si non concidantur nec in hanc subtilitatem inutilem distrahantur, attollunt et levant animum, qui gravi sarcina pressus explicari cupit et reverti ad illa quorum fuit. Nam corpus hoc animi pondus ac poena est; premente illo urguetur, in vinclis est, nisi accessit philosophia et illum respirare rerum naturae spectaculo iussit et a terrenis ad divina dimisit. Haec libertas eius est, haec evagatio; subducit interim se custodiae in qua tenetur et caelo reficitur. [17] Quemadmodum artifices [ex] alicuius rei subtilioris quae intentione oculos defetigat, si malignum habent et precarium lumen, in publicum prodeunt et in aliqua regione ad populi otium dedicata oculos libera luce delectant, sic animus in hoc tristi et obscuro domicilio clusus, quotiens potest, apertum petit et in rerum naturae contemplatione requiescit. [18] Sapiens assectatorque sapientiae adhaeret quidem in corpore suo, sed optima sui parte abest et cogitationes suas ad sublimia intendit. Velut sacramento rogatus hoc quod vivit stipendium putat; et ita formatus est ut illi nec amor vitae nec odium sit, patiturque mortalia quamvis sciat ampliora superesse. [19] Interdicis mihi inspectione rerum naturae, a toto abductum redigis in partem? Ego non quaeram quae sint initia universorum? quis rerum formator? quis omnia in uno mersa et materia inerti convoluta discreverit? Non quaeram quis sit istius artifex mundi? qua ratione tanta magnitudo in legem et ordinem venerit? quis sparsa collegerit, confusa distinxerit, in una deformitate iacentibus faciem diviserit? unde lux tanta fundatur? ignis sit, an aliquid igne lucidius? [20] Ego ista non quaeram? ego nesciam unde descenderim? semel haec mihi videnda sint, an saepe nascendum? quo hinc iturus sim? quae sedes exspectet animam solutam legibus servitutis humanae? Vetas me caelo interesse, id est iubes me vivere capite demisso? [21] Maior sum et ad maiora genitus quam ut mancipium sim mei corporis, quod equidem non aliter aspicio quam vinclum aliquod libertati meae circumdatum; hoc itaque oppono fortunae, in quo resistat, nec per illud ad me ullum transire vulnus sino. Quidquid in me potest iniuriam pati hoc est in hoc obnoxio domicilio animus liber habitat. [22] Numquam me caro ista compellet ad metum, numquam ad indignam bono simulationem; numquam in honorem huius corpusculi mentiar. Cum visum erit, distraham cum illo societatem; et nunc tamen, dum haeremus, non erimus aequis partibus socii: animus ad se omne ius ducet. Contemptus corporis sui certa libertas est.
[23] Ut ad propositum revertar, huic libertati multum conferet et illa de qua modo loquebamur inspectio; nempe universa ex materia et ex deo constant. Deus ista temperat quae circumfusa rectorem sequuntur et ducem. Potentius autem est ac pretiosius quod facit, quod est deus, quam materia patiens dei. [24] Quem in hoc mundo locum deus obtinet, hunc in homine animus; quod est illic materia, id in nobis corpus est. Serviant ergo deteriora melioribus; fortes simus adversus fortuita; non contremescamus iniurias, non vulnera, non vincula, non egestatem. Mors quid est? aut finis aut transitus. Nec desinere timeo - idem est enim quod non coepisse -, nec transire, quia nusquam tam anguste ero. Вейл.
LXVI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Claranum condiscipulum meum vidi post multos annos: non, puto, exspectas ut adiciam senem, sed mehercules viridem animo ac vigentem et cum corpusculo suo colluctantem. Inique enim se natura gessit et talem animum male collocavit; aut fortasse voluit hoc ipsum nobis ostendere, posse ingenium fortissimum ac beatissimum sub qualibet cute latere. Vicit tamen omnia impedimenta et ad cetera contemnenda a contemptu sui venit. [2] Errare mihi visus est qui dixit
gratior et pulchro veniens e corpore virtus
Non enim ullo honestamento eget: ipsa magnum sui decus est et corpus suum consecrat. Aliter certe Claranum nostrum coepi intueri: formosus mihi videtur et tam rectus corpore quam est animo. [3] Potest ex casa vir magnus exire, potest et ex deformi humilique corpusculo formosus animus ac magnus. Quosdam itaque mihi videtur in hoc tales natura generare, ut approbet virtutem omni loco nasci. Si posset per se nudos edere animos, fecisset; nunc quod amplius est facit: quosdam enim edit corporibus impeditos, sed nihilominus perrumpentis obstantia. [4] Claranus mihi videtur in exemplar editus, ut scire possemus non deformitate corporis foedari animum, sed pulchritudine animi corpus ornari. Quamvis autem paucissimos una fecerimus dies, tamen multi nobis sermones fuerunt, quos subinde egeram et ad te permittam. [5] Hoc primo die quaesitum est, quomodo possint paria bona esse, si triplex eorum condicio est. Quaedam, ut nostris videtur, prima bona sunt, tamquam gaudium, pax, salus patriae; quaedam secunda, in materia infelici expressa, tamquam tormentorum patientia et in morbo gravi temperantia. Illa bona derecto optabimus nobis, haec, si necesse erit. Sunt adhuc tertia, tamquam modestus incessus et compositus ac probus vultus et conveniens prudenti viro gestus. [6] Quomodo ista inter se paria esse possunt, cum alia optanda sint, alia aversanda?
Si volumus ista distinguere, ad primum bonum revertamur et consideremus id quale sit. Animus intuens vera, peritus fugiendorum ac petendorum, non ex opinione sed ex natura pretia rebus imponens, toti se inserens mundo et in omnis eius actus contemplationem suam mittens, cogitationibus actionibusque intentus ex aequo, magnus ac vehemens, asperis blandisque pariter invictus, neutri se fortunae summittens, supra omnia quae contingunt acciduntque eminens, pulcherrimus, ordinatissimus cum decore tum viribus, sanus ac siccus, imperturbatus intrepidus, quem nulla vis frangat, quem nec attollant fortuita nec deprimant - talis animus virtus est. [7] Haec eius est facies, si sub unum veniat aspectum et semel tota se ostendat. Ceterum multae eius species sunt, quae pro vitae varietate et pro actionibus explicantur: nec minor fit aut maior ipsa. Decrescere enim summum bonum non potest nec virtuti ire retro licet; sed in alias atque alias qualitates convertitur, ad rerum quas actura est habitum figurata. [8] Quidquid attigit in similitudinem sui adducit et tinguit; actiones, amicitias, interdum domos totas quas intravit disposuitque condecorat; quidquid tractavit, id amabile, conspicuum, mirabile facit. Itaque vis eius et magnitudo ultra non potest surgere, quando incrementum maximo non est: nihil invenies rectius recto, non magis quam verius vero, quam temperato temperatius. [9] Omnis in modo est virtus; modo certa mensura est; constantia non habet quo procedat, non magis quam fiducia aut veritas aut fides. Quid accedere perfecto potest? nihil, aut perfectum non erat cui accessit; ergo ne virtuti quidem, cui si quid adici potest, defuit. Honestum quoque nullam accessionem recipit; honestum est enim propter ista quae rettuli. Quid porro? decorum et iustum et legitimum non eiusdem esse formae putas, certis terminis comprehensum? Crescere posse imperfectae rei signum est. [10] Bonum omne in easdem cadit leges: iuncta est privata et publica utilitas, tam mehercules quam inseparabile est laudandum petendumque. Ergo virtutes inter se pares sunt et opera virtutis et omnes homines quibus illae contigere. [11] Satorum vero animaliumque virtutes, cum mortales sint, fragiles quoque caducaeque sunt et incertae; exsiliunt residuntque et ideo non eodem pretio aestimantur. Una inducitur humanis virtutibus regula; una enim est ratio recta simplexque. Nihil est divino divinius, caelesti caelestius. [12] Mortalia minuuntur cadunt, deteruntur crescunt, exhauriuntur implentur; itaque illis in tam incerta sorte inaequalitas est: divinorum una natura est. Ratio autem nihil aliud est quam in corpus humanum pars divini spiritus mersa; si ratio divina est, nullum autem bonum sine ratione est, bonum omne divinum est. Nullum porro inter divina discrimen est; ergo nec inter bona. Paria itaque sunt et gaudium et fortis atque obstinata tormentorum perpessio; in utroque enim eadem est animi magnitudo, in altero remissa et laxa, in altero pugnat et intenta. [13] Quid? tu non putas parem esse virtutem eius qui fortiter hostium moenia expugnat, et eius qui obsidionem patientissime sustinet? [et] Magnus Scipio, qui Numantiam cludit et comprimit cogitque invictas manus in exitium ipsas suum verti, magnus ille obsessorum animus, qui scit non esse clusum cui mors aperta est, et in complexu libertatis exspirat. Aeque reliqua quoque inter se paria sunt, tranquillitas, simplicitas, liberalitas, constantia, aequanimitas, tolerantia; omnibus enim istis una virtus subest, quae animum rectum et indeclinabilem praestat.
[14] ‘Quid ergo? nihil interest inter gaudium et dolorum inflexibilem patientiam?’ Nihil, quantum ad ipsas virtutes: plurimum inter illa in quibus virtus utraque ostenditur; in altero enim naturalis est animi remissio ac laxitas, in altero contra naturam dolor. Itaque media sunt haec quae plurimum intervalli recipiunt: virtus in utroque par est. [15] Virtutem materia non mutat: nec peiorem facit dura ac difficilis nec meliorem hilaris et laeta; necessest ergo par sit. In utraque enim quod fit aeque recte fit, aeque prudenter, aeque honeste; ergo aequalia sunt bona, ultra quae nec hic potest se melius in hoc gaudio gerere nec ille melius in illis cruciatibus; duo autem quibus nihil fieri melius potest paria sunt. [16] Nam si quae extra virtutem posita sunt aut minuere illam aut augere possunt, desinit unum bonum esse quod honestum. Si hoc concesseris, omne honestum per;t. Quare? dicam: quia nihil honestum est quod ab invito, quod a coacto fit; omne honestum voluntarium est. Admisce illi pigritiam, querelam, tergiversationem, metum: quod habet in se optimum perdidit, sibi placere. Non potest honestum esse quod non est liberum; nam quod timet servit. [17] Honestum omne securum est, tranquillum est: si recusat aliquid, si complorat, si malum iudicat, perturbationem recepit et in magna discordia volutatur; hinc enim species recti vocat, illinc suspicio mali retrahit. Itaque qui honeste aliquid facturus est, quidquid opponitur, id etiam si incommodum putat, malum non putet, velit, libens faciat. Omne honestum iniussum incoactumque est, sincerum et nulli malo mixtum.
[18] Scio quid mihi responderi hoc loco possit: ‘hoc nobis persuadere conaris, nihil interesse utrum aliquis in gaudio sit an in eculeo iaceat ac tortorem suum lasset?’. Poteram respondere: Epicurus quoque ait sapientem, si in Phalaridis tauro peruratur, exclamaturum, ‘dulce est et ad me nihil pertinet’. Quid miraris si ego paria bona dico  ac pallidus. [22] Agedum pone ex alia parte virum bonum divitiis abundantem, ex altera nihil habentem, sed in se omnia: uterque aeque vir bonus erit, etiam si fortuna dispari utetur. Idem, ut dixi, in rebus iudicium est quod in hominibus: aeque laudabilis virtus est in corpore valido ac libero posita quam in morbido ac vincto. [23] Ergo tuam quoque virtutem non magis laudabis si corpus illi tuum integrum fortuna praestiterit quam si ex aliqua parte mutilatum: alioqui hoc erit ex servorum habitu dominum aestimare. Omnia enim ista in quae dominium casus exercet serva sunt, pecunia et corpus et honores, imbecilla, fluida, mortalia, possessionis incertae: illa rursus libera et invicta opera virtutis, quae non ideo magis appetenda sunt si benignius a fortuna tractantur, nec minus si aliqua iniquitate rerum premuntur. [24] Quod amicitia in hominibus est, hoc in rebus appetitio. Non, puto, magis amares virum bonum locupletem quam pauperem, nec robustum et lacertosum quam gracilem et languidi corporis; ergo ne rem quidem magis appetes aut amabis hilarem ac pacatam quam distractam et operosam. [25] Aut si hoc est, magis diliges ex duobus aeque bonis viris nitidum et unctum quam pulverulentum et horrentem; deinde hoc usque pervenies ut magis diligas integrum omnibus membris et illaesum quam debilem aut luscum; paulatim fastidium tuum illo usque procedet ut ex duobus aeque iustis ac prudentibus comatum et crispulum malis. Ubi par in utroque virtus est, non comparet aliarum rerum inaequalitas; omnia enim alia non partes sed accessiones sunt. [26] Num quis tam iniquam censuram inter, suos agit ut sanum filium quam aegrum magis diligat, procerumve et excelsum quam brevem aut modicum? Fetus suos non distinguunt ferae et se in alimentum pariter omnium sternunt; aves ex aequo partiuntur cibos. Ulixes ad Ithacae suae saxa sic properat quemadmodum Agamemnon ad Mycenarum nobiles muros; nemo enim patriam quia magna est amat, sed quia sua. [27] Quorsus haec pertinent? ut scias; virtutem omnia opera velut fetus suos isdem oculis intueri, aeque indulgere omnibus, et quidem impensius laborantibus, quoniam quidem etiam parentium amor magis in ea quorum miseretur inclinat. Virtus quoque opera sua quae videt affici et premi non magis amat, sed parentium bonorum more magis complectitur ac fovet.
[28] Quare non est ullum bonum altero maius? quia non est quicquam apto aptius, quia plano nihil est planius. Non potes dicere hoc magis par esse alicui quam illud; ergo nec honesto honestius quicquam est. [29] Quod si par omnium virtutum natura est, tria genera bonorum in aequo sunt. Ita dico: in aequo est moderate gaudere et moderate dolere. Laetitia illa non vincit hanc animi firmitatem sub tortore gemitus devorantem: illa bona optabilia, haec mirabilia sunt, utraque nihilominus paria, quia quidquid incommodi est vi tanto maioris boni tegitur. [30] Quisquis haec imparia iudicat ab ipsis virtutibus avertit oculos et exteriora circumspicit. Bona vera idem pendent, idem patent: illa falsa multum habent vani; itaque speciosa et magna contra visentibus, cum ad pondus revocata sunt, fallunt. [31] Ita est, mi Lucili: quidquid vera ratio commendat solidum et aeternum est, firmat animum attollitque semper futurum in excelso. illa quae temere laudantur et vulgi sententia bona sunt inflant inanibus laetos; rursus ea quae timentur tamquam mala iniciunt formidinem mentibus et illas non aliter quam animalia specie periculi agitant. [32] Utraque ergo res sine causa animum et diffundit et mordet: nec illa gaudio nec haec metu digna est. Sola ratio immutabilis et iudicii tenax est; non enim servit sed imperat sensibus. Ratio rationi par est, sicut rectum recto; ergo et virtus virtuti; nihil enim aliud est virtus quam recta ratio. Omnes virtutes rationes sunt; rationes sunt, si rectae sunt; si rectae sunt, et pares sunt. [33] Qualis ratio est, tales et actiones sunt; ergo omnes pares sunt; nam cum similes rationi sint, similes et inter se sunt. Pares autem actiones inter se esse dico qua honestae rectaeque sunt; ceterum magna habebunt discrimina variante materia, quae modo latior est, modo angustior, modo illustris, modo ignobilis, modo ad multos pertinens, modo ad paucos. In omnibus tamen istis id quod optimum est par est: honestae sunt. [34] Tamquam viri boni omnes pares sunt qua boni sunt, sed habent differentias aetatis: alius senior est, alius iunior; habent corporis: alius formosus, alius deformis est; habent fortunae: ille dives, hic pauper est, ille gratiosus, potens, urbibus notus et populis, hic ignotus plerisque et obscurus. Sed per illud quo boni sunt pares sunt.
[35] De bonis ac malis sensus non iudicat; quid utile sit, quid inutile, ignorat. Non potest ferre sententiam nisi in rem praesentem perductus est; nec futuri providus est nec praeteriti memor; quid sit consequens nescit. Ex hoc autem rerum ordo seriesque contexitur et unitas vitae per rectum iturae. Ratio ergo arbitra est bonorum ac malorum; aliena et externa pro vilibus habet, et ea quae neque bona sunt neque mala accessiones minimas ac levissimas iudicat; omne enim illi bonum in animo est. [36] Ceterum bona quaedam prima existimat, ad quae ex proposito venit, tamquam victoriam, bonos liberos, salutem patriae; quaedam secunda, quae non apparent nisi in rebus adversis, tamquam aequo animo pati morbum, ignem, exsilium; quaedam media, quae nihilo magis secundum naturam sunt quam contra naturam, tamquam prudenter ambulare, composite sedere. Non enim minus secundum naturam est sedere quam stare aut ambulare. [37] Duo illa bona superiora diversa sunt: prima enim secundum naturam sunt, gaudere liberorum pietate, patriae incolumitate; secunda contra naturam sunt, fortiter obstare tormentis et sitim perpeti morbo urente praecordia. [38] ‘Quid ergo? aliquid contra naturam bonum est?’ Minime; sed id aliquando contra naturam est in quo bonum illud exsistit. Vulnerari enim et subiecto igne tabescere et adversa valetudine affligi contra naturam est, sed inter ista servare animum infatigabilem secundum naturam est. [39] Et ut quod volo exprimam breviter, materia boni aliquando contra naturam est bonum numquam, quoniam bonum sine ratione nullum est, sequitur autem ratio naturam. ‘Quid est ergo ratio?’ Naturae imitatio. ‘Quod est summum hominis bonum?’ Ex naturae voluntate se gerere.
[40] ‘Non est’ inquit ‘dubium quin felicior pax sit numquam lacessita quam multo reparata sanguine. Non est dubium’ inquit ‘quin felicior res sit inconcussa valetudo quam ex gravibus morbis et extrema minitantibus in tutum vi quadam et patientia educta. Eodem modo non erit dubium quin maius bonum sit gaudium quam obnixus animus ad perpetiendos cruciatus vulnerum aut ignium.’ [41] Minime; illa enim quae fortuita sunt plurimum discriminis recipiunt; aestimantur enim utilitate sumentium. Bonorum unum propositum est consentire naturae; hoc [contingere] in omnibus par est. Cum alicuius in senatu sententiam sequimur, non potest dici: ille magis assentitur quam ille. Ab omnibus in eandem sententiam itur. Idem de virtutibus dico: omnes naturae assentiuntur. Idem de bonis dico: omnia naturae assentiuntur. [42] Alter adulescens decessit, alter senex, aliquis protinus infans, cui nihil amplius contigit quam prospicere vitam: omnes hi aeque fuere mortales, etiam si mors aliorum longius vitam passa est procedere, aliorum in medio flore praecidit, aliorum interrupit ipsa principia. [43] Alius inter cenandum solutus est; alterius continuata mors somno est; aliquem concubitus exstinxit. His oppone ferro transfossos aut exanimatos serpentium morsu aut fractos ruina aut per longam nervorum contractionem extortos minutatim. Aliquorum melior dici, aliquorum peior potest exitus: mors quidem omnium par est. Per quae veniunt diversa sunt; in [id] quod desinunt unum est. Mors nulla maior aut minor est; habet enim eundem in omnibus modum, finisse vitam. [44] Idem tibi de bonis dico: hoc bonum inter meras voluptates, hoc est inter tristia et acerba; illud fortunae indulgentiam rexit, hoc violentiam domuit: utrumque aeque bonum est, quamvis illud plana et molli via ierit, hoc aspera. Idem enim finis omnium est: bona sunt, laudanda sunt, virtutem rationemque comitantur; virtus aequat inter se quidquid agnoscit.
[45] Nec est quare hoc inter nostra placita mireris: apud Epicurum duo bona sunt, ex quibus summum illud beatumque componitur, ut corpus sine dolore sit, animus sine perturbatione. Haec bona non crescunt si plena sunt: quo enim crescet quod plenum est? Dolore corpus caret: quid ad hanc accedere indolentiam potest? Animus constat sibi et placidus est: quid accedere ad hanc tranquillitatem potest? [46] Quemadmodum serenitas caeli non recipit maiorem adhuc claritatem in sincerissimum nitorem repurgata, sic hominis corpus animumque curantis et bonum suum ex utroque nectentis perfectus est status, et summam voti sui invenit si nec aestus animo est nec dolor corpori. Si qua extra blandimenta contingunt, non augent summum bonum, sed, ut ita dicam, condiunt et oblectant; absolutum enim illud humanae naturae bonum corporis et animi pace contentum est.
[47] Dabo apud Epicurum tibi etiam nunc simillimam huic nostrae divisionem bonorum. Alia enim sunt apud illum quae malit contingere sibi, ut corporis quietem ab omni incommodo liberam et animi remissionem bonorum suorum contemplatione gaudentis; alia sunt quae, quamvis nolit accidere, nihilominus laudat et comprobat, tamquam illam quam paulo ante dicebam malae valetudinis et dolorum gravissimorum perpessionem, in qua Epicurus fuit illo summo ac fortunatissimo die suo. Ait enim se vesicae et exulcerati ventris tormenta tolerare ulteriorem doloris accessionem non recipientia, esse nihilominus sibi illum beatum diem. Beatum autem diem agere nisi qui est in summo bono non potest. [48] Ergo et apud Epicurum sunt haec bona, quae malles non experiri, sed, quia ita res tulit, et amplexanda et laudanda et exaequanda summis sunt. Non potest dici hoc non esse par maximis bonum quod beatae vitae clausulam imposuit, cui Epicurus extrema voce gratias egit.
[49] Permitte mihi, Lucili virorum optime, aliquid audacius dicere: si ulla bona maiora esse aliis possent, haec ego quae tristia videntur mollibus illis et delicatis praetulissem, haec maiora dixissem. Maius est enim difficilia perfringere quam laeta moderari. [50] Eadem ratione fit, scio, ut aliquis felicitatem bene et ut calamitatem fortiter ferat. Aeque esse fortis potest qui pro vallo securus excubuit nullis hostibus castra temptantibus et qui succisis poplitibus in genua se excepit nec arma dimisit: ‘macte virtute esto’ sanguinulentis et ex acie redeuntibus dicitur. Itaque haec magis laudaverim bona exercitata et fortia et cum fortuna rixata. [51] Ego dubitem quin magis laudem truncam illam et retorridam manum Mucii quam cuiuslibet fortissimi salvam? Stetit hostium flammarumque contemptor et manum suam in hostili foculo destillantem perspectavit, donec Porsina cuius poenae favebat gloriae invidit et ignem invito eripi iussit. [52] Hoc bonum quidni inter prima numerem tantoque maius putem quam illa secura et intemptata fortunae quanto rarius est hostem amissa manu vicisse quam armata? ‘Quid ergo?’ inquis ‘hoc bonum tibi optabis?’ Quidni? hoc enim nisi qui potest et optare, non potest facere. [53] An potius optem ut malaxandos articulos exoletis meis porrigam? ut muliercula aut aliquis in mulierculam ex viro versus digitulos meos ducat? Quidni ego feliciorem putem Mucium, quod sic tractavit ignem quasi illam manum tractatori praestitisset? In integrum restituit quidquid erraverat: confecit bellum inermis ac mancus et illa manu trunca reges duos vicit. Вейл.
LXVII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Ut a communibus initium faciam, ver aperire se coepit, sed iam inclinatum in aestatem, quo tempore calere debebat, intepuit nec adhuc illi fides est; saepe enim in hiemem revolvitur. Vis scire quam dubium adhuc sit? nondum me committo frigidae verae, adhuc rigorem eius infringo. ‘Hoc est’ inquis ‘nec calidum nec frigidum pati.’ Ita est, mi Lucili: iam aetas mea contenta est suo frigore; vix media regelatur aestate. Itaque maior pars in vestimentis degitur. [2] Ago gratias senectuti quod me lectulo affixit: quidni gratias illi hoc nomine agam? Quidquid debebam nolle, non possum. Cum libellis mihi plurimus sermo est. Si quando intervenerunt epistulae tuae, tecum esse mihi videor et sic afficior animo tamquam tibi non rescribam sed respondeam. Itaque et de hoc quod quaeris, quasi colloquar tecum, quale sit una scrutabimur.
[3] Quaeris an omne bonum optabile sit. ‘Si bonum est’ inquis ‘fortiter torqueri et magno animo uri et patienter aegrotare, sequitur ut ista optabilia sint; nihil autem video ex istis voto dignum. Neminem certe adhuc scio eo nomine votum solvisse quod flagellis caesus esset aut podagra distortus aut eculeo longior factus.’ [4] Distingue, mi Lucili, ista, et intelleges esse in iis aliquid optandum. Tormenta abesse a me velim; sed si sustinenda fuerint, ut me in illis fortiter, honeste, animose geram optabo. Quidni ego malim non incidere bellum? sed si inciderit, ut vulnera, ut famem et omnia quae bellorum necessitas affert generose feram optabo. Ton sum tam demens ut aegrotare cupiam; sed si aegrotandum fuerit, ut nihil intemperanter, nihil effeminate faciam optabo. Ita non incommoda optabilia sunt, sed virtus qua perferuntur incommoda.
[5] Quidam ex nostris existimant omnium istorum fortem tolerantiam non esse optabilem, sed ne abominandam quidem, quia voto purum bonum peti debet et tranquillum et extra molestiam positum. Ego dissentio. Quare? primum quia fieri non potest ut aliqua res bona quidem sit sed optabilis non sit; deinde si virtus optabilis est, nullum autem sine virtute bonum, et omne bonum optabile est; deinde etiam si * * * tormentorum fortis patientia optabilis est. [6] Etiam nunc interrogo: nempe fortitudo optabilis est? Atqui pericula contemnit et provocat; pulcherrima pars eius maximeque mirabilis illa est, non cedere ignibus, obviam ire vulneribus, interdum tela ne vitare quidem sed pectore excipere. Si fortitudo optabilis est, et tormenta patienter ferre optabile est; hoc enim fortitudinis pars est. Sed separa ista, ut dixi: nihil erit quod tibi faciat errorem. Non enim pati tormenta optabile est, sed pati fortiter: illud opto ‘fortiter’, quod est virtus. [7] ‘Quis tamen umquam hoc sibi optavit?’ Quaedam vota aperta et professa sunt, cum particulatim fiunt; quaedam latent, cum uno voto multa comprensa sunt. Tamquam opto mihi vitam honestam; vita autem honesta actionibus variis constat: in hac es Reguli arca, Catonis scissum manu sua vulnus, Rutili exsilium, calix venenatus qui Socraten transtulit e carcere in caelum. Ita cum optavi mihi vitam honestam, et haec optavi sine quibus interdum honesta non potest esse.
[8] O terque quaterque beati,
quis ante ora patrum Troiae sub moenibus altis
contigit oppetere!
Quid interest, optes hoc alicui an optabile fuisse fatearis? [9] Decius se pro re publica devovit et in medios hostes concitato equo mortem petens irruit. Alter post hunc, paternae virtutis aemulus, conceptis sollemnibus ac iam familiaribus verbis in aciem confertissimam incucurrit, de hoc sollicitus tantum, ut litaret, optabilem rem putans bonam mortem. Dubitas ergo an optimum sit memorabilem mori et in aliquo opere virtutis? [10] Cum aliquis tormenta fortiter patitur, omnibus virtutibus utitur. Fortasse una in promptu sit et maxime appareat, patientia; ceterum illic est fortitudo, cuius patientia et perpessio et tolerantia rami sunt; illic est prudentia, sine qua nullum initur consilium, quae suadet quod effugere non possis quam fortissime ferre; illic est constantia, quae deici loco non potest et propositum nulla vi extorquente dimittit; illic est individuus ille comitatus virtutum. Quidquid honeste fit una virtus facit, sed ex consilii sententia; quod autem ab omnibus virtutibus comprobatur, etiam si ab una fieri videtur, optabile est.
[11] Quid? tu existimas ea tantum optabilia esse quae per voluptatem et otium veniunt, quae excipiuntur foribus ornatis? Sunt quaedam tristis vultus bona; sunt quaedam vota quae non gratulantium coetu, sed adorantium venerantiumque celebrantur. [12] Ita tu non putas Regulum optasse ut ad Poenos perveniret? Indue magni viri animum et ab opinionibus vulgi secede paulisper; cape, quantam debes, virtutis pulcherrimae ac magnificentissimae speciem, quae nobis non ture nec sertis, sed sudore ct sanguine colenda est. [13] Aspice M. Catonem sacro illi pectori purissimas manus admoventem et vulnera parum alte demissa laxantem. Utrum tandem illi dicturus es ‘vellem quae velles’ et ‘moleste fero’ an ‘feliciter quod agis’? [14] Hoc loco mihi Demetrius noster occurrit, qui vitam securam et sine ullis fortunae incursionibus mare mortuum vocat. Nihil habere ad quod exciteris, ad quod te concites, cuius denuntiatione et incursu firmitatem animi tui temptes, sed in otio inconcusso iacere non est tranquillitas: malacia est. [15] Attalus Stoicus dicere solebat, ‘malo me fortuna in castris suis quam in deliciis habeat. Torqueor, sed fortiter: bene est. Occidor, sed fortiter: bene est.’ Audi Epicurum, dicet et ‘dulce est’. Ego tam honestae rei ac severae numquam molle nomen imponam. [16] Uror, sed invictus: quidni hoc optabile sit? - non quod urit me ignis, sed quod non vincit. Nihil est virtute praestantius, nihil pulchrius; et bonum est et optabile quidquid ex huius geritur imperio. Вейл.
LXVIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Consilio tuo accedo: absconde te in otio, sed et ipsum otium absconde. Hoc te facturum Stoicorum etiam si non praecepto, at exemplo licet scias; sed ex praecepto quoque facies: et tibi et cui voles approbaris. [2] Nec ad omnem rem publicam mittimus nec semper nec sine ullo fine; praeterea, cum sapienti rem publicam ipso dignam dedimus, id est mundum, non est extra rem publicam etiam si recesserit, immo fortasse relicto uno angulo in maiora atque ampliora transit et caelo impositus intellegit, cum sellam aut tribunal ascenderet, quam humili loco sederit. Depone hoc apud te, numquam plus agere sapientem quam cum in conspectum eius divina atque humana venerunt.
[3] Nunc ad illud revertor quod suadere tibi coeperam, ut otium tuum ignotum sit. Non est quod inscribas tibi philosophiam ac quietem: aliud proposito tuo nomen impone, valetudinem et imbecillitatem vocato et desidiam. Gloriari otio iners ambitio est. [4] Animalia quaedam, ne inveniri possint, vestigia sua circa ipsum cubile confundunt: idem tibi faciendum est, alioqui non deerunt qui persequantur. Multi aperta transeunt, condita et abstrusa rimantur; furem signata sollicitant. Vile videtur quidquid patet; aperta effractarius praeterit. Hos mores habet populus, hos imperitissimus quisque: in secreta irrumpere cupit. [5] Optimum itaque est non iactare otium suum; iactandi autem genus est nimis latere et a conspectu hominum secedere. Ille Tarentum se abdidit, ille Neapoli inclusus est, ille multis annis non transit domus suae limen: convocat turbam quisquis otio suo aliquam fabulam imposuit.
[6] Cum secesseris, non est hoc agendum, ut de te homines loquantur, sed ut ipse tecum loquaris. Quid autem loqueris? quod homines de aliis libentissime faciunt, de te apud te male existima: assuesces et dicere verum et audire. Id autem maxime tracta quod in te esse infirmissimum senties. [7] Nota habet sui quisque corporis vitia. Itaque alius vomitu levat stomachum, alius frequenti cibo fulcit, alius interposito ieiunio corpus exhaurit et purgat; ii quorum pedes dolor repetit aut vino aut balineo abstinent: in cetera neglegentes huic a quo saepe infestantur occurrunt. Sic in animo nostro sunt quaedam quasi causariae partes quibus adhibenda curatio est. [8] Quid in otio facio? ulcus meum curo. Si ostenderem tibi pedem turgidum, lividam manum, aut contracti cruris aridos nervos, permitteres mihi uno loco iacere et fovere morbum meum: maius malum est hoc, quod non possum tibi ostendere: in pectore ipso collectio et vomica est. Nolo nolo laudes, nolo dicas, ‘o magnum virum! contempsit omnia et damnatis humanae vitae furoribus fugit’. Nihil damnavi nisi me. [9] Non est quod proficiendi causa venire ad me velis. Erras, qui hinc aliquid auxili speras: non medicus sed aeger hic habitat. Malo illa, cum discesseris, dicas: ‘ego istum beatum hominem putabam et eruditum, erexeram aures: destitutus sum, nihil vidi, nihil audivi quod concupiscerem, ad quod reverterer’. Si hoc sentis, si hoc loqueris, aliquid profectum est: malo ignoscas otio meo quam invideas.
[10] ‘Otium’ inquis ‘Seneca, commendas mihi? ad Epicureas voces delaberis?’ Otium tibi commendo, in quo maiora agas et pulchriora quam quae reliquisti: pulsare superbas potentiorum fores, digerere in litteram senes orbos, plurimum in foro posse invidiosa potentia ac brevis est et, si verum aestimes, sordida. [11] Ille me gratia forensi longe antecedet, ille stipendiis militaribus et quaesita per hoc dignitate, ille clientium turba. [cui in turba] Par esse non possum, plus habent gratiae: est tanti ab omnibus vinci, dum a me fortuna vincatur. [12] Utinam quidem hoc propositum sequi olim fuisset animus tibi! utinam de vita beata non in conspectu mortis ageremus! Sed nunc quoque non moramur; multa enim quae supervacua esse et inimica credituri fuimus rationi, nunc experientiae credimus. [13] Quod facere solent qui serius exierunt et volunt tempus celeritate reparare, calcar addamus. Haec aetas optime facit ad haec studia: iam despumavit, iam vitia primo fervore adulescentiae indomita lassavit; non multum superest ut exstinguat. [14] ‘Et quando’ inquis ‘tibi proderit istud quod in exitu discis, aut in quam rem?’ In hanc, ut exeam melior. Non est tamen quod existimes ullam aetatem aptiorem esse ad bonam mentem quam quae se multis experimentis, longa ac frequenti rerum paenitentia domuit, quae ad salutaria mitigatis affectibus venit. Hoc est huius boni tempus: quisquis senex ad sapientiam pervenit, annis pervenit. Вейл.
LXIX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Mutare te loca et aliunde alio transilire nolo, primum quia tam frequens migratio instabilis animi est: coalescere otio non potest nisi desit circumspicere et errare. Ut animum possis continere, primum corporis tui fugam siste. [2] Deinde plurimum remedia continuata proficiunt: interrumpenda non est quies et vitae prioris oblivio; sine dediscere oculos tuos, sine aures assuescere sanioribus verbis. Quotiens processeris, in ipso transitu aliqua quae renovent cupiditates tuas tibi occurrent. [3] Quemadmodum ei qui amorem exuere conatur evitanda est omnis admonitio dilecti corporis - nihil enim facilius quam amor recrudescit -, ita qui deponere vult desideria rerum omnium quarum cupiditate flagravit et oculos et aures ab iis quae reliquit avertat. [4] Cito rebellat affectus. Quocumque se verterit, pretium aliquod praesens occupationis suae aspiciet. Nullum sine auctoramento malum est: avaritia pecuniam promittit, luxuria multas ac varias voluptates, ambitio purpuram et plausum et ex hoc potentiam et quidquid  potentia. [5] Mercede te vitia sollicitant: hic tibi gratis vivendum est. Vix effici toto saeculo potest ut vitia tam longa licentia tumida subigantur et iugum accipiant, nedum si tam breve tempus intervallis discindimus; unam quamlibet rem vix ad perfectum perducit assidua vigilia et intentio. [6] Si me quidem velis audire, hoc meditare et exerce, ut mortem et excipias et, si ita res suadebit, accersas: interest nihil, illa ad nos veniat an ad illam nos. Illud imperitissimi cuiusque verbum falsum esse tibi ipse persuade: ‘bella res est mori sua morte’. Nemo moritur nisi sua morte. Illud praeterea tecum licet cogites: nemo nisi suo die moritur. Nihil perdis ex tuo tempore; nam quod relinquis alienum est. Вейл.
 
LIBER OCTAVUS
LXX. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Post longum intervallum Pompeios tuos vidi. In conspectum adulescentiae meae reductus sum; quidquid illic iuvenis feceram videbar mihi facere adhuc posse et paulo ante fecisse. [2] Praenavigavimus, Lucili, vitam et quemadmodum in mari, ut ait Vergilius noster,
terraeque urbesque recedunt,
sic in hoc cursu rapidissimi temporis primum pueritiam abscondimus, deinde adulescentiam, deinde quidquid est illud inter iuvenem et senem medium, in utriusque confinio positum, deinde ipsius senectutis optimos annos; novissime incipit ostendi publicus finis generis humani. [3] Scopulum esse illum putamus dementissimi: portus est, aliquando petendus, numquam recusandus, in quem si quis intra primos annos delatus est, non magis queri debet quam qui cito navigavit. Alium enim, ut scis, venti segnes ludunt ac detinent et tranquillitatis lentissimae taedio lassant, alium pertinax flatus celerrime perfert. [4] Idem evenire nobis puta: alios vita velocissime adduxit quo veniendum erat etiam cunctantibus, alios maceravit et coxit. Quae, ut scis, non semper retinenda est; non enim vivere bonum est, sed bene vivere.
Itaque sapiens vivet quantum debet, non quantum potest. [5] Videbit ubi victurus sit, cum quibus, quomodo, quid acturus. Cogitat semper qualia vita, non quanta sit. [sit] Si multa occurrunt molesta et tranquillitatem turbantia, emittit se; nec hoc tantum in necessitate ultima facit, sed cum primum illi coepit suspecta esse fortuna, diligenter circumspicit numquid illic desinendum sit. Nihil existimat sua referre, faciat finem an accipiat, tardius fiat an citius: non tamquam de magno detrimento timet; nemo multum ex stilicidio potest perdere. [6] Citius mori aut tardius ad rem non pertinet, bene mori aut male ad rem pertinet; bene autem mori est effugere male vivendi periculum. Itaque effeminatissimam vocem illius Rhodii existimo, qui cum in caveam coniectus esset a tyranno et tamquam ferum aliquod animal aleretur, suadenti cuidam ut abstineret cibo, ‘omnia’ inquit ‘homini, dum vivit, speranda sunt’. [7] Ut sit hoc verum, non omni pretio vita emenda est. Quaedam licet magna, licet certa sint, tamen ad illa turpi infirmitatis confessione non veniam: ego cogitem in eo qui vivit omnia posse fortunam, potius quam cogitem in eo qui scit mori nil posse fortunam?
[8] Aliquando tamen, etiam si certa mors instabit et destinatum sibi supplicium sciet, non commodabit poenae suae manum: sibi commodaret. Stultitia est timore mortis mori: venit qui occidat, exspecta. Quid occupas? quare suscipis alienae crudelitatis procurationem? utrum invides carnifici tuo an parcis? [9] Socrates potuit abstinentia finire vitam et inedia potius quam veneno mori; triginta tamen dies in carcere et in exspectatione mortis exegit, non hoc animo tamquam omnia fieri possent, tamquam multas spes tam longum tempus reciperet, sed ut praeberet se legibus, ut fruendum amicis extremum Socraten daret. Quid erat stultius quam mortem contemnere, venenum timere? [10] Scribonia, gravis femina, amita Drusi Libonis fuit, adulescentis tam stolidi quam nobilis, maiora sperantis quam illo saeculo quisquam sperare poterat aut ipse ullo. Cum aeger a senatu in lectica relatus esset non sane frequentibus exsequis - omnes enim necessarii deseruerant impie iam non reum sed funus -, habere coepit consilium utrum conscisceret mortem an exspectaret. Cui Scribonia ‘quid te’ inquit ‘delectat alienum negotium agere?’ Non persuasit illi: manus sibi attulit, nec sine causa. Nam post diem tertium aut quartum inimici moriturus arbitrio si vivit, alienum negotium agit.
[11] Non possis itaque de re in universum pronuntiare, cum mortem vis externa denuntiat, occupanda sit an exspectanda; multa enim sunt quae in utramque partem trahere possunt. Si altera mors cum tormento, altera simplex et facilis est, quidni huic inicienda sit manus? Quemadmodum navem eligam navigaturus et domum habitaturus, sic mortem exiturus e vita. [12] Praeterea quemadmodum non utique melior est longior vita, sic peior est utique mors longior. In nulla re magis quam in morte morem animo gerere debemus. Exeat qua impetum cepit: sive ferrum appetit sive laqueum sive aliquam potionem venas occupantem, pergat et vincula servitutis abrumpat. Vitam et aliis approbare quisque debet, mortem sibi: optima est quae placet. [13] Stulte haec cogitantur: ‘aliquis dicet me parum fortiter fecisse, aliquis nimis temere, aliquis fuisse aliquod genus mortis animosius’. Vis tu cogitare id in manibus esse consilium ad quod fama non pertinet! Hoc unum intuere, ut te fortunae quam celerrime eripias; alioquin aderunt qui de facto tuo male existiment.
[14] Invenies etiam professos sapientiam qui vim afferendam vitae suae negent et nefas iudicent ipsum interemptorem sui fieri: exspectandum esse exitum quem natura decrevit. Hoc qui dicit non videt se libertatis viam cludere: nihil melius aeterna lex fecit quam quod unum introitum nobis ad vitam dedit, exitus multos. [15] Ego exspectem vel morbi crudelitatem vel hominis, cum possim per media exire tormenta et adversa discutere? Hoc est unum cur de vita non possimus queri: neminem tenet. Bono loco res humanae sunt, quod nemo nisi vitio suo miser est. Placet? vive: non placet? licet eo reverti unde venisti. [16] Ut dolorem capitis levares, sanguinem saepe misisti; ad extenuandum corpus vena percutitur. Non opus est vasto vulnere dividere praecordia: scalpello aperitur ad illam magnam libertatem via et puncto securitas constat. Quid ergo est quod nos facit pigros inertesque? Nemo nostrum cogitat quandoque sibi ex hoc domicilio exeundum; sic veteres inquilinos indulgentia loci et consuetudo etiam inter iniurias detinet. [17] Vis adversus hoc corpus liber esse? tamquam migraturus habita. Propone tibi quandoque hoc contubernio carendum: fortior eris ad necessitatem exeundi. Sed quemadmodum suus finis veniet in mentem omnia sine fine concupiscentibus? [18] Nullius rei meditatio tam necessaria est; alia enim fortasse exercentur in supervacuum. Adversus paupertatem praeparatus est animus: permansere divitiae. Ad contemptum nos doloris armavimus: numquam a nobis exegit huius virtutis experimentum integri ac sani felicitas corporis. Ut fortiter amissorum desideria pateremur praecepimus nobis: omnis quos amabamus superstites fortuna servavit. [19] Huius unius rei usum qui exigat dies veniet. Non est quod existimes magnis tantum viris hoc robur fuisse quo servitutis humanae claustra perrumperent; non est quod iudices hoc fieri nisi a Catone non posse, qui quam ferro non emiserat animam manu extraxit: vilissimae sortis homines ingenti impetu in tutum evaserunt, cumque e commodo mori non licuisset nec ad arbitrium suum instrumenta mortis eligere, obvia quaeque rapuerunt et quae natura non erant noxia vi sua tela fecerunt. [20] Nuper in ludo bestiariorum unus e Germanis, cum ad matutina spectacula pararetur, secessit ad exonerandum corpus - nullum aliud illi dabatur sine custode secretum; ibi lignum id quod ad emundanda obscena adhaerente spongia positum est totum in gulam farsit et interclusis faucibus spiritum elisit. Hoc fuit morti contumeliam facere. Ita prorsus, parum munde et parum decenter: quid est stultius quam fastidiose mori? [21] O virum fortem, o dignum cui fati daretur electio! Quam fortiter ille gladio usus esset, quam animose in profundam se altitudinem maris aut abscisae rupis immisisset! Undique destitutus invenit quemadmodum et mortem sibi deberet et telum, ut scias ad moriendum nihil aliud in mora esse quam velle. Existimetur de facto hominis acerrimi ut cuique visum erit, dum hoc constet, praeferendam esse spurcissimam mortem servituti mundissimae.
[22] Quoniam coepi sordidis exemplis uti, perseverabo; plus enim a se quisque exiget, si viderit hanc rem etiam a contemptissimis posse contemni. Catones Scipionesque et alios quos audire cum admiratione consuevimus supra imitationem positos putamus: iam ego istam virtutem habere tam multa exempla in ludo bestiario quam in ducibus belli civilis ostendam. [23] Cum adveheretur nuper inter custodias quidam ad matutinum spectaculum missus, tamquam somno premente nutaret, caput usque eo demisit donec radiis insereret, et tamdiu se in sedili suo tenuit donec cervicem circumactu rotae frangeret; eodem vehiculo quo ad poenam ferebatur effugit. [24] Nihil obstat erumpere et exire cupienti: in aperto nos natura custodit. Cui permittit necessitas sua, circumspiciat exitum mollem; cui ad manum plura sunt per quae sese asserat, is dilectum agat et qua potissimum liberetur consideret: cui difficilis occasio est, is proximam quamque pro optima arripiat, sit licet inaudita, sit nova. Non deerit ad mortem ingenium cui non defuerit animus. [25] Vides quemadmodum extrema quoque mancipia, ubi illis stimulos adegit dolor, excitentur et intentissimas custodias fallant? Ille vir magnus est qui mortem sibi non tantum imperavit sed invenit. Ex eodem tibi munere plura exempla promisi. [26] Secundo naumachiae spectaculo unus e barbaris lanceam quam in adversarios acceperat totam iugulo suo mersit. ‘Quare, quare’ inquit ‘non omne tormentum, omne ludibrium iamdudum effugio? quare ego mortem armatus exspecto?’ Tanto hoc speciosius spectaculum fuit quanto honestius mori discunt homines quam occidere. [27] Quid ergo? quod animi perditi quoque noxiosi habent non habebunt illi quos adversus hos casus instruxit longa meditatio et magistra rerum omnium ratio? Illa nos docet fati varios esse accessus, finem eundem, nihil autem interesse unde incipiat quod venit. [28] Eadem illa ratio monet ut si licet moriaris  quemadmodum potes, et quidquid obvenerit ad vim afferendam tibi invadas. Iniuriosum est rapto vivere, at contra pulcherrimum mori rapto. Вейл.
LXXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Subinde me de rebus singulis consulis, oblitus vasto nos mari dividi. Cum magna pars consilii sit in tempore, necesse est evenire ut de quibusdam rebus tunc ad te perferatur sententia mea cum iam contraria potior est. Consilia enim rebus aptantur; res nostrae feruntur, immo volvuntur; ergo consilium nasci sub diem debet. Et hoc quoque nimis tardum est: sub manu, quod aiunt, nascatur. Quemadmodum autem inveniatur ostendam. [2] Quotiens quid fugiendum sit aut quid petendum voles scire, ad summum bonum, propositum totius vitae tuae, respice. Illi enim consentire debet quidquid agimus: non disponet singula, nisi cui iam vitae suae summa proposita est. Nemo, quamvis paratos habeat colores, similitudinem reddet, nisi iam constat quid velit pingere. Ideo peccamus quia de partibus vitae omnes deliberamus, de tota nemo deliberat. [3] Scire debet quid petat ille qui sagittam vult mittere, et tunc derigere ac moderari manu telum: errant consilia nostra, quia non habent quo derigantur; ignoranti quem portum petat nullus suus ventus est. Necesse est multum in vita nostra casus possit, quia vivimus casu. [4] Quibusdam autem evenit ut quaedam scire se nesciant; quemadmodum quaerimus saepe eos cum quibus stamus, ita plerumque finem summi boni ignoramus appositum. Nec multis verbis nec circumitu longo quod sit summum bonum colliges: digito, ut ita dicam, demonstrandum est nec in multa spargendum. Quid enim ad rem pertinet in particulas illud diducere? cum possis dicere ‘summum bonum est quod honestum est’ et, quod magis admireris, ‘unum bonum est quod honestum est, cetera falsa et adulterina bona sunt’. [5] Hoc si persuaseris tibi et virtutem adamaveris - amare enim parum est -, quidquid illa contigerit, id tibi, qualecumque aliis videbitur, faustum felixque erit. Et torqueri, si modo iacueris ipso torquente securior, et aegrotare, si non male dixeris fortunae, si non cesseris morbo, omnia denique quae ceteris videntur mala et mansuescent et in bonum abibunt, si super illa eminueris. Hoc liqueat, nihil esse bonum nisi honestum: et omnia incommoda suo iure bona vocabuntur quae modo virtus honestaverit. [6] Multis videmur maiora promittere quam recipit humana condicio, non immerito; ad corpus enim respiciunt. Revertantur ad animum: iam hominem deo metientur.
Erige te, Lucili virorum optime, et relinque istum ludum litterarium philosophorum qui rem magnificentissimam ad syllabas vocant, qui animum minuta docendo demittunt et conterunt: fies similis illis qui invenerunt ista, non qui docent et id agunt ut philosophia potius difficilis quam magna videatur. [7] Socrates, qui totam philosophiam revocavit ad mores et hanc summam dixit esse sapientiam, bona malaque distinguere, ‘sequere’ inquit ‘illos, si quid apud te habeo auctoritatis, ut sis beatus, et te alicui stultum videri sine. Quisquis volet tibi contumeliam faciat et iniuriam, tu tamen nihil patieris, si modo tecum erit virtus. Si vis inquit ‘beatus esse, si fide bona vir bonus, sine contemnat te aliquis.’ Hoc nemo praestabit nisi qui omnia prior ipse contempserit, nisi qui omnia bona exaequaverit, quia nec bonum sine honesto est et honestum in omnibus par est.
[8] ‘Quid ergo? nihil interest inter praeturam Catonis et repulsam? nihil interest utrum Pharsalica acie Cato vincatur an vincat? hoc eius bonum, quo victis partibus non potest vinci, par erat illi bono quo victor rediret in patriam et componeret pacem?’ Quidni par sit? eadem enim virtute et mala fortuna vincitur et ordinatur bona; virtus autem non potest maior aut minor fieri: unius staturae est. [9] ‘Sed Cn. Pompeius amittet exercitum, sed illud pulcherrimum rei publicae praetextum, optimates, et prima acies Pompeianarum partium, senatus ferens arma, uno proelio profligabuntur et tam magni ruina imperii in totum dissiliet orbem: aliqua pars eius in Aegypto, aliqua in Africa, aliqua in Hispania cadet. Ne hoc quidem miserae rei publicae continget, semel ruere.’ [10] Omnia licet fiant: Iubam in regno suo non locorum notitia adiuvet, non popularium pro rege suo virtus obstinatissima, Uticensium quoque fides malis fracta deficiat et Scipionem in Africa nominis sui fortuna destituat: olim provisum est ne quid Cato detrimenti caperet. [11] ‘Victus est tamen.’ Et hoc numera inter repulsas Catonis: tam magno animo feret aliquid sibi ad victoriam quam ad praeturam obstitisse. Quo die repulsus est lusit, qua nocte periturus fuit legit; eodem loco habuit praetura et vita excidere; omnia quae acciderent ferenda esse persuaserat sibi.
[12] Quidni ille mutationem rei publicae forti et aequo pateretur animo? quid enim mutationis periculo exceptum? non terra, non caelum, non totus hic rerum omnium contextus, quamvis deo agente ducatur; non semper tenebit hunc ordinem, sed illum ex hoc cursu aliquis dies deiciet. [13] Certis eunt cuncta temporibus: nasci debent, crescere, exstingui. Quaecumque supra nos vides currere et haec quibus innixi atque impositi sumus veluti solidissimis carpentur ac desinent; nulli non senectus sua est. Inaequalibus ista spatiis eodem natura dimittit: quidquid est non erit, nec peribit sed resolvetur. [14] Nobis solvi perire est; proxima enim intuemur, ad ulteriora non prospicit mens hebes et quae se corpori addixerit; alioqui fortius finem sui suorumque pateretur, si speraret,  omnia illa, sic vitam mortemque per vices ire et composita dissolvi, dissoluta componi, in hoc opere aeternam artem cuncta temperantis dei verti. [15] Itaque ut M. Cato, cum aevum animo percucurrerit, dicet, ‘omne humanum genus, quodque est quodque erit, morte damnatum est; omnes quae usquam rerum potiuntur urbes quaeque alienorum imperiorum magna sunt decora, ubi fuerint aliquando quaeretur et vario exitii genere tollentur: alias destruent bella, alias desidia paxque ad inertiam versa consumet et magnis opibus exitiosa res, luxus. Omnes hos fertiles campos repentini maris inundatio abscondet aut in subitam cavernam considentis soli lapsus abducet. Quid est ergo quare indigner aut doleam, si exiguo momento publica fata praecedo?’ [16] Magnus animus deo pareat et quidquid lex universi iubet sine cunctatione patiatur: aut in meliorem emittitur vitam lucidius tranquilliusque inter divina mansurus aut certe sine ullo futurus incommodo, si naturae remiscebitur et revertetur in totum. Non est ergo M. Catonis maius bonum honesta vita quam mors honesta, quoniam non intenditur virtus. Idem esse dicebat Socrates veritatem et virtutem. Quomodo illa non crescit, sic ne virtus quidem: habet numeros suos, plena est.
[17] Non est itaque quod mireris paria esse bona, et quae ex proposito sumenda sunt et quae si ita res tulit. Nam si hanc inaequalitatem receperis ut fortiter torqueri in minoribus bonis numeres, numerabis etiam in malis, et infelicem Socraten dices in carcere, infelicem Catonem vulnera sua animosius quam fecerat retractantem, calamitosissimum omnium Regulum fidei poenas etiam hostibus servatae pendentem. Atqui nemo hoc dicere, ne ex mollissimis quidem, ausus est; negant enim illum esse beatum, sed tamen negant miserum. [18] Academici veteres beatum quidem esse etiam inter hos cruciatus fatentur, sed non ad perfectum nec ad plenum, quod nullo modo potest recipi: nisi beatus est, in summo bono non est. Quod summum bonum est supra se gradum non habet, si modo illi virtus inest, si illam adversa non minuunt, si manet etiam comminuto corpore incolumis: manet autem. Virtutem enim intellego animosam et excelsam, quam incitat quidquid infestat. [19] Hunc animum, quem saepe induunt generosae indolis iuvenes quos alicuius honestae rei pulchritudo percussit, ut omnia fortuita contemnant, profecto sapientia [non] infundet et tradet; persuadebit unum bonum esse quod honestum, hoc nec remitti nec intendi posse, non magis quam regulam qua rectum probari solet flectes. Quidquid ex illa mutaveris iniuria est recti. [20] Idem ergo de virtute dicemus: et haec recta est, flexuram non recipit; [rigidari quidem amplius intendi potest]. Haec de omnibus rebus iudicat, de hac nulla. Si rectior ipsa non potest fieri, ne quae ab illa quidem fiunt alia aliis rectiora sunt; huic enim necesse est respondeant; ita paria sunt.
[21] ‘Quid ergo?’ inquis ‘iacere in convivio et torqueri paria sunt?’ Hoc mirum videtur tibi? illud licet magis admireris: iacere in convivio malum est, iacere in eculeo bonum est, si illud turpiter, hoc honeste fit. Bona ista aut mala non efficit materia sed virtus; haec ubicumque apparuit, omnia eiusdem mensurae ac pretii sunt. [22] In oculos nunc mihi manus intentat ille qui omnium animum aestimat ex suo, quod dicam paria bona esse honeste iudicantis  quod dicam paria bona esse eius qui triumphat et eius qui ante currum vehitur invictus animo. Non putant enim fieri quidquid facere non possunt; ex infirmitate sua ferunt de virtute sententiam. [23] Quid miraris si uri, vulnerari, occidi, alligari iuvat, aliquando etiam libet? Luxurioso frugalitas poena est, pigro supplicii loco labor est, delicatus miseretur industrii, desidioso studere torqueri est: eodem modo haec ad quae omnes imbecilli sumus dura atque intoleranda credimus, obliti quam multis tormentum sit vino carere aut prima luce excitari. Non ista difficilia sunt natura, sed nos fluvidi et enerves. [24] Magno animo de rebus magnis iudicandum est; alioqui videbitur illarum vitium esse quod nostrum est. Sic quaedam rectissima, cum in aquam demissa sunt, speciem curvi praefractique visentibus reddunt. Non tantum quid videas, sed quemadmodum, refert: animus noster ad vera perspicienda caligat. [25] Da mihi adulescentem incorruptum et ingenio vegetum: dicet fortunatiorem sibi videri qui omnia rerum adversarum onera rigida cervice sustollat, qui supra fortunam exstet. Non est mirum in tranquillitate non concuti: illud mirare, ibi extolli aliquem ubi omnes deprimuntur, ibi stare ubi omnes iacent. [26] Quid est in tormentis, quid est in aliis quae adversa appellamus mali? hoc, ut opinor, succidere mentem et incurvari et succumbere. Quorum nihil sapienti viro potest evenire: stat rectus sub quolibet pondere. Nulla illum res minorem facit; nihil illi eorum quae ferenda sunt displicet. Nam quidquid cadere in hominem potest in se cecidisse non queritur. Vires suas novit; scit se esse oneri ferendo. [27] Non educo sapientem ex hominum numero nec dolores ab illo sicut ab aliqua rupe nullum sensum admittente summoveo. Memini ex duabus illum partibus esse compositum: altera est irrationalis, haec mordetur, uritur, dolet; altera rationalis, haec inconcussas opiniones habet, intrepida est et indomita. In hac positum est summum illud hominis bonum. Antequam impleatur, incerta mentis volutatio est; cum vero perfectum est, immota illi stabilitas est. [28] Itaque inchoatus et ad summa procedens cultorque virtutis, etiam si appropinquat perfecto bono sed ei nondum summam manum imposuit, ibit interim cessim et remittet aliquid ex intentione mentis; nondum enim incerta transgressus est, etiam nunc versatur in lubrico. Beatus vero et virtutis exactae tunc se maxime amat cum fortissime expertus est, et metuenda ceteris, si alicuius honesti officii pretia sunt, non tantum fert sed amplexatur multoque audire mavult ‘tanto melior’ quam ‘tanto felicior’.
[29] Venio nunc illo quo me vocat exspectatio tua. Ne extra rerum naturam vagari virtus nostra videatur, et tremet sapiens et dolebit et expallescet; hi enim omnes corporis sensus sunt. Ubi ergo calamitas, ubi illud malum verum est? illic scilicet, si ista animum detrahunt, si ad confessionem servitutis adducunt, si illi paenitentiam sui faciunt. [30] Sapiens quidem vincit virtute fortunam, at multi professi sapientiam levissimis nonnumquam minis exterriti sunt. Hoc loco nostrum vitium est, qui idem a sapiente exigimus et a proficiente. Suadeo adhuc mihi ista quae laudo, nondum persuadeo; etiam si persuasissem, nondum tam parata haberem aut tam exercitata ut ad omnes casus procurrerent. [31] Quemadmodum lana quosdam colores semel ducit, quosdam nisi saepius macerata et recocta non perbibit, sic alias disciplinas ingenia, cum accepere, protinus praestant: haec, nisi alte descendit et diu sedit et animum non coloravit sed infecit, nihil ex iis quae promiserat praestat. [32] Cito hoc potest tradi et paucissimis verbis: unum bonum esse virtutem, nullum certe sine virtute, et ipsam virtutem in parte nostri meliore, id est rationali, positam. Quid erit haec virtus? iudicium verum et immotum; ab hoc enim impetus venient mentis, ab hoc omnis species quae impetum movet redigetur ad liquidum. [33] Huic iudicio consentaneum erit omnia quae virtute contacta sunt et bona iudicare et inter se paria. Corporum autem bona corporibus quidem bona sunt, sed in totum non sunt bona; his pretium quidem erit aliquod, ceterum dignitas non erit; magnis inter se intervallis distabunt: alia minora, alia maiora erunt. [34] Et in ipsis sapientiam sectantibus magna discrimina esse fateamur necesse est: alius iam in tantum profecit ut contra fortunam audeat attollere oculos, sed non pertinaciter - cadunt enim nimio splendore praestricti -, alius in tantum ut possit cum illa conferre vultum, nisi iam pervenit ad summum et fiduciae plenus est. [35] Imperfecta necesse est labent et modo prodeant, modo sublabantur aut succidant. Sublabentur autem, nisi ire et niti perseveraverint; si quicquam ex studio et fideli intentione laxaverint, retro eundum est. Nemo profectum ibi invenit ubi reliquerat.
[36] Instemus itaque et perseveremus; plus quam profligavimus restat, sed magna pars est profectus velle proficere. Huius rei conscius mihi sum: volo et mente tota volo. Te quoque instinctum esse et magno ad pulcherrima properare impetu video. Properemus: ita demum vita beneficium erit; alioquin mora est, et quidem turpis inter foeda versantibus. Id agamus ut nostrum omne tempus sit; non erit autem, nisi prius nos nostri esse coeperimus. [37] Quando continget contemnere utramque fortunam, quando continget omnibus oppressis affectibus et sub arbitrium suum adductis hanc vocem emittere ‘vici’? Quem vicerim quaeris? Non Persas nec extrema Medorum nec si quid ultra Dahas bellicosum iacet, sed avaritiam, sed ambitionem, sed metum mortis, qui victores gentium vicit. Вейл.
LXXII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quod quaeris a me liquebat mihi - sic rem edidiceram - per se; sed diu non retemptavi memoriam meam, itaque non facile me sequitur. Quod evenit libris situ cohaerentibus, hoc evenisse mihi sentio: explicandus est animus et quaecumque apud illum deposita sunt subinde excuti debent, ut parata sint quotiens usus exegerit. Ergo hoc in praesentia differamus; multum enim operae, multum diligentiae poscit. Cum primum longiorem eodem loco speravero moram, tunc istud in manus sumam. [2] Quaedam enim sunt quae possis et in cisio scribere, quaedam lectum et otium et secretum desiderant. Nihilominus his quoque occupatis diebus agatur aliquid et quidem totis. Numquam enim non succedent occupationes novae: serimus illas, itaque ex una exeunt plures. Deinde ipsi nobis dilationem damus: ‘cum hoc peregero, toto animo incumbam’ et ‘si hanc rem molestam composuero, studio me dabo’. [3] Non cum vacaveris philosophandum est, sed ut philosopheris vacandum est; omnia alia neglegenda ut huic assideamus, cui nullum tempus satis magnum est, etiam si a pueritia usque ad longissimos humani aevi terminos vita producitur. Non multum refert utrum omittas philosophiam an intermittas; non enim ubi interrupta est manet, sed eorum more quae intenta dissiliunt usque ad initia sua recurrit, quod a continuatione discessit. Resistendum est occupationibus, nec explicandae sed summovendae sunt. Tempus quidem nullum est parum idoneum studio salutari; atqui multi inter illa non student propter quae studendum est. [4] ‘Incidet aliquid quod impediat.’ Non quidem eum cuius animus in omni negotio laetus atque alacer est: imperfectis adhuc interscinditur laetitia, sapientis vero contexitur gaudium, nulla causa rumpitur, nulla fortuna; semper et ubique tranquillus est. Non enim ex alieno pendet nec favorem fortunae aut hominis exspectat. Domestica illi felicitas est; exiret ex animo si intraret: ibi nascitur. [5] Aliquando extrinsecus quo admoneatur mortalitatis intervenit, sed id leve et quod summam cutem stringat. Aliquo, inquam, incommodo afflatur; maximum autem illud bonum fixum est. Ita dico, extrinsecus aliqua sunt incommoda, velut in corpore interdum robusto solidoque eruptiones quaedam pustularum et ulcuscula, nullum in alto malum est. [6] Hoc, inquam, interest inter consummatae sapientiae virum et alium procedentis quod inter sanum et ex morbo gravi ac diutino emergentem, cui sanitatis loco est levior accessio: hic nisi attendit, subinde gravatur et in eadem revolvitur, sapiens recidere non potest, ne incidere quidem amplius. Corpori enim ad tempus bona valetudo est, quam medicus, etiam si reddidit, non praestat - saepe ad eundem qui advocaverat excitatur:  semel in totum sanatur. [7] Dicam quomodo intellegas sanum: si se ipse contentus est, si confidit sibi, si scit omnia vota mortalium, omnia beneficia quae dantur petunturque, nullum in beata vita habere momentum. Nam cui aliquid accedere potest, id imperfectum est; cui aliquid abscedere potest, id imperpetuum est: cuius perpetua futura laetitia est, is suo gaudeat. Omnia autem quibus vulgus inhiat ultro citroque fluunt: nihil dat fortuna mancipio. Sed haec quoque fortuita tunc delectant cum illa ratio temperavit ac miscuit haec est quae etiam externa commendet, quorum avidis usus ingratus est. [8] Solebat Attalus hac imagine uti: ‘vidisti aliquando canem missa a domino frusta panis aut carnis aperto ore captantem? quidquid excepit protinus integrum devorat et semper ad spem venturi hiat. Idem evenit nobis: quidquid exspectantibus fortuna proiecit, id sine ulla voluptate demittimus statim, ad rapinam alterius erecti et attoniti.’ Hoc sapienti non evenit: plenus est; etiam si quid obvenit, secure excipit ac reponit; laetitia fruitur maxima, continua, sua. [9] Habet aliquis bonam voluntatem, habet profectum, sed cui multum desit a summo: hic deprimitur alternis et extollitur ac modo in caelum allevatur, modo defertur ad terram. Imperitis ac rudibus nullus praecipitationis finis est; in Epicureum illud chaos decidunt, inane sine termino. [10] Est adhuc genus tertium eorum qui sapientiae alludunt, quam non quidem contigerunt, in conspectu tamen et, ut ita dicam, sub ictu habent: hi non concutiuntur, ne defluunt quidem; nondum in sicco, iam in portu sunt. [11] Ergo cum tam magna sint inter summos imosque discrimina, cum medios quoque sequatur fluctus suus, sequatur ingens periculum ad deteriora redeundi, non debemus occupationibus indulgere. Excludendae sunt: si semel intraverint, in locum suum alias substituent. Principiis illarum obstemus: melius non incipient quam desinent. Вейл.
LXXIII. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Errare mihi videntur qui existimant philosophiae fideliter deditos contumaces esse ac refractarios, contemptores magistratuum aut regum eorumve per quos publica administrantur. Ex contrario enim nulli adversus illos gratiores sunt, nec immerito; nullis enim plus praestant quam quibus frui tranquillo otio licet. [2] Itaque ii quibus multum ad propositum bene vivendi confert securitas publica necesse est auctorem huius boni ut parentem colant, multo quidem magis quam illi inquieti et in medio positi, qui multa principibus debent sed multa et imputant, quibus numquam tam plene occurrere ulla liberalitas potest ut cupiditates illorum, quae crescunt dum implentur, exsatiet. Quisquis autem de accipiendo cogitat oblitus accepti est, nec ullum habet malum cupiditas maius quam quod ingrata est. [3] Adice nunc quod nemo eorum qui in re publica versantur quot vincat, sed a quibus vincatur, aspicit; et illis non tam iucundum est multos post se videre quam grave aliquem ante se. Habet hoc vitium omnis ambitio: non respicit. Nec ambitio tantum instabilis est, verum cupiditas omnis, quia incipit semper a fine. [4] At ille vir sincerus ac purus, qui reliquit et curiam et forum et omnem administrationem rei publicae ut ad ampliora secederet, diligit eos per quos hoc ei facere tuto licet solusque illis gratuitum testimonium reddit et magnam rem nescientibus debet. Quemadmodum praeceptores suos veneratur ac suspicit quorum beneficio illis inviis exit, sic et hos sub quorum tutela positus exercet artes bonas.
[5] ‘Verum alios quoque rex viribus suis protegit.’ Quis negat? Sed quemadmodum Neptuno plus debere se iudicat ex iis qui eadem tranquillitate usi sunt qui plura et pretiosiora illo mari vexit, animosius a mercatore quam a vectore solvitur votum et ex ipsis mercatoribus effusius ratus est qui odores ac purpuras et auro pensanda portabat quam qui vilissima quaeque et saburrae loco futura congesserat, sic huius pacis beneficium ad omnis pertinentis altius ad eos pervenit qui illa bene utuntur. [6] Multi enim sunt ex his togatis quibus pax operosior bello est: an idem existimas pro pace debere eos qui illam ebrietati aut libidini impendunt aut aliis vitiis quae vel bello rumpenda sunt? Nisi forte tam iniquum putas esse sapientem ut nihil viritim se debere pro communibus bonis iudicet. Soli lunaeque plurimum debeo, et non uni mihi oriuntur; anno temperantique annum deo privatim obligatus sum, quamvis nihil in meum honorem * * * discripta sint. [7] Stulta avaritia mortalium possessionem proprietatemque discernit nec quicquam suum credit esse quod publicum est; at ille sapiens nihil magis suum iudicat quam cuius illi cum humano genere consortium est. Nec enim essent ista communia, nisi pars illorum pertineret ad singulos; socium efficit etiam quod ex minima portione commune est.
[8] Adice nunc quod magna et vera bona non sic dividuntur ut exiguum in singulos cadat: ad unumquemque tota perveniunt. E congiario tantum ferunt homines quantum in capita promissum est; epulum et visceratio et quidquid aliud manu capitur discedit in partes: at haec individua bona, pax et libertas, ea tam omnium tota quam singulorum sunt. [9] Cogitat itaque per quem sibi horum usus fructusque contingat, per quem non ad arma illum nec ad servandas vigilias nec ad tuenda moenia et multiplex belli tributum publica necessitas vocet, agitque gubernatori suo gratias. Hoc docet philosophia praecipue, bene debere beneficia, bene solvere; interdum autem solutio est ipsa confessio. [10] Confitebitur ergo multum se debere ei cuius administratione ac providentia contingit illi pingue otium et arbitrium sui temporis et imperturbata publicis occupationibus quies.
O Meliboee, deus nobis haec otia fecit;
namque erit ille mihi semper deus.
[11] Si illa quoque otia multum auctori suo debent quorum munus hoc maximum est,
ille meas errare boves, ut cernis, et ipsum
ludere quae vellem calamo permisit agresti,
quanti aestimamus hoc otium quod inter deos agitur, quod deos facit?
[12] Ita dico, Lucili, et te in caelum compendiario voco. Solebat Sextius dicere Iovem plus non posse quam bonum virum. Plura Iuppiter habet quae praestet hominibus, sed inter duos bonos non est melior qui locupletior, non magis quam inter duos quibus par scientia regendi gubernaculum est meliorem dixeris cui maius speciosiusque navigium est. [13] Iuppiter quo antecedit virum bonum? diutius bonus est: sapiens nihilo se minoris aestimat quod virtutes eius spatio breviore cluduntur. Quemadmodum ex duobus sapientibus qui senior decessit non est beatior eo cuius intra pauciores annos terminata virtus est, sic deus non vincit sapientem felicitate, etiam si vincit aetate; non est virtus maior quae longior. [14] Iuppiter omnia habet, sed nempe aliis tradidit habenda: ad ipsum hic unus usus pertinet, quod utendi omnibus causa est: sapiens tam aequo animo omnia apud alios videt contemnitque quam Iuppiter et hoc se magis suspicit quod Iuppiter uti illis non potest, sapiens non vult. [15] Credamus itaque Sextio monstranti pulcherrimum iter et clamanti ‘hac
itur ad astra,
hac secundum frugalitatem, hac secundum temperantiam, hac secundum fortitudinem’. Non sunt dii fastidiosi, non invidi: admittunt et ascendentibus manum porrigunt. [16] Miraris hominem ad deos ire? Deus ad homines venit, immo quod est propius, in homines venit: nulla sine deo mens bona est. Semina in corporibus humanis divina dispersa sunt, quae si bonus cultor excipit, similia origini prodeunt et paria iis ex quibus orta sunt surgunt: si malus, non aliter quam humus sterilis ac palustris necat ac deinde creat purgamenta pro frugibus. Вейл.
LXXIV. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Epistula tua delectavit me et marcentem excitavit; memoriam quoque meam, quae iam mihi segnis ac lenta est, evocavit. Quidni tu, mi Lucili, maximum putes instrumentum vitae beatae hanc persuasionem unum bonum esse quod honestum est? Nam qui alia bona iudicat in fortunae venit potestatem, alieni arbitrii fit: qui omne bonum honesto circumscripsit intra se felix . [2] Hic amissis liberis maestus, hic sollicitus aegris, hic turpibus et aliqua sparsis infamia tristis; illum videbis alienae uxoris amore cruciari, illum suae; non deerit quem repulsa distorqueat; erunt quos ipse honor vexet. [3] Illa vero maxima ex omni mortalium populo turba miserorum quam exspectatio mortis exagitat undique impendens; nihil enim est unde non subeat. Itaque, ut in hostili regione versantibus, huc et illuc circumspiciendum est et ad omnem strepitum circumagenda cervix; nisi hic timor e pectore eiectus est, palpitantibus praecordiis vivitur. [4] Occurrent acti in exsilium et evoluti bonis; occurrent, quod genus egestatis gravissimum est, in divitis inopes; occurrent naufragi similiave naufragis passi, quos aut popularis ira aut invidia, perniciosum optimis telum, inopinantis securosque disiecit procellae more quae in ipsa sereni fiducia solet emergere, aut fulminis subiti ad cuius ictum etiam vicina tremuerunt. Nam ut illic quisquis ab igne propior stetit percusso similis obstipuit, sic in his per aliquam vim accidentibus unum calamitas opprimit, ceteros metus, paremque passis tristitiam facit pati posse. [5] Omnium animos mala aliena ac repentina sollicitant. Quemadmodum aves etiam inanis fundae sonus territat, ita nos non ad ictum tantum exagitamur sed ad crepitum. Non potest ergo quisquam beatus esse qui huic se opinioni credidit. Non enim beatum est nisi quod intrepidum; inter suspecta male vivitur. [6] Quisquis se multum fortuitis dedit ingentem sibi materiam perturbationis et inexplicabilem fecit: una haec via est ad tuta vadenti, externa despicere et honesto esse contentum. Nam qui aliquid virtute melius putat aut ullum praeter illam bonum, ad haec quae a fortuna sparguntur sinum expandit et sollicitus missilia eius exspectat. [7] Hanc enim imaginem animo tuo propone, ludos facere fortunam et in hunc mortalium coetum honores, divitias, gratiam excutere, quorum alia inter diripientium manus scissa sunt, alia infida societate divisa, alia magno detrimento eorum in quos devenerant prensa. Ex quibus quaedam aliud agentibus inciderunt, quaedam, quia nimis captabantur, amissa et dum avide rapiuntur expulsa sunt: nulli vero, etiam cui rapina feliciter cessit, gaudium rapti duravit in posterum. Itaque prudentissimus quisque, cum primum induci videt munuscula, a theatro fugit et scit magno parva constare. Nemo manum conserit cum recedente, nemo exeuntem ferit: circa praemium rixa est. [8] Idem in his evenit quae fortuna desuper iactat: aestuamus miseri, distringimur, multas habere cupimus manus, modo in hanc partem, modo in illam respicimus; nimis tarde nobis mitti videntur quae cupiditates nostras irritant, ad paucos perventura, exspectata omnibus; [9] ire obviam cadentibus cupimus; gaudemus si quid invasimus invadendique aliquos spes vana delusit; vilem praedam magno aliquo incommodo luimus aut [de] fallimur. Secedamus itaque ab istis ludis et demus raptoribus locum; illi spectent bona ista pendentia et ipsi magis pendeant.
[10] Quicumque beatus esse constituet, unum esse bonum putet quod honestum est; nam si ullum aliud existimat, primum male de providentia iudicat, quia multa incommoda iustis viris accidunt, et quia quidquid nobis dedit breve est et exiguum si compares mundi totius aevo. [11] Ex hac deploratione nascitur ut ingrati divinorum interpretes simus: querimur quod non semper, quod et pauca nobis et incerta et abitura contingant. Inde est quod nec vivere nec mori volumus: vitae nos odium tenet, timor mortis. Natat omne consilium nec implere nos ulla felicitas potest. Causa autem est quod non pervenimus ad illud bonum immensum et insuperabile ubi necesse est resistat voluntas nostra quia ultra summum non est locus. [12] Quaeris quare virtus nullo egeat? Praesentibus gaudet, non concupiscit absentia; nihil non illi magnum est quod satis. Ab hoc discede iudicio: non pietas constabit, non fides, multa enim utramque praestare cupienti patienda sunt ex iis quae mala vocantur, multa impendenda ex iis quibus indulgemus tamquam bonis. [13] Perit fortitudo, quae periculum facere debet sui; perit magnanimitas, quae non potest eminere nisi omnia velut minuta contempsit quae pro maximis vulgus optat; perit gratia et relatio gratiae si timemus laborem, si quicquam pretiosius fide novimus, si non optima spectamus.
[14] Sed ut illa praeteream, aut ista bona non sunt quae vocantur aut homo felicior deo est, quoniam quidem quae cara nobis sunt non habet in usu deus; nec enim libido ad illum nec epularum lautitia nec opes nec quicquam ex his hominem inescantibus et vili voluptate ducentibus pertinet. Ergo aut credibile est bona deo deesse aut hoc ipsum argumentum est bona non esse, quod deo desunt. [15] Adice quod multa quae bona videri volunt animalibus quam homini pleniora contingunt. Illa cibo avidius utuntur, venere non aeque fatigantur; virium illis maior est et aequabilior firmitas: sequitur ut multo feliciora sint homine. Nam sine nequitia, sine fraudibus degunt; fruuntur voluptatibus, quas et magis capiunt et ex facili, sine ullo pudoris aut paenitentiae metu. [16] Considera tu itaque an id bonum vocandum sit quo deus ab homine,  vincitur. Summum bonum in animo contineamus: obsolescit si ab optima nostri parte ad pessimam transit et transfertur ad sensus, qui agiliores sunt animalibus mutis. Non est summa felicitatis nostrae in carne ponenda: bona illa sunt vera quae ratio dat, solida ac sempiterna, quae cadere non possunt, ne decrescere quidem ac minui. [17] Cetera opinione bona sunt et nomen quidem habent commune cum veris, proprietas [quidem] in illis boni non est; itaque commoda vocentur et, ut nostra lingua loquar, producta. Ceterum sciamus mancipia nostra esse, non partes, et sint apud nos, sed ita ut meminerimus extra nos esse; etiam si apud nos sint, inter subiecta et humilia numerentur propter quae nemo se attollere debeat. Quid enim stultius quam aliquem eo sibi placere quod ipse non fecit? [18] Omnia ista nobis accedant, non haereant, ut si abducentur, sine ulla nostri laceratione discedant. Utamur illis, non gloriemur, et utamur parce tamquam depositis apud nos et abituris. Quisquis illa sine ratione possedit non diu tenuit; ipsa enim se felicitas, nisi temperatur, premit. Si fugacissimis bonis credidit, cito deseritur, et, ut deseratur, affligitur. Paucis deponere felicitatem molliter licuit: ceteri cum iis inter quae eminuere labuntur, et illos degravant ipsa quae extulerant. [19] Ideo adhibebitur prudentia, quae modum illis ac parsimoniam imponat, quoniam quidem licentia opes suas praecipitat atque urget, nec umquam immodica durarunt nisi illa moderatrix ratio compescuit. Hoc multarum tibi urbium ostendet eventus, quarum in ipso flore luxuriosa imperia ceciderunt, et quidquid virtute partum erat intemperantia corruit. Adversus hos casus muniendi sumus. Nullus autem contra fortunam inexpugnabilis murus est: intus instruamur; si illa pars tuta est, pulsari homo potest, capi non potest. Quod sit hoc instrumentum scire desideras? [20] Nihil indignetur sibi accidere sciatque illa ipsa quibus laedi videtur ad conservationem universi pertinere et ex iis esse quae cursum mundi officiumque consummant; placeat homini quidquid deo placuit; ob hoc ipsum  suaque miretur, quod non potest vinci, quod mala ipsa sub se tenet, quod ratione, qua valentius nihil est, casum doloremque et iniuriam subigit. [21] Ama rationem! huius te amor contra durissima armabit. Feras catulorum amor in venabula impingit feritasque et inconsultus impetus praestat indomitas; iuvenilia nonnumquam ingenia cupido gloriae in contemptum tam ferri quam ignium misit; species quosdam atque umbra virtutis in mortem voluntariam trudit: quanto his omnibus fortior ratio est, quanto constantior, tanto vehementius per metus ipsos et pericula exibit.
[22] ‘Nihil agitis’ inquit ‘quod negatis ullum esse aliud honesto bonum. non faciet vos haec munitio tutos a fortuna et immunes. Dicitis enim inter bona esse liberos pios et bene moratam patriam et parentes bonos. Horum pericula non potestis spectare securi: perturbabit vos obsidio patriae, liberorum mors, parentum servitus.’
[23] Quid adversus hos pro nobis responderi soleat ponam; deinde tunc adiciam quid praeterea respondendum putem. Alia condicio est in iis quae ablata in locum suum aliquid incommodi substituunt: tamquam bona valetudo vitiata in malam transfert; acies oculorum exstincta caecitate nos afficit; non tantum velocitas perit poplitibus incisis, sed debilitas pro illa subit. Hoc non est periculum in iis quae paulo ante rettulimus. Quare? si amicum bonum amisi, non est mihi pro illo perfidia patienda, nec si bonos liberos extuli, in illorum locum impietas succedit. [24] Deinde non amicorum illic aut liberorum interitus sed corporum est. Bonum autem uno modo perit, si in malum transit; quod natura non patitur, quia omnis virtus et opus omne virtutis incorruptum manet. Deinde etiam si amici perierunt, etiam si probati respondentesque voto patris liberi, est quod illorum expleat locum. Quid sit quaeris? quod illos quoque bonos fecerat, virtus. [25] Haec nihil vacare patitur loci, totum animum tenet, desiderium omnium tollit, sola satis est; omnium enim bonorum vis et origo in ipsa est. Quid refert an aqua decurrens intercipiatur atque abeat, si fons ex quo fluxerat salvus est? Non dices vitam iustiorem salvis liberis quam amissis nec ordinatiorem nec prudentiorem nec honestiorem; ergo ne meliorem quidem. Non facit adiectio amicorum sapientiorem, non facit stultiorem detractio; ergo nec beatiorem aut miseriorem. Quamdiu virtus salva fuerit, non senties quidquid abscesserit.
[26] ‘Quid ergo? non est beatior et amicorum et liberorum turba succinctus?’ Quidni non sit? Summum enim bonum nec infringitur nec augetur; in suo modo permanet, utcumque fortuna se gessit. Sive illi senectus longa contigit sive citra senectutem finitus est, eadem mensura summi boni est, quamvis aetatis diversa sit. [27] Utrum maiorem an minorem circulum scribas ad spatium eius pertinet, non ad formam: licet alter diu manserit, alterum statim obduxeris et in eum in quo scriptus est pulverem solveris, in eadem uterque forma fuit. Quod rectum est nec magnitudine aestimatur nec numero nec tempore; non magis produci quam contrahi potest. Honestam vitam ex centum annorum numero in quantum voles corripe et in unum diem coge: aeque honesta est. [28] Modo latius virtus funditur, regna urbes provincias temperat, fert leges, colit amicitias, inter propinquos liberosque dispensat officia, modo arto fine circumdatur paupertatis exsilii orbitatis; non tamen minor est si ex altiore fastigio in humile subducitur, in privatum ex regio, ex publico et spatioso iure in angustias domus vel anguli coit. [29] Aeque magna est, etiam si in se recessit undique exclusa; nihilominus enim magni spiritus est et erecti, exactae prudentiae, indeclinabilis iustitiae. Ergo aeque beata est; beatum enim illud uno loco positum est, in ipsa mente, stabile, grande, tranquillum, quod sine scientia divinorum humanorumque non potest effici.
[30] Sequitur illud quod me responsurum esse dicebam. Non affligitur sapiens liberorum amissione, non amicorum; eodem enim animo fert illorum mortem quo suam exspectat; non magis hanc timet quam illam dolet. Virtus enim convenientia constat: omnia opera eius cum ipsa concordant et congruunt. Haec concordia perit si animus, quem excelsum esse oportet, luctu aut desiderio summittitur. Inhonesta est omnis trepidatio et sollicitudo, in ullo actu pigritia; honestum enim securum et expeditum est, interritum est, in procinctu stat. [31] ‘Quid ergo? non aliquid perturbationi simile patietur? non et color eius mutabitur et vultus agitabitur et artus refrigescent? et quidquid aliud non ex imperio animi, sed inconsulto quodam naturae impetu geritur?’ Fateor; sed manebit illi persuasio eadem, nihil illorum malum esse nec dignum ad quod mens sana deficiat. [32] Omnia quae facienda erunt audaciter faciet et prompte. Hoc enim stultitiae proprium quis dixerit, ignave et contumaciter facere quae faciat, et alio corpus impellere, alio animum, distrahique inter diversissimos motus. Nam propter illa ipsa quibus extollit se miraturque contempta est, et ne illa quidem quibus gloriatur libenter facit. Si vero aliquod timetur malum, eo proinde, dum exspectat, quasi venisset urguetur, et quidquid ne patiatur timet iam metu patitur. [33] Quemadmodum in corporibus infirmis languorem signa praecurrunt - quaedam enim segnitia enervis est et sine labore ullo lassitudo et oscitatio et horror membra percurrens - sic infirmus animus multo ante quam opprimatur malis quatitur; praesumit illa et ante tempus cadit. Quid autem dementius quam angi futuris nec se tormento reservare, sed arcessere sibi miserias et admovere? quas optimum est differre, si discutere non possis. [34] Vis scire futuro neminem debere torqueri? Quicumque audierit post quinquagesimum annum sibi patienda supplicia, non perturbatur nisi si medium spatium transiluerit et se in illam saeculo post futuram sollicitudinem immiserit: eodem modo fit ut animos libenter aegros et captantes causas doloris vetera atque obliterata contristent. Et quae praeterierunt et quae futura sunt absunt: neutra sentimus. Non est autem nisi ex eo quod sentias dolor. Вейл.
 
LIBER NONUS
LXXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Minus tibi accuratas a me epistulas mitti quereris. Quis enim accurate loquitur nisi qui vult putide loqui? Qualis sermo meus esset si una desideremus aut ambularemus, inlaboratus et facilis, tales esse epistulas meas volo, quae nihil habent accersitum nec fictum. [2] Si fieri posset, quid sentiam ostendere quam loqui mallem. Etiam si disputarem, nec supploderem pedem nec manum iactarem nec attollerem vocem, sed ista oratoribus reliquissem, contentus sensus meos ad te pertulisse, quos nec exornassem nec abiecissem. [3] Hoc unum plane tibi adprobare vellem, omnia me illa sentire quae dicerem, nec tantum sentire sed amare. Aliter homines amicam, aliter liberos osculantur; tamen in hoc quoque amplexu tam sancto et moderato satis apparet adfectus. Non mehercules ieiuna esse et arida volo quae de rebus tam magnis dicentur (neque enim philosophia ingenio renuntiat), multum tamen operae inpendi verbis non oportet. [4] Haec sit propositi nostri summa: quod sentimus loquamur, quod loquimur sentiamus; concordet sermo cum vita. Ille promissum suum implevit qui et cum videas illum et cum audias idem est. Videbimus qualis sit, quantus sit: unus est. [5] Non delectent verba nostra sed prosint. Si tamen contingere eloquentia non sollicito potest, si aut parata est aut parvo constat, adsit et res pulcherrimas prosequatur: sit talis ut res potius quam se ostendat. Aliae artes ad ingenium totae pertinent, hic animi negotium agitur. [6] Non quaerit aeger medicum eloquentem, sed si ita competit ut idem ille qui sanare potest compte de iis quae facienda sunt disserat, boni consulet. Non tamen erit quare gratuletur sibi quod inciderit in medicum etiam disertum; hoc enim tale est quale si peritus gubernator etiam formosus est. [7] Quid aures meas scabis? quid oblectas? aliud agitur: urendus, secandus, abstinendus sum. Ad haec adhibitus es; curare debes morbum veterem, gravem, publicum; tantum negotii habes quantum in pestilentia medicus. Circa verba occupatus es? iamdudum gaude si sufficis rebus. Quando tam multa disces? quando quae didiceris adfiges tibi ita ut excidere non possint? quando illa experieris? Non enim, ut cetera, memoriae tradidisse satis est: in opere temptanda sunt; non est beatus qui scit illa, sed  facit.
[8] ‘Quid ergo? infra illum nulli gradus sunt? statim a sapientia praeceps est?’ Non, ut existimo; nam qui proficit in numero quidem stultorum est, magno tamen intervallo ab illis diducitur. Inter ipsos quoque proficientes sunt magna discrimina: in tres classes, ut quibusdam placet, dividuntur.
[9] Primi sunt qui sapientiam nondum habent sed iam in vicinia eius constiterunt; tamen etiam quod prope est extra est. Qui sint hi quaeris? qui omnes iam adfectus ac vitia posuerunt, quae erant conplectenda didicerunt, sed illis adhuc inexperta fiducia est. Bonum suum nondum in usu habent, iam tamen in illa quae fugerunt decidere non possunt; iam ibi sunt unde non est retro lapsus, sed hoc illis de se nondum liquet: quod in quadam epistula scripsisse me memini, ‘scire se nesciunt’. Iam contigit illis bono suo frui, nondum confidere. [10] Quidam hoc proficientium genus de quo locutus sum ita conplectuntur ut illos dicant iam effugisse morbos animi, adfectus nondum, et adhuc in lubrico stare, quia nemo sit extra periculum malitiae nisi qui totam eam excussit; nemo autem illam excussit nisi qui pro illa sapientiam adsumpsit. [11] Quid inter morbos animi intersit et adfectus saepe iam dixi. Nunc quoque te admonebo: morbi sunt inveterata vitia et dura, ut avaritia, ut ambitio; nimio artius haec animum inplicuerunt et perpetua eius mala esse coeperunt. Ut breviter finiam, morbus est iudicium in pravo pertinax, tamquam valde expetenda sint quae leviter expetenda sunt; vel, si mavis, ita finiamus: nimis inminere leviter petendis vel ex toto non petendis, aut in magno pretio habere in aliquo habenda vel in nullo. [12] Adfectus sunt motus animi inprobabiles, subiti et concitati, qui frequentes neglectique fecere morbum, sicut destillatio una nec adhuc in morem adducta tussim facit, adsidua et vetus pthisin. Itaque qui plurimum profecere extra morbos sunt, adfectus adhuc sentiunt perfecto proximi.
[13] Secundum genus est eorum qui et maxima animi mala et adfectus deposuerunt, sed ita ut non sit illis securitatis suae certa possessio; possunt enim in eadem relabi.
[14] Tertium illud genus extra multa et magna vitia est, sed non extra omnia. Effugit avaritiam sed iram adhuc sentit; iam non sollicitatur libidine, etiamnunc ambitione; iam non concupiscit, sed adhuc timet, et in ipso metu ad quaedam satis firmus est, quibusdam cedit: mortem contemnit, dolorem reformidat.
[15] De hoc loco aliquid cogitemus: bene nobiscum agetur, si in hunc admittimur numerum. Magna felicitate naturae magnaque et adsidua intentione studii secundus occupatur gradus; sed ne hic quidem contemnendus est color tertius. Cogita quantum circa te videas malorum; aspice quam nullum sit nefas sine exemplo, quantum cotidie nequitia proficiat, quantum publice privatimque peccetur: intelleges satis nos consequi, si inter pessimos non sumus. [16] ‘Ego vero’ inquis ‘spero me posse et amplioris ordinis fieri.’ Optaverim hoc nobis magis quam promiserim: praeoccupati sumus, ad virtutem contendimus inter vitia districti. Pudet dicere: honesta colimus quantum vacat. At quam grande praemium expectat, si occupationes nostras et mala tenacissima abrumpimus! [17] Non cupiditas nos, non timor pellet; inagitati terroribus, incorrupti voluptatibus, nec mortem horrebimus nec deos; sciemus mortem malum non esse, deos malo non esse. Tam inbecillum est quod nocet quam cui nocetur: optima vi noxia carent. [18] Expectant nos,  ex hac aliquando faece in illud evadimus sublime et excelsum, tranquillitas animi et expulsis erroribus absoluta libertas. Quaeris quae sit ista? Non homines timere, non deos; nec turpia velle nec nimia; in se ipsum habere maximam potestatem: inaestimabile bonum est suum fieri. Вейл.
LXXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Inimicitias mihi denuntias si quicquam ex iis quae cotidie facio ignoraveris. Vide quam simpliciter tecum vivam: hoc quoque tibi committam. Philosophum audio et quidem quintum iam diem habeo ex quo in scholam eo et ab octava disputantem audio. ‘Bona’ inquis ‘aetate.’ Quidni bona? quid autem stultius est quam quia diu non didiceris non discere? [2] ‘Quid ergo? idem faciam quod trossuli et iuvenes?’ Bene mecum agitur si hoc unum senectutem meam dedecet: omnis aetatis homines haec schola admittit. ‘In hoc senescamus, ut iuvenes sequamur?’ In theatrum senex ibo et in circum deferar et nullum par sine me depugnabit: ad philosophum ire erubescam? [3] Tamdiu discendum est quamdiu nescias; si proverbio credimus, quamdiu vivas. Nec ulli hoc rei magis convenit quam huic: tamdiu discendum est quemadmodum vivas quamdiu vivas. Ego tamen illic aliquid et doceo. Quaeris quid doceam? etiam seni esse discendum. [4] Pudet autem me generis humani quotiens scholam intravi. Praeter ipsum theatrum Neapolitanorum, ut scis, transeundum est Metronactis petenti domum. Illud quidem fartum est, et ingenti studio quis sit pythaules bonus iudicatur; habet tubicen quoque Graecus et praeco concursum: at in illo loco in quo vir bonus quaeritur, in quo vir bonus discitur, paucissimi sedent, et hi plerisque videntur nihil boni negotii habere quod agant; inepti et inertes vocantur. Mihi contingat iste derisus: aequo animo audienda sunt inperitorum convicia et ad honesta vadenti contemnendus est ipse contemptus.
[5] Perge, Lucili, et propera, ne tibi accidat quod mihi, ut senex discas; immo ideo magis propera quoniam id nunc adgressus es quod perdiscere vix senex possis. ‘ Quantum’ inquis‘proficiam? - спросил я. Quantum temptaveris. [6] Quid expectas? nulli sapere casu obtigit. Pecunia veniet ultro, honor offeretur, gratia ac dignitas fortasse ingerentur tibi: virtus in te non incidet. Ne levi quidem opera aut parvo labore cognoscitur; sed est tanti laborare omnia bona semel occupaturo. Unum est enim bonum quod honestum: in illis nihil invenies veri, nihil certi, quaecumque famae placent. [7] Quare autem unum sit bonum quod honestum dicam, quoniam parum me exsecutum priore epistula iudicas magisque hanc rem tibi laudatam quam probatam putas, et in artum quae dicta sunt contraham.
[8] Omnia suo bono constant. Vitem fertilitas commendat et sapor vini, velocitas cervum; quam fortia dorso iumenta sint quaeris, quorum hic unus est usus, sarcinam ferre; in cane sagacitas prima est, si investigare debet feras, cursus, si consequi, audacia, si mordere et invadere: id in quoque optimum esse debet cui nascitur, quo censetur. [9] In homine quid est optimum? ratio: hac antecedit animalia, deos sequitur. Ratio ergo perfecta proprium bonum est, cetera illi cum animalibus satisque communia sunt. Valet: et leones. Formonsus est: et pavones. Velox est: et equi. Non dico, in his omnibus vincitur; non quaero quid in se maximum habeat, sed quid suum. Corpus habet: et arbores. Habet impetum ac motum voluntarium: et bestiae et vermes. Habet vocem: sed quanto clariorem canes, acutiorem aquilae, graviorem tauri, dulciorem mobilioremque luscinii? [10] Quid est in homine proprium? ratio: haec recta et consummata felicitatem hominis implevit. Ergo si omnis res, cum bonum suum perfecit, laudabilis est et ad finem naturae suae pervenit, homini autem suum bonum ratio est, si hanc perfecit laudabilis est et finem naturae suae tetigit. Haec ratio perfecta virtus vocatur eademque honestum est. [11] Id itaque unum bonum est in homine quod unum hominis est; nunc enim non quaerimus quid sit bonum, sed quid sit hominis bonum. Si nullum aliud est hominis quam ratio, haec erit unum eius bonum, sed pensandum cum omnibus. Si sit aliquis malus, puto inprobabitur; si bonus, puto probabitur. Id ergo in homine primum solumque est quo et probatur et inprobatur.
[12] Non dubitas an hoc sit bonum; dubitas an solum bonum sit. Si quis omnia alia habeat, valetudinem, divitias, imagines multas, frequens atrium, sed malus ex confesso sit, inprobabis illum; item si quis nihil quidem eorum quae rettuli habeat, deficiatur pecunia, clientium turba, nobilitate et avorum proavorumque serie, sed ex confesso bonus sit, probabis illum. Ergo hoc unum est bonum hominis, quod qui habet, etiam si aliis destituitur, laudandus est, quod qui non habet in omnium aliorum copia damnatur ac reicitur. [13] Quae condicio rerum, eadem hominum est: navis bona dicitur non quae pretiosis coloribus picta est nec cui argenteum aut aureum rostrum est nec cuius tutela ebore caelata est nec quae fiscis atque opibus regiis pressa est, sed stabilis et firma et iuncturis aquam excludentibus spissa, ad ferendum incursum maris solida, gubernaculo parens, velox et non sentiens ventum; [14] gladium bonum dices non cui auratus est balteus nec cuius vagina gemmis distinguitur, sed cui et ad secandum subtilis acies est et mucro munimentum omne rupturus; regula non quam formosa, sed quam recta sit quaeritur: eo quidque laudatur cui comparatur, quod illi proprium est. [15] Ergo in homine quoque nihil ad rem pertinet quantum aret, quantum feneret, a quam multis salutetur, quam pretioso incumbat lecto, quam perlucido poculo bibat, sed quam bonus sit. Bonus autem est si ratio eius explicita et recta est et ad naturae suae voluntatem accommodata. [16] Haec vocatur virtus, hoc est honestum et unicum hominis bonum. Nam cum sola ratio perficiat hominem, sola ratio perfecte beatum facit; hoc autem unum bonum est quo uno beatus efficitur. Dicimus et illa bona esse quae a virtute profecta contractaque sunt, id est opera eius omnia; sed ideo unum ipsa bonum est quia nullum sine illa est. [17] Si omne in animo bonum est, quidquid illum confirmat, extollit, amplificat, bonum est; validiorem autem animum et excelsiorem et ampliorem facit virtus. Nam cetera quae cupiditates nostras inritant deprimunt quoque animum et labefaciunt et cum videntur attollere inflant ac multa vanitate deludunt. Ergo id unum bonum est quo melior animus efficitur. [18] Omnes actiones totius vitae honesti ac turpis respectu temperantur; ad haec faciendi et non faciendi ratio derigitur. Quid sit hoc dicam: vir bonus quod honeste se facturum putaverit faciet etiam [sine pecunia] si laboriosum erit, faciet etiam si damnosum erit, faciet etiam si periculosum erit; rursus quod turpe erit non faciet, etiam si pecuniam adferet, etiam si voluptatem, etiam si potentiam; ab honesto nulla re deterrebitur, ad turpia nulla invitabitur. [19] Ergo si honestum utique secuturus est, turpe utique vitaturus, et in omni actu vitae spectaturus haec duo,  nec aliud malum quam turpe, si una indepravata virtus est et sola permanet tenoris sui, unum est bonum virtus, cui iam accidere ne sit bonum non potest. Mutationis periculum effugit: stultitia ad sapientiam erepit, sapientia in stultitiam non revolvitur.
[20] Dixi, si forte meministi, et concupita vulgo et formidata inconsulto impetu plerosque calcasse: inventus est qui divitias proiceret, inventus est qui flammis manum inponeret, cuius risum non interrumperet tortor, qui in funere liberorum lacrimam non mitteret, qui morti non trepidus occurreret; amor enim, ira, cupiditas pericula depoposcerunt. Quod potest brevis obstinatio animi, aliquo stimulo excitata, quanto magis virtus, quae non ex impetu nec subito sed aequaliter valet, cui perpetuum robur est? [21] Sequitur ut quae ab inconsultis saepe contemnuntur, a sapientibus semper, ea nec bona sint nec mala. Unum ergo bonum ipsa virtus est, quae inter hanc fortunam et illam superba incedit cum magno utriusque contemptu.
[22] Si hanc opinionem receperis, aliquid bonum esse praeter honestum, nulla non virtus laborabit; nulla enim obtineri poterit si quicquam extra se respexerit. Quod si est, rationi repugnat, ex qua virtutes sunt, et veritati, quae sine ratione non est; quaecumque autem opinio veritati repugnat falsa est. [23] Virum bonum concedas necesse est summae pietatis erga deos esse. Itaque quidquid illi accidit aequo animo sustinebit; sciet enim id accidisse lege divina qua universa procedunt. Quod si est, unum illi bonum erit quod honestum; in hoc enim positum  et parere diis nec excandescere ad subita nec deplorare sortem suam, sed patienter excipere fatum et facere imperata. [24] Si ullum aliud est bonum quam honestum, sequetur nos aviditas vitae, aviditas rerum vitam instruentium, quod est intolerabile, infinitum, vagum. Solum ergo bonum est honestum, cui modus est.
[25] Diximus futuram hominum feliciorem vitam quam deorum, si ea bona sunt quorum nullus diis usus est, tamquam pecunia, honores. Adice nunc quod, si modo solutae corporibus animae manent, felicior illis status restat quam est dum versantur in corpore. Atqui si ista bona sunt quibus per corpora utimur, emissis erit peius, quod contra fidem est, feliciores esse liberis et in universum datis clusas et obsessas. [26] Illud quoque dixeram, si bona sunt ea quae tam homini contingunt quam mutis animalibus, et muta animalia beatam vitam actura; quod fieri nullo modo potest. Omnia pro honesto patienda sunt; quod non erat faciendum si esset ullum aliud bonum quam honestum.
Haec quamvis latius exsecutus essem priore epistula, constrinxi et breviter percucurri. [27] Numquam autem vera tibi opinio talis videbitur, nisi animum adleves et te ipse interroges, si res exegerit ut pro patria moriaris et salutem omnium civium tua redimas, an porrecturus sis cervicem non tantum patienter sed etiam libenter. Si hoc facturus es, nullum aliud bonum est; omnia enim relinquis ut hoc habeas. Vide quanta vis honesti sit: pro re publica morieris, etiam si statim facturus hoc eris cum scieris tibi esse faciendum. [28] Interdum ex re pulcherrima magnum gaudium etiam exiguo tempore ac brevi capitur, et quamvis fructus operis peracti nullus ad defunctum exemptumque rebus humanis pertineat, ipsa tamen contemplatio futuri operis iuvat, et vir fortis ac iustus, cum mortis suae pretia ante se posuit, libertatem patriae, salutem omnium pro quibus dependit animam, in summa voluptate est et periculo suo fruitur. [29] Sed ille quoque cui etiam hoc gaudium eripitur quod tractatio operis maximi et ultimi praestat, nihil cunctatus desiliet in mortem, facere recte pieque contentus. Oppone etiamnunc illi multa quae dehortentur, dic, ‘factum tuum matura sequetur oblivio et parum grata existimatio civium’. Respondebit tibi, ‘ista omnia extra opus meum sunt, ego ipsum contemplor; hoc esse honestum scio; itaque quocumque ducit ac vocat venio’.
[30] Hoc ergo unum bonum est, quod non tantum perfectus animus sed generosus quoque et indolis bonae sentit: cetera levia sunt, mutabilia. Itaque sollicite possidentur; etiam si favente fortuna in unum congesta sunt, dominis suis incubant gravia et illos semper premunt, aliquando et inludunt. [31] Nemo ex istis quos purpuratos vides felix est, non magis quam ex illis quibus sceptrum et chlamydem in scaena fabulae adsignant: cum praesente populo lati incesserunt et coturnati, simul exierunt, excalceantur et ad staturam suam redeunt. Nemo istorum quos divitiae honoresque in altiore fastigio ponunt magnus est. Quare ergo magnus videtur? cum basi illum sua metiris. Non est magnus pumilio licet in monte constiterit; colossus magnitudinem suam servabit etiam si steterit in puteo. [32] Hoc laboramus errore, sic nobis inponitur, quod neminem aestimamus eo quod est, sed adicimus illi et ea quibus adornatus est. Atqui cum voles veram hominis aestimationem inire et scire qualis sit, nudum inspice; ponat patrimonium, ponat honores et alia fortunae mendacia, corpus ipsum exuat: animum intuere, qualis quantusque sit, alieno an suo magnus. [33] Si rectis oculis gladios micantes videt et si scit sua nihil interesse utrum anima per os an per iugulum exeat, beatum voca; si cum illi denuntiata sunt corporis tormenta et quae casu veniunt et quae potentioris iniuria, si vincula et exilia et vanas humanarum formidines mentium securus audit et dicit:
‘non ulla laborum,
o virgo, nova mi facies inopinave surgit;
omnia praecepi atque animo mecum ipse peregi.
Tu hodie ista denuntias: ego semper denuntiavi mihi et hominem paravi ad humana.’ [34] Praecogitati mali mollis ictus venit. At stultis et fortunae credentibus omnis videtur nova rerum et inopinata facies; magna autem pars est apud inperitos mali novitas. Hoc ut scias, ea quae putaverant aspera fortius, cum adsuevere, patiuntur. [35] Ideo sapiens adsuescit futuris malis, et quae alii diu patiendo levia faciunt hic levia facit diu cogitando. Audimus aliquando voces inperitorum dicentium ‘sciebam hoc mihi restare’: sapiens scit sibi omnia restare; quidquid factum est, dicit ‘sciebam’. Вейл.
LXXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Subito nobis hodie Alexandrinae naves apparuerunt, quae praemitti solent et nuntiare secuturae classis adventum: tabellarias vocant. Gratus illarum Campaniae aspectus est: omnis in pilis Puteolorum turba consistit et ex ipso genere velorum Alexandrinas quamvis in magna turba navium intellegit; solis enim licet siparum intendere, quod in alto omnes habent naves. [2] Nulla enim res aeque adiuvat cursum quam summa pars veli; illinc maxime navis urgetur. Itaque quotiens ventus increbruit maiorque est quam expedit, antemna summittitur: minus habet virium flatus ex humili. Cum intravere Capreas et promunturium ex quo
alta procelloso speculatur vertice Pallas,
ceterae velo iubentur esse contentae: siparum
Alexandrinarum insigne [indicium] est.
[3] In hoc omnium discursu properantium ad litus magnam ex pigritia mea sensi voluptatem, quod epistulas meorum accepturus non properavi scire quis illic esset rerum mearum status, quid adferrent: olim iam nec perit quicquam mihi nec adquiritur. Hoc, etiam si senex non essem, fuerat sentiendum, nunc vero multo magis: quantulumcumque haberem, tamen plus iam mihi superesset viatici quam viae, praesertim cum eam viam simus ingressi quam peragere non est necesse. [4] Iter inperfectum erit si in media parte aut citra petitum locum steteris: vita non est inperfecta si honesta est; ubicumque desines, si bene desines, tota est. Saepe autem et fortiter desinendum est et non ex maximis causis; nam nec eae maximae sunt quae nos tenent.
[5] Tullius Marcellinus, quem optime noveras, adulescens quietus et cito senex, morbo et non insanabili correptus sed longo et molesto et multa imperante, coepit deliberare de morte. Convocavit complures amicos. Unusquisque aut, quia timidus erat, id illi suadebat quod sibi suasisset, aut, quia adulator et blandus, id consilium dabat quod deliberanti gratius fore suspicabatur. [6] Amicus noster Stoicus, homo egregius et, ut verbis illum quibus laudari dignus est laudem, vir fortis ac strenuus, videtur mihi optime illum cohortatus. Sic enim coepit: ‘noli, mi Marcelline, torqueri tamquam de re magna deliberes. Non est res magna vivere: omnes servi tui vivunt, omnia animalia: magnum est honeste mori, prudenter, fortiter. Cogita quamdiu iam idem facias: cibus, somnus, libido — per hunc circulum curritur; mori velle non tantum prudens aut fortis aut miser, etiam fastidiosus potest.’ [7] Non opus erat suasore illi sed adiutore: servi parere nolebant. Primum detraxit illis metum et indicavit tunc familiam periculum adire cum incertum esset an mors domini voluntaria fuisset; alioqui tam mali exempli esse occidere dominum quam prohibere. [8] Deinde ipsum Marcellinum admonuit non esse inhumanum, quemadmodum cena peracta reliquiae circumstantibus dividantur, sic peracta vita aliquid porrigi iis qui totius vitae ministri fuissent. Erat Marcellinus facilis animi et liberalis etiam cum de suo fieret; minutas itaque summulas distribuit flentibus servis et illos ultro consolatus est. [9] Non fuit illi opus ferro, non sanguine: triduo abstinuit et in ipso cubiculo poni tabernaculum iussit. Solium deinde inlatum est, in quo diu iacuit et calda subinde suffusa paulatim defecit, ut aiebat, non sine quadam voluptate, quam adferre solet lenis dissolutio non inexperta nobis, quos aliquando liquit animus.
[10] In fabellam excessi non ingratam tibi; exitum enim amici tui cognosces non difficilem nec miserum. Quamvis enim mortem sibi consciverit, tamen mollissime excessit et vita elapsus est. Sed ne inutilis quidem haec fabella fuerit; saepe enim talia exempla necessitas exigit. Saepe debemus mori nec volumus, morimur nec volumus. [11] Nemo tam inperitus est ut nesciat quandoque moriendum; tamen cum prope accessit, tergiversatur, tremit, plorat. Nonne tibi videtur stultissimus omnium qui flevit quod ante annos mille non vixerat? aeque stultus est qui flet quod post annos mille non vivet. Haec paria sunt: non eris nec fuisti; utrumque tempus alienum est. [12] In hoc punctum coniectus es, quod ut extendas, quousque extendes? Quid fles? quid optas? perdis operam.
Desine fata deum flecti sperare precando.
Rata et fixa sunt et magna atque aeterna necessitate ducuntur: eo ibis quo omnia eunt. Quid tibi novi est? Ad hanc legem natus es; hoc patri tuo accidit, hoc matri, hoc maioribus, hoc omnibus ante te, hoc omnibus post te. Series invicta et nulla mutabilis ope inligavit ac trahit cuncta. [13] Quantus te populus moriturorum sequetur, quantus comitabitur! Fortior, ut opinor, esses, si multa milia tibi commorerentur; atqui multa milia et hominum et animalium hoc ipso momento quo tu mori dubitas animam variis generibus emittunt. Tu autem non putabas te aliquando ad id perventurum ad quod semper ibas? Nullum sine exitu iter est.
[14] Exempla nunc magnorum virorum me tibi iudicas relaturum? puerorum referam. Lacon ille memoriae traditur, inpubis adhuc, qui captus clamabat ‘non serviam’ sua illa Dorica lingua, et verbis fidem inposuit: ut primum iussus est fungi servili et contumelioso ministerio (adferre enim vas obscenum iubebatur), inlisum parieti caput rupit. [15] Tam prope libertas est: et servit aliquis? Ita non sic perire filium tuum malles quam per inertiam senem fieri? Quid ergo est cur perturberis, si mori fortiter etiam puerile est? Puta nolle te sequi: duceris. Fac tui iuris quod alieni est. Non sumes pueri spiritum, ut dicas ‘non servio’? Infelix, servis hominibus, servis rebus, servis vitae; nam vita, si moriendi virtus abest, servitus est. [16] Ecquid habes propter quod expectes? voluptates ipsas quae te morantur ac retinent consumpsisti: nulla tibi nova est, nulla non iam odiosa ipsa satietate. Quis sit vini, quis mulsi sapor scis: nihil interest centum per vesicam tuam an mille amphorae transeant: saccus es. Quid sapiat ostreum, quid mullus optime nosti: nihil tibi luxuria tua in futuros annos intactum reservavit. Atqui haec sunt a quibus invitus divelleris. [17] Quid est aliud quod tibi eripi doleas? Amicos? Scis enim amicus esse? Patriam? tanti enim illam putas ut tardius cenes? Solem? quem, si posses, extingueres: quid enim umquam fecisti luce dignum? Confitere non curiae te, non fori, non ipsius rerum naturae desiderio tardiorem ad moriendum fieri: invitus relinquis macellum, in quo nihil reliquisti. [18] Время вскрытия: в quomodo illam media boletatione contemnis! Vivere vis: scis enim? Мори таймс: порро за фунт? ista vita non mors est? C. Caesar, cum illum transeuntem per Latinam viam unus ex custodiarum agmine demissa usque in pectus vetere barba rogaret mortem, ‘nunc enim’ inquit ‘vivis?’ Hoc istis respondendum est quibus succursura mors est: ‘mori times: nunc enim vivis?’ [19] ‘Sed ego’ inquit ‘vivere volo, qui multa honeste facio; invitus relinquo officia vitae, quibus fideliter et industrie fungor.’ Quid? tu nescis unum esse ex vitae officiis et mori? Nullum officium relinquis; non enim certus numerus quem debeas explere finitur. [20] Nulla vita est non brevis; nam si ad naturam rerum respexeris, etiam Nestoris et Sattiae brevis est, quae inscribi monumento suo iussit annis se nonaginta novem vixisse. Vides aliquem gloriari senectute longa: quis illam ferre potuisset si contigisset centesimum implere? Quomodo fabula, sic vita: non quam diu, sed quam bene acta sit, refert. Nihil ad rem pertinet quo loco desinas. Quocumque voles desine: tantum bonam clausulam inpone. Вейл.
LXXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Vexari te destillationibus crebris ac febriculis, quae longas destillationes et in consuetudinem adductas sequuntur, eo molestius mihi est quia expertus sum hoc genus valetudinis, quod inter initia contempsi — poterat adhuc adulescentia iniurias ferre et se adversus morbos contumaciter gerere — deinde succubui et eo perductus sum ut ipse destillarem, ad summam maciem deductus. [2] Saepe impetum cepi abrumpendae vitae: patris me indulgentissimi senectus retinuit. Cogitavi enim non quam fortiter ego mori possem, sed quam ille fortiter desiderare non posset. Itaque imperavi mihi ut viverem; aliquando enim et vivere fortiter facere est.
[3] Quae mihi tunc fuerint solacio dicam, si prius hoc dixero, haec ipsa quibus adquiescebam medicinae vim habuisse; in remedium cedunt honesta solacia, et quidquid animum erexit etiam corpori prodest. Studia mihi nostra saluti fuerunt; philosophiae acceptum fero quod surrexi, quod convalui; illi vitam debeo et nihil illi minus debeo. [4] Multum autem mihi contulerunt ad bonam valetudinem  amici, quorum adhortationibus, vigiliis, sermonibus adlevabar. Nihil aeque, Lucili, virorum optime, aegrum reficit atque adiuvat quam amicorum adfectus, nihil aeque expectationem mortis ac metum subripit: non iudicabam me, cum illos superstites relinquerem, mori. Putabam, inquam, me victurum non cum illis, sed per illos; non effundere mihi spiritum videbar, sed tradere. Haec mihi dederunt voluntatem adiuvandi me et patiendi omne tormentum; alioqui miserrimum est, cum animum moriendi proieceris, non habere vivendi.
[5] Ad haec ergo remedia te confer. Medicus tibi quantum ambules, quantum exercearis monstrabit; ne indulgeas otio, ad quod vergit iners valetudo; ut legas clarius et spiritum, cuius iter ac receptaculum laborat, exerceas; ut naviges et viscera molli iactatione concutias; quibus cibis utaris, vinum quando virium causa advoces, quando intermittas ne inritet et exasperet tussim. Ego tibi illud praecipio quod non tantum huius morbi sed totius vitae remedium est: contemne mortem. Nihil triste est cum huius metum effugimus.
[6] Tria haec in omni morbo gravia sunt: metus mortis, dolor corporis, intermissio voluptatum. De morte satis dictum est: hoc unum dicam, non morbi hunc esse sed naturae metum. Multorum mortem distulit morbus et saluti illis fuit videri perire. Morieris, non quia aegrotas, sed quia vivis. Ista te res et sanatum manet; cum convalueris, non mortem sed valetudinem effugeris.
[7] Ad illud nunc proprium incommodum revertamur: magnos cruciatus habet morbus, sed hos tolerabiles intervalla faciunt. Nam summi doloris intentio invenit finem; nemo potest valde dolere et diu; sic nos amantissima nostri natura disposuit ut dolorem aut tolerabilem aut brevem faceret. [8] Maximi dolores consistunt in macerrimis corporis partibus: nervi articulique et quidquid aliud exile est acerrime saevit cum in arto vitia concepit. Sed cito hae partes obstupescunt et ipso dolore sensum doloris amittunt, sive quia spiritus naturali prohibitus cursu et mutatus in peius vim suam qua viget admonetque nos perdit, sive quia corruptus umor, cum desiit habere quo confluat, ipse se elidit et iis quae nimis implevit excutit sensum. [9] Sic podagra et cheragra et omnis vertebrarum dolor nervorumque interquiescit cum illa quae torquebat hebetavit; omnium istorum prima verminatio vexat, impetus mora extinguitur et finis dolendi est optorpuisse. Dentium, oculorum, aurium dolor ob hoc ipsum acutissimus est quod inter angusta corporis nascitur, non minus, mehercule, quam capitis ipsius; sed si incitatior est, in alienationem soporemque convertitur. [10] Hoc itaque solacium vasti doloris est, quod necesse est desinas illum sentire si nimis senseris. Illud autem est quod inperitos in vexatione corporis male habet: non adsueverunt animo esse contenti; multum illis cum corpore fuit. Ideo vir magnus ac prudens animum diducit a corpore et multum cum meliore ac divina parte versatur, cum hac querula et fragili quantum necesse est. [11] ‘Sed molestum est’ inquit ‘carere adsuetis voluptatibus, abstinere cibo, sitire, esurire.’ Haec prima abstinentia gravia sunt, deinde cupiditas relanguescit ipsis per [se] quae cupimus fatigatis ac deficientibus; inde morosus est stomachus, inde quibus fuit aviditas cibi odium est. Desideria ipsa moriuntur; non est autem acerbum carere eo quod cupere desieris. [12] Adice quod nullus non intermittitur dolor aut certe remittitur. Adice quod licet cavere venturum et obsistere inminenti remediis; nullus enim non signa praemittit, utique qui ex solito revertitur. Tolerabilis est morbi patientia, si contempseris id quod extremum minatur.
[13] Noli mala tua facere tibi ipse graviora et te querelis onerare: levis est dolor si nihil illi opinio adiecerit. Contra si exhortari te coeperis ac dicere ‘nihil est aut certe exiguum est; duremus; iam desinet’, levem illum, dum putas, facies. Omnia ex opinione suspensa sunt; non ambitio tantum ad illam respicit et luxuria et avaritia: ad opinionem dolemus. [14] Tam miser est quisque quam credidit. Detrahendas praeteritorum dolorum conquestiones puto et illa verba: ‘nulli umquam fuit peius. Quos cruciatus, quanta mala pertuli! Nemo me surrecturum putavit. Quotiens deploratus sum a meis, quotiens a medicis relictus! In eculeum inpositi non sic distrahuntur.’ Etiam si sunt vera ista, transierunt: quid iuvat praeteritos dolores retractare et miserum esse quia fueris? Quid quod nemo non multum malis suis adicit et sibi ipse mentitur? Deinde quod acerbum fuit ferre, tulisse iucundum est: naturale est mali sui fine gaudere. Circumcidenda ergo duo sunt, et futuri timor et veteris incommodi memoria: hoc ad me iam non pertinet, illud nondum. [15] In ipsis positus difficultatibus dicat,
forsan et haec olim meminisse iuvabit.
Toto contra ille pugnet animo; vincetur si cesserit, vincet si se contra dolorem suum intenderit: nunc hoc plerique faciunt, adtrahunt in se ruinam cui obstandum est. Istud quod premit, quod inpendet, quod urguet, si subducere te coeperis, sequetur et gravius incumbet; si contra steteris et obniti volueris, repelletur. [16] Athletae quantum plagarum ore, quantum toto corpore excipiunt! ferunt tamen omne tormentum gloriae cupiditate nec tantum quia pugnant ista patiuntur, sed ut pugnent: exercitatio ipsa tormentum est. Nos quoque evincamus omnia, quorum praemium non corona nec palma est nec tubicen praedicationi nominis nostri silentium faciens, sed virtus et firmitas animi et pax in ceterum parta, si semel in aliquo certamine debellata fortuna est. ‘Dolorem gravem sentio.’ [17] Quid ergo? non sentis si illum muliebriter tuleris? Quemadmodum perniciosior est hostis fugientibus, sic omne fortuitum incommodum magis instat cedenti et averso. ‘Sed grave est.’ Quid? nos ad hoc fortes sumus, ut levia portemus? Utrum vis longum esse morbum an concitatum et brevem? Si longus est, habet intercapedinem, dat refectioni locum, multum temporis donat, necesse est, ut exsurgat, et desinat: brevis morbus ac praeceps alterutrum faciet, aut extinguetur aut extinguet. Если вам интересно, не сидите без sim-карты? in utroque finis dolendi est.
[18] Illud quoque proderit, ad alias cogitationes avertere animum et a dolore discedere. Cogita quid honeste, quid fortiter feceris; bonas partes tecum ipse tracta; memoriam in ea quae maxime miratus es sparge; tunc tibi fortissimus quisque et victor doloris occurrat: ille qui dum varices exsecandas praeberet legere librum perseveravit, ille qui non desiit ridere cum hoc ipsum irati tortores omnia instrumenta crudelitatis suae experirentur. Non vincetur dolor ratione, qui victus est risu? [19] Quidquid vis nunc licet dicas, destillationes et vim continuae tussis egerentem viscerum partes et febrem praecordia ipsa torrentem et sitim et artus in diversum articulis exeuntibus tortos: plus est flamma et eculeus et lamina et vulneribus ipsis intumescentibus quod illa renovaret et altius urgueret inpressum. Inter haec tamen aliquis non gemuit. Parum est: non rogavit. Parum est: non respondit. Parum est: risit et quidem ex animo. Vis tu post hoc dolorem deridere?
[20] ‘Sed nihil’ inquit ‘agere sinit morbus, qui me omnibus abduxit officiis.’ Corpus tuum valetudo tenet, non et animum. Itaque cursoris moratur pedes, sutoris aut fabri manus inpedit: si animus tibi esse in usu solet, suadebis docebis, audies disces, quaeres recordaberis. Quid porro? nihil agere te credis si temperans aeger sis? ostendes morbum posse superari vel certe sustineri. [21] Est, mihi crede, virtuti etiam in lectulo locus. Non tantum arma et acies dant argumenta alacris animi indomitique terroribus: et in vestimentis vir fortis apparet. Habes quod agas: bene luctare cum morbo. Si nihil te coegerit, si nihil exoraverit, insigne prodis exemplum. O quam magna erat gloriae materia, si spectaremur aegri! ipse te specta, ipse te lauda.
[22] Praeterea duo genera sunt voluptatum. Corporales morbus inhibet, non tamen tollit; immo, si verum aestimes, incitat. Magis iuvat bibere sitientem, gratior est esurienti cibus; quidquid ex abstinentia contingit avidius excipitur. Illas vero animi voluptates, quae maiores certioresque sunt, nemo medicus aegro negat. Has quisquis sequitur et bene intellegit omnia sensuum blandimenta contemnit. [23] ‘O infelicem aegrum!’ Quare? quia non vino nivem diluit? quia non rigorem potionis suae, quam capaci scypho miscuit, renovat fracta insuper glacie? quia non ostrea illi Lucrina in ipsa mensa aperiuntur? quia non circa cenationem eius tumultus cocorum est ipsos cum opsoniis focos transferentium? Hoc enim iam luxuria commenta est: ne quis intepescat cibus, ne quid palato iam calloso parum ferveat, cenam culina prosequitur. [24] ‘O infelicem aegrum!’ Edet quantum concoquat; non iacebit in conspectu aper ut vilis caro a mensa relegatus, nec in repositorio eius pectora avium (totas enim videre fastidium est) congesta ponentur. Quid tibi mali factum est? cenabis tamquam aeger, immo aliquando tamquam sanus.
[25] Sed omnia ista facile perferemus, sorbitionem, aquam calidam, et quidquid aliud intolerabile videtur delicatis et luxu fluentibus magisque animo quam corpore morbidis: tantum mortem desinamus horrere. Desinemus autem, si fines bonorum ac malorum cognoverimus; ita demum nec vita taedio erit nec mors timori. [26] Vitam enim occupare satietas sui non potest tot res varias, magnas, divinas percensentem: in odium illam sui adducere solet iners otium. Rerum naturam peragranti numquam in fastidium veritas veniet: falsa satiabunt. [27] Rursus si mors accedit et vocat, licet inmatura sit, licet mediam praecidat aetatem, perceptus longissimae fructus est. Cognita est illi ex magna parte natura; scit tempore honesta non crescere: iis necesse est videri omnem vitam brevem qui illam voluptatibus vanis et ideo infinitis metiuntur.
[28] His te cogitationibus recrea et interim epistulis nostris vaca. Veniet aliquando tempus quod nos iterum iungat ac misceat; quantulumlibet sit illud, longum faciet scientia utendi. Nam, ut Posidonius ait, ‘unus dies hominum eruditorum plus patet quam inperitis longissima aetas’. [29] Interim hoc tene, hoc morde: adversis non succumbere, laetis non credere, omnem fortunae licentiam in oculis habere, tamquam quidquid potest facere factura sit. Quidquid expectatum est diu, levius accedit. Вейл.
LXXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Expecto epistulas tuas quibus mihi indices circuitus Siciliae totius quid tibi novi ostenderit, et omnia de ipsa Charybdi certiora. Nam Scyllam saxum esse et quidem non terribile navigantibus optime scio: Charybdis an respondeat fabulis perscribi mihi desidero et, si forte observaveris (dignum est autem quod observes), fac nos certiores utrum uno tantum vento agatur in vertices an omnis tempestas aeque mare illud contorqueat, et an verum sit quidquid illo freti turbine abreptum est per multa milia trahi conditum et circa Tauromenitanum litus emergere. [2] Si haec mihi perscripseris, tunc tibi audebo mandare ut in honorem meum Aetnam quoque ascendas, quam consumi et sensim subsidere ex hoc colligunt quidam, quod aliquanto longius navigantibus solebat ostendi. Potest hoc accidere non quia montis altitudo descendit, sed quia ignis evanuit et minus vehemens ac largus effertur, ob eandem causam fumo quoque per diem segniore. Neutrum autem incredibile est, nec montem qui devoretur cotidie minui, nec manere eundem, quia non ipsum  exest sed in aliqua inferna valle conceptus exaestuat et aliis pascitur, in ipso monte non alimentum habet sed viam. [3] In Lycia regio notissima est (Hephaestion incolae vocant), foratum pluribus locis solum, quod sine ullo nascentium damno ignis innoxius circumit. Laeta itaque regio est et herbida, nihil flammis adurentibus sed tantum vi remissa ac languida refulgentibus.
[4] Sed reservemus ista, tunc quaesituri cum tu mihi scripseris quantum ab ipso ore montis nives absint, quas ne aestas quidem solvit; adeo tutae sunt ab igne vicino. Non est autem quod istam curam inputes mihi; morbo enim tuo daturus eras, etiam si nemo mandaret. [5] Quid tibi do ne Aetnam describas in tuo carmine, ne hunc sollemnem omnibus poetis locum adtingas? Quem quominus Ovidius tractaret, nihil obstitit quod iam Vergilius impleverat; ne Severum quidem Cornelium uterque deterruit. Omnibus praeterea feliciter hic locus se dedit, et qui praecesserant non praeripuisse mihi videntur quae dici poterant, sed aperuisse. [6] [Sed] Multum interest utrum ad consumptam materiam an ad subactam accedas: crescit in dies, et inventuris inventa non obstant. Praeterea condicio optima est ultimi: parata verba invenit, quae aliter instructa novam faciem habent. Nec illis manus inicit tamquam alienis; sunt enim publica. [Iurisconsulti negant quicquam publicum usu capi.] [7] Aut ego te non novi aut Aetna tibi salivam movet; iam cupis grande aliquid et par prioribus scribere. Plus enim sperare modestia tibi tua non permittit, quae tanta in te est ut videaris mihi retracturus ingenii tui vires, si vincendi periculum sit: tanta tibi priorum reverentia est.
[8] Inter cetera hoc habet boni sapientia: nemo ab altero potest vinci nisi dum ascenditur. Cum ad summum perveneris, paria sunt; non est incremento locus, statur. Numquid sol magnitudini suae adicit? numquid ultra quam solet luna procedit? Maria non crescunt; mundus eundem habitum ac modum servat. [9] Extollere se quae iustam magnitudinem implevere non possunt: quicumque fuerint sapientes, pares erunt et aequales. Habebit unusquisque ex iis proprias dotes: alius erit affabilior, alius expeditior, alius promptior in eloquendo, alius facundior: illud de quo agitur, quod beatum facit, aequalest in omnibus. [10] An Aetna tua possit sublabi et in se ruere, an hoc excelsum cacumen et conspicuum per vasti maris spatia detrahat adsidua vis ignium, nescio: virtutem non flamma, non ruina inferius adducet; haec una maiestas deprimi nescit. Nec proferri ultra nec referri potest; sic huius, ut caelestium, stata magnitudo est. Ad hanc nos conemur educere. [11] Iam multum operis effecti est; immo, si verum fateri volo, non multum. Nec enim bonitas est pessimis esse meliorem: quis oculis glorietur qui suspicetur diem? Cui sol per caliginem splendet, licet contentus interim sit effugisse tenebras, adhuc non fruitur bono lucis. [12] Tunc animus noster habebit quod gratuletur sibi cum emissus his tenebris in quibus volutatur non tenui visu clara prospexerit, sed totum diem admiserit et redditus caelo suo fuerit, cum receperit locum quem occupavit sorte nascendi. Sursum illum vocant initia sua; erit autem illic etiam antequam hac custodia exsolvatur, cum vitia disiecerit purusque ac levis in cogitationes divinas emicuerit.
[13] Hoc nos agere, Lucili carissime, in hoc ire impetu toto, licet pauci sciant, licet nemo, iuvat. Gloria umbra virtutis est: etiam invitam comitabitur. Sed quemadmodum aliquando umbra antecedit, aliquando sequitur vel a tergo est, ita gloria aliquando ante nos est visendamque se praebet, aliquando in averso est maiorque quo serior, ubi invidia secessit. [14] Quamdiu videbatur furere Democritus! Vix recepit Socraten fama. Quamdiu Catonem civitas ignoravit! respuit nec intellexit nisi cum perdidit. Rutili innocentia ac virtus lateret, nisi accepisset iniuriam: dum violatur, effulsit. Numquid non sorti suae gratias egit et exilium suum complexus est? De his loquor quos inlustravit fortuna dum vexat: quam multorum profectus in notitiam evasere post ipsos! quam multos fama non excepit sed eruit! [15] Vides Epicurum quantopere non tantum eruditiores sed haec quoque inperitorum turba miretur: hic ignotus ipsis Athenis fuit, circa quas delituerat. Multis itaque iam annis Metrodoro suo superstes in quadam epistula, cum amicitiam suam et Metrodori grata commemoratione cecinisset, hoc novissime adiecit, nihil sibi et Metrodoro inter bona tanta nocuisse quod ipsos illa nobilis Graecia non ignotos solum habuisset sed paene inauditos. [16] Numquid ergo non postea quam esse desierat inventus est? numquid non opinio eius enituit? Hoc Metrodorus quoque in quadam epistula confitetur, se et Epicurum non satis enotuisse; sed post se et Epicurum magnum paratumque nomen habituros qui voluissent per eadem ire vestigia. [17] Nulla virtus latet, et latuisse non ipsius est damnum: veniet qui conditam et saeculi sui malignitate conpressam dies publicet. Paucis natus est qui populum aetatis suae cogitat. Multa annorum milia, multa populorum supervenient: ad illa respice. Etiam si omnibus tecum viventibus silentium livor indixerit, venient qui sine offensa, sine gratia iudicent. Si quod est pretium virtutis ex fama, nec hoc interit. Ad nos quidem nihil pertinebit posterorum sermo; tamen etiam non sentientes colet ac frequentabit. [18] Nulli non virtus et vivo et mortuo rettulit gratiam, si modo illam bona secutus est fide, si se non exornavit et pinxit, sed idem fuit sive ex denuntiato videbatur sive inparatus ac subito. Nihil simulatio proficit; paucis inponit leviter extrinsecus inducta facies: veritas in omnem partem sui eadem est. Quae decipiunt nihil habent solidi. Tenue est mendacium: perlucet si diligenter inspexeris. Вейл.
LXXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Hodierno die non tantum meo beneficio mihi vaco sed spectaculi, quod omnes molestos ad sphaeromachian avocavit. Nemo inrumpet, nemo cogitationem meam inpediet, quae hac ipsa fiducia procedit audacius. Non crepabit subinde ostium, non adlevabitur velum: licebit tuto vadere, quod magis necessarium est per se eunti et suam sequenti viam. Non ergo sequor priores? facio, sed permitto mihi et invenire aliquid et mutare et relinquere; non servio illis, sed assentior.
[2] Magnum tamen verbum dixi, qui mihi silentium promittebam et sine interpellatore secretum: ecce ingens clamor ex stadio perfertur et me non excutit mihi, sed in huius ipsius rei contemplationem transfert. Cogito mecum quam multi corpora exerceant, ingenia quam pauci; quantus ad spectaculum non fidele et lusorium fiat concursus, quanta sit circa artes bonas solitudo; quam inbecilli animo sint quorum lacertos umerosque miramur. [3] Illud maxime revolvo mecum: si corpus perduci exercitatione ad hanc patientiam potest qua et pugnos pariter et calces non unius hominis ferat, qua solem ardentissimum in ferventissimo pulvere sustinens aliquis et sanguine suo madens diem ducat, quanto facilius animus conroborari possit ut fortunae ictus invictus excipiat, ut proiectus, ut conculcatus exsurgat. Corpus enim multis eget rebus ut valeat: animus ex se crescit, se ipse alit, se exercet. Illis multo cibo, multa potione opus est, multo oleo, longa denique opera: tibi continget virtus sine apparatu, sine inpensa. Quidquid facere te potest bonum tecum est. [4] Quid tibi opus est ut sis bonus? velle. Quid autem melius potes velle quam eripere te huic servituti quae omnes premit, quam mancipia quoque condicionis extremae et in his sordibus nata omni modo exuere conantur? Peculium suum, quod comparaverunt ventre fraudato, pro capite numerant: tu non concupisces quanticumque ad libertatem pervenire, qui te in illa putas natum? [5] Quid ad arcam tuam respicis? электромагнитные помехи не действуют. Itaque in tabellas vanum coicitur nomen libertatis, quam nec qui emerunt habent nec qui vendiderunt: tibi des oportet istud bonum, a te petas. Libera te primum metu mortis (illa nobis iugum inponit), deinde metu paupertatis. [6] Si vis scire quam nihil in illa mali sit, compara inter se pauperum et divitum vultus: saepius pauper et fidelius ridet; nulla sollicitudo in alto est; etiam si qua incidit cura, velut nubes levis transit: horum qui felices vocantur hilaritas ficta est aut gravis et suppurata tristitia, eo quidem gravior quia interdum non licet palam esse miseros, sed inter aerumnas cor ipsum exedentes necesse est agere felicem. [7] Saepius hoc exemplo mihi utendum est, nec enim ullo efficacius exprimitur hic humanae vitae mimus, qui nobis partes quas male agamus adsignat. Ille qui in scaena latus incedit et haec resupinus dicit,
en impero Argis; regna mihi liquit Pelops,
qua ponto ab Helles atque ab Ionio mari
urguetur Isthmos,
servus est, quinque modios accipit et quinque denarios. [8] Ille qui superbus atque inpotens et fiducia virium tumidus ait,
quod nisi quieris, Menelae, hac dextra occides,
diurnum accipit, in centunculo dormit. Idem de istis licet omnibus dicas quos supra capita hominum supraque turbam delicatos lectica suspendit: omnium istorum personata felicitas est. Contemnes illos si despoliaveris. [9] Equum empturus solvi iubes stratum, detrahis vestimenta venalibus ne qua vitia corporis lateant: hominem involutum aestimas? Mangones quidquid est quod displiceat, id aliquo lenocinio abscondunt, itaque ementibus ornamenta ipsa suspecta sunt: sive crus alligatum sive brachium aspiceres, nudari iuberes et ipsum tibi corpus ostendi. [10] Vides illum Scythiae Sarmatiaeve regem insigni capitis decorum? Si vis illum aestimare totumque scire qualis sit, fasciam solve: multum mali sub illa latet. Quid de aliis loquor? si perpendere te voles, sepone pecuniam, domum, dignitatem, intus te ipse considera: nunc qualis sis aliis credis. Вейл.
 
LIBER DECIMUS
LXXXI. SENECA LUCILIO SUO SALUTEM
[1] Quereris incidisse te in hominem ingratum: si hoc nunc primum, age aut fortunae aut diligentiae tuae gratias. Sed nihil facere hoc loco diligentia potest nisi te malignum; nam si hoc periculum vitare volueris, non dabis beneficia; ita ne apud alium pereant, apud te peribunt. Non respondeant potius quam non dentur: et post malam segetem serendum est. Saepe quidquid perierat adsidua infelicis soli sterilitate unius anni restituit ubertas. [2] Est tanti, ut gratum invenias, experiri et ingratos. Nemo habet tam certam in beneficiis manum ut non saepe fallatur: aberrent, ut aliquando haereant. Post naufragium maria temptantur; feneratorem non fugat a foro coctor. Cito inerti otio vita torpebit, si relinquendum est quidquid offendit. Te vero benigniorem haec ipsa res faciat; nam cuius rei eventus incertus est, id ut aliquando procedat saepe temptandum est.
[3] Sed de isto satis multa in iis libris locuti sumus qui de beneficiis inscribuntur: illud magis quaerendum videtur, quod non satis, ut existimo, explicatum est, an is qui profuit nobis, si postea nocuit, paria fecerit et nos debito solverit. Adice, si vis, et illud: multo plus postea nocuit quam ante profuerat. [4] Si rectam illam rigidi iudicis sententiam quaeris, alterum ab altero absolvet et dicet, ‘quamvis iniuriae praeponderent, tamen beneficiis donetur quod ex iniuria superest’. Plus nocuit, sed prius profuit; itaque habeatur et temporis ratio. [5] Iam illa manifestiora sunt quam ut admoneri debeas quaerendum esse quam libenter profuerit, quam invitus nocuerit, quoniam animo et beneficia et iniuriae constant. ‘Nolui beneficium dare; victus sum aut verecundia aut instantis pertinacia aut spe.’ [6] Eo animo quidque debetur quo datur, nec quantum sit sed a quali profectum voluntate perpenditur. Nunc coniectura tollatur: et illud beneficium fuit et hoc, quod modum beneficii prioris excessit, iniuria est. Vir bonus utrosque calculos sic ponit ut se ipse circumscribat: beneficio adicit, iniuriae demit. Alter ille remissior iudex, quem esse me malo, iniuriae oblivisci iubebit, officii meminisse. [7] ‘Hoc certe’ inquis ‘iustitiae convenit, suum cuique reddere, beneficio gratiam, iniuriae talionem aut certe malam gratiam.’ Verum erit istud cum alius iniuriam fecerit, alius beneficium dederit; nam si idem est, beneficio vis iniuriae extinguitur. Nam cui, etiam si merita non antecessissent, oportebat ignosci, post beneficia laedenti plus quam venia debetur. [8] Non pono utrique par pretium: pluris aestimo beneficium quam iniuriam. Non omnes esse grati sciunt: debere beneficium potest etiam inprudens et rudis et unus e turba, utique dum prope est ab accepto, ignorat autem quantum pro eo debeat. Uni sapienti notum est quanti res quaeque taxanda sit. Nam ille de quo loquebar modo stultus, etiam si bonae voluntatis est, aut minus quam debet aut  tempore aut quo non debet loco reddit; id quod referendum est effundit atque abicit.
[9] Mira in quibusdam rebus verborum proprietas est, et consuetudo sermonis antiqui quaedam efficacissimis et officia docentibus notis signat. Sic certe solemus loqui: ‘ille illi gratiam rettulit’. Referre est ultro quod debeas adferre. Non dicimus ‘gratiam reddidit’; reddunt enim et qui reposcuntur et qui inviti et qui ubilibet et qui per alium. Non dicimus ‘reposuit beneficium’ aut ‘solvit’: nullum nobis placuit quod aeri alieno convenit verbum. [10] Referre est ad eum a quo acceperis rem ferre. Haec vox significat voluntariam relationem: qui rettulit, ipse se appellavit. Sapiens omnia examinabit secum, quantum acceperit, a quo,  quando, ubi, quemadmodum. Itaque negamus quemquam scire gratiam referre nisi sapientem, non magis quam beneficium dare quisquam scit nisi sapiens — hic scilicet qui magis dato gaudet quam alius accepto. [11] Hoc aliquis inter illa numerat quae videmur inopinata omnibus dicere (paradoxa Graeci vocant) et ait, ‘nemo ergo scit praeter sapientem referre gratiam? ergo nec quod debet creditori suo reponere quisquam scit alius nec, cum emit aliquam rem, pretium venditori persolvere?’  nobis fiat invidia, scito idem dicere Epicurum. Metrodorus certe ait solum sapientem referre gratiam scire. [12] Deinde idem admiratur cum dicimus, ‘solus sapiens scit amare, solus sapiens amicus est’. Atqui et amoris et amicitiae pars est referre gratiam, immo hoc magis vulgare est et in plures cadit quam vera amicitia. Deinde idem admiratur quod dicimus fidem nisi in sapiente non esse, tamquam non ipse idem dicat. An tibi videtur fidem habere qui referre gratiam nescit? [13] Desinant itaque infamare nos tamquam incredibilia iactantes et sciant apud sapientem esse ipsa honesta, apud vulgum simulacra rerum honestarum et effigies. Nemo referre gratiam scit nisi sapiens. Stultus quoque, utcumque scit et quemadmodum potest, referat; scientia illi potius quam voluntas desit: velle non discitur. [14] Sapiens omnia inter se comparabit; maius enim aut minus fit, quamvis idem sit, tempore, loco, causa. Saepe enim hoc  potuere divitiae in domum infusae quod opportune dati mille denarii. Multum enim interest donaveris an succurreris, servaverit illum tua liberalitas an instruxerit; saepe quod datur exiguum est, quod sequitur ex eo magnum. Quantum autem existimas interesse utrum aliquis quod daret a se [quod praestabat] sumpserit an beneficium acceperit ut daret?
[15] Sed ne in eadem quae satis scrutati sumus revolvamur, in hac comparatione beneficii et iniuriae vir bonus iudicabit quidem quod erit aequissimum, sed beneficio favebit; in hanc erit partem proclivior. [16] Plurimum autem momenti persona solet adferre in rebus eiusmodi: ‘dedisti mihi beneficium in servo, iniuriam fecisti in patre; servasti mihi filium, sed patrem abstulisti’. Alia deinceps per quae procedit omnis conlatio prosequetur, et si pusillum erit quod intersit, dissimulabit; etiam si multum fuerit, sed si id donari salva pietate ac fide poterit, remittet, id est si ad ipsum tota pertinebit iniuria. [17] Summa rei haec est: facilis erit in commutando; patietur plus inputari sibi; invitus beneficium per compensationem iniuriae solvet; in hanc partem inclinabit, huc verget, ut cupiat debere gratiam, cupiat referre. Errat enim si quis beneficium accipit libentius quam reddit: quanto hilarior est qui solvit quam qui mutuatur, tanto debet laetior esse qui se maximo aere alieno accepti benefici exonerat quam qui cum maxime obligatur. [18] Nam in hoc quoque falluntur ingrati, quod creditori quidem praeter sortem extra ordinem numerant, beneficiorum autem usum esse gratuitum putant: et illa crescunt mora tantoque plus solvendum est quanto tardius. Ingratus est qui beneficium reddit sine usura; itaque huius quoque rei habebitur ratio, cum conferentur accepta et expensa.
[19] Omnia facienda sunt ut quam gratissimi simus. Nostrum enim hoc bonum est, quemadmodum iustitia non est (ut vulgo creditur) ad alios pertinens: magna pars eius in se redit. Nemo non, cum alteri prodest, sibi profuit, non eo nomine dico, quod volet adiuvare adiutus, protegere defensus, quod bonum exemplum circuitu ad facientem revertitur (sicut mala exempla recidunt in auctores nec ulla miseratio contingit iis qui patiuntur iniurias quas posse fieri faciendo docuerunt), sed quod virtutum omnium pretium in ipsis est. Non enim exercentur ad praemium: recte facti fecisse merces est. [20] Gratus sum non ut alius mihi libentius praestet priori inritatus exemplo, sed ut rem iucundissimam ac pulcherrimam faciam; gratus sum non quia expedit, sed quia iuvat. Hoc ut scias ita esse, si gratum esse non licebit nisi ut videar ingratus, si reddere beneficium non aliter quam per speciem iniuriae potero, aequissimo animo ad honestum consilium per mediam infamiam tendam. Nemo mihi videtur pluris aestimare virtutem, nemo illi magis esse devotus quam qui boni viri famam perdidit ne conscientiam perderet. [21] Itaque, ut dixi, maiore tuo quam alterius bono gratus es; illi enim vulgaris et cotidiana res contigit, recipere quod dederat, tibi magna et ex beatissimo animi statu profecta, gratum fuisse. Nam si malitia miseros facit, virtus beatos, gratum autem esse virtus est, rem usitatam reddidisti, inaestimabilem consecutus es, conscientiam grati, quae nisi in animum divinum fortunatumque non pervenit.
[In] Contrarium autem huic adfectum summa infelicitas urget: nemo sibi gratus est qui alteri non fuit. Hoc me putas dicere, qui ingratus est miser erit? non differo illum: statim miser est. [22] Itaque ingrati esse vitemus non aliena causa sed nostra. Minimum ex nequitia levissimumque ad alios redundat: quod pessimum ex illa est et, ut ita dicam, spississimum, domi remanet et premit habentem, quemadmodum Attalus noster dicere solebat, ‘malitia ipsa maximam partem veneni sui bibit’. Illud venenum quod serpentes in alienam perniciem proferunt, sine sua continent, non est huic simile: hoc habentibus pessimum est. [23] Torquet se ingratus et macerat; odit quae accepit, quia redditurus est, et extenuat, iniurias vero dilatat atque auget. Quid autem eo miserius cui beneficia excidunt, haerent iniuriae? At contra sapientia exornat omne beneficium ac sibi ipsa commendat et se adsidua eius commemoratione delectat. [24] Malis una voluptas est et haec brevis, dum accipiunt beneficia, ex quibus sapienti longum gaudium manet ac perenne. Non enim illum accipere sed accepisse delectat, quod inmortale est et adsiduum. Illa contemnit quibus laesus est, nec obliviscitur per neglegentiam sed volens. [25] Non vertit omnia in peius nec quaerit cui inputet casum, et peccata hominum ad fortunam potius refert. Non calumniatur verba nec vultus; quidquid accidit benigne interpretando levat. Non offensae potius quam offici meminit; quantum potest in priore ac meliore se memoria detinet, nec mutat animum adversus bene meritos nisi multum male facta praecedunt et manifestum etiam coniventi discrimen est; tunc quoque in hoc dumtaxat, ut talis sit post maiorem iniuriam qualis ante beneficium. Nam cum beneficio par est iniuria, aliquid in animo benivolentiae remanet. [26] Quemadmodum reus sententiis paribus absolvitur et semper quidquid dubium est humanitas inclinat in melius, sic animus sapientis, ubi paria maleficiis merita sunt, desinit quidem debere, sed non desinit velle debere, et hoc facit quod qui post tabulas novas solvunt.
[27] Nemo autem esse gratus potest nisi contempsit ista propter quae vulgus insanit: si referre vis gratiam, et in exilium eundum est et effundendus sanguis et suscipienda egestas et ipsa innocentia saepe maculanda indignisque obicienda rumoribus. Non parvo sibi constat homo gratus. [28] Nihil carius aestimamus quam beneficium quamdiu petimus, nihil vilius cum accepimus. Quaeris quid sit quod oblivionem nobis acceptorum faciat? cupiditas accipiendorum; cogitamus non quid inpetratum sed quid petendum sit. Abstrahunt a recto divitiae, honores, potentia et cetera quae opinione nostra cara sunt, pretio suo vilia. [29] Nescimus aestimare res, de quibus non cum fama sed cum rerum natura deliberandum est; nihil habent ista magnificum quo mentes in se nostras trahant praeter hoc, quod mirari illa consuevimus. Non enim quia concupiscenda sunt laudantur, sed concupiscuntur quia laudata sunt, et cum singulorum error publicum fecerit, singulorum errorem facit publicus. [30] Sed quemadmodum illa credidimus, sic et hoc eidem populo credamus, nihil esse grato animo honestius; omnes hoc urbes, omnes etiam ex barbaris regionibus gentes conclamabunt; in hoc bonis malisque conveniet. [31] Erunt qui voluptates laudent, erunt qui labores malint; erunt qui dolorem maximum malum dicant, erunt qui ne malum quidem appellent; divitias aliquis ad summum bonum admittet, alius illas dicet malo vitae humanae repertas, nihil esse eo locupletius cui quod donet fortuna non invenit: in tanta iudiciorum diversitate referendam bene merentibus gratiam omnes tibi uno, quod aiunt, ore adfirmabunt. In hoc tam discors turba consentiet, cum interim iniurias pro beneficiis reddimus, et prima causa est cur quis ingratus sit si satis gratus esse non potuit. [32] Eo perductus est furor ut periculosissima res sit beneficia in aliquem magna conferre; nam quia putat turpe non reddere, non vult esse cui reddat. Tibi habe quod accepisti; non repeto, non exigo: profuisse tutum sit. Nullum est odium perniciosius quam e beneficii violati pudore. Вейл.
LXXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Desii iam de te esse sollicitus. ‘Quem’ inquis ‘deorum sponsorem accepisti?’ Eum scilicet qui neminem fallit, animum recti ac boni amatorem. In tuto pars tui melior est. Potest fortuna tibi iniuriam facere: quod ad rem magis pertinet, non timeo ne tu facias tibi. I qua ire coepisti et in isto te vitae habitu compone placide, non molliter. [2] Male mihi esse malo quam molliter — <‘male’> nunc sic excipe quemadmodum a populo solet dici: dure, aspere, laboriose. Audire solemus sic quorundam vitam laudari quibus invidetur: ‘molliter vivit’; hoc dicunt, ‘mollis est’. Paulatim enim effeminatur animus atque in similitudinem otii sui et pigritiae in qua iacet solvitur. Quid ergo? viro non vel obrigescere satius est? * * * deinde idem delicati timent, [morti] cui vitam suam fecere similem. Multum interest inter otium et conditivum. [3] ‘Quid ergo?’ inquis ‘non satius est vel sic iacere quam in istis officiorum verticibus volutari?’ Utraque res detestabilis est, et contractio et torpor. Puto, aeque qui in odoribus iacet mortuus est quam qui rapitur unco; otium sine litteris mors est et hominis vivi sepultura. [4] Quid deinde prodest secessisse? tamquam non trans maria nos sollicitudinum causae persequantur. Quae latebra est in quam non intret metus mortis? quae tam emunita et in altum subducta vitae quies quam non dolor territet? quacumque te abdideris, mala humana circumstrepent. Multa extra sunt quae circumeunt nos quo aut fallant aut urgeant, multa intus quae in media solitudine exaestuant. [5] Philosophia circumdanda est, inexpugnabilis murus, quem fortuna multis machinis lacessitum non transit. In insuperabili loco stat animus qui externa deseruit et arce se sua vindicat; infra illum omne telum cadit. Non habet, ut putamus, fortuna longas manus: neminem occupat nisi haerentem sibi. [6] Itaque quantum possumus ab illa resiliamus; quod sola praestabit sui naturaeque cognitio. Sciat quo iturus sit, unde ortus, quod illi bonum, quod malum sit, quid petat, quid evitet, quae sit illa ratio quae adpetenda ac fugienda discernat, qua cupiditatum mansuescit insania, timorum saexitia conpescitur. [7] Haec quidam putant ipsos etiam sine philosophia repressisse; sed cum securos aliquis casus expertus est, exprimitur sera confessio; magna verba excidunt cum tortor poposcit manum, cum mors propius accessit. Possis illi dicere, ‘facile provocabas mala absentia: ecce dolor, quem tolerabilem esse dicebas, ecce mors, quam contra multa animose locutus es; sonant flagella, gladius micat;
nunc animis opus, Aenea, nunc pectore firmo’.
[8] Faciet autem illud firmum adsidua meditatio, si non verba exercueris sed animum, si contra mortem te praeparaveris, adversus quam non exhortabitur nec attollet qui cavillationibus tibi persuadere temptaverit mortem malum non esse. Libet enim, Lucili, virorum optime, ridere ineptias Graecas, quas nondum, quamvis mirer, excussi. [9] Zenon noster hac conlectione utitur: ‘nullum malum gloriosum est; mors autem gloriosa est; mors ergo non est malum’. Profecisti! liberatus sum metu; post hoc non dubitabo porrigere cervicem. Non vis severius loqui nec morituro risum movere? Non mehercules facile tibi dixerim utrum ineptior fuerit qui se hac interrogatione iudicavit mortis metum extinguere, an qui hoc, tamquam ad rem pertineret, conatus est solvere. [10] Nam et ipse interrogationem contrariam opposuit ex eo natam quod mortem inter indifferentia ponimus, quae adiaphora Graeci vocant. ‘Nihil’ inquit ‘indifferens gloriosum est; mors autem gloriosum est; ergo mors non est indifferens.’ Haec interrogatio vides ubi obrepat: mors non est gloriosa, sed fortiter mori gloriosum est. Et cum dicis ‘indifferens nihil gloriosum est’, concedo tibi ita ut dicam nihil gloriosum esse nisi circa indifferentia; tamquam indifferentia esse dico (id est nec bona nec mala) morbum, dolorem, paupertatem, exilium, mortem. [11] Nihil horum per se gloriosum est, nihil tamen sine his. Laudatur enim non paupertas, sed ille quem paupertas non summittit nec incurvat; laudatur non exilium, sed ille [Rutilius] qui fortiore vultu in exilium iit quam misisset; laudatur non dolor, sed ille quem nihil coegit dolor; nemo mortem laudat, sed eum cuius mors ante abstulit animum quam conturbavit. [12] Omnia ista per se non sunt honesta nec gloriosa, sed quidquid ex illis virtus adiit tractavitque honestum et gloriosum facit: illa in medio posita sunt. Interest utrum malitia illis an virtus manum admoverit; mors enim illa quae in Catone gloriosa est in Bruto statim turpis est et erubescenda. Hic est enim Brutus qui, cum periturus mortis moras quaereret, ad exonerandum ventrem secessit et evocatus ad mortem iussusque praebere cervicem, ‘praebebo’, inquit ‘ita vivam’. Quae dementia est fugere cum retro ire non possis! ‘Praebebo’, inquit ‘ita vivam’. Paene adiecit ‘vel sub Antonio’. O hominem dignum qui vitae dederetur!
[13] Sed, ut coeperam dicere, vides ipsam mortem nec malum esse nec bonum: Cato illa honestissime usus est, turpissime Brutus. Omnis res quod non habuit decus virtute addita sumit. Cubiculum lucidum dicimus, hoc idem obscurissimum est nocte; [14] dies illi lucem infundit, nox eripit: sic istis quae a nobis indifferentia ac media dicuntur, divitiis, viribus, formae, honoribus, regno, et contra morti, exilio, malae valetudini, doloribus quaeque alia aut minus aut magis pertimuimus, aut malitia aut virtus dat boni vel mali nomen. Massa per se nec calida nec frigida est: in fornacem coniecta concaluit, in aquam demissa refrixit. Mors honesta est per illud quod honestum est, id  virtus et animus externa contemnens.
[15] Est et horum, Lucili, quae appellamus media grande discrimen. Non enim sic mors indifferens est quomodo utrum capillos pares  habeas: mors inter illa est quae mala quidem non sunt, tamen habent mali speciem: sui amor est et permanendi conservandique se insita voluntas atque aspernatio dissolutionis, * * * quia videtur multa nobis bona eripere et nos ex hac cui adsuevimus rerum copia educere. Illa quoque res morti nos alienat, quod haec iam novimus, illa ad quae transituri sumus nescimus qualia sint, et horremus ignota. Naturalis praeterea tenebrarum metus est, in quas adductura mors creditur. [16] Itaque etiam si indifferens mors est, non tamen ea est quae facile neglegi possit: magna exercitatione durandus est animus ut conspectum eius accessumque patiatur. Mors contemni debet magis quam solet; multa enim de illa credidimus; multorum ingeniis certatum est ad augendam eius infamiam; descriptus est carcer infernus et perpetua nocte oppressa regio, in qua
ingens ianitor Orci
ossa super recubans antro semesa cruento
aeternum latrans exsangues terreat umbras.
Etiam cum persuaseris istas fabulas esse nec quicquam defunctis superesse quod timeant, subit alius metus: aeque enim timent ne apud inferos sint quam ne nusquam. [17] His adversantibus quae nobis offundit longa persuasio, fortiter pati mortem quidni gloriosum sit et inter maxima opera mentis humanae? Quae numquam ad virtutem exsurget si mortem malum esse crediderit: exsurget si putabit indifferens esse. Non recipit rerum natura ut aliquis magno animo accedat ad id quod malum iudicat: pigre veniet et cunctanter. Non est autem gloriosum quod ab invito et tergiversante fit; nihil facit virtus quia necesse est. [18] Adice nunc quod nihil honeste fit nisi cui totus animus incubuit atque adfuit, cui nulla parte sui repugnavit. Ubi autem ad malum acceditur aut peiorum metu, aut spe bonorum ad quae pervenire tanti sit devorata unius mali patientia, dissident inter se iudicia facientis: hinc est quod iubeat proposita perficere, illinc quod retrahat et ab re suspecta ac periculosa fugiat; igitur in diversa distrahitur. Si hoc est, perit gloria; virtus enim concordi animo decreta peragit, non timet quod facit.
Tu ne cede malis, sed contra audentior ito
quam tua te fortuna sinet.
[19] Non ibis audentior si mala illa esse credideris. Eximendum hoc e pectore est; alioqui haesitabit impetum moratura suspicio; trudetur in id quod invadendum est.
Nostri quidem videri volunt Zenonis interrogationem
veram esse, fallacem autem alteram et falsam quae illi opponitur. Ego non redigo ista ad legem dialecticam et ad illos artificii veternosissimi nodos: totum genus istuc exturbandum iudico quo circumscribi se qui interrogatur existimat et ad confessionem perductus aliud respondet, aliud putat. Pro veritate simplicius agendum est, contra metum fortius. [20] Haec ipsa quae involvuntur ab illis solvere malim et expandere, ut persuadeam, non ut inponam. In aciem educturus exercitum pro coniugibus ac liberis mortem obiturum quomodo exhortabitur? Do tibi Fabios totum rei publicae bellum in unam transferentes domum. Laconas tibi ostendo in ipsis Thermopylarum angustiis positos: nec victoriam sperant nec reditum; ille locus illis sepulchrum futurus est. [21] Quemadmodum exhortaris ut totius gentis ruinam obiectis corporibus excipiant et vita potius quam loco cedant? Dices ‘quod malum est gloriosum non est; mors gloriosa est; mors ergo non malum’? O efficacem contionem! Quis post hanc dubitet se infestis ingerere mucronibus et stans mori? At ille Leonidas quam fortiter illos adlocutus est! ‘Sic’, inquit ‘conmilitones, prandete tamquam apud inferos cenaturi.’ Non in ore crevit cibus, non haesit in faucibus, non elapsus est manibus: alacres et ad prandium illi promiserunt et ad cenam.
[22] Quid? dux ille Romanus, qui ad occupandum locum milites missos, cum per ingentem hostium exercitum ituri essent, sic adlocutus est: ‘ire, conmilitones, illo necesse est unde redire non est necesse’. Vides quam simplex et imperiosa virtus sit: quem mortalium circumscriptiones vestrae fortiorem facere, quem erectiorem possunt? frangunt animum, qui numquam minus contrahendus est et in minuta ac spinosa cogendus quam cum  aliquid grande conponitur. [23] Non trecentis, sed omnibus mortalibus mortis timor detrahi debet. Quomodo illos doces malum non esse? quomodo opiniones totius aevi, quibus protinus infantia inbuitur, evincis? quod auxilium invenis [quid dicis] inbecillitati humanae? quid dicis quo inflammati in media pericula inruant? qua oratione hunc timendi consensum, quibus ingenii viribus obnixam contra te persuasionem humani generis avertis? verba mihi captiosa componis et interrogatiunculas nectis? Magnis telis magna portenta feriuntur. [24] Serpentem illam in Africa saevam et Romanis legionibus bello ipso terribiliorem frustra sagittis fundisque petierunt: ne Pythio quidem vulnerabilis erat. Cum ingens magnitudo pro vastitate corporis solida ferrum et quidquid humanae torserant manus reiceret, molaribus demum fracta saxis est. Et adversus mortem tu tam minuta iacularis? subula leonem excipis? Acuta sunt ista quae dicis: nihil est acutius arista; quaedam inutilia et inefficacia ipsa subtilitas reddit. Вейл.
LXXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Singulos dies tibi meos et quidem totos indicari iubes:bene de me iudicas si nihil esse in illis putas quod abscondam. Sic certe vivendum est tamquam in conspectu vivamus, sic cogitandum tamquam aliquis in pectus intimum introspicere possit: et potest. Quid enim prodest ab homine aliquid esse secretum? nihil deo clusum est; interest animis nostris et cogitationibus medius intervenit — sic ‘intervenit’ dico tamquam aliquando discedat. [2] Faciam ergo quod iubes, et quid agam et quo ordine libenter tibi scribam. Observabo me protinus et, quod est utilissimum, diem meum recognoscam. Hoc nos pessimos facit, quod nemo vitam suam respicit; quid facturi simus cogitamus, et id raro, quid fecerimus non cogitamus; atqui consilium futuri ex praeterito venit.
[3] Hodiernus dies solidus est, nemo ex illo quicquam mihi eripuit; totus inter stratum lectionemque divisus est; minimum exercitationi corporis datum, et hoc nomine ago gratias senectuti: non magno mihi constat. Cum me movi, lassus sum; hic autem est exercitationis etiam fortissimis finis. [4] Progymnastas meos quaeris? unus mihi sufficit Pharius, puer, ut scis, amabilis, sed mutabitur: iam aliquem teneriorem quaero. Hic quidem ait nos eandem crisin habere, quia utrique dentes cadunt. Sed iam vix illum adsequor currentem et intra paucissimos dies non potero: vide quid exercitatio cotidiana proficiat. Cito magnum intervallum fit inter duos in diversum euntes: eodem tempore ille ascendit, ego descendo, nec ignoras quanto ex his velocius alterum fiat. Mentitus sum; iam enim aetas nostra non descendit sed cadit. [5] Quomodo tamen hodiernum certamen nobis cesserit quaeris? quod raro cursoribus evenit, hieran fecimus. Ab hac fatigatione magis quam exercitatione in frigidam descendi: hoc apud me vocatur parum calda. Ille tantus psychrolutes, qui kalendis Ianuariis euripum salutabam, qui anno novo quemadmodum legere, scribere, dicere aliquid, sic auspicabar in Virginem desilire, primum ad Tiberim transtuli castra, deinde ad hoc solium quod, cum fortissimus sum et omnia bona fide fiunt, sol temperat: non multum mihi ad balneum superest. [6] Panis deinde siccus et sine mensa prandium, post quod non sunt lavandae manus. Dormio minimum. Consuetudinem meam nosti: brevissimo somno utor et quasi interiungo; satis est mihi vigilare desisse; aliquando dormisse me scio, aliquando suspicor. [7] Ecce circensium obstrepit clamor; subita aliqua et universa voce feriuntur aures meae, nec cogitationem meam excutiunt, ne interrumpunt quidem. Fremitum patientissime fero; multae voces et in unum confusae pro fluctu mihi sunt aut vento silvam verberante et ceteris sine intellectu sonantibus.
[8] Quid ergo est nunc cui animum adiecerim? dicam. Superest ex hesterno mihi cogitatio quid sibi voluerint prudentissimi viri qui rerum maximarum probationes levissimas et perplexas fecerint, quae ut sint verae, tamen mendacio similes sunt. [9] Vult nos ab ebrietate deterrere Zenon, vir maximus, huius sectae fortissimae ac sanctissimae conditor. Audi ergo quemadmodum colligat virum bonum non futurum ebrium: ‘ebrio secretum sermonem nemo committit, viro autem bono committit; ergo vir bonus ebrius non erit’. Quemadmodum opposita interrogatione simili derideatur adtende (satis enim est unam ponere ex multis): ‘dormienti nemo secretum sermonem committit, viro autem bono committit; vir bonus ergo non dormit’. [10] Quo uno modo potest Posidonius Zenonis nostri causam agit, sed ne sic quidem, ut existimo, agi potest. Ait enim ‘ebrium’ duobus modis dici, altero cum aliquis vino gravis est et inpos sui, altero si solet ebrius fieri et huic obnoxius vitio est; hunc a Zenone dici qui soleat fieri ebrius, non qui sit; huic autem neminem commissurum arcana quae per vinum eloqui possit. [11] Quod est falsum; prima enim illa interrogatio conplectitur eum qui est ebrius, non eum qui futurus est. Plurimum enim interesse concedes et inter ebrium et ebriosum: potest et qui ebrius est tunc primum esse nec habere hoc vitium, et qui ebriosus est saepe extra ebrietatem esse; itaque id intellego quod significari verbo isto solet, praesertim cum ab homine diligentiam professo ponatur et verba examinante. Adice nunc quod, si hoc intellexit Zenon et nos intellegere noluit, ambiguitate verbi quaesiit locum fraudi, quod faciendum non est ubi veritas quaeritur. [12] Sed sane hoc senserit: quod sequitur falsum est, ei qui soleat ebrius fieri non committi sermonem secretum. Cogita enim quam multis militibus non semper sobriis et imperator et tribunus et centurio tacenda mandaverint. De illa C. Caesaris caede, illius dico qui superato Pompeio rem publicam tenuit, tam creditum est Tillio Cimbro quam C. Cassio. Cassius tota vita aquam bibit, Tillius Cimber et nimius erat in vino et scordalus. In hanc rem iocatus est ipse: ‘ego’ inquit ‘quemquam feram, qui vinum ferre non possum?’.
[13] Sibi quisque nunc nominet eos quibus scit et vinum male credi et sermonem bene; unum tamen exemplum quod occurrit mihi referam, ne intercidat. Instruenda est enim vita exemplis inlustribus, nec semper confugiamus ad vetera. [14] L. Piso, urbis custos, ebrius ex quo semel factus est fuit. Maiorem noctis partem in convivio exigebat; usque in horam sextam fere dormiebat: hoc eius erat matutinum. Officium tamen suum, quo tutela urbis continebatur, diligentissime administravit. Huic et divus Augustus dedit secreta mandata, cum illum praeponeret Thraciae, quam perdomuit, et Tiberius proficiscens in Campaniam, cum multa in urbe et suspecta relinqueret et invisa. [15] Puto, quia bene illi cesserat Pisonis ebrietas, postea Cossum fecit urbis praefectum, virum gravem, moderatum, sed mersum vino et madentem, adeo ut ex senatu aliquando, in quem e convivio venerat, oppressus inexcitabili somno tolleretur. Huic tamen Tiberius multa sua manu scripsit quae committenda ne ministris quidem suis iudicabat: nullum Cosso aut privatum secretum aut publicum elapsum est.
[16] Itaque declamationes istas de medio removeamus: ‘non est animus in sua potestate ebrietate devinctus: quemadmodum musto dolia ipsa rumpuntur et omne quod in imo iacet in summam partem vis caloris eiectat, sic vino exaestuante quidquid in imo iacet abditum effertur et prodit in medium. Onerati mero quemadmodum non continent cibum vino redundante, ita ne secretum quidem; quod suum alienumque est pariter effundunt.’ [17] Sed quamvis hoc soleat accidere, ita et illud solet, ut cum iis quos sciamus libentius bibere de rebus necessariis deliberemus; falsum ergo est hoc quod patrocinii loco ponitur, ei qui soleat ebrius fieri non dari tacitum.
Quanto satius est aperte accusare ebrietatem et vitia eius exponere, quae etiam tolerabilis homo vitaverit, nedum perfectus ac sapiens, cui satis est sitim extinguere, qui, etiam si quando hortata est hilaritas aliena causa producta longius, tamen citra ebrietatem resistit. [18] Nam de illo videbimus, an sapientis animus nimio vino turbetur et faciat ebriis solita: interim, si hoc colligere vis, virum bonum non debere ebrium fieri, cur syllogismis agis? Dic quam turpe sit plus sibi ingerere quam capiat et stomachi sui non nosse mensuram, quam multa ebrii faciant quibus sobrii erubescant, nihil aliud esse ebrietatem quam voluntariam insaniam. Extende in plures dies illum ebrii habitum: numquid de furore dubitabis? nunc quoque non est minor sed brevior. [19] Refer Alexandri Macedonis exemplum, qui Clitum carissimum sibi ac fidelissimum inter epulas transfodit et intellecto facinore mori voluit, certe debuit. Omne vitium ebrietas et incendit et detegit, obstantem malis conatibus verecundiam removet; plures enim pudore peccandi quam bona voluntate prohibitis abstinent. [20] Ubi possedit animum nimia vis vini, quidquid mali latebat emergit. Non facit ebrietas vitia sed protrahit: tunc libidinosus ne cubiculum quidem expectat, sed cupiditatibus suis quantum petierunt sine dilatione permittit; tunc inpudicus morbum profitetur ac publicat; tunc petulans non linguam, non manum continet. Crescit insolenti superbia, crudelitas saevo, malignitas livido; omne vitium laxatur et prodit. [21] Adice illam ignorationem sui, dubia et parum explanata verba, incertos oculos, gradum errantem, vertiginem capitis, tecta ipsa mobilia velut aliquo turbine circumagente totam domum, stomachi tormenta cum effervescit merum ac viscera ipsa distendit. Tunc tamen utcumque tolerabile est, dum illi vis sua est: quid cum somno vitiatur et quae ebrietas fuit cruditas facta est? [22] Cogita quas clades ediderit publica ebrietas: haec acerrimas gentes bellicosasque hostibus tradidit, haec multorum annorum pertinaci bello defensa moenia patefecit, haec contumacissimos et iugum recusantes in alienum egit arbitrium, haec invictos acie mero domuit. [23] Alexandrum, cuius modo feci mentionem, tot itinera, tot proelia, tot hiemes per quas victa temporum locorumque difficultate transierat, tot flumina ex ignoto cadentia, tot maria tutum dimiserunt: intemperantia bibendi et ille Herculaneus ac fatalis scyphus condidit. [24] Quae gloria est capere multum? cum penes te palma fuerit et propinationes tuas strati somno ac vomitantes recusaverint, cum superstes toti convivio fueris, cum omnes viceris virtute magnifica et nemo vini tam capax fuerit, vinceris a dolio. [25] M. Antonium, magnum virum et ingeni nobilis, quae alia res perdidit et in externos mores ac vitia non Romana traiecit quam ebrietas nec minor vino Cleopatrae amor? Haec illum res hostem rei publicae, haec hostibus suis inparem reddidit; haec crudelem fecit, cum capita principum civitatis cenanti referrentur, cum inter apparatissimas epulas luxusque regales ora ac manus proscriptorum recognosceret, cum vino gravis sitiret tamen sanguinem. Intolerabile erat quod ebrius fiebat cum haec faceret: quanto intolerabilius quod haec in ipsa ebrietate faciebat! [26] Fere vinolentiam crudelitas sequitur; vitiatur enim exasperaturque sanitas mentis. Quemadmodum  difficilesque faciunt diutini morbi et ad minimam rabidos offensionem, ita ebrietates continuae efferant animos; nam cum saepe apud se non sint, consuetudo insaniae durat et vitia vino concepta etiam sine illo valent.
[27] Dic ergo quare sapiens non debeat ebrius fieri; deformitatem rei et inportunitatem ostende rebus, non verbis. Quod facillimum est, proba istas quae voluptates vocantur, ubi transcenderunt modum, poenas esse. Nam si illud argumentaberis, sapientem multo vino non inebriari et retinere rectum tenorem etiam si temulentus sit, licet colligas nec veneno poto moriturum nec sopore sumpto dormiturum nec elleboro accepto quidquid in visceribus haerebit eiecturum deiecturumque. Sed si temptantur pedes, lingua non constat, quid est quare illum existimes in parte sobrium esse, in parte ebrium? Вейл.
LIBER UNDECIMUS - TERTIUS DECIMUS
LXXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Itinera ista quae segnitiam mihi excutiunt et valetudini meae prodesse iudico et studiis. Quare valetudinem adiuvent vides: cum pigrum me et neglegentem corporis litterarum amor faciat, aliena opera exerceor. Studio quare prosint indicabo: a lectionibus  recessi. Sunt autem, ut existimo, necessariae, primum ne sim me uno contentus, deinde ut, cum ab aliis quaesita cognovero, tum et de inventis iudicem et cogitem de inveniendis. Alit lectio ingenium et studio fatigatum, non sine studio tamen, reficit. [2] Nec scribere tantum nec tantum legere debemus: altera res contristabit vires et exhauriet (de stilo dico), altera solvet ac diluet. Invicem hoc et illo commeandum est et alterum altero temperandum, ut quidquid lectione collectum est stilus redigat in corpus. [3] Apes, ut aiunt, debemus imitari, quae vagantur et flores ad mel faciendum idoneos carpunt, deinde quidquid attulere disponunt ac per favos digerunt et, ut Vergilius noster ait,
liquentia mella
stipant et dulci distendunt nectare cellas.
[4] De illis non satis constat utrum sucum ex floribus ducant qui protinus mel sit, an quae collegerunt in hunc saporem mixtura quadam et proprietate spiritus sui mutent. Quibusdam enim placet non faciendi mellis scientiam esse illis sed colligendi. Aiunt inveniri apud Indos mel in arundinum foliis, quod aut ros illius caeli aut ipsius arundinis umor dulcis et pinguior gignat; in nostris quoque herbis vim eandem sed minus manifestam et notabilem poni, quam persequatur et contrahat animal huic rei genitum. Quidam existimant conditura et dispositione in hanc qualitatem verti quae ex tenerrimis virentium florentiumque decerpserint, non sine quodam, ut ita dicam, fermento, quo in unum diversa coalescunt.
[5] Sed ne ad aliud quam de quo agitur abducar, nos quoquehas apes debemus imitari et quaecumque ex diversa lectione congessimus separare (melius enim distincta servantur), deinde adhibita ingenii nostri cura et facultate in unum saporem varia illa libamenta confundere, ut etiam si apparuerit unde sumptum sit, aliud tamen esse quam unde sumptum est appareat. Quod in corpore nostro videmus sine ulla opera nostra facere naturam [6] (alimenta quae accepimus, quamdiu in sua qualitate perdurant et solida innatant stomacho, onera sunt; at cum ex eo quod erant mutata sunt, tunc demum in vires et in sanguinem transeunt), idem in his quibus aluntur ingenia praestemus, ut quaecumque hausimus non patiamur integra esse, ne aliena sint. [7] Concoquamus illa; alioqui in memoriam ibunt, non in ingenium. Adsentiamur illis fideliter et nostra faciamus, ut unum quiddam fiat ex multis, sicut unus numerus fit ex singulis cum minores summas et dissidentes conputatio una conprendit. Hoc faciat animus noster: omnia quibus est adiutus abscondat, ipsum tantum ostendat quod effecit. [8] Etiam si cuius in te comparebit similitudo quem admiratio tibi altius fixerit, similem esse te volo quomodo filium, non quomodo imaginem: imago res mortua est. ‘Quid ergo? non intellegetur cuius imiteris orationem? cuius argumentationem? cuius sententias?’ Puto aliquando ne intellegi quidem posse, si magni vir ingenii omnibus quae ex quo voluit exemplari traxit formam suam inpressit, ut in unitatem illa conpetant. [9] Non vides quam multorum vocibus chorus constet? unus tamen ex omnibus redditur. Aliqua illic acuta est, aliqua gravis, aliqua media; accedunt viris feminae, interponuntur tibiae: singulorum illic latent voces, omnium apparent. [10] De choro dico quem veteres philosophi noverant: in commissionibus nostris plus cantorum est quam in theatris olim spectatorum fuit. Cum omnes vias ordo canentium implevit et cavea aeneatoribus cincta est et ex pulpito omne tibiarum genus organorumque consonuit, fit concentus ex dissonis. Talem animum esse nostrum volo: multae in illo artes, multa praecepta sint, multarum aetatum exempla, sed in unum conspirata.
[11] ‘Quomodo’ inquis ‘hoc effici poterit?’ Adsidua intentione:si nihil egerimus nisi ratione suadente, nihil vitaverimus nisi ratione suadente. Hanc si audire volueris, dicet tibi: relinque ista iamdudum ad quae discurritur; relinque divitias, aut periculum possidentium aut onus; relinque corporis atque animi voluptates, molliunt et enervant; relinque ambitum, tumida res est, vana, ventosa, nullum habet terminum, tam sollicita est ne quem ante se videat quam ne secum, laborat invidia et quidem duplici. Vides autem quam miser sit si is cui invidetur et invidet. [12] Intueris illas potentium domos, illa tumultuosa rixa salutantium limina? multum habent contumeliarum ut intres, plus cum intraveris. Praeteri istos gradus divitum et magno adgestu suspensa vestibula: non in praerupto tantum istic stabis sed in lubrico. Huc potius te ad sapientiam derige, tranquillissimasque res eius et simul amplissimas pete. [13] Quaecumque videntur eminere in rebus humanis, quamvis pusilla sint et comparatione humillimorum exstent, per difficiles tamen et arduos tramites adeuntur. Confragosa in fastigium dignitatis via est; at si conscendere hunc verticem libet, cui se fortuna summisit, omnia quidem sub te quae pro excelsissimis habentur aspicies, sed tamen venies ad summa per planum. Вейл.
LXXXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Peperceram tibi et quidquid nodosi adhuc supererat praeterieram, contentus quasi gustum tibi dare eorum quae a nostris dicuntur ut probetur virtus ad explendam beatam vitam sola satis efficax. Iubes me quidquid est interrogationum aut nostrarum aut ad traductionem nostram excogitatarum conprendere: quod si facere voluero, non erit epistula sed liber. Illud totiens testor, hoc me argumentorum genere non delectari; pudet in aciem descendere pro dis hominibusque susceptam subula armatum.
[2] ‘Qui prudens est et temperans est; qui temperans est, et constans; qui constans est inperturbatus est; qui inperturbatus est sine tristitia est; qui sine tristitia est beatus est; ergo prudens beatus est, et prudentia ad beatam vitam satis est.’
[3] Huic collectioni hoc modo Peripatetici quidam respondent, ut inperturbatum et constantem et sine tristitia sic interpretentur tamquam inperturbatus dicatur qui raro perturbatur et modice, non qui numquam. Item sine tristitia eum dici aiunt qui non est obnoxius tristitiae nec frequens nimiusve in hoc vitio; illud enim humanam naturam negare, alicuius animum inmunem esse tristitia; sapientem non vinci maerore, ceterum tangi; et cetera in hunc modum sectae suae respondentia. Non его tollunt adfectus sed temperant. [4] Quantulum autem sapienti damus, si inbecillissimis fortior est et maestissimis laetior et effrenatissimis moderatior et humillimis maior! Quid si miretur velocitatem suam Ladas ad claudos debilesque respiciens?
Illa vel intactae segetis per summa volaret
gramina nec cursu teneras laesisset aristas,
vel mare per medium fluctu suspensa tumenti
ferret iter, celeres nec tingueret aequore plantas.
Haec est pernicitas per se aestimata, non quae tardissimorum conlatione laudatur. Quid si sanum voces leviter febricitantem? non est bona valetudo mediocritas morbi. [5] ‘Sic’ inquit ‘sapiens inperturbatus dicitur quomodo apyrina dicuntur non quibus nulla inest duritia granorum sed quibus minor.’ Falsum est. Non enim deminutionem malorum in bono viro intellego sed vacationem; nulla debent esse, non parva; nam si ulla sunt, crescent et interim inpedient. Quomodo oculos maior et perfecta suffusio excaecat, sic modica turbat. [6] Si das aliquos adfectus sapienti, inpar illis erit ratio et velut torrente quodam auferetur, praesertim cum illi non unum adfectum des cum quo conluctetur sed omnis. Plus potest quamvis mediocrium turba quam posset unius magni violentia. [7] Habet pecuniae cupiditatem, sed modicam; habet ambitionem, sed non concitatam; habet iracundiam, sed placabilem; habet inconstantiam, sed minus vagam ac mobilem; habet libidinem, sed non insanam. Melius cum illo ageretur qui unum vitium integrum haberet quam cum eo qui leviora quidem, sed omnia. [8] Deinde nihil interest quam magnus sit adfectus: quantuscumque est, parere nescit, consilium non accipit. Quemadmodum rationi nullum animal optemperat, non ferum, non domesticum et mite (natura enim illorum est surda suadenti), sic non sequuntur, non audiunt adfectus, quantulicumque sunt. Tigres leonesque numquam feritatem exuunt, aliquando summittunt, et cum minime expectaveris exasperatur torvitas mitigata. Numquam bona fide vitia mansuescunt. [9] Deinde, si ratio proficit, ne incipient quidem adfectus; si invita ratione coeperint, invita perseverabunt. Facilius est enim initia illorum prohibere quam impetum regere.
Falsa est itaque ista mediocritas et inutilis, eodem loco habenda quo si quis diceret modice insaniendum, modiceaegrotandum. [10] Sola virtus habet, non recipiunt animi mala temperamentum; facilius sustuleris illa quam rexeris. Numquid dubium est quin vitia mentis humanae inveterata et dura, quae morbos vocamus, inmoderata sint, ut avaritia, ut crudelitas, ut inpotentia [impietas]? Ergo inmoderati sunt et adfectus; ab his enim ad illa transitur. [11] Deinde, si das aliquid iuris tristitiae, timori, cupiditati, ceteris motibus pravis, non erunt in nostra potestate. Quare? quia extra nos sunt quibus inritantur; itaque crescent prout magnas habuerint minoresve causas quibus concitentur. Maior erit timor, si plus quo exterreatur aut propius aspexerit, acrior cupiditas quo illam amplioris rei spes evocaverit. [12] Si in nostra potestate non est an sint adfectus, ne illud quidem est, quanti sint: si ipsis permisisti incipere, cum causis suis crescent tantique erunt quanti fient. Adice nunc quod ista, quamvis exigua sint, in maius excedunt; numquam perniciosa servant modum; quamvis levia initia morborum serpunt et aegra corpora minima interdum mergit accessio. [13] Illud vero cuius dementiae est, credere quarum rerum extra nostrum arbitrium posita principia sunt, earum nostri esse arbitri terminos! Quomodo ad id finiendum satis valeo ad quod prohibendum parum valui, cum facilius sit excludere quam admissa conprimere?
[14] Quidam ita distinxerunt ut dicerent, ‘temperans ac prudens positione quidem mentis et habitu tranquillus est, eventu non est. Nam, quantum ad habitum mentis suae, non perturbatur nec contristatur nec timet, sed multae extrinsecus causae incidunt quae illi perturbationem adferant.’ [15] Tale est quod volunt dicere: iracundum quidem illum non esse, irasci tamen aliquando; et timidum quidem non esse, timere tamen aliquando, id est vitio timoris carere, adfectu non carere. Quod si recipitur, usu frequenti timor transibit in vitium, et ira in animum admissa habitum illum ira carentis animi retexet. [16] Praeterea si non contemnit venientes extrinsecus causas et aliquid timet, cum fortiter eundum erit adversus tela, ignes, pro patria, legibus, libertate, cunctanter exibit et animo recedente. Non cadit autem in sapientem haec diversitas mentis. [17] Illud praeterea iudico observandum, ne duo quae separatim probanda sunt misceamus; per se enim colligitur unum bonum esse quod honestum, per se rursus ad vitam beatam satis esse virtutem. Si unum bonum est quod honestum, omnes concedunt ad beate vivendum sufficere virtutem; e contrario non remittetur, si beatum sola virtus facit, unum bonum esse quod honestum est. [18] Xenocrates et Speusippus putant beatum vel sola virtute fieri posse, non tamen unum bonum esse quod honestum est. Epicurus quoque iudicat, cum virtutem habeat, beatum esse, sed ipsam virtutem non satis esse ad beatam vitam, quia beatum efficiat voluptas quae ex virtute est, non ipsa virtus. Inepta distinctio: idem enim negat umquam virtutem esse sine voluptate. Ita si ei iuncta semper est atque inseparabilis, et sola satis est; habet enim secum voluptatem, sine qua non est etiam cum sola est. [19] Illud autem absurdum est, quod dicitur beatum quidem futurum vel sola virtute, non futurum autem perfecte beatum; quod quemadmodum fieri possit non reperio. Beata enim vita bonum in se perfectum habet, inexsuperabile; quod si est, perfecte beata est. Si deorum vita nihil habet maius aut melius, beata autem vita divina est, nihil habet in quod amplius possit attolli. [20] Praeterea, si beata vita nullius est indigens, omnis beata vita perfecta est eademque est et beata et beatissima. Numquid dubitas quin beata vita summum bonum sit? ergo si summum bonum habet, summe beata est. Quemadmodum summum bonum adiectionem non recipit (quid enim supra summum erit?), ita ne beata quidem vita, quae sine summo bono non est. Quod si aliquem ‘magis’ beatum induxeris, induces et ‘multo magis’; innumerabilia discrimina summi boni facies, cum summum bonum intellegam quod supra se gradum non habet. [21] Si est aliquis minus beatus quam alius, sequitur ut hic alterius vitam beatioris magis concupiscat quam suam; beatus autem nihil suae praefert. Utrumlibet ex his incredibile est, aut aliquid beato restare quod esse quam quod est malit, aut id illum non malle quod illo melius est. Utique enim quo prudentior est, hoc magis se ad id quod est optimum extendet et id omni modo consequi cupiet. Quomodo autem beatus est qui cupere etiamnunc potest, immo qui debet?
[22] Dicam quid sit ex quo veniat hic error: nesciunt beatam vitam unam esse. In optimo illam statu ponit qualitas sua, non magnitudo; itaque in aequo est longa et brevis, diffusa et angustior, in multa loca multasque partes distributa et in unum coacta. Qui illam numero aestimat et mensura et partibus, id illi quod habet eximium eripit. Quid autem est in beata vita eximium? quod plena est. [23] Finis, ut puto, edendi bibendique satietas est. Hic plus edit, ille minus: quid refert? uterque iam satur est. Hic plus bibit, ille minus: quid refert? uterque non sitit. Hic pluribus annis vixit, hic paucioribus: nihil interest si tam illum multi anni beatum fecerunt quam hunc pauci. Ille quem tu minus beatum vocas non est beatus: non potest hoc nomen inminui.
[24] ‘Qui fortis est sine timore est; qui sine timore est sine tristitia est; qui sine tristitia est beatus est.’
Nostrorum haec interrogatio est. Adversus hanc sic respondere conantur: falsam nos rem et controversiosam pro confessa vindicare, eum qui fortis est sine timore esse. ‘Quid ergo?’ inquit ‘fortis inminentia mala non timebit? istuc dementis alienatique, non fortis est. Ille vero’ inquit ‘moderatissime timet, sed in totum extra metum non est.’ [25] Qui hoc dicunt rursus in idem revolvuntur, ut illis virtutum loco sint minora vitia; nam qui timet quidem, sed rarius et minus, non caret malitia, sed leviore vexatur. ‘At enim dementem puto qui mala inminentia non extimescit.’ Verum est quod dicis, si mala sunt; sed si scit mala illa non esse et unam tantum turpitudinem malum iudicat, debebit secure pericula aspicere et aliis timenda contemnere. Aut si stulti et amentis est mala non timere, quo quis prudentior est, hoc timebit magis. [26] ‘Ut vobis’ inquit ‘videtur, praebebit se periculis fortis.’ Minime: non timebit illa sed vitabit; cautio illum decet, timor non decet. ‘Quid ergo?’ inquit ‘mortem, vincula, ignes, alia tela fortunae non timebit?’ Non; scit enim illa non esse mala sed videri; omnia ista humanae vitae formidines putat. [27] Describe captivitatem, verbera, catenas, egestatem et membrorum lacerationes vel per morbum vel per iniuriam et quidquid aliud adtuleris: inter lymphatos metus numerat. Ista timidis timenda sunt. An id existimas malum ad quod aliquando nobis nostra sponte veniendum est? [28] Quaeris quid sit malum?cedere iis quae mala vocantur et illis libertatem suam dedere, pro qua cuncta patienda sunt: perit libertas nisi illa contemnimus quae nobis iugum inponunt. Non dubitarent quid conveniret forti viro si scirent quid esset fortitudo. Non est enim inconsulta temeritas nec periculorum amor nec formidabilium adpetitio: scientia est distinguendi quid sit malum et quid non sit. Diligentissima in tutela sui fortitudo est et eadem patientissima eorum quibus falsa species malorum est. [29] ‘Quid ergo? si ferrum intentatur cervicibus viri fortis, si pars subinde alia atque alia suffoditur, si viscera sua in sinu suo vidit, si ex intervallo, quo magis tormenta sentiat, repetitur et per adsiccata vulnera recens demittitur sanguis, non timet? istum tu dices nec dolere?’ Iste vero dolet (sensum enim hominis nulla exuit virtus), sed non timet: invictus ex alto dolores suos spectat. Quaeris quis tunc animus illi sit? qui aegrum amicum adhortantibus.
[30] ‘Quod malum est nocet; quod nocet deteriorem facit; dolor et paupertas deteriorem non faciunt; ergo mala non sunt.’
‘Falsum est’ inquit ‘quod proponitis; non enim, si quid nocet, etiam deteriorem facit. Tempestas et procella nocet gubernatori, non tamen illum deteriorem facit.’ [31] Quidam e Stoicis ita adversus hoc respondent: deteriorem fieri gubernatorem tempestate ac procella, quia non possit id quod proposuit efficere nec tenere cursum suum; deteriorem illum in arte sua non fieri, in opere fieri. Quibus Peripateticus ‘ergo’ inquit ‘et sapientem deteriorem faciet paupertas, dolor, et quidquid aliud tale fuerit; virtutem enim illi non eripiet, sed opera eius inpediet’. [32] Hoc recte diceretur nisi dissimilis esset gubernatoris condicio et sapientis. Huic enim propositum est in vita agenda non utique quod temptat efficere, sed omnia recte facere: gubernatori propositum est utique navem in portum perducere. Artes ministrae sunt, praestare debent quod promittunt, sapientia domina rectrixque est; artes serviunt vitae, sapientia imperat.
[33] Ego aliter respondendum iudico: nec artem gubernatoris deteriorem ulla tempestate fieri nec ipsam administrationem artis. Gubernator tibi non felicitatem promisit sed utilem operam et navis regendae scientiam; haec eo magis apparet quo illi magis aliqua fortuita vis obstitit. Qui hoc potuit dicere, ‘Neptune, numquam hanc navem nisi rectam’, arti satis fecit: tempestas non opus gubernatoris inpedit sed successum. [34] ‘Quid ergo?’ inquit ‘non nocet gubernatori ea res quae illum tenere portum vetat, quae conatus eius inritos efficit, quae aut refert illum aut detinet et exarmat?’ Non tamquam gubernatori, sed tamquam naviganti nocet: alioqui  Gubernatoris artem adeo non inpedit ut ostendat; tranquillo enim, ut aiunt, quilibet gubernator est. Navigio ista obsunt, non rectori eius, qua rector est. [35] Duas personas habet gubernator, alteram communem cum omnibus qui eandem conscenderunt navem: ipse quoque vector est; alteram propriam: gubernator est. Tempestas tamquam vectori nocet, non tamquam gubernatori. [36] Deinde gubernatoris ars alienum bonum est: ad eos quos vehit pertinet, quomodo medici ad eos quos curat:  commune bonum est:  et eorum cum quibus vivit et proprium ipsius. Itaque gubernatori fortasse noceatur cuius ministerium aliis promissum tempestate inpeditur: [37] sapienti non nocetur a paupertate, non a dolore, non ab aliis tempestatibus vitae. Non enim prohibentur opera eius omnia, sed tantum ad alios pertinentia: ipse semper in actu est, in effectu tunc maximus cum illi fortuna se opposuit; tunc enim ipsius sapientiae negotium agit, quam diximus et alienum bonum esse et suum.
[38] Praeterea ne aliis quidem tunc prodesse prohibetur cum illum aliquae necessitates premunt. Propter paupertatem prohibetur docere quemadmodum tractanda res publica sit, at illud docet, quemadmodum sit tractanda paupertas. Per totam vitam opus eius extenditur. Ita nulla fortuna, nulla res actus sapientis excludit; id enim ipsum agit quo alia agere prohibetur. Ad utrosque casus aptatus est: bonorum rector est, malorum victor. [39] Sic, inquam, se exercuit ut virtutem tam in secundis quam in adversis exhiberet nec materiam eius sed ipsam intueretur; itaque nec paupertas illum nec dolor nec quidquid aliud inperitos avertit et praecipites agit prohibet. [40] Tu illum premi putas malis? utitur. Non ex ebore tantum Phidias sciebat facere simulacra; faciebat ex aere. Si marmor illi, si adhuc viliorem materiam obtulisses, fecisset quale ex illa fieri optimum posset. Sic sapiens virtutem, si licebit, in divitiis explicabit, si minus, in paupertate; si poterit, in patria, si minus, in exilio; si poterit, imperator, si minus, miles; si poterit, integer, si minus, debilis. Quamcumque fortunam acceperit, aliquid ex illa memorabile efficiet. [41] Certi sunt domitores ferarum qui saevissima animalia et ad occursum expavescenda hominem pati subigunt nec asperitatem excussisse contenti usque in contubernium mitigant: leonis faucibus magister manum insertat, osculatur tigrim suus custos, elephantum minimus Aethiops iubet subsidere in genua et ambulare per funem. Sic sapiens artifex est domandi mala: dolor, egestas, ignominia, carcer, exilium ubique horrenda, cum ad hunc pervenere, mansueta sunt. Вейл.
LXXXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] In ipsa Scipionis Africani villa iacens haec tibi scribo, adoratis manibus eius et ara, quam sepulchrum esse tanti viri suspicor. Animum quidem eius in caelum ex quo erat redisse persuadeo mihi, non quia magnos exercitus duxit (hos enim et Cambyses furiosus ac furore feliciter usus habuit), sed ob egregiam moderationem pietatemque, quam magis in illo admirabilem iudico cum reliquit patriam quam cum defendit. Aut Scipio Romae esse debebat aut Roma in libertate. [2] ‘Nihil’ inquit ‘volo derogare legibus, nihil institutis; aequum inter omnes cives ius sit. Utere sine me beneficio meo, patria. Causa tibi libertatis fui, ero et argumentum: exeo, si plus quam tibi expedit crevi.’ [3] Quidni ego admirer hanc magnitudinem animi, qua in exilium voluntarium secessit et civitatem exoneravit? Eo perducta res erat ut aut libertas Scipioni aut Scipio libertati faceret iniuriam. Neutrum fas erat; itaque locum dedit legibus et se Liternum recepit tam suum exilium rei publicae inputaturus quam Hannibalis.
[4] Vidi villam extructam lapide quadrato, murum circumdatum silvae, turres quoque in propugnaculum villae utrimque subrectas, cisternam aedificiis ac viridibus subditam quae sufficere in usum vel exercitus posset, balneolum angustum, tenebricosum ex consuetudine antiqua: non videbatur maioribus nostris caldum nisi obscurum. [5] Magna ergo me voluptas subiit contemplantem mores Scipionis ac nostros: in hoc angulo ille ‘Carthaginis horror’, cui Roma debet quod tantum semel capta est, abluebat corpus laboribus rusticis fessum. Exercebat enim opere se terramque (ut mos fuit priscis) ipse subigebat. Sub hoc ille tecto tam sordido stetit, hoc illum pavimentum tam vile sustinuit: at nunc quis est qui sic lavari sustineat? [6] Pauper sibi videtur ac sordidus nisi parietes magnis et pretiosis orbibus refulserunt, nisi Alexandrina marmora Numidicis crustis distincta sunt, nisi illis undique operosa et in picturae modum variata circumlitio praetexitur, nisi vitro absconditur camera, nisi Thasius lapis, quondam rarum in aliquo spectaculum templo, piscinas nostras circumdedit, in quas multa sudatione corpora exsaniata demittimus, nisi aquam argentea epitonia fuderunt. [7] Et adhuc plebeias fistulas loquor: quid cum ad balnea libertinorum pervenero? Quantum statuarum, quantum columnarum est nihil sustinentium sed in ornamentum positarum impensae causa! quantum aquarum per gradus cum fragore labentium! Eo deliciarum pervenimus ut nisi gemmas calcare nolimus.
[8] In hoc balneo Scipionis minimae sunt rimae magis quam fenestrae muro lapideo exsectae, ut sine iniuria munimenti lumen admitterent; at nunc blattaria vocant balnea, si qua non ita aptata sunt ut totius diei solem fenestris amplissimis recipiant, nisi et lavantur simul et colorantur, nisi ex solio agros ac maria prospiciunt. Itaque quae concursum et admirationem habuerant cum dedicarentur, ea in antiquorum numerum reiciuntur cum aliquid novi luxuria commenta est quo ipsa se obrueret. [9] At olim et pauca erant balnea nec ullo cultu exornata: cur enim exornaretur res quadrantaria et in usum, non in oblectamentum reperta? Non suffundebatur aqua nec recens semper velut ex calido fonte currebat, nec referre credebant in quam perlucida sordes deponerent. [10] Sed, di boni, quam iuvat illa balinea intrare obscura et gregali tectorio inducta, quae scires Catonem tibi aedilem aut Fabium Maximum aut ex Corneliis aliquem manu sua temperasse! Nam hoc quoque nobilissimi aediles fungebantur officio intrandi ea loca quae populum receptabant exigendique munditias et utilem ac salubrem temperaturam, non hanc quae nuper inventa est similis incendio, adeo quidem ut convictum in aliquo scelere servum vivum lavari oporteat. Nihil mihi videtur iam interesse, ardeat balineum an caleat. [11] Quantae nunc aliqui rusticitatis damnant Scipionem quod non in caldarium suum latis specularibus diem admiserat, quod non in multa luce decoquebatur et expectabat ut in balneo concoqueret! O hominem calamitosum! nesciit vivere. Non saccata aqua lavabatur sed saepe turbida et, cum plueret vehementius, paene lutulenta. Nec multum eius intererat an sic lavaretur; veniebat enim ut sudorem illic ablueret, non ut unguentum. [12] Quas nunc quorundam voces futuras credis? ‘Non invideo Scipioni: vere in exilio vixit qui sic lavabatur.’ Immo, si scias, non cotidie lavabatur; nam, ut aiunt qui priscos mores urbis tradiderunt, brachia et crura cotidie abluebant, quae scilicet sordes opere collegerant, ceterum toti nundinis lavabantur. Hoc loco dicet aliquis: ‘liquet mihi inmundissimos fuisse’. Quid putas illos oluisse? militiam, laborem, virum. Postquam munda balnea inventa sunt, spurciores sunt. [13] Descripturus infamem et nimiis notabilem deliciis Horatius Flaccus quid ait?
Pastillos Buccillus olet.
Dares nunc Buccillum: proinde esset ac si hircum oleret, Gargonii loco esset, quem idem Horatius Buccillo opposuit. Parum est sumere unguentum nisi bis die terque renovatur, ne evanescat in corpore. Quid quod hoc odore tamquam suo gloriantur?
[14] Haec si tibi nimium tristia videbuntur, villae inputabis, in qua didici ab Aegialo, diligentissimo patre familiae (is enim nunc huius agri possessor est) quamvis vetus arbustum posse transferri. Hoc nobis senibus discere necessarium est, quorum nemo non olivetum alteri ponit, ~quod vidi illud arborum trimum et quadrimum fastidiendi fructus aut deponere.~ [15] Te quoque proteget illa quae
tarda venit seris factura nepotibus umbram,
ut ait Vergilius noster, qui non quid verissime sed quid decentissime diceretur aspexit, nec agricolas docere voluit sed legentes delectare. [16] Nam, ut alia omnia transeam, hoc quod mihi hodie necesse fuit deprehendere, adscribam:
vere fabis satio est; tunc te quoque, Medica, putres
accipiunt sulci, et milio venit annua cura.
An uno tempore ista ponenda sint et an utriusque verna sit satio, hinc aestimes licet: Iunius mensis est quo tibi scribo, iam proclivis in Iulium: eodem die vidi fabam metentes, milium serentes.
[17] Ad olivetum revertar, quod vidi duobus modis positum: magnarum arborum truncos circumcisis ramis et ad unum redactis pedem cum rapo suo transtulit, amputatis radicibus, relicto tantum capite ipso ex quo illae pependerant. Hoc fimo tinctum in scrobem demisit, deinde terram non adgessit tantum, sed calcavit et pressit. [18] Negat quicquam esse hac, ut ait, pisatione efficacius. Videlicet frigus excludit et ventum; minus praeterea movetur et ob hoc nascentes radices prodire patitur ac solum adprendere, quas necesse est cereas adhuc et precario haerentes levis quoque revellat agitatio. Rapum autem arboris antequam obruat radit; ex omni enim materia quae nudata est, ut ait, radices exeunt novae. Non plures autem super terram eminere debet truncus quam tres aut quattuor pedes; statim enim ab imo vestietur nec magna pars eius quemadmodum in olivetis veteribus arida et retorrida erit. [19] Alter ponendi modus hic fuit: ramos fortes nec corticis duri, quales esse novellarum arborum solent, eodem genere deposuit. Hi paulo tardius surgunt, sed cum tamquam a planta processerint, nihil habent in se abhorridum aut triste. [20] Illud etiamnunc vidi, vitem ex arbusto suo annosam transferri; huius capillamenta quoque, si fieri potest, colligenda sunt, deinde liberalius sternenda vitis, ut etiam ex corpore radicescat. Et vidi non tantum mense Februario positas sed etiam Martio exacto; tenent et conplexae sunt non suas ulmos. [21] Omnes autem istas arbores quae, ut ita dicam, grandiscapiae sunt, ait aqua adiuvandas cisternina; quae si prodest, habemus pluviam in nostra potestate.
Plura te docere non cogito, ne quemadmodum Aegialus me sibi adversarium paravit, sic ego parem te mihi. Вейл.
LXXXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Naufragium antequam navem ascenderem feci: quomodo acciderit non adicio, ne et hoc putes inter Stoica paradoxa ponendum, quorum nullum esse falsum nec tam mirabile quam prima facie videtur, cum volueris, adprobabo, immo etiam si nolueris.
Interim hoc me iter docuit quam multa haberemus supervacua et quam facile iudicio possemus deponere quae, si quando necessitas abstulit, non sentimus ablata. [2] Cum paucissimis servis, quos unum capere vehiculum potuit, sine ullis rebus nisi quae corpore nostro continebantur, ego et Maximus meus biduum iam beatissimum agimus. Culcita in terra iacet, ego in culcita; ex duabus paenulis altera stragulum, altera opertorium facta est. [3] De prandio nihil detrahi potuit; paratum fuit ~non magis hora~, nusquam sine caricis, numquam sine pugillaribus; illae, si panem habeo, pro pulmentario sunt, si non habeo, pro pane. Cotidie mihi annum novum faciunt, quem ego faustum et felicem reddo bonis cogitationibus et animi magnitudine, qui numquam maior est quam ubi aliena seposuit et fecit sibi pacem nihil timendo, fecit sibi divitias nihil concupiscendo. [4] Vehiculum in quod inpositus sum rusticum est; mulae vivere se ambulando testantur; mulio excalceatus, non propter aestatem. Vix a me obtineo ut hoc vehiculum velim videri meum: durat adhuc perversa recti verecundia, et quotiens in aliquem comitatum lautiorem incidimus invitus erubesco, quod argumentum est ista quae probo, quae laudo, nondum habere certam sedem et immobilem. Qui sordido vehiculo erubescit pretioso gloriabitur. [5] Parum adhuc profeci: nondum audeo frugalitatem palam ferre; etiamnunc curo opiniones viatorum.
Contra totius generis humani opiniones mittenda vox erat: ‘insanitis, erratis, stupetis ad supervacua, neminem aestimatis suo. Cum ad patrimonium ventum est, diligentissimi conputatores sic rationem ponitis singulorum quibus aut pecuniam credituri estis aut beneficia (nam haec quoque iam expensa fertis): [6] late possidet, sed multum debet; habet domum formosam, sed alienis nummis paratam; familiam nemo cito speciosiorem producet, sed nominibus non respondet; si creditoribus solverit, nihil illi supererit. Idem in reliquis quoque facere debebitis et excutere quantum proprii quisque habeat.’ [7] Divitem illum putas quia aurea supellex etiam in via sequitur, quia in omnibus provinciis arat, quia magnus kalendari liber volvitur, quia tantum suburbani agri possidet quantum invidiose in desertis Apuliae possideret: cum omnia dixeris, pauper est. Quare? quia debet. ‘ Квантум? - переспросил инквизитор. Omnia; nisi forte iudicas interesse utrum aliquis ab homine an a fortuna mutuum sumpserit. [8] Quid ad rem pertinent mulae saginatae unius omnes coloris? quid ista vehicula caelata?
Instratos ostro alipedes pictisque tapetis:
aurea pectoribus demissa monilia pendent,
tecti auro fulvum mandunt sub dentibus aurum.
Ista nec dominum meliorem possunt facere nec mulam. [9] M. Cato Censorius, quem tam e re publica fuit nasci quam Scipionem (alter enim cum hostibus nostris bellum, alter cum moribus gessit), cantherio vehebatur et hippoperis quidem inpositis, ut secum utilia portaret. O quam cuperem illi nunc occurrere aliquem ex his trossulis, in via divitibus, cursores et Numidas et multum ante se pulveris agentem! Hic sine dubio cultior comitatiorque quam M. Cato videretur, hic qui inter illos apparatus delicatos cum maxime dubitat utrum se ad gladium locet an ad cultrum. [10] O quantum erat saeculi decus, imperatorem, triumphalem, censorium, quod super omnia haec est, Catonem, uno caballo esse contentum et ne toto quidem; partem enim sarcinae ab utroque latere dependentes occupabant. Ita non omnibus obesis mannis et asturconibus et tolutariis praeferres unicum illum equum ab ipso Catone defrictum?
[11] Video non futurum finem in ista materia ullum nisi quem ipse mihi fecero. Hic itaque conticiscam, quantum ad ista quae sine dubio talia divinavit futura qualia nunc sunt qui primus appellavit ‘inpedimenta’. Nunc volo paucissimas adhuc interrogationes nostrorum tibi reddere ad virtutem pertinentes, quam satisfacere vitae beatae contendimus.
[12] ‘Quod bonum est bonos facit (nam et in arte musica quod bonum est facit musicum); fortuita bonum non faciunt; ergo non sunt bona.’
Adversus hoc sic respondent Peripatetici ut quod primum proponimus falsum esse dicant. ‘Ab eo’ inquiunt ‘quod est bonum non utique fiunt boni. In musica est aliquid bonum tamquam tibia aut chorda aut organum aliquod aptatum ad usus canendi; nihil tamen horum facit musicum.’ [13] His respondebimus, ‘non intellegitis quomodo posuerimus quod bonum est in musica. Non enim id dicimus quod instruit musicum, sed quod facit: tu ad supellectilem artis, non ad artem venis. Si quid autem in ipsa arte musica bonum est, id utique musicum faciet.’ [14] Etiamnunc facere istuc planius volo. Bonum in arte musica duobus modis dicitur, alterum quo effectus musici adiuvatur, alterum quo ars: ad effectum pertinent instrumenta, tibiae et organa et chordae, ad artem ipsam non pertinent. Est enim artifex etiam sine istis: uti forsitan non potest arte. Hoc non est aeque duplex in homine; idem enim est bonum et hominis et vitae.
[15] ‘Quod contemptissimo cuique contingere ac turpissimo potest bonum non est; opes autem et lenoni et lanistae contingunt; ergo non sunt bona.’
‘Falsum est’ inquiunt ‘quod proponitis; nam et in grammatice et in arte medendi aut gubernandi videmus bona humillimis quibusque contingere.’ [16] Sed istae artes non sunt magnitudinem animi professae, non consurgunt in altum nec fortuita fastidiunt: virtus extollit hominem et super cara mortalibus conlocat; nec ea quae bona nec ea quae mala vocantur aut cupit nimis aut expavescit. Chelidon, unus ex Cleopatrae mollibus, atrimonium grande possedit. Nuper Natalis, tam inprobae linguae quam inpurae, in cuius ore feminae purgabantur, et multorum heres fuit et multos habuit heredes. Quid ergo? utrum illum pecunia inpurum effecit an ipse pecuniam inspurcavit? quae sic in quosdam homines quomodo denarius in cloacam cadit. [17] Virtus super ista consistit; suo aere censetur; nihil ex istis quolibet incurrentibus bonum iudicat. Medicina et gubernatio non interdicit sibi ac suis admiratione talium rerum; qui non est vir bonus potest nihilominus medicus esse, potest gubernator, potest grammaticus tam mehercules quam cocus. Cui contingit habere rem non quamlibet, hunc non quemlibet dixeris; qualia quisque habet, talis est. [18] Fiscus tanti est quantum habet; immo in accessionem eius venit quod habet. Quis pleno sacculo ullum pretium ponit nisi quod pecuniae in eo conditae numerus effecit? Idem evenit magnorum dominis patrimoniorum: accessiones illorum et appendices sunt. Quare ergo sapiens magnus est? quia magnum animum habet. Verum est ergo quod contemptissimo cuique contingit bonum non esse. [19] Itaque indolentiam numquam bonum dicam:habet illam cicada, habet pulex. Ne quietem quidem et molestia vacare bonum dicam: quid est otiosius verme? Quaeris quae res sapientem faciat? quae deum. Des oportet illi divinum aliquid, caeleste, magnificum: non in omnes bonum cadit nec quemlibet possessorem patitur. [20] Видео
et quid quaeque ferat regio et quid quaeque recuset:
hic segetes, illic veniunt felicius uvae,
arborei fetus alibi atque iniussa virescunt
gramina. Nonne vides, croceos ut Tmolus odores,
India mittit ebur, molles sua tura Sabaei,
at Chalybes nudi ferrum?
[21] Ista in regiones discripta sunt, ut necessarium mortalibus esset inter ipsos commercium, si invicem alius aliquid ab alio peteret. Summum illud bonum habet et ipsum suam sedem; non nascitur ubi ebur, nec ubi ferrum. Quis sit summi boni locus quaeris? анимус. Hic nisi purus ac sanctus est, deum non capit.
[22] ‘Bonum ex malo non fit; divitiae [autem fiunt] fiunt autem ex avaritia; divitiae ergo non sunt bonum.’ ‘Non est’ inquit ‘verum, bonum ex malo non nasci; ex sacrilegio enim et furto pecunia nascitur. Itaque malum quidem est sacrilegium et furtum, sed ideo quia plura mala facit quam bona; dat enim lucrum, sed cum metu, sollicitudine, tormentis et animi et corporis.’ [23] Quisquis hoc dicit, necesse est recipiat sacrilegium, sicut malum sit quia multa mala facit, ita bonum quoque ex aliqua parte esse, quia aliquid boni facit: quo quid fieri portentuosius potest? Quamquam sacrilegium, furtum, adulterium inter bona haberi prorsus persuasimus. Quam multi furto non erubescunt, quam multi adulterio gloriantur! nam sacrilegia minuta puniuntur, magna in triumphis feruntur. [24] Adice nunc quod sacrilegium, si omnino ex aliqua parte bonum est, etiam honestum erit et recte factum vocabitur, ~nostra enim actio est~ quod nullius mortalium cogitatio recipit. Ergo bona nasci ex malo non possunt. Nam si, ut dicitis, ob hoc unum sacrilegium malum est, quia multum mali adfert, si remiseris illi supplicia, si securitatem spoponderis, ex toto bonum erit. Atqui maximum scelerum supplicium in ipsis est. [25] Erras, inquam, si illa ad carnificem aut carcerem differs: statim puniuntur cum facta sunt, immo dum fiunt. Non nascitur itaque ex malo bonum, non magis quam ficus ex olea: ad semen nata respondent, bona degenerare non possunt. Quemadmodum ex turpi honestum non nascitur, ita ne ex malo quidem bonum; nam idem est honestum et bonum.
[26] Quidam ex nostris adversus hoc sic respondent: ‘putemus pecuniam bonum esse undecumque sumptam; non tamen ideo ex sacrilegio pecunia est, etiam si ex sacrilegio sumitur. Hoc sic intellege. In eadem urna et aurum est et vipera: si aurum ex urna sustuleris, non ideo sustuleris quia illic et vipera est; non ideo, inquam, mihi urna aurum dat quia viperam habet, sed aurum dat, cum et viperam habeat. Eodem modo ex sacrilegio lucrum fit, non quia turpe et sceleratum est sacrilegium, sed quia et lucrum habet. Quemadmodum in illa urna vipera malum est, non aurum quod cum vipera iacet, sic in sacrilegio malum est scelus, non lucrum.’ [27] A quibus ; dissimillima enim utriusquerei condicio est. Illic aurum possum sine vipera tollere, hic lucrum sine sacrilegio facere non possum; lucrum istud non est adpositum sceleri sed inmixtum.
[28] ‘Quod dum consequi volumus in multa mala incidimus, id bonum non est; dum divitias autem consequi volumus, in multa mala incidimus; ergo divitiae bonum non sunt.’
‘Duas’ inquit ‘significationes habet propositio vestra: unam, dum divitias consequi volumus, in multa nos mala incidere. In multa autem mala incidimus et dum virtutem consequi volumus: aliquis dum navigat studii causa, naufragium fecit, aliquis captus est. [29] Altera significatio talis est: per quod in mala incidimus bonum non est. Huic propositioni non erit consequens per divitias nos aut per voluptates in mala incidere; aut si per divitias in multa mala incidimus, non tantum bonum non sunt divitiae sed malum sunt; vos autem illas dicitis tantum bonum non esse. Praeterea’ inquit ‘conceditis divitias habere aliquid usus: inter commoda illas numeratis. Atqui eadem ratione  commodum quidem erunt; per illas enim multa nobis incommoda eveniunt.’ [30] His quidam hoc respondent: ‘erratis, qui incommoda divitis inputatis. Illae neminem laedunt: aut sua nocet cuique stultitia aut aliena nequitia, sic quemadmodum gladius neminem occidit: occidentis telum est. Non ideo divitiae tibi nocent si propter divitias tibi nocetur.’ [31] Posidonius, ut ego existimo, melius, qui ait divitias esse causam malorum, non quia ipsae faciunt aliquid, sed quia facturos inritant. Alia est enim causa efficiens, quae protinus necessest noceat, alia praecedens. Hanc praecedentem causam divitiae habent: inflant animos, superbiam pariunt, invidiam contrahunt, et usque eo mentem alienant ut fama pecuniae nos etiam nocitura delectet. [32] Bona autem omnia carere culpa decet; pura sunt, non corrumpunt animos, non sollicitant; extollunt quidem et dilatant, sed sine tumore. Quae bona sunt fiduciam faciunt, divitiae audaciam; quae bona sunt magnitudinem animi dant, divitiae insolentiam. Nihil autem aliud est insolentia quam species magnitudinis falsa. [33] ‘Isto modo’ inquit ‘etiam malum sunt divitiae, non tantum bonum non sunt.’ Essent malum si ipsae nocerent, si, ut dixi, haberent efficientem causam: nunc praecedentem habent et quidem non inritantem tantum animos sed adtrahentem; speciem enim boni offundunt veri similem ac plerisque credibilem. [34] Habet virtus quoque praecedentem causam ad invidiam; multis enim propter sapientiam, multis propter iustitiam invidetur. Sed nec ex se hanc causam habet nec veri similem; contra enim veri similior illa species hominum animis obicitur a virtute, quae illos in amorem et admirationem vocet.
[35] Posidonius sic interrogandum ait: ‘quae neque magnitudinem animo dant nec fiduciam nec securitatem non sunt bona; divitiae autem et bona valetudo et similia his nihil horum faciunt; ergo non sunt bona’. Hanc interrogationem magis etiamnunc hoc modo intendit: ‘quae neque magnitudinem animo dant nec fiduciam nec securitatem, contra autem insolentiam, tumorem, arrogantiam creant, mala sunt; a fortuitis autem in haec inpellimur; ergo non sunt bona’.
[36] ‘Hac’ inquit ‘ratione ne commoda quidem ista erunt.’ Alia est commodorum condicio, alia bonorum: commodum est quod plus usus habet quam molestiae; bonum sincerum esse debet et ab omni parte innoxium. Non est id bonum quod plus prodest, sed quod tantum prodest. [37] Praeterea commodumet ad animalia pertinet et ad inperfectos homines et ad stultos. Itaque potest ei esse incommodum mixtum, sed commodum dicitur a maiore sui parte aestimatum: bonum ad unum sapientem pertinet; inviolatum esse oportet.
[38] Bonum animum habe: unus tibi nodus, sed Herculaneus restat: ‘ex malis bonum non fit; ex multis paupertatibus divitiae fiunt; ergo divitiae bonum non sunt’.
Hanc interrogationem nostri non agnoscunt, Peripatetici et fingunt illam et solvunt. Ait autem Posidonius hoc sophisma, per omnes dialecticorum scholas iactatum, sic ab Antipatro refelli: [39] ‘paupertas non per possessionem dicitur, sed per detractionem’ (vel, ut antiqui dixerunt, orbationem; Graeci kata steresin dicunt); ‘non quod habeat dicit, sed quod non habeat. Itaque ex multis inanibus nihil impleri potest: divitias multae res faciunt, non multae inopiae. Aliter’ inquit ‘quam debes paupertatem intellegis. Paupertas enim est non quae pauca possidet, sed quae multa non possidet; ita non ab eo dicitur quod habet, sed ab eo quod ei deest.’
[40] Facilius quod volo exprimerem, si Latinum verbum esset quo anuparxia significaretur. Hanc paupertati Antipater adsignat: ego non video quid aliud sit paupertas quam parvi possessio. De isto videbimus, si quando valde vacabit, quae sit divitiarum, quae paupertatis substantia; sed tunc quoque considerabimus numquid satius sit paupertatem permulcere, divitiis demere supercilium quam litigare de verbis, quasi iam de rebus iudicatum sit. [41] Putemus nos ad contionem vocatos: lex de abolendis divitis fertur. His interrogationibus suasuri aut dissuasuri sumus? his effecturi ut populus Romanus paupertatem, fundamentum et causam imperii sui, requirat ac laudet, divitias autem suas timeat, ut cogitet has se apud victos repperisse, hinc ambitum et largitiones et tumultus in urbem sanctissimam temperatissimam inrupisse, nimis luxuriose ostentari gentium spolia, quod unus populus eripuerit omnibus facilius ab omnibus uni eripi posse? Haec satius est suadere, et expugnare adfectus, non circumscribere. Si possumus, fortius loquamur; si minus, apertius. Вейл.
LXXXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] De liberalibus studiis quid sentiam scire desideras: nullum suspicio, nullum in bonis numero quod ad aes exit. Meritoria artificia sunt, hactenus utilia si praeparant ingenium, non detinent. Tamdiu enim istis inmorandum est quamdiu nihil animus agere maius potest; rudimenta sunt nostra, non opera. [2] Quare liberalia studia dicta sint vides: quia homine libero digna sunt. Ceterum unum studium vere liberale est quod liberum facit, hoc est sapientiae, sublime, forte, magnanimum: cetera pusilla et puerilia sunt. An tu quicquam in istis esse credis boni quorum professores turpissimos omnium ac flagitiosissimos cernis? Non discere debemus ista, sed didicisse.
Quidam illud de liberalibus studiis quaerendum iudicaverunt, an virum bonum facerent: ne promittunt quidem nec huius rei scientiam adfectant. [3] Grammatice circa curam sermonis versatur et, si latius evagari vult, circa historias, iam ut longissime fines suos proferat, circa carmina. Quid horum ad virtutem viam sternit? Syllabarum enarratio et verborum diligentia et fabularum memoria et versuum lex ac modificatio — quid ex his metum demit, cupiditatem eximit, libidinem frenat? [4] Ad geometriam transeamus et ad musicen: nihil apud illas invenies quod vetet timere, vetet cupere. Quae quisquis ignorat, alia frustra scit.
* * * utrum doceant isti virtutem an non: si non docent, ne tradunt quidem; si docent, philosophi sunt. Vis scire quam non ad docendam virtutem consederint? aspice quam dissimilia inter se omnium studia sint: atqui similitudo esset idem docentium. [5] Nisi forte tibi Homerum philosophum fuisse persuadent, cum his ipsis quibus colligunt negent; nam modo Stoicum illum faciunt, virtutem solam probantem et voluptates refugientem et ab honesto ne inmortalitatis quidem pretio recedentem, modo Epicureum, laudantem statum quietae civitatis et inter convivia cantusque vitam exigentis, modo Peripateticum, tria bonorum genera inducentem, modo Academicum, omnia incerta dicentem. Apparet nihil horum esse in illo, quia omnia sunt; ista enim inter se dissident. Demus illis Homerum philosophum fuisse: nempe sapiens factus est antequam carmina ulla cognosceret; ergo illa discamus quae Homerum fecere sapientem. [6] Hoc quidem me quaerere, uter maioraetate fuerit, Homerus an Hesiodus, non magis ad rem pertinet quam scire, cum minor Hecuba fuerit quam Helena, quare tam male tulerit aetatem. Quid, inquam, annos Patrocli et Achillis inquirere ad rem existimas pertinere? [7] Quaeris Ulixes ubi erraverit potius quam efficias ne nos semper erremus? Non vacat audire utrum inter Italiam et Siciliam iactatus sit an extra notum nobis orbem (neque enim potuit in tam angusto error esse tam longus): tempestates nos animi cotidie iactant et nequitia in omnia Ulixis mala inpellit. Non deest forma quae sollicitet oculos, non hostis; hinc monstra effera et humano cruore gaudentia, hinc insidiosa blandimenta aurium, hinc naufragia et tot varietates malorum. Hoc me doce, quomodo patriam amem, quomodo uxorem, quomodo patrem, quomodo ad haec tam honesta vel naufragus navigem. [8] Quid inquiris an Penelopa inpudica fuerit, an verba saeculo suo dederit? an Ulixem illum esse quem videbat, antequam sciret, suspicata sit? Doce me quid sit pudicitia et quantum in ea bonum, in corpore an in animo posita sit.
[9] Ad musicum transeo. Doces me quomodo inter se acutae ac graves consonent, quomodo nervorum disparem reddentium sonum fiat concordia: fac potius quomodo animus secum meus consonet nec consilia mea discrepent. Monstras mihi qui sint modi flebiles: monstra potius quomodo inter adversa non emittam flebilem vocem.
[10] Metiri me geometres docet latifundia potius quam doceat quomodo metiar quantum homini satis sit; numerare docet me et avaritiae commodat digitos potius quam doceat nihil ad rem pertinere istas conputationes, non esse feliciorem cuius patrimonium tabularios lassat, immo quam supervacua possideat qui infelicissimus futurus est si quantum habeat per se conputare cogetur. [11] Quid mihi prodest scire agellum in partes dividere, si nescio cum fratre dividere? Quid prodest colligere subtiliter pedes iugeri et conprendere etiam si quid decempedam effugit, si tristem me facit vicinus inpotens et aliquid ex meo abradens? Docet quomodo nihil perdam ex finibus meis: at ego discere volo quomodo totos hilaris amittam. ‘Paterno agro et avito’ inquit ‘expellor.’ [12] Quid? ante avum tuum quis istum agrum tenuit? cuius, non dico hominis, sed populi fuerit potes expedire? Non dominus isto, sed colonus intrasti. Cuius colonus es? si bene tecum agitur, heredis. Negant iurisconsulti quicquam usu capi publicum: hoc quod tenes, quod tuum dicis, publicum est et quidem generis humani. [13] O egregiam artem! scis rotunda metiri, in quadratum redigis quamcumque acceperis formam, intervalla siderum dicis, nihil est quod in mensuram tuam non cadat: si artifex es, metire hominis animum, dic quam magnus sit, dic quam pusillus sit. Scis quae recta sit linea: quid tibi prodest, si quid in vita rectum sit ignoras?
[14] Venio nunc ad illum qui caelestium notitia gloriatur:
frigida Saturni sese quo stella receptet,
quos ignis caeli Cyllenius erret in orbes.
Hoc scire quid proderit? ut sollicitus sim cum Saturnus et Mars ex contrario stabunt aut cum Mercurius vespertinum faciet occasum vidente Saturno, potius quam hoc discam, ubicumque sunt ista, propitia esse nec posse mutari? [15] Agit illa continuus ordo fatorum et inevitabilis cursus; per statas vices remeant et effectus rerum omnium aut movent aut notant. Sed sive quidquid evenit faciunt, quid inmutabilis rei notitia proficiet? sive significant, quid refert providere quod effugere non possis? Scias ista, nescias: fient.
[16] Si vero solem ad rapidum stellasque sequentes
ordine respicies, numquam te crastina fallet
hora, nec insidiis noctis capiere serenae.
Satis abundeque provisum est ut ab insidiis tutus essem. [17] ‘Numquid me crastina non fallit hora? fallit enim quod nescienti evenit.’ Ego quid futurum sit nescio: quid fieri possit scio. Ex hoc nihil deprecabor, totum expecto: si quid remittitur, boni consulo. Fallit me hora si parcit, sed ne sic quidem fallit. Nam quemadmodum scio omnia accidere posse, sic scio et non utique casura; itaque secunda expecto, malis paratus sum.
[18] In illo feras me necesse est non per praescriptum euntem; non enim adducor ut in numerum liberalium artium pictores recipiam, non magis quam statuarios aut marmorarios aut ceteros luxuriae ministros. Aeque luctatores et totam oleo ac luto constantem scientiam expello ex his studiis liberalibus; aut et unguentarios recipiam et cocos et ceteros voluptatibus nostris ingenia accommodantes sua. [19] Quid enim, oro te, liberale habent isti ieiuni vomitores, quorum corpora in sagina, animi in macie et veterno sunt? An liberale studium istuc esse iuventuti nostrae credimus, quam maiores nostri rectam exercuerunt hastilia iacere, sudem torquere, equum agitare, arma tractare? Nihil liberos suos docebant quod discendum esset iacentibus. Sed nec hae nec illae docent aluntve virtutem; quid enim prodest equum regere et cursum eius freno temperare, adfectibus effrenatissimis abstrahi? quid prodest multos vincere luctatione vel caestu, ab iracundia vinci?
[20] ‘Quid ergo? nihil nobis liberalia conferunt studia?’ Ad alia multum, ad virtutem nihil; nam et hae viles ex professo artes quae manu constant ad instrumenta vitae plurimum conferunt, tamen ad virtutem non pertinent. ‘Quare ergo liberalibus studiis filios erudimus?’ Non quia virtutem dare possunt, sed quia animum ad accipiendam virtutem praeparant. Quemadmodum prima illa, ut antiqui vocabant, litteratura, per quam pueris elementa traduntur, non docet liberales artes sed mox percipiendis locum parat, sic liberales artes non perducunt animum ad virtutem sed expediunt.
[21] Quattuor ait esse artium Posidonius genera: sunt vulgares et sordidae, sunt ludicrae, sunt pueriles, sunt liberales. Vulgares opificum, quae manu constant et ad instruendam vitam occupatae sunt, in quibus nulla decoris, nulla honesti simulatio est. [22] Ludicrae sunt quae ad voluptatem oculorum atque aurium tendunt; his adnumeres licet machinatores qui pegmata per se surgentia excogitant et tabulata tacite in sublime crescentia et alias ex inopinato varietates, aut dehiscentibus quae cohaerebant aut his quae distabant sua sponte coeuntibus aut his quae eminebant paulatim in se residentibus. His inperitorum feriuntur oculi, omnia subita quia causas non novere mirantium. [23] Pueriles sunt et aliquid habentes liberalibus simile hae artes quas egkuklious Graeci, nostri autem liberales vocant. Solae autem liberales sunt, immo, ut dicam verius, liberae, quibus curae virtus est.
[24] ‘Quemadmodum’ inquit ‘est aliqua pars philosophiae naturalis, est aliqua moralis, est aliqua rationalis, sic et haec quoque liberalium artium turba locum sibi in philosophia vindicat. Cum ventum est ad naturales quaestiones, geometriae testimonio statur; ergo eius quam adiuvat pars est.’ [25] Multa adiuvant nos nec ideo partes nostri sunt; immo si partes essent, non adiuvarent. Cibus adiutorium corporis nec tamen pars est. Aliquod nobis praestat geometria ministerium: sic philosophiae necessaria est quomodo ipsi faber, sed nec hic geometriae pars est nec illa philosophiae. [26] Praeterea utraque fines suos habet; sapiens enim causas naturalium et quaerit et novit, quorum numeros mensurasque geometres persequitur et supputat. Qua ratione constent caelestia, quae illis sit vis quaeve natura sapiens scit: cursus et recursus et quasdam obversationes per quas descendunt et adlevantur ac speciem interdum stantium praebent, cum caelestibus stare non liceat, colligit mathematicus. [27] Quae causa in speculo imagines exprimat sciet sapiens: illud tibi geometres potest dicere, quantum abesse debeat corpus ab imagine et qualis forma speculi quales imagines reddat. Magnum esse solem philosophus probabit, quantus sit mathematicus, qui usu quodam et exercitatione procedit. Sed ut procedat, inpetranda illi quaedam principia sunt; non est autem ars sui iuris cui precarium fundamentum est. [28] Philosophia nil ab alio petit, totum opus a solo excitat: mathematice, ut ita dicam, superficiaria est, in alieno aedificat; accipit prima, quorum beneficio ad ulteriora perveniat. Si per se iret ad verum, si totius mundi naturam posset conprendere, dicerem multum conlaturam mentibus nostris, quae tractatu caelestium crescunt trahuntque aliquid ex alto.
Una re consummatur animus, scientia bonorum ac malorum inmutabili; nihil autem ulla ars alia de bonis ac malis quaerit. Singulas lubet circumire virtutes. [29] Fortitudo contemptrix timendorum est; terribilia et sub iugum libertatem nostram mittentia despicit, provocat, frangit: numquid ergo hanc liberalia studia corroborant? Fides sanctissimum humani pectoris bonum est, nulla necessitate ad fallendum cogitur, nullo corrumpitur praemio: ‘ure’, inquit ‘caede, occide: non prodam, sed quo magis secreta quaeret dolor, hoc illa altius condam’. Numquid liberalia studia hos animos facere possunt? Temperantia voluptatibus imperat, alias odit atque abigit, alias dispensat et ad sanum modum redigit nec umquam ad illas propter ipsas venit; scit optimum esse modum cupitorum non quantum velis, sed quantum debeas sumere. [30] Humanitas vetat superbum esse adversus socios, vetat amarum; verbis, rebus, adfectibus comem se facilemque omnibus praestat; nullum alienum malum putat, bonum autem suum ideo maxime quod alicui bono futurum est amat. Numquid liberalia studia hos mores praecipiunt? non magis quam simplicitatem, quam modestiam ac moderationem, non magis quam frugalitatem ac parsimoniam, non magis quam clementiam, quae alieno sanguini tamquam suo parcit et scit homini non esse homine prodige utendum.
[31] ‘Cum dicatis’ inquit ‘sine liberalibus studiis ad virtutem non perveniri, quemadmodum negatis illa nihil conferre virtuti?’ Quia nec sine cibo ad virtutem pervenitur, cibus tamen ad virtutem non pertinet; ligna navi nihil conferunt, quamvis non fiat navis nisi ex lignis: non est, inquam, cur aliquid putes eius adiutorio fieri sine quo non potest fieri. [32] Potest quidem etiam illud dici, sine liberalibus studiis veniri ad sapientiam posse; quamvis enim virtus discenda sit, tamen non per haec discitur. Quid est autem quare existimem non futurum sapientem eum qui litteras nescit, cum sapientia non sit in litteris? Res tradit, non verba, et nescio an certior memoria sit quae nullum extra se subsidium habet. [33] Magna et spatiosa res est sapientia; vacuo illi loco opus est; de divinis humanisque discendum est, de praeteritis de futuris, de caducis de aeternis, de tempore. De quo uno vide quam multa quaerantur: primum an per se sit aliquid; deinde an aliquid ante tempus sit sine tempore; cum mundo coeperit an etiam ante mundum quia fuerit aliquid, fuerit et tempus. [34] Innumerabiles quaestiones sunt de animo tantum: unde sit, qualis sit, quando esse incipiat, quamdiu sit, aliunde alio transeat et domicilia mutet in alias animalium formas aliasque coniectus, an non amplius quam semel serviat et emissus vagetur in toto; utrum corpus sit an non sit; quid sit facturus cum per nos aliquid facere desierit, quomodo libertate sua usurus cum ex hac effugerit cavea; an obliviscatur priorum et illinc nosse se incipiat unde corpori abductus in sublime secessit. [35] Quamcumque partem rerum humanarum divinarumque conprenderis, ingenti copia quaerendorum ac discendorum fatigaberis. Haec tam multa, tam magna ut habere possint liberum hospitium, supervacua ex animo tollenda sunt. Non dabit se in has angustias virtus; laxum spatium res magna desiderat. Expellantur omnia, totum pectus illi vacet.
[36] ‘At enim delectat artium notitia multarum.’ Tantum itaque ex illis retineamus quantum necessarium est. An tu existimas reprendendum qui supervacua usibus comparat et pretiosarum rerum pompam in domo explicat, non putas eum qui occupatus est in supervacua litterarum supellectile? Plus scire velle quam sit satis intemperantiae genus est. [37] Quid quod ista liberalium artium consectatio molestos, verbosos, intempestivos, sibi placentes facit et ideo non discentes necessaria quia supervacua didicerunt? Quattuor milia librorum Didymus grammaticus scripsit: misererer si tam multa supervacua legisset. In his libris de patria Homeri quaeritur, in his de Aeneae matre vera, in his libidinosior Anacreon an ebriosior vixerit, in his an Sappho publica fuerit, et alia quae erant dediscenda si scires. I nunc et longam esse vitam nega!
[38] Sed ad nostros quoque cum perveneris, ostendam multa securibus recidenda. Magno inpendio temporum, magna alienarum aurium molestia laudatio haec constat: ‘o hominem litteratum!’ Simus hoc titulo rusticiore contenti: ‘o virum bonum!’ [39] Itane est? annales evolvam omnium gentium et quis primus carmina scripserit quaeram? quantum temporis inter Orphea intersit et Homerum, cum fastos non habeam, conputabo? et Aristarchi notas quibus aliena carmina conpunxit recognoscam, et aetatem in syllabis conteram? Itane in geometriae pulvere haerebo? adeo mihi praeceptum illud salutare excidit: ‘tempori parce’? Haec sciam? et quid ignorem? [40] Apion grammaticus, qui sub C. Caesare tota circulatus est Graecia et in nomen Homeri ab omnibus civitatibus adoptatus, aiebat Homerum utraque materia consummata, et Odyssia et Iliade, principium adiecisse operi suo quo bellum Troianum conplexus est. Huius rei argumentum adferebat quod duas litteras in primo versu posuisset ex industria librorum suorum numerum continentes. [41] Talia sciat oportet qui multa vult scire. Non vis cogitare quantum temporis tibi auferat mala valetudo, quantum occupatio publica, quantum occupatio privata, quantum occupatio cotidiana, quantum somnus? Metire aetatem tuam: tam multa non capit. [42] De liberalibus studiis loquor: philosophi quantum habent supervacui, quantum ab usu recedentis! Ipsi quoque ad syllabarum distinctiones et coniunctionum ac praepositionum proprietates descenderunt et invidere grammaticis, invidere geometris; quidquid in illorum artibus supervacuum erat transtulere in suam. Sic effectum est ut diligentius loqui scirent quam vivere. [43] Audi quantum mali faciat nimia subtilitas et quam infesta veritati sit. Protagoras ait de omni re in utramque partem disputari posse ex aequo et de hac ipsa, an omnis res in utramque partem disputabilis sit. Nausiphanes ait ex his quae videntur esse nihil magis esse quam non esse. [44] Parmenides ait ex his quae videntur nihil esse ~universo~. Zenon Eleates omnia negotia de negotio deiecit: ait nihil esse. Circa eadem fere Pyrrhonei versantur et Megarici et Eretrici et Academici, qui novam induxerunt scientiam, nihil scire. [45] Haec omnia in illum supervacuum studiorum liberalium gregem coice; illi mihi non profuturam scientiam tradunt, hi spem omnis scientiae eripiunt. Satius est supervacua scire quam nihil. Illi non praeferunt lumen per quod acies derigatur ad verum, hi oculos mihi effodiunt. Si Protagorae credo, nihil in rerum natura est nisi dubium; si Nausiphani, hoc unum certum est, nihil esse certi; si Parmenidi, nihil est praeter unum; si Zenoni, ne unum quidem. [46] Quid ergo nos sumus? quid ista quae nos circumstant, alunt, sustinent? Tota rerum natura umbra est aut inanis aut fallax. Non facile dixerim utris magis irascar, illis qui nos nihil scire voluerunt, an illis qui ne hoc quidem nobis reliquerunt, nihil scire. Вейл.
Тексты XIV-XV
LIBER QUARTUS DECIMUS ET QUINTUS DECIMUS
LXXXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Rem utilem desideras et ad sapientiam properanti necessariam, dividi philosophiam et ingens corpus eius in membra disponi; facilius enim per partes in cognitionem totius adducimur. Utinam quidem quemadmodum universa mundi facies in conspectum venit, ita philosophia tota nobis posset occurrere, simillimum mundo spectaculum! Profecto enim omnes mortales in admirationem sui raperet, relictis iis quae nunc magna magnorum ignorantia credimus. Sed quia contingere hoc non potest, est sic nobis aspicienda quemadmodum mundi secreta cernuntur. [2] Sapientis quidem animus totam molem eius amplectitur nec minus illam velociter obit quam caelum acies nostra; nobis autem, quibus perrumpenda caligo est et quorum visus in proximo deficit, singula quaeque ostendi facilius possunt, universi nondum capacibus. Faciam ergo quod exigis et philosophiam in partes, non in frusta dividam. Dividi enim illam, non concidi, utile est; nam conprehendere quemadmodum maxima ita minima difficile est. [3] Discribitur in tribus populus, in centurias exercitus; quidquid in maius crevit facilius agnoscitur si discessit in partes, quas, ut dixi, innumerabiles esse et parvulas non oportet. Idem enim vitii habet nimia quod nulla divisio: simile confuso est quidquid usque in pulverem sectum est.
[4] Primum itaque, si [ut] videtur tibi, dicam inter sapientiam et philosophiam quid intersit. Sapientia perfectum bonum est mentis humanae; philosophia sapientiae amor est et adfectatio: haec eo tendit quo illa pervenit. Philosophia unde dicta sit apparet; ipso enim nomine fatetur quid amet. [5] Sapientiam quidam ita finierunt ut dicerent divinorum et humanorum scientiam; quidam ita: sapientia est nosse divina et humana et horum causas. Supervacua mihi haec videtur adiectio, quia causae divinorum humanorumque pars divinorum sunt. Philosophiam quoque fuerunt qui aliter atque aliter finirent: alii studium illam virtutis esse dixerunt, alii studium corrigendae mentis; a quibusdam dicta est adpetitio rectae rationis. [6] Illud quasi constitit, aliquid inter philosophiam et sapientiam interesse; neque enim fieri potest ut idem sit quod adfectatur et quod adfectat. Quomodo multum inter avaritiam et pecuniam interest, cum illa cupiat, haec concupiscatur, sic inter philosophiam et sapientiam. Haec enim illius effectus ac praemium est; illa venit, ad hanc itur. [7] Sapientia est quam Graeci sophian vocant. Hoc verbo Romani quoque utebantur, sicut philosophia nunc quoque utuntur; quod et togatae tibi antiquae probabunt et inscriptus Dossenni monumento titulus:
hospes resiste et sophian Dossenni lege.
[8] Quidam ex nostris, quamvis philosophia studium virtutis esset et haec peteretur, illa peteret, tamen non putaverunt illas distrahi posse; nam nec philosophia sine virtute est nec sine philosophia virtus. Philosophia studium virtutis est, sed per ipsam virtutem; nec virtus autem esse sine studio sui potest nec virtutis studium sine ipsa. Non enim quemadmodum in iis qui aliquid ex distanti loco ferire conantur alibi est qui petit, alibi quod petitur; nec quemadmodum itinera quae ad urbes perducunt  extra ipsam: ad virtutem venitur per ipsam, cohaerent inter se philosophia virtusque.
[9] Philosophiae tres partes esse dixerunt et maximi et plurimi auctores: moralem, naturalem, rationalem. Prima componit animum; secunda rerum naturam scrutatur; tertia proprietates verborum exigit et structuram et argumentationes, ne pro vero falsa subrepant. Ceterum inventi sunt et qui in pauciora philosophiam et qui in plura diducerent. [10] Quidam ex Peripateticis quartam partem adiecerunt civilem, quia propriam quandam exercitationem desideret et circa aliam materiam occupata sit; quidam adiecerunt his partem quam oikonomiken vocant, administrandae familiaris rei scientiam; quidam et de generibus vitae locum separaverunt. Nihil autem horum non in illa parte morali reperietur. [11] Epicurei duas partes philosophiae putaverunt esse, naturalem atque moralem: rationalem removerunt. Deinde cum ipsis rebus cogerentur ambigua secernere, falsa sub specie veri latentia coarguere, ipsi quoque locum quem ‘de iudicio et regula’ appellant — alio nomine rationalem — induxerunt, sed eum accessionem esse naturalis partis existimant. [12] Cyrenaici naturalia cum rationalibus sustulerunt et contenti fuerunt moralibus, sed hi quoque quae removent aliter inducunt; in quinque enim partes moralia dividunt, ut una sit de fugiendis et petendis, altera de adfectibus, tertia de actionibus, quarta de causis, quinta de argumentis. Causae rerum ex naturali parte sunt, argumenta ex rationali. [13] Ariston Chius non tantum supervacuas esse dixit naturalem et rationalem sed etiam contrarias; moralem quoque, quam solam reliquerat, circumcidit. Nam eum locum qui monitiones continet sustulit et paedagogi esse dixit, non philosophi, tamquam quidquam aliud sit sapiens quam generis humani paedagogus.
[14] Ergo cum tripertita sit philosophia, moralem eius partem primum incipiamus disponere. Quam in tria rursus dividi placuit, ut prima esset inspectio suum cuique distribuens et aestimans quanto quidque dignum sit, maxime utilis — quid enim est tam necessarium quam pretia rebus inponere? — secunda de impetu, de actionibus tertia. Primum enim est ut quanti quidque sit iudices, secundum ut impetum ad illa capias ordinatum temperatumque, tertium ut inter impetum tuum actionemque conveniat, ut in omnibus istis tibi ipse consentias. [15] Quidquid ex tribus defuit turbat et cetera. Quid enim prodest inter  aestimata habere omnia, si sis in impetu nimius? quid prodest impetus repressisse et habere cupiditates in sua potestate, si in ipsa rerum actione tempora ignores nec scias quando quidque et ubi et quemadmodum agi debeat? Aliud est enim dignitates et pretia rerum nosse, aliud articulos, aliud impetus refrenare et ad agenda ire, non ruere. Tunc ergo vita concors sibi est ubi actio non destituit impetum, impetus ex dignitate rei cuiusque concipitur, proinde remissus  acrior prout illa digna est peti.
[16] Naturalis pars philosophiae in duo scinditur, corporalia et incorporalia; utraque dividuntur in suos, ut ita dicam, gradus. Corporum locus in hos primum, in ea quae faciunt et quae ex his gignuntur — gignuntur autem elementa. Ipse  elementis locus, ut quidam putant, simplex est, ut quidam, in materiam et causam omnia moventem et elementa dividitur.
[17] Superest ut rationalem partem philosophiae dividam. Omnis oratio aut continua est aut inter respondentem et interrogantem discissa; hanc dialektiken, illam rhetoriken placuit vocari. Rhetorike verba curat et sensus et ordinem; dialektike in duas partes dividitur, in verba et significationes, id est in res quae dicuntur et vocabula quibus dicuntur. Ingens deinde sequitur utriusque divisio. Itaque hoc loco finem faciam et
summa sequar fastigia rerum;
alioqui, si voluero facere partium partes, quaestionum liber fiet.
[18] Haec, Lucili virorum optime, quominus legas non deterreo, dummodo quidquid legeris ad mores statim referas. Illos conpesce, marcentia in te excita, soluta constringe, contumacia doma, cupiditates tuas publicasque quantum potes vexa; et istis dicentibus ‘quousque eadem?’ responde:
[19] ‘Ego debebam dicere “quousque eadem peccabitis?” Remedia ante vultis quam vitia desinere? Ego vero eo magis dicam, et quia recusatis perseverabo; tunc incipit medicina proficere ubi in corpore alienato dolorem tactus expressit. Dicam etiam invitis profutura. Aliquando aliqua ad vos non blanda vox veniat, et quia verum singuli audire non vultis, publice audite.
[20] ‘Quousque fines possessionum propagabitis? Ager uni domino qui populum cepit angustus est? Quousque arationes vestras porrigetis, ne provinciarum quidem spatio contenti circumscribere praediorum modum? Inlustrium fluminum per privatum decursus est et amnes magni magnarumque gentium termini usque ad ostium a fonte vestri sunt. Hoc quoque parum est nisi latifundiis vestris maria cinxistis, nisi trans Hadriam et Ionium Aegaeumque vester vilicus regnat, nisi insulae, ducum domicilia magnorum, inter vilissima rerum numerantur. Quam vultis late possidete, sit fundus quod aliquando imperium vocabatur, facite vestrum quidquid potestis, dum plus sit alieni.
[21] ‘Nunc vobiscum loquor quorum aeque spatiose luxuria quam illorum avaritia diffunditur. Vobis dico: quousque nullus erit lacus cui non villarum vestrarum fastigia inmineant? nullum flumen cuius non ripas aedificia vestra praetexant? Ubicumque scatebunt aquarum calentium venae, ibi nova deversoria luxuriae excitabuntur. Ubicumque in aliquem sinum litus curvabitur, vos protinus fundamenta iacietis, nec contenti solo nisi quod manu feceritis, mare agetis introrsus. Omnibus licet locis tecta vestra resplendeant, aliubi inposita montibus in vastum terrarum marisque prospectum, aliubi ex plano in altitudinem montium educta, cum multa aedificaveritis, cum ingentia, tamen et singula corpora estis et parvola. Quid prosunt multa cubicula? in uno iacetis. Non est vestrum ubicumque non estis.
[22] ‘Ad vos deinde transeo quorum profunda et insatiabilis gula hinc maria scrutatur, hinc terras, alia hamis, alia laqueis, alia retium variis generibus cum magno labore persequitur: nullis animalibus nisi ex fastidio pax est. Quantulum [est] ex istis epulis [quae] per tot comparatis manus fesso voluptatibus ore libatis? quantulum ex ista fera periculose capta dominus crudus ac nauseans gustat? quantulum ex tot conchyliis tam longe advectis per istum stomachum inexplebilem labitur? Infelices, ecquid intellegitis maiorem vos famem habere quam ventrem?’
[23] Haec aliis dic, ut dum dicis audias ipse, scribe, ut dum scribis legas, omnia ad mores et ad sedandam rabiem adfectuum referens. Stude, non ut plus aliquid scias, sed ut melius. Вейл.
XC. СЕНЕКА ЛЕВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
[1] Quis dubitare, mi Lucili, potest quin deorum inmortalium munus sit quod vivimus, philosophiae quod bene vivimus? Itaque tanto plus huic nos debere quam dis quanto maius beneficium est bona vita quam vita pro certo haberetur, nisi ipsam philosophiam di tribuissent; cuius scientiam nulli dederunt, facultatem omnibus. [2] Nam si hanc quoque bonum vulgare fecissent et prudentes nasceremur, sapientia quod in se optimum habet perdidisset, inter fortuita non esse. Nunc enim hoc in illa pretiosum atque magnificum est, quod non obvenit, quod illam sibi quisque debet, quod non ab alio petitur. Quid haberes quod in philosophia suspiceres si beneficiaria res esset? [3] Huius opus unum est de divinis humanisque verum invenire; ab hac numquam recedit religio, pietas, iustitia et omnis alius comitatus virtutum consertarum et inter se cohaerentium. Haec docuit colere divina, humana diligere, et penes deos imperium esse, inter homines consortium. Quod aliquamdiu inviolatum mansit, antequam societatem avaritia distraxit et paupertatis causa etiam iis quos fecit locupletissimos fuit; desierunt enim omnia possidere, dum volunt propria. [4] Sed primi mortalium quique ex his geniti naturam incorrupti sequebantur eundem habebant et ducem et legem, commissi melioris arbitrio; natura est enim potioribus deteriora summittere. Mutis quidem gregibus aut maxima corpora praesunt aut vehementissima: non praecedit armenta degener taurus, sed qui magnitudine ac toris ceteros mares vicit; elephantorum gregem excelsissimus ducit: inter homines pro maximo est optimum. Animo itaque rector eligebatur, ideoque summa felicitas erat gentium in quibus non poterat potentior esse nisi melior; tuto enim quantum vult potest qui se nisi quod debet non putat posse.
[5] Illo ergo saeculo quod aureum perhibent penes sapientes fuisse regnum Posidonius iudicat. Hi continebant manus et infirmiorem a validioribus tuebantur, suadebant dissuadebantque et utilia atque inutilia monstrabant; horum prudentia ne quid deesset suis providebat, fortitudo pericula arcebat, beneficentia augebat ornabatque subiectos. Officium erat imperare, non regnum. Nemo quantum posset adversus eos experiebatur per quos coeperat posse, nec erat cuiquam aut animus in iniuriam aut causa, cum bene imperanti bene pareretur, nihilque rex maius minari male parentibus posset quam ut abiret e regno. [6] Sed postquam subrepentibus vitiis in tyrannidem regna conversa sunt, opus esse legibus coepit, quas et ipsas inter initia tulere sapientes. Solon, qui Athenas aequo iure fundavit, inter septem fuit sapientia notos; Lycurgum si eadem aetas tulisset, sacro illi numero accessisset octavus. Zaleuci leges Charondaeque laudantur; hi non in foro nec in consultorum atrio, sed in Pythagorae tacito illo sanctoque secessu didicerunt iura quae florenti tunc Siciliae et per Italiam Graeciae ponerent.
[7] Hactenus Posidonio adsentior: artes quidem a philosophia inventas quibus in cotidiano vita utitur non concesserim, nec illi fabricae adseram gloriam. ‘Illa’ inquit ‘sparsos et aut casis tectos aut aliqua rupe suffossa aut exesae arboris trunco docuit tecta moliri.’ Ego vero philosophiam iudico non magis excogitasse has machinationes tectorum supra tecta surgentium et urbium urbes prementium quam vivaria piscium in hoc clausa ut tempestatum periculum non adiret gula et quamvis acerrime pelago saeviente haberet luxuria portus suos in quibus distinctos piscium greges saginaret. [8] Quid ais? philosophia homines docuit habere clavem et seram? Quid aliud erat avaritiae signum dare? Philosophia haec cum tanto habitantium periculo inminentia tecta suspendit? Parum enim erat fortuitis tegi et sine arte et sine difficultate naturale invenire sibi aliquod receptaculum. [9] Mihi crede, felix illud saeculum ante architectos fuit, ante tectores. Ista nata sunt iam nascente luxuria, in quadratum tigna decidere et serra per designata currente certa manu trabem scindere;
nam primi cuneis scindebant fissile lignum.
Non enim tecta cenationi epulum recepturae parabantur, nec in hunc usum pinus aut abies deferebatur longo vehiculorum ordine vicis intrementibus, ut ex illa lacunaria auro gravia penderent. [10] Furcae utrimque suspensae fulciebant casam; spissatis ramalibus ac fronde congesta et in proclive disposita decursus imbribus quamvis magnis erat. Sub his tectis habitavere [sed] securi: culmus liberos texit, sub marmore atque auro servitus habitat.
[11] In illo quoque dissentio a Posidonio, quod ferramenta fabrilia excogitata a sapientibus viris iudicat; isto enim modo dicat licet sapientes fuisse per quos
tunc laqueis captare feras et fallere visco
inventum et magnos canibus circumdare saltus.
Omnia enim ista sagacitas hominum, non sapientia invenit. [12] In hoc quoque dissentio, sapientes fuisse qui ferri metalla et aeris invenerint, cum incendio silvarum adusta tellus in summo venas iacentis liquefacta fudisset: ista tales inveniunt quales colunt. [13] Ne illa quidem tam subtilis mihi quaestio videtur quam Posidonio, utrum malleus in usu esse prius an forcipes coeperint. Utraque invenit aliquis excitati ingenii, acuti, non magni nec elati, et quidquid aliud corpore incurvato et animo humum spectante quaerendum est. Sapiens facilis victu fuit. Quidni? cum hoc quoque saeculo esse quam expeditissimus cupiat. [14] Quomodo, oro te, convenit ut et Diogenen mireris et Daedalum? Uter ex his sapiens tibi videtur? qui serram commentus est, an ille qui, cum vidisset puerum cava manu bibentem aquam, fregit protinus exemptum e perula calicem  hac obiurgatione sui: ‘quamdiu homo stultus supervacuas sarcinas habui!’, qui se conplicuit in dolio et in eo cubitavit? [15] Hodie utrum tandem sapientiorem putas qui invenit quemadmodum in immensam altitudinem crocum latentibus fistulis exprimat, qui euripos subito aquarum impetu implet aut siccat et versatilia cenationum laquearia ita coagmentat ut subinde alia facies atque alia succedat et totiens tecta quotiens fericula mutentur, an eum qui et aliis et sibi hoc monstrat, quam nihil nobis natura durum ac difficile imperaverit, posse nos habitare sine marmorario ac fabro, posse nos vestitos esse sine commercio sericorum, posse nos habere usibus nostris necessaria si contenti fuerimus iis quae terra posuit in summo? Quem si audire humanum genus voluerit, tam supervacuum sciet sibi cocum esse quam militem.
[16] Illi sapientes fuerunt aut certe sapientibus similes quibus expedita erat tutela corporis. Simplici cura constant necessaria: in delicias laboratur. Non desiderabis artifices: sequere naturam. Illa noluit esse districtos; ad quaecumque nos cogebat instruxit. ‘Frigus intolerabilest corpori nudo.’ Quid ergo? non pelles ferarum et aliorum animalium a frigore satis abundeque defendere queunt? non corticibus arborum pleraeque gentes tegunt corpora? non avium plumae in usum vestis conseruntur? non hodieque magna Scytharum pars tergis vulpium induitur ac murum, quae tactu mollia et inpenetrabilia ventis sunt? Quid ergo? non quilibet virgeam cratem texuerunt manu et vili obliverunt luto, deinde [de] stipula aliisque silvestribus operuere fastigium et pluviis per devexa labentibus hiemem transiere securi? [17] ‘Opus est tamen calorem solis aestivi umbra crassiore propellere.’ Quid ergo? non vetustas multa abdidit loca quae vel iniuria temporis vel alio quolibet casu excavata in specum recesserunt? Quid ergo? non in defosso latent Syrticae gentes quibusque propter nimios solis ardores nullum tegimentum satis repellendis caloribus solidum est nisi ipsa arens humus? [18] Non fuit tam iniqua natura ut, cum omnibus aliis animalibus facilem actum vitae daret, homo solus non posset sine tot artibus vivere; nihil durum ab illa nobis imperatum est, nihil aegre quaerendum, ut possit vita produci. Ad parata nati sumus: nos omnia nobis difficilia facilium fastidio fecimus. Tecta tegimentaque et fomenta corporum et cibi et quae nunc ingens negotium facta sunt obvia erant et gratuita et opera levi parabilia; modus enim omnium prout necessitas erat: nos ista pretiosa, nos mira, nos magnis multisque conquirenda artibus fecimus. [19] Sufficit ad id natura quod poscit. A natura luxuria descivit, quae cotidie se ipsa incitat et tot saeculis crescit et ingenio adiuvat vitia. Primo supervacua coepit concupiscere, inde contraria, novissime animum corpori addixit et illius deservire libidini iussit. Omnes istae artes quibus aut circitatur civitas aut strepit corpori negotium gerunt, cui omnia olim tamquam servo praestabantur, nunc tamquam domino parantur. Itaque hinc textorum, hinc fabrorum officinae sunt, hinc odores coquentium, hinc molles corporis motus docentium mollesque cantus et infractos. Recessit enim ille naturalis modus desideria ope necessaria finiens; iam rusticitatis et miseriae est velle quantum sat est.
[20] Incredibilest, mi Lucili, quam facile etiam magnos viros dulcedo orationis abducat a vero. Ecce Posidonius, ut mea fert opinio, ex iis qui plurimum philosophiae contulerunt, dum vult describere primum quemadmodum alia torqueantur fila, alia ex molli solutoque ducantur, deinde quemadmodum tela suspensis ponderibus rectum stamen extendat, quemadmodum subtemen insertum, quod duritiam utrimque conprimentis tramae remolliat, spatha coire cogatur et iungi, textrini quoque artem a sapientibus dixit inventam, oblitus postea repertum hoc subtilius genus in quo
tela iugo vincta est, stamen secernit harundo,
inseritur medium radiis subtemen acutis,
quod lato paviunt insecti pectine dentes.
Quid si contigisset illi videre has nostri temporis telas, in quibus vestis nihil celatura conficitur, in qua non dico nullum corpori auxilium, sed nullum pudori est? [21] Transit deinde ad agricolas nec minus facunde describit proscissum aratro solum et iteratum quo solutior terra facilius pateat radicibus, tunc sparsa semina et collectas manu herbas ne quid fortuitum et agreste succrescat quod necet segetem. Hoc quoque opus ait esse sapientium, tamquam non nunc quoque plurima cultores agrorum nova inveniant per quae fertilitas augeatur. [22] Deinde non est contentus his artibus, sed in pistrinum sapientem summittit; narrat enim quemadmodum rerum naturam imitatus panem coeperit facere. ‘Receptas’ inquit ‘in os fruges concurrens inter se duritia dentium frangit, et quidquid excidit ad eosdem dentes lingua refertur; tunc umore miscetur ut facilius per fauces lubricas transeat; cum pervenit in ventrem, aequali eius fervore concoquitur; tunc demum corpori accedit. [23] Hoc aliquis secutus exemplar lapidem asperum aspero inposuit ad similitudinem dentium, quorum pars immobilis motum alterius expectat; deinde utriusque adtritu grana franguntur et saepius regeruntur donec ad minutiam frequenter trita redigantur; tum farinam aqua sparsit et adsidua tractatione perdomuit finxitque panem, quem primo cinis calidus et fervens testa percoxit, deinde furni paulatim reperti et alia genera quorum fervor serviret arbitrio.’ Non multum afuit quin sutrinum quoque inventum a sapientibus diceret.
[24] Omnia ista ratio quidem, sed non recta ratio commenta est. Hominis enim, non sapientis inventa sunt, tam mehercules quam navigia quibus amnes quibusque maria transimus, aptatis ad excipiendum ventorum impetum velis et additis a tergo gubernaculis quae huc atque illuc cursum navigii torqueant. Exemplum a piscibus tractum est, qui cauda reguntur et levi eius in utrumque momento velocitatem suam flectunt. [25] ‘Omnia’ inquit ‘haec sapiens quidem invenit, sed minora quam ut ipse tractaret sordidioribus ministris dedit.’ Immo non aliis excogitata ista sunt quam quibus hodieque curantur. Quaedam nostra demum prodisse memoria scimus, ut speculariorum usum perlucente testa clarum transmittentium lumen, ut suspensuras balneorum et inpressos parietibus tubos per quos circumfunderetur calor qui ima simul ac summa foveret aequaliter. Quid loquar marmora quibus templa, quibus domus fulgent? quid lapideas moles in rotundum ac leve formatas quibus porticus et capacia populorum tecta suscipimus? quid verborum notas quibus quamvis citata excipitur oratio et celeritatem linguae manus sequitur? Vilissimorum mancipiorum ista commenta sunt: [26] sapientia altius sedet nec manus edocet: animorum magistra est. Vis scire quid illa eruerit, quid effecerit? Non decoros corporis motus nec varios per tubam ac tibiam cantus, quibus exceptus spiritus aut in exitu aut in transitu formatur in vocem. Non arma nec muros nec bello utilia molitur: paci favet et genus humanum ad concordiam vocat. [27] Non est, inquam, instrumentorum ad usus necessarios opifex. Quid illi tam parvola adsignas? artificem vides vitae. Alias quidem artes sub dominio habet; nam cui vita, illi vitae quoque ornantia serviunt: ceterum ad beatum statum tendit, illo ducit, illo vias aperit. [28] Quae sint mala, quae videantur ostendit; vanitatem exuit mentibus, dat magnitudinem solidam, inflatam vero et ex inani speciosam reprimit, nec ignorari sinit inter magna quid intersit et tumida; totius naturae notitiam ac sui tradit. Quid sint di qualesque declarat, quid inferi, quid lares et genii, quid in secundam numinum formam animae perpetitae, ubi consistant, quid agant, quid possint, quid velint. Haec eius initiamenta sunt, per quae non municipale sacrum sed ingens deorum omnium templum, mundus ipse, reseratur, cuius vera simulacra verasque facies cernendas mentibus protulit; nam ad spectacula tam magna hebes visus est. [29] Ad initia deinde rerum redit aeternamque rationem toti inditam et vim omnium seminum singula proprie figurantem. Tum de animo coepit inquirere, unde esset, ubi, quamdiu, in quot membra divisus. Deinde a corporibus se ad incorporalia transtulit veritatemque et argumenta eius excussit; post haec quemadmodum discernerentur vitae aut vocis ambigua; in utraque enim falsa veris inmixta sunt.
[30] Non abduxit, inquam, se (ut Posidonio videtur) ab istis artibus sapiens, sed ad illas omnino non venit. Nihil enim dignum inventu iudicasset quod non erat dignum perpetuo usu iudicaturus; ponenda non sumeret. [31] ‘Anacharsis’ inquit ‘invenit rotam figuli, cuius circuitu vasa formantur.’ Deinde quia apud Homerum invenitur figuli rota, maluit videri versus falsos esse quam fabulam. Ego nec Anacharsim auctorem huius rei fuisse contendo et, si fuit, sapiens quidem hoc invenit, sed non tamquam sapiens, sicut multa sapientes faciunt qua homines sunt, non qua sapientes. Puta velocissimum esse sapientem: cursu omnis anteibit qua velox est, non qua sapiens. Cuperem Posidonio aliquem vitrearium ostendere, qui spiritu vitrum in habitus plurimos format qui vix diligenti manu effingerentur. Haec inventa sunt postquam sapientem invenire desimus. [32] ‘Democritus’ inquit ‘invenisse dicitur fornicem, ut lapidum curvatura paulatim inclinatorum medio saxo alligaretur.’ Hoc dicam falsum esse; necesse est enim ante Democritum et pontes et portas fuisse, quarum fere summa curvantur. [33] Excidit porro vobis eundem Democritum invenisse quemadmodum ebur molliretur, quemadmodum decoctus calculus in zmaragdum converteretur, qua hodieque coctura inventi lapides  hoc utiles colorantur. Ista sapiens licet invenerit, non qua sapiens erat invenit; multa enim facit quae ab inprudentissimis aut aeque fieri videmus aut peritius atque exercitatius.
[34] Quid sapiens investigaverit, quid in lucem protraxerit quaeris? Primum verum naturamque, quam non ut cetera animalia oculis secutus est, tardis ad divina; deinde vitae legem, quam universa derexit, nec nosse tantum sed sequi deos docuit et accidentia non aliter excipere quam imperata. Vetuit parere opinionibus falsis et quanti quidque esset vera aestimatione perpendit; damnavit mixtas paenitentia voluptates et bona semper placitura laudavit et palam fecit felicissimum esse cui felicitate non opus est, potentissimum esse qui se habet in potestate. [35] Non de ea philosophia loquor quae civem extra patriam posuit, extra mundum deos, quae virtutem donavit voluptati, sed  illa quae nullum bonum putat nisi quod honestum est, quae nec hominis nec fortunae muneribus deleniri potest, cuius hoc pretium est, non posse pretio capi.
Hanc philosophiam fuisse illo rudi saeculo quo adhuc artificia deerant et ipso usu discebantur utilia non credo. [36] ~Sicut aut~ fortunata tempora, cum in medio iacerent beneficia naturae promiscue utenda, antequam avaritia atque luxuria dissociavere mortales et ad rapinam ex consortio  discurrere: non erant illi sapientes viri, etiam si faciebant facienda sapientibus. [37] Statum quidem generis humani non alium quisquam suspexerit magis, nec si cui permittat deus terrena formare et dare gentibus mores, aliud probaverit quam quod apud illos fuisse memoratur apud quos
nulli subigebant arva coloni;
ne signare quidem aut partiri limite campum
fas erat: in medium quaerebant, ipsaque tellus
omnia liberius nullo poscente ferebat.
[38] Quid hominum illo genere felicius? In commune rerum natura fruebantur; sufficiebat illa ut parens in tutelam omnium; haec erat publicarum opum secura possessio. Quidni ego illud locupletissimum mortalium genus dixerim in quo pauperem invenire non posses? Inrupit in res optime positas avaritia et, dum seducere aliquid cupit atque in suum vertere, omnia fecit aliena et in angustum se ex inmenso redegit. Avaritia paupertatem intulit et multa concupiscendo omnia amisit. [39] Licet itaque nunc conetur reparare quod perdidit, licet agros agris adiciat vicinum vel pretio pellens vel iniuria, licet in provinciarum spatium rura dilatet et possessionem vocet per sua longam peregrinationem: nulla nos finium propagatio eo reducet unde discessimus. Cum omnia fecerimus, multum habebimus: universum habebamus. [40] Terra ipsa fertilior erat inlaborata et in usus populorum non diripientium larga. Quidquid natura protulerat, id non minus invenisse quam inventum monstrare alteri voluptas erat; nec ulli aut superesse poterat aut deesse: inter concordes dividebatur. Nondum valentior inposuerat infirmiori manum, nondum avarus abscondendo quod sibi iaceret alium necessariis quoque excluserat: par erat alterius ac sui cura. [41] Arma cessabant incruentaeque humano sanguine manus odium omne in feras verterant. Illi quos aliquod nemus densum a sole protexerat, qui adversus saevitiam hiemis aut imbris vili receptaculo tuti sub fronde vivebant, placidas transigebant sine suspirio noctes. Sollicitudo nos in nostra purpura versat et acerrimis excitat stimulis: at quam mollem somnum illis dura tellus dabat! [42] Non inpendebant caelata laquearia, sed in aperto iacentis sidera superlabebantur et, insigne spectaculum noctium, mundus in praeceps agebatur, silentio tantum opus ducens. Tam interdiu illis quam nocte patebant prospectus huius pulcherrimae domus; libebat intueri signa ex media caeli parte vergentia, rursus ex occulto alia surgentia. [43] Quidni iuvaret vagari inter tam late sparsa miracula? At vos ad omnem tectorum pavetis sonum et inter picturas vestras, si quid increpuit, fugitis attoniti. Non habebant domos instar urbium: spiritus ac liber inter aperta perflatus et levis umbra rupis aut arboris et perlucidi fontes rivique non opere nec fistula nec ullo coacto itinere obsolefacti sed sponte currentes et prata sine arte formosa, inter haec agreste domicilium rustica politum manu — haec erat secundum naturam domus, in qua libebat habitare nec ipsam nec pro ipsa timentem: nunc magna pars nostri metus tecta sunt.
[44] Sed quamvis egregia illis vita fuerit et carens fraude, non fuere sapientes, quando hoc iam in opere maximo nomen est. Non tamen negaverim fuisse alti spiritus viros et, ut ita dicam, a dis recentes; neque enim dubium est quin meliora mundus nondum effetus ediderit. Quemadmodum autem omnibus indoles fortior fuit et ad labores paratior, ita non erant ingenia omnibus consummata. Non enim dat natura virtutem: ars est bonum fieri. [45] Illi quidem non aurum nec argentum nec perlucidos  ima terrarum faece quaerebant parcebantque adhuc etiam mutis animalibus: tantum aberat ut homo hominem non iratus, non timens, tantum spectaturus occideret. Nondum vestis illis erat picta, nondum texebatur aurum, adhuc nec eruebatur. [46] Quid ergo ? Ignorantia rerum innocentes erant; multum autem interest utrum peccare aliquis nolit an nesciat. Deerat illis iustitia, deerat prudentia, deerat temperantia ac fortitudo. Omnibus his virtutibus habebat similia quaedam rudis vita: virtus non contingit animo nisi instituto et edocto et ad summum adsidua exercitatione perducto. Ad hoc quidem, sed sine hoc nascimur, et in optimis quoque, antequam erudias, virtutis materia, non virtus est. Вейл.
XCI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Liberalis noster nunc tristis est nuntiato incendio quo Lugdunensis colonia exusta est; movere hic casus quemlibet posset, nedum hominem patriae suae amantissimum. Quae res effecit ut firmitatem animi sui quaerat, quam videlicet ad ea quae timeri posse putabat exercuit. Hoc vero tam inopinatum malum et paene inauditum non miror si sine metu fuit, cum esset sine exemplo; multas enim civitates incendium vexavit, nullam abstulit. Nam etiam ubi hostili manu in tecta ignis inmissus est, multis locis deficit, et quamvis subinde excitetur, raro tamen sic cuncta depascitur ut nihil ferro relinquat. Terrarum quoque vix umquam tam gravis et perniciosus fuit motus ut tota oppida everteret. Numquam denique tam infestum ulli exarsit incendium ut nihil alteri superesset incendio. [2] Tot pulcherrima opera, quae singula inlustrare urbes singulas possent, una nox stravit, et in tanta pace quantum ne bello quidem timeri potest accidit. Quis hoc credat? ubique armis quiescentibus, cum toto orbe terrarum diffusa securitas sit, Lugudunum, quod ostendebatur in Gallia, quaeritur. Omnibus fortuna quos publice adflixit quod passuri erant timere permisit; nulla res magna non aliquod habuit ruinae suae spatium: in hac una nox interfuit inter urbem maximam et nullam. Denique diutius illam tibi perisse quam perit narro.
[3] Haec omnia Liberalis nostri adfectum inclinant, adversus sua firmum et erectum. Nec sine causa concussus est: inexpectata plus adgravant; novitas adicit calamitatibus pondus, nec quisquam mortalium non magis quod etiam miratus est doluit. [4] Ideo nihil nobis inprovisum esse debet; in omnia praemittendus animus cogitandumque non quidquid solet sed quidquid potest fieri. Quid enim est quod non fortuna, cum voluit, ex florentissimo detrahat? quod non eo magis adgrediatur et quatiat quo speciosius fulget? Quid illi arduum quidve difficile est? [5] Non una via semper, ne trita quidem incurrit: modo nostras in nos manus advocat, modo suis contenta viribus invenit pericula sine auctore. Nullum tempus exceptum est: in ipsis voluptatibus causae doloris oriuntur. Bellum in media pace consurgit et auxilia securitatis in metum transeunt: ex amico  inimicus, hostis ex socio. In subitas tempestates hibernisque maiores agitur aestiva tranquillitas. Sine hoste patimur hostilia, et cladis causas, si alia deficiunt, nimia sibi felicitas invenit. Invadit temperantissimos morbus, validissimos pthisis, innocentissimos poena, secretissimos tumultus; eligit aliquid novi casus per quod velut oblitis vires suas ingerat. [6] Quidquid longa series multis laboribus, multa deum indulgentia struxit, id unus dies spargit ac dissipat. Longam moram dedit malis properantibus qui diem dixit: hora momentumque temporis evertendis imperis sufficit. Esset aliquod inbecillitatis nostrae solacium rerumque nostrarum si tam tarde perirent cuncta quam fiunt: nunc incrementa lente exeunt, festinatur in damnum. [7] Nihil privatim, nihil publice stabile est; tam hominum quam urbium fata volvuntur. Inter placidissima terror existit nihilque extra tumultuantibus causis mala unde minime expectabantur erumpunt. Quae domesticis bellis steterant regna, quae externis, inpellente nullo ruunt: quota quaeque felicitatem civitas pertulit! Cogitanda ergo sunt omnia et animus adversus ea quae possunt evenire firmandus. [8] Exilia, tormenta [morbi], bella, naufragia meditare. Potest te patriae, potest patriam tibi casus eripere, potest te in solitudines abigere, potest hoc ipsum in quo turba suffocatur fieri solitudo. Tota ante oculos sortis humanae condicio ponatur, nec quantum frequenter evenit sed quantum plurimum potest evenire praesumamus animo, si nolumus opprimi nec illis inusitatis velut novis obstupefieri; in plenum cogitanda fortuna est. [9] Quotiens Asiae, quotiens Achaiae urbes uno tremore ceciderunt! "оппида в Сирии", "девората сант" в Македонии! Cypron quotiens vastavit haec clades! Quotiens in se Paphus corruit! Frequenter nobis nuntiati sunt totarum urbium interitus, et nos inter quos ista frequenter nuntiantur, quota pars omnium sumus! Consurgamus itaque adversus fortuita et quidquid inciderit sciamus non esse tam magnum quam rumore iactetur. [10] Civitas arsit opulenta ornamentumque provinciarum quibus et inserta erat et excepta, uni tamen inposita et huic non latissimo monti: omnium istarum civitatium quas nunc magnificas ac nobiles audis vestigia quoque tempus eradet. Non vides quemadmodum in Achaia clarissimarum urbium iam fundamenta consumpta sint nec quicquam extet ex quo appareat illas saltem fuisse? [11] Non tantum manu facta labuntur, nec tantum humana arte atque industria posita vertit dies: iuga montium diffluunt, totae desedere regiones, operta sunt fluctibus quae procul a conspectu maris stabant; vasta vis ignium colles per quos relucebat erosit et quondam altissimos vertices, solacia navigantium ac speculas, ad humile deduxit. Ipsius naturae opera vexantur et ideo aequo animo ferre debemus urbium excidia. [12] Casurae stant; omnis hic exitus manet, sive  interna vis flatusque per clusa violenti pondus sub quo tenentur excusserint, sive torrentium  in abdito vastior obstantia effregerit, sive flammarum violentia conpaginem soli ruperit, sive vetustas, a qua nihil tutum est, expugnaverit minutatim, sive gravitas caeli egesserit populos et situs deserta corruperit. Enumerare omnes fatorum vias longum est. Hoc unum scio: omnia mortalium opera mortalitate damnata sunt, inter peritura vivimus.
[13] Haec ergo atque eiusmodi solacia admoveo Liberali nostro incredibili quodam patriae suae amore flagranti, quae fortasse consumpta est ut in melius excitaretur. Saepe maiori fortunae locum fecit iniuria: multa ceciderunt ut altius surgerent. Timagenes, felicitati urbis inimicus, aiebat Romae sibi incendia ob hoc unum dolori esse, quod sciret meliora surrectura quam arsissent. [14] In hac quoque urbe veri simile est certaturos omnes ut maiora celsioraque quam amisere restituant. Sint utinam diuturna et melioribus auspiciis in aevum longius condita! Nam huic coloniae ab origine sua centensimus annus est, aetas ne homini quidem extrema. A Planco deducta in hanc frequentiam loci opportunitate convaluit: quot tamen gravissimos casus intra spatium humanae  senectutis! [15] Itaque formetur animus ad intellectum patientiamque sortis suae et sciat nihil inausum esse fortunae, adversus imperia illam idem habere iuris quod adversus imperantis, adversus urbes idem posse quod adversus homines. Nihil horum indignandum est: in eum intravimus mundum in quo his legibus vivitur. Placet: pare. Non placet: quacumque vis exi. Indignare si quid in te iniqui proprie constitutum est; sed si haec summos imosque necessitas alligat, in gratiam cum fato revertere, a quo omnia resolvuntur. [16] Non est quod nos tumulis metiaris et his monumentis quae viam disparia praetexunt: aequat omnis cinis. Inpares nascimur, pares morimur. Idem de urbibus quod de urbium incolis dico: tam Ardea capta quam Roma est. Conditor ille iuris humani non natalibus nos nec nominum claritate distinxit, nisi dum sumus: ubi vero ad finem mortalium ventum est, ‘discede’ inquit ‘ambitio: omnium quae terram premunt siremps lex esto’. Ad omnia patienda pares sumus; nemo altero fragilior est, nemo in crastinum sui certior.
[17] Alexander Macedonum rex discere geometriam coeperat, infelix, sciturus quam pusilla terra esset, ex qua minimum occupaverat. Ita dico: ‘infelix’ ob hoc quod intellegere debebat falsum se gerere cognomen: quis enim esse magnus in pusillo potest? Erant illa quae tradebantur subtilia et diligenti intentione discenda, non quae perciperet vesanus homo et trans oceanum cogitationes suas mittens. ‘Facilia’ inquit ‘me doce’. Cui praeceptor ‘ista’ inquit ‘omnibus eadem sunt, aeque difficilia’. [18] Hoc puta rerum naturam dicere: ‘ista de quibus quereris omnibus eadem sunt; nulli dare faciliora possum, sed quisquis volet sibi ipse illa reddet faciliora’. Quomodo? aequanimitate. Et doleas oportet et sitias et esurias et senescas (si tibi longior contigerit inter homines mora) et aegrotes et perdas aliquid et pereas. [19] Non est tamen quod istis qui te circumstrepunt credas: nihil horum malum est, nihil intolerabile aut durum. Ex consensu istis metus est. Sic mortem times quomodo famam: quid autem stultius homine verba metuente? Eleganter Demetrius noster solet dicere eodem loco sibi esse voces inperitorum quo ventre redditos crepitus. ‘Quid enim’ inquit ‘mea, susum isti an deosum sonent?’ [20] Quanta dementia est vereri ne infameris ab infamibus! Quemadmodum famam extimuisti sine causa, sic et illa quae numquam timeres nisi fama iussisset. Num quid detrimenti faceret vir bonus iniquis rumoribus sparsus? [21] Ne morti quidem hoc apud nos noceat: et haec malam opinionem habet. Nemo eorum qui illam accusat expertus est: interim temeritas est damnare quod nescias. At illud scis, quam multis utilis sit, quam multos liberet tormentis, egestate, querellis, supplicis, taedio. Non sumus in ullius potestate, cum mors in nostra potestate sit. Вейл.
XCII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Puto, inter me teque conveniet externa corpori adquiri, corpus in honorem animi coli, in animo esse partes ministras, per quas movemur alimurque, propter ipsum principale nobis datas. In hoc principali est aliquid inrationale, est et rationale; illud huic servit, hoc unum est quod alio non refertur sed omnia ad se refert. Nam illa quoque divina ratio omnibus praeposita est, ipsa sub nullo est; et haec autem nostra eadem est, quae ex illa est.
[2] Si de hoc inter nos convenit, sequitur ut de illo quoque conveniat, in hoc uno positam esse beatam vitam, ut in nobis ratio perfecta sit. Haec enim sola non summittit animum, stat contra fortunam; in quolibet rerum habitu ~servitus~ servat. Id autem unum bonum est quod numquam defringitur. Is est, inquam, beatus quem nulla res minorem facit; tenet summa, et ne ulli quidem nisi sibi innixus; nam qui aliquo auxilio sustinetur potest cadere. Si aliter est, incipient multum in nobis valere non nostra. Quis autem vult constare fortuna aut quis se prudens ob aliena miratur? [3] Quid est beata vita? securitas et perpetua tranquillitas. Hanc dabit animi magnitudo, dabit constantia bene iudicati tenax. Ad haec quomodo pervenitur? si veritas tota perspecta est; si servatus est in rebus agendis ordo, modus, decor, innoxia voluntas ac benigna, intenta rationi nec umquam ab illa recedens, amabilis simul mirabilisque. Denique ut breviter tibi formulam scribam, talis animus esse sapientis viri debet qualis deum deceat. [4] Quid potest desiderare is cui omnia honesta contingunt? Nam si possunt aliquid non honesta conferre ad optimum statum, in his erit beata vita sine quibus non est. Et quid turpius stultiusve quam bonum rationalis animi ex inrationalibus nectere?
[5] Quidam tamen augeri summum bonum iudicant, quia parum plenum sit fortuitis repugnantibus. Antipater quoque inter magnos sectae huius auctores aliquid se tribuere dicit externis, sed exiguum admodum. Vides autem quale sit die non esse contentum nisi aliquis igniculus adluxerit: quod potest in hac claritate solis habere scintilla momentum? [6] Si non es sola honestate contentus, necesse est aut quietem adici velis, quam Graeci aochlesian vocant, aut voluptatem. Horum alterum utcumque recipi potest; vacat enim animus molestia liber ad inspectum universi, nihilque illum avocat a contemplatione naturae. Alterum illud, voluptas, bonum pecoris est: adicimus rationali inrationale, honesto inhonestum, magno * * * vitam facit titillatio corporis? [7] Quid ergo dubitatis dicere bene esse homini, si palato bene est? Et hunc tu, non dico inter viros numeras, sed inter homines, cuius summum bonum saporibus et coloribus et sonis constat? Excedat ex hoc animalium numero pulcherrimo ac dis secundo; mutis adgregetur animal pabulo laetum. [8] Inrationalis pars animi duas habet partes, alteram animosam, ambitiosam, inpotentem, positam in adfectionibus, alteram humilem, languidam, voluptatibus deditam: illam effrenatam, meliorem tamen, certe fortiorem ac digniorem viro, reliquerunt, hanc necessariam beatae vitae putaverunt, enervem et abiectam. [9] Huic rationem servire iusserunt, et fecerunt animalis generosissimi summum bonum demissum et ignobile, praeterea mixtum portentosumque et ex diversis ac male congruentibus membris. Nam ut ait Vergilius noster in Scylla,
prima hominis facies et pulchro pectore virgo
pube tenus, postrema inmani corpore pistrix
delphinum caudas utero commissa luporum.
Huic tamen Scyllae fera animalia adiuncta sunt, horrenda, velocia: at isti sapientiam ex quibus composuere portentis? [10] Prima pars hominis est ipsa virtus; huic committitur inutilis caro et fluida, receptandis tantum cibis habilis, ut ait Posidonius. Virtus illa divina in lubricum desinit et superioribus eius partibus venerandis atque caelestibus animal iners ac marcidum adtexitur. Illa utcumque altera quies nihil quidem ipsa praestabat animo, sed inpedimenta removebat: voluptas ultro dissolvit et omne robur emollit. Quae invenietur tam discors inter se iunctura corporum? Fortissimae rei inertissima adstruitur, severissimae parum seria, sanctissimae intemperans usque ad incesta.
[11] ‘Quid ergo?’ inquit ‘si virtutem nihil inpeditura sit bona valetudo et quies et dolorum vacatio, non petes illas?’ Quidni petam? non quia bona sunt, sed quia secundum naturam sunt, et quia bono a me iudicio sumentur. Quid erit tunc in illis bonum? hoc unum, bene eligi. Nam cum vestem qualem decet sumo, cum ambulo ut oportet, cum ceno quemadmodum debeo, non cena aut ambulatio aut vestis bona sunt, sed meum in iis propositum servantis in quaque re rationi convenientem modum. [12] Etiamnunc adiciam: mundae vestis electio adpetenda est homini; natura enim homo mundum et elegans animal est. Itaque non est bonum per se munda vestis sed mundae vestis electio, quia non in re bonum est sed in electione quali; actiones nostrae honestae sunt, non ipsa quae aguntur. [13] Quod de veste dixi, idem me dicere de corpore existima. Nam hoc quoque natura ut quandam vestem animo circumdedit; velamentum eius est. Quis autem umquam vestimenta aestimavit arcula? nec bonum nec malum vagina gladium facit. Ergo de corpore quoque idem tibi respondeo: sumpturum quidem me, si detur electio, et sanitatem et vires, bonum autem futurum iudicium de illis meum, non ipsa.
[14] ‘Est quidem’ inquit ‘sapiens beatus; summum tamen illud bonum non consequitur nisi illi et naturalia instrumenta respondeant. Ita miser quidem esse qui virtutem habet non potest, beatissimus autem non est qui naturalibus bonis destituitur, ut valetudine, ut membrorum integritate.’ [15] Quod incredibilius videtur, id concedis, aliquem in maximis et continuis doloribus non esse miserum, esse etiam beatum: quod levius est negas, beatissimum esse. Atqui si potest virtus efficere ne miser aliquis sit, facilius efficiet ut beatissimus sit; minus enim intervalli a beato ad beatissimum restat quam a misero ad beatum. An quae res tantum valet ut ereptum calamitatibus inter beatos locet non potest adicere quod superest, ut beatissimum faciat? в суммо дефицит кливо? [16] Commoda sunt in vita et incommoda, utraque extra nos. Si non est miser vir bonus quamvis omnibus prematur incommodis, quomodo non est beatissimus si aliquibus commodis deficitur? Nam quemadmodum incommodorum onere usque ad miserum non deprimitur, sic commodorum inopia non deducitur a beatissimo, sed tam sine commodis beatissimus est quam non est sub incommodis miser; aut potest illi eripi bonum suum, si potest minui. [17] Paulo ante dicebam igniculum nihil conferre lumini solis; claritate enim eius quidquid sine illo luceret absconditur. ‘Sed quaedam’ inquit ‘soli quoque opstant.’ At sol integer est etiam inter opposita, et quamvis aliquid interiacet quod nos prohibeat eius aspectu, in opere est, cursu suo fertur; quotiens inter nubila eluxit, non est sereno minor, ne tardior quidem, quoniam multum interest utrum aliquid obstet tantum an inpediat. [18] Eodem modo virtuti opposita nihil detrahunt: non est minor, sed minus fulget. Nobis forsitan non aeque apparet ac nitet, sibi eadem est et more solis obscuri in occulto vim suam exercet. Hoc itaque adversus virtutem possunt calamitates et damna et iniuriae quod adversus solem potest nebula.
[19] Invenitur qui dicat sapientem corpore parum prospero usum nec miserum esse nec beatum. Hic quoque fallitur; exaequat enim fortuita virtutibus et tantundem tribuit honestis quantum honestate carentibus. Quid autem foedius, quid indignius quam comparari veneranda contemptis? Veneranda enim sunt iustitia, pietas, fides, fortitudo, prudentia: e contrario vilia sunt quae saepe contingunt pleniora vilissimis, crus solidum et lacertus et dentes et horum sanitas firmitasque. [20] Deinde si sapiens cui corpus molestum est nec miser habebitur nec beatus, sed  medio relinquetur, vita quoque eius nec adpetenda erit nec fugienda. Quid autem tam absurdum quam sapientis vitam adpetendam non esse? aut quid tam extra fidem quam esse aliquam vitam nec adpetendam nec fugiendam? Deinde si damna corporis miserum non faciunt, beatum esse patiuntur; nam quibus potentia non est in peiorem transferendi statum, ne interpellandi quidem optimum.
[21] ‘Frigidum’ inquit ‘aliquid et calidum novimus, inter utrumque tepidum est; sic aliquis beatus est, aliquis miser, aliquis nec beatus nec miser.’ Volo hanc contra nos positam imaginem excutere. Si tepido illi plus frigidi ingessero, fiet frigidum; si plus calidi adfudero, fiet novissime calidum. At huic nec misero nec beato quantumcumque ad miserias adiecero, miser non erit, quemadmodum dicitis; ergo imago ista dissimilis est. [22] Deinde trado tibi hominem nec miserum nec beatum. Huic adicio caecitatem: non fit miser; adicio debilitatem: non fit miser; adicio dolores continuos et graves: miser non fit. Quem tam multa mala in miseram vitam non transferunt ne ex beata quidem educunt. [23] Si non potest, ut dicitis, sapiens ex beato in miserum decidere, non potest in non beatum. Quare enim qui labi coepit alicubi subsistat? quae res illum non patitur ad imum devolvi retinet in summo. Quidni non possit beata vita rescindi? ne remitti quidem potest, et ideo virtus ad illam per se ipsa satis est.
[24] ‘Quid ergo?’ inquit ‘sapiens non est beatior qui diutius vixit, quem nullus avocavit dolor, quam ille qui cum mala fortuna semper luctatus est?’ Responde mihi: numquid et melior est et honestior? Si haec non sunt, ne beatior quidem est. Rectius vivat oportet ut beatius vivat: si rectius non potest, ne beatius quidem. Non intenditur virtus, ergo ne beata quidem vita, quae ex virtute est. Virtus enim tantum bonum est ut istas accessiones minutas non sentiat, brevitatem aevi et dolorem et corporum varias offensiones; nam voluptas non est digna ad quam respiciat. [25] Quid est in virtute praecipuum? futuro non indigere nec dies suos conputare. In quantulo libet tempore bona aeterna consummat. Incredibilia nobis haec videntur et supra humanam naturam excurrentia; maiestatem enim eius ex nostra inbecillitate metimur et vitiis nostris nomen virtutis inponimus. Quid porro? non aeque incredibile videtur aliquem in summis cruciatibus positum dicere ‘beatus sum’? Atqui haec vox in ipsa officina voluptatis audita est. ‘Beatissimum’ inquit ‘hunc et ultimum diem ago’ Epicurus, cum illum hinc urinae difficultas torqueret, hinc insanabilis exulcerati dolor ventris. [26] Quare ergo incredibilia ista sint apud eos qui virtutem colunt, cum apud eos quoque reperiantur apud quos voluptas imperavit? Hi quoque degeneres et humillimae mentis aiunt in summis doloribus, in summis calamitatibus sapientem nec miserum futurum nec beatum. Atqui hoc quoque incredibile est, immo incredibilius; non video enim quomodo non in imum agatur e fastigio suo deiecta virtus. Aut beatum praestare debet aut, si ab hoc depulsa est, non prohibebit fieri miserum. Stans non potest mitti: aut vincatur oportet aut vincat.
[27] ‘Dis’ inquit ‘inmortalibus solis et virtus et beata vita contigit, nobis umbra quaedam illorum bonorum et similitudo; accedimus ad illa, non pervenimus.’ Ratio vero dis hominibusque communis est: haec in illis consummata est, in nobis consummabilis. [28] Sed ad desperationem nos vitia nostra perducunt. Nam ille alter secundus est ut aliquis parum constans ad custodienda optima, cuius iudicium labat etiamnunc et incertum est. Desideret oculorum atque aurium sensum, bonam valetudinem et non foedum aspectum corporis et habitu manente suo aetatis praeterea longius spatium. [29] Per haec potest non paenitenda agi vita, at inperfecto viro huic malitiae vis quaedam inest, quia animum habet mobilem ad prava, illa ~aitarens malitia et ea agitata~ abest [de bono]. Non est adhuc bonus, sed in bonum fingitur; cuicumque autem deest aliquid ad bonum, malus est. [30] Сэд
si cui virtus animusque in corpore praesens,
hic deos aequat, illo tendit originis suae memor. Nemo inprobe eo conatur ascendere unde descenderat. Quid est autem cur non existimes in eo divini aliquid existere qui dei pars est? Totum hoc quo continemur et unum est et deus; et socii sumus eius et membra. Capax est noster animus, perfertur illo si vitia non deprimant. Quemadmodum corporum nostrorum habitus erigitur et spectat in caelum, ita animus, cui in quantum vult licet porrigi, in hoc a natura rerum formatus est, ut paria dis vellet; et si utatur suis viribus ac se in spatium suum extendat, non aliena via ad summa nititur. [31] Magnus erat labor ire in caelum: redit. Cum hoc iter nactus est, vadit audaciter contemptor omnium nec ad pecuniam respicit aurumque et argentum, illis in quibus iacuere tenebris dignissima, non ab hoc aestimat splendore quo inperitorum verberant oculos, sed a vetere caeno ex quo illa secrevit cupiditas nostra et effodit. Scit, inquam, aliubi positas esse divitias quam quo congeruntur; animum impleri debere, non arcam. [32] Hunc inponere dominio rerum omnium licet, hunc in possessionem rerum naturae inducere, ut sua orientis occidentisque terminis finiat, deorumque ritu cuncta possideat, cum opibus suis divites superne despiciat, quorum nemo tam suo laetus est quam tristis alieno. [33] Cum se in hanc sublimitatem tulit, corporis quoque ut oneris necessarii non amator sed procurator est, nec se illi cui inpositus est subicit. Nemo liber est qui corpori servit; nam ut alios dominos quos nimia pro illo sollicitudo invenit transeas, ipsius morosum imperium delicatumque est. [34] Ab hoc modo aequo animo exit, modo magno prosilit, nec quis deinde relicti eius futurus sit exitus quaerit; sed ut ex barba capilloque tonsa neglegimus, ita ille divinus animus egressurus hominem, quo receptaculum suum conferatur, ignis illud ~excludat~ an terra contegat an ferae distrahant, non magis ad se iudicat pertinere quam secundas ad editum infantem. Utrum proiectum aves differant an consumatur
canibus data praeda marinis,
quid ad illum qui nullus ? [35] Sed tunc quoque cum inter homines est,  timet ullas post mortem minas eorum quibus usque ad mortem timeri parum est. ‘Non conterret’ inquit ‘me nec uncus nec proiecti ad contumeliam cadaveris laceratio foeda visuris. Neminem de supremo officio rogo, nulli reliquias meas commendo. Ne quis insepultus esset rerum natura prospexit: quem saevitia proiecerit dies condet.’ Diserte Maecenas ait,
nec tumulum curo: sepelit natura relictos.
Alte cinctum putes dixisse; habuit enim ingenium et grande et virile, nisi illud secunda discinxissent. Вейл.
XCIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] In epistula qua de morte Metronactis philosophi querebaris, tamquam et potuisset diutius vivere et debuisset, aequitatem tuam desideravi, quae tibi in omni persona, in omni negotio superest, in una re deest, in qua omnibus: multos inveni aequos adversus homines, adversus deos neminem. Obiurgamus cotidie fatum: ‘quare ille in medio cursu raptus est? quare ille non rapitur? quare senectutem et sibi et aliis gravem extendit?’ [2] Utrum, obsecro te, aequius iudicas, te naturae an tibi parere naturam? quid autem interest quam cito exeas unde utique exeundum est? Non ut diu vivamus curandum est, sed ut satis; nam ut diu vivas fato opus est, ut satis, animo. Longa est vita si plena est; impletur autem cum animus sibi bonum suum reddidit et ad se potestatem sui transtulit. [3] Quid illum octoginta anni iuvant per inertiam exacti? non vixit iste sed in vita moratus est, nec sero mortuus est, sed diu. ‘Octoginta annis vixit.’ Interest mortem eius ex quo die numeres. ‘At ille obiit viridis.’ [4] Sed officia boni civis, boni amici, boni filii executus est; in nulla parte cessavit; licet aetas eius inperfecta sit, vita perfecta est. ‘Octoginta annis vixit.’ Immo octoginta annis fuit, nisi forte sic vixisse eum dicis quomodo dicuntur arbores vivere. Obsecro te, Lucili, hoc agamus ut quemadmodum pretiosa rerum sic vita nostra non multum pateat sed multum pendeat; actu illam metiamur, non tempore. Vis scire quid inter hunc intersit vegetum contemptoremque fortunae functum omnibus vitae humanae stipendiis atque in summum bonum eius evectum et illum cui multi anni transmissi sunt? alter post mortem quoque est, alter ante mortem perit. [5] Laudemus itaque et in numero felicium reponamus eum cui quantulumcumque temporis contigit bene conlocatum est. Vidit enim veram lucem; non fuit unus e multis; et vixit et viguit. Aliquando sereno usus est, aliquando, ut solet, validi sideris fulgor per nubila emicuit. Quid quaeris quamdiu vixerit? vivit: ad posteros usque transiluit et se in memoriam dedit. [6] Nec ideo mihi plures annos accedere recusaverim; nihil tamen mihi ad beatam vitam defuisse dicam si spatium eius inciditur; non enim ad eum diem me aptavi quem ultimum mihi spes avida promiserat, sed nullum non tamquam ultimum aspexi. Quid me interrogas quando natus sim, an inter iuniores adhuc censear? habeo meum. [7] Quemadmodum in minore corporis habitu potest homo esse perfectus, sic et in minore temporis modo potest vita esse perfecta. Aetas inter externa est. Quamdiu sim alienum est: quamdiu ero,  ut sim, meum est. Hoc a me exige, ne velut per tenebras aevum ignobile emetiar, ut agam vitam, non ut praetervehar. [8] Quaeris quod sit amplissimum vitae spatium? usque ad sapientiam vivere; qui ad illam pervenit attigit non longissimum finem, sed maximum. Ille vero glorietur audacter et dis agat gratias interque eos sibi, et rerum naturae inputet quod fuit. Merito enim inputabit: meliorem illi vitam reddidit quam accepit. Exemplar boni viri posuit, qualis quantusque esset ostendit; si quid adiecisset, fuisset simile praeterito. [9] Et tamen quousque vivimus? Omnium rerum cognitione fruiti sumus: scimus a quibus principiis natura se attollat, quemadmodum ordinet mundum, per quas annum vices revocet, quemadmodum omnia quae usquam erunt cluserit et se ipsam finem sui fecerit; scimus sidera impetu suo vadere, praeter terram nihil stare, cetera continua velocitate decurrere; scimus quemadmodum solem luna praetereat, quare tardior velociorem post se relinquat, quomodo lumen accipiat aut perdat, quae causa inducat noctem, quae reducat diem: illuc eundum est ubi ista propius aspicias. [10] ‘Nec hac spe’ inquit sapiens ille ‘fortius exeo, quod patere mihi ad deos meos iter iudico. Merui quidem admitti et iam inter illos fui animumque illo meum misi et ad me illi suum miserant. Sed tolli me de medio puta et post mortem nihil ex homine restare: aeque magnum animum habeo, etiam si nusquam transiturus excedo.’ Non tam multis vixit annis quam potuit. [11] Et paucorum versuum liber est et quidem laudandus atque utilis: annales Tanusii scis quam ponderosi sint et quid vocentur. Hoc est vita quorundam longa, et quod Tanusii sequitur annales. [12] Numquid feliciorem iudicas eum qui summo die muneris quam eum qui medio occiditur? numquid aliquem tam stulte cupidum esse vitae putas ut iugulari in spoliario quam in harena malit? Non maiore spatio alter alterum praecedimus. Mors per omnis it; qui occidit consequitur occisum. Minimum est de quo sollicitissime agitur. Quid autem ad rem pertinet quam diu vites quod evitare non possis? Вейл.
XCIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Eam partem philosophiae quae dat propria cuique personae praecepta nec in universum componit hominem sed marito suadet quomodo se gerat adversus uxorem, patri quomodo educet liberos, domino quomodo servos regat, quidam solam receperunt, ceteras quasi extra utilitatem nostram vagantis reliquerunt, tamquam quis posset de parte suadere nisi qui summam prius totius vitae conplexus esset. [2] Ariston Stoicus e contrario hanc partem levem existimat et quae non descendat in pectus usque, anilia habentem praecepta; plurimum ait proficere ipsa decreta philosophiae constitutionemque summi boni; ‘quam qui bene intellexit ac didicit quid in quaque re faciendum sit sibi ipse praecipit.’ [3] Quemadmodum qui iaculari discit destinatum locum captat et manum format ad derigenda quae mittit, cum hanc vim ex disciplina et exercitatione percepit, quocumque vult illa utitur (didicit enim non hoc aut illud ferire sed quodcumque voluerit), sic qui se ad totam vitam instruxit non desiderat particulatim admoneri, doctus in totum, non enim quomodo cum uxore aut cum filio viveret sed quomodo bene viveret: in hoc est et quomodo cum uxore ac liberis vivat. [4] Cleanthes utilem quidem iudicat et hanc partem, sed inbecillam nisi ab universo fluit, nisi decreta ipsa philosophiae et capita cognovit.
In duas ergo quaestiones locus iste dividitur: utrum utilis an inutilis sit, et an solus virum bonum possit efficere, id est utrum supervacuus sit an omnis faciat supervacuos. [5] Qui hanc partem videri volunt supervacuam hoc aiunt: si quid oculis oppositum moratur aciem, removendum est; illo quidem obiecto operam perdit qui praecipit ‘sic ambulabis, illo manum porriges’. Eodem modo ubi aliqua res occaecat animum et ad officiorum dispiciendum ordinem inpedit, nihil agit qui praecipit ‘sic vives cum patre, sic cum uxore’. Nihil enim proficient praecepta quamdiu menti error offusus est: si ille discutitur, apparebit quid cuique debeatur officio. Alioqui doces illum quid sano faciendum sit, non efficis sanum. [6] Pauperi ut agat divitem monstras: hoc quomodo manente paupertate fieri potest? Ostendis esurienti quid tamquam satur faciat: fixam potius medullis famem detrahe. Idem tibi de omnibus vitiis dico: ipsa removenda sunt, non praecipiendum quod fieri illis manentibus non potest. Nisi opiniones falsas quibus laboramus expuleris, nec avarus quomodo pecunia utendum sit exaudiet nec timidus quomodo periculosa contemnat. [7] Efficias oportet ut sciat pecuniam nec bonum nec malum esse; ostendas illi miserrimos divites; efficias ut quidquid publice expavimus sciat non esse tam timendum quam fama circumfert, nec  dolere quemquam nec mori saepe: in morte, quam pati lex est, magnum esse solacium quod ad neminem redit; in dolore pro remedio futuram obstinationem animi, qui levius sibi facit quidquid contumaciter passus est; optimam doloris esse naturam, quod non potest nec qui extenditur magnus esse nec qui est magnus extendi; omnia fortiter excipienda quae nobis mundi necessitas imperat. [8] His decretis cum illum in conspectum suae condicionis adduxeris et cognoverit beatam esse vitam non quae secundum voluptatem est sed secundum naturam, cum virtutem unicum bonum hominis adamaverit, turpitudinem solum malum fugerit, reliqua omnia — divitias, honores, bonam valetudinem, vires, imperia — scierit esse mediam partem nec bonis adnumerandam nec malis, monitorem non desiderabit ad singula qui dicat ‘sic incede, sic cena; hoc viro, hoc feminae, hoc marito, hoc caelibi convenit’. [9] Ista enim qui diligentissime monent ipsi facere non possunt; haec paedagogus puero, haec avia nepoti praecipit, et irascendum non esse magister iracundissimus disputat. Si ludum litterarium intraveris, scies ista quae ingenti supercilio philosophi iactant in puerili esse praescripto.
[10] Utrum deinde manifesta an dubia praecipies? Non desiderant manifesta monitorem, praecipienti dubia non creditur; supervacuum est ergo praecipere. Id adeo sic disce: si id mones quod obscurum est et ambiguum, probationibus adiuvandum erit; si probaturus es, illa per quae probas plus valent satisque per se sunt. [11] ‘Sic amico utere, sic cive, sic socio.’ ‘Quare?’ ‘Quia iustum est.’ Omnia ista mihi de iustitia locus tradit: illic invenio aequitatem per se expetendam, nec metu nos ad illam cogi nec mercede conduci, non esse iustum cui quidquam in hac virtute placet praeter ipsam. Hoc cum persuasi mihi et perbibi, quid ista praecepta proficiunt quae eruditum docent? praecepta dare scienti supervacuum est, nescienti parum; audire enim debet non tantum quid sibi praecipiatur sed etiam quare. [12] Utrum, inquam, veras opiniones habenti de bonis malisque sunt necessaria an non habenti? Qui non habet nihil a te adiuvabitur, aures eius contraria monitionibus tuis fama possedit; qui habet exactum iudicium de fugiendis petendisque scit  sibi faciendum sit etiam te tacente. Tota ergo pars ista philosophiae summoveri potest.
[13] Duo sunt propter quae delinquimus: aut inest animo pravis opinionibus malitia contracta aut, etiam si non est falsis occupatus, ad falsa proclivis est et cito specie quo non oportet trahente corrumpitur. Itaque debemus aut percurare mentem aegram et vitiis liberare aut vacantem quidem sed ad peiora pronam praeoccupare. Utrumque decreta philosophiae faciunt; ergo tale praecipiendi genus nil agit. [14] Praeterea si praecepta singulis damus, inconprehensibile opus est; alia enim dare debemus feneranti, alia colenti agrum, alia negotianti, alia regum amicitias sequenti, alia pares, alia inferiores amaturo. [15] In matrimonio praecipies quomodo vivat cum uxore aliquis quam virginem duxit, quomodo cum ea quae alicuius ante matrimonium experta est, quemadmodum cum locuplete, quemadmodum cum indotata. An non putas aliquid esse discriminis inter sterilem et fecundam, inter provectiorem et puellam, inter matrem et novercam? Omnis species conplecti non possumus: atqui singulae propria exigunt, leges autem philosophiae breves sunt et omnia alligant. [16] Adice nunc quod sapientiae praecepta finita debent esse et certa; si qua finiri non possunt, extra sapientiam sunt; sapientia rerum terminos novit. Ergo ista praeceptiva pars summovenda est, quia quod paucis promittit praestare omnibus non potest; sapientia autem omnis tenet. [17] Inter insaniam publicam et hanc quae medicis traditur nihil interest nisi quod haec morbo laborat, illa opinionibus falsis; altera causas furoris traxit ex valetudine, altera animi mala valetudo est. Si quis furioso praecepta det quomodo loqui debeat, quomodo procedere, quomodo in publico se gerere, quomodo in privato, erit ipso quem monebit insanior: [si] bilis nigra curanda est et ipsa furoris causa removenda. Idem in hoc alio animi furore faciendum est: ipse discuti debet; alioqui abibunt in vanum monentium verba.
[18] Haec ab Aristone dicuntur; cui respondebimus ad singula. Primum adversus illud quod ait, si quid obstat oculo et inpedit visum, debere removeri, fateor huic non opus esse praeceptis ad videndum, sed remedio quo purgetur acies et officientem sibi moram effugiat; natura enim videmus, cui usum sui reddit qui removit obstantia; quid autem cuique debeatur officio natura non docet. [19] Deinde cuius curata suffusio est, is non protinus cum visum recepit aliis quoque potest reddere: malitia liberatus et liberat. Non opus est exhortatione, ne consilio quidem, ut colorum proprietates oculus intellegat; a nigro album etiam nullo monente distinguet. Multis contra praeceptis eget animus ut videat quid agendum sit in vita. Quamquam oculis quoque aegros medicus non tantum curat sed etiam monet. [20] ‘Non est’ inquit ‘quod protinus inbecillam aciem committas inprobo lumini; a tenebris primum ad umbrosa procede, deinde plus aude et paulatim claram lucem pati adsuesce. Non est quod post cibum studeas, non est quod plenis oculis ac tumentibus imperes; adflatum et vim frigoris in os occurrentis evita’ — alia eiusmodi, quae non minus quam medicamenta proficiunt. Adicit remediis medicina consilium.
[21] ‘Error’ inquit ‘est causa peccandi: hunc nobis praecepta non detrahunt nec expugnant opiniones de bonis ac malis falsas.’ Concedo per se efficacia praecepta non esse ad evertendam pravam animi persuasionem; sed non ideo  aliis quidem adiecta proficiunt. Primum memoriam renovant; deinde quae in universo confusius videbantur in partes divisa diligentius considerantur. Aut [in] isto modo licet et consolationes dicas supervacuas et exhortationes: atqui non sunt supervacuae; ergo ne monitiones quidem. [22] ‘Stultum est’ inquit ‘praecipere aegro quid facere tamquam sanus debeat, cum restituenda sanitas sit, sine qua inrita sunt praecepta.’ Quid quod habent aegri quaedam sanique communia de quibus admonendi sunt? tamquam ne avide cibos adpetant, ut lassitudinem vitent. Habent quaedam praecepta communia pauper et dives. [23] ‘Sana’ inquit ‘avaritiam, et nihil habebis quod admoneas aut pauperem aut divitem, si cupiditas utriusque consedit.’ Quid quod aliud est non concupiscere pecuniam, aliud uti pecunia scire? cuius avari modum ignorant, etiam non avari usum. ‘Tolle’ inquit ‘errores: supervacua praecepta sunt.’ Falsum est. Puta enim avaritiam relaxatam, puta adstrictam esse luxuriam, temeritati frenos iniectos, ignaviae subditum calcar: etiam remotis vitiis, quid et quemadmodum debeamus facere discendum est. [24] ‘Nihil’ inquit ‘efficient monitiones admotae gravibus vitiis.’ Ne medicina quidem morbos insanabiles vincit, tamen adhibetur aliis in remedium, aliis in levamentum. Ne ipsa quidem universae philosophiae vis, licet totas in hoc vires suas advocet, duram iam et veterem animis extrahet pestem; sed non ideo nihil sanat quia non omnia.
[25] ‘Quid prodest’ inquit ‘aperta monstrare?’ Plurimum; interdum enim scimus nec adtendimus. Non docet admonitio sed advertit, sed excitat, sed memoriam continet nec patitur elabi. Pleraque ante oculos posita transimus: admonere genus adhortandi est. Saepe animus etiam aperta dissimulat; ingerenda est itaque illi notitia rerum notissimarum. Illa hoc loco in Vatinium Calvi repetenda sententia est: ‘factum esse ambitum scitis, et hoc vos scire omnes sciunt’. [26] Scis amicitias sancte colendas esse, sed non facis. Scis inprobum esse qui ab uxore pudicitiam exigit, ipse alienarum corruptor uxorum; scis ut illi nil cum adultero, sic tibi nil esse debere cum paelice, et non facis. Itaque subinde ad memoriam reducendus es; non enim reposita illa esse oportet sed in promptu. Quaecumque salutaria sunt saepe agitari debent, saepe versari, ut non tantum nota sint nobis sed etiam parata. Adice nunc quod aperta quoque apertiora fieri solent.
[27] ‘Si dubia sunt’ inquit ‘quae praecipis, probationes adicere debebis; ergo illae, non praecepta proficient.’ Quid quod etiam sine probationibus ipsa monentis auctoritas prodest? sic quomodo iurisconsultorum valent responsa, etiam si ratio non redditur. Praeterea ipsa quae praecipiuntur per se multum habent ponderis, utique si aut carmini intexta sunt aut prosa oratione in sententiam coartata, sicut illa Catoniana: ‘emas non quod opus est, sed quod necesse est; quod non opus est asse carum est’, qualia sunt illa aut reddita oraculo aut similia: [28] ‘tempori parce’, ‘te nosce’. Numquid rationem exiges cum tibi aliquis hos dixerit versus?
Iniuriarum remedium est oblivio.
Audentis fortuna iuvat, piger ipse sibi opstat.
Advocatum ista non quaerunt: adfectus ipsos tangunt et natura vim suam exercente proficiunt. [29] Omnium honestarum rerum semina animi gerunt, quae admonitione excitantur non aliter quam scintilla flatu levi adiuta ignem suum explicat; erigitur virtus cum tacta est et inpulsa. Praeterea quaedam sunt quidem in animo, sed parum prompta, quae incipiunt in expedito esse cum dicta sunt; quaedam diversis locis iacent sparsa, quae contrahere inexercitata mens non potest. Itaque in unum conferenda sunt et iungenda, ut plus valeant animumque magis adlevent. [30] Aut si praecepta nihil adiuvant, omnis institutio tollenda est; ipsa natura contenti esse debemus. Hoc qui dicunt non vident alium esse ingenii mobilis et erecti, alium tardi et hebetis, utique alium alio ingeniosiorem. Ingenii vis praeceptis alitur et crescit novasque persuasiones adicit innatis et depravata corrigit.
[31] ‘Si quis’ inquit ‘non habet recta decreta, quid illum admonitiones iuvabunt vitiosis obligatum?’ Hoc scilicet, ut illis liberetur; non enim extincta in illo indoles naturalis est sed obscurata et oppressa. Sic quoque temptat resurgere et contra prava nititur, nacta vero praesidium et adiuta praeceptis evalescit, si tamen illam diutina pestis non infecit nec enecuit; hanc enim ne disciplina quidem philosophiae toto impetu suo conisa restituet. Quid enim interest inter decreta philosophiae et praecepta nisi quod illa generalia praecepta sunt, haec specialia? Utraque res praecipit, sed altera in totum, particulatim altera.
[32] ‘Si quis’ inquit ‘recta habet et honesta decreta, hic ex supervacuo monetur.’ Minime; nam hic quoque doctus quidem est facere quae debet, sed haec non satis perspicit. Non enim tantum adfectibus inpedimur quominus probanda faciamus sed inperitia inveniendi quid quaeque res exigat. Habemus interdum compositum animum, sed residem et inexercitatum ad inveniendam officiorum viam, quam admonitio demonstrat.
[33] ‘Expelle’ inquit ‘falsas opiniones de bonis et malis, in locum autem earum veras repone, et nihil habebit admonitio quod agat.’ Ordinatur sine dubio ista ratione animus, sed non ista tantum; nam quamvis argumentis collectum sit quae bona malaque sint, nihilominus habent praecepta partes suas. Et prudentia et iustitia officiis constat: officia praeceptis disponuntur. [34] Praeterea ipsum de malis bonisque iudicium confirmatur officiorum exsecutione, ad quam praecepta perducunt. Utraque enim inter se consentiunt: nec illa possunt praecedere ut non haec sequantur, et haec ordinem sequuntur suum; unde apparet illa praecedere.
[35] ‘Infinita’ inquit ‘praecepta sunt.’ Falsum est; nam de maximis ac necessariis rebus non sunt infinita; tenues autem differentias habent quas exigunt tempora, loca, personae, sed his quoque dantur praecepta generalia.
[36] ‘Nemo’, inquit, ‘praeceptis curat insaniam; ergo ne malitiam quidem.’ Dissimile est; nam si insaniam sustuleris, sanitas reddita est; si falsas opiniones exclusimus, non statim sequitur dispectus rerum agendarum; ut sequatur, tamen admonitio conroborabit rectam de bonis malisque sententiam. Illud quoque falsum est, nihil apud insanos proficere praecepta. Nam quemadmodum sola non prosunt, sic curationem adiuvant; et denuntiatio et castigatio insanos coercuit — de illis nunc insanis loquor quibus mens mota est, non erepta.
[37] ‘Leges’ inquit ‘ut faciamus quod oportet non efficiunt, et quid aliud sunt quam minis mixta praecepta?’ Primum omnium ob hoc illae non persuadent quia minantur, at haec non cogunt sed exorant; deinde leges a scelere deterrent, praecepta in officium adhortantur. His adice quod leges quoque proficiunt ad bonos mores, utique si non tantum imperant sed docent. [38] In hac re dissentio a Posidonio, qui <‘improbo’ inquit> ‘quod Platonis legibus adiecta principia sunt. Legem enim brevem esse oportet, quo facilius ab inperitis teneatur. Velut emissa divinitus vox sit: iubeat, non disputet. Nihil videtur mihi frigidius, nihil ineptius quam lex cum prologo. Mone, dic quid me velis fecisse: non disco sed pareo.’ Proficiunt vero; itaque malis moribus uti videbis civitates usas malis legibus. [39] ‘At non apud omnis proficiunt.’ Ne philosophia quidem; nec ideo inutilis et formandis animis inefficax est. Quid autem? philosophia non vitae lex est? Sed putemus non proficere leges: non ideo sequitur ut ne monitiones quidem proficiant. Aut sic et consolationes nega proficere dissuasionesque et adhortationes et obiurgationes et laudationes. Omnia ista monitionum genera sunt; per ista ad perfectum animi statum pervenitur. [40] Nulla res magis animis honesta induit dubiosque et in pravum inclinabiles revocat ad rectum quam bonorum virorum conversatio; paulatim enim descendit in pectora et vim praeceptorum obtinet frequenter aspici, frequenter audiri. Occursus mehercules ipse sapientium iuvat, et est aliquid quod ex magno viro vel tacente proficias. [41] Nec tibi facile dixerim quemadmodum prosit, sicut illud intellegam profuisse. ‘Minuta quaedam’ ut ait Phaedon ‘animalia cum mordent non sentiuntur, adeo tenuis illis et fallens in periculum vis est; tumor indicat morsum et in ipso tumore nullum vulnus apparet.’ Idem tibi in conversatione virorum sapientium eveniet: non deprehendes quemadmodum aut quando tibi prosit, profuisse deprendes.
[42] ‘Quorsus’ inquis ‘hoc pertinet?’ Aeque praecepta bona, si saepe tecum sint, profutura quam bona exempla. Pythagoras ait alium animum fieri intrantibus templum deorumque simulacra ex vicino cernentibus et alicuius oraculi opperientibus vocem. [43] Quis autem negabit feriri quibusdam praeceptis efficaciter etiam inperitissimos? velut his brevissimis vocibus, sed multum habentibus ponderis:
Nil nimis.
Avarus animus nullo satiatur lucro.
Ab alio expectes alteri quod feceris.
Haec cum ictu quodam audimus, nec ulli licet dubitare aut interrogare ‘quare?’; adeo etiam sine ratione ipsa veritas lucet. [44] Si reverentia frenat animos ac vitia conpescit, cur non et admonitio idem possit? Si inponit pudorem castigatio, cur admonitio non faciat, etiam si nudis praeceptis utitur? Illa vero efficacior est et altius penetrat quae adiuvat ratione quod praecipit, quae adicit quare quidque faciendum sit et quis facientem oboedientemque praeceptis fructus expectet. Si imperio proficitur, et admonitione; atqui proficitur imperio; ergo et admonitione. [45] In duas partes virtus dividitur, in contemplationem veri et actionem: contemplationem institutio tradit, actionem admonitio. Virtutem et exercet et ostendit recta actio. Acturo autem si prodest qui suadet, et qui monet proderit. Ergo si recta actio virtuti necessaria est, rectas autem actiones admonitio demonstrat, et admonitio necessaria est. [46] Duae res plurimum roboris animo dant, fides veri et fiducia: utramque admonitio facit. Nam et creditur illi et, cum creditum est, magnos animus spiritus concipit ac fiducia impletur; ergo admonitio non est supervacua. M. Agrippa, vir ingentis animi, qui solus ex iis quos civilia bella claros potentesque fecerunt felix in publicum fuit, dicere solebat multum se huic debere sententiae: ‘nam concordia parvae res crescunt, discordia maximae dilabuntur’. [47] Hac se aiebat et fratrem et amicum optimum factum. Si eiusmodi sententiae familiariter in animum receptae formant eum, cur non haec pars philosophiae quae talibus sententiis constat idem possit? Pars virtutis disciplina constat, pars exercitatione; et discas oportet et quod didicisti agendo confirmes. Quod si est, non tantum scita sapientiae prosunt sed etiam praecepta, quae adfectus nostros velut edicto coercent et ablegant.
[48] ‘Philosophia’ inquit ‘dividitur in haec, scientiam et habitum animi; nam qui didicit et facienda ac vitanda percepit nondum sapiens est nisi in ea quae didicit animus eius transfiguratus est. Tertia ista pars praecipiendi ex utroque est, et ex decretis et ex habitu; itaque supervacua est ad implendam virtutem, cui duo illa sufficiunt.’ [49] Isto ergo modo et consolatio supervacua est (nam haec quoque ex utroque est) et adhortatio et suasio et ipsa argumentatio; nam et haec ab habitu animi compositi validique proficiscitur. Sed quamvis ista ex optimo habitu animi veniant, optimus animi habitus ex his est; et facit illa et ex illis ipse fit. [50] Deinde istud quod dicis iam perfecti viri est ac summam consecuti felicitatis humanae. Ad haec autem tarde pervenitur; interim etiam inperfecto sed proficienti demonstranda est in rebus agendis via. Hanc forsitan etiam sine admonitione dabit sibi ipsa sapientia, quae iam eo perduxit animum ut moveri nequeat nisi in rectum. Inbecillioribus quidem ingeniis necessarium est aliquem praeire: ‘hoc vitabis, hoc facies’. [51] Praeterea si expectat tempus quo per se sciat quid optimum factu sit, interim errabit et errando inpedietur quominus ad illud perveniat quo possit se esse contentus; regi ergo debet dum incipit posse se regere. Pueri ad praescriptum discunt; digiti illorum tenentur et aliena manu per litterarum simulacra ducuntur, deinde imitari iubentur proposita et ad illa reformare chirographum: sic animus noster, dum eruditur ad praescriptum, iuvatur.
[52] Haec sunt per quae probatur hanc philosophiae partem supervacuam non esse. Quaeritur deinde an ad faciendum sapientem sola sufficiat. Huic quaestioni suum diem dabimus: interim omissis argumentis nonne apparet opus esse nobis aliquo advocato qui contra populi praecepta praecipiat? [53] Nulla ad aures nostras vox inpune perfertur: nocent qui optant, nocent qui execrantur. Nam et horum inprecatio falsos nobis metus inserit et illorum amor male docet bene optando; mittit enim nos ad longinqua bona et incerta et errantia, cum possimus felicitatem domo promere. [54] Non licet, inquam, ire recta via; trahunt in pravum parentes, trahunt servi. Nemo errat uni sibi, sed dementiam spargit in proximos accipitque invicem. Et ideo in singulis vitia populorum sunt quia illa populus dedit. Dum facit quisque peiorem, factus est; didicit deteriora, dein docuit, effectaque est ingens illa nequitia congesto in unum quod cuique pessimum scitur. [55] Sit ergo aliquis custos et aurem subinde pervellat abigatque rumores et reclamet populis laudantibus. Erras enim si existimas nobiscum vitia nasci: supervenerunt, ingesta sunt. Itaque monitionibus crebris opiniones quae nos circumsonant repellantur. [56] Nulli nos vitio natura conciliat: illa integros ac liberos genuit. Nihil quo avaritiam nostram inritaret posuit in aperto: pedibus aurum argentumque subiecit calcandumque ac premendum dedit quidquid est propter quod calcamur ac premimur. Illa vultus nostros erexit ad caelum et quidquid magnificum mirumque fecerat videri a suspicientibus voluit: ortus occasusque et properantis mundi volubilem cursum, interdiu terrena aperientem, nocte caelestia, tardos siderum incessus si compares toti, citatissimos autem si cogites quanta spatia numquam intermissa velocitate circumeant, defectus solis ac lunae invicem obstantium, alia deinceps digna miratu, sive per ordinem subeunt sive subitis causis mota prosiliunt, ut nocturnos ignium tractus et sine ullo ictu sonituque fulgores caeli patescentis columnasque ac trabes et varia simulacra flammarum. [57] Haec supra nos natura disposuit, aurum quidem et argentum et propter ista numquam pacem agens ferrum, quasi male nobis committerentur, abscondit. Nos in lucem propter quae pugnaremus extulimus, nos et causas periculorum nostrorum et instrumenta disiecto terrarum pondere eruimus, nos fortunae mala nostra tradidimus nec erubescimus summa apud nos haberi quae fuerant ima terrarum. [58] Vis scire quam falsus oculos tuos deceperit fulgor? nihil est istis quamdiu mersa et involuta caeno suo iacent foedius, nihil obscurius, quidni? quae per longissimorum cuniculorum tenebras extrahuntur; nihil est illis dum fiunt et a faece sua separantur informius. Denique ipsos opifices intuere per quorum manus sterile terrae genus et infernum perpurgatur: videbis quanta fuligine oblinantur. [59] Atqui ista magis inquinant animos quam corpora, et in possessore eorum quam in artifice plus sordium est. Necessarium itaque admoneri est, habere aliquem advocatum bonae mentis et in tanto fremitu tumultuque falsorum unam denique audire vocem. Quae erit illa vox? ea scilicet quae tibi tantis clamoribus ambitionis exsurdato salubria insusurret verba, quae dicat: [60] non est quod invideas istis quos magnos felicesque populus vocat, non est quod tibi compositae mentis habitum et sanitatem plausus excutiat, non est quod tibi tranquillitatis tuae fastidium faciat ille sub illis fascibus purpura cultus, non est quod feliciorem eum iudices cui summovetur quam te quem lictor semita deicit. Si vis exercere tibi utile, nulli autem grave imperium, summove vitia. [61] Multi inveniuntur qui ignem inferant urbibus, qui inexpugnabilia saeculis et per aliquot aetates tuta prosternant, qui aequum arcibus aggerem attollant et muros in miram altitudinem eductos arietibus ac machinis quassent. Multi sunt qui ante se agant agmina et tergis hostium [et] graves instent et ad mare magnum perfusi caede gentium veniant, sed hi quoque, ut vincerent hostem, cupiditate victi sunt. Nemo illis venientibus restitit, sed nec ipsi ambitioni crudelitatique restiterant; tunc cum agere alios visi sunt, agebantur. [62] Agebat infelicem Alexandrum furor aliena vastandi et ad ignota mittebat. An tu putas sanum qui a Graeciae primum cladibus, in qua eruditus est, incipit? qui quod cuique optimum est eripit, Lacedaemona servire iubet, Athenas tacere? Non contentus tot civitatium strage, quas aut vicerat Philippus aut emerat, alias alio loco proicit et toto orbe arma circumfert; nec subsistit usquam lassa crudelitas inmanium ferarum modo quae plus quam exigit fames mordent. [63] Iam in unum regnum multa regna coniecit, iam Graeci Persaeque eundem timent, iam etiam a Dareo liberae nationes iugum accipiunt; it tamen ultra oceanum solemque, indignatur ab Herculis Liberique vestigiis victoriam flectere, ipsi naturae vim parat. Non ille ire vult, sed non potest stare, non aliter quam in praeceps deiecta pondera, quibus eundi finis est iacuisse. [64] Ne Gnaeo quidem Pompeio externa bella ac domestica virtus aut ratio suadebat, sed insanus amor magnitudinis falsae. Modo in Hispaniam et Sertoriana arma, modo ad colligandos piratas ac maria pacanda vadebat: hae praetexebantur causae ad continuandam potentiam. [65] Quid illum in Africam, quid in septentrionem, quid in Mithridaten et Armeniam et omnis Asiae angulos traxit? infinita scilicet cupido crescendi, cum sibi uni parum magnus videretur. Quid C. Caesarem in sua fata pariter ac publica inmisit? gloria et ambitio et nullus supra ceteros eminendi modus. Unum ante se ferre non potuit, cum res publica supra se duos ferret. [66] Quid, tu C. Marium semel consulem (unum enim consulatum accepit, ceteros rapuit), cum Teutonos Cimbrosque concideret, cum Iugurtham per Africae deserta sequeretur, tot pericula putas adpetisse virtutis instinctu? Marius exercitus, Marium ambitio ducebat. [67] Isti cum omnia concuterent, concutiebantur turbinum more, qui rapta convolvunt sed ipsi ante volvuntur et ob hoc maiore impetu incurrunt quia nullum illis sui regimen est, ideoque, cum multis fuerunt malo, pestiferam illam vim qua plerisque nocuerunt ipsi quoque sentiunt. Non est quod credas quemquam fieri aliena infelicitate felicem.
[68] Omnia ista exempla quae oculis atque auribus nostris ingeruntur retexenda sunt, et plenum malis sermonibus pectus exhauriendum; inducenda in occupatum locum virtus, quae mendacia et contra verum placentia exstirpet, quae nos a populo cui nimis credimus separet ac sinceris opinionibus reddat. Hoc est enim sapientia, in naturam converti et eo restitui unde publicus error expulerit. [69] Magna pars sanitatis est hortatores insaniae reliquisse et ex isto coitu invicem noxio procul abisse. Hoc ut esse verum scias, aspice quanto aliter unusquisque populo vivat, aliter sibi. Non est per se magistra innocentiae solitudo nec frugalitatem docent rura, sed ubi testis ac spectator abscessit, vitia subsidunt, quorum monstrari et conspici fructus est. [70] Quis eam quam nulli ostenderet induit purpuram? quis posuit secretam in auro dapem? quis sub alicuius arboris rusticae proiectus umbra luxuriae suae pompam solus explicuit? Nemo oculis suis lautus est, ne paucorum quidem aut familiarium, sed apparatum vitiorum suorum pro modo turbae spectantis expandit. [71] Ita est: inritamentum est omnium in quae insanimus admirator et conscius. Ne concupiscamus efficies si ne ostendamus effeceris. Ambitio et luxuria et inpotentia scaenam desiderant: sanabis ista si absconderis. [72] Itaque si in medio urbium fremitu conlocati sumus, stet ad latus monitor et contra laudatores ingentium patrimoniorum laudet parvo divitem et usu opes metientem. Contra illos qui gratiam ac potentiam attollunt otium ipse suspiciat traditum litteris et animum ab externis ad sua reversum. [73] Ostendat ex constitutione vulgi beatos in illo invidioso fastigio suo trementis et attonitos longeque aliam de se opinionem habentis quam ab aliis habetur; nam quae aliis excelsa videntur ipsis praerupta sunt. Itaque exanimantur et trepidant quotiens despexerunt in illud magnitudinis suae praeceps; cogitant enim varios casus et in sublimi maxime lubricos. [74] Tunc adpetita formidant et quae illos graves aliis reddit gravior ipsis felicitas incubat. Tunc laudant otium lene et sui iuris, odio est fulgor et fuga a rebus adhuc stantibus quaeritur. Tunc demum videas philosophantis metu et aegrae fortunae sana consilia. Nam quasi ista inter se contraria sint, bona fortuna et mens bona, ita melius in malis sapimus: secunda rectum auferunt. Вейл.
XCV. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО ЛИЧНО СПАСИТЕЛЬ
[1] Petis a me ut id quod in diem suum dixeram debere differri repraesentem et scribam tibi an haec pars philosophiae quam Graeci paraeneticen vocant, nos praeceptivam dicimus, satis sit ad consummandam sapientiam. Scio te in bonam partem accepturum si negavero. Eo magis promitto et verbum publicum perire non patior: ‘postea noli rogare quod inpetrare nolueris’. [2] Interdum enim enixe petimus id quod recusaremus si quis offerret. Haec sive levitas est sive vernilitas punienda est promittendi facilitate. Multa videri volumus velle sed nolumus. Recitator historiam ingentem attulit minutissime scriptam, artissime plictam, et magna parte perlecta ‘desinam’ inquit ‘si vultis’: adclamatur ‘recita, recita’ ab iis qui illum ommutescere illic cupiunt. Saepe aliud volumus, aliud optamus, et verum ne dis quidem dicimus, sed dii aut non exaudiunt aut miserentur. [3] Ego me omissa misericordia vindicabo et tibi ingentem epistulam inpingam, quam tu si invitus leges, dicito ‘ego mihi hoc contraxi’, teque inter illos numera quos uxor magno ducta ambitu torquet, inter illos quos divitiae per summum adquisitae sudorem male habent, inter illos quos honores nulla non arte atque opera petiti discruciant, et ceteros malorum suorum compotes.
[4] Sed ut omisso principio rem ipsam adgrediar, ‘beata’ inquiunt ‘vita constat ex actionibus rectis; ad actiones rectas praecepta perducunt; ergo ad beatam vitam praecepta sufficiunt’. Non semper ad actiones rectas praecepta perducunt, sed cum obsequens ingenium est; aliquando frustra admoventur, si animum opiniones obsident pravae. [5] Deinde etiam si recte faciunt, nesciunt facere se recte. Non potest enim quisquam nisi ab initio formatus et tota ratione compositus omnis exsequi numeros ut sciat quando oporteat et in quantum et cum quo et quemadmodum et quare. Non potest toto animo ad honesta conari, ne constanter quidem aut libenter, sed respiciet, sed haesitabit.
[6] ‘Si honesta’ inquit ‘actio ex praeceptis venit, ad beatam vitam praecepta abunde sunt: atqui est illud, ergo et hoc.’ His respondebimus actiones honestas et praeceptis fieri, non tantum praeceptis.
[7] ‘Si aliae’ inquit ‘artes contentae sunt praeceptis, contenta erit et sapientia; nam et haec ars vitae est. Atqui gubernatorem facit ille qui praecipit “sic move gubernaculum, sic vela summitte, sic secundo vento utere, sic adverso resiste, sic dubium communemque tibi vindica”. Alios quoque artifices praecepta conformant; ergo in hoc idem poterunt artifice vivendi.’ [8] Omnes istae artes circa instrumenta vitae occupatae sunt, non circa totam vitam; itaque multa illas inhibent extrinsecus et inpediunt, spes, cupiditas, timor. At haec quae artem vitae professa est nulla re quominus se exerceat vetari potest; discutit enim inpedimenta et iactat obstantia. Vis scire quam dissimilis sit aliarum artium condicio et huius? in illis excusatius est voluntate peccare quam casu, in hac maxima culpa est sponte delinquere. [9] Quod dico tale est. Grammaticus non erubescet soloecismo si sciens fecit, erubescet si nesciens; medicus si deficere aegrum non intellegit, quantum ad artem magis peccat quam si se intellegere dissimulat: at in hac arte vivendi turpior volentium culpa est. Adice nunc quod artes quoque pleraeque — immo ex omnibus liberalissimae — habent decreta sua, non tantum praecepta, sicut medicina; itaque alia est Hippocratis secta, alia Asclepiadis, alia Themisonis. [10] Praeterea nulla ars contemplativa sine decretis suis est, quae Graeci vocant dogmata, nobis vel decreta licet appellare vel scita vel placita; quae et in geometria et in astronomia invenies. Philosophia autem et contemplativa est et activa: spectat simul agitque. Erras enim si tibi illam putas tantum terrestres operas promittere: altius spirat. ‘Totum’ inquit ‘mundum scrutor nec me intra contubernium mortale contineo, suadere vobis aut dissuadere contenta: magna me vocant supraque vos posita.
[11]
Nam tibi de summa caeli ratione deumque
disserere incipiam et rerum primordia pandam,
unde omnis natura creet res, auctet alatque,
quoque eadem rursus natura perempta resolvat,
ut ait Lucretius.’ Sequitur ergo ut, cum contemplativa sit, habeat decreta sua. [12] Quid quod facienda quoque nemo rite obibit nisi is cui ratio erit tradita qua in quaque re omnis officiorum numeros exsequi possit? quos non servabit qui in rem praecepta acceperit, non in omne. Inbecilla sunt per se et, ut ita dicam, sine radice quae partibus dantur. Decreta sunt quae muniant, quae securitatem nostram tranquillitatemque tueantur, quae totam vitam totamque rerum naturam simul contineant. Hoc interest inter decreta philosophiae et praecepta quod inter elementa et membra: haec ex illis dependent, illa et horum causae sunt et omnium.
[13] ‘Antiqua’ inquit ‘sapientia nihil aliud quam facienda ac vitanda praecepit, et tunc longe meliores erant viri: postquam docti prodierunt, boni desunt; simplex enim illa et aperta virtus in obscuram et sollertem scientiam versa est docemurque disputare, non vivere.’ [14] Fuit sine dubio, ut dicitis, vetus illa sapientia cum maxime nascens rudis non minus quam ceterae artes quarum in processu subtilitas crevit. Sed ne opus quidem adhuc erat remediis diligentibus. Nondum in tantum nequitia surrexerat nec tam late se sparserat: poterant vitiis simplicibus obstare remedia simplicia. Nunc necesse est tanto operosiora esse munimenta quanto vehementiora sunt quibus petimur.
[15] Medicina quondam paucarum fuit scientia herbarum quibus sisteretur fluens sanguis, vulnera coirent; paulatim deinde in hanc pervenit tam multiplicem varietatem. Nec est mirum tunc illam minus negotii habuisse firmis adhuc solidisque corporibus et facili cibo nec per artem voluptatemque corrupto: qui postquam coepit non ad tollendam sed ad inritandam famem quaeri et inventae sunt mille conditurae quibus aviditas excitaretur, quae desiderantibus alimenta erant onera sunt plenis. [16] Inde pallor et nervorum vino madentium tremor et miserabilior ex cruditatibus quam ex fame macies; inde incerti labantium pedes et semper qualis in ipsa ebrietate titubatio; inde in totam cutem umor admissus distentusque venter dum male adsuescit plus capere quam poterat; inde suffusio luridae bilis et decolor vultus tabesque ~in se~ putrescentium et retorridi digiti articulis obrigescentibus nervorumque sine sensu iacentium torpor aut palpitatio [corporum] sine intermissione vibrantium. [17] Quid capitis vertigines dicam? quid oculorum auriumque tormenta et cerebri exaestuantis verminationes et omnia per quae exoneramur internis ulceribus adfecta? Innumerabilia praeterea febrium genera, aliarum impetu saevientium, aliarum tenui peste repentium, aliarum cum horrore et multa membrorum quassatione venientium? [18] Quid alios referam innumerabiles morbos, supplicia luxuriae? Immunes erant ab istis malis qui nondum se delicis solverant, qui sibi imperabant, sibi ministrabant. Corpora opere ac vero labore durabant, aut cursu defatigati aut venatu aut tellure versanda; excipiebat illos cibus qui nisi esurientibus placere non posset. Itaque nihil opus erat tam magna medicorum supellectile nec tot ferramentis atque puxidibus. Simplex erat ex causa simplici valetudo: multos morbos multa fericula fecerunt. [19] Vide quantum rerum per unam gulam transiturarum permisceat luxuria, terrarum marisque vastatrix. Necesse est itaque inter se tam diversa dissideant et hausta male digerantur aliis alio nitentibus. Nec mirum quod inconstans variusque ex discordi cibo morbus est et illa ex contrariis naturae partibus in eundem conpulsa  redundant. Inde tam novo aegrotamus genere quam vivimus.
[20] Maximus ille medicorum et huius scientiae conditor feminis nec capillos defluere dixit nec pedes laborare: atqui et capillis destituuntur et pedibus aegrae sunt. Non mutata feminarum natura sed victa est; nam cum virorum licentiam aequaverint, corporum quoque virilium incommoda aequarunt. [21] Non minus pervigilant, non minus potant, et oleo et mero viros provocant; aeque invitis ingesta visceribus per os reddunt et vinum omne vomitu remetiuntur; aeque nivem rodunt, solacium stomachi aestuantis. Libidine vero ne maribus quidem cedunt: pati natae (di illas deaeque male perdant!) adeo perversum commentae genus inpudicitiae viros ineunt. Quid ergo mirandum est maximum medicorum ac naturae peritissimum in mendacio prendi, cum tot feminae podagricae calvaeque sint? Beneficium sexus sui vitiis perdiderunt et, quia feminam exuerant, damnatae sunt morbis virilibus.
[22] Antiqui medici nesciebant dare cibum saepius et vino fulcire venas cadentis, nesciebant sanguinem mittere et diutinam aegrotationem balneo sudoribusque laxare, nesciebant crurum vinculo brachiorumque latentem vim et in medio sedentem ad extrema revocare. Non erat necesse circumspicere multa auxiliorum genera, cum essent periculorum paucissima. [23] Nunc vero quam longe processerunt mala valetudinis! Has usuras voluptatium pendimus ultra modum fasque concupitarum. Innumerabiles esse morbos non miraberis: cocos numera. Cessat omne studium et liberalia professi sine ulla frequentia desertis angulis praesident; in rhetorum ac philosophorum scholis solitudo est: at quam celebres culinae sunt, quanta circa nepotum focos  iuventus premit! [24] Transeo puerorum infelicium greges quos post transacta convivia aliae cubiculi contumeliae expectant; transeo agmina exoletorum per nationes coloresque discripta ut eadem omnibus levitas sit, eadem primae mensura lanuginis, eadem species capillorum, ne quis cui rectior est coma crispulis misceatur; transeo pistorum turbam, transeo ministratorum per quos signo dato ad inferendam cenam discurritur. Di boni, quantum hominum unus venter exercet! [25] Quid? tu illos boletos, voluptarium venenum, nihil occulti operis iudicas facere, etiam si praesentanei non fuerunt? Quid? tu illam aestivam nivem non putas callum iocineribus obducere? Quid? illa ostrea, inertissimam carnem caeno saginatam, nihil existimas limosae gravitatis inferre? Quid? illud sociorum garum, pretiosam malorum piscium saniem, non credis urere salsa tabe praecordia? Quid? illa purulenta et quae tantum non ex ipso igne in os transferuntur iudicas sine noxa in ipsis visceribus extingui? Quam foedi itaque pestilentesque ructus sunt, quantum fastidium sui exhalantibus crapulam veterem! scias putrescere sumpta, non concoqui. [26] Memini fuisse quondam in sermone nobilem patinam in quam quidquid apud lautos solet diem ducere properans in damnum suum popina congesserat: veneriae spondylique et ostrea eatenus circumcisa qua eduntur intervenientibus distinguebantur ~echini totam destructique~ sine ullis ossibus mulli constraverant. [27] Piget esse iam singula: coguntur in unum sapores. In cena fit quod fieri debebat in ventre: expecto iam ut manducata ponantur. Quantulo autem hoc minus est, testas excerpere atque ossa et dentium opera cocum fungi? ‘Gravest luxuriari per singula: omnia semel et in eundem saporem versa ponantur. Quare ego ad unam rem manum porrigam? plura veniant simul, multorum ferculorum ornamenta coeant et cohaereant. [28] Sciant protinus hi qui iactationem ex istis peti et gloriam aiebant non ostendi ista sed conscientiae dari. Pariter sint quae disponi solent, uno iure perfusa; nihil intersit; ostrea, echini, spondyli, mulli perturbati concoctique ponantur.’ Non esset confusior vomentium cibus. [29] Quomodo ista perplexa sunt, sic ex istis non singulares morbi nascuntur sed inexplicabiles, diversi, multiformes, adversus quos et medicina armare se coepit multis generibus, multis observationibus.
Idem tibi de philosophia dico. Fuit aliquando simplicior inter minora peccantis et levi quoque cura remediabiles: adversus tantam morum eversionem omnia conanda sunt. Et utinam sic denique lues ista vincatur! [30] Non privatim solum sed publice furimus. Homicidia conpescimus et singulas caedes: quid bella et occisarum gentium gloriosum scelus? Non avaritia, non crudelitas modum novit. Et ista quamdiu furtim et a singulis fiunt minus noxia minusque monstrosa sunt: ex senatus consultis plebisque scitis saeva exercentur et publice iubentur vetata privatim. [31] Quae clam commissa capite luerent, tum quia paludati fecere laudamus. Non pudet homines, mitissimum genus, gaudere sanguine alterno et bella gerere gerendaque liberis tradere, cum inter se etiam mutis ac feris pax sit. [32] Adversus tam potentem explicitumque late furorem operosior philosophia facta est et tantum sibi virium sumpsit quantum iis adversus quae parabatur accesserat. Expeditum erat obiurgare indulgentis mero et petentis delicatiorem cibum, non erat animus ad frugalitatem magna vi reducendus a qua paullum discesserat:
[33]
nunc manibus rapidis opus est, nunc arte magistra.
Voluptas ex omni quaeritur. Nullum intra se manet vitium: in avaritiam luxuria praeceps est. Honesti oblivio invasit; nihil turpest cuius placet pretium. Homo, sacra res homini, iam per lusum ac iocum occiditur et quem erudiri ad inferenda accipiendaque vulnera nefas erat, is iam nudus inermisque producitur satisque spectaculi ex homine mors est. [34] In hac ergo morum perversitate desideratur solito vehementius aliquid quod mala inveterata discutiat: decretis agendum est ut revellatur penitus falsorum recepta persuasio. His si adiunxerimus praecepta, consolationes, adhortationes, poterunt valere: per se inefficaces sunt. [35] Si volumus habere obligatos et malis quibus iam tenentur avellere, discant quid malum, quid bonum sit, sciant omnia praeter virtutem mutare nomen, modo mala fieri, modo bona. Quemadmodum primum militiae vinculum est religio et signorum amor et deserendi nefas, tunc deinde facile cetera exiguntur mandanturque iusiurandum adactis, ita in iis quos velis ad beatam vitam perducere prima fundamenta iacienda sunt et insinuanda virtus. Huius quadam superstitione teneantur, hanc ament; cum hac vivere velint, sine hac nolint.
[36] ‘Quid ergo? non quidam sine institutione subtili evaserunt probi magnosque profectus adsecuti sunt dum nudis tantum praeceptis obsequuntur?’ Fateor, sed felix illis ingenium fuit et salutaria in transitu rapuit. Nam ut dii immortales nullam didicere virtutem cum omni editi et pars naturae eorum est bonos esse, ita quidam ex hominibus egregiam sortiti indolem in ea quae tradi solent perveniunt sine longo magisterio et honesta conplexi sunt cum primum audiere; unde ista tam rapacia virtutis ingenia vel ex se fertilia. At illis aut hebetibus et obtusis aut mala consuetudine obsessis diu robigo animorum effricanda est. [37] Ceterum, ut illos in bonum pronos citius educit ad summa, et hos inbecilliores adiuvabit malisque opinionibus extrahet qui illis philosophiae placita tradiderit; quae quam sint necessaria sic licet videas. Quaedam insident nobis quae nos ad alia pigros, ad alia temerarios faciunt; nec haec audacia reprimi potest nec illa inertia suscitari nisi causae eorum eximuntur, falsa admiratio et falsa formido. Haec nos quamdiu possident, dicas licet ‘hoc patri praestare debes, hoc liberis, hoc amicis, hoc hospitibus’: temptantem avaritia retinebit. Sciet pro patria pugnandum esse, dissuadebit timor; sciet pro amicis desudandum esse ad extremum usque sudorem, sed deliciae vetabunt; sciet in uxore gravissimum esse genus iniuriae paelicem, sed illum libido in contraria inpinget. [38] Nihil ergo proderit dare praecepta nisi prius amoveris obstatura praeceptis, non magis quam proderit arma in conspectu posuisse propiusque admovisse nisi usurae manus expediuntur. Ut ad praecepta quae damus possit animus ire, solvendus est. [39] Putemus aliquem facere quod oportet: non faciet adsidue, non faciet aequaliter; nesciet enim quare faciat. Aliqua vel casu vel exercitatione exibunt recta, sed non erit in manu regula ad quam exigantur, cui credat recta esse quae fecit. Non promittet se talem in perpetuum qui bonus casu est.
[40] Deinde praestabunt tibi fortasse praecepta ut quod oportet faciat, non praestabunt ut quemadmodum oportet; si hoc non praestant, ad virtutem non perducunt. Faciet quod oportet monitus, concedo; sed id parum est, quoniam quidem non in facto laus est sed in eo quemadmodum fiat. [41] Quid est cena sumptuosa flagitiosius et equestrem censum consumente? quid tam dignum censoria nota, si quis, ut isti ganeones loquuntur, sibi hoc et genio suo praestet? et deciens tamen sestertio aditiales cenae frugalissimis viris constiterunt. Eadem res, si gulae datur, turpis est, si honori, reprensionem effugit; non enim luxuria sed inpensa sollemnis est. [42] Mullum ingentis formae — quare autem non pondus adicio et aliquorum gulam inrito? quattuor pondo et selibram fuisse aiebant — Tiberius Caesar missum sibi cum in macellum deferri et venire iussisset, ‘amici,’ inquit ‘omnia me fallunt nisi istum mullum aut Apicius emerit aut P. Octavius’. Ultra spem illi coniectura processit: liciti sunt, vicit Octavius et ingentem consecutus est inter suos gloriam, cum quinque sestertiis emisset piscem quem Caesar vendiderat, ne Apicius quidem emerat. Numerare tantum Octavio fuit turpe, non illi qui emerat ut Tiberio mitteret, quamquam illum quoque reprenderim: admiratus est rem qua putavit Caesarem dignum. Amico aliquis aegro adsidet: probamus. [43] At hoc hereditatis causa facit: vultur est, cadaver expectat. Eadem aut turpia sunt aut honesta: refert quare aut quemadmodum fiant. Omnia autem honeste fient si honesto nos addixerimus idque unum in rebus humanis bonum iudicarimus quaeque ex eo sunt; cetera in diem bona sunt. [44] Ergo infigi debet persuasio ad totam pertinens vitam: hoc est quod decretum voco. Qualis haec persuasio fuerit, talia erunt quae agentur, quae cogitabuntur; qualia autem haec fuerint, talis vita erit. In particulas suasisse totum ordinanti parum est. [45] M. Brutus in eo libro quem peri kathekontos inscripsit dat multa praecepta et parentibus et liberis et fratribus: haec nemo faciet quemadmodum debet nisi habuerit quo referat. Proponamus oportet finem summi boni ad quem nitamur, ad quem omne factum nostrum dictumque respiciat; veluti navigantibus ad aliquod sidus derigendus est cursus. [46] Vita sine proposito vaga est; quod si utique proponendum est, incipiunt necessaria esse decreta. Illud, ut puto, concedes, nihil esse turpius dubio et incerto ac timide pedem referente. Hoc in omnibus rebus accidet nobis nisi eximuntur quae reprendunt animos et detinent et ire conarique totos vetant.
[47] Quomodo sint dii colendi solet praecipi. Accendere aliquem lucernas sabbatis prohibeamus, quoniam nec lumine dii egent et ne homines quidem delectantur fuligine. Vetemus salutationibus matutinis fungi et foribus adsidere templorum: humana ambitio istis officiis capitur, deum colit qui novit. Vetemus lintea et strigiles Iovi ferre et speculum tenere Iunoni: non quaerit ministros deus. Quidni? ipse humano generi ministrat, ubique et omnibus praesto est. [48] Audiat licet quem modum servare in sacrificiis debeat, quam procul resilire a molestis superstitionibus, numquam satis profectum erit nisi qualem debet deum mente conceperit, omnia habentem, omnia tribuentem, beneficum gratis. [49] Quae causa est dis bene faciendi? natura. Errat si quis illos putat nocere nolle: non possunt. Nec accipere iniuriam queunt nec facere; laedere etenim laedique coniunctum est. Summa illa ac pulcherrima omnium natura quos periculo exemit ne periculosos quidem fecit. [50] Primus est deorum cultus deos credere; deinde reddere illis maiestatem suam, reddere bonitatem sine qua nulla maiestas est; scire illos esse qui praesident mundo, qui universa vi sua temperant, qui humani generis tutelam gerunt interdum incuriosi singulorum. Hi nec dant malum nec habent; ceterum castigant quosdam et coercent et inrogant poenas et aliquando specie boni puniunt. Vis deos propitiare? bonus esto. Satis illos coluit quisquis imitatus est.
[51] Ecce altera quaestio, quomodo hominibus sit utendum. Quid agimus? quae damus praecepta? Ut parcamus sanguini humano? quantulum est ei non nocere cui debeas prodesse! Magna scilicet laus est si homo mansuetus homini est. Praecipiemus ut naufrago manum porrigat, erranti viam monstret, cum esuriente panem suum dividat? Quare omnia quae praestanda ac vitanda sunt dicam? cum possim breviter hanc illi formulam humani offici tradere: [52] omne hoc quod vides, quo divina atque humana conclusa sunt, unum est; membra sumus corporis magni. Natura nos cognatos edidit, cum ex isdem et in eadem gigneret; haec nobis amorem indidit mutuum et sociabiles fecit. Illa aequum iustumque composuit; ex illius constitutione miserius est nocere quam laedi; ex illius imperio paratae sint iuvandis manus. [53] Ille versus et in pectore et in ore sit:
homo sum, humani nihil a me alienum puto.
Habeamus in commune:  nati sumus. Societas nostra lapidum fornicationi simillima est, quae, casura nisi in vicem obstarent, hoc ipso sustinetur.
[54] Post deos hominesque dispiciamus quomodo rebus sit utendum. In supervacuum praecepta iactabimus nisi illud praecesserit, qualem de quacumque re habere debeamus opinionem, de paupertate, de divitiis, de gloria, de ignominia, de patria, de exilio. Aestimemus singula fama remota et quaeramus quid sint, non quid vocentur.
[55] Ad virtutes transeamus. Praecipiet aliquis ut prudentiam magni aestimemus, ut fortitudinem conplectamur, iustitiam, si fieri potest, propius etiam quam ceteras nobis adplicemus; sed nil aget si ignoramus quid sit virtus, una sit an plures, separatae an innexae, an qui unam habet et ceteras habeat, quo inter se differant. [56] Non est necesse fabro de fabrica quaerere quod eius initium, quis usus sit, non magis quam pantomimo de arte saltandi: omnes istae artes se sciunt, nihil deest; non enim ad totam pertinent vitam. Virtus et aliorum scientia est et sui; discendum de ipsa est ut ipsa discatur. [57] Actio recta non erit nisi recta fuerit voluntas; ab hac enim est actio. Rursus voluntas non erit recta nisi habitus animi rectus fuerit; ab hoc enim est voluntas. Habitus porro animi non erit in optimo nisi totius vitae leges perceperit et quid de quoque iudicandum sit exegerit, nisi res ad verum redegerit. Non contingit tranquillitas nisi inmutabile certumque iudicium adeptis: ceteri decidunt subinde et reponuntur et inter missa adpetitaque alternis fluctuantur. [58] Causa his quae iactationis est? quod nihil liquet incertissimo regimine utentibus, fama. Si vis eadem semper velle, vera oportet velis. Ad verum sine decretis non pervenitur: continent vitam. Bona et mala, honesta et turpia, iusta et iniusta, pia et impia, virtutes ususque virtutum, rerum commodarum possessio, existimatio ac dignitas, valetudo, vires, forma, sagacitas sensuum — haec omnia aestimatorem desiderant. Scire liceat quanti quidque in censum deferendum sit. [59] Falleris enim et pluris quaedam quam sunt putas, adeoque falleris ut quae maxima inter nos habentur — divitiae, gratia, potentia — sestertio nummo aestimanda sint. Hoc nescies nisi constitutionem ipsam qua ista inter se aestimantur inspexeris. Quemadmodum folia per se virere non possunt, ramum desiderant cui inhaereant, ex quo trahant sucum, sic ista praecepta, si sola sunt, marcent; infigi volunt sectae.
[60] Praeterea non intellegunt hi qui decreta tollunt eo ipso confirmari illa quo tolluntur. Quid enim dicunt? praeceptis vitam satis explicari, supervacua esse decreta sapientiae [id est dogmata]. Atqui hoc ipsum quod dicunt decretum est tam mehercules quam si nunc ego dicerem recedendum a praeceptis velut supervacuis, utendum esse decretis, in haec sola studium conferendum; hoc ipso quo negarem curanda esse praecepta praeciperem. [61] Quaedam admonitionem in philosophia desiderant, quaedam probationem et quidem multam, quia involuta sunt vixque summa diligentia ac summa subtilitate aperiuntur. Si probationes , necessaria sunt et decreta quae veritatem argumentis colligunt. Quaedam aperta sunt, quaedam obscura: aperta quae sensu conprehenduntur, quae memoria; obscura quae extra haec sunt. Ratio autem non impletur manifestis: maior eius pars pulchriorque in occultis est. Occulta probationem exigunt, probatio non sine decretis est; necessaria ergo decreta sunt. [62] Quae res communem sensum facit, eadem perfectum, certa rerum persuasio; sine qua si omnia in animo natant, necessaria sunt decreta quae dant animis inflexibile iudicium. [63] Denique cum monemus aliquem ut amicum eodem habeat loco quo se, ut ex inimico cogitet fieri posse amicum, in illo amorem incitet, in hoc odium moderetur, adicimus ‘iustum est, honestum’. Iustum autem honestumque decretorum nostrorum continet ratio; ergo haec necessaria est, sine qua nec illa sunt. [64] Sed utrumque iungamus; namque et sine radice inutiles rami sunt et ipsae radices iis quae genuere adiuvantur. Quantum utilitatis manus habeant nescire nulli licet, aperte iuvant: cor illud, quo manus vivunt, ex quo impetum sumunt, quo moventur, latet. Idem dicere de praeceptis possum: aperta sunt, decreta vero sapientiae in abdito. Sicut sanctiora sacrorum tantum initiati sciunt, ita in philosophia arcana illa admissis receptisque in sacra ostenduntur; at praecepta et alia eiusmodi profanis quoque nota sunt.
[65] Posidonius non tantum praeceptionem (nihil enim nos hoc verbo uti prohibet) sed etiam suasionem et consolationem et exhortationem necessariam iudicat; his adicit causarum inquisitionem, aetiologian quam quare nos dicere non audeamus, cum grammatici, custodes Latini sermonis, suo iure ita appellent, non video. Ait utilem futuram et descriptionem cuiusque virtutis; hanc Posidonius ‘ethologian’ vocat, quidam ‘characterismon’ appellant, signa cuiusque virtutis ac vitii et notas reddentem, quibus inter se similia discriminentur. [66] Haec res eandem vim habet quam praecipere; nam qui praecipit dicit ‘illa facies si voles temperans esse’, qui describit ait ‘temperans est qui illa facit, qui illis abstinet’. Quaeris quid intersit? alter praecepta virtutis dat, alter exemplar. Descriptiones has et, ut publicanorum utar verbo, iconismos ex usu esse confiteor: proponamus laudanda, invenietur imitator. [67] Putas utile dari tibi argumenta per quae intellegas nobilem equum, ne fallaris empturus, ne operam perdas in ignavo? Quanto hoc utilius est excellentis animi notas nosse, quas ex alio in se transferre permittitur.
[68]
Continuo pecoris generosi pullus in arvis
altius ingreditur et mollia crura reponit;
primus et ire viam et fluvios temptare minantis
audet et ignoto sese committere ponti,
nec vanos horret strepitus. Illi ardua cervix
argutumque caput, brevis alvus obesaque terga,
luxuriatque toris animosum pectus . . .
. . . Tum, si qua sonum procul arma dederunt,
stare loco nescit, micat auribus et tremit artus,
conlectumque premens volvit sub naribus ignem.
[69] Dum aliud agit, Vergilius noster descripsit virum fortem: ego certe non aliam imaginem magno viro dederim. Si mihi M. Cato exprimendus  inter fragores bellorum civilium inpavidus et primus incessens admotos iam exercitus Alpibus civilique se bello ferens obvium, non alium illi adsignaverim vultum, non alium habitum. [70] Altius certe nemo ingredi potuit quam qui simul contra Caesarem Pompeiumque se sustulit et aliis Caesareanas opes, aliis Pompeianas [tibi] foventibus utrumque provocavit ostenditque aliquas esse et rei publicae partes. Nam parum est in Catone dicere ‘nec vanos horret strepitus’. Quidni? cum veros vicinosque non horreat, cum contra decem legiones et Gallica auxilia et mixta barbarica arma civilibus vocem liberam mittat et rem publicam hortetur ne pro libertate decidat, sed omnia experiatur, honestius in servitutem casura quam itura. [71] Quantum in illo vigoris ac spiritus, quantum in publica trepidatione fiduciaest! Scit se unum esse de cuius statu non agatur; non enim quaeri an liber Cato, sed an inter liberos sit: inde periculorum gladiorumque contemptus. Libet admirantem invictam constantiam viri inter publicas ruinas non labantis dicere ‘luxuriatque toris animosum pectus’.
[72] Proderit non tantum quales esse soleant boni viri dicere formamque eorum et liniamenta deducere sed quales fuerint narrare et exponere, Catonis illud ultimum ac fortissimum vulnus per quod libertas emisit animam, Laeli sapientiam et cum suo Scipione concordiam, alterius Catonis domi forisque egregia facta, Tuberonis ligneos lectos, cum in publicum sterneret, haedinasque pro stragulis pelles et ante ipsius Iovis cellam adposita conviviis vasa fictilia. Quid aliud paupertatem in Capitolio consecrare? Ut nullum aliud factum eius habeam quo illum Catonibus inseram, hoc parum credimus? censura fuit illa, non cena. [73] O quam ignorant homines cupidi gloriae quid illa sit aut quemadmodum petenda! Illo die populus Romanus multorum supellectilem spectavit, unius miratus est. Omnium illorum aurum argentumque fractum est et [in] milliens conflatum, at omnibus saeculis Tuberonis fictilia durabunt. Вейл.
 
LIBER SEXTUS DECIMUS
XCVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Tamen tu indignaris aliquid aut quereris et non intellegis nihil esse in istis mali nisi hoc unum quod indignaris et quereris? Si me interrogas, nihil puto viro miserum nisi aliquid esse in rerum natura quod putet miserum. Non feram me quo die aliquid ferre non potero. Male valeo: pars fati est. Familia decubuit, fenus offendit, domus crepuit, damna, vulnera, labores, metus incucurrerunt: solet fieri. Hoc parum est: debuit fieri. [2] Decernuntur ista, non accidunt. Si quid credis mihi, intimos adfectus meos tibi cum maxime detego: in omnibus quae adversa videntur et dura sic formatus sum: non pareo deo sed adsentior; ex animo illum, non quia necesse est, sequor. Nihil umquam mihi incidet quod tristis excipiam, quod malo vultu; nullum tributum invitus conferam. Omnia autem ad quae gemimus, quae expavescimus, tributa vitae sunt: horum, mi Lucili, nec speraveris immunitatem nec petieris. [3] Vesicae te dolor inquietavit, epistulae venerunt parum dulces, detrimenta continua — propius accedam, de capite timuisti. Quid, tu nesciebas haec te optare cum optares senectutem? Omnia ista in longa vita sunt, quomodo in longa via et pulvis et lutum et pluvia. [4] ‘Sed volebam vivere, carere tamen incommodis omnibus.’ Tam effeminata vox virum dedecet. Videris quemadmodum hoc votum meum excipias; ego illud magno animo, non tantum bono facio: neque di neque deae faciant ut te fortuna in delicis habeat. [5] Ipse te interroga, si quis potestatem tibi deus faciat, utrum velis vivere in macello an in castris. Atqui vivere, Lucili, militare est. Itaque hi qui iactantur et per operosa atque ardua sursum ac deorsum eunt et expeditiones periculosissimas obeunt fortes viri sunt primoresque castrorum; isti quos putida quies aliis laborantibus molliter habet turturillae sunt, tuti contumeliae causa. Вейл.
XCVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Erras, mi Lucili, si existimas nostri saeculi esse vitium luxuriam et neglegentiam boni moris et alia quae obiecit suis quisque temporibus: hominum sunt ista, non temporum. Nulla aetas vacavit a culpa; et si aestimare licentiam cuiusque saeculi incipias, pudet dicere, numquam apertius quam coram Catone peccatum est. [2] Credat aliquis pecuniam esse versatam in eo iudicio in quo reus erat P. Clodius ob id adulterium quod cum Caesaris uxore in operto commiserat, violatis religionibus eius sacrificii quod ‘pro populo’ fieri dicitur, sic summotis extra consaeptum omnibus viris ut picturae quoque masculorum animalium contegantur? Atqui dati iudicibus nummi sunt et, quod hac etiamnunc pactione turpius est, stupra insuper matronarum et adulescentulorum nobilium stilari loco exacta sunt. [3] Minus crimine quam absolutione peccatum est: adulterii reus adulteria divisit nec ante fuit de salute securus quam similes sui iudices suos reddidit. Haec in eo iudicio facta sunt in quo, si nihil aliud, Cato testimonium dixerat. Ipsa ponam verba Ciceronis, quia res fidem excedit. [Ciceronis epistvlarum ad Atticum liber primus] [4] ‘Accersivit ad se, promisit, intercessit, dedit. Iam vero (o di boni, rem perditam!) etiam noctes certarum mulierum atque adulescentulorum nobilium introductiones nonnullis iudicibus pro mercedis cumulo fuerunt.’ [5] Non vacat de pretio queri, plus in accessionibus fuit. ‘Vis severi illius uxorem? dabo illam. Vis divitis huius? tibi praestabo concubitum. Adulterium nisi feceris, damna. Illa formonsa quam desideras veniet. Illius tibi noctem promitto nec differo; intra comperendinationem fides promissi mei extabit.’ Plus est distribuere adulteria quam facere; hoc vero matribus familiae denuntiare est. [6] Hi iudices Clodiani a senatu petierant praesidium, quod non erat nisi damnaturis necessarium, et inpetraverant; itaque eleganter illis Catulus absoluto reo ‘quid vos’ inquit ‘praesidium a nobis petebatis? an ne nummi vobis eriperentur?’ Inter hos tamen iocos inpune tulit ante iudicium adulter, in iudicio leno, qui damnationem peius effugit quam meruit. [7] Quicquam fuisse corruptius illis moribus credis quibus libido non sacris inhiberi, non iudicis poterat, quibus in ea ipsa quaestione quae extra ordinem senatusconsulto exercebatur plus quam quaerebatur admissum est? Quaerebatur an post adulterium aliquis posset tutus esse: apparuit sine adulterio tutum esse non posse.
[8] Hoc inter Pompeium et Caesarem, inter Ciceronem Catonemque commissum est, Catonem inquam illum quo sedente populus negatur permisisse sibi postulare Florales iocos nudandarum meretricum, si credis spectasse tunc severius homines quam iudicasse. Et fient et facta sunt ista, et licentia urbium aliquando disciplina metuque, numquam sponte considet. [9] Non est itaque quod credas nos plurimum libidini permisisse, legibus minimum; longe enim frugalior haec iuventus est quam illa, cum reus adulterium apud iudices negaret, iudices apud reum confiterentur, cum stuprum committeretur rei iudicandae causa, cum Clodius, isdem vitiis gratiosus quibus nocens, conciliaturas exerceret in ipsa causae dictione. Credat hoc quisquam? qui damnabatur uno adulterio absolutus est multis.
[10] Omne tempus Clodios, non omne Catones feret. Ad deteriora faciles sumus, quia nec dux potest nec comes deesse, et res ipsa etiam sine duce, sine comite procedit. Non pronum est tantum ad vitia sed praeceps, et, quod plerosque inemendabiles facit, omnium aliarum artium peccata artificibus pudori sunt offenduntque deerrantem, vitae peccata delectant. [11] Non gaudet navigio gubernator everso, non gaudet aegro medicus elato, non gaudet orator si patroni culpa reus cecidit, at contra omnibus crimen suum voluptati est: laetatur ille adulterio in quod inritatus est ipsa difficultate; laetatur ille circumscriptione furtoque, nec ante illi culpa quam culpae fortuna displicuit. Id prava consuetudine evenit. [12] Alioquin, ut scias subesse animis etiam in pessima abductis boni sensum nec ignorari turpe sed neglegi, omnes peccata dissimulant et, quamvis feliciter cesserint, fructu illorum utuntur, ipsa subducunt. At bona conscientia prodire vult et conspici: ipsas nequitia tenebras timet. [13] Eleganter itaque ab Epicuro dictum puto: ‘potest nocenti contingere ut lateat, latendi fides non potest’, aut si hoc modo melius hunc explicari posse iudicas sensum: ‘ideo non prodest latere peccantibus quia latendi etiam si felicitatem habent, fiduciam non habent’. Ita est, tuta scelera esse possunt, . [14] Hoc ego repugnare sectae nostrae si sic expediatur non iudico. Quare? quia prima illa et maxima peccantium est poena peccasse, nec ullum scelus, licet illud fortuna exornet muneribus suis, licet tueatur ac vindicet, inpunitum est, quoniam sceleris in scelere supplicium est. Sed nihilominus et hae illam secundae poenae premunt ac sequuntur, timere semper et expavescere et securitati diffidere. Quare ego hoc supplicio nequitiam liberem? quare non semper illam in suspenso relinquam? [15] Illic dissentiamus cum Epicuro ubi dicit nihil iustum esse natura et crimina vitanda esse quia vitari metus non posse: hic consentiamus, mala facinora conscientia flagellari et plurimum illi tormentorum esse eo quod perpetua illam sollicitudo urget ac verberat, quod sponsoribus securitatis suae non potest credere. Hoc enim ipsum argumentum est, Epicure, natura nos a scelere abhorrere, quod nulli non etiam inter tuta timor est. [16] Multos fortuna liberat poena, metu neminem. Quare nisi quia infixa nobis eius rei aversatio est quam natura damnavit? Ideo numquam fides latendi fit etiam latentibus quia coarguit illos conscientia et ipsos sibi ostendit. Proprium autem est nocentium trepidare. Male de nobis actum erat, quod multa scelera legem et vindicem effugiunt et scripta supplicia, nisi illa naturalia et gravia de praesentibus solverent et in locum patientiae timor cederet. Вейл.
XCVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Numquam credideris felicem quemquam ex felicitate suspensum. Fragilibus innititur qui adventicio laetus est: exibit gaudium quod intravit. At illud ex se ortum fidele firmumque est et crescit et ad extremum usque prosequitur: cetera quorum admiratio est vulgo in diem bona sunt. ‘Quid ergo? non usui ac voluptati esse possunt?’ Quis negat? sed ita si illa ex nobis pendent, non ex illis nos. [2] Omnia quae fortuna intuetur ita fructifera ac iucunda fiunt si qui habet illa se quoque habet nec in rerum suarum potestate est. Errant enim, Lucili, qui aut boni aliquid nobis aut mali iudicant tribuere fortunam: materiam dat bonorum ac malorum et initia rerum apud nos in malum bonumve exiturarum. Valentior enim omni fortuna animus est et in utramque partem ipse res suas ducit beataeque ac miserae vitae sibi causa est. [3] Malus omnia in malum vertit, etiam quae cum specie optimi venerant: rectus atque integer corrigit prava fortunae et dura atque aspera ferendi scientia mollit, idemque et secunda grate excipit modesteque et adversa constanter ac fortiter. Qui licet prudens sit, licet exacto faciat cuncta iudicio, licet nihil supra vires suas temptet, non continget illi bonum illud integrum et extra minas positum nisi certus adversus incerta est. [4] Sive alios observare volueris (liberius enim inter aliena iudicium est) sive te ipsum favore seposito, et senties hoc et confiteberis, nihil ex his optabilibus et caris utile esse nisi te contra levitatem casus rerumque casum sequentium instruxeris, nisi illud frequenter et sine querella inter singula damna dixeris:
dis aliter visum est.
[5] Immo mehercules, ut carmen fortius ac iustius petam quo animum tuum magis fulcias, hoc dicito quotiens aliquid aliter quam cogitabas evenerit: ‘di melius’. Sic composito nihil accidet. Sic autem componetur si quid humanarum rerum varietas possit cogitaverit antequam senserit, si et liberos et coniugem et patrimonium sic habuerit tamquam non utique semper habiturus et tamquam non futurus ob hoc miserior si habere desierit. [6] Calamitosus est animus futuri anxius et ante miserias miser, qui sollicitus est ut ea quibus delectatur ad extremum usque permaneant; nullo enim tempore conquiescet et expectatione venturi praesentia, quibus frui poterat, amittet. In aequo est autem amissae rei  et timor amittendae. [7] Nec ideo praecipio tibi neglegentiam. Tu vero metuenda declina; quidquid consilio prospici potest prospice; quodcumque laesurum est multo ante quam accidat speculare et averte. In hoc ipsum tibi plurimum conferet fiducia et ad tolerandum omne obfirmata mens. Potest fortunam cavere qui potest ferre; certe in tranquillo non tumultuatur. Nihil est nec miserius nec stultius quam praetimere: quae ista dementia est malum suum antecedere? [8] Denique, ut breviter includam quod sentio et istos satagios ac sibi molestos describam tibi, tam intemperantes in ipsis miseriis sunt quam ante illas. Plus dolet quam necesse est qui ante dolet quam necesse est; eadem enim infirmitate dolorem non aestimat qua non expectat; eadem intemperantia fingit sibi perpetuam felicitatem suam, fingit crescere debere quaecumque contigerunt, non tantum durare, et oblitus huius petauri quo humana iactantur sibi uni fortuitorum constantiam spondet. [9] Egregie itaque videtur mihi Metrodorus dixisse in ea epistula qua sororem amisso optimae indolis filio adloquitur: ‘mortale est omne mortalium bonum’. De his loquitur bonis ad quae concurritur; nam illud verum bonum non moritur, certum est sempiternumque, sapientia et virtus; hoc unum contingit inmortale mortalibus. [10] Ceterum tam inprobi sunt tamque obliti quo eant, quo illos singuli dies trudant, ut mirentur aliquid ipsos amittere, amissuri uno die omnia. Quidquid est cui dominus inscriberis apud te est, tuum non est; nihil firmum infirmo, nihil fragili aeternum et invictum est. Tam necesse est perire quam perdere et hoc ipsum, si intellegimus, solacium est. Aequo animo perde: pereundum est.
[11] Quid ergo adversus has amissiones auxili invenimus? hoc, ut memoria teneamus amissa nec cum ipsis fructum excidere patiamur quem ex illis percepimus. Habere eripitur, habuisse numquam. Peringratus est qui, cum amisit, pro accepto nihil debet. Rem nobis eripit casus, usum fructumque apud nos relinquit, quem nos iniquitate desiderii perdidimus. [12] Dic tibi ex istis quae terribilia videntur nihil est invictum’. Singula vicere iam multi, ignem Mucius, crucem Regulus, venenum Socrates, exilium Rutilius, mortem ferro adactam Cato: et nos vincamus aliquid. [13] Rursus ista quae ut speciosa et felicia trahunt vulgum a multis et saepe contempta sunt. Fabricius divitias imperator reiecit, censor notavit; Tubero paupertatem et se dignam et Capitolio iudicavit, cum fictilibus in publica cena usus ostendit debere iis hominem esse contentum quibus di etiamnunc uterentur. Honores reppulit pater Sextius, qui ita natus ut rem publicam deberet capessere, latum clavum divo Iulio dante non recepit; intellegebat enim quod dari posset et eripi posse. Nos quoque aliquid et ipsi faciamus animose; simus inter exempla. [14] Quare defecimus? quare desperamus? Quidquid fieri potuit potest, nos modo purgemus animum sequamurque naturam, a qua aberranti cupiendum timendumque est et fortuitis serviendum. Licet reverti in viam, licet in integrum restitui: restituamur, ut possimus dolores quocumque modo corpus invaserint perferre et fortunae dicere ‘cum viro tibi negotium est: quaere quem vincas’.
[15] * * * His sermonibus et his similibus lenitur illa vis ulceris, quam opto mehercules mitigari et aut sanari aut stare et cum ipso senescere. Sed securus de illo sum: de nostro damno agitur, quibus senex egregius eripitur. Nam ipse vitae plenus est, cui adici nihil desiderat sua causa sed eorum quibus utilis est. [16] Liberaliter facit quod vivit. Alius iam hos cruciatus finisset: hic tam turpe putat mortem fugere quam ad mortem confugere. ‘Quid ergo? non si suadebit res exibit?’ Quidni exeat, si nemo iam uti eo poterit, si nihil aliud quam dolori operam dabit? [17] Hoc est, mi Lucili, philosophiam in opere discere et ad verum exerceri, videre quid homo prudens animi habeat contra mortem, contra dolorem, cum illa accedat, hic premat; quid faciendum sit a faciente discendum est. [18] Adhuc argumentis actum est an posset aliqui dolori resistere, an mors magnos quoque animos admota summittere. Quid opus est verbis? in rem praesentem eamus: nec mors illum contra dolorem facit fortiorem nec dolor contra mortem. Contra utrumque sibi fidit nec spe mortis patienter dolet nec taedio doloris libenter moritur: hunc fert, illam expectat. Вейл.
XCIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Epistulam quam scripsi Marullo cum filium parvulum amisisset et diceretur molliter ferre misi tibi, in qua non sum solitum morem secutus nec putavi leniter illum debere tractari, cum obiurgatione esset quam solacio dignior. Adflicto enim et magnum vulnus male ferenti paulisper cedendum est; exsatiet se aut certe primum impetum effundat: [2] hi qui sibi lugere sumpserunt protinus castigentur et discant quasdam etiam lacrimarum ineptias esse.
‘Solacia expectas? convicia accipe. Tam molliter tu fers mortem filii? quid faceres si amicum perdidisses? Decessit filius incertae spei, parvulus; pusillum temporis perit. [3] Causas doloris conquirimus et de fortuna etiam inique queri volumus, quasi non sit iustas querendi causas praebitura: at mehercules satis mihi iam videbaris animi habere etiam adversus solida mala, nedum ad istas umbras malorum quibus ingemescunt homines moris causa. Quod damnorum omnium maximum est, si amicum perdidisses, danda opera erat ut magis gauderes quod habueras quam maereres quod amiseras. [4] Sed plerique non conputant quanta perceperint, quantum gavisi sint. Hoc habet inter reliqua mali dolor iste: non supervacuus tantum sed ingratus est. Ergo quod habuisti talem amicum, perit opera? Tot annis, tanta coniunctione vitae, tam familiari studiorum societate nil actum est? Cum amico effers amicitiam? Et quid doles amisisse, si habuisse non prodest? Mihi crede, magna pars ex iis quos amavimus, licet ipsos casus abstulerit, apud nos manet; nostrum est quod praeterit tempus nec quicquam est loco tutiore quam quod fuit. [5] Ingrati adversus percepta spe futuri sumus, quasi non quod futurum est, si modo successerit nobis, cito in praeterita transiturum sit. Anguste fructus rerum determinat qui tantum praesentibus laetus est: et futura et praeterita delectant, haec expectatione, illa memoria, sed alterum pendet et non fieri potest, alterum non potest non fuisse. Quis ergo furor est certissimo excidere? Adquiescamus iis quae iam hausimus, si modo non perforato animo hauriebamus et transmittente quidquid acceperat.
[6] ‘Innumerabilia sunt exempla eorum qui liberos iuvenes sine lacrimis extulerint, qui in senatum aut in aliquod publicum officium a rogo redierint et statim aliud egerint. Nec inmerito; nam primum supervacuum est dolere si nihil dolendo proficias; deinde iniquum est queri de eo quod uni accidit, omnibus restat; deinde desiderii stulta conquestio est, ubi minimum interest inter amissum et desiderantem. Eo itaque aequiore animo esse debemus quod quos amisimus sequimur. [7] Respice celeritatem rapidissimi temporis, cogita brevitatem huius spatii per quod citatissimi currimus, observa hunc comitatum generis humani eodem tendentis, minimis intervallis distinctum etiam ubi maxima videntur: quem putas perisse praemissus est. Quid autem dementius quam, cum idem tibi iter emetiendum sit, flere eum qui antecessit? [8] Flet aliquis factum quod non ignoravit futurum? Aut si mortem in homine non cogitavit, sibi inposuit. Flet aliquis factum quod aiebat non posse non fieri? quisquis aliquem queritur mortuum esse, queritur hominem fuisse. Omnis eadem condicio devinxit: cui nasci contigit mori restat. [9] Intervallis distinguimur, exitu aequamur. Hoc quod inter primum diem et ultimum iacet varium incertumque est: si molestias aestimes, etiam puero longum, si velocitatem, etiam seni angustum. Nihil non lubricum et fallax et omni tempestate mobilius; iactantur cuncta et in contrarium transeunt iubente fortuna, et in tanta volutatione rerum humanarum nihil cuiquam nisi mors certum est; tamen de eo queruntur omnes in quo uno nemo decipitur.
[10] ‘“Sed puer decessit.” Nondum dico melius agi cum eo qui  vita defungitur: ad eum transeamus qui consenuit: quantulo vincit infantem! Propone temporis profundi vastitatem et universum conplectere, deinde hoc quod aetatem vocamus humanam compara immenso: videbis quam exiguum sit quod optamus, quod extendimus. [11] Ex hoc quantum lacrimae, quantum sollicitudines occupant? quantum mors antequam veniat optata, quantum valetudo, quantum timor? quantum tenent aut rudes aut inutiles anni? dimidium ex hoc edormitur. Adice labores, luctus, pericula, et intelleges etiam in longissima vita minimum esse quod vivitur. [12] Sed quis tibi concedit non melius se habere eum cui cito reverti licet, cui ante lassitudinem peractum est iter? Vita nec bonum nec malum est: boni ac mali locus est. Ita nihil ille perdidit nisi aleam in damnum certiorem. Potuit evadere modestus et prudens, potuit sub cura tua in meliora formari, sed, quod iustius timetur, potuit fieri pluribus similis. [13] Aspice illos iuvenes quos ex nobilissimis domibus in harenam luxuria proiecit; aspice illos qui suam alienamque libidinem exercent mutuo inpudici, quorum nullus sine ebrietate, nullus sine aliquo insigni flagitio dies exit: plus timeri quam sperari potuisse manifestum erit. Non debes itaque causas doloris accersere nec levia incommoda indignando cumulare. [14] Non hortor ut nitaris et surgas; non tam male de te iudico ut tibi adversus hoc totam putem virtutem advocandam. Non est dolor iste sed morsus: tu illum dolorem facis. Sine dubio multum philosophia profecit, si puerum nutrici adhuc quam patri notiorem animo forti desideras.
[15] ‘Quid? nunc ego duritiam suadeo et in funere ipso rigere vultum volo et animum ne contrahi quidem patior? Minime. Inhumanitas est ista, non virtus, funera suorum isdem oculis quibus ipsos videre nec commoveri ad primam familiarium divulsionem. Puta autem me vetare: quaedam sunt sui iuris; excidunt etiam retinentibus lacrimae et animum profusae levant. [16] Quid ergo est? permittamus illis cadere, non imperemus; fluat quantum adfectus eiecerit, non quantum poscet imitatio. Nihil vero maerori adiciamus nec illum ad alienum augeamus exemplum. Plus ostentatio doloris exigit quam dolor: quotus quisque sibi tristis est? Clarius cum audiuntur gemunt, et taciti quietique dum secretum est, cum aliquos videre, in fletus novos excitantur; tunc capiti suo manus ingerunt (quod potuerant facere nullo prohibente liberius), tunc mortem comprecantur sibi, tunc lectulo devolvuntur: sine spectatore cessat dolor. [17] Sequitur nos, ut in aliis rebus, ita in hac quoque hoc vitium, ad plurium exempla componi nec quid oporteat sed quid soleat aspicere. A natura discedimus, populo nos damus nullius rei bono auctori et in hac re sicut in his omnibus inconstantissimo. Videt aliquem fortem in luctu suo, impium vocat et efferatum; videt aliquem conlabentem et corpori adfusum, effeminatum ait et enervem. [18] Omnia itaque ad rationem revocanda sunt. Stultius vero nihil est quam famam captare tristitiae et lacrimas adprobare, quas iudico sapienti viro alias permissas cadere, alias vi sua latas. Dicam quid intersit. Cum primus nos nuntius acerbi funeris perculit, cum tenemus corpus e complexu nostro in ignem transiturum, lacrimas naturalis necessitas exprimit et spiritus ictu doloris inpulsus quemadmodum totum corpus quatit, ita oculos, quibus adiacentem umorem perpremit et expellit. [19] Hae lacrimae per elisionem cadunt nolentibus nobis: aliae sunt quibus exitum damus cum memoria eorum quos amisimus retractatur, et inest quiddam dulce tristitiae cum occurrunt sermones eorum iucundi, conversatio hilaris, officiosa pietas; tunc oculi velut in gaudio relaxantur. Его индульгенция, иллис винчимур. [20] Non est itaque quod lacrimas propter circumstantem adsidentemque aut contineas aut exprimas: nec cessant nec fluunt umquam tam turpiter quam finguntur: eant sua sponte. Ire autem possunt placidis atque compositis; saepe salva sapientis auctoritate fluxerunt tanto temperamento ut illis nec humanitas nec dignitas deesset. [21] Licet, inquam, naturae obsequi gravitate servata. Vidi ego in funere suorum verendos, in quorum ore amor eminebat remota omni lugentium scaena; nihil erat nisi quod veris dabatur adfectibus. Est aliquis et dolendi decor; hic sapienti servandus est et quemadmodum in ceteris rebus, ita etiam in lacrimis aliquid sat est: inprudentium ut gaudia sic dolores exundavere.
[22] ‘Aequo animo excipe necessaria. Quid incredibile, quid novum evenit? quam multis cum maxime funus locatur, quam multis vitalia emuntur, quam multi post luctum tuum lugent! Quotiens cogitaveris puerum fuisse, cogita et hominem, cui nihil certi promittitur, quem fortuna non utique perducit ad senectutem: unde visum est dimittit. [23] Ceterum frequenter de illo loquere et memoriam eius quantum potes celebra; quae ad te saepius revertetur si erit sine acerbitate ventura; nemo enim libenter tristi conversatur, nedum tristitiae. Si quos sermones eius, si quos quamvis parvoli iocos cum voluptate audieras, saepius repete; potuisse illum implere spes tuas, quas paterna mente conceperas, audacter adfirma. [24] Oblivisci quidem suorum ac memoriam cum corporibus efferre et effusissime flere, meminisse parcissime, inhumani animi est. Sic aves, sic ferae suos diligunt, quarum [contria] concitatus [actus] est amor et paene rabidus, sed cum amissis totus extinguitur. Hoc prudentem virum non decet: meminisse perseveret, lugere desinat.
[25] ‘Illud nullo modo probo quod ait Metrodorus, esse aliquam cognatam tristitiae voluptatem, hanc esse captandam in eiusmodi tempore. Ipsa Metrodori verba subscripsi. Метродорон эпистолон профи тен адельфен. я думаю, что это он, люпе, предполагает, что я сделаю это в ката тутон тон кайрон. [26] De quibus non dubito quid sis sensurus; quid enim est turpius quam captare in ipso luctu voluptatem, immo per luctum, et inter lacrimas quoque quod iuvet quaerere? Hi sunt qui nobis obiciunt nimium rigorem et infamant praecepta nostra duritiae, quod dicamus dolorem aut admittendum in animum non esse aut cito expellendum. Utrum tandem est aut incredibilius aut inhumanius, non sentire amisso amico dolorem an voluptatem in ipso dolore aucupari? [27] Nos quod praecipimus honestum est: cum aliquid lacrimarum adfectus effuderit et, ut ita dicam, despumaverit, non esse tradendum animum dolori. Quid, tu dicis miscendam ipsi dolori voluptatem? sic consolamur crustulo pueros, sic infantium fletum infuso lacte conpescimus. Ne illo quidem tempore quo filius ardet aut amicus expirat cessare pateris voluptatem, sed ipsum vis titillare maerorem? Utrum honestius dolor ab animo summovetur an voluptas ad dolorem quoque admittitur? “Admittitur” dico? Captatur, et quidem ex ipso. [28] “Est aliqua” inquit “voluptas cognata tristitiae.” Istuc nobis licet dicere, vobis quidem non licet. Unum bonum nostis, voluptatem, unum malum, dolorem: quae potest inter bonum et malum esse cognatio? Sed puta esse: nunc potissimum eruitur? Et ipsum dolorem scrutamur, an aliquid habeat iucundum circa se et voluptarium? [29] Quaedam remedia aliis partibus corporis salutaria velut foeda et indecora adhiberi aliis nequeunt, et quod aliubi prodesset sine damno verecundiae, id fit inhonestum loco vulneris: non te pudet luctum voluptate sanare? Severius ista plaga curanda est. Illud potius admone, nullum mali sensum ad eum qui perit pervenire; nam si pervenit, non perit. [30] Nulla, inquam, res eum laedit qui nullus est: vivit si laeditur. Utrum putas illi male esse quod nullus est an quod est adhuc aliquis? Atqui nec ex eo potest ei tormentum esse quod non est (quis enim nullius sensus est?) nec ex eo quod est; effugit enim maximum mortis incommodum, non esse. [31] Illud quoque dicamus ei qui deflet ac desiderat in aetate prima raptum: omnes, quantum ad brevitatem aevi, si universo compares, et iuvenes et senes, in aequo sumus. Minus enim ad nos ex aetate omni venit quam quod minimum esse quis dixerit, quoniam quidem minimum aliqua pars est: hoc quod vivimus proximum nihilo est; et tamen, o dementiam nostram, late disponitur.
[32] ‘Haec tibi scripsi, non tamquam expectaturus esses remedium a me tam serum (liquet enim mihi te locutum tecum quidquid lecturus es) sed ut castigarem exiguam illam moram qua a te recessisti, et in reliquum adhortarer contra fortunam tolleres animos et omnia eius tela non tamquam possent venire sed tamquam utique essent ventura prospiceres. Вейл".
C. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Fabiani Papiri libros qui inscribuntur civilium legisse te cupidissime scribis, et non respondisse expectationi tuae; deinde oblitus de philosopho agi compositionem eius accusas. Puta esse quod dicis et effundi verba, non figi. Primum habet ista res suam gratiam et est decor proprius orationis leniter lapsae; multum enim interesse existimo utrum exciderit an fluxerit.  nunc quod in hoc quoque quod dicturus sum ingens differentia est: [2] Fabianus mihi non effundere videtur orationem sed fundere; adeo larga est et sine perturbatione, non sine cursu tamen veniens. Illud plane fatetur et praefert, non esse tractatam nec diu tortam. Sed ita, ut vis, esse credamus: mores ille, non verba composuit et animis scripsit ista, non auribus. [3] Praeterea ipso dicente non vacasset tibi partes intueri, adeo te summa rapuisset; et fere quae impetu placent minus praestant ad manum relata; sed illud quoque multum est, primo aspectu oculos occupasse, etiam si contemplatio diligens inventura est quod arguat. [4] Si me interrogas, maior ille est qui iudicium abstulit quam qui meruit; et scio hunc tutiorem esse, scio audacius sibi de futuro promittere. Oratio sollicita philosophum non decet: ubi tandem erit fortis et constans, ubi periculum sui faciet qui timet verbis? [5] Fabianus non erat neglegens in oratione sed securus. Itaque nihil invenies sordidum: electa verba sunt, non captata, nec huius saeculi more contra naturam suam posita et inversa, splendida tamen quamvis sumantur e medio. Sensus honestos et magnificos habes, non coactos in sententiam sed latius dictos. Videbimus quid parum recisum sit, quid parum structum, quid non huius recentis politurae: cum circumspexeris omnia, nullas videbis angustias inanis. [6] Desit sane varietas marmorum et concisura aquarum cubiculis interfluentium et pauperis cella et quidquid aliud luxuria non contenta decore simplici miscet: quod dici solet, domus recta est.
Adice nunc quod de compositione non constat: quidam illam volunt esse ex horrido comptam, quidam usque eo aspera gaudent ut etiam quae mollius casus explicuit ex industria dissipent et clausulas abrumpant ne ad expectatum respondeant. [7] Lege Ciceronem: compositio eius una est, pedem curvat lenta et sine infamia mollis. At contra Pollionis Asinii salebrosa et exiliens et ubi minime expectes relictura. Denique omnia apud Ciceronem desinunt, apud Pollionem cadunt, exceptis paucissimis quae ad certum modum et ad unum exemplar adstricta sunt.
[8] Humilia praeterea tibi videri dicis omnia et parum erecta: quo vitio carere eum iudico. Non sunt enim illa humilia sed placida et ad animi tenorem quietum compositumque formata, nec depressa sed plana. Deest illis oratorius vigor stimulique quos quaeris et subiti ictus sententiarum; sed totum corpus, videris quam sit comptum, honestum est. Non habet oratio eius sed dabit dignitatem. [9] Adfer quem Fabiano possis praeponere. Dic Ciceronem, cuius libri ad philosophiam pertinentes paene totidem sunt quot Fabiani: cedam, sed non statim pusillum est si quid maximo minus est. Dic Asinium Pollionem: cedam, et respondeamus: in re tanta eminere est post duos esse. Nomina adhuc T. Livium; scripsit enim et dialogos, quos non magis philosophiae adnumerare possis quam historiae, et ex professo philosophiam continentis libros: huic quoque dabo locum. Vide tamen quam multos antecedat qui a tribus vincitur et tribus eloquentissimis.
[10] Sed non praestat omnia: non est fortis oratio eius, quamvis elata sit; non est violenta nec torrens, quamvis effusa sit; non est perspicua sed pura. ‘Desideres’ inquis ‘contra vitia aliquid aspere dici, contra pericula animose, contra fortunam superbe, contra ambitionem contumeliose. Volo luxuriam obiurgari, libidinem traduci, inpotentiam frangi. Сядьте на акровскую ораторию, на великую трагедию, на изгнание из общества.’ Vis illum adsidere pusillae rei, verbis: ille rerum se magnitudini addixit, eloquentiam velut umbram non hoc agens trahit. [11] Non erunt sine dubio singula circumspecta nec in se collecta nec omne verbum excitabit ac punget, fateor; exibunt multa nec ferient et interdum otiosa praeterlabetur oratio, sed multum erit in omnibus lucis, sed ingens sine taedio spatium. Denique illud praestabit, ut liqueat tibi illum sensisse quae scripsit. Intelleges hoc actum ut tu scires quid illi placeret, non ut ille placeret tibi. Ad profectum omnia tendunt, ad bonam mentem: non quaeritur plausus.
[12] Talia esse scripta eius non dubito, etiam si magis reminiscor quam teneo haeretque mihi color eorum non ex recenti conversatione familiariter sed summatim, ut solet ex vetere notitia; cum audirem certe illum, talia mihi videbantur, non solida sed plena, quae adulescentem indolis bonae attollerent et ad imitationem sui evocarent sine desperatione vincendi, quae mihi adhortatio videtur efficacissima. Deterret enim qui imitandi cupiditatem fecit, spem abstulit. Ceterum verbis abundabat, sine commendatione partium singularum in universum magnificus. Вейл.
LIBER SEPTIMVS DECIMVS ET OCTAVVS DECIMVS
КИ. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
[1] Omnis dies, omnis hora quam nihil simus ostendit et aliquo argumento recenti admonet fragilitatis oblitos; tum aeterna meditatos respicere cogit ad mortem. Quid sibi istud principium velit quaeris? Senecionem Cornelium, equitem Romanum splendidum et officiosum, noveras: ex tenui principio seipse promoverat et iam illi declivis erat cursus ad cetera; facilius enim crescit dignitas quam incipit. [2] Pecunia quoque circa paupertatem plurimum morae habet; dum ex illa erepat haeret. Iam Senecio divitis inminebat, ad quas illum duae res ducebant efficacissimae, et quaerendi et custodiendi scientia, quarum vel altera locupletem facere potuisset. [3] Hic homo summae frugalitatis, non minus patrimonii quam corporis diligens, cum me ex consuetudine mane vidisset, cum per totum diem amico graviter adfecto et sine spe iacentiusque in noctem adsedisset, cum hilaris cenasset, genere valetudinis praecipiti arreptus, angina, vix conpressum artatis faucibus spiritum traxit in lucem. Intra paucissimas ergo horas quam omnibus erat sani ac valentis officiis functus decessit. [4] Ille qui et mari et terra pecuniam agitabat, qui ad publica quoque nullum relinquens inexpertum genus quaestus accesserat, in ipso actu bene cedentium rerum, in ipso procurrentis pecuniae impeturaptus est.
Insere nunc, Meliboee, piros, pone [in] ordine vites.
Quam stultum est aetatem disponere ne crastini quidem dominum! o quanta dementia est spes longas inchoantium: emam, aedificabo, credam, exigam, honores geram, tum deinde lassam et plenam senectutem in otium referam. [5] Omnia, mihi crede, etiam felicibus dubia sunt; nihil sibi quisquam de futuro debet promittere; id quoque quod tenetur per manus exit et ipsam quam premimus horam casus incidit. Volvitur tempus rata quidem lege, sed per obscurum: quid autem ad me an naturae certum sit quod mihi incertumest? [6] Navigationes longas et pererratis litoribus alienis seros in patriam reditus proponimus, militiam et castrensium laborum tarda manipretia, procurationes officiorumque per officia processus, cum interim ad latus mors est, quae quoniam numquam cogitatur nisi aliena, subinde nobis ingeruntur mortalitatis exempla non diutius quam dum miramur haesura. [7] Quid autem stultius quam mirari id ullo die factum quod omni potest fieri? Stat quidem terminusnobis ubi illum inexorabilis fatorum necessitas fixit, sed nemo scit nostrumquam prope versetur a termino; sic itaque formemus animum tamquam ad extremaventum sit. Nihil differamus; cotidie cum vita paria faciamus. [8] Maximum vitae vitium est quod inperfecta semper est, quod [in] aliquid ex illa differtur. Qui cotidie vitae suae summam manum inposuit non indiget tempore;ex hac autem indigentia timor nascitur et cupiditas futuri exedens animum. Nihil est miserius dubitatione venientium quorsus evadant; quantum sit illud quod restat aut quale sollicita mens inexplicabili formidine agitatur. [9] Quo modo effugiemus hanc volutationem? Uno: si vita nostra non prominebit, si in se colligitur; ille enim ex futuro suspenditur cui inritum est praesens. Ubi vero quidquid mihi debui redditum est, ubi stabilita mens scit nihil interesse inter diem et saeculum, quidquid deinceps dierum rerumque venturum est ex alto prospicit et cum multo risu seriem temporum cogitat. Quid enim varietas mobilitasque casuum perturbabit, si certus sis adversus incerta? [10] Ideo propera, Lucili mi, vivere, et singulos dies singulas vitas puta. Qui hoc modo se aptavit, cui vita sua cotidie fuit tota, securus est: inspem viventibus proximum quodque tempus elabitur, subitque aviditas et miserrimus ac miserrima omnia efficiens metus mortis. Inde illud Maecenatis turpissimum votum quo et debilitatem non recusat et deformitatem et novissime acutam crucem, dummodo inter haec mala spiritus prorogetur:
[11] debilem facito manu, 
debilem pede coxo, 
tuber adstrue gibberum, 
lubricos quate dentes:
vita dum superest, benest;
hanc mihi, vel acuta
si sedeam cruce, sustine.
[12] Quod miserrimum erat si incidisset optatur, et tamquam vita petitur supplici mora. Contemptissimum putarem si vivere vellet usque ad crucem:’tu vero’ inquit ‘me debilites licet, dum spiritus in corpore fracto et inutili maneat; depraves licet, dum monstroso et distorto temporis aliquid accedat; suffigas licet et acutam sessuro crucem subdas’: est tanti vulnus suum premere et patibulo pendere districtum, dum differat id quod est in malis optimum, supplici finem? est tanti habere animam ut agam? [13] Quid huic optes nisi deos faciles? quid sibi vult ista carminis effeminati turpitudo? quid timoris dementissimi pactio? quid tam foeda vitae mendicatio? Huic putes umquam recitasse Vergilium:
usque adeone mori miserum est?
Optat ultima malorum et quae pati gravissimum est extendi ac sustineri cupit: qua mercede? scilicet vitae longioris. Quod autem vivere est diu mori? [14] Invenitur aliquis qui velit inter supplicia tabescere et perire membratim et totiens per stilicidia emittere animam quam semel exhalare? Invenitur qui velit adactus ad illud infelix lignum, iam debilis, iam pravuset in foedum scapularum ac pectoris tuber elisus, cui multae moriendi causae etiam citra crucem fuerant, trahere animam tot tormenta tracturam? Nega nunc magnum beneficium esse naturae quod necesse est mori. [15] Multi peiora adhuc pacisci parati sunt: etiam amicum prodere, ut diutius vivant, et liberos ad stuprum manu sua tradere, ut contingat lucem videre tot consciam scelerum. Excutienda vitae cupido est discendumque nihil interesse quando patiaris quod quandoque patiendum est; quam bene vivas referre, non quamdiu; saepe autem in hoc esse bene, ne diu. Вейл.
CII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Quomodo molestus est iucundum somnium videnti qui excitat (aufertenim voluptatem etiam si falsam, effectum tamen verae habentem) sic epistulatua mihi fecit iniuriam; revocavit enim me cogitationi aptae traditum etiturum, si licuisset, ulterius. [2] Iuvabat de aeternitate animarum quaerere, immo mehercules credere; praebebam enim me facilem opinionibus magnorum virorum rem gratissimam promittentium magis quam probantium. Dabam me spei tantae, iam eram fastidio mihi, iam reliquias aetatis infractae contemnebamin immensum illud tempus et in possessionem omnis aevi transiturus, cumsubito experrectus sum epistula tua accepta et tam bellum somnium perdidi. Quod repetam, si te dimisero, et redimam.
[3] Negas me epistula prima totam quaestionem explicuisse in qua probare conabar id quod nostris placet, claritatem quae post mortem contingit bonum esse. Id enim me non solvisse quod opponitur nobis: ‘nullum’ inquiunt ‘bonum ex distantibus; hoc autem ex distantibus constat’. [4] Quod interrogas, mi Lucili, eiusdem quaestionis est loci alterius, et ideo non id tantum sed alia quoque eodem pertinentia distuleram; quaedam enim, ut scis, moralibus rationalia inmixta sunt. Itaque illam partem rectam et ad mores pertinentem tractavi, numquid stultum sit ac supervacuum ultra extremum diem curastrans mittere, an cadant bona nostra nobiscum nihilque sit eius qui nullusest, an ex eo quod, cum erit, sensuri non sumus, antequam sit aliquis fructus percipi aut peti possit. [5] Haec omnia ad mores spectant; itaque suo locoposita sunt. At quae a dialecticis contra hanc opinionem dicuntur segreganda fuerunt et ideo seposita sunt. Nunc, quia omnia exigis, omnia quae dicunt persequar, deinde singulis occurram.
[6] Nisi aliquid praedixero, intellegi non poterunt quae refellentur. Quid est quod praedicere velim? quaedam continua corpora esse, ut hominem; quaedam esse composita, ut navem, domum, omnia denique quorum diversae partes iunctura in unum coactae sunt; quaedam ex distantibus, quorum adhuc membra separata sunt, tamquam exercitus, populus, senatus. Illi enim perquos ista corpora efficiuntur iure aut officio cohaerent, natura diductiet singuli sunt. Quid est quod etiam nunc praedicere velim? [7] nullum bonum putamus esse quod ex distantibus constat; uno enim spiritu unum bonum contineri ac regi debet, unum esse unius boni principale. Hoc si quando desideraverisper se probatur: interim ponendum fuit, quia in  nostra tela mittuntur.
[8] ‘Dicitis’ inquit ‘nullum bonum ex distantibus esse; claritas aut emista bonorum virorum secunda opinio est. Nam quomodo fama non est unius sermo nec infamia unius mala existimatio, sic nec claritas uni bono placuisse;consentire in hoc plures insignes et spectabiles viri debent, ut claritassit. Haec autem ex iudiciis plurium efficitur, id est distantium; ergonon est bonum.
[9] ‘Claritas’ inquit ‘laus est a bonis bono reddita; laus oratio, vox est aliquid significans; vox est autem, licet virorum sit  bonum. Nec enim quidquid vir bonus facit bonum est; nam et plauditet sibilat, sed nec plausum quisquam nec sibilum, licet omnia eius admiretur et laudet, bonum dicit, non magis quam sternumentum aut tussim. Ergo claritas bonum non est.
[10] ‘Ad summam dicite nobis utrum laudantis an laudati bonum sit: si laudati bonum esse dicitis, tam ridiculam rem facitis quam si adfirmetis meum esse quod alius bene valeat. Sed laudare dignos honesta actio est; ita laudantis bonum est cuius actio est, non nostrum qui laudamur: atqui hoc quaerebatur. ‘
[11] Respondebo nunc singulis cursim. Primum an sit aliquod ex distantibus bonum etiamnunc quaeritur et pars utraque sententias habet. Deinde claritas desiderat multa suffragia? potest et unius boni viri iudicio esse contenta: nos bonus bonos iudicat. [12] ‘Quid ergo? ‘ inquit ‘et fama erit unius hominis existimatio et infamia unius malignus sermo? Gloriam quoque’ inquit ‘latius fusam intellego; consensum enim multorum exigit. ‘ Diversa horum condicio est et illius. Quare? quia si de me bene vir bonus sentit, eodem loco sum quo si omnes boni idem sentirent; omnes enim, si me cognoverint, idem sentient. Par illis idemque iudicium est, aeque vero inficiscitur. Dissidere nonpossunt; ita pro eo est ac si omnes idem sentiant, quia aliud sentire non possunt. [13] Ad gloriam aut famam non est satis unius opinio. Illic idem potest una sententia quod omnium, quia omnium, si perrogetur, una erit:hic diversa dissimilium iudicia sunt. Difficiles adsensus, dubia omnia invenies, levia, suspecta. Putas tu posse unam omnium esse sententiam? non est unius una sententia. Illic placet verum, veritatis una vis, una facies est: apud hos falsa sunt quibus adsentiuntur. Numquam autem falsis constantia est; variantur et dissident.
[14] ‘Sed laus’ inquit ‘nihil aliud quam vox est, vox autem bonum non est. ‘ Cum dicunt claritatem esse laudem bonorum a bonis redditam, non advocem referunt sed ad sententiam. Licet enim vir bonus taceat sed aliquem iudicet dignum laude esse, laudatus est. [15] Praeterea aliud est laus, aliud laudatio, haec et vocem exigit; itaque nemo dicit laudem funebrem sed laudationem, cuius officium oratione constat. Cum dicimus aliquem laude dignum, non verba illi benigna hominum sed iudicia promittimus. Ergo laus etiam taciti est bene sentientis ac bonum virum apud se laudantis. [16] Deinde, ut dixi, ad animum refertur laus, non ad verba, quae conceptam laudem egerunt et in notitiam plurium emittunt. Laudat qui laudandum esse iudicat. Cum tragicus ille apud nos ait magnificum esse ‘laudari a laudato viro’, laude digno ait. Et cum aeque antiquus poeta ait ‘laus alit artis’, non laudationem dicit, quae corrumpit artes; nihil enim aeque et eloquentiam et omne aliud studium auribus deditum vitiavit quam popularis adsensio. [17] Fama vocem utique desiderat, claritas potest etiam citra vocem contingere contenta iudicio; plena est non tantum inter tacentis sed etiam inter reclamantis. Quid intersit inter claritatem et gloriam dicam: gloria multorum iudicis constat, claritas bonorum.
[18] ‘Cuius’ inquit ‘bonum est claritas, id est laus bono a bonis reddita? utrum laudati an laudantis? ‘ Utriusque. Meum, qui laudor; quia natura mea mantem omnium genuit, et bene fecisse gaudeo et gratos me invenisse virtutum interpretes laetor. Hoc plurium bonum est quod grati sunt, sed et meum;ita enim animo compositus sum ut aliorum bonum meum iudicem, utique eorum quibus ipse sum boni causa. [19] Est istud laudantium bonum; virtute enim geritur; omnis autem virtutis actio bonum est. Hoc contingere illis non potuisset nisi ego talis essem. Itaque utriusque bonum est merito laudari, tam mehercules quam bene iudicasse iudicantis bonum est et eius secundum quem iudicatum est. Numquid dubitas quin iustitia et habentis bonum sitet autem sit eius cui debitum solvit? Merentem laudare iustitia est; ergo utriusque bonum est.
[20] Cavillatoribus istis abunde responderimus. Sed non debet hoc nobis esse propositum, arguta disserere et philosophiam in has angustias ex sua maiestate detrahere: quanto satius est ire aperta via et recta quam sibi ipsum flexus disponere quos cum magna molestia debeas relegere? Neque enim quicquam aliud istae disputationes sunt quam inter se perite captantium lusus. [21] Dic potius quam naturale sit in immensum mentem suam extendere. Magna et generosa res est humanus animus; nullos sibi poni nisi communeset cum deo terminos patitur. Primum humilem non accipit patriam, Ephesum aut Alexandriam aut si quod est etiamnunc frequentius accolis laetius vetectis solum: patria est illi quodcumque suprema et universa circuitu suo cingit, hoc omne convexum intra quod iacent maria cum terris, intra quod aer humanis divina secernens etiam coniungit, in quo disposita tot numina in actus suos excubant. [22] Deinde artam aetatem sibi dari non sinit: ‘omnes’ inquit ‘anni mei sunt; nullum saeculum magnis ingeniis clusum est, nullum non cogitationi pervium tempus. Cum venerit dies ille qui mixtum hoc divini humanique secernat, corpus hic ubi inveni relinquam, ipse mediis reddam. Nec nunc sine illis sum, sed gravi terrenoque detineor.’ [23] Per has mortalis aevi moras illi meliori vitae longiorique proluditur. Quemadmodum decem mensibus tenet nos maternus uterus et praeparat non sibi sed illi loco in quem videmur emitti iam idonei spiritum trahere et inaperto durare, sic per hoc spatium quod ab infantia patet in senectutem in alium mature scimus partum. Alia origo nos expectat, alius rerum status. [24] Nondum caelum nisi ex intervallo pati possumus. Proinde intrepidus horam illam decretoriam prospice: non est animo suprema, sed corpori. Quidquid circa te iacet rerum tamquam hospitalis loci sarcinas specta: transeundumest. Excutit redeuntem natura sicut intrantem. [25] Non licet plus efferrequam intuleris, immo etiam ex eo quod ad vitam adtulisti pars magna ponenda est: detrahetur tibi haec circumiecta, novissimum velamentum tui, cutis; detrahetur caro et suffusus sanguis discurrensque per totum; detrahentur ossa nervique, firmamenta fluidorum ac labentium. [26] Dies iste quem tamquam extremum reformidas aeterni natalis est. Depone onus: quid cunctaris, tamquam non prius quoque relicto in quo latebas corpore exieris? Haeres, reluctaris:tum quoque magno nisu matris expulsus es. Gemis, ploras: et hoc ipsum flerenascentis est, sed tunc debebat ignosci: rudis et inperitus omnium veneras. Ex maternorum viscerum calido mollique fomento emissum adflavit aura liberior, deinde offendit durae manus tactus, tenerque adhuc et nullius rei gnarus obstipuisti inter ignota: [27] nunc tibi non est novum separari ab eo cuius ante pars fueris; aequo animo membra iam supervacua dimitte et istuc corpus inhabitatum diu pone. Scindetur, obruetur, abolebitur: quid contristaris? ita solet fieri: pereunt semper velamenta nascentium. Quid ista sic diligis quasi tua? Istis opertus es: veniet qui te revellat dies et ex contubernio foedi atque olidi ventris educat. [28] Huic nunc quoque tu quantum potessub voluptatique nisi quae * * * necessariisque cohaerebit alienus iam hinc altius aliquid sublimiusque meditare: aliquando naturae tibi arcana retegentur, discutietur ista caligo et lux undique clara percutiet. Imaginare tecum quantus ille sit fulgor tot sideribus inter se lumen miscentibus. Nulla serenum umbra turbabit; aequaliter splendebit omne caeli latus: dieset nox aeris infimi vices sunt. Tunc in tenebris vixisse te dices cum totam lucem et totus aspexeris, quam nunc per angustissimas oculorum vias obscure intueris, et tamen admiraris illam iam procul: quid tibi videbitur divina lux cum illam suo loco videris? [29] Haec cogitatio nihil sordidum animo subsidere sinit, nihil humile, nihil crudele. Deos rerum omnium esse testes ait; illis nos adprobari, illis in futurum parari iubet et aeternitatem proponere. Quam qui mente concepit nullos horret exercitus, non terretur tuba, nullis ad timorem minis agitur. [30] Quidni non timeat qui mori sperat? is quoque qui animum tamdiu iudicat manere quamdiu retinetur corporis vinculo, solutum statim spargi, id agit ut etiam post mortem utilis esse possit. Quamvis enim ipse ereptus sit oculis, tamen
multa viri virtus animo multusque recursat
gentis honos.
Cogita quantum nobis exempla bona prosint: scies magnorum virorum non minus praesentiam esse utilem quam memoriam. Вейл.
КИИ. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Quid ista circumspicis quae tibi possunt fortasse evenire sed possunt et non evenire? Incendium dico, ruinam, alia quae nobis incidunt, non insidiantur: illa potius vide, illa [vide] vita [illa] quae nos observant, quae captant. Rari sunt casus, etiamsi graves, naufragium facere, vehiculo everti: ab homine homini cotidianum periculum. Adversus hoc te expedi, hoc intentis oculis intuere; nullum est malum frequentius, nullum pertinacius, nullum blandius. [2] Tempestas minatur antequam surgat, crepant aedificia antequam corruant, praenuntiat fumus incendium: subita est ex homine pernicies [est], et eo diligentius tegitur quo propius accedit. Erras si istorum tibi qui occurrunt vultibus credis: hominum effigies habent, animos ferarum, nisi quod illarum perniciosus est primus incursus: quos transiere non quaerunt. Numquam enim illas ad nocendum nisi necessitas incitat; [hae] aut fame aut timore coguntur ad pugnam: homini perdere hominem libet. [3] Tu tamen ita cogita quod ex homine periculum sit ut cogites quod sit hominis officium; alterum intuere ne laedaris, alterum ne laedas. Commodis omnium laeteris, movearis incommodis, et memineris quae praestare debeas, quae cavere. [4]Sic vivendo quid consequaris? non te ne noceant, sed ne fallant. Quantum potes autem in philosophiam recede: illa te sinu suo proteget, in huius sacrario eris aut tutus aut tutior. Non arietant inter se nisi in eadem ambulantes via. [5] Ipsam autem philosophiam non debebis iactare; multis fuit periculi causa insolenter tractata et contumaciter: tibi vitia detrahat, non aliis exprobret. Non abhorreat a publicis moribus nec hoc agat ut quidquid non facit damnare videatur. Licet sapere sine pompa, sine invidia. Вейл.
CIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] In Nomentanum meum fugi — quid putas? urbem? immo febrem et quidemsubrepentem; iam manum mihi iniecerat. Medicus initia esse dicebat motisvenis et incertis et naturalem turbantibus modum. Protinus itaque pararivehiculum iussi; Paulina mea retinente exire perseveravi. Illud mihi inore erat domini mei Gallionis, qui cum in Achaia febrem habere coepisset, protinus navem escendit clamitans non corporis esse sed loci morbum. [2]Hoc ego Paulinae meae dixi, quae mihi valetudinem meam commendat. Nam cumsciam spiritum illius in meo verti, incipio, ut illi consulam, mihi consulere. Et cum me fortiorem senectus ad multa reddiderit, hoc beneficium aetatisamitto; venit enim mihi in mentem in hoc sene et adulescentem esse cuiparcitur. Itaque quoniam ego ab illa non inpetro ut me fortius amet,  inpetrat illa ut me diligentius amem. [3] Indulgendum est enim honestisadfectibus; et interdum, etiam si premunt causae, spiritus in honorem suorumvel cum tormento revocandus et in ipso ore retinendus est, cum bono virovivendum sit non quamdiu iuvat sed quamdiu oportet: ille qui non uxorem, non amicum tanti putat ut diutius in vita commoretur, qui perseverabitmori, delicatus est. Hoc quoque imperet sibi animus, ubi utilitas suorumexigit, nec tantum si vult mori, sed si coepit, intermittat et suis commodet. [4] Ingentis animi est aliena causa ad vitam reverti, quodmagni viri saepe fecerunt; sed hoc quoque summae humanitatis existimo, senectutem suam, cuius maximus fructus est securior sui tutela et vitaeusus animosior, attentius , si scias alicui id tuorum esse dulce, utile, optabile. [5] Habet praeterea in se non mediocre ista res gaudiumet mercedem; quid enim iucundius quam uxori tam carum esse ut propter hoctibi carior fias? Potest itaque Paulina mea non tantum suum mihi timoreminputare sed etiam meum.
[6] Quaeris ergo quomodo mihi consilium profectionis cesserit? Ut primumgravitatem urbis excessi et illum odorem culinarum fumantium quae motaequidquid pestiferi vaporis sorbuerunt cum pulvere effundunt, protinus mutatamvaletudinem sensi. Quantum deinde adiectum putas viribus postquam vineasattigi? in pascuum emissus cibum meum invasi. Repetivi ergo iam me; nonpermansit marcor ille corporis dubii et male cogitantis. Инципио тото анимостудере. [7] Non multum ad hoc locus confert nisi se sibi praestat animus, qui secretum in occupationibus mediis si volet habebit: at ille qui regioneseligit et otium captat ubique quo distringatur inveniet. Nam Socraten querenticuidam quod nihil sibi peregrinationes profuissent respondisse ferunt, ‘non inmerito hoc tibi evenit; tecum enim peregrinabaris’. [8] O quam benecum quibusdam ageretur, si a se aberrarent! Nunc premunt se ipsi, sollicitant, corrumpunt, territant. Quid prodest mare traicere et urbes mutare? si visista quibus urgueris effugere, non aliubi sis oportet sed alius. Puta venissete Athenas, puta Rhodon; elige arbitrio tuo civitatem: quid ad rem pertinetquos illa mores habeat? tuos adferes. [9] Divitias iudicabis bonum: torquebitte paupertas, quod est miserrimum, falsa. Quamvis enim multum possideas, tamen, quia aliquis plus habet, tanto tibi videris defici quanto vinceris. Honores iudicabis bonum: male te habebit ille consul factus, ille etiamrefectus; invidebis quotiens aliquem in fastis saepius legeris. Tantuserit ambitionis furor ut nemo tibi post te videatur si aliquis ante tefuerit. [10] Maximum malum iudicabis mortem, cum  illa nihil sitmali nisi quod ante ipsam est, timeri. Exterrebunt te non tantum periculased suspiciones; vanis semper agitaberis. Quid enim proderit
evasisse tot urbes
Argolicas mediosque fugam tenuisse per hostis?
Ipsa pax timores sumministrabit; ne tutis quidem habebitur fides consternatasemel mente, quae ubi consuetudinem pavoris inprovidi fecit, etiam ad tutelamsalutis suae inhabilis est. Non enim vitat sed fugit; magis autem periculispatemus aversi. [11] Gravissimum iudicabis malum aliquem ex his quos amabisamittere, cum interim hoc tam ineptum erit quam flere quod arboribus amoeniset domum tuam ornantibus decidant folia. Quidquid te delectat aeque vide+ut videres+: dum virent, utere. Alium alio die casus excutiet, sed quemadmodumfrondium iactura facilis est quia renascuntur, sic istorum quos amas quosqueoblectamenta vitae putas esse damnum, quia reparantur etiam si non renascuntur. [12] ‘Sed non erunt idem. ‘ Ne tu quidem idem eris. Omnis dies, omnis horate mutat; sed in aliis rapina facilius apparet, hic latet, quia non exaperto fit. Alii auferuntur, at ipsi nobis furto subducimur. Horum nihilcogitabis nec remedia vulneribus oppones, sed ipse tibi seres sollicitudinumcausas alia sperando, alia desperando? Si sapis, alterum alteri misce:nec speraveris sine desperatione nec desperaveris sine spe.
[13] Quid per se peregrinatio prodesse cuiquam potuit? Non voluptatesilla temperavit, non cupiditates refrenavit, non iras repressit, non indomitosamoris impetus fregit, nulla denique animo mala eduxit. Non iudicium dedit, non discussit errorem, sed ut puerum ignota mirantem ad breve tempus rerumaliqua novitate detinuit. [14] Ceterum inconstantiam mentis, quae maximeaegra est, lacessit, mobiliorem levioremque reddit ipsa iactatio. Itaquequae petierant cupidissime loca cupidius deserunt et avium modo transvolantcitiusque quam venerant abeunt. [15] Peregrinatio notitiam dabit gentium, novas tibi montium formas ostendet, invisitata spatia camporum et inriguasperennibus aquis valles; alicuius fluminis  sub observationenaturam, sive ut Nilus aestivo incremento tumet, sive ut Tigris eripiturex oculis et acto per occulta cursu integrae magnitudinis redditur, siveut Maeander, poetarum omnium exercitatio et ludus, implicatur crebris anfractibuset saepe in vicinum alveo suo admotus, antequam sibi influat, flectitur:ceterum neque meliorem faciet neque saniorem. [16] Inter studia versandumest et inter auctores sapientiae ut quaesita discamus, nondum inventa quaeramus;sic eximendus animus ex miserrima servitute in libertatem adseritur. Quamdiuquidem nescieris quid fugiendum, quid petendum, quid necessarium, quidsupervacuum, quid iustum, quid iniustum, quid honestum, quid inhonestumsit, non erit hoc peregrinari sed errare. [17] Nullam tibi opem feret istediscursus; peregrinaris enim cum adfectibus tuis et mala te tua sequuntur. Utinam quidem sequerentur! Longius abessent: nunc fers illa, non ducis. Itaque ubique te premunt et paribus incommodis urunt. Medicina aegro, nonregio quaerenda est. [18] Fregit aliquis crus aut extorsit articulum: nonvehiculum navemque conscendit, sed advocat medicum ut fracta pars iungatur, ut luxata in locum reponatur. Quid ergo? animum tot locis fractum et extortumcredis locorum mutatione posse sanari? Maius est istud malum quam ut gestationecuretur. [19] Peregrinatio non facit medicum, non oratorem; nulla ars locodiscitur: quid ergo? sapientia, ars omnium maxima, in itinere colligitur? Nullum est, mihi crede, iter quod te extra cupiditates, extra iras, extrametus sistat; aut si quod esset, agmine facto gens illuc humana pergeret. Tamdiu ista urguebunt mala macerabuntque per terras ac maria vagum quamdiumalorum gestaveris causas. [20] Fugam tibi non prodesse miraris? tecumsunt quae fugis. Te igitur emenda, onera tibi detrahe et [emenda] desideriaintra salutarem modum contine; omnem ex animo erade nequitiam. Si vis peregrinationeshabere iucundas, comitem tuum sana. Haerebit tibi avaritia quamdiu avarosordidoque convixeris; haerebit tumor quamdiu superbo conversaberis; numquamsaevitiam in tortoris contubernio pones; incendent libidines tuas adulterorumsodalicia. [21] Si velis vitiis exui, longe a vitiorum exemplis recedendumest. Avarus, corruptor, saevus, fraudulentus, multum nocituri si propea te fuissent, intra te sunt. Ad meliores transi: cum Catonibus vive, cumLaelio, cum Tuberone. Quod si convivere etiam Graecis iuvat, cum Socrate, cum Zenone versare: alter te docebit mori si necesse erit, alter antequamnecesse erit. [22] Vive cum Chrysippo, cum Posidonio: hi tibi tradent humanorumdivinorumque notitiam, hi iubebunt in opere esse nec tantum scite loquiet in oblectationem audientium verba iactare, sed animum indurare et adversusminas erigere. Unus est enim huius vitae fluctuantis et turbidae portuseventura contemnere, stare fidenter ac paratum tela fortunae adverso pectoreexcipere, non latitantem nec tergiversantem. [23] Magnanimos nos naturaproduxit, et ut quibusdam animalibus ferum dedit, quibusdam subdolum, quibusdampavidum, ita nobis gloriosum et excelsum spiritum quaerentem ubi honestissime, non ubi tutissime vivat, simillimum mundo, quem quantum mortalium passibuslicet sequitur aemulaturque; profert se, laudari et aspici credit. [24] omnium est, supra omnia est;itaque nulli se rei summittat, nihil illi videatur grave, nihil quod virum incurvet.
Terribiles visu formae, Letumque Labosque:
minime quidem, si quis rectis oculis intueri illa possit et tenebras perrumpere;multa per noctem habita terrori dies vertit ad risum.
Terribiles visu formae, Letumque Labosque:
egregie Vergilius noster non re dixit terribiles esse sed visu, id estvideri, non esse. [25] Quid, inquam, in istis est tam formidabile quamfama vulgavit? quid est, obsecro te, Lucili, cur timeat laborem vir, mortemhomo? Totiens mihi occurrunt isti qui non putant fieri posse quidquid facerenon possunt, et aiunt nos loqui maiora quam quae humana natura sustineat. [26] At quanto ego de illis melius existimo! ipsi quoque haec possunt facere, sed nolunt. Denique quem umquam ista destituere temptantem? почему на самом деле нет внешнего оборудования? Non quia difficilia sunt non audemus, sed quia non audemusdifficilia sunt.
[27] Si tamen exemplum desideratis, accipite Socraten, perpessiciumsenem, per omnia aspera iactatum, invictum tamen et paupertate, quam gravioremilli domestica onera faciebant, et laboribus, quos militares quoque pertulit. Quibus ille domi exercitus, sive uxorem eius moribus feram, lingua petulantem, sive liberos indociles et matri quam patri similiores +sivere+ aut in bellofuit aut in tyrannide aut in libertate bellis ac tyrannis saeviore. [28]Viginti et septem annis pugnatum est; post finita arma triginta tyrannisnoxae dedita est civitas, ex quibus plerique inimici erant. Novissime damnatioest sub gravissimis nominibus impleta: obiecta est et religionum violatioet iuventutis corruptela, quam inmittere in deos, in patres, in rem publicamdictus est. Post haec carcer et venenum. Haec usque eo animum Socratisnon moverant ut ne vultum quidem moverint.  illam mirabilem laudemet singularem! usque ad extremum nec hilariorem quisquam nec tristioremSocraten vidit; aequalis fuit in tanta inaequalitate fortunae.
[29] Vis alterum exemplum? accipe hunc M. Catonem recentiorem, cumquo et infestius fortuna egit et pertinacius. Cui cum omnibus locis obstitisset, novissime et in morte, ostendit tamen virum fortem posse invita fortunavivere, invita mori. Tota illi aetas aut in armis est exacta civilibusaut +intacta+ concipiente iam civile bellum; et hunc licet dicas non minusquam Socraten +inseruisse dixisse+ nisi forte Cn. Pompeium et Caesaremet Crassum putas libertatis socios fuisse. [30] Nemo mutatum Catonem totiensmutata re publica vidit; eundem se in omni statu praestitit, in praetura, in repulsa, in accusatione, in provincia, in contione, in exercitu, inmorte. Denique in illa rei publicae trepidatione, cum illinc Caesar essetdecem legionibus pugnacissimis subnixus, totis exterarum gentium praesidiis, hinc Cn. Pompeius, satis unus adversus omnia, cum alii ad Caesarem inclinarent, alii ad Pompeium, solus Cato fecit aliquas et rei publicae partes. [31]Si animo conplecti volueris illius imaginem temporis, videbis illinc plebemet omnem erectum ad res novas vulgum, hinc optumates et equestrem ordinem, quidquid erat in civitate sancti et electi, duos in medio relictos, rempublicam et Catonem. Miraberis, inquam, cum animadverteris
Atriden Priamumque et saevom ambobus Achillen;
utrumque enim inprobat, utrumque exarmat. [32] Hanc fert de utroque sententiam:ait se, si Caesar vicerit, moriturum, si Pompeius, exulaturum. Quid habebatquod timeret qui ipse sibi et victo et victori constituerat quae constitutaesse ab hostibus iratissimis poterant? Perit itaque ex decreto suo. [33]Vides posse homines laborem pati: per medias Africae solitudines pedesduxit exercitum. Vides posse tolerari sitim: in collibus arentibus sineullis inpedimentis victi exercitus reliquias trahens inopiam umoris loricatustulit et, quotiens aquae fuerat occasio, novissimus bibit. Vides honoremet notam posse contemni: eodem quo repulsus est die in comitio pila lusit. Vides posse non timeri potentiam superiorum: et Pompeium et Caesarem, quorumnemo alterum offendere audebat nisi ut alterum demereretur, simul provocavit. Vides tam mortem posse contemni quam exilium: et exilium sibi indixit etmortem et interim bellum. [34] Possumus itaque adversus ista tantum habereanimi, libeat modo subducere iugo collum. In primis autem respuendae voluptates:enervant et effeminant et multum petunt, multum autem a fortuna petendumest. Deinde spernendae opes: auctoramenta sunt servitutum. Aurum et argentumet quidquid aliud felices domos onerat relinquatur: non potest gratis constarelibertas. Hanc si magno aestimas, omnia parvo aestimanda sunt. Вейл.
РЕЗЮМЕ. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
[1] Quae observanda tibi sint ut tutior vivas dicam. Tu tamen sic audiascenseo ista praecepta quomodo si tibi praeciperem qua ratione bonam valetudinemin Ardeatino tuereris. Considera quae sint quae hominem in perniciem hominisinstigent: invenies spem, invidiam, odium, metum, contemptum. [2] Ex omnibusistis adeo levissimum est contemptus ut multi in illo remedii causa delituerint. Quem quis contemnit, calcat sine dubio sed transit; nemo homini contemptopertinaciter, nemo diligenter nocet; etiam in acie iacens praeteritur, cum stante pugnatur.
[3] Spem inproborum vitabis si nihil habueris quod cupiditatem alienamet inprobam inritet, si nihil insigne possederis; concupiscuntur enim etiam+pars innotarum sunt sic raro+. Invidiam effugies si te non ingesserisoculis, si bona tua non iactaveris, si scieris in sinu gaudere. Odium autest ex offensa (hoc vitabis neminem lacessendo) aut gratuitum, a quo tesensus communis tuebitur. Fuit hoc multis periculosum: quidam odium habueruntnec inimicum. [4] Illud, ne timearis, praestabit tibi et fortunae mediocritaset ingeni lenitas: eum esse te homines sciant quem offendere sine periculopossint; reconciliatio tua et facilis sit et certa. Timeri autem tam domimolestum est quam foris, tam a servis quam a liberis: nulli non ad nocendumsatis virium est. Adice nunc quod qui timetur timet: nemo potuit terribilisesse secure. [5] Contemptus superest, cuius modum in sua potestate habetqui illum sibi adiunxit, qui contemnitur quia voluit, non quia debuit. Huius incommodum et artes bonae discutiunt et amicitiae eorum qui apudaliquem potentem potentes sunt, quibus adplicari expediet, non inplicari, ne pluris remedium quam periculum constet.
[6] Nihil tamen aeque proderit quam quiescere et minimum cum aliisloqui, plurimum secum. Est quaedam dulcedo sermonis quae inrepit et eblandituret non aliter quam ebrietas aut amor secreta producit. Nemo quod audierittacebit, nemo quantum audierit loquetur; qui rem non tacuerit non tacebitauctorem. Habet unusquisque aliquem cui tantum credat quantum ipsi creditumest; ut garrulitatem suam custodiat et contentus sit unius auribus, populumfaciet; sic quod modo secretum erat rumor est.
[7] Securitatis magna portio est nihil inique facere: confusam vitamet perturbatam inpotentes agunt; tantum metuunt quantum nocent, nec ullotempore vacant. Trepidant enim cum fecerunt, haerent; conscientia aliudagere non patitur ac subinde respondere ad se cogit. Dat poenas quisquisexpectat; quisquis autem meruit expectat. [8] Tutum aliqua res in malaconscientia praestat, nulla securum; putat enim se, etiam si non deprenditur, posse deprendi, et inter somnos movetur et, quotiens alicuius scelus loquitur, de suo cogitat; non satis illi oblitteratum videtur, non satis tectum. Nocens habuit aliquando latendi fortunam, numquam fiduciam. Вейл.
CVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Tardius rescribo ad epistulas tuas, non quia districtus occupationibussum. Hanc excusationem cave audias: vaco, et omnes vacant qui volunt. Neminemres sequuntur: ipsi illas amplexantur et argumentum esse felicitatis occupationemputant. Quid ergo fuit quare non protinus rescriberem? id de quo quaerebasveniebat in contextum operis mei; [2] scis enim me moralem philosophiamvelle conplecti et omnes ad eam pertinentis quaestiones explicare. Itaquedubitavi utrum differrem te donec suus isti rei veniret locus, an ius tibiextra ordinem dicerem: humanius visum est tam longe venientem non detinere. [3] Itaque et hoc ex illa serie rerum cohaerentium excerpam et, si quaerunt eiusmodi, non quaerenti tibi ultro mittam. 
Quae sint haec interrogas? Quae scire magis iuvat quam prodest, sicuthoc de quo quaeris: bonum an corpus sit? [4] Bonum facit; prodest enim;quod facit corpus est. Bonum agitat animum et quodam modo format et continet, quae [ergo] propria sunt corporis. Quae corporis bona sunt corpora sunt;ergo et quae animi sunt; nam et hoc corpus est. [5] Bonum hominis necesseest corpus sit, cum ipse sit corporalis. Mentior, nisi et quae alunt illumet quae valetudinem eius vel custodiunt vel restituunt corpora sunt; ergoet bonum eius corpus est. Non puto te dubitaturum an adfectus corpora sint(ut aliud quoque de quo non quaeris infulciam), tamquam ira, amor, tristitia, nisi dubitas an vultum nobis mutent, an frontem adstringant, an faciemdiffundant, an ruborem evocent, an fugent sanguinem. Quid ergo? tam manifestasnotas corporis credis inprimi nisi a corpore? [6] Si adfectus corpora sunt, et morbi animorum, ut avaritia, crudelitas, indurata vitia et in statuminemendabilem adducta; ergo et malitia et species eius omnes, malignitas, invidia, superbia; [7] ergo et bona, primum quia contraria istis sunt, deinde quia eadem tibi indicia praestabunt. An non vides quantum oculisdet vigorem fortitudo? quantam intentionem prudentia? quantam modestiamet quietem reverentia? quantam serenitatem laetitia? quantum rigorem severitas? quantam remissionem lenitas? Corpora ergo sunt quae colorem habitumque corporum mutant, quae in illis regnum suum exercent. Omnes autem quas rettuli virtutes bona sunt, et quidquid ex illis est. [8] Numquid est dubium anid quo quid tangi potest corpus sit? Tangere enim et tangi nisi corpus nulla potest res, ut ait Lucretius. Omnia autem ista quae dixi non mutarent corpus nisi tangerent; ergo corpora sunt. [9] Etiam nunc cui tanta vis est ut inpellat et cogat et retineatet inhibeat corpus est. Quid ergo? non timor retinet? non audacia inpellit? non fortitudo inmittit et impetum dat? non moderatio refrenat ac revocat? non gaudium extollit? non tristitia deducit? [10] Denique quidquid facimus aut malitiae aut virtutis gerimus imperio: quod imperat corpori corpus est, quod vim corpori adfert, corpus. Bonum corporis corporale est, bonum hominis et corporis bonum est; itaque corporale est.
[11] Quoniam, ut voluisti, morem gessi tibi, nunc ipse dicam mihi quod dicturum esse te video: latrunculis ludimus. In supervacuis subtilitasteritur: non faciunt bonos ista sed doctos. [12] Apertior res est sapere, immo simplicior: paucis  est ad mentem bonam uti litteris, sed nos ut cetera in supervacuum diffundimus, ita philosophiam ipsam. Quemadmodum omnium rerum, sic litterarum quoque intemperantia laboramus: non vitae sed scholae discimus. Вейл.
Резюме. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Ubi illa prudentia tua? ubi in dispiciendis rebus subtilitas? убимагнито? Tam pusilla  tangit? Servi occupationes tuas occasionemfugae putaverunt. Si amici deciperent (habeant enim sane nomen quod illisnoster error inposuit, et vocentur quo turpius non sint) * * * omnibusrebus tuis desunt illi qui et operam tuam conterebant et te aliis molestumesse credebant. [2] Nihil horum insolitum, nihil inexpectatum est; offendi rebus istis tam ridiculum est quam queri quod spargaris  in publico aut inquineris in luto. Eadem vitae condicio est quaebalnei, turbae, itineris: quaedam in te mittentur, quaedam incident. Nonest delicata res vivere. Longam viam ingressus es: et labaris oportet etarietes et cadas et lasseris et exclames ‘o mors!’, id est mentiaris. Alioloco comitem relinques, alio efferes, alio timebis: per eiusmodi offensasemetiendum est confragosum hoc iter. [3] Мори вулт? praeparetur animuscontra omnia; sciat se venisse ubi tonat fulmen; sciat se venisse ubi
Luctus et ultrices posuere cubilia Curae
pallentesque habitant Morbi tristisque Senectus.
In hoc contubernio vita degenda est. Effugere ista non potes, comtemnerepotes; contemnes autem si saepe cogitaveris et futura praesumpseris. [4]Nemo non fortius ad id cui se diu composuerat accessit et duris quoque, si praemeditata erant, obstitit: at contra inparatus etiam levissima expavit. Id agendum est ne quid nobis inopinatum sit; et quia omnia novitate graviorasunt, hoc cogitatio adsidua praestabit, ut nulli sis malo tiro.
[5] ‘Servi me reliquerunt. ‘ Alium compilaverunt, alium accusaverunt, alium occiderunt, alium prodiderunt, alium mulcaverunt, alium veneno, aliumcriminatione petierunt: quidquid dixeris multis accidit * * * deincepsquae multa et varia sunt in nos deriguntur. Quaedam in nos fixa sunt, quaedamvibrant et cum maxime veniunt, quaedam in alios perventura nos stringunt. [6] Nihil miremur eorum ad quae nati sumus, quae ideo nulli querenda quiaparia sunt omnibus. Ita dico, paria sunt; nam etiam quod effugit aliquispati potuit. Aequum autem ius est non quo omnes usi sunt sed quod omnibuslatum est. Imperetur aequitas animo et sine querella mortalitatis tributapendamus. [7] Hiems frigora adducit: algendum est. Aestas calores refert:aestuandum est. Intemperies caeli valetudinem temptat: aegrotandum est. Et fera nobis aliquo loco occurret et homo perniciosior feris omnibus. Aliud aqua, aliud ignis eripiet. Hanc rerum condicionem mutare non possumus:illud possumus, magnum sumere animum et viro bono dignum, quo fortiterfortuita patiamur et naturae consentiamus. [8] Natura autem hoc quod videsregnum mutationibus temperat: nubilo serena succedunt; turbantur mariacum quieverunt; flant in vicem venti; noctem dies sequitur; pars caeliconsurgit, pars mergitur: contrariis rerum aeternitas constat. [9] Ad hanclegem animus noster aptandus est; hanc sequatur, huic pareat; et quaecumquefiunt debuisse fieri putet nec velit obiurgare naturam. Optimum est patiquod emendare non possis, et deum quo auctore cuncta proveniunt sine murmurationecomitari: malus miles est qui imperatorem gemens sequitur. [10] Quare inpigriatque alacres excipiamus imperia nec deseramus hunc operis pulcherrimicursum, cui quidquid patiemur intextum est; et sic adloquamur Iovem, cuiusgubernaculo moles ista derigitur, quemadmodum Cleanthes noster versibusdisertissimis adloquitur, quos mihi in nostrum sermonem mutare permittiturCiceronis, disertissimi viri, exemplo. Si placuerint, boni consules; sidisplicuerint, scies me in hoc secutum Ciceronis exemplum.
[11]
Duc, o parens celsique dominator poli, 
quocumque placuit: nulla parendi mora est;
adsum inpiger. Fac nolle, comitabor gemens
malusque patiar facere quod licuit bono. 
Ducunt volentem fata, nolentem trahunt.
[12] Sic vivamus, sic loquamur; paratos nos inveniat atque inpigros fatum. Hic est magnus animus qui se ei tradidit: at contra ille pusillus et degenerqui obluctatur et de ordine mundi male existimat et emendare mavult deosquam se. Вейл.
СVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Id de quo quaeris ex iis est quae scire tantum eo, ut scias, pertinet. Sed nihilominus, quia pertinet, properas nec vis expectare libros quoscum maxime ordino continentis totam moralem philosophiae partem. Statim expediam; illud tamen prius scribam, quemadmodum tibi ista cupiditas discendi, qua flagrare te video, digerenda sit, ne ipsa se inpediat. [2] Nec passim carpenda sunt nec avide invadenda universa: per partes pervenietur ad totum. Aptari onus viribus debet nec plus occupari quam cui sufficere possimus. Non quantum vis sed quantum capis hauriendum est. Bonum tantum habe animum: capies quantum voles. Quo plus recipit animus, hoc se magis laxat.
[3] Haec nobis praecipere Attalum memini, cum scholam eius obsideremus et primi veniremus et novissimi exiremus, ambulantem quoque illum ad aliquas disputationes evocaremus, non tantum paratum discentibus sed obvium. ‘Idem’ inquit ‘et docenti et discenti debet esse propositum, ut ille prodesse velit, hic proficere.’ [4] Qui ad philosophum venit cotidie aliquid secum boni ferat: aut sanior domum redeat aut sanabilior. Redibit autem: ea philosophiae vis est ut non studentis sed etiam conversantis iuvet. Qui in solem venit, licet non in hoc venerit, colorabitur; qui in unguentaria taberna resederuntet paullo diutius commorati sunt odorem secum loci ferunt; et qui ad philosophum fuerunt traxerint aliquid necesse est quod prodesset etiam neglegentibus. Attende quid dicam: neglegentibus, non repugnantibus.
[5] ‘Quid ergo? non novimus quosdam qui multis apud philosophum annis persederint et ne colorem quidem duxerint? ‘ Quidni noverim? pertinacissimos quidem et adsiduos, quos ego non discipulos philosophorum sed inquilinos voco. [6] Quidam veniunt ut audiant, non ut discant, sicut in theatrum voluptatis causa ad delectandas aures oratione vel voce vel fabulis ducimur. Magnam hanc auditorum partem videbis cui philosophi schola deversorium otii sit. Non id agunt ut aliqua illo vitia deponant, ut aliquam legemvitae accipiant qua mores suos exigant, sed ut oblectamento aurium perfruantur. Aliqui tamen et cum pugillaribus veniunt, non ut res excipiant, sed ut verba, quae tam sine profectu alieno dicant quam sine suo audiunt. [7]Quidam ad magnificas voces excitantur et transeunt in adfectum dicentium alacres vultu et animo, nec aliter concitantur quam solent Phrygii tibicinis sono semiviri et ex imperio furentes. Rapit illos instigatque rerum pulchritudo, non verborum inanium sonitus. Si quid acriter contra mortem dictum est, si quid contra fortunam contumaciter, iuvat protinus quae audias facere. Adficiuntur illis et sunt quales iubentur, si illa animo forma permaneat, si non impetum insignem protinus populus, honesti dissuasor, excipiat: pauci illam quam conceperant mentem domum perferre potuerunt. [8] Facile est auditorem concitare ad cupidinem recti; omnibus enim natura fundamenta dedit semenque virtutum. Omnes ad omnia ista nati sumus: cum inritator accessit, tunc illa animi bona veluti sopita excitantur. Non vides quemadmodum theatra consonent quotiens aliqua dicta sunt quae publice adgnoscimus etconsensu vera esse testamur?
[9]
Desunt inopiae multa, avaritiae omnia. 
In nullum avarus bonus est, in se pessimus.
Ad hos versus ille sordidissimus plaudit et vitiis suis fieri convicium gaudet: quanto magis hoc iudicas evenire cum a philosopho ista dicuntur, cum salutaribus praeceptis versus inseruntur, efficacius eadem illa demissuri in animum inperitorum? [10] Nam ut dicebat Cleanthes, ‘quemadmodum spiritus noster clariorem sonum reddit cum illum tuba per longi canalis angustias tractum patentiore novissime exitu effudit, sic sensus nostros clariores carminis arta necessitas efficit. ‘ Eadem neglegentius audiuntur minusque percutiunt quamdiu soluta oratione dicuntur: ubi accessere numeri et egregium sensum adstrinxere certi pedes, eadem illa sententia velut lacerto excussiore torquetur. [11] De contemptu pecuniae multa dicuntur et longissimis orationibus hoc praecipitur, ut homines in animo, non in patrimonio putent esse divitias, eum esse locupletem qui paupertati suae aptatus est et parvo se divitem fecit; magis tamen feriuntur animi cum carmina eiusmodi dicta sunt:
Is minimo eget mortalis qui minimum cupit. 
Quod vult habet qui velle quod satis est potest.
[12] Cum haec atque eiusmodi audimus, ad confessionem veritatis adducimur;illi enim quibus nihil satis est admirantur, adclamant, odium pecuniaeindicunt. Hunc illorum adfectum cum videris, urge, hoc preme, hoc onera, relictis ambiguitatibus et syllogismis et cavillationibus et ceteris acuminisinriti ludicris. Dic in avaritiam, dic in luxuriam; cum profecisse te videriset animos audientium adfeceris, insta vehementius: veri simile non estquantum proficiat talis oratio remedio intenta et tota in bonum audientiumversa. Facillime enim tenera conciliantur ingenia ad honesti rectique amorem, et adhuc docilibus leviterque corruptis inicit manum veritas si advocatumidoneum nacta est. [13] Ego certe cum Attalum audirem in vitia, in errores, in mala vitae perorantem, saepe miseritus sum generis humani et illum sublimemaltioremque humano fastigio credidi. Ipse regem se esse dicebat, sed plusquam regnare mihi videbatur cui liceret censuram agere regnantium. [14] Cum vero commendare paupertatem coeperat et ostendere quam quidquid usumexcederet pondus esset supervacuum et grave ferenti, saepe exire e scholapauperi libuit. Cum coeperat voluptates nostras traducere, laudare castumcorpus, sobriam mensam, puram mentem non tantum ab inlicitis voluptatibus sed etiam supervacuis, libebat circumscribere gulam ac ventrem. [15] Indemihi quaedam permansere, Lucili; magno enim in omnia impetu veneram, deindead civitatis vitam reductus ex bene coeptis pauca servavi. Inde ostreisboletisque in omnem vitam renuntiatum est; nec enim cibi sed oblectamenta sunt ad edendum saturos cogentia (quod gratissimum est edacibus et se ultraquam capiunt farcientibus), facile descensura, facile reditura. [16] Indein omnem vitam unguento abstinemus, quoniam optimus odor in corpore estnullus. Inde vino carens stomachus. Inde in omnem vitam balneum fugimus;decoquere corpus atque exinanire sudoribus inutile simul delicatumque credidimus. Cetera proiecta redierunt, ita tamen ut quorum abstinentiam interrupi modumservem et quidem abstinentiae proximiorem, nescio an difficiliorem, quoniamquaedam absciduntur facilius animo quam temperantur.
[17] Quoniam coepi tibi exponere quanto maiore impetu ad philosophiamiuvenis accesserim quam senex pergam, non pudebit fateri quem mihi amoremPythagoras iniecerit. Sotion dicebat quare ille animalibus abstinuisset, quare postea Sextius. Dissimilis utrique causa erat, sed utrique magnifica.
[18] Hic homini satis alimentorum citra sanguinem esse credebat et crudelitatisconsuetudinem fieri ubi in voluptatem esset adducta laceratio. Adiciebatcontrahendam materiam esse luxuriae; colligebat bonae valetudini contrariaesse alimenta varia et nostris aliena corporibus. [19] At Pythagoras omniuminter omnia cognationem esse dicebat et animorum commercium in alias atquealias formas transeuntium. Nulla, si illi credas, anima interit, ne cessatquidem nisi tempore exiguo, dum in aliud corpus transfunditur. Videbimusper quas temporum vices et quando pererratis pluribus domiciliis in hominemrevertatur: interim sceleris hominibus ac parricidii metum fecit, cum possentin parentis animam inscii incurrere et ferro morsuve violare, si in quo cognatus aliqui spiritus hospitaretur. [20] Haec cum exposuissetSotion et implesset argumentis suis, ‘non credis’ inquit ‘animas in aliacorpora atque alia discribi et migrationem esse quod dicimus mortem? Некредитоспособен в своем pecudibus ferisve aut aqua mersis illum quondam hominis animummorari? Non credis nihil perire in hoc mundo, sed mutare regionem? nectantum caelestia per certos circuitus verti, sed animalia quoque per vicesire et animos per orbem agi? Magni ista crediderunt viri. [21] Itaque iudiciumquidem tuum sustine, ceterum omnia tibi in integro serva. Si vera suntista, abstinuisse animalibus innocentia est; si falsa, frugalitas est. Quod istic credulitatis tuae damnum est? alimenta tibi leonum et vulturumeripio. ‘ [22] His ego instinctus abstinere animalibus coepi, et anno peractonon tantum facilis erat mihi consuetudo sed dulcis. Agitatiorem mihi animumesse credebam nec tibi hodie adfirmaverim an fuerit. Quaeris quomodo desierim? In primum Tiberii Caesaris principatum iuventae tempus inciderat: alienigenatum sacra movebantur et inter argumenta superstitionis ponebatur quorundamanimalium abstinentia. Patre itaque meo rogante, qui non calumniam timebatsed philosophiam oderat, ad pristinam consuetudinem redii; nec difficultermihi ut inciperem melius cenare persuasit. [23] Laudare solebat Attalusculcitam quae resisteret corpori: tali utor etiam senex, in qua vestigiumapparere non possit. 
Haec rettuli ut probarem tibi quam vehementes haberent tirunculi impetusprimos ad optima quaeque, si quis exhortaretur illos, si quis inpelleret. Sed aliquid praecipientium vitio peccatur, qui nos docent disputare, nonvivere, aliquid discentium, qui propositum adferunt ad praeceptores suosnon animum excolendi sed ingenium. Itaque quae philosophia fuit facta philologiaest. [24] Multum autem ad rem pertinet quo proposito ad quamquam rem accedas. Qui grammaticus futurus Vergilium scrutatur non hoc animo legit illud egregium
fugit inreparabile tempus:
‘vigilandum est; nisi properamus relinquemur; agit nos agiturque veloxdies; inscii rapimur; omnia in futurum disponimus et inter praecipitialenti sumus’: sed ut observet, quotiens Vergilius de celeritate temporumdicit, hoc uti verbo illum ‘fugit’.
Optima quaeque dies miseris mortalibus aevi
prima fugit; subeunt morbi tristisque senectus
et labor, et durae rapit inclementia mortis.
[25] Ille qui ad philosophiam spectat haec eadem quo debet adducit. ‘NumquamVergilius’ inquit ‘dies dicit ire, sed fugere, quod currendi genus concitatissimumest, et optimos quosque primos rapi: quid ergo cessamus nos ipsi concitare, ut velocitatem rapidissimae rei possimus aequare? Meliora praetervolant, deteriora succedunt. ‘ [26] Quemadmodum ex amphora primum quod est sincerissimumeffluit, gravissimum quodque turbidumque subsidit, sic in aetate nostraquod est optimum in primo est. Id exhauriri [in] aliis potius patimur, ut nobis faecem reservemus? Inhaereat istud animo et tamquam missum oraculoplaceat:
optima quaeque dies miseris mortalibus aevi
prima fugit.
[27] Quare optima? quia quod restat incertum est. Quare optima? quia iuvenespossumus discere, possumus facilem animum et adhuc tractabilem ad melioraconvertere; quia hoc tempus idoneum est laboribus, idoneum agitandis perstudia ingeniis [est] et exercendis per opera corporibus: quod superestsegnius et languidius est et propius a fine. Itaque toto hoc agamus animoet omissis ad quae devertimur in rem unam laboremus, ne hanc temporis pernicissimiceleritatem, quam retinere non possumus, relicti demum intellegamus. Primusquisque tamquam optimus dies placeat et redigatur in nostrum. [28] Quodfugit occupandum est. Haec non cogitat ille qui grammatici oculis carmenistud legit, ideo optimum quemque primum esse diem quia subeunt morbi, quia senectus premit et adhuc adulescentiam cogitantibus supra caput est, sed ait Vergilium semper una ponere morbos et senectutem — non meherculesinmerito; senectus enim insanabilis morbus est. [29] ‘Praeterea’ inquit’hoc senectuti cognomen inposuit, “tristem” illam vocat:
subeunt morbi tristisque senectus. 
Alio loco dicit
pallentesque habitant Morbi tristisque Senectus.’
Non est quod mireris ex eadem materia suis quemque studiis apta colligere:in eodem prato bos herbam quaerit, canis leporem, ciconia lacertam.
[30] Cum Ciceronis librum de re publica prendit hinc philologus aliquis, hinc grammaticus, hinc philosophiae deditus, alius alio curam suam mittit. Philosophus admiratur contra iustitiam dici tam multa potuisse. Cum adhanc eandem lectionem philologus accessit, hoc subnotat: duos Romanos regesesse quorum alter patrem non habet, alter matrem. Nam de Servi matre dubitatur;Anci pater nullus, Numae nepos dicitur. [31] Praeterea notat eum quem nosdictatorem dicimus et in historiis ita nominari legimus apud antiquos magistrumpopuli’ vocatum. Hodieque id extat in auguralibus libris, et testimoniumest quod qui ab illo nominatur ‘magister equitum’ est. Aeque notat Romulumperisse solis defectione; provocationem ad populum etiam a regibus fuisse;id ita in pontificalibus libris +et aliqui qui+ putant et Fenestella. [32]Eosdem libros cum grammaticus explicuit, primum [verba expresse] ‘reapse’dici a Cicerone, id est ‘re ipsa’, in commentarium refert, nec minus ‘sepse’, id est ‘se ipse’. Deinde transit ad ea quae consuetudo saeculi mutavit, tamquam ait Cicero ‘quoniam sumus ab ipsa calce eius interpellatione revocati. ‘Hanc quam nunc in circo ‘cretam’ vocamus ‘calcem’ antiqui dicebant. [33]Deinde Ennianos colligit versus et in primis illos de Africano scriptos:
cui nemo civis neque hostis
quibit pro factis reddere opis pretium.
Ex eo se ait intellegere  apud antiquos non tantum auxilium significassesed operam. Ait [opera] enim Ennius neminem potuisse Scipioni neque civemneque hostem reddere operae pretium. [34] Felicem deinde se putat quodinvenerit unde visum sit Vergilio dicere
quem super ingens
porta tonat caeli.
Ennium hoc ait Homero [se] subripuisse, Ennio Vergilium; esse enim apudCiceronem in his ipsis de re publica hoc epigramma Enni:
si fas endo plagas caelestum ascendere cuiquam est, 
mi soli caeli maxima porta patet.
[35] Sed ne et ipse, dum aliud ago, in philologum aut grammaticum delabar, illud admoneo, auditionem philosophorum lectionemque ad propositum beataevitae trahendam, non ut verba prisca aut ficta captemus et translationesinprobas figurasque dicendi, sed ut profutura praecepta et magnificas voceset animosas quae mox in rem transferantur. Sic ista ediscamus ut quae fuerintverba sint opera. [36] Nullos autem peius mereri de omnibus mortalibusiudico quam qui philosophiam velut aliquod artificium venale didicerunt, qui aliter vivunt quam vivendum esse praecipiunt. Exempla enim se ipsosinutilis disciplinae circumferunt, nulli non vitio quod insequuntur obnoxii.
[37] Non magis mihi potest quisquam talis prodesse praeceptor quam gubernatorin tempestate nauseabundus. Tenendum rapiente fluctu gubernaculum, luctandumcum ipso mari, eripienda sunt vento vela: quid me potest adiuvare rectornavigii attonitus et vomitans? Quanto maiore putas vitam tempestate iactariquam ullam ratem? Non est loquendum sed gubernandum. [38] Omnia quae dicunt, quae turba audiente iactant, aliena sunt: dixit illa Platon, dixit Zenon, dixit Chrysippus et Posidonius et ingens agmen nominum tot ac talium. Quomodoprobare possint sua esse monstrabo: faciant quae dixerint.
[39] Quoniam quae volueram ad te perferre iam dixi, nunc desideriotuo satis faciam et in alteram epistulam integrum quod exegeras transferam, ne ad rem spinosam et auribus erectis curiosisque audiendam lassus accedas. Вейл.
CIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] An sapiens sapienti prosit scire desideras. Dicimus plenum omnibono esse sapientem et summa adeptum: quomodo prodesse aliqui possit summumhabenti bonum quaeritur. Prosunt inter se boni. Exercent enim virtuteset sapientiam in suo statu continent; desiderat uterque aliquem cum quoconferat, cum quo quaerat. [2] Peritos luctandi usus exercet; musicum quiparia didicit movet. Opus est et sapienti agitatione virtutum; ita quemadmodumipse se movet, sic movetur ab alio sapiente. [3] Quid sapiens sapienti proderit? Impetum illi dabit, occasiones actionum honestarum commonstrabit. Praeter haec aliquas cogitationes suas exprimet; docebit quae invenerit. Semper enim etiam sapienti restabit quod inveniat et quo animus eius excurrat. [4] Malus malo nocet facitque peiorem, iram eius incitando, tristitiae adsentiendo, voluptates laudando; et tunc maxime laborant mali ubi plurimumvitia miscuere et in unum conlata nequitia est. Ergo ex contrario bonusbono proderit. ‘Quomodo? ‘ инквис. [5] Gaudium illi adferet, fiduciam confirmabit;ex conspectu mutuae tranquillitatis crescet utriusque laetitia. Praeterea quarumdam illi rerum scientiam tradet; non enim omnia sapiens scit; etiamsi sciret, breviores vias rerum aliqui excogitare posset et has indicareper quas facilius totum opus circumfertur. [6] Proderit sapienti sapiens, non scilicet tantum suis viribus sed ipsius quem adiuvabit. Potest quidemille etiam relictus sibi explicare partes suas: utetur propria velocitate, sed nihilominus adiuvat etiam currentem hortator. ‘Non prodest sapienti sapiens sed sibi ipse. Hoc  scias, detrahe illi vim propriam et ille nihil aget.’ [7] Isto modo dicas licet non essein melle dulcedinem; nam ipse ille qui esse debeat  ita aptatuslingua palatoque est ad eiusmodi gustum ut illum talis sapor capiat, offendetur;sunt enim quidam quibus morbi vitio mel amarum videatur. Oportet utrumque valere ut et ille prodesse possit et hic profuturo idonea materia sit.
[8] ‘ in summum’ inquit ‘perducto calorem calefieri supervacuumest, et in summum perducto bonum supervacuum est  qui prosit. Numquidinstructus omnibus rebus agricola ab alio instrui quaerit? numquid armatusmiles quantum in aciem exituro satis est ulla amplius arma desiderat? Ergonec sapiens; satis enim vitae instructus, satis armatus est. ‘ [9] Ad haecrespondeo: et qui in summum  opus est caloreadiecto ut summum teneat. ‘Sed ipse se’ inquit ‘calor continet. ‘ Primummultum interest inter ista quae comparas. Calor enim unus est, prodesse varium est. Deinde calor non adiuvatur adiectione caloris ut caleat: sapiens non potest in habitu mentis suae stare nisi amicos aliquos similes sui admisit cum quibus virtutes suas communicet. [10] Adice nunc quod omnibus inter se virtutibus amicitia est; itaque prodest qui virtutes alicuius paris sui amat amandasque invicem praestat. Similia delectant, utique ubi honesta sunt et probare ac probari sciunt. [11] Etiam nunc sapientis animum perite movere nemo alius potest quam sapiens, sicut hominem movere rationaliter non potest nisi homo. Quomodo ergo ad rationem movendam ratione opus est, sic ut moveatur ratio perfecta opus est ratione perfecta. [12] Prodesse dicuntur et qui media nobis largiuntur, pecuniam, gratiam, incolumitatem, alia in usus vitae cara aut necessaria; in his dicetur etiam stultus prodesse sapienti. Prodesse autem est animum secundum naturam movere virtute sua. Ut eius qui movebitur, hoc non sine ipsius quoque qui proderit bono fiet; necessest enim alienam virtutem exercendo exerceat et suam. [13] Sed utremoveas ista quae aut summa bona sunt aut summorum efficientia, nihilominus prodesse inter se sapientes possunt. Invenire enim sapientem sapienti perse res expetenda est, quia natura bonum omne carum est bono et sic quisqueconciliatur bono quemadmodum sibi.
[14] Necesse est ex hac quaestione argumenti causa in alteram transeam. Quaeritur enim an deliberaturus sit sapiens, an in consilium aliquem advocaturus. Quod facere illi necessarium est cum ad haec civilia et domestica venituret, ut ita dicam, mortalia; in his sic illi opus est alieno consilio quomodomedico, quomodo gubernatori, quomodo advocato et litis ordinatori. Proderitergo sapiens aliquando sapienti; suadebit enim. Sed in illis quoque magnisac divinis, ut diximus, communiter honesta tractando et animos cogitationesquemiscendo utilis erit. [15] Praeterea secundum naturam est et amicos conplectiet amicorum auctu ut suo proprioque laetari; nam nisi hoc fecerimus, nevirtus quidem nobis permanebit, quae exercendo sensu valet. Virtus autemsuadet praesentia bene conlocare, in futurum consulere, deliberare et intendereanimum: facilius intendet explicabitque qui aliquem sibi adsumpserit. Quaeretitaque aut perfectum virum aut proficientem vicinumque perfecto. Proderitautem ille perfectus, si consilium communi prudentia iuverit. [16] Aiunthomines plus in alieno negotio videre +initio+. Hoc illis evenit quos amorsui excaecat quibusque dispectum utilitatis timor in periculis excutit:incipiet sapere securior et extra metum positus. Sed nihilominus quaedamsunt quae etiam sapientes in alio quam in se diligentius vident. Praetereaillud dulcissimum et honestissimum ‘idem velle atque idem nolle’ sapienssapienti praestabit; egregium opus pari iugo ducet.
[17] Persolvi quod exegeras, quamquam in ordine rerum erat quas moralisphilosophiae voluminibus conplectimur. Cogita quod soleo frequenter tibidicere, in istis nos nihil aliud quam acumen exercere. Totiens enim illorevertor: quid ista me res iuvat? fortiorem fac me, iustiorem, temperantiorem. Nondum exerceri vacat: adhuc medico mihi opus est. [18] Quid me poscis scientiam inutilem? Magna promisisti: exhibe fidem. Dicebas intrepidumfore etiam si circa me gladii micarent, etiam si mucro tangeret iugulum;dicebas securum fore etiam si circa me flagrarent incendia, etiam si subitus turbo toto navem meam mari raperet: hanc mihi praesta curam, ut voluptatem, ut gloriam contemnam. Postea docebis inplicta solvere, ambigua distinguere, obscura perspicere: nunc doce quod necesse est. Вейл.
 
LIBER NONVS DECIMVS
CX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Ex Nomentano meo te saluto et iubeo habere mentem bonam, hoc est propitios deos omnis, quos habet placatos et faventes quisquis sibi se propitiavit. Sepone in praesentia quae quibusdam placent, unicuique nostrum paedagogum dari deum, non quidem ordinarium, sed hunc inferioris notae ex eorum numero quos Ovidius ait ‘de plebe deos’. Ita tamen hoc seponas volo ut memineris maiores nostros qui crediderunt Stoicos fuisse; singulis enim et Genium et Iunonem dederunt. [2] Postea videbimus an tantum dis vacet ut privatorum negotia procurent: interim illud scito, sive adsignati sumus sive neglecti et fortunae dati, nulli te posse inprecari quicquam gravius quam si inprecatus fueris ut se habeat iratum. Sed non est quare cuiquam quem poena putaveris dignum optes ut infestos deos habeat: habet, inquam, etiam si videtur eorum favore produci. [3] Adhibe diligentiam tuam et intuere quid sint res nostrae, non quid vocentur, et scies plura mala contingere nobis quam accidere. Quotiens enim felicitatis et causa et initium fuit quod calamitas vocabatur! quotiens magna gratulatione excepta res gradum sibi struxit in praeceps et aliquem iam eminentem adlevavit etiamnunc, tamquam adhuc ibi staret unde tuto cadunt! [4] Sed ipsum illud cadere non habet in se mali quicquam si exitum spectes, ultra quem natura neminem deiecit. Prope est rerum omnium terminus, prope est, inquam, et illud unde felix eicitur et illud unde infelix emittitur: nos utraque extendimus et longa spe ac metu facimus. Sed, si sapis, omnia humana condicione metire; simul et quod gaudes et quod times contrahe. Est autem tanti nihil diu gaudere ne quid diu timeas.
[5] Sed quare istuc malum adstringo? Non est quod quicquam timendum putes: vana sunt ista quae nos movent, quae attonitos habent. Nemo nostrum quid veri esset excussit, sed metum alter alteri tradidit; nemo ausus est ad id quo perturbabatur accedere et naturam ac bonum timoris sui nosse. Itaque res falsa et inanis habet adhuc fidem quia non coarguitur. [6] Tanti putemus oculos intendere: iam apparebit quam brevia, quam incerta, quam tuta timeantur. Talis est animorum nostrorum confusio qualis Lucretio visa est:
nam veluti pueri trepidant atque omnia caecis
in tenebris metuunt, ita nos in luce timemus.
Quid ergo? non omni puero stultiores sumus qui in luce timemus? [7] Sed falsum est, Lucreti, non timemus in luce: omnia nobis fecimus tenebras. Nihil videmus, nec quid noceat nec quid expediat; tota vita incursitamus nec ob hoc resistimus aut circumspectius pedem ponimus. Vides autem quam sit furiosa res in tenebris impetus. At mehercules id agimus ut longius revocandi simus, et cum ignoremus quo feramur, velociter tamen illo quo intendimus perseveramus. [8] Sed lucescere, si velimus, potest. Uno autem modo potest, si quis hanc humanorum divinorumque notitiam [scientia] acceperit, si illa se non perfuderit sed infecerit, si eadem, quamvis sciat, retractaverit et ad se saepe rettulerit, si quaesierit quae sint bona, quae mala, quibus hoc falso sit nomen adscriptum, si quaesierit de honestis et turpibus, de providentia. [9] Nec intra haec humani ingenii sagacitas sistitur: prospicere et ultra mundum libet, quo feratur, unde surrexerit, in quem exitum tanta rerum velocitas properet. Ab hac divina contemplatione abductum animum in sordida et humilia pertraximus, ut avaritiae serviret, ut relicto mundo terminisque eius et dominis cuncta versantibus terram rimaretur et quaereret quid ex illa mali effoderet, non contentus oblatis. [10] Quidquid nobis bono futurum erat deus et parens noster in proximo posuit; non expectavit inquisitionem nostram et ultro dedit: nocitura altissime pressit. Nihil nisi de nobis queri possumus: ea quibus periremus nolente rerum natura et abscondente protulimus. Addiximus animum voluptati, cui indulgere initium omnium malorum est, tradidimus ambitioni et famae, ceteris aeque vanis et inanibus.
[11] Quid ergo nunc te hortor ut facias? nihil novi — nec enim novis malis remedia quaeruntur - sed hoc primum, ut tecum ipse dispicias quid sit necessarium, quid supervacuum. Necessaria tibi ubique occurrent: supervacua et semper et toto animo quaerenda sunt. [12] Non est autem quod te nimis laudes si contempseris aureos lectos et gemmeam supellectilem; quae est enim virtus supervacua contemnere? Tunc te admirare cum contempseris necessaria. Non magnam rem facis quod vivere sine regio apparatu potes, quod non desideras milliarios apros nec linguas phoenicopterorum et alia portenta luxuriae iam tota animalia fastidientis et certa membra ex singulis eligentis: tunc te admirabor si contempseris etiam sordidum panem, si tibi persuaseris herbam, ubi necesse est, non pecori tantum sed homini nasci, si scieris cacumina arborum explementum esse ventris in quem sic pretiosa congerimus tamquam recepta servantem. Sine fastidio implendus est; quid enim ad rem pertinet quid accipiat, perditurus quidquid acceperit? [13] Delectant te disposita quae terra marique capiuntur, alia eo gratiora si recentia perferuntur ad mensam, alia si diu pasta et coacta pinguescere fluunt ac vix saginam continent suam; delectat te nitor horum arte quaesitus. At mehercules ista sollicite scrutata varieque condita, cum subierint ventrem, una atque eadem foeditas occupabit. Vis ciborum voluptatem contemnere? exitum specta.
[14] Attalum memini cum magna admiratione omnium haec dicere: ‘diu’ inquit ‘mihi inposuere divitiae. Stupebam ubi aliquid ex illis alio atque alio loco fulserat; existimabam similia esse quae laterent his quae ostenderentur. Sed in quodam apparatu vidi totas opes urbis, caelata et auro et argento et iis quae pretium auri argentique vicerunt, exquisitos colores et vestes ultra non tantum nostrum sed ultra finem hostium advectas; hinc puerorum perspicuos cultu atque forma greges, hinc feminarum, et alia quae res suas recognoscens summi imperii fortuna protulerat. [15] “Quid hoc est” inquam “aliud inritare cupiditates hominum per se incitatas? quid sibi vult ista pecuniae pompa? ad discendam avaritiam convenimus?” At mehercules minus cupiditatis istinc effero quam adtuleram. Contempsi divitias, non quia supervacuae sed quia pusillae sunt. [16] Vidistine quam intra paucas horas ille ordo quamvis lentus dispositusque transierit? Hoc totam vitam nostram occupabit quod totum diem occupare non potuit? Accessit illud quoque: tam supervacuae mihi visae sunt habentibus quam fuerunt spectantibus. [17] Hoc itaque ipse mihi dico quotiens tale aliquid praestrinxerit oculos meos, quotiens occurrit domus splendida, cohors culta servorum, lectica formonsis inposita calonibus: “quid miraris? фунт глупостей? pompa est. Ostenduntur istae res, non possidentur, et dum placent transeunt”. [18] Ad veras potius te converte divitias; disce parvo esse contentus et illam vocem magnus atque animosus exclama: habemus aquam, habemus polentam; Iovi ipsi controversiam de felicitate faciamus. Faciamus, oro te, etiam si ista defuerint; turpe est beatam vitam in auro et argento reponere, aeque turpe in aqua et polenta. “Quid ergo faciam si ista non fuerint?” [19] Quaeris quod sit remedium inopiae? Famem fames finit: alioquin quid interest magna sint an exigua quae servire te cogant? quid refert quantulum sit quod tibi possit negare fortuna? [20] Haec ipsa aqua et polenta in alienum arbitrium cadit; liber est autem non in quem parum licet fortunae, sed in quem nihil. Ita est: nihil desideres oportet si vis Iovem provocare nihil desiderantem.’
Haec nobis Attalus dixit, natura omnibus dixit; quae si voles frequenter cogitare, id ages ut sis felix, non ut videaris, et ut tibi videaris, non aliis. Вейл.
CXI. СЕНЕКА ЛВЧИЛИО СВОЕ СПАСЕНИЕ
[1] Quid vocentur Latine sophismata quaesisti a me. Multi temptaverunt illis nomen inponere, nullum haesit; videlicet, quia res ipsa non recipiebatur a nobis nec in usu erat, nomini quoque repugnatum est. Aptissimum tamen videtur mihi quo Cicero usus est: ‘cavillationes’ vocat. [2] Quibus quisquis se tradidit quaestiunculas quidem vafras nectit, ceterum ad vitam nihil proficit: neque fortior fit neque temperantior neque elatior. At ille qui philosophiam in remedium suum exercuit ingens fit animo, plenus fiduciae, inexsuperabilis et maior adeunti. [3] Quod in magnis evenit montibus, quorum proceritas minus apparet longe intuentibus: cum accesseris, tunc manifestum fit quam in arduo summa sint. Talis est, mi Lucili, verus et rebus, non artificiis philosophus. In edito stat, admirabilis, celsus, magnitudinis verae; non exsurgit in plantas nec summis ambulat digitis eorum more qui mendacio staturam adiuvant longioresque quam sunt videri volunt; contentus est magnitudine sua. [4] Quidni contentus sit eo usque crevisse quo manus fortuna non porrigit? Ergo et supra humana est et par sibi in omni statu rerum, sive secundo cursu vita procedit, sive fluctuatur et  per adversa ac difficilia: hanc constantiam cavillationes istae de quibus paulo ante loquebar praestare non possunt. Ludit istis animus, non proficit, et philosophiam a fastigio suo deducit in planum. [5] Nec te prohibuerim aliquando ista agere, sed tunc cum voles nihil agere. Hoc tamen habent in se pessimum: dulcedinem quandam sui faciunt et animum specie subtilitatis inductum tenent ac morantur, cum tanta rerum moles vocet, cum vix tota vita sufficiat ut hoc unum discas, vitam contemnere. ‘Quid regere?’ inquis. Secundum opus est; nam nemo illam bene rexit nisi qui contempserat. Вейл.
CXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Cupio mehercules amicum tuum formari ut desideras etinstitui, sed valde durus capitur; immo, quod est molestius, valde mollis capitur et consuetudine mala ac diutina fractus. Volo tibi ex nostro artificio exemplum referre. [2] Non quaelibet insitionem vitis patitur: si vetus et exesa est, si infirma gracilisque, aut non recipiet surculum aut non alet nec adplicabit sibi nec in qualitatem eius naturamque transibit. Itaque solemus supra terram praecidere ut, si non respondit, temptari possit secunda fortuna et iterum repetita infra terram inseratur. [3] Hic de quo scribis et mandas non habet vires: indulsit vitiis. Simul et emarcuit et induruit; non potest recipere rationem, non potest nutrire. ‘ В cupit ipse. Noli credere. Non dico illum mentiri tibi: putat se cupere. Stomachum illi fecit luxuria: cito cum illa redibit in gratiam. [4] ‘Sed dicit se offendi vita sua.’ Non negaverim; quis enim non offenditur? Homines vitia sua et amant simul et oderunt. Tunc itaque de illo feremus sententiam cum fidem nobis fecerit invisam iam sibi esse luxuriam: nunc illis male convenit. Вейл.
CXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Desideras tibi scribi a me quid sentiam de hac quaestione iactata apud nostros, an iustitia, fortitudo, prudentia ceteraeque virtutes animalia sint. Hac subtilitate effecimus, Lucili carissime, ut exercere ingenium inter inrita videremur et disputationibus nihil profuturis otium terere. Faciam quod desideras et quid nostris videatur exponam; sed me in alia esse sententia profiteor: puto quaedam esse quae deceant phaecasiatum palliatumque. Quae sint ergo quae antiquos moverint vel quae sint quae antiqui moverint dicam.
[2] Animum constat animal esse, cum ipse efficiat ut simus animalia, cum ab illo animalia nomen hoc traxerint; virtus autem nihil aliud est quam animus quodam modo se habens; ergo animal est. Deinde virtus agit aliquid; agi autem nihil sine impetu potest; si impetum habet, qui nulli est nisi animali, animal est. [3] ‘Si animal est’ inquit ‘virtus, habet ipsa virtutem.’ Quidni habeat se ipsam? quomodo sapiens omnia per virtutem gerit, sic virtus per se. ‘Ergo’ inquit ‘et omnes artes animalia sunt et omnia quae cogitamus quaeque mente conplectimur. Sequitur ut multa millia animalium habitent in his angustiis pectoris, et singuli multa simus animalia aut multa habeamus animalia.’ Quaeris quid adversus istud respondeatur? Unaquaeque ex istis res animal erit: multa animalia non erunt. Quare? dicam, si mihi accommodaveris subtilitatem et intentionem tuam. [4] Singula animalia singulas habere debent substantias; ista omnia unum animum habent; itaque singula esse possunt, multa esse non possunt. Ego et animal sum et homo, non tamen duos esse nos dices. Quare? quia separati debent esse. Ita dico: alter ab altero debet esse diductus ut duo sint. Quidquid in uno multiplex est sub unam naturam cadit; itaque unum est. [5] Et animus meus animal est et ego animal sum, duo tamen non sumus. Quare? quia animus mei pars est. Tunc aliquid per se numerabitur cum per se stabit; ubi vero alterius membrum erit, non poterit videri aliud. Quare? dicam: quia quod aliud est suum oportet esse et proprium et totum et intra se absolutum.
[6] Ego in alia esse me sententia professus sum; non enim tantum virtutes animalia erunt, si hoc recipitur, sed opposita quoque illis vitia et adfectus, tamquam ira, timor, luctus, suspicio. Ultra res ista procedet: omnes sententiae, omnes cogitationes animalia erunt. Quod nullo modo recipiendum est; non enim quidquid ab homine fit homo est. [7] ‘Iustitia quid est?’ inquit. Animus quodam modo se habens. ‘Itaque si animus animal est, et iustitia.’ Minime; haec enim habitus animi est et quaedam vis. Idem animus in varias figuras convertitur et non totiens animal aliud est quotiens aliud facit; nec illud quod fit ab animo animal est. [8]  iustitia animal est,  fortitudo, si ceterae virtutes, utrum desinunt esse animalia subinde aut rursus incipiunt, an semper sunt? desinere virtutes non possunt. Ergo multa animalia, immo innumerabilia, in hoc animo versantur. [9] ‘Non sunt’ inquit ‘multa, quia ex uno religata sunt et partes unius ac membra sunt.’ Talem ergo faciem animi nobis proponimus qualis est hydrae multa habentis capita, quorum unumquodque per se pugnat, per se nocet. Atqui nullum ex illis capitibus animal est, sed animalis caput: ceterum ipsa unum animal est. Nemo in Chimaera leonem animal esse dixit aut draconem: hae partes erant eius; partes autem non sunt animalia. [10] Quid est quo colligas iustitiam animal esse? ‘Agit’ inquit ‘aliquid et prodest; quod autem agit et prodest impetum habet;  animal est.’ Verum est si suum impetum habet;  sed animi. [11] Omne animal donec moriatur id est quod coepit: homo donec moriatur homo est, equus equus, canis canis; transire in aliud non potest. Iustitia, id est animus quodam modo se habens, animal est. Credamus: deinde animal est fortitudo, id est animus quodam modo se habens. Quis animus? ille qui modo iustitia erat? Tenetur in priore animali, in aliud animal transire ei non licet; in eo illi in quo primum esse coepit perseverandum est. [12] Praeterea unus animus duorum esse animalium non potest, multo minus plurium. Si iustitia, fortitudo, temperantia ceteraeque virtutes animalia sunt, quomodo unum animum habebunt? singulos habeant oportet, aut non sunt animalia. [13] Non potest unum corpus plurium animalium esse. Hoc et ipsi fatentur. Iustitiae quod est corpus? ‘Анимус’. Quid? fortitudinis quod est corpus? ‘Idem animus’. Atqui unum corpus esse duorum animalium non potest. [14] ‘Sed idem animus’ inquit ‘iustitiae habitum induit et fortitudinis et temperantiae.’ Hoc fieri posset si quo tempore iustitia esset fortitudo non esset, quo tempore fortitudo esset temperantia non esset; nunc vero omnes virtutes simul sunt. Ita quomodo singulae erunt animalia, cum unus animus sit, qui plus quam unum animal non potest facere? [15] Denique nullum animal pars est alterius animalis; iustitia autem pars est animi; non est ergo animal.
Videor mihi in re confessa perdere operam; magis enim indignandum de isto quam disputandum est. Nullum animal alteri par est. Circumspice omnium corpora: nulli non et color proprius est et figura sua et magnitudo. [16] Inter cetera propter quae mirabile divini artificis ingenium est hoc quoque existimo esse, quod in tanta copia rerum numquam in idem incidit; etiam quae similia videntur, cum contuleris, diversa sunt. Tot fecit genera foliorum: nullum non sua proprietate signatum; tot animalia: nullius magnitudo cum altero convenit, utique aliquid interest. Exegit a se ut quae alia erant et dissimilia essent et inparia. Virtutes omnes, ut dicitis, pares sunt; ergo non sunt animalia. [17] Nullum non animal per se agit; virtus autem per se nihil agit, sed cum homine. Omnia animalia aut rationalia sunt, ut homines, ut dii, ; virtutes utique rationales sunt; atqui nec homines sunt nec dii; ergo non sunt animalia. [18] Omne rationale animal nihil agit nisi primum specie alicuius rei inritatum est, deinde impetum cepit, deinde adsensio confirmavit hunc impetum. Quid sit adsensio dicam. Oportet me ambulare: tunc demum ambulo cum hoc mihi dixi et adprobavi hanc opinionem meam; oportet me sedere: tunc demum sedeo. Haec adsensio in virtute non est. [19] Puta enim prudentiam esse: quomodo adsentietur ‘oportet me ambulare’? Hoc natura non recipit. Prudentia enim ei cuius est prospicit, non sibi; nam nec ambulare potest nec sedere. Ergo adsensionem non habet; quod adsensionem non habet rationale animal non est. Virtus si animal est, rationale est; rationale autem non est; ergo nec animal. [20] Si virtus animal est, virtus autem bonum omnest, omne bonum animal est. Hoc nostri fatentur. Patrem servare bonum est, et sententiam prudenter in senatu dicere bonum est, et iuste decernere bonum est; ergo et patrem servare animal est et prudenter sententiam dicere animal est. Eo usque res ~exegit~ ut risum tenere non possis: prudenter tacere bonum est, <* * * cenare bonum est>; ita et tacere et cenare animal est.
[21] Ego mehercules titillare non desinam et ludos mihi ex istis subtilibus ineptiis facere. Iustitia et fortitudo, si animalia sunt, certe terrestria sunt; omne animal terrestre alget, esurit, sitit; ergo iustitia alget, fortitudo esurit, clementia sitit. [22] Quid porro? non interrogabo illos quam figuram habeant ista animalia? hominis an equi an ferae? Si rotundam illis qualem deo dederint, quaeram an et avaritia et luxuria et dementia aeque rotundae sint; sunt enim et ipsae animalia. У си есть возможность проверить, как проходит допрос, и разумное амбулаторное наблюдение за животными. Necesse est confiteantur, deinde dicant ambulationem animal esse et quidem rotundum.
[23] Ne putes autem primum  ex nostris non ex praescripto loqui sed meae sententiae esse, inter Cleanthen et discipulum eius Chrysippum non convenit quid sit ambulatio. Cleanthes ait spiritum esse a principali usque in pedes permissum, Chrysippus ipsum principale. Quid est ergo cur non ipsius Chrysippi exemplo sibi quisque se vindicet et ista tot animalia quot mundus ipse non potest capere derideat?
[24] ‘Non sunt’ inquit ‘virtutes multa animalia, et tamen animalia sunt. Nam quemadmodum aliquis et poeta est et orator, et tamen unus, sic virtutes istae animalia sunt sed multa non sunt. Idem est animus et animus et iustus et prudens et fortis, ad singulas virtutes quodam modo se habens.’ [25] Sublata * * * convenit nobis. Nam et ego interim fateor animum animal esse, postea visurus quam de ista re sententiam feram: actiones eius animalia esse nego. Alioqui et omnia verba erunt animalia et omnes versus. Nam si prudens sermo bonum est, bonum autem omne animal est, . Prudens versus bonum est, bonum autem omne animal est; versus ergo animal est. Ita
arma virumque cano
animal est, quod non possunt rotundum dicere cum sex pedes habeat. [26] ‘Textorium’ inquis ‘totum mehercules istud quod cum maxime agitur.’ Dissilio risu cum mihi propono soloecismum animal esse et barbarismum et syllogismum et aptas illis facies tamquam pictor adsigno. Haec disputamus attractis superciliis, fronte rugosa? Non possum hoc loco dicere illud Caelianum: ‘o tristes ineptias!’ Ridiculae sunt.
Quin itaque potius aliquid utile nobis ac salutare tractamus et quaerimus quomodo ad virtutes pervenire possimus, quae nos ad illas via adducat? [27] Doce me non an fortitudo animal sit, sed nullum animal felix esse sine fortitudine, nisi contra fortuita convaluit et omnis casus antequam exciperet meditando praedomuit. Quid est fortitudo? Munimentum humanae imbecillitatis inexpugnabile, quod qui circumdedit sibi securus in hac vitae obsidione perdurat; utitur enim suis viribus, suis telis. [28] Hoc loco tibi Posidonii nostri referre sententiam volo: ‘non est quod umquam fortunae armis putes esse te tutum: tuis pugna. Contra ipsam fortuna non armat; itaque contra hostes instructi, contra ipsam inermes sunt.’ [29] Alexander Persas quidem et Hyrcanos et Indos et quidquid gentium usque in oceanum extendit oriens vastabat fugabatque, sed ipse modo occiso amico, modo amisso, iacebat in tenebris, alias scelus, alias desiderium suum maerens, victor tot regum atque populorum irae tristitiaeque succumbens; id enim egerat ut omnia potius haberet in potestate quam adfectus. [30] O quam magnis homines tenentur erroribus qui ius dominandi trans maria cupiunt permittere felicissimosque se iudicant si multas [pro] milite provincias obtinent et novas veteribus adiungunt, ignari quod sit illud ingens parque dis regnum: imperare sibi maximum imperium est. [31] Doceat me quam sacra res sit iustitia alienum bonum spectans, nihil ex se petens nisi usum sui. Nihil sit illi cum ambitione famaque: sibi placeat. Hoc ante omnia sibi quisque persuadeat: me iustum esse gratis oportet. Parum est. Adhuc illud persuadeat sibi: me in hanc pulcherrimam virtutem ultro etiam inpendere iuvet; tota cogitatio a privatis commodis quam longissime aversa sit. Non est quod spectes quod sit iustae rei praemium: maius in iusto est. [32] Illud adhuc tibi adfige quod paulo ante dicebam, nihil ad rem pertinere quam multi aequitatem tuam noverint. Qui virtutem suam publicari vult non virtuti laborat sed gloriae. Non vis esse iustus sine gloria? at mehercules saepe iustus esse debebis cum infamia, et tunc, si sapis, mala opinio bene parta delectet. Вейл.
CXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Quare quibusdam temporibus provenerit corrupti generis oratio quaeris et quomodo in quaedam vitia inclinatio ingeniorum facta sit, ut aliquando inflata explicatio vigeret, aliquando infracta et in morem cantici ducta; quare alias sensus audaces et fidem egressi placuerint, alias abruptae sententiae et suspiciosae, in quibus plus intellegendum esset quam audiendum; quare aliqua aetas fuerit quae translationis iure uteretur inverecunde. Hoc quod audire vulgo soles, quod apud Graecos in proverbium cessit: talis hominibus fuit oratio qualis vita. [2] Quemadmodum autem uniuscuiusque actio ~dicendi~ similis est, sic genus dicendi aliquando imitatur publicos mores, si disciplina civitatis laboravit et se in delicias dedit. Argumentum est luxuriae publicae orationis lascivia, si modo non in uno aut in altero fuit, sed adprobata est et recepta. [3] Non potest alius esse ingenio, alius animo color. Si ille sanus est, si compositus, gravis, temperans, ingenium quoque siccum ac sobrium est: illo vitiato hoc quoque adflatur. Non vides, si animus elanguit, trahi membra et pigre moveri pedes? si ille effeminatus est, in ipso incessu apparere mollitiam? si ille acer est et ferox, concitari gradum? si furit aut, quod furori simile est, irascitur, turbatum esse corporis motum nec ire sed ferri? Quanto hoc magis accidere ingenio putas, quod totum animo permixtum est, ab illo fingitur, illi paret, inde legem petit?
[4] Quomodo Maecenas vixerit notius est quam ut narrari nunc debeat quomodo ambulaverit, quam delicatus fuerit, quam cupierit videri, quam vitia sua latere noluerit. Quid ergo? non oratio eius aeque soluta est quam ipse discinctus? non tam insignita illius verba sunt quam cultus, quam comitatus, quam domus, quam uxor? Magni vir ingenii fuerat si illud egisset via rectiore, si non vitasset intellegi, si non etiam in oratione difflueret. Videbis itaque eloquentiam ebrii hominis involutam et errantem et licentiae plenam. [Maecenas de cultu suo.] [5] Quid turpius ‘amne silvisque ripa comantibus’? Vide ut ‘alveum lyntribus arent versoque vado remittant hortos’. Quid? si quis ‘feminae cinno crispat et labris columbatur incipitque suspirans, ut cervice lassa fanantur nemoris tyranni’. ‘Inremediabilis factio rimantur epulis lagonaque temptant domos et spe mortem exigunt.’ ‘Genium festo vix suo testem.’ ‘Tenuisve cerei fila et crepacem molam.’ ‘Focum mater aut uxor investiunt.’ [6] Non statim cum haec legeris hoc tibi occurret, hunc esse qui solutis tunicis in urbe semper incesserit (nam etiam cum absentis Caesaris partibus fungeretur, signum a discincto petebatur); hunc esse qui  tribunali, in rostris, in omni publico coetu sic apparuerit ut pallio velaretur caput exclusis utrimque auribus, non aliter quam in mimo fugitivi divitis solent; hunc esse cui tunc maxime civilibus bellis strepentibus et sollicita urbe et armata comitatus hic fuerit in publico, spadones duo, magis tamen viri quam ipse; hunc esse qui uxorem milliens duxit, cum unam habuerit? [7] Haec verba tam inprobe structa, tam neglegenter abiecta, tam contra consuetudinem omnium posita ostendunt mores quoque non minus novos et pravos et singulares fuisse. Maxima laus illi tribuitur mansuetudinis: pepercit gladio, sanguine abstinuit, nec ulla alia re quid posset quam licentia ostendit. Hanc ipsam laudem suam corrupit istis orationis portentosissimae delicis; apparet enim mollem fuisse, non mitem. [8] Hoc istae ambages compositionis, hoc verba transversa, hoc sensus miri, magni quidem saepe sed enervati dum exeunt, cuivis manifestum facient: motum illi felicitate nimia caput. Quod vitium hominis esse interdum, interdum temporis solet. [9] Ubi luxuriam late felicitas fudit, cultus primum corporum esse diligentior incipit; deinde supellectili laboratur; deinde in ipsas domos inpenditur cura ut in laxitatem ruris excurrant, ut parietes advectis trans maria marmoribus fulgeant, ut tecta varientur auro, ut lacunaribus pavimentorum respondeat nitor; deinde ad cenas lautitia transfertur et illic commendatio ex novitate et soliti ordinis commutatione captatur, ut ea quae includere solent cenam prima ponantur, ut quae advenientibus dabantur exeuntibus dentur. [10] Cum adsuevit animus fastidire quae ex more sunt et illi pro sordidis solita sunt, etiam in oratione quod novum est quaerit et modo antiqua verba atque exoleta revocat ac profert, modo fingit ~et ignota ac~ deflectit, modo, id quod nuper increbruit, pro cultu habetur audax translatio ac frequens. [11] Sunt qui sensus praecidant et hoc gratiam sperent, si sententia pependerit et audienti suspicionem sui fecerit; sunt qui illos detineant et porrigant; sunt qui non usque ad vitium accedant (necesse est enim hoc facere aliquid grande temptanti) sed qui ipsum vitium ament.
Itaque ubicumque videris orationem corruptam placere, ibi mores quoque a recto descivisse non erit dubium. Quomodo conviviorum luxuria, quomodo vestium aegrae civitatis indicia sunt, sic orationis licentia, si modo frequens est, ostendit animos quoque a quibus verba exeunt procidisse. [12] Mirari quidem non debes corrupta excipi non tantum a corona sordidiore sed ab hac quoque turba cultiore; togis enim inter se isti, non iudicis distant. Hoc magis mirari potes, quod non tantum vitiosa sed vitia laudentur. Nam illud semper factum est: nullum sine venia placuit ingenium. Da mihi quemcumque vis magni nominis virum: dicam quid illi aetas sua ignoverit, quid in illo sciens dissimulaverit. Multos tibi dabo quibus vitia non nocuerint, quosdam quibus profuerint. Dabo, inquam, maximae famae et inter admiranda propositos, quos si quis corrigit, delet; sic enim vitia virtutibus inmixta sunt ut illas secum tractura sint.
[13] Adice nunc quod oratio certam regulam non habet: consuetudo illam civitatis, quae numquam in eodem diu stetit, versat. Multi ex alieno saeculo petunt verba, duodecim tabulas loquuntur; Gracchus illis et Crassus et Curio nimis culti et recentes sunt, ad Appium usque et Coruncanium redeunt. Quidam contra, dum nihil nisi tritum et usitatum volunt, in sordes incidunt. [14] Utrumque diverso genere corruptum est, tam mehercules quam nolle nisi splendidis uti ac sonantibus et poeticis, necessaria atque in usu posita vitare. Tam hunc dicam peccare quam illum: alter se plus iusto colit, alter plus iusto neglegit; ille et crura, hic ne alas quidem vellit.
[15] Ad compositionem transeamus. Quot genera tibi in hac dabo quibus peccetur? Quidam praefractam et asperam probant; disturbant de industria si quid placidius effluxit; nolunt sine salebra esse iuncturam; virilem putant et fortem quae aurem inaequalitate percutiat. Quorundam non est compositio, modulatio est; adeo blanditur et molliter labitur. [16] Quid de illa loquar in qua verba differuntur et diu expectata vix ad clausulas redeunt? Quid illa in exitu lenta, qualis Ciceronis est, devexa et molliter detinens nec aliter quam solet ad morem suum pedemque respondens?
Non tantum * * * in genere sententiarum vitium est, si aut pusillae sunt et pueriles aut inprobae et plus ausae quam pudore salvo licet, si floridae sunt et nimis dulces, si in vanum exeunt et sine effectu nihil amplius quam sonant.
[17] Haec vitia unus aliquis inducit, sub quo tunc eloquentia est, ceteri imitantur et alter alteri tradunt. Sic Sallustio vigente anputatae sententiae et verba ante expectatum cadentia et obscura brevitas fuere pro cultu. L. Arruntius, vir rarae frugalitatis, qui historias belli Punici scripsit, fuit Sallustianus et in illud genus nitens. Est apud Sallustium ‘exercitum argento fecit’, id est, pecunia paravit. Hoc Arruntius amare coepit; posuit illud omnibus paginis. Dicit quodam loco ‘fugam nostris fecere’, alio loco ‘Hiero rex Syracusanorum bellum fecit’, et alio loco ‘quae audita Panhormitanos dedere Romanis fecere’. [18] Gustum tibi dare volui: totus his contexitur liber. Quae apud Sallustium rara fuerunt apud hunc crebra sunt et paene continua, nec sine causa; ille enim in haec incidebat, at hic illa quaerebat. Vides autem quid sequatur ubi alicui vitium pro exemplo est. [19] Dixit Sallustius ‘aquis hiemantibus’. Arruntius in primo libro belli Punici ait ‘repente hiemavit tempestas’, et alio loco cum dicere vellet frigidum annum fuisse ait ‘totus hiemavit annus’, et alio loco ‘inde sexaginta onerarias leves praeter militem et necessarios nautarum hiemante aquilone misit’. Non desinit omnibus locis hoc verbum infulcire. Quodam loco dicit Sallustius ‘dum inter arma civilia aequi bonique famas petit’. Arruntius non temperavit quominus primo statim libro poneret ingentes esse ‘famas’ de Regulo. [20] Haec ergo et eiusmodi vitia, quae alicui inpressit imitatio, non sunt indicia luxuriae nec animi corrupti; propria enim esse debent et ex ipso nata ex quibus tu aestimes alicuius adfectus: iracundi hominis iracunda oratio est, commoti nimis incitata, delicati tenera et fluxa. [21] Quod vides istos sequi qui aut vellunt barbam aut intervellunt, qui labra pressius tondent et adradunt servata et summissa cetera parte, qui lacernas coloris inprobi sumunt, qui perlucentem togam, qui nolunt facere quicquam quod hominum oculis transire liceat: inritant illos et in se avertunt, volunt vel reprehendi dum conspici. Talis est oratio Maecenatis omniumque aliorum qui non casu errant sed scientes volentesque. [22] Hoc a magno animi malo oritur: quomodo in vino non ante lingua titubat quam mens cessit oneri et inclinata vel prodita est, ita ista orationis quid aliud quam ebrietas nulli molesta est nisi animus labat. Ideo ille curetur: ab illo sensus, ab illo verba exeunt, ab illo nobis est habitus, vultus, incessus. Illo sano ac valente oratio quoque robusta, fortis, virilis est: si ille procubuit, et cetera ruinam sequuntur.
[23]
Rege incolumi mens omnibus una est:
amisso rupere fidem.
Rex noster est animus; hoc incolumi cetera manent in officio, parent, obtemperant: cum ille paulum vacillavit, simul dubitant. Cum vero cessit voluptati, artes quoque eius actusque marcent et omnis ex languido fluidoque conatus est.
[24] Quoniam hac similitudine usus sum, perseverabo. Animus noster modo rex est, modo tyrannus: rex cum honesta intuetur, salutem commissi sibi corporis curat et illi nihil imperat turpe, nihil sordidum; ubi vero inpotens, cupidus, delicatus est, transit in nomen detestabile ac dirum et fit tyrannus. Tunc illum excipiunt adfectus inpotentes et instant; qui initio quidem gaudet, ut solet populus largitione nocitura frustra plenus et quae non potest haurire contrectans; [25] cum vero magis ac magis vires morbus exedit et in medullas nervosque descendere deliciae, conspectu eorum quibus se nimia aviditate inutilem reddidit laetus, pro suis voluptatibus habet alienarum spectaculum, sumministrator libidinum testisque, quarum usum sibi ingerendo abstulit. Nec illi tam gratum est abundare iucundis quam acerbum quod non omnem illum apparatum per gulam ventremque transmittit, quod non cum omni exoletorum feminarumque turba convolutatur, maeretque quod magna pars suae felicitatis exclusa corporis angustiis cessat. [26] Numquid enim, mi Lucili,  in hoc furor est, quod nemo nostrum mortalem se cogitat, quod nemo inbecillum? immo quod nemo nostrum unum esse se cogitat? Aspice culinas nostras et concursantis inter tot ignes cocos: unum videri putas ventrem cui tanto tumultu comparatur cibus? Aspice veteraria nostra et plena multorum saeculorum vindemiis horrea: unum putas videri ventrem cui tot consulum regionumque vina cluduntur? Aspice quot locis terra vertatur, quot millia colonorum arent, fodiant: unum videri putas ventrem cui et in Sicilia et in Africa seritur? [27] Sani erimus et modica concupiscemus si unusquisque se numeret, metiatur simul corpus, sciat quam nec multum capere nec diu possit. Nihil tamen aeque tibi profuerit ad temperantiam omnium rerum quam frequens cogitatio brevis aevi et huius incerti: quidquid facies, respice ad mortem. Вейл.
CXV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Nimis anxium esse te circa verba et compositionem, mi Lucili, nolo: habeo maiora quae cures. Quaere quid scribas, non quemadmodum; et hoc ipsum non ut scribas sed ut sentias, ut illa quae senseris magis adplices tibi et velut signes. [2] Cuiuscumque orationem videris sollicitam et politam, scito animum quoque non minus esse pusillis occupatum. Magnus ille remissius loquitur et securius; quaecumque dicit plus habent fiduciae quam curae. Nosti comptulos iuvenes, barba et coma nitidos, de capsula totos: nihil ab illis speraveris forte, nihil solidum. Oratio cultus animi est: si circumtonsa est et fucata et manu facta, ostendit illum quoque non esse sincerum et habere aliquid fracti. Non est ornamentum virile concinnitas. [3] Si nobis animum boni viri liceret inspicere, o quam pulchram faciem, quam sanctam, quam ex magnifico placidoque fulgentem videremus, hinc iustitia, illinc fortitudine, hinc temperantia prudentiaque lucentibus! Praeter has frugalitas et continentia et tolerantia et liberalitas comitasque et (quis credat?) in homine rarum humanitas bonum splendorem illi suum adfunderent. Tunc providentia cum elegantia et ex istis magnanimitas eminentissima quantum, di boni, decoris illi, quantum ponderis gravitatisque adderent! quanta esset cum gratia auctoritas! Nemo illam amabilem qui non simul venerabilem diceret. [4] Si quis viderit hanc faciem altiorem fulgentioremque quam cerni inter humana consuevit, nonne velut numinis occursu obstupefactus resistat et ut fas sit vidisse tacitus precetur, tum evocante ipsa vultus benignitate productus adoret ac supplicet, et diu contemplatus multum extantem superque mensuram solitorum inter nos aspici elatam, oculis mite quiddam sed nihilominus vivido igne flagrantibus, tunc deinde illam Vergili nostri vocem verens atque attonitus emittat?
[5]
O quam te memorem, virgo? namque haut tibi vultus
mortalis nec vox hominem sonat . .
sis felix nostrumque leves quaecumque laborem.
Aderit levabitque, si colere eam voluerimus. Colitur autem non taurorum opimis corporibus contrucidatis nec auro argentoque suspenso nec in thensauros stipe infusa, sed pia et recta voluntate. [6] Nemo, inquam, non amore eius arderet si nobis illam videre contingeret; nunc enim multa obstrigillant et aciem nostram aut splendore nimio repercutiunt aut obscuritate retinent. Sed si, quemadmodum visus oculorum quibusdam medicamentis acui solet et repurgari, sic nos aciem animi liberare inpedimentis voluerimus, poterimus perspicere virtutem etiam obrutam corpore, etiam paupertate opposita, etiam humilitate et infamia obiacentibus; cernemus, inquam, pulchritudinem illam quamvis sordido obtectam. [7] Rursus aeque malitiam et aerumnosi animi veternum perspiciemus, quamvis multus circa divitiarum radiantium splendor inpediat et intuentem hinc honorum, illinc magnarum potestatium falsa lux verberet. [8] Tunc intellegere nobis licebit quam contemnenda miremur, simillimi pueris, quibus omne ludicrum in pretio est; parentibus quippe nec minus fratribus praeferunt parvo aere empta monilia. Quid ergo inter nos et illos interest, ut Ariston ait, nisi quod nos circa tabulas et statuas insanimus, carius inepti? Illos reperti in litore calculi leves et aliquid habentes varietatis delectant, nos ingentium maculae columnarum, sive ex Aegyptiis harenis sive ex Africae solitudinibus advectae porticum aliquam vel capacem populi cenationem ferunt. [9] Miramur parietes tenui marmore inductos, cum sciamus quale sit quod absconditur. Oculis nostris inponimus, et cum auro tecta perfudimus, quid aliud quam mendacio gaudemus? Scimus enim sub illo auro foeda ligna latitare. Nec tantum parietibus aut lacunaribus ornamentum tenue praetenditur: omnium istorum quos incedere altos vides bratteata felicitas est. Inspice, et scies sub ista tenui membrana dignitatis quantum mali iaceat. [10] Haec ipsa res quae tot magistratus, tot iudices detinet, quae et magistratus et iudices facit, pecunia, ex quo in honore esse coepit, verus rerum honor cecidit, mercatoresque et venales in vicem facti quaerimus non quale sit quidque sed quanti; ad mercedem pii sumus, ad mercedem impii, et honesta quamdiu aliqua illis spes inest sequimur, in contrarium transituri si plus scelera promittent. [11] Admirationem nobis parentes auri argentique fecerunt, et teneris infusa cupiditas altius sedit crevitque nobiscum. Deinde totus populus in alia discors in hoc convenit: hoc suspiciunt, hoc suis optant, hoc dis velut rerum humanarum maximum, cum grati videri volunt, consecrant. Denique eo mores redacti sunt ut paupertas maledicto probroque sit, contempta divitibus, invisa pauperibus. [12] Accedunt deinde carmina poetarum, quae adfectibus nostris facem subdant, quibus divitiae velut unicum vitae decus ornamentumque laudantur. Nihil illis melius nec dare videntur di inmortales posse nec habere.
[13]
Regia Solis erat sublimibus alta columnis,
clara micante auro.
Eiusdem currum aspice:
Aureus axis erat, temo aureus, aurea summae
curvatura rotae, radiorum argenteus ordo.
Denique quod optimum videri volunt saeculum aureum appellant. [14] Nec apud Graecos tragicos desunt qui lucro innocentiam, salutem, opinionem bonam mutent.
Sine me vocari pessimum, [simul] ut dives vocer.
Погружение в любое время, немо в качестве бонуса.
Non quare et unde, quid habeas tantum rogant.
Ubique tanti quisque, quantum habuit, fuit.
Quid habere nobis turpe sit quaeris? nihil.
Aut dives opto vivere aut pauper mori.
Bene moritur quisquis moritur dum lucrum facit.
Pecunia, ingens generis humani bonum,
cui non voluptas matris aut blandae potest
par esse prolis, non sacer meritis parens;
tam dulce si quid Veneris in vultu micat,
merito illa amores caelitum atque hominum movet.
[15] Cum hi novissimi versus in tragoedia Euripidis pronuntiati essent, totus populus ad eiciendum et actorem et carmen consurrexit uno impetu, donec Euripides in medium ipse prosilivit petens ut expectarent viderentque quem admirator auri exitum faceret. Dabat in illa fabula poenas Bellerophontes quas in sua quisque dat. [16] Nulla enim avaritia sine poena est, quamvis satis sit ipsa poenarum. O quantum lacrimarum, quantum laborum exigit! quam misera desideratis, quam misera partis est! Adice cotidianas sollicitudines quae pro modo habendi quemque discruciant. Maiore tormento pecunia possidetur quam quaeritur. Quantum damnis ingemescunt, quae et magna incidunt et videntur maiora. Denique ut illis fortuna nihil detrahat, quidquid non adquiritur damnum est. [17] ‘At felicem illum homines et divitem vocant et consequi optant quantum ille possidet.’ Fateor. Quid ergo? tu ullos esse condicionis peioris existimas quam qui habent et miseriam et invidiam? Utinam qui divitias optaturi essent cum divitibus deliberarent; utinam honores petituri cum ambitiosis et summum adeptis dignitatis statum! Profecto vota mutassent, cum interim illi nova suscipiunt cum priora damnaverint. Nemo enim est cui felicitas sua, etiam si cursu venit, satis faciat; queruntur et de consiliis et de processibus suis maluntque semper quae reliquerunt. [18] Itaque hoc tibi philosophia praestabit, quo equidem nihil maius existimo: numquam te paenitebit tui. Ad hanc tam solidam felicitatem, quam tempestas nulla concutiat, non perducent te apte verba contexta et oratio fluens leniter: eant ut volent, dum animo compositio sua constet, dum sit magnus et opinionum securus et ob ipsa quae aliis displicent sibi placens, qui profectum suum vita aestimet et tantum scire se iudicet quantum non cupit, quantum non timet. Вейл.
CXVI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Utrum satius sit modicos habere adfectus an nullos saepe quaesitum est. Nostri illos expellunt, Peripatetici temperant. Ego non video quomodo salubris esse aut utilis possit ulla mediocritas morbi. Noli timere: nihil eorum quae tibi non vis negari eripio. Facilem me indulgentemque praebebo rebus ad quas tendis et quas aut necessarias vitae aut utiles aut iucundas putas: detraham vitium. Nam cum tibi cupere interdixero, velle permittam, ut eadem illa intrepidus facias, ut certiore consilio, ut voluptates ipsas magis sentias: quidni ad te magis perventurae sint si illis imperabis quam si servies? [2] ‘Sed naturale est’ inquis ‘ut desiderio amici torquear: da ius lacrimis tam iuste cadentibus. Naturale est opinionibus hominum tangi et adversis contristari: quare mihi non permittas hunc tam honestum malae opinionis metum?’ Nullum est vitium sine patrocinio; nulli non initium verecundum est et exorabile, sed ab hoc latius funditur. Non obtinebis ut desinat si incipere permiseris. [3] Inbecillus est primo omnis adfectus; deinde ipse se concitat et vires dum procedit parat: excluditur facilius quam expellitur. Quis negat omnis adfectus a quodam quasi naturali fluere principio? Curam nobis nostri natura mandavit, sed huic ubi nimium indulseris, vitium est. Voluptatem natura necessariis rebus admiscuit, non ut illam peteremus, sed ut ea sine quibus non possumus vivere gratiora nobis illius faceret accessio: suo veniat iure, luxuria est. Ergo intrantibus resistamus, quia facilius, ut dixi, non recipiuntur quam exeunt. [4] ‘Aliquatenus’ inquis ‘dolere, aliquatenus timere permitte.’ Sed illud ‘aliquatenus’ longe producitur nec ubi vis accipit finem. Sapienti non sollicite custodire se tutum est, et lacrimas suas et voluptates ubi volet sistet: nobis, quia non est regredi facile, optimum est omnino non progredi. [5] Eleganter mihi videtur Panaetius respondisse adulescentulo cuidam quaerenti an sapiens amaturus esset. ‘De sapiente’ inquit ‘videbimus: mihi et tibi, qui adhuc a sapiente longe absumus, non est committendum ut incidamus in rem commotam, inpotentem, alteri emancupatam, vilem sibi. Sive enim nos respicit, humanitate eius inritamur, sive contempsit, superbia accendimur. Aeque facilitas amoris quam difficultas nocet: facilitate capimur, cum difficultate certamus. Itaque conscii nobis inbecillitatis nostrae quiescamus; nec vino infirmum animum committamus nec formae nec adulationi nec ullis rebus blande trahentibus.’ [6] Quod Panaetius de amore quaerenti respondit, hoc ego de omnibus adfectibus dico: quantum possumus nos a lubrico recedamus; in sicco quoque parum fortiter stamus.
[7] Occurres hoc loco mihi illa publica contra Stoicos voce: ‘nimis magna promittitis, nimis dura praecipitis. Nos homunciones sumus; omnia nobis negare non possumus. Dolebimus, sed parum; concupiscemus, sed temperate; irascemur, sed placabimur.’ [8] Scis quare non possimus ista? quia nos posse non credimus. Immo mehercules aliud est in re: vitia nostra quia amamus defendimus et malumus excusare illa quam excutere. Satis natura homini dedit roboris si illo utamur, si vires nostras colligamus ac totas pro nobis, certe non contra nos concitemus. Nolle in causa est, non posse praetenditur. Вейл.
CXVII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
[1] Multum mihi negotii concinnabis et, dum nescis, in magnam me litem ac molestiam inpinges, qui mihi tales quaestiunculas ponis, in quibus ego nec dissentire a nostris salva gratia nec consentire salva conscientia possum. Quaeris an verum sit quod Stoicis placet, sapientiam bonum esse, sapere bonum non esse. Primum exponam quid Stoicis videatur; deinde tunc dicere sententiam audebo.
[2] Placet nostris quod bonum est corpus esse, quia quod bonum est facit, quidquid facit corpus est. Quod bonum est prodest; faciat autem aliquid oportet ut prosit; si facit, corpus est. Sapientiam bonum esse dicunt; sequitur ut necesse sit illam corporalem quoque dicere. [3] At sapere non putant eiusdem condicionis esse. Incorporale est et accidens alteri, id est sapientiae; itaque nec facit quicquam nec prodest. ‘Quid ergo?’ inquit ‘non dicimus: bonum est sapere?’ Dicimus referentes ad id ex quo pendet, id est ad ipsam sapientiam.
[4] Adversus hos quid ab aliis respondeatur audi, antequam ego incipio secedere et in alia parte considere. ‘Isto modo’ inquiunt ‘nec beate vivere bonum est. Velint nolint, respondendum est beatam vitam bonum esse, beate vivere bonum non esse.’ [5] Etiamnunc nostris illud quoque opponitur: ‘vultis sapere; ergo expetenda res est sapere; si expetenda res est, bona est’. Coguntur nostri verba torquere et unam syllabam expetendo interponere quam sermo noster inseri non sinit. Ego illam, si pateris, adiungam. ‘Expetendum est’ inquiunt ‘quod bonum est, expetibile quod nobis contingit cum bonum consecuti sumus. Non petitur tamquam bonum, sed petito bono accedit.’
[6] Ego non idem sentio et nostros iudico in hoc descendere quia iam primo vinculo tenentur et mutare illis formulam non licet. Multum dare solemus praesumptioni omnium hominum et apud nos veritatis argumentum est aliquid omnibus videri; tamquam deos esse inter alia hoc colligimus, quod omnibus insita de dis opinio est nec ulla gens usquam est adeo extra leges moresque proiecta ut non aliquos deos credat. Cum de animarum aeternitate disserimus, non leve momentum apud nos habet consensus hominum aut timentium inferos aut colentium. Utor hac publica persuasione: neminem invenies qui non putet et sapientiam bonum et sapere.
[7] Non faciam quod victi solent, ut provocem ad populum: nostris incipiamus armis confligere. Quod accidit alicui, utrum extra id cui accidit est an in eo cui accidit? Si in eo est cui accidit, tam corpus est quam illud cui accidit. Nihil enim accidere sine tactu potest; quod tangit corpus est: nihil accidere sine actu potest; quod agit corpus est. Si extra est, postea quam acciderat recessit; quod recessit motum habet; quod motum habet corpus est. [8] Speras me dicturum non esse aliud cursum, aliud currere, nec aliud calorem, aliud calere, nec aliud lucem, aliud lucere: concedo ista alia esse, sed non sortis alterius. Si valetudo indifferens est,  bene valere indifferens est; si forma indifferens est, et formonsum esse. Si iustitia bonum est, et iustum esse; si turpitudo malum est, et turpem esse malum est, tam mehercules quam si lippitudo malum est, lippire quoque malum est. Hoc ut scias, neutrum esse sine altero potest: qui sapit sapiens est; qui sapiens est sapit. Adeo non potest dubitari an quale illud sit, tale hoc sit, ut quibusdam utrumque unum videatur atque idem. [9] Sed illud libenter quaesierim, cum omnia aut mala sint aut bona aut indifferentia, sapere in quo numero sit? Bonum negant esse; malum utique non est; sequitur ut medium sit. Id autem medium atque indifferens vocamus quod tam malo contingere quam bono possit, tamquam pecunia, forma, nobilitas. Hoc, ut sapiat, contingere nisi bono non potest; ergo indifferens non est. Atqui ne malum quidem est, quod contingere malo non potest; ergo bonum est. Quod nisi bonus non habet bonum est; sapere non nisi bonus habet; ergo bonum est. [10] Accidens est’ inquit ‘sapientiae.’ Hoc ergo quod vocas sapere, utrum facit sapientiam an patitur? Sive facit illud sive patitur, utroque modo corpus est; nam et quod fit et quod facit corpus est. Si corpus est, bonum est; unum enim illi deerat quominus bonum esset, quod incorporale erat.
[11] Peripateticis placet nihil interesse inter sapientiam et sapere, cum in utrolibet eorum et alterum sit. Numquid enim quemquam existimas sapere nisi qui sapientiam habet? numquid quemquam qui sapit non putas habere sapientiam? [12] Dialectici veteres ista distinguunt; ab illis divisio usque ad Stoicos venit. Qualis sit haec dicam. Aliud est ager, aliud agrum habere, quidni? cum habere agrum ad habentem, non ad agrum pertineat. Sic aliud est sapientia, aliud sapere. Puto, concedes duo esse haec, id quod habetur et eum qui habet: habetur sapientia, habet qui sapit. Sapientia est mens perfecta vel ad summum optimumque perducta; ars enim vitae est. Sapere quid est? non possum dicere ‘mens perfecta’, sed id quod contingit perfectam mentem habenti; ita alterum est mens bona, alterum quasi habere mentem bonam.
[13] ‘Sunt’ inquit ‘naturae corporum, tamquam hic homo est, hic equus; has deinde sequuntur motus animorum enuntiativi corporum. Hi habent proprium quiddam et a corporibus seductum, tamquam video Catonem ambulantem: hoc sensus ostendit, animus credidit. Corpus est quod video, cui et oculos intendi et animum. Dico deinde: Cato ambulat. Non corpus’ inquit ‘est quod nunc loquor, sed enuntiativum quiddam de corpore, quod alii effatum vocant, alii enuntiatum, alii dictum. Sic cum dicimus “sapientiam”, corporale quiddam intellegimus; cum dicimus “sapit”, de corpore loquimur. Plurimum autem interest utrum illud dicas an de illo.’
[14] Putemus in praesentia ista duo esse (nondum enim quid mihi videatur pronuntio): quid prohibet quominus aliud quidem  sed nihilominus bonum? Dicebam paulo ante aliud esse agrum, aliud habere agrum. Quidni? in alia enim natura est qui habet, in alia quod habetur: illa terra est, hic homo est. At in hoc de quo agitur eiusdem naturae sunt utraque, et qui habet sapientiam et ipsa. [15] Praeterea illic aliud est quod habetur, alius qui habet: hic in eodem est et quod habetur et qui habet. Ager iure possidetur, sapientia natura; ille abalienari potest et alteri tradi, haec non discedit a domino. Non est itaque quod compares inter se dissimilia.
Coeperam dicere posse ista duo esse et tamen utraque bona esse, tamquam sapientia et sapiens duo sunt et utrumque bonum esse concedis. Quomodo nihil obstat quominus et sapientia bonum sit et habens sapientiam, sic nihil obstat quominus et sapientia bonum sit et habere sapientiam, id est sapere. [16] Ego in hoc volo sapiens esse, ut sapiam. Quid ergo? non est id bonum sine quo nec illud bonum est? Vos certe dicitis sapientiam, si sine usu detur, accipiendam non esse. Quid est usus sapientiae? sapere: hoc est in illa pretiosissimum, quo detracto supervacua fit. Si tormenta mala sunt, torqueri malum est, adeo quidem ut illa non sint mala si quod sequitur detraxeris. Sapientia habitus perfectae mentis est, sapere usus perfectae mentis: quomodo potest usus eius bonum non esse quae sine usu bonum non est? [17] Interrogo te an sapientia expetenda sit: fateris. Interrogo an usus sapientiae expetendus sit: fateris. Negas enim te illam recepturum si uti ea prohibearis. Quod expetendum est bonum est. Sapere sapientiae usus est, quomodo eloquentiae eloqui, quomodo oculorum videre. Ergo sapere sapientiae usus est, usus autem sapientiae expetendus est; sapere ergo expetendum est; si expetendum est, bonum est.
[18] Olim ipse me damno qui illos imitor dum accuso et verba apertae rei inpendo. Cui enim dubium potest esse quin, si aestus malum est, et aestuare malum sit? si algor malum est, malum sit algere? si vita bonum est, et vivere bonum sit? Omnia ista circa sapientiam, non in ipsa sunt; at nobis in ipsa commorandum est. [19] Etiam si quid evagari libet, amplos habet illa spatiososque secessus: de deorum natura quaeramus, de siderum alimento, de his tam variis stellarum discursibus, an ad illarum motus nostra moveantur, an corporibus omnium animisque illinc impetus veniat, an et haec quae fortuita dicuntur certa lege constricta sint nihilque in hoc mundo repentinum aut expers ordinis volutetur. Ista iam a formatione morum recesserunt, sed levant animum et ad ipsarum quas tractat rerum magnitudinem attollunt; haec vero de quibus paulo ante dicebam minuunt et deprimunt nec, ut putatis, exacuunt, sed extenuant. [20] Obsecro vos, tam necessariam curam maioribus melioribusque debitam in re nescio an falsa, certe inutili terimus? Quid mihi profuturum est scire an aliud sit sapientia, aliud sapere? Quid mihi profuturum est scire illud bonum esse, ? Temere me geram, subibo huius voti aleam: tibi sapientia, mihi sapere contingat. Pares erimus. [21] Potius id age ut mihi viam monstres qua ad ista perveniam. Dic quid vitare debeam, quid adpetere, quibus animum labantem studiis firmem, quemadmodum quae me ex transverso feriunt aguntque procul a me repellam, quomodo par esse tot malis possim, quomodo istas calamitates removeam quae ad me inruperunt, quomodo illas ad quas ego inrupi. Doce quomodo feram aerumnam sine gemitu meo, felicitatem sine alieno, quomodo ultimum ac necessarium non expectem sed ipsemet, cum visum erit, profugiam. [22] Nihil mihi videtur turpius quam optare mortem. Nam si vis vivere, quid optas mori? sive non vis, quid deos rogas quod tibi nascenti dederunt? Nam ut quandoque moriaris etiam invito positum est, ut cum voles in tua manu est; alterum tibi necesse est, alterum licet. [23] Turpissimum his diebus principium diserti mehercules viri legi: ‘ita[que]’ inquit ‘quam primum moriar’. Homo demens, optas rem tuam. ‘Ita quam primum moriar.’ Fortasse inter has voces senex factus es; alioqui quid in mora est? Nemo te tenet: evade qua visum est; elige quamlibet rerum naturae partem, quam tibi praebere exitum iubeas. Haec nempe sunt et elementa quibus hic mundus administratur; aqua, terra, spiritus, omnia ista tam causae vivendi sunt quam viae mortis. [24] ‘Ita quam primum moriar’: ‘quam primum’ istud quid esse vis? quem illi diem ponis? citius fieri quam optas potest. Inbecillae mentis ista sunt verba et hac detestatione misericordiam captantis: non vult mori qui optat. Deos vitam et salutem roga: si mori placuit, hic mortis est fructus, optare desinere.
[25] Haec, mi Lucili, tractemus, his formemus animum. Hoc est sapientia, hoc est sapere, non disputatiunculis inanibus subtilitatem vanissimam agitare. Tot quaestiones fortuna tibi posuit, nondum illas solvisti: iam cavillaris? Quam stultum est, cum signum pugnae acceperis, ventilare. Remove ista lusoria arma: decretoriis opus est. Dic qua ratione nulla animum tristitia, nulla formido perturbet, qua ratione hoc secretarum cupiditatium pondus effundam. Agatur aliquid. [26] ‘Sapientia bonum est, sapere non est bonum’: sic fit  negemur sapere, ut hoc totum studium derideatur tamquam operatum supervacuis.
Quid si scires etiam illud quaeri, an bonum sit futura sapientia? Quid enim dubi est, oro te, an nec messem futuram iam sentiant horrea nec futuram adulescentiam pueritia viribus aut ullo robore intellegat? Aegro interim nil ventura sanitas prodest, non magis quam currentem luctantemque post multos secuturum menses otium reficit. [27] Quis nescit hoc ipso non esse bonum id quod futurum est, quia futurum est? Nam quod bonum est utique prodest; nisi praesentia prodesse non possunt. Si non prodest, bonum non est; si prodest, iam est. Futurus sum sapiens; hoc bonum erit cum fuero: interim non est. Prius aliquid esse debet, deinde quale esse. [28] Quomodo, oro te, quod adhuc nihil est iam bonum est? Quomodo autem tibi magis vis probari non esse aliquid quam si dixero ‘futurum est’? nondum enim venisse apparet quod veniet. Ver secuturum est: scio nunc hiemem esse. Aestas secutura est: scio aestatem non esse. Maximum argumentum habeo nondum praesentis futurum esse. [29] Sapiam, spero, sed interim non sapio; si illud bonum haberem, iam hoc carerem malo. Futurum est ut sapiam: ex hoc licet nondum sapere me intellegas. Non possum simul et in illo bono et in hoc malo esse; duo ista non coeunt nec apud eundem sunt una malum et bonum.
[30] Transcurramus sollertissimas nugas et ad illa quae nobis aliquam opem sunt latura properemus. Nemo qui obstetricem parturienti filiae sollicitus accersit edictum et ludorum ordinem perlegit; nemo qui ad incendium domus suae currit tabulam latrunculariam prospicit ut sciat quomodo alligatus exeat calculus. [31] At mehercule omnia tibi undique nuntiantur, et incendium domus et periculum liberorum et obsidio patriae et bonorum direptio; adice isto naufragia motusque terrarum et quidquid aliud timeri potest: inter ista districtus rebus nihil aliud quam animum oblectantibus vacas? Quid inter sapientiam et sapere intersit inquiris? nodos nectis ac solvis tanta mole inpendente capiti tuo? [32] Non tam benignum ac liberale tempus natura nobis dedit ut aliquid ex illo vacet perdere. Et vide quam multa etiam diligentissimis pereant: aliud valetudo sua cuique abstulit, aliud suorum; aliud necessaria negotia, aliud publica occupaverunt; vitam nobiscum dividit somnus. Ex hoc tempore tam angusto et rapido et nos auferente quid iuvat maiorem partem mittere in vanum? [33] Adice nunc quod adsuescit animus delectare se potius quam sanare et philosophiam oblectamentum facere cum remedium sit. Inter sapientiam et sapere quid intersit nescio: scio mea non interesse sciam ista an nesciam. Dic mihi: cum quid inter sapientiam et sapere intersit didicero, sapiam? Cur ergo potius inter vocabula me sapientiae detines quam inter opera? Fac me fortiorem, fac securiorem, fac fortunae parem, fac superiorem. Possum autem superior esse si derexero  omne quod disco. Вейл.
 
LIBER VICENSIMUS
CXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Exigis a me frequentiores epistulas. Rationes conferamus: soluendonon eris. Conuenerat quidem ut tua priora essent: tu scriberes, ego rescriberem. Sed non ero difficilis: bene credi tibi scio. Itaque in anticessum dabonec faciam quod Cicero, uir disertissimus, facere Atticum iubet, ut etiam’si rem nullam habebit, quod in buccam uenerit scribat’. (2) Numquam potestdeesse quod scribam, ut omnia illa quae Ciceronis implent epistulas transeam:quis candidatus laboret; quis alienis, quis suis uiribus pugnet; quis consulatumfiducia Caesaris, quis Pompei, quis arcae petat; quam durus sit feneratorCaecilius, a quo minoris centesimis propinqui nummum mouere non possint. Sua satius est mala quam aliena tractare, se excutere et uidere quam multarumrerum candidatus sit, et non suffragari. (3) Hoc est, mi Lucili, egregium,hoc securum ac liberum, nihil petere et tota fortunae comitia transire. Quam putas esse iucundum tribubus uocatis, cum candidati in templis suispendeant et alius nummos pronuntiet, alius per sequestrem agat, alius eorummanus osculis conterat quibus designatus contingendam manum negaturus est,omnes attoniti uocem praeconis expectent, stare otiosum et spectare illasnundinas nec ementem quicquam nec uendentem? (4) Quanto hic maiore gaudiofruitur qui non praetoria aut consularia comitia securus intuetur, sedmagna illa in quibus alii honores anniuersarios petunt, alii perpetuaspotestates, alii bellorum euentus prosperos triumphosque, alii diuitias,alii matrimonia ac liberos, alii salutem suam suorumque! Quanti animi resest solum nihil petere, nulli supplicare, et dicere, ‘nihil mihi tecum,fortuna; non facio mei tibi copiam. Scio apud te Catones repelli, Vatiniosfieri. Nihil rogo. ‘ Hoc est priuatam facere fortunam. (5) Licet ergo haec in uicem scribere et hanc semper integram egereremateriam circumspicientibus tot milia hominum inquieta, qui ut aliquidpestiferi consequantur per mala nituntur in malum petuntque mox fugiendaaut etiam fastidienda. (6) Cui enim adsecuto satis fuit quod optanti nimiumuidebatur? Non est, ut existimant homines, auida felicitas sed pusilla;itaque neminem satiat. Tu ista credis excelsa quia longe ab illis iaces;ei uero qui ad illa peruenit humilia sunt. Mentior nisi adhuc quaerit escendere:istud quod tu summum putas gradus est. (7) Omnes autem male habet ignorantiaueri. Tamquam ad bona feruntur decepti rumoribus, deinde mala esse autinania aut minora quam sperauerint adepti ac multa passi uident; maiorquepars miratur ex interuallo fallentia, et uulgo bona pro magnis sunt.
(8) Hoc ne nobis quoque eueniat, quaeramus quid sit bonum. Varia eiusinterpretatio fuit, alius illud aliter expressit. Quidam ita finiunt: ‘bonumest quod inuitat animos, quod ad se uocat’. Huic statim opponitur: quidsi inuitat quidem sed in perniciem? scis quam multa mala blanda sint. Verumet ueri simile inter se differunt. Ita quod bonum est uero iungitur; nonest enim bonum nisi uerum est. At quod inuitat ad se et adlicefacit uerisimile est: subrepit, sollicitat, adtrahit. (9) Quidam ita finierunt: ‘bonumest quod adpetitionem sui mouet, uel quod impetum animi tendentis ad semouet. ‘ Et huic idem opponitur; multa enim impetum animi mouent quae petanturpetentium malo. Melius illi qui ita finierunt: ‘bonum est quod ad se impetumanimi secundum naturam mouet et ita demum petendum est cum coepit esseexpetendum’. Iam et honestum est; hoc enim est perfecte petendum. (10) Locus ipse me admonet ut quid intersit inter bonum honestumque dicam. Aliquidinter se mixtum habent et inseparabile: nec potest bonum esse nisi cuialiquid honesti inest, et honestum utique bonum est. Quid ergo inter duointerest? Honestum est perfectum bonum, quo beata uita completur, cuiuscontactu alia quoque bona fiunt. (11) Quod dico talest: sunt quaedam nequebona neque mala, tamquam militia, legatio, iurisdictio. Haec cum honesteadministrata sunt, bona esse incipiunt et ex dubio in bonum transeunt. Bonum societate honesti fit, honestum per se bonum est;bonum ex honestofluit, honestum ex se est. Quod bonum est malum esse potuit; quod honestumest nisi bonum esse non potuit.
(12) Hanc quidam finitionem reddiderunt: ‘bonum est quod secundum naturamest’. Adtende quid dicam: quod bonum, est secundum naturam: non protinusquod secundum naturam est etiam bonum est. Multa naturae quidem consentiunt,sed tam pusilla sunt ut non conueniat illis boni nomen; leuia enim sunt,contemnenda. Nullum est minimum contemnendum bonum; nam quamdiu exiguumest bonum non est: cum bonum esse coepit, non est exiguum. Unde adcognoscitur bonum? si perfecte secundum naturam est. (13) ‘Fateris’ inquis ‘quod bonumest secundum naturam esse; haec eius proprietas est. Fateris et alia secundum naturam quidem esse sed bona non esse. Quomodo ergo illud bonum est cumhaec non sint? quomodo ad aliam proprietatem peruenit cum utrique praecipuum illud commune sit, secundum naturam esse?’
(14) Ipsa scilicet magnitudine. Nec hoc nouum est, quaedam crescendo mutari. Infans fuit; factus est pubes:alia eius proprietas fit; ille enim inrationalis est, hic rationalis. Quaedamincremento non tantum in maius exeunt sed in aliud. (15) ‘Non fit’ inquit’aliud quod maius fit. Utrum lagonam an dolium impleas uino, nihil refert:in utroque proprietas uini est. Et exiguum mellis pondus et magnum saporenon differt. ‘ Diuersa ponis exempla; in istis enim eadem qualitas est;quamuis augeantur, manet. (16) Quaedam amplificata in suo genere et insua proprietate perdurant; quaedam post multa incrementa ultima demum uertitadiectio et nouam illis aliamque quam in qua fuerunt condicionem inprimit. Unus lapis facit fornicem, ille qui latera inclinata cuneauit et interuentusuo uinxit. Summa adiectio quare plurimum facit uel exigua? quia non augetsed implet. (17) Quaedam processu priorem exuunt formam et in nouam transeunt. Ubi aliquid animus diu protulit et magnitudinem eius sequendo lassatusest, infinitum coepit uocari; quod longe aliud factum est quam fuit cummagnum uideretur sed finitum. Eodem modo aliquid difficulter secari cogitauimus:nouissime crescente hac difficultate insecabile inuentum est. Sic ab eoquod uix et aegre mouebatur processimus ad inmobile. Eadem ratione aliquidsecundum naturam fuit: hoc in aliam proprietatem magnitudo sua transtulitet bonum fecit. Вейл.
CXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Quotiens aliquid inueni, non expecto donec dicas ‘in commune’: ipse mihi dico. Quid sit quod inuenerim quaeris? Sinum laxa, merum lucrum est. Docebo quomodo fieri diues celerrime possis. Quam ualde cupis audire! nec inmerito: ad maximas te diuitias conpendiaria ducam. Opus erit tamen tibi creditore: ut negotiari possis, aes alienum facias oportet, sed nolo per intercessorem mutueris, nolo proxenetae nomen tuum iactent. (2) Paratum tibi creditorem dabo Catonianum illum, a te mutuum sumes. Quantulumcumque est, satis erit si, quidquid deerit, id a nobis petierimus. Nihil enim,mi Lucili, interest utrum non desideres an habeas. Summa rei in utroque eadem est: non torqueberis. Nec illud praecipio, ut aliquid naturae neges — contumax est, non potest uinci, suum poscit — sed ut quidquid naturam excedit scias precarium esse, non necessarium.
(3) Esurio: edendum est. Utrum hic panis sit plebeius an siligineus ad naturam nihil pertinet: illauentrem non delectari uult sed impleri. Sitio: utrum haec aqua sit quamex lacu proximo excepero an ea quam multa niue clusero, ut rigore refrigeretur alieno, ad naturam nihil pertinet. Illa hoc unum iubet, sitim extingui; utrum sit aureum poculum an crustallinum an murreum an Tiburtinus calixan manus concaua, nihil refert. (4) Finem omnium rerum specta, et superuacua dimittes. Fames me appellat: ad proxima quaeque porrigatur manus; ipsa mihi commendabit quodcumque conprendero. Nihil contemnit esuriens. (5) Quid sit ergo quod me delectauerit quaeris? Videtur mihi egregie dictum, ‘sapiens diuitiarum naturalium est quaesitor acerrimus’. ‘Неживой’ инквизитор‘лэнс мунерас. Quid est istud? Ego iam paraueram fiscos; circumspiciebam in quod me mare negotiaturus inmitterem, quod publicum agitarem, quas arcesserem merces.
Decipere est istud, docere paupertatem cum diuitias promiseris. ‘Ita tu pauperem iudicas cui nihil deest? ‘Suo’ inquis ‘et patientiae suae beneficio, non fortunae. ‘ Ideo ergo illum non iudicas diuitem quia diuitiae eius desinere non possunt? (6) Utrum mauis habere multum an satis? Qui multum habet plus cupit, quod est argumentum nondum illum satis habere; qui satis habet consecutus est quod numquam diuiti contigit, finem. An has ideo non putas esse diuitias quia propter illas nemo proscriptus est? quia propter illas nulli uenenum filius, nulli uxor inpegit? quia in bello tutae sunt? что происходит в pace otiosae? quia nec habere illas periculosum est nec operosum disponere?
(7) ‘At parum habet qui tantum non alget, non esurit, non sitit. ‘ Plus Iuppiter non habet. Numquam parum est quod satis est, et numquam multum est quod satis non est. Post Dareum et Indos pauper est Alexander. Mentior? Quaerit quod suum faciat, scrutatur maria ignota, in oceanum classes nouas mittit et ipsa, ut ita dicam, mundi claustra perrumpit. Quod naturae satis est homini non est. (8) Inuentus est qui concupisceret aliquid post omnia: tanta est caecitas mentium et tanta initiorum suorum unicuique, cum processit, obliuio. Ille modo ignobilis anguli non sine controuersia dominus tacto fine terrarum per suum rediturus orbem tristis est. (9) Neminem pecunia diuitem fecit, immo contra nulli non maiorem sui cupidinem incussit. Quaeris quae sit huius rei causa? plus incipit habere posse qui plus habet. Ad summam quem uoles mihi ex his quorum nomina cum Crasso Licinoque numerantur in medium licet protrahas; adferat censum et quidquid habet et quidquid sperat simul conputet: iste, si mihi credis, pauper est, si tibi, potest esse. (10) At hic qui se ad quod exigit natura composuit non tantum extra sensum est paupertatis sed extra metum. Sed ut scias quam difficile sit res suas ad naturalem modum coartare, hic ipse quem circumcidimus, quem tu uocas pauperem, habet aliquid et superuacui. (11) At excaecant populum et in se conuertunt opes, si numerati multum ex aliqua domo effertur, si multum auri tecto quoque eius inlinitur, si familia aut corporibus electa aut spectabilis cultu est. Omnium istorum felicitas in publicum spectat: ille quem nos et populo et fortunae subduximus beatus introsum est. (12) Nam quod ad illos pertinet apud quos falso diuitiarum nomen inuasit occupata paupertas, sic diuitias habent quomodo habere dicimur febrem, cum illa nos habeat. E contrario dicere solemus ‘febris illum tenet’: eodem modo dicendum est ‘diuitiae illum tenent’. Nihil ergo monuisse te malim quam hoc, quod nemo monetur satis, ut omnia naturalibus desideriis metiaris, quibus aut gratis satis fiat aut paruo: tantum miscere uitia desideriis noli. (13) Quaeris quali mensa, quali argento, quam paribus ministeriis et leuibus adferatur cibus? Nihil praeter cibum natura desiderat.
Num, tibi cum fauces urit sitis, aurea quaeris
pocula? num esuriens fastidis omnia praeter
pauonem rhombumque?
(14) Ambitiosa non est fames, contenta desinere est; quo desinat non nimis curat. Infelicis luxuriae ista tormenta sunt: quaerit quemadmodum post saturitatem quoque esuriat, quemadmodum non impleat uentrem sed farciat, quemadmodum sitim prima potione sedatam reuocet. Egregie itaque Horatius negat ad sitim pertinere quo poculo (aquae) aut quam eleganti manu ministretur. Nam si pertinere ad te iudicas quam crinitus puer et quam perlucidum tibi poculum porrigat, non sitis.
(15) Inter reliqua hoc nobis praestitit natura praecipuum, quod necessitati fastidium excussit. Recipiunt superuacua dilectum: ‘hoc parum decens, illud parum lautum, oculos hoc meos laedit’. Id actum est ab illo mundi conditore, qui nobis uiuendi iura discripsit, ut salui essemus, non ut delicati: ad salutem omnia parata sunt et in promptu, delicis omnia misere ac sollicite comparantur. (16) Utamur ergo hoc naturae beneficio inter magna numerando et cogitemus nullo nomine melius illam meruisse de nobis quam quia quidquid ex necessitate desideratur sine fastidio sumitur. Вейл.
CXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Epistula tua per plures quaestiunculas uagata est sed in una constititet hanc expediri desiderat, quomodo ad nos boni honestique notitia peruenerit. Haec duo apud alios diuersa sunt, apud nos tantum diuisa. (2) Quid sithoc dicam. Bonum putant esse aliqui id quod utile est. Itaque hoc et diuitiiset equo et uino et calceo nomen inponunt; tanta fit apud illos boni uilitaset adeo in sordida usque descendit. Honestum putant cui ratio recti officiiconstat, tamquam pie curatam patris senectutem, adiutam amici paupertatem,fortem expeditionem, prudentem moderatamque sententiam. (3)  istaduo quidem facimus, sed ex uno.
Nihil est bonum nisi quod honestum est;quod honestum, est utique bonum. Superuacuum iudico adicere quid interista discriminis sit, cum saepe dixerim. Hoc unum dicam, nihil nobis uideri quo quis et male uti potest; uides autem diuitiis, nobilitate,uiribus quam multi male utantur. Nunc ergo ad id reuertor de quo desideras dici, quomodo ad nos primaboni honestique notitia peruenerit. (4) Hoc nos natura docere non potuit:semina nobis scientiae dedit, scientiam non dedit. Quidam aiunt nos innotitiam incidisse, quod est incredibile, uirtutis alicui speciem casuoccucurrisse. Nobis uidetur obseruatio collegisse et rerum saepe factaruminter se conlatio; per analogian nostri intellectum et honestum et bonumiudicant. Hoc uerbum cum Latini grammatici ciuitate donauerint, ego damnandumnon puto,  in ciuitatem suam redigendum. Utar ergo illo non tantumtamquam recepto sed tamquam usitato. Quae sit haec analogia dicam. (5) Noueramus corporis sanitatem: ex hac cogitauimus esse aliquam et animi. Noueramus uires corporis: ex his collegimus esse et animi robur. Aliquabenigna facta, aliqua humana, aliqua fortia nos obstupefecerant: haec coepimustamquam perfecta mirari. Suberant illis multa uitia quae species conspicuialicuius facti fulgorque celabat: haec dissimulauimus. Natura iubet augere laudanda, nemo non gloriam ultra uerum tulit: ex his ergo speciem ingentis boni traximus. (6) Fabricius Pyrrhi regis aurum reppulit maiusque regno iudicauit regias opes posse contemnere. Idem medico Pyrrhi promittente uenenum se regi daturum monuit Pyrrhum caueret insidias.
Eiusdem animi fuit auro non uinci, ueneno non uincere. Admirati sumus ingentem uirum quem non regis, non contra regem promissa flexissent, boni exempli tenacem,quod difficillimum est, in bello innocentem, qui aliquod esse crederetetiam in hostes nefas, qui in summa paupertate quam sibi decus feceratnon aliter refugit diuitias quam uenenum. ‘Viue’ inquit ‘beneficio meo,Pyrrhe, et gaude quod adhuc dolebas, Fabricium non posse corrumpi. ‘ (7) Horatius Cocles solus impleuit pontis angustias adimique a tergo sibi reditum,dummodo iter hosti auferretur, iussit et tam diu prementibus restitit donecreuulsa ingenti ruina tigna sonuerunt. Postquam respexit et extra periculumesse patriam periculo suo sensit, ‘ueniat, si quis uult’ inquit ‘sic euntemsequi’ iecitque se in praeceps et non minus sollicitus in illo rapido alueo fluminis ut armatus quam ut saluus exiret, retento armorum uictricium decoretam tutus redit quam si ponte uenisset. (8) Haec et eiusmodi facta imaginem nobis ostendere uirtutis.
Adiciam quod mirum fortasse uideatur: mala interdum speciem honestiobtulere et optimum ex contrario enituit. Sunt enim, ut scis, uirtutibusuitia confinia, et perditis quoque ac turpibus recti similitudo est: sic mentitur prodigus liberalem, cum plurimum intersit utrum quis dare sciatan seruare nesciat. Multi, inquam, sunt, Lucili, qui non donant sed proiciunt:non uoco ego liberalem pecuniae suae iratum. Imitatur neglegentia facilitatem,temeritas fortitudinem. (9) Haec nos similitudo coegit adtendere et distinguerespecie quidem uicina, re autem plurimum inter se dissidentia. Dum obseruamuseos quos insignes egregium opus fecerat, coepimus adnotare quis rem aliquam generoso animo fecisset et magno impetu, sed semel. Hunc uidimus in bellofortem, in foro timidum, animose paupertatem ferentem, humiliter infamiam: factum laudauimus, contempsimus uirum.
(10) Alium uidimus aduersus amicosbenignum, aduersus inimicos temperatum, et publica et priuata sancte acreligiose administrantem; non deesse ei in iis quae toleranda erant patientiam,in iis quae agenda prudentiam. Vidimus ubi tribuendum esset plena manudantem, ubi laborandum, pertinacem et obnixum et lassitudinem corporisanimo subleuantem. Praeterea idem erat semper et in omni actu par sibi,iam non consilio bonus, sed more eo perductus ut non tantum recte facereposset, sed nisi recte facere non posset. (11) Intelleximus in illo perfectamesse uirtutem. Hanc in partes diuisimus: oportebat cupiditates refrenari,metus conprimi, facienda prouideri, reddenda distribui: conprehendimustemperantiam, fortitudinem, prudentiam, iustitiam et suum cuique dedimusofficium. Ex quo ergo uirtutem intelleximus? ostendit illam nobis ordoeius et decor et constantia et omnium inter se actionum concordia et magnitudosuper omnia efferens sese. Hinc intellecta est illa beata uita secundo defluens cursu, arbitrii sui tota. (12) Quomodo ergo hoc ipsum nobis apparuit? dicam. Numquam uir ille perfectus adeptusque uirtutem fortunae maledixit,numquam accidentia tristis excepit, ciuem esse se uniuersi et militem credenslabores uelut imperatos subit. Quidquid inciderat non tamquam malum aspernatusest et in se casu delatum, sed quasi delegatum sibi. ‘Hoc qualecumque est’inquit ‘meum est; asperum est, durum est, in hoc ipso nauemus operam. ‘(13) Necessario itaque magnus apparuit qui numquam malis ingemuit, numquamde fato suo questus est; fecit multis intellectum sui et non aliter quamin tenebris lumen effulsit aduertitque in se omnium animos, cum esset placiduset lenis, humanis diuinisque rebus pariter aequus. (14) Habebat perfectumanimum et ad summam sui adductum, supra quam nihil est nisi mens dei, exquo pars et in hoc pectus mortale defluxit; quod numquam magis diuinumest quam ubi mortalitatem suam cogitat et scit in hoc natum hominem, utuita defungeretur, nec domum esse hoc corpus sed hospitium, et quidem breuehospitium, quod relinquendum est ubi te grauem esse hospiti uideas.
(15) Maximum, inquam, mi Lucili, argumentum est animi ab altiore sedeuenientis, si haec in quibus uersatur humilia iudicat et angusta, si exirenon metuit; scit enim quo exiturus sit qui unde uenerit meminit. Non uidemusquam multa nos incommoda exagitent, quam male nobis conueniat hoc corpus? (16) Nunc de capite, nunc de uentre, nunc de pectore ac faucibus querimur;alias nerui nos, alias pedes uexant, nunc deiectio, nunc destillatio; aliquandosuperest sanguis, aliquando deest: hinc atque illinc temptamur et expellimur. Hoc euenire solet in alieno habitantibus. (17) At nos corpus tam putresortiti nihilominus aeterna proponimus et in quantum potest aetas humanaprotendi, tantum spe occupamus, nulla contenti pecunia, nulla potentia. Quid hac re fieri inpudentius, quid stultius potest? Nihil satis est morituris,immo morientibus; cotidie enim propius ab ultimo stamus, et illo unde nobiscadendum est hora nos omnis inpellit. (18) Vide in quanta caecitate mensnostra sit: hoc quod futurum dico cum maxime fit, et pars eius magna iamfacta est; nam quod uiximus tempus eo loco est quo erat antequam uiximus. Erramus autem qui ultimum timemus diem, cum tantumdem in mortem singuliconferant. Non ille gradus lassitudinem facit in quo deficimus, sed illeprofitetur; ad mortem dies extremus peruenit, accedit omnis; carpit nosilla, non corripit. Ideo magnus animus conscius sibi melioris naturae datquidem operam ut in hac statione qua positus est honeste se atque industriegerat, ceterum nihil horum quae circa sunt suum iudicat, sed ut commodatisutitur, peregrinus et properans.
(19) Cum aliquem huius uideremus constantiae, quidni subiret nos speciesnon usitatae indolis? utique si hanc, ut dixi, magnitudinem ueram esseostendebat aequalitas. Vero tenor permanet, falsa non durant. Quidam alternisVatinii, alternis Catones sunt; et modo parum illis seuerus est Curius,parum pauper Fabricius, parum frugi et contentus uilibus Tubero, modo Licinumdiuitis, Apicium cenis, Maecenatem delicis prouocant. (20) Maximum indiciumest malae mentis fluctuatio et inter simulationem uirtutum amoremque uitiorumadsidua iactatio. (есть)
Habebat saepe ducentos,
saepe decem seruos; modo reges atque tetrarchas,
omnia magna loquens, modo ‘sit mihi mensa tripes et
concha salis puri, toga quae defendere frigus
quamuis crassa queat’. Decies centena dedisses
huic parco, paucis contento: quinque diebus
nil erat.
(21) Homines multi tales sunt qualem hunc describit Horatius Flaccus, numquameundem, ne similem quidem sibi; adeo in diuersum aberrat. Multos dixi? prope est ut omnes sint. Nemo non cotidie et consilium mutat et uotum:modo uxorem uult habere, modo amicam, modo regnare uult, modo id agit nequis sit officiosior seruus, modo dilatat se usque ad inuidiam, modo subsiditet contrahitur infra humilitatem uere iacentium, nunc pecuniam spargit,nunc rapit. (22) Sic maxime coarguitur animus inprudens: alius prodit atquealius et, quo turpius nihil iudico, inpar sibi est. Magnam rem puta unumhominem agere. Praeter sapientem autem nemo unum agit, ceteri multiformessumus. Modo frugi tibi uidebimur et graues, modo prodigi et uani; mutamussubinde personam et contrariam ei sumimus quam exuimus. Hoc ergo a te exige,ut qualem institueris praestare te, talem usque ad exitum serues; efficeut possis laudari, si minus, ut adgnosci. De aliquo quem here uidisti meritodici potest ‘hic qui est? ‘: tanta mutatio est. Вейл.
CXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Litigabis, ego uideo, cum tibi hodiernam quaestiunculam, in quasatis diu haesimus, exposuero; iterum enim exclamabis ‘hoc quid ad mores? ‘Sed exclama, dum tibi primum alios opponam cum quibus litiges, Posidoniumet Archidemum (hi iudicium accipient) , deinde dicam: non quidquid moraleest mores bonos facit.
(2) Aliud ad hominem alendum pertinet, aliud adexercendum, aliud ad uestiendum, aliud ad docendum, aliud ad delectandum;omnia tamen ad hominem pertinent, etiam si non omnia meliorem eum faciunt. Mores alia aliter attingunt: quaedam illos corrigunt et ordinant, quaedamnaturam eorum et originem scrutantur. (3) Cum  quare hominemnatura produxerit, quare praetulerit animalibus ceteris, longe me iudicasmores reliquisse? falsum est. Quomodo enim scies qui habendi sint nisiquid homini sit optimum inueneris, nisi naturam eius inspexeris? Tunc demumintelleges quid faciendum tibi, quid uitandum sit, cum didiceris quid naturaetuae debeas. (4) ‘Ego’ inquis ‘uolo discere quomodo minus cupiam, minustimeam. Superstitionem mihi excute; doce leue esse uanumque hoc quod felicitasdicitur, unam illi syllabam facillime accedere. ‘ Desiderio tuo satis faciam:et uirtutes exhortabor et uitia conuerberabo. Licet aliquis nimium inmoderatumquein hac parte me iudicet, non desistam persequi nequitiam et adfectus efferatissimosinhibere et uoluptates ituras in dolorem conpescere et uotis obstrepere. Quidni? cum maxima malorum optauerimus, et ex gratulatione natum sit quidquidadloquimur.
(5) Interim permitte mihi ea quae paulo remotiora uidentur excutere. Quaerebamus an esset omnibus animalibus constitutionis suae sensus. Esseautem ex eo maxime apparet quod membra apte et expedite mouent non aliterquam in hoc erudita; nulli non partium suarum agilitas est. Artifex instrumentasua tractat ex facili, rector nauis scite gubernaculum flectit, pictorcolores quos ad reddendam similitudinem multos uariosque ante se posuitcelerrime denotat et inter ceram opusque facili uultu ac manu commeat:sic animal in omnem usum sui mobilest.
(6) Mirari solemus saltandi peritosquod in omnem significationem rerum et adfectuum parata illorum est manuset uerborum uelocitatem gestus adsequitur: quod illis ars praestat, hisnatura. Nemo aegre molitur artus suos, nemo in usu sui haesitat. Hoc editaprotinus faciunt; cum hac scientia prodeunt; instituta nascuntur.
(7) ‘Ideo’ inquit ‘partes suas animalia apte mouent quia, si alitermouerint, dolorem sensura sunt. Ita, ut uos dicitis, coguntur, metusqueilla in rectum, non uoluntas mouet. ‘ Quod est falsum; tarda enim sunt quaenecessitate inpelluntur, agilitas sponte motis est. Adeo autem non adigitilla ad hoc doloris timor ut in naturalem motum etiam dolore prohibentenitantur. (8) Sic infans qui stare meditatur et ferre se adsuescit, simultemptare uires suas coepit, cadit et cum fletu totiens resurgit donec seper dolorem ad id quod natura poscit exercuit. Animalia quaedam tergi duriorisinuersa tam diu se torquent ac pedes exerunt et obliquant donec ad locumreponantur. Nullum tormentum sentit supina testudo, inquieta est tamendesiderio naturalis status nec ante desinit niti, quatere se, quam in pedesconstitit. (9) Ergo omnibus constitutionis suae sensus est et inde membrorumtam expedita tractatio, nec ullum maius indicium habemus cum hac illa aduiuendum uenire notitia quam quod nullum animal ad usum sui rude est.
(10) ‘Constitutio’ inquit ‘est, ut uos dicitis, principale animi quodammodo se habens erga corpus. Hoc tam perplexum et subtile et uobis quoqueuix enarrabile quomodo infans intellegit? Omnia animalia dialectica nascioportet ut istam finitionem magnae parti hominum togatorum obscuram intellegant. ‘(11) Verum erat quod opponis si ego ab animalibus constitutionis finitionemintellegi dicerem, non ipsam constitutionem. Facilius natura intellegiturquam enarratur. Itaque infans ille quid sit constitutio non nouit, constitutionemsuam nouit; et quid sit animal nescit, animal esse se sentit. (12) Praetereaipsam constitutionem suam crasse intellegit et summatim et obscure. Nosquoque animum habere nos scimus: quid sit animus, ubi sit, qualis sit autunde nescimus. Qualis ad nos (peruenerit) animi nostri sensus, quamuisnaturam eius ignoremus ac sedem, talis ad omnia animalia constitutionissuae sensus est. Necesse est enim id sentiant per quod alia quoque sentiunt;necesse est eius sensum habeant cui parent, a quo reguntur. (13) Nemo nonex nobis intellegit esse aliquid quod impetus suos moueat: quid sit illudignorat. Et conatum sibi esse scit: quis sit aut unde sit nescit. Sic infantibusquoque animalibusque principalis partis suae sensus est non satis dilucidusnec expressus.
(14) ‘Dicitis’ inquit ‘omne animal primum constitutioni suae conciliari,hominis autem constitutionem rationalem esse et ideo conciliari hominemsibi non tamquam animali sed tamquam rationali; ea enim parte sibi carusest homo qua homo est. Quomodo ergo infans conciliari constitutioni rationalipotest, cum rationalis nondum sit? ‘ (15) Unicuique aetati sua constitutioest, alia infanti, alia puero, , alia seni: omnesei constitutioni conciliantur in qua sunt. Infans sine dentibus est: huicconstitutioni suae conciliatur. Enati sunt dentes: huic constitutioni conciliatur. Nam et illa herba quae in segetem frugemque uentura est aliam constitutionemhabet tenera et uix eminens sulco, aliam cum conualuit et molli quidemculmo, sed quo ferat onus suum, constitit, aliam cum flauescit et ad areamspectat et spica eius induruit: in quamcumque constitutionem uenit, eamtuetur, in eam componitur. (16) Alia est aetas infantis, pueri, adulescentis,senis; ego tamen idem sum qui et infans fui et puer et adulescens. Sic,quamuis alia atque alia cuique constitutio sit, conciliatio constitutionissuae eadem est. Non enim puerum mihi aut iuuenem aut senem, sed me naturacommendat. Ergo infans ei constitutioni suae conciliatur quae tunc infantiest, non quae futura iuueni est; neque enim si aliquid illi maius in quodtranseat restat, non hoc quoque in quo nascitur secundum naturam est. (17) Primum sibi ipsum conciliatur animal; debet enim aliquid esse ad quod aliareferantur. Voluptatem peto. Cui? михи; следовательно, мэй курам назад. Dolorem refugio. Pro quo? про меня; следовательно, мэй курам назад. Si omnia propter curam mei facio,ante omnia est mei cura. Haec animalibus inest cunctis, nec inseritur sedinnascitur. (18) Producit fetus suos natura, non abicit; et quia tutelacertissima ex proximo est, sibi quisque commissus est. Itaque, ut in prioribusepistulis dixi, tenera quoque animalia et materno utero uel ouo modo effusaquid sit infestum ipsa protinus norunt et mortifera deuitant; umbram quoquetransuolantium reformidant obnoxia auibus rapto uiuentibus. Nullum animalad uitam prodit sine metu mortis.
(19) ‘Quemadmodum’ inquit ‘editum animal intellectum habere aut salutarisaut mortiferae rei potest? ‘ Primum quaeritur an intellegat, non quemadmodumintellegat. Esse autem illis intellectum ex eo apparet quod nihil amplius,si intellexerint, facient. Quid est quare pauonem, quare anserem gallinanon fugiat, at tanto minorem et ne notum quidem sibi accipitrem? quarepulli faelem timeant, canem non timeant? Apparet illis inesse nocituriscientiam non experimento collectam; nam antequam possint experisci, cauent. (20) Deinde ne hoc casu existimes fieri, nec metuunt alia quam debent necumquam obliuiscuntur huius tutelae et diligentiae: aequalis est illis apernicioso fuga. Praeterea non fiunt timidiora uiuendo; ex quo quidem apparetnon usu illa in hoc peruenire sed naturali amore salutis suae. Et tardumest et uarium quod usus docet: quidquid natura tradit et aequale omnibusest et statim. (21) Si tamen exigis, dicam quomodo omne animal perniciosaintellegere cogatur. Sentit se carne constare; itaque sentit quid sit quosecari caro, quo uri, quo obteri possit, quae sint animalia armata ad nocendum:horum speciem trahit inimicam et hostilem. Inter se ista coniuncta sunt;simul enim conciliatur saluti suae quidque et iuuatura petit, laesura formidat. Naturales ad utilia impetus, naturales a contrariis aspernationes sunt;sine ulla cogitatione quae hoc dictet, sine consilio fit quidquid naturapraecepit. (22) Non uides quanta sit subtilitas apibus ad fingenda domicilia,quanta diuidui laboris obeundi undique concordia? Non uides quam nullimortalium imitabilis illa aranei textura, quanti operis sit fila disponere,alia in rectum inmissa firmamenti loco, alia in orbem currentia ex densorara, qua minora animalia, in quorum perniciem illa tenduntur, uelut retibusinplicata teneantur? (23) Nascitur ars ista, non discitur. Itaque nullumest animal altero doctius: uidebis araneorum pares telas, par in fauisangulorum omnium foramen. Incertum est et inaequabile quidquid ars tradit:ex aequo uenit quod natura distribuit. Haec nihil magis quam tutelam suiet eius peritiam tradidit, ideoque etiam simul incipiunt et discere etuiuere. (24) Nec est mirum cum eo nasci illa sine quo frustra nascerentur. Primum hoc instrumentum  illa natura contulit ad permanendum, (in) conciliationem et caritatem sui. Non poterant salua esse nisi uellent;nec (non) hoc per se profuturum erat, sed sine hoc nulla res profuisset. Sed in nullo deprendes uilitatem sui,  neglegentiam quidem; tacitisquoque et brutis, quamquam in cetera torpeant, ad uiuendum sollertia est. Videbis quae aliis inutilia sunt sibi ipsa non deesse. Вейл.
CXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Detrimentum iam dies sensit; resiluit aliquantum, ita tamen ut liberale adhuc spatium sit si quis cum ipso, ut ita dicam, die surgat. Officiosiormeliorque si quis illum expectat et lucem primam excipit: turpis qui altosole semisomnus iacet, cuius uigilia medio die incipit; et adhuc multishoc antelucanum est. (2) Sunt qui officia lucis noctisque peruerterintnec ante diducant oculos hesterna graues crapula quam adpetere nox coepit. Qualis illorum condicio dicitur quos natura, ut ait Vergilius, pedibusnostris subditos e contrario posuit,
nosque ubi primus equis Oriens adflauit anhelis,
illis sera rubens accendit lumina Vesper,
talis horum contraria omnibus non regio sed uita est. (3) Sunt quidam ineadem urbe antipodes qui, ut M. Cato ait, nec orientem umquam solem uideruntnec occidentem. Hos tu existimas scire quemadmodum uiuendum sit, qui nesciuntquando?
Et hi mortem timent, in quam se uiui condiderunt? tam infausti ominisquam nocturnae aues sunt. Licet in uino unguentoque tenebras suas exigant,licet epulis et quidem in multa fericula discoctis totum peruersae uigiliaetempus educant, non conuiuantur sed iusta sibi faciunt. Mortuis certe interdiuparentatur. At mehercules nullus agenti dies longus est. Extendamus uitam:huius et officium et argumentum actus est. Circumscribatur nox et aliquidex illa in diem transferatur. (4) Aues quae conuiuiis comparantur, ut inmotaefacile pinguescant, in obscuro continentur; ita sine ulla exercitationeiacentibus tumor pigrum corpus inuadit et ~superba umbra~ iners saginasubcrescit. At istorum corpora qui se tenebris dicauerunt foeda uisuntur,quippe suspectior illis quam morbo pallentibus color est: languidi et euanidialbent, et in uiuis caro morticina est. Hoc tamen minimum in illis malorumdixerim: quanto plus tenebrarum in animo est! ille in se stupet, ille caligat,inuidet caecis. Quis umquam oculos tenebrarum causa habuit?
(5) Interrogas quomodo haec animo prauitas fiat auersandi diem et totamuitam in noctem transferendi? Omnia uitia contra naturam pugnant, omniadebitum ordinem deserunt; hoc est luxuriae propositum, gaudere peruersisnec tantum discedere a recto sed quam longissime abire, deinde etiam econtrario stare. (6) Non uidentur tibi contra naturam uiuere  ieiunibibunt, qui uinum recipiunt inanibus uenis et ad cibum ebrii transeunt? Atqui frequens hoc adulescentium uitium est, qui uires excolunt in ipso paene balinei limine inter nudos bibant, immo potent et sudoremquem mouerunt potionibus crebris ac feruentibus subinde destringant. Postprandium aut cenam bibere uulgare est; hoc patres familiae rustici faciuntet uerae uoluptatis ignari: merum illud delectat quod non innatat cibo,quod libere penetrat ad neruos; illa ebrietas iuuat quae in uacuum uenit. (7) Non uidentur tibi contra naturam uiuere qui commutant cum feminis uestem? Non uiuunt contra naturam qui spectant ut pueritia splendeat tempore alieno? Quid fieri crudelius uel miserius potest? numquam uir erit, ut diu uirumpati possit? et cum illum contumeliae sexus eripuisse debuerat, non neaetas quidem eripiet? (8) Non uiuunt contra naturam qui hieme concupiscuntrosam fomentoque aquarum calentium et locorum apta mutatione bruma lilium(florem uernum) exprimunt? Non uiuunt contra naturam qui pomaria in summisturribus serunt? quorum siluae in tectis domuum ac fastigiis nutant, indeortis radicibus quo inprobe cacumina egissent? Non uiuunt contra naturamqui fundamenta thermarum in mari iaciunt et delicate natare ipsi sibi nonuidentur nisi calentia stagna fluctu ac tempestate feriantur? (9) Cum institueruntomnia contra naturae consuetudinem uelle, nouissime in totum ab illa desciscunt. ‘Lucet: somni tempus est. Quies est: nunc exerceamur, nunc gestemur, nuncprandeamus. Iam lux propius accedit: tempus est cenae. Non oportet id facerequod populus; res sordida est trita ac uulgari uia uiuere. Dies publicusrelinquatur: proprium nobis ac peculiare mane fiat. ‘ (10) Isti uero mihidefunctorum loco sunt; quantulum enim a funere absunt et quidem acerboqui ad faces et cereos uiuunt? Hanc uitam agere eodem tempore multos meminimus, inter quos et Acilium Butam praetorium, cui post patrimonium ingens consumptum Tiberius paupertatemconfitenti ‘sero’ inquit ‘experrectus es’. (11) Recitabat Montanus Iuliuscarmen, tolerabilis poeta et amicitia Tiberi notus et frigore. Ortus etoccasus libentissime inserebat; itaque cum indignaretur quidam illum totodie recitasse et negaret accedendum ad recitationes eius, Natta Pinariusait: ‘numquid possum liberalius agere? paratus sum illum audire ab ortu ad occasum’.
(12) Cum hos uersus recitasset
incipit ardentes Phoebus producere flammas,
spargere  rubicunda dies; iam tristis hirundo
argutis reditura cibos inmittere nidis
incipit et molli partitos ore ministrat,
Varus eques Romanus, M. Vinicii comes, cenarum bonarum adsectator, quasinprobitate linguae merebatur, exclamauit ‘incipit Buta dormire’. (13) Deinde cum subinde recitasset
iam sua pastores stabulis armenta locarunt,
iam dare sopitis nox pigra silentia terris
incipit,
idem Varus inquit ‘quid dicis? iam nox est? ibo et Butam salutabo’. Nihil erat notius hac eius uita in contrarium circumacta; quam, utdixi, multi eodem tempore egerunt. (14) Causa autem est ita uiuendi quibusdam,non quia aliquid existiment noctem ipsam habere iucundius, sed quia nihiliuuat solitum, et grauis malae conscientiae lux est, et omnia concupiscentiaut contemnenti prout magno aut paruo empta sunt fastidio est lumen gratuitum. Praeterea luxuriosi uitam suam esse in sermonibus dum uiuunt uolunt; namsi tacetur, perdere se putant operam. Itaque aliquotiens faciunt quod excitetfamam. Multi bona comedunt, multi amicas habent: ut inter istos nomen inuenias,opus est non tantum luxuriosam rem sed notabilem facere; in tam occupataciuitate fabulas uulgaris nequitia non inuenit. (15) Pedonem Albinouanumnarrantem audieramus (erat autem fabulator elegantissimus) habitasse sesupra domum Sex. Papini. Is erat ex hac turba lucifugarum. ‘Audio’ inquit’circa horam tertiam noctis flagellorum sonum. Quaero quid faciat: diciturrationes accipere. Audio circa horam sextam noctis clamorem concitatum. Quaero quid sit: dicitur uocem exercere.
Quaero circa horam octauam noctisquid sibi ille sonus rotarum uelit: gestari dicitur. (16) Circa lucem discurritur,pueri uocantur, cellarii, coqui tumultuantur. Quaero quid sit: diciturmulsum et halicam poposcisse, a balneo exisse. “Excedebat” inquit “huiusdiem cena. “ Minime; ualde enim frugaliter uiuebat; nihil consumebat nisinoctem. ‘ Itaque Pedo dicentibus illum quibusdam auarum et sordidum ‘uos’inquit ‘illum et lychnobium dicetis’. (17) Non debes admirari si tantas inuenis uitiorum proprietates: uariasunt, innumerabiles habent facies, conprendi eorum genera non possunt. Simplex recti cura est, multiplex praui, et quantumuis nouas declinationescapit. Idem moribus euenit: naturam sequentium faciles sunt, soluti sunt,exiguas differentias habent; (his) distorti plurimum et omnibus et interse dissident. (18) Causa tamen praecipua mihi uidetur huius morbi uitaecommunis fastidium. Quomodo cultu se a ceteris distinguunt, quomodo elegantiacenarum, munditiis uehiculorum, sic uolunt separari etiam temporum dispositione. Nolunt solita peccare quibus peccandi praemium infamia est. Hanc petuntomnes isti qui, ut ita dicam, retro uiuunt. (19) Ideo, Lucili, tenendanobis uia est quam natura praescripsit, nec ab illa declinandum: illamsequentibus omnia facilia, expedita sunt, contra illam nitentibus non aliauita est quam contra aquam remigantibus. Вейл.
CXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
(1) Itinere confectus incommodo magis quam longo in Albanum meum multanocte perueni: nihil habeo parati nisi me. Itaque in lectulo lassitudinempono, hanc coci ac pistoris moram boni consulo. Mecum enim de hoc ipsoloquor, quam nihil sit graue quod leuiter excipias, quam indignandum nihil ipse indignando adstruas. (2) Non habet panem meus pistor;sed habet uilicus, sed habet atriensis, sed habet colonus. ‘Malum panem’inquis. Expecta: bonus fiet; etiam illum tibi tenerum et siligineum famesreddet. Ideo non est ante edendum quam illa imperat. Expectabo ergo necante edam quam aut bonum panem habere coepero aut malum fastidire desiero. (3) Necessarium est paruo adsuescere: multae difficultates locorum, multaetemporum etiam locupletibus et instructis ~aduobus optantem prohibent et~occurrent. Quidquid uult habere nemo potest, illud potest, nolle quod nonhabet, rebus oblatis hilaris uti. Magna pars libertatis est bene moratusuenter et contumeliae patiens. (4) Aestimari non potest quantam uoluptatemcapiam ex eo quod lassitudo mea sibi ipsa adquiescit: non unctores, nonbalineum, non ullum aliud remedium quam temporis quaero. Решение трудового конфликта приостанавливает работу. Haec qualiscumque cena aditiali iucundior erit. (5) ~Aliquod enim~ experimentum animi sumpsi subito; hoc enim est simpliciuset uerius. Nam ubi se praeparauit et indixit sibi patientiam, non aequeapparet quantum habeat uerae firmitatis: illa sunt certissima argumentaquae ex tempore dedit, si non tantum aequus molestias sed placidus aspexit;si non excanduit, non litigauit; si quod dari deberet ipse sibi non desiderandosuppleuit et cogitauit aliquid consuetudini suae, sibi nihil deesse.
(6) Multa quam superuacua essent non intelleximus nisi deesse coeperunt; utebamur enim illis non quia debebamus sed quia habebamus. Quam multa autem paramus quia alii parauerunt, quia apud plerosque sunt! Inter causas malorum nostrorum est quod uiuimus ad exempla, nec ratione componimur sed consuetudine abducimur. Quod si pauci facerent nollemus imitari, cum plures facere coeperunt quasi honestius sit quia frequentius, sequimur; et recti apud nos locum tenet error ubi publicus factus est. (7) Omnes iam sic peregrinantur utillos Numidarum praecurrat equitatus, ut agmen cursorum antecedat: turpeest nullos esse qui occurrentis uia deiciant, (ut) qui honestum hominemuenire magno puluere ostendant. Omnes iam mulos habent qui crustallinaet murrina et caelata magnorum artificum manu portent: turpe est uiderieas te habere sarcinas solas quae tuto concuti possint. Omnium paedagogiaoblita facie uehuntur ne sol, ne frigus teneram cutem laedat: turpe estneminem esse in comitatu tuo puerorum cuius sana facies medicamentum desideret.
(8) Horum omnium sermo uitandus est: hi sunt qui uitia tradunt et alioaliunde transferunt. Pessimum genus (horum) hominum uidebatur qui uerbagestarent: sunt quidam qui uitia gestant. Horum sermo multum nocet; nametiam si non statim proficit, semina in animo relinquit sequiturque nosetiam cum ab illis discessimus, resurrecturum postea malum. (9) Quemadmodumqui audierunt synphoniam ferunt secum in auribus modulationem illam acdulcedinem cantuum, quae cogitationes inpedit nec ad seria patitur intendi,sic adulatorum et praua laudantium sermo diutius haeret quam auditur. Necfacile est animo dulcem sonum excutere: prosequitur et durat et ex interuallo recurrit. Ideo cludendae sunt aures malis uocibus et quidem primis; namcum initium fecerunt admissaeque sunt, plus audent. (10) Inde ad haec peruenituruerba: ‘uirtus et philosophia et iustitia uerborum inanium crepitus est;una felicitas est bene uitae facere; esse, bibere, frui patrimonio, hocest uiuere, hoc est se mortalem esse meminisse. Fluunt dies et inreparabilisuita decurrit. Dubitamus? Quid iuuat sapere et aetati non semper uoluptatesrecepturae interim, dum potest, dum poscit, ingerere frugalitatem? ~Eo~mortem praecurre et quidquid illa ablatura est iam sibi ~interere~. Nonamicam habes, non puerum qui amicae moueat inuidiam; cottidie sobrius prodis;sic cenas tamquam ephemeridem patri adprobaturus: non est istud uiueresed alienae uitae interesse. (11) Quanta dementia est heredis sui res procurareet sibi negare omnia ut tibi ex amico inimicum magna faciat hereditas;plus enim gaudebit tua morte quo plus acceperit. Istos tristes et superciliososalienae uitae censores, suae hostes, publicos paedagogos assis ne fecerisnec dubitaueris bonam uitam quam opinionem bonam malle. ‘ (12) Hae uocesnon aliter fugiendae sunt quam illae quas Ulixes nisi alligatus praeteruehinoluit. Idem possunt: abducunt a patria, a parentibus, ab amicis, a uirtutibus,et ~inter spem uitam misera nisi turpis inludunt~. Quanto satius est rectumsequi limitem et eo se perducere ut ea demum sint tibi iucunda quae honesta!(13) Quod adsequi poterimus si scierimus duo esse genera rerum quae nosaut inuitent aut fugent. Inuitant (ut) diuitiae, uoluptates, forma, ambitio,cetera blanda et adridentia: fugat labor, mors, dolor, ignominia, uictusadstrictior. Debemus itaque exerceri ne haec timeamus, ne illa cupiamus. In contrarium pugnemus et ab inuitantibus recedamus, aduersus petentiaconcitemur.
(14) Non uides quam diuersus sit descendentium habitus et escendentium? qui per pronum eunt resupinant corpora, qui in arduum, incumbunt. Nam sidescendas, pondus suum in priorem partem dare, si escendas, retro abducere,cum uitio, Lucili, consentire est. In uoluptates descenditur, in asperaet dura subeundum est: hic inpellamus corpora, illic refrenemus. (15) Hoc nunc me existimas dicere, eos tantum perniciosos esse auribusnostris qui uoluptatem laudant, qui doloris metus, per se formidabilesres, incutiunt? Illos quoque nocere nobis existimo qui nos sub specie Stoicaesectae hortantur ad uitia. Hoc enim iactant: solum sapientem et doctumesse amatorem. ‘Solus aptus est ad hanc artem; aeque conbibendi et conuiuendisapiens est peritissimus. Quaeramus ad quam usque aetatem iuuenes amandisint. ‘ (16) Haec Graecae consuetudini data sint, nos ad illa potius auresderigamus: ‘nemo est casu bonus: discenda uirtus est. Voluptas humilisres et pusilla est et in nullo habenda pretio, communis cum mutis animalibus,ad quam minima et contemptissima aduolant. Gloria uanum et uolubile quiddamest auraque mobilius. Paupertas nulli malum est nisi repugnanti. Mors malumnon est: quid  quaeris? sola ius aequum generis humani. Superstitioerror insanus est: amandos timet, quos colit uiolat. Quid enim interestutrum deos neges an infames? ‘ (17) Haec discenda, immo ediscenda sunt:non debet excusationes uitio philosophia suggerere. Nullam habet spem salutisaeger quem ad intemperantiam medicus hortatur. Вейл.
CXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Possum multa tibi ueterum praecepta referre,
ni refugis tenuisque piget cognoscere curas.
Non refugis autem nec ulla te subtilitas abigit: non est elegantiae tuae tantum magna sectari, sicut illud probo, quod omnia ad aliquem profectum redigis et tunc tantum offenderis ubi summa subtilitate nihil agitur. Quod ne nunc quidem fieri laborabo.
Quaeritur utrum sensu conprendatur an intellectu bonum; huic adiunctumest in mutis animalibus et infantibus non esse. (2) Quicumque uoluptatem in summo ponunt sensibile iudicant bonum, nos contra intellegibile, qui illud animo damus. Si de bono sensus iudicarent, nullam uoluptatem reiceremus; nulla enim non inuitat, nulla non delectat; et e contrario nullum dolorem uolentes subiremus; nullus enim non offendit sensum. (3) Praeterea non essent digni reprehensione quibus nimium uoluptas placet quibusque summus est doloris timor. Atqui inprobamus gulae ac libidini addictos et contemni musillos qui nihil uiriliter ausuri sunt doloris metu. Quid autem peccant si sensibus, id est iudicibus boni ac mali, parent? his enim tradidistis ad petitionis et fugae arbitrium. (4) Sed uidelicet ratio isti rei praeposita est: illa quemadmodum de beata uita, quemadmodum de uirtute, de honesto, sic et de bono maloque constituit. Nam apud istos uilissimae parti datur de meliore sententia, ut de bono pronuntiet sensus, obtunsa res et hebes et in homine quam in aliis animalibus tardior. (5) Quid si quis uellet non oculis sed tactu minuta discernere? Subtilior adhoc acies nulla quam oculorum et intentior daret bonum malumque dinoscere. Vides in quanta ignorantia ueritatis uersetur et quam humi sublimia ac diuina proiecerit apud quem de summo, bono malo, iudicat tactus. (6) ‘Quemadmodum’ inquit ‘omnis scientia atque ars aliquid debet habere manifestum sensuque conprehensum ex quo oriatur et crescat, sic beata uita fundamentum et initium a manifestis ducit et eo quod sub sensum cadat. Nempe uos a manifestis beatam uitam initium sui capere dicitis. ‘ (7) Dicimus beata esse quae secundum naturam sint; quid autem secundum naturam sit palam et protinus apparet, sicut quid sit integrum. Quod secundum naturam est, quod contigit protinus nato, non dico bonum, sed initium boni. Tu summum bonum, uoluptatem, infantiae donas, ut inde incipiat nascens quo consummatus homo peruenit; cacumen radicis loco ponis. (8) Si quis diceret illum in materno utero latentem, sexus quoque incerti, tenerum et inperfectum et informem iam in aliquo bono esse, aperte uideretur errare. Atqui quantulum interest inter eum qui cum (que) maxime uitam accipit et illum qui maternorum uiscerum latens onus est? Uterque, quantum ad intellectum boni ac mali, aeque maturus est, et non magis infans adhoc boni capax est quam arbor aut mutum aliquod animal. Quare autem bonum in arbore animalique muto non est? соотношение цены и качества. Ob hoc in infante quoque non est; nam et huic deest. Tunc ad bonum perueniet cum ad rationem peruenerit. (9) Est aliquod inrationale animal, est aliquod nondum rationale, est rationale sed inperfectum: in nullo horum bonum, ratio illud secum adfert. Quid ergo inter ista quaeret tuli distat? In eo quod inrationale est numquam erit bonum; in eo quod nondum rationale est tunc esse bonum non potest;  sed inperfectum iam potest bonum , sed non est. (10) Ita dico, Lucili: bonum non in quolibet corpore, non in qualibet aetate inuenitur et tantum abest ab infantia quantum a primo ultimum, quantum ab initio perfectum; ergo nec in tenero, modo coalescente corpusculo est. Quidni non sit? non magis quam in semine. (11) Hoc sic dicas: aliquod arboris ac sati bonum nouimus: hoc non est in prima fronde quae emissa cum maxime solum rumpit. Est aliquod bonum tritici: hoc nondum est in herba lactente nec cum folliculo se exerit spica mollis, sed cum frumentum aestas et debita maturitas coxit. Quemadmodum omnis natura bonum suum nisi consummata non profert, ita hominis bonum non est in homine nisi cum illi ratio perfecta est. (12) Quod autem hoc bonum? Dicam: liber animus, erectus, alia subiciens sibi, se nulli. Hoc bonum adeo non recipit infantia ut pueritia non speret, adulescentia inprobe speret; bene agitur cum senectute si ad illud longo studio intentoque peruenit. Si hoc est bonum, et intellegibile est. (13) ‘Dixisti’ inquit ‘aliquod bonum esse arboris, aliquod herbae; potest ergo aliquod esse et infantis. ‘ Verum bonum nec in arboribus nec in mutis animalibus: hoc quod in illis bonum est precario bonum dicitur. ‘Quod est? ‘ инквис. Hoc quod secundum cuiusque naturam est. Bonum quidem cadere in mutum animal nullo modo potest; felicioris meliorisque naturae est. Nisi ubi rationi locus est, bonum non est. (14) Quattuor hae naturae sunt, arboris, animalis, hominis, dei: haec duo, quae rationalia sunt, eandem naturam habent, illo diuersa sunt quod alterum inmortale, alterum mortale est. Ex his ergo unius bonum natura perficit, dei scilicet, alterius cura, hominis. Cetera tantum in sua natura perfecta sunt, non uere perfecta, a quibus abest ratio. Hoc enim demum perfectum est quod secundum uniuersam naturam perfectum, uniuersa autem natura rationalis est: cetera possunt in suo genere esse perfecta. (15) In quo non potest beata uita esse nec id potest quo beata uita efficitur; beata autem uita bonis efficitur. Inmuto animali non est beata uita  efficitur: inmuto animali bonum non est. (16) Mutum animal sensu conprendit praesentia; praeteritorum reminiscitur cum  id incidit quo sensus admoneretur, tamquam equus reminiscitur uiae cum ad initium eius admotus est. In stabulo quidem nulla illi uia est quamuis saepe calcatae memoria (est) . Tertium uero tempus, id est futurum, ad muta non pertinet. (17) Quomodo ergo potest eorum uideri perfecta natura quibus usus perfecti temporis non est? Tempus enim tribus partibus constat, praeterito, praesente, uenturo. Animalibus tantum quod breuissimum est  in transcursu datum, praesens: praeteriti rara memoria est nec umquam reuocatur nisi praesentium occursu. (18) Non potest ergo perfectae naturae bonum in inperfecta esse natura, aut si natura talis (habet) hoc habet, habent et sata. Nec illud nego, ad ea quae uidentur secundum naturam magnos esse mutis animalibus impetus et concitatos, sed inordinatos ac turbidos; numquam autem aut inordinatum est bonum aut turbidum. (19) ‘Quid ergo?’ inquis ‘muta animalia perturbate et indisposite mouentur?’ Dicerem illa perturbate et indisposite moueri si natura illorum ordinem caperet: nunc mouentur secundum naturam suam. Perturbatum enim id est quod esse aliquando et non perturbatum potest; sollicitum est quod potest esse securum. Nulli uitium est nisi cui uirtus potest esse: mutis animalibus talis ex natura sua motus est. (20) Sed ne te diu teneam, erit aliquod bonum in muto animali, erit aliqua uirtus, erit aliquid perfectum, sed nec bonum absolute nec uirtus nec perfectum. Haec enim rationalibus solis contingunt, quibus datum est scire quare, quatenus, quemadmodum. Ita bonum in nullo est nisi in quo ratio. (21) Quo nunc pertineat ista disputatio quaeris, et quid animo tuo profutura sit? Dico: et exercet illum et acuit et utique aliquid acturum occupatione honesta tenet. Prodest autem etiam quo moratur ad praua properantes. Sed  illud dico: nullo modo prodesse possum magis quam si tibi bonum tuum ostendo, si te a mutis animalibus separo, si cum deo pono. (22) . (23) Vis tu relictis in quibus uinci te necesse est, dum in aliena niteris, ad bonum reuerti tuum? Quod est hoc? animus scilicet emendatus ac purus, aemulator dei, super humana se extollens, nihil extra se sui ponens. Обоснование животного происхождения. Quod ergo in te bonum est? идеальное соотношение сторон. Hanc tu ad suum finem hinc euoca,  in quantum potest plurimum crescere. (24) Tunc beatum esse te iudica cum tibi ex te gaudium omne nascetur, cum uisis quae homines eripiunt, optant, custodiunt, nihil inueneris, nondico quod malis, sed quod uelis. Breuem tibi formulam dabo qua te metiaris, qua perfectum esse iam sentias: tunc habebis tuum cum intelleges infelicissimos esse felices. Вейл.
 
LIBER VICENSIMUS
CXVIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Exigis a me frequentiores epistulas. Rationes conferamus: soluendonon eris. Conuenerat quidem ut tua priora essent: tu scriberes, ego rescriberem. Sed non ero difficilis: bene credi tibi scio. Itaque in anticessum dabonec faciam quod Cicero, uir disertissimus, facere Atticum iubet, ut etiam’si rem nullam habebit, quod in buccam uenerit scribat’. (2) Numquam potestdeesse quod scribam, ut omnia illa quae Ciceronis implent epistulas transeam:quis candidatus laboret; quis alienis, quis suis uiribus pugnet; quis consulatumfiducia Caesaris, quis Pompei, quis arcae petat; quam durus sit feneratorCaecilius, a quo minoris centesimis propinqui nummum mouere non possint. Sua satius est mala quam aliena tractare, se excutere et uidere quam multarumrerum candidatus sit, et non suffragari. (3) Hoc est, mi Lucili, egregium,hoc securum ac liberum, nihil petere et tota fortunae comitia transire. Quam putas esse iucundum tribubus uocatis, cum candidati in templis suispendeant et alius nummos pronuntiet, alius per sequestrem agat, alius eorummanus osculis conterat quibus designatus contingendam manum negaturus est,omnes attoniti uocem praeconis expectent, stare otiosum et spectare illasnundinas nec ementem quicquam nec uendentem? (4) Quanto hic maiore gaudiofruitur qui non praetoria aut consularia comitia securus intuetur, sedmagna illa in quibus alii honores anniuersarios petunt, alii perpetuaspotestates, alii bellorum euentus prosperos triumphosque, alii diuitias,alii matrimonia ac liberos, alii salutem suam suorumque! Quanti animi resest solum nihil petere, nulli supplicare, et dicere, ‘nihil mihi tecum,fortuna; non facio mei tibi copiam. Scio apud te Catones repelli, Vatiniosfieri. Nihil rogo. ‘ Hoc est priuatam facere fortunam. (5) Licet ergo haec in uicem scribere et hanc semper integram egereremateriam circumspicientibus tot milia hominum inquieta, qui ut aliquidpestiferi consequantur per mala nituntur in malum petuntque mox fugiendaaut etiam fastidienda. (6) Cui enim adsecuto satis fuit quod optanti nimiumuidebatur? Non est, ut existimant homines, auida felicitas sed pusilla;itaque neminem satiat. Tu ista credis excelsa quia longe ab illis iaces;ei uero qui ad illa peruenit humilia sunt. Mentior nisi adhuc quaerit escendere:istud quod tu summum putas gradus est. (7) Omnes autem male habet ignorantiaueri. Tamquam ad bona feruntur decepti rumoribus, deinde mala esse autinania aut minora quam sperauerint adepti ac multa passi uident; maiorquepars miratur ex interuallo fallentia, et uulgo bona pro magnis sunt.
(8) Hoc ne nobis quoque eueniat, quaeramus quid sit bonum. Varia eiusinterpretatio fuit, alius illud aliter expressit. Quidam ita finiunt: ‘bonumest quod inuitat animos, quod ad se uocat’. Huic statim opponitur: quidsi inuitat quidem sed in perniciem? scis quam multa mala blanda sint. Verumet ueri simile inter se differunt. Ita quod bonum est uero iungitur; nonest enim bonum nisi uerum est. At quod inuitat ad se et adlicefacit uerisimile est: subrepit, sollicitat, adtrahit. (9) Quidam ita finierunt: ‘bonumest quod adpetitionem sui mouet, uel quod impetum animi tendentis ad semouet. ‘ Et huic idem opponitur; multa enim impetum animi mouent quae petanturpetentium malo. Melius illi qui ita finierunt: ‘bonum est quod ad se impetumanimi secundum naturam mouet et ita demum petendum est cum coepit esseexpetendum’. Iam et honestum est; hoc enim est perfecte petendum. (10) Locus ipse me admonet ut quid intersit inter bonum honestumque dicam. Aliquidinter se mixtum habent et inseparabile: nec potest bonum esse nisi cuialiquid honesti inest, et honestum utique bonum est. Quid ergo inter duointerest? Honestum est perfectum bonum, quo beata uita completur, cuiuscontactu alia quoque bona fiunt. (11) Quod dico talest: sunt quaedam nequebona neque mala, tamquam militia, legatio, iurisdictio. Haec cum honesteadministrata sunt, bona esse incipiunt et ex dubio in bonum transeunt. Bonum societate honesti fit, honestum per se bonum est;bonum ex honestofluit, honestum ex se est. Quod bonum est malum esse potuit; quod honestumest nisi bonum esse non potuit.
(12) Hanc quidam finitionem reddiderunt: ‘bonum est quod secundum naturamest’. Adtende quid dicam: quod bonum, est secundum naturam: non protinusquod secundum naturam est etiam bonum est. Multa naturae quidem consentiunt,sed tam pusilla sunt ut non conueniat illis boni nomen; leuia enim sunt,contemnenda. Nullum est minimum contemnendum bonum; nam quamdiu exiguumest bonum non est: cum bonum esse coepit, non est exiguum. Unde adcognoscitur bonum? si perfecte secundum naturam est. (13) ‘Fateris’ inquis ‘quod bonumest secundum naturam esse; haec eius proprietas est. Fateris et alia secundum naturam quidem esse sed bona non esse. Quomodo ergo illud bonum est cumhaec non sint? quomodo ad aliam proprietatem peruenit cum utrique praecipuum illud commune sit, secundum naturam esse?’
(14) Ipsa scilicet magnitudine. Nec hoc nouum est, quaedam crescendo mutari. Infans fuit; factus est pubes:alia eius proprietas fit; ille enim inrationalis est, hic rationalis. Quaedamincremento non tantum in maius exeunt sed in aliud. (15) ‘Non fit’ inquit’aliud quod maius fit. Utrum lagonam an dolium impleas uino, nihil refert:in utroque proprietas uini est. Et exiguum mellis pondus et magnum saporenon differt. ‘ Diuersa ponis exempla; in istis enim eadem qualitas est;quamuis augeantur, manet. (16) Quaedam amplificata in suo genere et insua proprietate perdurant; quaedam post multa incrementa ultima demum uertitadiectio et nouam illis aliamque quam in qua fuerunt condicionem inprimit. Unus lapis facit fornicem, ille qui latera inclinata cuneauit et interuentusuo uinxit. Summa adiectio quare plurimum facit uel exigua? quia non augetsed implet. (17) Quaedam processu priorem exuunt formam et in nouam transeunt. Ubi aliquid animus diu protulit et magnitudinem eius sequendo lassatusest, infinitum coepit uocari; quod longe aliud factum est quam fuit cummagnum uideretur sed finitum. Eodem modo aliquid difficulter secari cogitauimus:nouissime crescente hac difficultate insecabile inuentum est. Sic ab eoquod uix et aegre mouebatur processimus ad inmobile. Eadem ratione aliquidsecundum naturam fuit: hoc in aliam proprietatem magnitudo sua transtulitet bonum fecit. Вейл.
CXIX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Quotiens aliquid inueni, non expecto donec dicas ‘in commune’: ipse mihi dico. Quid sit quod inuenerim quaeris? Sinum laxa, merum lucrum est. Docebo quomodo fieri diues celerrime possis. Quam ualde cupis audire! nec inmerito: ad maximas te diuitias conpendiaria ducam. Opus erit tamen tibi creditore: ut negotiari possis, aes alienum facias oportet, sed nolo per intercessorem mutueris, nolo proxenetae nomen tuum iactent. (2) Paratum tibi creditorem dabo Catonianum illum, a te mutuum sumes. Quantulumcumque est, satis erit si, quidquid deerit, id a nobis petierimus. Nihil enim,mi Lucili, interest utrum non desideres an habeas. Summa rei in utroque eadem est: non torqueberis. Nec illud praecipio, ut aliquid naturae neges — contumax est, non potest uinci, suum poscit — sed ut quidquid naturam excedit scias precarium esse, non necessarium.
(3) Esurio: edendum est. Utrum hic panis sit plebeius an siligineus ad naturam nihil pertinet: illauentrem non delectari uult sed impleri. Sitio: utrum haec aqua sit quamex lacu proximo excepero an ea quam multa niue clusero, ut rigore refrigeretur alieno, ad naturam nihil pertinet. Illa hoc unum iubet, sitim extingui; utrum sit aureum poculum an crustallinum an murreum an Tiburtinus calixan manus concaua, nihil refert. (4) Finem omnium rerum specta, et superuacua dimittes. Fames me appellat: ad proxima quaeque porrigatur manus; ipsa mihi commendabit quodcumque conprendero. Nihil contemnit esuriens. (5) Quid sit ergo quod me delectauerit quaeris? Videtur mihi egregie dictum, ‘sapiens diuitiarum naturalium est quaesitor acerrimus’. ‘Неживой’ инквизитор‘лэнс мунерас. Quid est istud? Ego iam paraueram fiscos; circumspiciebam in quod me mare negotiaturus inmitterem, quod publicum agitarem, quas arcesserem merces.
Decipere est istud, docere paupertatem cum diuitias promiseris. ‘Ita tu pauperem iudicas cui nihil deest? ‘Suo’ inquis ‘et patientiae suae beneficio, non fortunae. ‘ Ideo ergo illum non iudicas diuitem quia diuitiae eius desinere non possunt? (6) Utrum mauis habere multum an satis? Qui multum habet plus cupit, quod est argumentum nondum illum satis habere; qui satis habet consecutus est quod numquam diuiti contigit, finem. An has ideo non putas esse diuitias quia propter illas nemo proscriptus est? quia propter illas nulli uenenum filius, nulli uxor inpegit? quia in bello tutae sunt? что происходит в pace otiosae? quia nec habere illas periculosum est nec operosum disponere?
(7) ‘At parum habet qui tantum non alget, non esurit, non sitit. ‘ Plus Iuppiter non habet. Numquam parum est quod satis est, et numquam multum est quod satis non est. Post Dareum et Indos pauper est Alexander. Mentior? Quaerit quod suum faciat, scrutatur maria ignota, in oceanum classes nouas mittit et ipsa, ut ita dicam, mundi claustra perrumpit. Quod naturae satis est homini non est. (8) Inuentus est qui concupisceret aliquid post omnia: tanta est caecitas mentium et tanta initiorum suorum unicuique, cum processit, obliuio. Ille modo ignobilis anguli non sine controuersia dominus tacto fine terrarum per suum rediturus orbem tristis est. (9) Neminem pecunia diuitem fecit, immo contra nulli non maiorem sui cupidinem incussit. Quaeris quae sit huius rei causa? plus incipit habere posse qui plus habet. Ad summam quem uoles mihi ex his quorum nomina cum Crasso Licinoque numerantur in medium licet protrahas; adferat censum et quidquid habet et quidquid sperat simul conputet: iste, si mihi credis, pauper est, si tibi, potest esse. (10) At hic qui se ad quod exigit natura composuit non tantum extra sensum est paupertatis sed extra metum. Sed ut scias quam difficile sit res suas ad naturalem modum coartare, hic ipse quem circumcidimus, quem tu uocas pauperem, habet aliquid et superuacui. (11) At excaecant populum et in se conuertunt opes, si numerati multum ex aliqua domo effertur, si multum auri tecto quoque eius inlinitur, si familia aut corporibus electa aut spectabilis cultu est. Omnium istorum felicitas in publicum spectat: ille quem nos et populo et fortunae subduximus beatus introsum est. (12) Nam quod ad illos pertinet apud quos falso diuitiarum nomen inuasit occupata paupertas, sic diuitias habent quomodo habere dicimur febrem, cum illa nos habeat. E contrario dicere solemus ‘febris illum tenet’: eodem modo dicendum est ‘diuitiae illum tenent’. Nihil ergo monuisse te malim quam hoc, quod nemo monetur satis, ut omnia naturalibus desideriis metiaris, quibus aut gratis satis fiat aut paruo: tantum miscere uitia desideriis noli. (13) Quaeris quali mensa, quali argento, quam paribus ministeriis et leuibus adferatur cibus? Nihil praeter cibum natura desiderat.
Num, tibi cum fauces urit sitis, aurea quaeris
pocula? num esuriens fastidis omnia praeter
pauonem rhombumque?
(14) Ambitiosa non est fames, contenta desinere est; quo desinat non nimis curat. Infelicis luxuriae ista tormenta sunt: quaerit quemadmodum post saturitatem quoque esuriat, quemadmodum non impleat uentrem sed farciat, quemadmodum sitim prima potione sedatam reuocet. Egregie itaque Horatius negat ad sitim pertinere quo poculo (aquae) aut quam eleganti manu ministretur. Nam si pertinere ad te iudicas quam crinitus puer et quam perlucidum tibi poculum porrigat, non sitis.
(15) Inter reliqua hoc nobis praestitit natura praecipuum, quod necessitati fastidium excussit. Recipiunt superuacua dilectum: ‘hoc parum decens, illud parum lautum, oculos hoc meos laedit’. Id actum est ab illo mundi conditore, qui nobis uiuendi iura discripsit, ut salui essemus, non ut delicati: ad salutem omnia parata sunt et in promptu, delicis omnia misere ac sollicite comparantur. (16) Utamur ergo hoc naturae beneficio inter magna numerando et cogitemus nullo nomine melius illam meruisse de nobis quam quia quidquid ex necessitate desideratur sine fastidio sumitur. Вейл.
CXX. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Epistula tua per plures quaestiunculas uagata est sed in una constititet hanc expediri desiderat, quomodo ad nos boni honestique notitia peruenerit. Haec duo apud alios diuersa sunt, apud nos tantum diuisa. (2) Quid sithoc dicam. Bonum putant esse aliqui id quod utile est. Itaque hoc et diuitiiset equo et uino et calceo nomen inponunt; tanta fit apud illos boni uilitaset adeo in sordida usque descendit. Honestum putant cui ratio recti officiiconstat, tamquam pie curatam patris senectutem, adiutam amici paupertatem,fortem expeditionem, prudentem moderatamque sententiam. (3)  istaduo quidem facimus, sed ex uno.
Nihil est bonum nisi quod honestum est;quod honestum, est utique bonum. Superuacuum iudico adicere quid interista discriminis sit, cum saepe dixerim. Hoc unum dicam, nihil nobis uideri quo quis et male uti potest; uides autem diuitiis, nobilitate,uiribus quam multi male utantur. Nunc ergo ad id reuertor de quo desideras dici, quomodo ad nos primaboni honestique notitia peruenerit. (4) Hoc nos natura docere non potuit:semina nobis scientiae dedit, scientiam non dedit. Quidam aiunt nos innotitiam incidisse, quod est incredibile, uirtutis alicui speciem casuoccucurrisse. Nobis uidetur obseruatio collegisse et rerum saepe factaruminter se conlatio; per analogian nostri intellectum et honestum et bonumiudicant. Hoc uerbum cum Latini grammatici ciuitate donauerint, ego damnandumnon puto,  in ciuitatem suam redigendum. Utar ergo illo non tantumtamquam recepto sed tamquam usitato. Quae sit haec analogia dicam. (5) Noueramus corporis sanitatem: ex hac cogitauimus esse aliquam et animi. Noueramus uires corporis: ex his collegimus esse et animi robur. Aliquabenigna facta, aliqua humana, aliqua fortia nos obstupefecerant: haec coepimustamquam perfecta mirari. Suberant illis multa uitia quae species conspicuialicuius facti fulgorque celabat: haec dissimulauimus. Natura iubet augere laudanda, nemo non gloriam ultra uerum tulit: ex his ergo speciem ingentis boni traximus. (6) Fabricius Pyrrhi regis aurum reppulit maiusque regno iudicauit regias opes posse contemnere. Idem medico Pyrrhi promittente uenenum se regi daturum monuit Pyrrhum caueret insidias.
Eiusdem animi fuit auro non uinci, ueneno non uincere. Admirati sumus ingentem uirum quem non regis, non contra regem promissa flexissent, boni exempli tenacem,quod difficillimum est, in bello innocentem, qui aliquod esse crederetetiam in hostes nefas, qui in summa paupertate quam sibi decus feceratnon aliter refugit diuitias quam uenenum. ‘Viue’ inquit ‘beneficio meo,Pyrrhe, et gaude quod adhuc dolebas, Fabricium non posse corrumpi. ‘ (7) Horatius Cocles solus impleuit pontis angustias adimique a tergo sibi reditum,dummodo iter hosti auferretur, iussit et tam diu prementibus restitit donecreuulsa ingenti ruina tigna sonuerunt. Postquam respexit et extra periculumesse patriam periculo suo sensit, ‘ueniat, si quis uult’ inquit ‘sic euntemsequi’ iecitque se in praeceps et non minus sollicitus in illo rapido alueo fluminis ut armatus quam ut saluus exiret, retento armorum uictricium decoretam tutus redit quam si ponte uenisset. (8) Haec et eiusmodi facta imaginem nobis ostendere uirtutis.
Adiciam quod mirum fortasse uideatur: mala interdum speciem honestiobtulere et optimum ex contrario enituit. Sunt enim, ut scis, uirtutibusuitia confinia, et perditis quoque ac turpibus recti similitudo est: sic mentitur prodigus liberalem, cum plurimum intersit utrum quis dare sciatan seruare nesciat. Multi, inquam, sunt, Lucili, qui non donant sed proiciunt:non uoco ego liberalem pecuniae suae iratum. Imitatur neglegentia facilitatem,temeritas fortitudinem. (9) Haec nos similitudo coegit adtendere et distinguerespecie quidem uicina, re autem plurimum inter se dissidentia. Dum obseruamuseos quos insignes egregium opus fecerat, coepimus adnotare quis rem aliquam generoso animo fecisset et magno impetu, sed semel. Hunc uidimus in bellofortem, in foro timidum, animose paupertatem ferentem, humiliter infamiam: factum laudauimus, contempsimus uirum.
(10) Alium uidimus aduersus amicosbenignum, aduersus inimicos temperatum, et publica et priuata sancte acreligiose administrantem; non deesse ei in iis quae toleranda erant patientiam,in iis quae agenda prudentiam. Vidimus ubi tribuendum esset plena manudantem, ubi laborandum, pertinacem et obnixum et lassitudinem corporisanimo subleuantem. Praeterea idem erat semper et in omni actu par sibi,iam non consilio bonus, sed more eo perductus ut non tantum recte facereposset, sed nisi recte facere non posset. (11) Intelleximus in illo perfectamesse uirtutem. Hanc in partes diuisimus: oportebat cupiditates refrenari,metus conprimi, facienda prouideri, reddenda distribui: conprehendimustemperantiam, fortitudinem, prudentiam, iustitiam et suum cuique dedimusofficium. Ex quo ergo uirtutem intelleximus? ostendit illam nobis ordoeius et decor et constantia et omnium inter se actionum concordia et magnitudosuper omnia efferens sese. Hinc intellecta est illa beata uita secundo defluens cursu, arbitrii sui tota. (12) Quomodo ergo hoc ipsum nobis apparuit? dicam. Numquam uir ille perfectus adeptusque uirtutem fortunae maledixit,numquam accidentia tristis excepit, ciuem esse se uniuersi et militem credenslabores uelut imperatos subit. Quidquid inciderat non tamquam malum aspernatusest et in se casu delatum, sed quasi delegatum sibi. ‘Hoc qualecumque est’inquit ‘meum est; asperum est, durum est, in hoc ipso nauemus operam. ‘(13) Necessario itaque magnus apparuit qui numquam malis ingemuit, numquamde fato suo questus est; fecit multis intellectum sui et non aliter quamin tenebris lumen effulsit aduertitque in se omnium animos, cum esset placiduset lenis, humanis diuinisque rebus pariter aequus. (14) Habebat perfectumanimum et ad summam sui adductum, supra quam nihil est nisi mens dei, exquo pars et in hoc pectus mortale defluxit; quod numquam magis diuinumest quam ubi mortalitatem suam cogitat et scit in hoc natum hominem, utuita defungeretur, nec domum esse hoc corpus sed hospitium, et quidem breuehospitium, quod relinquendum est ubi te grauem esse hospiti uideas.
(15) Maximum, inquam, mi Lucili, argumentum est animi ab altiore sedeuenientis, si haec in quibus uersatur humilia iudicat et angusta, si exirenon metuit; scit enim quo exiturus sit qui unde uenerit meminit. Non uidemusquam multa nos incommoda exagitent, quam male nobis conueniat hoc corpus? (16) Nunc de capite, nunc de uentre, nunc de pectore ac faucibus querimur;alias nerui nos, alias pedes uexant, nunc deiectio, nunc destillatio; aliquandosuperest sanguis, aliquando deest: hinc atque illinc temptamur et expellimur. Hoc euenire solet in alieno habitantibus. (17) At nos corpus tam putresortiti nihilominus aeterna proponimus et in quantum potest aetas humanaprotendi, tantum spe occupamus, nulla contenti pecunia, nulla potentia. Quid hac re fieri inpudentius, quid stultius potest? Nihil satis est morituris,immo morientibus; cotidie enim propius ab ultimo stamus, et illo unde nobiscadendum est hora nos omnis inpellit. (18) Vide in quanta caecitate mensnostra sit: hoc quod futurum dico cum maxime fit, et pars eius magna iamfacta est; nam quod uiximus tempus eo loco est quo erat antequam uiximus. Erramus autem qui ultimum timemus diem, cum tantumdem in mortem singuliconferant. Non ille gradus lassitudinem facit in quo deficimus, sed illeprofitetur; ad mortem dies extremus peruenit, accedit omnis; carpit nosilla, non corripit. Ideo magnus animus conscius sibi melioris naturae datquidem operam ut in hac statione qua positus est honeste se atque industriegerat, ceterum nihil horum quae circa sunt suum iudicat, sed ut commodatisutitur, peregrinus et properans.
(19) Cum aliquem huius uideremus constantiae, quidni subiret nos speciesnon usitatae indolis? utique si hanc, ut dixi, magnitudinem ueram esseostendebat aequalitas. Vero tenor permanet, falsa non durant. Quidam alternisVatinii, alternis Catones sunt; et modo parum illis seuerus est Curius,parum pauper Fabricius, parum frugi et contentus uilibus Tubero, modo Licinumdiuitis, Apicium cenis, Maecenatem delicis prouocant. (20) Maximum indiciumest malae mentis fluctuatio et inter simulationem uirtutum amoremque uitiorumadsidua iactatio. (есть)
Habebat saepe ducentos,
saepe decem seruos; modo reges atque tetrarchas,
omnia magna loquens, modo ‘sit mihi mensa tripes et
concha salis puri, toga quae defendere frigus
quamuis crassa queat’. Decies centena dedisses
huic parco, paucis contento: quinque diebus
nil erat.
(21) Homines multi tales sunt qualem hunc describit Horatius Flaccus, numquameundem, ne similem quidem sibi; adeo in diuersum aberrat. Multos dixi? prope est ut omnes sint. Nemo non cotidie et consilium mutat et uotum:modo uxorem uult habere, modo amicam, modo regnare uult, modo id agit nequis sit officiosior seruus, modo dilatat se usque ad inuidiam, modo subsiditet contrahitur infra humilitatem uere iacentium, nunc pecuniam spargit,nunc rapit. (22) Sic maxime coarguitur animus inprudens: alius prodit atquealius et, quo turpius nihil iudico, inpar sibi est. Magnam rem puta unumhominem agere. Praeter sapientem autem nemo unum agit, ceteri multiformessumus. Modo frugi tibi uidebimur et graues, modo prodigi et uani; mutamussubinde personam et contrariam ei sumimus quam exuimus. Hoc ergo a te exige,ut qualem institueris praestare te, talem usque ad exitum serues; efficeut possis laudari, si minus, ut adgnosci. De aliquo quem here uidisti meritodici potest ‘hic qui est? ‘: tanta mutatio est. Вейл.
CXXI. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Litigabis, ego uideo, cum tibi hodiernam quaestiunculam, in quasatis diu haesimus, exposuero; iterum enim exclamabis ‘hoc quid ad mores? ‘Sed exclama, dum tibi primum alios opponam cum quibus litiges, Posidoniumet Archidemum (hi iudicium accipient) , deinde dicam: non quidquid moraleest mores bonos facit.
(2) Aliud ad hominem alendum pertinet, aliud adexercendum, aliud ad uestiendum, aliud ad docendum, aliud ad delectandum;omnia tamen ad hominem pertinent, etiam si non omnia meliorem eum faciunt. Mores alia aliter attingunt: quaedam illos corrigunt et ordinant, quaedamnaturam eorum et originem scrutantur. (3) Cum  quare hominemnatura produxerit, quare praetulerit animalibus ceteris, longe me iudicasmores reliquisse? falsum est. Quomodo enim scies qui habendi sint nisiquid homini sit optimum inueneris, nisi naturam eius inspexeris? Tunc demumintelleges quid faciendum tibi, quid uitandum sit, cum didiceris quid naturaetuae debeas. (4) ‘Ego’ inquis ‘uolo discere quomodo minus cupiam, minustimeam. Superstitionem mihi excute; doce leue esse uanumque hoc quod felicitasdicitur, unam illi syllabam facillime accedere. ‘ Desiderio tuo satis faciam:et uirtutes exhortabor et uitia conuerberabo. Licet aliquis nimium inmoderatumquein hac parte me iudicet, non desistam persequi nequitiam et adfectus efferatissimosinhibere et uoluptates ituras in dolorem conpescere et uotis obstrepere. Quidni? cum maxima malorum optauerimus, et ex gratulatione natum sit quidquidadloquimur.
(5) Interim permitte mihi ea quae paulo remotiora uidentur excutere. Quaerebamus an esset omnibus animalibus constitutionis suae sensus. Esseautem ex eo maxime apparet quod membra apte et expedite mouent non aliterquam in hoc erudita; nulli non partium suarum agilitas est. Artifex instrumentasua tractat ex facili, rector nauis scite gubernaculum flectit, pictorcolores quos ad reddendam similitudinem multos uariosque ante se posuitcelerrime denotat et inter ceram opusque facili uultu ac manu commeat:sic animal in omnem usum sui mobilest.
(6) Mirari solemus saltandi peritosquod in omnem significationem rerum et adfectuum parata illorum est manuset uerborum uelocitatem gestus adsequitur: quod illis ars praestat, hisnatura. Nemo aegre molitur artus suos, nemo in usu sui haesitat. Hoc editaprotinus faciunt; cum hac scientia prodeunt; instituta nascuntur.
(7) ‘Ideo’ inquit ‘partes suas animalia apte mouent quia, si alitermouerint, dolorem sensura sunt. Ita, ut uos dicitis, coguntur, metusqueilla in rectum, non uoluntas mouet. ‘ Quod est falsum; tarda enim sunt quaenecessitate inpelluntur, agilitas sponte motis est. Adeo autem non adigitilla ad hoc doloris timor ut in naturalem motum etiam dolore prohibentenitantur. (8) Sic infans qui stare meditatur et ferre se adsuescit, simultemptare uires suas coepit, cadit et cum fletu totiens resurgit donec seper dolorem ad id quod natura poscit exercuit. Animalia quaedam tergi duriorisinuersa tam diu se torquent ac pedes exerunt et obliquant donec ad locumreponantur. Nullum tormentum sentit supina testudo, inquieta est tamendesiderio naturalis status nec ante desinit niti, quatere se, quam in pedesconstitit. (9) Ergo omnibus constitutionis suae sensus est et inde membrorumtam expedita tractatio, nec ullum maius indicium habemus cum hac illa aduiuendum uenire notitia quam quod nullum animal ad usum sui rude est.
(10) ‘Constitutio’ inquit ‘est, ut uos dicitis, principale animi quodammodo se habens erga corpus. Hoc tam perplexum et subtile et uobis quoqueuix enarrabile quomodo infans intellegit? Omnia animalia dialectica nascioportet ut istam finitionem magnae parti hominum togatorum obscuram intellegant. ‘(11) Verum erat quod opponis si ego ab animalibus constitutionis finitionemintellegi dicerem, non ipsam constitutionem. Facilius natura intellegiturquam enarratur. Itaque infans ille quid sit constitutio non nouit, constitutionemsuam nouit; et quid sit animal nescit, animal esse se sentit. (12) Praetereaipsam constitutionem suam crasse intellegit et summatim et obscure. Nosquoque animum habere nos scimus: quid sit animus, ubi sit, qualis sit autunde nescimus. Qualis ad nos (peruenerit) animi nostri sensus, quamuisnaturam eius ignoremus ac sedem, talis ad omnia animalia constitutionissuae sensus est. Necesse est enim id sentiant per quod alia quoque sentiunt;necesse est eius sensum habeant cui parent, a quo reguntur. (13) Nemo nonex nobis intellegit esse aliquid quod impetus suos moueat: quid sit illudignorat. Et conatum sibi esse scit: quis sit aut unde sit nescit. Sic infantibusquoque animalibusque principalis partis suae sensus est non satis dilucidusnec expressus.
(14) ‘Dicitis’ inquit ‘omne animal primum constitutioni suae conciliari,hominis autem constitutionem rationalem esse et ideo conciliari hominemsibi non tamquam animali sed tamquam rationali; ea enim parte sibi carusest homo qua homo est. Quomodo ergo infans conciliari constitutioni rationalipotest, cum rationalis nondum sit? ‘ (15) Unicuique aetati sua constitutioest, alia infanti, alia puero, , alia seni: omnesei constitutioni conciliantur in qua sunt. Infans sine dentibus est: huicconstitutioni suae conciliatur. Enati sunt dentes: huic constitutioni conciliatur. Nam et illa herba quae in segetem frugemque uentura est aliam constitutionemhabet tenera et uix eminens sulco, aliam cum conualuit et molli quidemculmo, sed quo ferat onus suum, constitit, aliam cum flauescit et ad areamspectat et spica eius induruit: in quamcumque constitutionem uenit, eamtuetur, in eam componitur. (16) Alia est aetas infantis, pueri, adulescentis,senis; ego tamen idem sum qui et infans fui et puer et adulescens. Sic,quamuis alia atque alia cuique constitutio sit, conciliatio constitutionissuae eadem est. Non enim puerum mihi aut iuuenem aut senem, sed me naturacommendat. Ergo infans ei constitutioni suae conciliatur quae tunc infantiest, non quae futura iuueni est; neque enim si aliquid illi maius in quodtranseat restat, non hoc quoque in quo nascitur secundum naturam est. (17) Primum sibi ipsum conciliatur animal; debet enim aliquid esse ad quod aliareferantur. Voluptatem peto. Cui? михи; следовательно, мэй курам назад. Dolorem refugio. Pro quo? про меня; следовательно, мэй курам назад. Si omnia propter curam mei facio,ante omnia est mei cura. Haec animalibus inest cunctis, nec inseritur sedinnascitur. (18) Producit fetus suos natura, non abicit; et quia tutelacertissima ex proximo est, sibi quisque commissus est. Itaque, ut in prioribusepistulis dixi, tenera quoque animalia et materno utero uel ouo modo effusaquid sit infestum ipsa protinus norunt et mortifera deuitant; umbram quoquetransuolantium reformidant obnoxia auibus rapto uiuentibus. Nullum animalad uitam prodit sine metu mortis.
(19) ‘Quemadmodum’ inquit ‘editum animal intellectum habere aut salutarisaut mortiferae rei potest? ‘ Primum quaeritur an intellegat, non quemadmodumintellegat. Esse autem illis intellectum ex eo apparet quod nihil amplius,si intellexerint, facient. Quid est quare pauonem, quare anserem gallinanon fugiat, at tanto minorem et ne notum quidem sibi accipitrem? quarepulli faelem timeant, canem non timeant? Apparet illis inesse nocituriscientiam non experimento collectam; nam antequam possint experisci, cauent. (20) Deinde ne hoc casu existimes fieri, nec metuunt alia quam debent necumquam obliuiscuntur huius tutelae et diligentiae: aequalis est illis apernicioso fuga. Praeterea non fiunt timidiora uiuendo; ex quo quidem apparetnon usu illa in hoc peruenire sed naturali amore salutis suae. Et tardumest et uarium quod usus docet: quidquid natura tradit et aequale omnibusest et statim. (21) Si tamen exigis, dicam quomodo omne animal perniciosaintellegere cogatur. Sentit se carne constare; itaque sentit quid sit quosecari caro, quo uri, quo obteri possit, quae sint animalia armata ad nocendum:horum speciem trahit inimicam et hostilem. Inter se ista coniuncta sunt;simul enim conciliatur saluti suae quidque et iuuatura petit, laesura formidat. Naturales ad utilia impetus, naturales a contrariis aspernationes sunt;sine ulla cogitatione quae hoc dictet, sine consilio fit quidquid naturapraecepit. (22) Non uides quanta sit subtilitas apibus ad fingenda domicilia,quanta diuidui laboris obeundi undique concordia? Non uides quam nullimortalium imitabilis illa aranei textura, quanti operis sit fila disponere,alia in rectum inmissa firmamenti loco, alia in orbem currentia ex densorara, qua minora animalia, in quorum perniciem illa tenduntur, uelut retibusinplicata teneantur? (23) Nascitur ars ista, non discitur. Itaque nullumest animal altero doctius: uidebis araneorum pares telas, par in fauisangulorum omnium foramen. Incertum est et inaequabile quidquid ars tradit:ex aequo uenit quod natura distribuit. Haec nihil magis quam tutelam suiet eius peritiam tradidit, ideoque etiam simul incipiunt et discere etuiuere. (24) Nec est mirum cum eo nasci illa sine quo frustra nascerentur. Primum hoc instrumentum  illa natura contulit ad permanendum, (in) conciliationem et caritatem sui. Non poterant salua esse nisi uellent;nec (non) hoc per se profuturum erat, sed sine hoc nulla res profuisset. Sed in nullo deprendes uilitatem sui,  neglegentiam quidem; tacitisquoque et brutis, quamquam in cetera torpeant, ad uiuendum sollertia est. Videbis quae aliis inutilia sunt sibi ipsa non deesse. Вейл.
CXXII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Detrimentum iam dies sensit; resiluit aliquantum, ita tamen ut liberale adhuc spatium sit si quis cum ipso, ut ita dicam, die surgat. Officiosiormeliorque si quis illum expectat et lucem primam excipit: turpis qui altosole semisomnus iacet, cuius uigilia medio die incipit; et adhuc multishoc antelucanum est. (2) Sunt qui officia lucis noctisque peruerterintnec ante diducant oculos hesterna graues crapula quam adpetere nox coepit. Qualis illorum condicio dicitur quos natura, ut ait Vergilius, pedibusnostris subditos e contrario posuit,
nosque ubi primus equis Oriens adflauit anhelis,
illis sera rubens accendit lumina Vesper,
talis horum contraria omnibus non regio sed uita est. (3) Sunt quidam ineadem urbe antipodes qui, ut M. Cato ait, nec orientem umquam solem uideruntnec occidentem. Hos tu existimas scire quemadmodum uiuendum sit, qui nesciuntquando?
Et hi mortem timent, in quam se uiui condiderunt? tam infausti ominisquam nocturnae aues sunt. Licet in uino unguentoque tenebras suas exigant,licet epulis et quidem in multa fericula discoctis totum peruersae uigiliaetempus educant, non conuiuantur sed iusta sibi faciunt. Mortuis certe interdiuparentatur. At mehercules nullus agenti dies longus est. Extendamus uitam:huius et officium et argumentum actus est. Circumscribatur nox et aliquidex illa in diem transferatur. (4) Aues quae conuiuiis comparantur, ut inmotaefacile pinguescant, in obscuro continentur; ita sine ulla exercitationeiacentibus tumor pigrum corpus inuadit et ~superba umbra~ iners saginasubcrescit. At istorum corpora qui se tenebris dicauerunt foeda uisuntur,quippe suspectior illis quam morbo pallentibus color est: languidi et euanidialbent, et in uiuis caro morticina est. Hoc tamen minimum in illis malorumdixerim: quanto plus tenebrarum in animo est! ille in se stupet, ille caligat,inuidet caecis. Quis umquam oculos tenebrarum causa habuit?
(5) Interrogas quomodo haec animo prauitas fiat auersandi diem et totamuitam in noctem transferendi? Omnia uitia contra naturam pugnant, omniadebitum ordinem deserunt; hoc est luxuriae propositum, gaudere peruersisnec tantum discedere a recto sed quam longissime abire, deinde etiam econtrario stare. (6) Non uidentur tibi contra naturam uiuere  ieiunibibunt, qui uinum recipiunt inanibus uenis et ad cibum ebrii transeunt? Atqui frequens hoc adulescentium uitium est, qui uires excolunt in ipso paene balinei limine inter nudos bibant, immo potent et sudoremquem mouerunt potionibus crebris ac feruentibus subinde destringant. Postprandium aut cenam bibere uulgare est; hoc patres familiae rustici faciuntet uerae uoluptatis ignari: merum illud delectat quod non innatat cibo,quod libere penetrat ad neruos; illa ebrietas iuuat quae in uacuum uenit. (7) Non uidentur tibi contra naturam uiuere qui commutant cum feminis uestem? Non uiuunt contra naturam qui spectant ut pueritia splendeat tempore alieno? Quid fieri crudelius uel miserius potest? numquam uir erit, ut diu uirumpati possit? et cum illum contumeliae sexus eripuisse debuerat, non neaetas quidem eripiet? (8) Non uiuunt contra naturam qui hieme concupiscuntrosam fomentoque aquarum calentium et locorum apta mutatione bruma lilium(florem uernum) exprimunt? Non uiuunt contra naturam qui pomaria in summisturribus serunt? quorum siluae in tectis domuum ac fastigiis nutant, indeortis radicibus quo inprobe cacumina egissent? Non uiuunt contra naturamqui fundamenta thermarum in mari iaciunt et delicate natare ipsi sibi nonuidentur nisi calentia stagna fluctu ac tempestate feriantur? (9) Cum institueruntomnia contra naturae consuetudinem uelle, nouissime in totum ab illa desciscunt. ‘Lucet: somni tempus est. Quies est: nunc exerceamur, nunc gestemur, nuncprandeamus. Iam lux propius accedit: tempus est cenae. Non oportet id facerequod populus; res sordida est trita ac uulgari uia uiuere. Dies publicusrelinquatur: proprium nobis ac peculiare mane fiat. ‘ (10) Isti uero mihidefunctorum loco sunt; quantulum enim a funere absunt et quidem acerboqui ad faces et cereos uiuunt? Hanc uitam agere eodem tempore multos meminimus, inter quos et Acilium Butam praetorium, cui post patrimonium ingens consumptum Tiberius paupertatemconfitenti ‘sero’ inquit ‘experrectus es’. (11) Recitabat Montanus Iuliuscarmen, tolerabilis poeta et amicitia Tiberi notus et frigore. Ortus etoccasus libentissime inserebat; itaque cum indignaretur quidam illum totodie recitasse et negaret accedendum ad recitationes eius, Natta Pinariusait: ‘numquid possum liberalius agere? paratus sum illum audire ab ortu ad occasum’.
(12) Cum hos uersus recitasset
incipit ardentes Phoebus producere flammas,
spargere  rubicunda dies; iam tristis hirundo
argutis reditura cibos inmittere nidis
incipit et molli partitos ore ministrat,
Varus eques Romanus, M. Vinicii comes, cenarum bonarum adsectator, quasinprobitate linguae merebatur, exclamauit ‘incipit Buta dormire’. (13) Deinde cum subinde recitasset
iam sua pastores stabulis armenta locarunt,
iam dare sopitis nox pigra silentia terris
incipit,
idem Varus inquit ‘quid dicis? iam nox est? ibo et Butam salutabo’. Nihil erat notius hac eius uita in contrarium circumacta; quam, utdixi, multi eodem tempore egerunt. (14) Causa autem est ita uiuendi quibusdam,non quia aliquid existiment noctem ipsam habere iucundius, sed quia nihiliuuat solitum, et grauis malae conscientiae lux est, et omnia concupiscentiaut contemnenti prout magno aut paruo empta sunt fastidio est lumen gratuitum. Praeterea luxuriosi uitam suam esse in sermonibus dum uiuunt uolunt; namsi tacetur, perdere se putant operam. Itaque aliquotiens faciunt quod excitetfamam. Multi bona comedunt, multi amicas habent: ut inter istos nomen inuenias,opus est non tantum luxuriosam rem sed notabilem facere; in tam occupataciuitate fabulas uulgaris nequitia non inuenit. (15) Pedonem Albinouanumnarrantem audieramus (erat autem fabulator elegantissimus) habitasse sesupra domum Sex. Papini. Is erat ex hac turba lucifugarum. ‘Audio’ inquit’circa horam tertiam noctis flagellorum sonum. Quaero quid faciat: diciturrationes accipere. Audio circa horam sextam noctis clamorem concitatum. Quaero quid sit: dicitur uocem exercere.
Quaero circa horam octauam noctisquid sibi ille sonus rotarum uelit: gestari dicitur. (16) Circa lucem discurritur,pueri uocantur, cellarii, coqui tumultuantur. Quaero quid sit: diciturmulsum et halicam poposcisse, a balneo exisse. “Excedebat” inquit “huiusdiem cena. “ Minime; ualde enim frugaliter uiuebat; nihil consumebat nisinoctem. ‘ Itaque Pedo dicentibus illum quibusdam auarum et sordidum ‘uos’inquit ‘illum et lychnobium dicetis’. (17) Non debes admirari si tantas inuenis uitiorum proprietates: uariasunt, innumerabiles habent facies, conprendi eorum genera non possunt. Simplex recti cura est, multiplex praui, et quantumuis nouas declinationescapit. Idem moribus euenit: naturam sequentium faciles sunt, soluti sunt,exiguas differentias habent; (his) distorti plurimum et omnibus et interse dissident. (18) Causa tamen praecipua mihi uidetur huius morbi uitaecommunis fastidium. Quomodo cultu se a ceteris distinguunt, quomodo elegantiacenarum, munditiis uehiculorum, sic uolunt separari etiam temporum dispositione. Nolunt solita peccare quibus peccandi praemium infamia est. Hanc petuntomnes isti qui, ut ita dicam, retro uiuunt. (19) Ideo, Lucili, tenendanobis uia est quam natura praescripsit, nec ab illa declinandum: illamsequentibus omnia facilia, expedita sunt, contra illam nitentibus non aliauita est quam contra aquam remigantibus. Вейл.
CXXIII. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM
(1) Itinere confectus incommodo magis quam longo in Albanum meum multanocte perueni: nihil habeo parati nisi me. Itaque in lectulo lassitudinempono, hanc coci ac pistoris moram boni consulo. Mecum enim de hoc ipsoloquor, quam nihil sit graue quod leuiter excipias, quam indignandum nihil ipse indignando adstruas. (2) Non habet panem meus pistor;sed habet uilicus, sed habet atriensis, sed habet colonus. ‘Malum panem’inquis. Expecta: bonus fiet; etiam illum tibi tenerum et siligineum famesreddet. Ideo non est ante edendum quam illa imperat. Expectabo ergo necante edam quam aut bonum panem habere coepero aut malum fastidire desiero. (3) Necessarium est paruo adsuescere: multae difficultates locorum, multaetemporum etiam locupletibus et instructis ~aduobus optantem prohibent et~occurrent. Quidquid uult habere nemo potest, illud potest, nolle quod nonhabet, rebus oblatis hilaris uti. Magna pars libertatis est bene moratusuenter et contumeliae patiens. (4) Aestimari non potest quantam uoluptatemcapiam ex eo quod lassitudo mea sibi ipsa adquiescit: non unctores, nonbalineum, non ullum aliud remedium quam temporis quaero. Решение трудового конфликта приостанавливает работу. Haec qualiscumque cena aditiali iucundior erit. (5) ~Aliquod enim~ experimentum animi sumpsi subito; hoc enim est simpliciuset uerius. Nam ubi se praeparauit et indixit sibi patientiam, non aequeapparet quantum habeat uerae firmitatis: illa sunt certissima argumentaquae ex tempore dedit, si non tantum aequus molestias sed placidus aspexit;si non excanduit, non litigauit; si quod dari deberet ipse sibi non desiderandosuppleuit et cogitauit aliquid consuetudini suae, sibi nihil deesse.
(6) Multa quam superuacua essent non intelleximus nisi deesse coeperunt; utebamur enim illis non quia debebamus sed quia habebamus. Quam multa autem paramus quia alii parauerunt, quia apud plerosque sunt! Inter causas malorum nostrorum est quod uiuimus ad exempla, nec ratione componimur sed consuetudine abducimur. Quod si pauci facerent nollemus imitari, cum plures facere coeperunt quasi honestius sit quia frequentius, sequimur; et recti apud nos locum tenet error ubi publicus factus est. (7) Omnes iam sic peregrinantur utillos Numidarum praecurrat equitatus, ut agmen cursorum antecedat: turpeest nullos esse qui occurrentis uia deiciant, (ut) qui honestum hominemuenire magno puluere ostendant. Omnes iam mulos habent qui crustallinaet murrina et caelata magnorum artificum manu portent: turpe est uiderieas te habere sarcinas solas quae tuto concuti possint. Omnium paedagogiaoblita facie uehuntur ne sol, ne frigus teneram cutem laedat: turpe estneminem esse in comitatu tuo puerorum cuius sana facies medicamentum desideret.
(8) Horum omnium sermo uitandus est: hi sunt qui uitia tradunt et alioaliunde transferunt. Pessimum genus (horum) hominum uidebatur qui uerbagestarent: sunt quidam qui uitia gestant. Horum sermo multum nocet; nametiam si non statim proficit, semina in animo relinquit sequiturque nosetiam cum ab illis discessimus, resurrecturum postea malum. (9) Quemadmodumqui audierunt synphoniam ferunt secum in auribus modulationem illam acdulcedinem cantuum, quae cogitationes inpedit nec ad seria patitur intendi,sic adulatorum et praua laudantium sermo diutius haeret quam auditur. Necfacile est animo dulcem sonum excutere: prosequitur et durat et ex interuallo recurrit. Ideo cludendae sunt aures malis uocibus et quidem primis; namcum initium fecerunt admissaeque sunt, plus audent. (10) Inde ad haec peruenituruerba: ‘uirtus et philosophia et iustitia uerborum inanium crepitus est;una felicitas est bene uitae facere; esse, bibere, frui patrimonio, hocest uiuere, hoc est se mortalem esse meminisse. Fluunt dies et inreparabilisuita decurrit. Dubitamus? Quid iuuat sapere et aetati non semper uoluptatesrecepturae interim, dum potest, dum poscit, ingerere frugalitatem? ~Eo~mortem praecurre et quidquid illa ablatura est iam sibi ~interere~. Nonamicam habes, non puerum qui amicae moueat inuidiam; cottidie sobrius prodis;sic cenas tamquam ephemeridem patri adprobaturus: non est istud uiueresed alienae uitae interesse. (11) Quanta dementia est heredis sui res procurareet sibi negare omnia ut tibi ex amico inimicum magna faciat hereditas;plus enim gaudebit tua morte quo plus acceperit. Istos tristes et superciliososalienae uitae censores, suae hostes, publicos paedagogos assis ne fecerisnec dubitaueris bonam uitam quam opinionem bonam malle. ‘ (12) Hae uocesnon aliter fugiendae sunt quam illae quas Ulixes nisi alligatus praeteruehinoluit. Idem possunt: abducunt a patria, a parentibus, ab amicis, a uirtutibus,et ~inter spem uitam misera nisi turpis inludunt~. Quanto satius est rectumsequi limitem et eo se perducere ut ea demum sint tibi iucunda quae honesta!(13) Quod adsequi poterimus si scierimus duo esse genera rerum quae nosaut inuitent aut fugent. Inuitant (ut) diuitiae, uoluptates, forma, ambitio,cetera blanda et adridentia: fugat labor, mors, dolor, ignominia, uictusadstrictior. Debemus itaque exerceri ne haec timeamus, ne illa cupiamus. In contrarium pugnemus et ab inuitantibus recedamus, aduersus petentiaconcitemur.
(14) Non uides quam diuersus sit descendentium habitus et escendentium? qui per pronum eunt resupinant corpora, qui in arduum, incumbunt. Nam sidescendas, pondus suum in priorem partem dare, si escendas, retro abducere,cum uitio, Lucili, consentire est. In uoluptates descenditur, in asperaet dura subeundum est: hic inpellamus corpora, illic refrenemus. (15) Hoc nunc me existimas dicere, eos tantum perniciosos esse auribusnostris qui uoluptatem laudant, qui doloris metus, per se formidabilesres, incutiunt? Illos quoque nocere nobis existimo qui nos sub specie Stoicaesectae hortantur ad uitia. Hoc enim iactant: solum sapientem et doctumesse amatorem. ‘Solus aptus est ad hanc artem; aeque conbibendi et conuiuendisapiens est peritissimus. Quaeramus ad quam usque aetatem iuuenes amandisint. ‘ (16) Haec Graecae consuetudini data sint, nos ad illa potius auresderigamus: ‘nemo est casu bonus: discenda uirtus est. Voluptas humilisres et pusilla est et in nullo habenda pretio, communis cum mutis animalibus,ad quam minima et contemptissima aduolant. Gloria uanum et uolubile quiddamest auraque mobilius. Paupertas nulli malum est nisi repugnanti. Mors malumnon est: quid  quaeris? sola ius aequum generis humani. Superstitioerror insanus est: amandos timet, quos colit uiolat. Quid enim interestutrum deos neges an infames? ‘ (17) Haec discenda, immo ediscenda sunt:non debet excusationes uitio philosophia suggerere. Nullam habet spem salutisaeger quem ad intemperantiam medicus hortatur. Вейл.
CXXIV. SENECA LVCILIO SVO SALVTEM.
(1) Possum multa tibi ueterum praecepta referre,
ni refugis tenuisque piget cognoscere curas.
Non refugis autem nec ulla te subtilitas abigit: non est elegantiae tuae tantum magna sectari, sicut illud probo, quod omnia ad aliquem profectum redigis et tunc tantum offenderis ubi summa subtilitate nihil agitur. Quod ne nunc quidem fieri laborabo.
Quaeritur utrum sensu conprendatur an intellectu bonum; huic adiunctumest in mutis animalibus et infantibus non esse. (2) Quicumque uoluptatem in summo ponunt sensibile iudicant bonum, nos contra intellegibile, qui illud animo damus. Si de bono sensus iudicarent, nullam uoluptatem reiceremus; nulla enim non inuitat, nulla non delectat; et e contrario nullum dolorem uolentes subiremus; nullus enim non offendit sensum. (3) Praeterea non essent digni reprehensione quibus nimium uoluptas placet quibusque summus est doloris timor. Atqui inprobamus gulae ac libidini addictos et contemni musillos qui nihil uiriliter ausuri sunt doloris metu. Quid autem peccant si sensibus, id est iudicibus boni ac mali, parent? his enim tradidistis ad petitionis et fugae arbitrium. (4) Sed uidelicet ratio isti rei praeposita est: illa quemadmodum de beata uita, quemadmodum de uirtute, de honesto, sic et de bono maloque constituit. Nam apud istos uilissimae parti datur de meliore sententia, ut de bono pronuntiet sensus, obtunsa res et hebes et in homine quam in aliis animalibus tardior. (5) Quid si quis uellet non oculis sed tactu minuta discernere? Subtilior adhoc acies nulla quam oculorum et intentior daret bonum malumque dinoscere. Vides in quanta ignorantia ueritatis uersetur et quam humi sublimia ac diuina proiecerit apud quem de summo, bono malo, iudicat tactus. (6) ‘Quemadmodum’ inquit ‘omnis scientia atque ars aliquid debet habere manifestum sensuque conprehensum ex quo oriatur et crescat, sic beata uita fundamentum et initium a manifestis ducit et eo quod sub sensum cadat. Nempe uos a manifestis beatam uitam initium sui capere dicitis. ‘ (7) Dicimus beata esse quae secundum naturam sint; quid autem secundum naturam sit palam et protinus apparet, sicut quid sit integrum. Quod secundum naturam est, quod contigit protinus nato, non dico bonum, sed initium boni. Tu summum bonum, uoluptatem, infantiae donas, ut inde incipiat nascens quo consummatus homo peruenit; cacumen radicis loco ponis. (8) Si quis diceret illum in materno utero latentem, sexus quoque incerti, tenerum et inperfectum et informem iam in aliquo bono esse, aperte uideretur errare. Atqui quantulum interest inter eum qui cum (que) maxime uitam accipit et illum qui maternorum uiscerum latens onus est? Uterque, quantum ad intellectum boni ac mali, aeque maturus est, et non magis infans adhoc boni capax est quam arbor aut mutum aliquod animal. Quare autem bonum in arbore animalique muto non est? соотношение цены и качества. Ob hoc in infante quoque non est; nam et huic deest. Tunc ad bonum perueniet cum ad rationem peruenerit. (9) Est aliquod inrationale animal, est aliquod nondum rationale, est rationale sed inperfectum: in nullo horum bonum, ratio illud secum adfert. Quid ergo inter ista quaeret tuli distat? In eo quod inrationale est numquam erit bonum; in eo quod nondum rationale est tunc esse bonum non potest;  sed inperfectum iam potest bonum , sed non est. (10) Ita dico, Lucili: bonum non in quolibet corpore, non in qualibet aetate inuenitur et tantum abest ab infantia quantum a primo ultimum, quantum ab initio perfectum; ergo nec in tenero, modo coalescente corpusculo est. Quidni non sit? non magis quam in semine. (11) Hoc sic dicas: aliquod arboris ac sati bonum nouimus: hoc non est in prima fronde quae emissa cum maxime solum rumpit. Est aliquod bonum tritici: hoc nondum est in herba lactente nec cum folliculo se exerit spica mollis, sed cum frumentum aestas et debita maturitas coxit. Quemadmodum omnis natura bonum suum nisi consummata non profert, ita hominis bonum non est in homine nisi cum illi ratio perfecta est. (12) Quod autem hoc bonum? Dicam: liber animus, erectus, alia subiciens sibi, se nulli. Hoc bonum adeo non recipit infantia ut pueritia non speret, adulescentia inprobe speret; bene agitur cum senectute si ad illud longo studio intentoque peruenit. Si hoc est bonum, et intellegibile est. (13) ‘Dixisti’ inquit ‘aliquod bonum esse arboris, aliquod herbae; potest ergo aliquod esse et infantis. ‘ Verum bonum nec in arboribus nec in mutis animalibus: hoc quod in illis bonum est precario bonum dicitur. ‘Quod est? ‘ инквис. Hoc quod secundum cuiusque naturam est. Bonum quidem cadere in mutum animal nullo modo potest; felicioris meliorisque naturae est. Nisi ubi rationi locus est, bonum non est. (14) Quattuor hae naturae sunt, arboris, animalis, hominis, dei: haec duo, quae rationalia sunt, eandem naturam habent, illo diuersa sunt quod alterum inmortale, alterum mortale est. Ex his ergo unius bonum natura perficit, dei scilicet, alterius cura, hominis. Cetera tantum in sua natura perfecta sunt, non uere perfecta, a quibus abest ratio. Hoc enim demum perfectum est quod secundum uniuersam naturam perfectum, uniuersa autem natura rationalis est: cetera possunt in suo genere esse perfecta. (15) In quo non potest beata uita esse nec id potest quo beata uita efficitur; beata autem uita bonis efficitur. Inmuto animali non est beata uita  efficitur: inmuto animali bonum non est. (16) Mutum animal sensu conprendit praesentia; praeteritorum reminiscitur cum  id incidit quo sensus admoneretur, tamquam equus reminiscitur uiae cum ad initium eius admotus est. In stabulo quidem nulla illi uia est quamuis saepe calcatae memoria (est) . Tertium uero tempus, id est futurum, ad muta non pertinet. (17) Quomodo ergo potest eorum uideri perfecta natura quibus usus perfecti temporis non est? Tempus enim tribus partibus constat, praeterito, praesente, uenturo. Animalibus tantum quod breuissimum est  in transcursu datum, praesens: praeteriti rara memoria est nec umquam reuocatur nisi praesentium occursu. (18) Non potest ergo perfectae naturae bonum in inperfecta esse natura, aut si natura talis (habet) hoc habet, habent et sata. Nec illud nego, ad ea quae uidentur secundum naturam magnos esse mutis animalibus impetus et concitatos, sed inordinatos ac turbidos; numquam autem aut inordinatum est bonum aut turbidum. (19) ‘Quid ergo?’ inquis ‘muta animalia perturbate et indisposite mouentur?’ Dicerem illa perturbate et indisposite moueri si natura illorum ordinem caperet: nunc mouentur secundum naturam suam. Perturbatum enim id est quod esse aliquando et non perturbatum potest; sollicitum est quod potest esse securum. Nulli uitium est nisi cui uirtus potest esse: mutis animalibus talis ex natura sua motus est. (20) Sed ne te diu teneam, erit aliquod bonum in muto animali, erit aliqua uirtus, erit aliquid perfectum, sed nec bonum absolute nec uirtus nec perfectum. Haec enim rationalibus solis contingunt, quibus datum est scire quare, quatenus, quemadmodum. Ita bonum in nullo est nisi in quo ratio. (21) Quo nunc pertineat ista disputatio quaeris, et quid animo tuo profutura sit? Dico: et exercet illum et acuit et utique aliquid acturum occupatione honesta tenet. Prodest autem etiam quo moratur ad praua properantes. Sed  illud dico: nullo modo prodesse possum magis quam si tibi bonum tuum ostendo, si te a mutis animalibus separo, si cum deo pono. (22) . (23) Vis tu relictis in quibus uinci te necesse est, dum in aliena niteris, ad bonum reuerti tuum? Quod est hoc? animus scilicet emendatus ac purus, aemulator dei, super humana se extollens, nihil extra se sui ponens. Обоснование животного происхождения. Quod ergo in te bonum est? идеальное соотношение сторон. Hanc tu ad suum finem hinc euoca,  in quantum potest plurimum crescere. (24) Tunc beatum esse te iudica cum tibi ex te gaudium omne nascetur, cum uisis quae homines eripiunt, optant, custodiunt, nihil inueneris, nondico quod malis, sed quod uelis. Breuem tibi formulam dabo qua te metiaris, qua perfectum esse iam sentias: tunc habebis tuum cum intelleges infelicissimos esse felices. Вейл.
 
LIBER VICENSIMVS SECVNDVS
EXCERPTA GELLII
Gel. N.A. 12.2.3
фр. 1. 1
is dictust ollis popularibus olim qui tum vivebant homines atque aevum agitabant, flos delibatuspopuli Suadaeque medulla.
Gel. N.A. 12.2.4
пункт 2.1
admiror eloquentissimos viros et deditos Ennio pro optimis ridicula laudasse. Cicero certe interbonos eius versus et hos refert.
Gel. N.A. 12.2.5
пункт 3.1
non miror fuisse qui hos versus scriberet, cum fuerit qui laudaret; nisi forte Cicero, summusorator, agebat causam suam et volebat suos versus videri bonos.
Gel. N.A. 12.2.6
пункт 4.1
apud ipsum quoque Ciceronem invenies etiam in prosa oratione quaedam ex quibus intellegasillum non perdidisse operam quod Ennium legit.
Gel. N.A. 12.2.7
фр. 5. 1
‘ut Menelao Laconi quaedam fuit suaviloquens iucunditas’ . . . ‘breviloquentiam in dicendo colat’.
Gel. N.A. 12.2.8
фр. 6. 1
non fuit Ciceronis hoc vitium sed temporis; necesse erat haec dici, cum illa legerentur.
Gel. N.A. 12.2.10
фр. 7. 1
Vergilius quoque noster non ex alia causa duros quosdam versus et enormes et aliquid supramensuram trahentis interposuit quam ut Ennianus populus adgnosceret in novo carmine aliquidantiquitatis.
Gel. N.A. 12.2.11
фр. 8. 1
quidam sunt tam magni sensus Q. Ennii ut, licet scripti sint inter hircosos, possint tamen interunguentatos placere.
Gel. N.A. 12.2.11
пункт 9.1
qui huiuscemodi versus amant, liqueat tibi eosdem admirari et Soterici lectos.
Gel. N.A. 12.2.13
фр. 10. 1
что это значит - квантовые привычки? Multo illud plus est quod non habes.
Сочинения
О ГНЕВЕ — Де Ира
Содержание
LIBER I
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
LIBER II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
LIBER III
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.
XXIX.
ХХХ.
XXXI.
XXXII.
XXXIII.
XXXIV.
XXXV.
XXXVI.
XXXVII.
XXXVIII.
XXXIX.
ХL.
XLI.
XLII.
XLIII.

LIBER I
Я.
1. Exegisti a me, Nouate, ut scriberem quemadmodum posset ira leniri, nec inmerito mihi uideris hunc praecipue adfectum pertimuisse maxime ex omnibus taetrum ac rabidum. Ceteris enim aliquid quieti placidique inest, hic totus concitatus et in impetu est, doloris armorum, sanguinis suppliciorum minime humana furens cupiditate, dum alteri noceat sui neglegens, in ipsa inruens tela et ultionis secum ultorem tracturae auidus.
2. Quidam itaque e sapientibus uiris iram dixerunt breuem insaniam; aeque enim inpotens sui est, decoris oblita, necessitudinum immemor, in quod coepit pertinax et intenta, rationi consiliisque praeclusa, uanis agitata causis, ad dispectum aequi uerique inhabilis, ruinis simillima quae super id quod oppressere franguntur. 3. Vt scias autem non esse sanos quos ira possedit, ipsum illorum habitum intuere; nam ut furentium certa indicia sunt audax et minax uultus, tristis frons, torua facies, citatus gradus, inquietae manus, color uersus, crebra et uehementius acta suspiria, ita irascentium eadem signa sunt: 4. flagrant ac micant oculi, multus ore toto rubor exaestuante ab imis praecordiis sanguine, labra quatiuntur, dentes comprimuntur, horrent ac surriguntur capilli, spiritus coactus ac stridens, articulorum se ipsos torquentium sonus, gemitus mugitusque et parum explanatis uocibus sermo praeruptus et conplosae saepius manus et pulsata humus pedibus et totum concitum corpus magnasque irae minas agens, foeda uisu et horrenda facies deprauantium se atque intumescentium — nescias utrum magis detestabile uitium sit an deforme.
5. Cetera licet abscondere et in abdito alere: ira se profert et in faciem exit, quantoque maior, hoc efferuescit manifestius. Non uides ut omnium animalium, simul ad nocendum insurrexerunt, praecurrant notae ac tota corpora solitum quietumque egrediantur habitum et feritatem suam exasperent? 6. Spumant apris ora, dentes acuuntur adtritu, taurorum cornua iactantur in uacuum et harena pulsu pedum spargitur, leones fremunt, inflantur inritatis colla serpentibus, rabidarum canum tristis aspectus est: nullum est animal tam horrendum tam perniciosumque natura ut non appareat in illo, simul ira inuasit, nouae feritatis accessio. 7. Nec ignoro ceteros quoque adfectus uix occultari, libidinem metumque et audaciam dare sui signa et posse praenosci; neque enim ulla uehementior intrat agitatio quae nihil moueat in uultu. Фунт, следовательно, проценты? quod alii adfectus apparent, hic eminet.
II.
1. Iam uero si effectus eius damnaque intueri uelis, nulla pestis humano generi pluris stetit. Videbis caedes ac uenena et reorum mutuas sordes et urbium clades et totarum exitia gentium et principum sub ciuili hasta capita uenalia et subiectas tectis faces nec intra moenia coercitos ignes sed ingentia spatia regionum hostili flamma relucentia. 2. Aspice nobilissimarum ciuitatum fundamenta uix notabilia: has ira deiecit. Aspice solitudines per multa milia sine habitatore desertas: has ira exhausit. Aspice tot memoriae proditos duces mali exempla fati: alium ira in cubili suo confodit, alium intra sacra mensae iura percussit, alium intra leges celebrisque spectaculum fori lancinauit, alium filii parricidio dare sanguinem iussit, alium seruili manu regalem aperire iugulum, alium in cruce membra diffindere. 3. Et adhuc singulorum supplicia narro: quid si tibi libuerit, relictis in quos ira uiritim exarsit, aspicere caesas gladio contiones et plebem inmisso milite contrucidatam et in perniciem promiscuam totos populos capitis damna * * *?
3(fr1).1
Ira omnia ex optimo et iustissimo in contrarium mutat. Quemcumque obtinuerit, nullius eum meminisse officii sinit: da eam patri, inimicus est; da filio, parricida est; da matri, nouerca est; da ciui, hostis est; da regi, tyrannus est.
Лактант. De Ira Dei 17.13
3(fr2).1
Ira est cupiditas ulciscendae iniuriae aut, ut ait Posidonius, cupiditas puniendi eius a quo te inique putes laesum. Quidam ita finierunt: ira est incitatio animi ad nocendum ei qui aut nocuit aut nocere uoluit.
4. * * * tamquam aut curam nostram deserentibus aut auctoritatem contemnentibus. Quid? gladiatoribus quare populus irascitur, et tam inique ut iniuriam putet quod non libenter pereunt? contemni se iudicat et uultu gestu ardore ex spectatore in aduersarium uertitur. 5. Quidquid est tale, non est ira, sed quasi ira, sicut puerorum qui, si ceciderunt, terram uerberari uolunt et saepe ne sciunt quidem cur irascantur, sed tantum irascuntur, sine causa et sine iniuria, non tamen sine aliqua iniuriae specie nec sine aliqua poenae cupiditate. Deluduntur itaque imitatione plagarum et simulatis deprecantium lacrimis placantur et falsa ultione falsus dolor tollitur.
III.
1. ‘Irascimur’ inquit ‘saepe non illis qui laeserunt, sed iis qui laesuri sunt; ut scias iram non ex iniuria nasci.’ Verum est irasci nos laesuris, sed ipsa cogitatione nos laedunt, et iniuriam qui facturus est iam facit. 2. ‘Vt scias’ inquit ‘non esse iram poenae cupiditatem, infirmissimi saepe potentissimis irascuntur nec poenam concupiscunt quam non sperant.’ Primum diximus cupiditatem esse poenae exigendae, non facultatem; concupiscunt autem homines et quae non possunt. Deinde nemo tam humilis est qui poenam uel summi hominis sperare non possit: ad nocendum  potentes sumus.
3. Aristotelis finitio non multum a nostra abest; ait enim iram esse cupiditatem doloris reponendi. Quid inter nostram et hanc finitionem intersit, exequi longum est. Contra utramque dicitur feras irasci nec iniuria inritatas nec poenae dolorisue alieni causa; nam etiam si haec efficiunt, non haec petunt. 4. Sed dicendum est feras ira carere et omnia praeter hominem; nam cum sit inimica rationi, nusquam tamen nascitur nisi ubi rationi locus est. Impetus habent ferae, rabiem feritatem incursum, iram quidem non magis quam luxuriam, et in quasdam uoluptates intemperantiores homine sunt. 5. Non est quod credas illi qui dicit:
non aper irasci meminit, non fidere cursu
cerua nec armentis incurrere fortibus ursi.
Irasci dicit incitari, inpingi; irasci quidem non magis sciunt quam ignoscere. 6. Muta animalia humanis adfectibus carent, habent autem similes illis quosdam inpulsus; alioqui, si amor in illis esset et odium, esset amicitia et simultas, dissensio et concordia; quorum aliqua in illis quoque extant uestigia, ceterum humanorum pectorum propria bona malaque sunt. 7. Nulli nisi homini concessa prudentia est, prouidentia diligentia cogitatio, nec tantum uirtutibus humanis animalia sed etiam uitiis prohibita sunt. Tota illorum ut extra ita intra forma humanae dissimilis est; regium est illud et principale aliter ductum.Vt uox est quidem, sed non explanabilis et perturbata et uerborum inefficax, ut lingua, sed deuincta nec in motus uarios soluta, ita ipsum principale parum subtile, parum exactum. Capit ergo uisus speciesque rerum quibus ad impetus euocetur, sed turbidas et confusas. 8. Ex eo procursus illorum tumultusque uehementes sunt, metus autem sollicitudinesque et tristitia et ira non sunt, sed his quaedam similia; ideo cito cadunt et mutantur in contrarium et, cum acerrime saeuierunt expaueruntque, pascuntur, et ex fremitu discursuque uesano statim quies soporque sequitur.
IV.
1. Quid esset ira satis explicitum est. Quo distet ab iracundia apparet: quo ebrius ab ebrioso et timens a timido. Iratus potest non esse iracundus: iracundus potest aliquando iratus non esse. 2. Cetera quae pluribus apud Graecos nominibus in species iram distinguunt, quia apud nos uocabula sua non habent, praeteribo, etiam si amarum nos acerbumque dicimus, nec minus stomachosum rabiosum clamosum difficilem asperum, quae omnia irarum differentiae sunt; inter hos morosum ponas licet, delicatum iracundiae genus. 3. Quaedam enim sunt irae quae intra clamorem considant, quaedam non minus pertinaces quam frequentes, quaedam saeuae manu uerbis parciores, quaedam in uerborum maledictorumque amaritudinem effusae; quaedam ultra querellas et auersationes non exeunt, quaedam altae grauesque sunt et introrsus uersae: mille aliae species sunt mali multiplicis.
V.
1. Quid esset ira quaesitum est, an in ullum aliud animal quam in hominem caderet, quo ab iracundia distaret, quot eius species essent: nunc quaeramus an ira secundum naturam sit et an utilis atque ex aliqua parte retinenda.
2. An secundum naturam sit manifestum erit, si hominem inspexerimus. Quo quid est mitius, dum in recto animi habitus est? quid autem ira crudelius est? Quid homine aliorum amantius? quid ira infestius? Homo in adiutorium mutuum genitus est, ira in exitium; hic congregari uult, illa discedere, hic prodesse, illa nocere, hic etiam ignotis succurrere, illa etiam carissimos petere; hic aliorum commodis uel inpendere se paratus est, illa in periculum, dummodo deducat, descendere. 3. Quis ergo magis naturam rerum ignorat quam qui optimo eius operi et emendatissimo hoc ferum ac perniciosum uitium adsignat? Ira, ut diximus, auida poenae est, cuius cupidinem inesse pacatissimo hominis pectori minime secundum eius naturam est. Beneficiis enim humana uita constat et concordia, nec terrore sed mutuo amore in foedus auxiliumque commune constringitur.
VI.
1. ‘Quid ergo? non aliquando castigatio necessaria est?’ Quidni? sed haec sine ira, cum ratione; non enim nocet sed medetur specie nocendi. Quemadmodum quaedam hastilia detorta ut corrigamus adurimus et adactis cuneis, non ut frangamus sed ut explicemus, elidimus, sic ingenia uitio praua dolore corporis animique corrigimus. 2. Nempe medicus primo in leuibus uitiis temptat non multum ex cotidiana consuetudine inflectere et cibis potionibus exercitationibus ordinem inponere ac ualetudinem tantum mutata uitae dispositione firmare. Proximum est ut modus proficiat. Si modus et ordo non proficit, subducit aliqua et circumcidit; si ne adhoc quidem respondet, interdicit cibis et abstinentia corpus exonerat; si frustra molliora cesserunt, ferit uenam membrisque, si adhaerentia nocent et morbum diffundunt, manus adfert; nec ulla dura uidetur curatio cuius salutaris effectus est. 3. Ita legum praesidem ciuitatisque rectorem decet, quam diu potest, uerbis et his mollioribus ingenia curare, ut facienda suadeat cupiditatemque honesti et aequi conciliet animis faciatque uitiorum odium, pretium uirtutium; transeat deinde ad tristiorem orationem, qua moneat adhuc et exprobret; nouissime ad poenas et has adhuc leues, reuocabiles decurrat; ultima supplicia sceleribus ultimis ponat, ut nemo pereat nisi quem perire etiam pereuntis intersit. 4. Hoc uno medentibus erit dissimilis, quod illi quibus uitam non potuerunt largiri facilem exitum praestant, hic damnatos cum dedecore et traductione uita exigit, non quia delectetur ullius poena — procul est enim a sapiente tam inhumana feritas — sed ut documentum omnium sint, et quia uiui noluerunt prodesse, morte certe eorum res publica utatur.
Non est ergo natura hominis poenae adpetens; ideo ne ira quidem secundum naturam hominis, quia poenae adpetens est. 5. Et Platonis argumentum adferam — quid enim nocet alienis uti ea parte qua nostra sunt? ‘Vir bonus’ inquit ‘non laedit.’ Poena laedit; bono ergo poena non conuenit, ob hoc nec ira, quia poena irae conuenit. Si uir bonus poena non gaudet, non gaudebit ne eo quidem adfectu cui poena uoluptati est; ergo non est naturalis ira.
VII.
1. Numquid, quamuis non sit naturalis ira, adsumenda est, quia utilis saepe fuit? Extollit animos et incitat, nec quicquam sine illa magnificum in bello fortitudo gerit, nisi hinc flamma subdita est et hic stimulus peragitauit misitque in pericula audaces. Optimum itaque quidam putant temperare iram, non tollere, eoque detracto quod exundat ad salutarem modum cogere, id uero retinere sine quo languebit actio et uis ac uigor animi resoluetur. 2. Primum facilius est excludere perniciosa quam regere et non admittere quam admissa moderari; nam cum se in possessione posuerunt, potentiora rectore sunt nec recidi se minuiue patiuntur. 3. Deinde ratio ipsa, cui freni traduntur, tam diu potens est quam diu diducta est ab adfectibus; si miscuit se illis et inquinauit, non potest continere quos summouere potuisset. Commota enim semel et excussa mens ei seruit quo inpellitur. 4. Quarundam rerum initia in nostra potestate sunt, ulteriora nos ui sua rapiunt nec regressum relinquunt. Vt in praeceps datis corporibus nullum sui arbitrium est nec resistere morariue deiecta potuerunt, sed consilium omne et paenitentiam inreuocabilis praecipitatio abscidit et non licet eo non peruenire quo non ire licuisset, ita animus, si in iram amorem aliosque se proiecit adfectus, non permittitur reprimere impetum; rapiat illum oportet et ad imum agat pondus suum et uitiorum natura procliuis.
VIII.
1. Optimum est primum inritamentum irae protinus spernere ipsisque repugnare seminibus et dare operam ne incidamus in iram. Nam si coepit ferre transuersos, difficilis ad salutem recursus est, quoniam nihil rationis est ubi semel adfectus inductus est iusque illi aliquod uoluntate nostra datum est: faciet de cetero quantum uolet, non quantum permiseris. 2. In primis, inquam, finibus hostis arcendus est; nam cum intrauit et portis se intulit, modum a captiuis non accipit. Neque enim sepositus est animus et extrinsecus speculatur adfectus, ut illos non patiatur ultra quam oportet procedere, sed in adfectum ipse mutatur ideoque non potest utilem illam uim et salutarem proditam iam infirmatamque reuocare. 3. Non enim, ut dixi, separatas ista sedes suas diductasque habent, sed adfectus et ratio in melius peiusque mutatio animi est. Quomodo ergo ratio occupata et oppressa uitiis resurget, quae irae cessit? aut quemadmodum ex confusione se liberabit in qua peiorum mixtura praeualuit? 4. ‘Sed quidam’ inquit ‘in ira se continent.’ Vtrum ergo ita ut nihil faciant eorum quae ira dictat an ut aliquid? Si nihil faciunt, apparet non esse ad actiones rerum necessariam iram, quam uos, quasi fortius aliquid ratione haberet, aduocabatis. 5. Denique interrogo: ualentior est quam ratio an infirmior? Si ualentior, quomodo illi modum ratio poterit inponere, cum parere nisi inbecilliora non soleant? Si infirmior est, sine hac per se ad rerum effectus sufficit ratio nec desiderat inbecillioris auxilium. 6. ‘At irati quidam constant sibi et se continent.’ Quando? cum iam ira euanescit et sua sponte decedit, non cum in ipso feruore est; tunc enim potentior est. 7. ‘Quid ergo? non aliquando in ira quoque et dimittunt incolumes intactosque quos oderunt et a nocendo abstinent?’ Faciunt: quando? cum adfectus repercussit adfectum et aut metus aut cupiditas aliquid inpetrauit. Non rationis tunc beneficio quieuit, sed adfectuum infida et mala pace.
IX.
1. Deinde nihil habet in se utile nec acuit animum ad res bellicas; numquam enim uirtus uitio adiuuanda est se contenta. Quotiens impetu opus est, non irascitur sed exsurgit et in quantum putauit opus esse concitatur remittiturque, non aliter quam quae tormentis exprimuntur tela in potestate mittentis sunt in quantum torqueantur. 2. ‘Ira’ inquit Aristoteles ‘necessaria est, nec quicquam sine illa expugnari potest, nisi illa inplet animum et spiritum accendit; utendum autem illa est non ut duce sed ut milite.’ Quod est falsum; nam si exaudit rationem sequiturque qua ducitur, iam non est ira, cuius proprium est contumacia; si uero repugnat et non ubi iussa est quiescit sed libidine ferociaque prouehitur, tam inutilis animi minister est quam miles qui signum receptui neglegit. 3. Itaque si modum adhiberi sibi patitur, alio nomine appellanda est, desit ira esse, quam effrenatam indomitamque intellego; si non patitur, perniciosa est nec inter auxilia numeranda: ita aut ira non est aut inutilis est. 4. Nam si quis poenam exigit non ipsius poenae auidus sed quia oportet, non est adnumerandus iratis. Hic erit utilis miles qui scit parere consilio; adfectus quidem tam mali ministri quam duces sunt.
X.
1. Ideo numquam adsumet ratio in adiutorium inprouidos et uiolentos impetus apud quos nihil ipsa auctoritatis habeat, quos numquam comprimere possit nisi pares illis similisque opposuerit, ut irae metum, inertiae iram, timori cupiditatem. 2. Absit hoc a uirtute malum, ut umquam ratio ad uitia confugiat! Non potest hic animus fidele otium capere, quatiatur necesse est fluctueturque, qui malis suis tutus est, qui fortis esse nisi irascitur non potest, industrius nisi cupit, quietus nisi timet: in tyrannide illi uiuendum est in alicuius adfectus uenienti seruitutem. Non pudet uirtutes in clientelam uitiorum demittere? 3. Deinde desinit quicquam posse ratio, si nihil potest sine adfectu, et incipit par illi similisque esse. Quid enim interest, si aeque adfectus inconsulta res est sine ratione quam ratio sine adfectu inefficax? Par utrumque est, ubi esse alterum sine altero non potest. Quis autem sustineat adfectum exaequare rationi? 4. ‘Ita’ inquit ‘utilis adfectus est, si modicus est.’ Immo si natura utilis est. Sed si inpatiens imperii rationisque est, hoc dumtaxat moderatione consequetur, ut quo minor fuerit minus noceat; ergo modicus adfectus nihil aliud quam malum modicum est.
XI.
1. ‘Sed aduersus hostes’ inquit ‘necessaria est ira.’ Nusquam minus: ubi non effusos esse oportet impetus sed temperatos et oboedientes. Quid enim est aliud quod barbaros tanto robustiores corporibus, tanto patientiores laborum comminuat nisi ira infestissima sibi? Gladiatores quoque ars tuetur, ira denudat. 2. Deinde quid opus est ira, cum idem proficiat ratio? An tu putas uenatorem irasci feris? atqui et uenientis excipit et fugientis persequitur, et omnia illa sine ira facit ratio. Quid Cimbrorum Teutonorumque tot milia superfusa Alpibus ita sustulit ut tantae cladis notitiam ad suos non nuntius sed fama pertulerit, nisi quod erat illis ira pro uirtute? Quae ut aliquando propulit strauitque obuia, ita saepius sibi exitio est. 3. Germanis quid est animosius? Quid ad incursum acrius? Quid armorum cupidius, quibus innascuntur innutriunturque, quorum unica illis cura est in alia neglegentibus? Quid induratius ad omnem patientiam, ut quibus magna ex parte non tegimenta corporum prouisa sint, non suffugia aduersus perpetuum caeli rigorem? 4. Hos tamen Hispani Gallique et Asiae Syriaeque molles bello uiri, antequam legio uisatur, caedunt ob nullam aliam rem opportunos quam iracundiam. Agedum illis corporibus, illis animis delicias luxum opes ignorantibus da rationem, da disciplinam: ut nil amplius dicam, necesse erit certe nobis mores Romanos repetere. 5. Quo alio Fabius adfectas imperii uires recreauit quam quod cunctari et trahere et morari sciit, quae omnia irati nesciunt? Perierat imperium, quod tunc in extremo stabat, si Fabius tantum ausus esset quantum ira suadebat: habuit in consilio fortunam publicam et aestimatis uiribus, ex quibus iam perire nihil sine uniuerso poterat, dolorem ultionemque seposuit, in unam utilitatem et occasiones intentus; iram ante uicit quam Hannibalem. 6. Quid Scipio? non relicto Hannibale et Punico exercitu omnibusque quibus irascendum erat bellum in Africam transtulit, tam lentus ut opinionem luxuriae segnitiaeque malignis daret? 7. Quid alter Scipio? non circa Numantiam multum diuque sedit et hunc suum publicumque dolorem aequo animo tulit, diutius Numantiam quam Carthaginem uinci? Dum circumuallat et includit hostem, eo conpulit ut ferro ipsi suo caderent. 8. Non est itaque utilis ne in proeliis quidem aut bellis ira; in temeritatem enim prona est et pericula, dum inferre uult, non cauet. Illa certissima est uirtus quae se diu multumque circumspexit et rexit et ex lento ac destinato prouexit.
XII.
1. ‘Quid ergo?’ inquit ‘uir bonus non irascitur, si caedi patrem suum uiderit, si rapi matrem?’ Non irascetur, sed uindicabit, sed tuebitur. Quid autem times ne parum magnus illi stimulus etiam sine ira pietas sit? Aut dic eodem modo: ‘quid ergo? cum uideat secari patrem suum filiumue, uir bonus non flebit nec linquetur animo?’ Quae accidere feminis uidemus, quotiens illas leuis periculi suspicio perculit. 2. Officia sua uir bonus exequetur inconfusus, intrepidus; et sic bono uiro digna faciet ut nihil faciat uiro indignum. Pater caedetur: defendam; caesus est: exequar, quia oportet, non quia dolet. 3. ‘Irascuntur boni uiri pro suorum iniuriis.’ Cum hoc dicis, Theophraste, quaeris inuidiam praeceptis fortioribus et relicto iudice ad coronam uenis: quia unusquisque in eiusmodi suorum casu irascitur, putas iudicaturos homines id fieri debere quod faciunt; fere enim iustum quisque adfectum iudicat quem agnoscit. 4. Sed idem faciunt, si calda non bene praebetur, si uitreum fractum est, si calceus luto sparsus est. Non pietas illam iram sed infirmitas mouet, sicut pueris, qui tam parentibus amissis flebunt quam nucibus. 5. Irasci pro suis non est pii animi sed infirmi: illud pulchrum dignumque, pro parentibus liberis amicis ciuibus prodire defensorem ipso officio ducente, uolentem iudicantem prouidentem, non inpulsum et rabidum. Nullus enim adfectus uindicandi cupidior est quam ira, et ob id ipsum ad uindicandum inhabilis: praerapida et amens, ut omnis fere cupiditas, ipsa sibi in id in quod properat opponitur. Itaque nec in pace nec in bello umquam bono fuit; pacem enim similem belli efficit, in armis uero obliuiscitur Martem esse communem uenitque in alienam potestatem dum in sua non est.
6. Deinde non ideo uitia in usum recipienda sunt quia aliquando aliquid effecerunt; nam et febres quaedam genera ualetudinis leuant, nec ideo non ex toto illis caruisse melius est: abominandum remedi genus est sanitatem debere morbo. Simili modo ira, etiam si aliquando ut uenenum et praecipitatio et naufragium ex inopinato profuit, non ideo salutaris iudicanda est; saepe enim saluti fuere pestifera.
XIII.
1. Deinde quae habenda sunt, quo maiora eo meliora et optabiliora sunt. Si iustitia bonum est, nemo dicet meliorem futuram si quid detractum ex ea fuerit; si fortitudo bonum est, nemo illam desiderabit ex aliqua parte deminui. 2. Ergo et ira quo maior hoc melior; quis enim ullius boni accessionem recusauerit? Atqui augeri illam inutile est; ergo et esse; non est bonum quod incremento malum fit.
3. ‘Vtilis’ inquit ‘ira est, quia pugnaciores facit.’ Isto modo et ebrietas; facit enim proteruos et audaces multique meliores ad ferrum fuere male sobrii; isto modo dic et phrenesin atque insaniam uiribus necessariam, quia saepe ualidiores furor reddit. 4. Quid? non aliquotiens metus ex contrario fecit audacem, et mortis timor etiam inertissimos excitauit in proelium? Sed ira ebrietas metus aliaque eiusmodi foeda et caduca inritamenta sunt nec uirtutem instruunt, quae nihil uitiis eget, sed segnem alioqui animum et ignauum paulum adleuant. 5. Nemo irascendo fit fortior, nisi qui fortis sine ira non fuisset; ita non in adiutorium uirtutis uenit, sed in uicem. Quid quod si bonum esset ira, perfectissimum quemque sequeretur? Atqui iracundissimi infantes senesque et aegri sunt, et inualidum omne natura querulum est.
XIV.
1. ‘Non potest’ inquit ‘fieri’ Theophrastus ‘ut non uir bonus irascatur malis.’ Isto modo quo melior quisque, hoc iracundior erit: uide ne contra placidior solutusque adfectibus et cui nemo odio sit. 2. Peccantis uero quid habet cur oderit, cum error illos in eiusmodi delicta conpellat? Non est autem prudentis errantis odisse; alioqui ipse sibi odio erit. Cogitet quam multa contra bonum morem faciat, quam multa ex iis quae egit ueniam desiderent: iam irascetur etiam sibi. Neque enim aequus iudex aliam de sua, aliam de aliena causa sententiam fert. 3. Nemo, inquam, inuenietur qui se possit absoluere, et innocentem quisque se dicit respiciens testem, non conscientiam. Quanto humanius mitem et patrium animum praestare peccantibus et illos non persequi sed reuocare! Errantem per agros ignorantia uiae melius est ad rectum iter admouere quam expellere.
XV.
1. Corrigendus est itaque qui peccat et admonitione et ui, et molliter et aspere, meliorque tam sibi quam aliis faciendus non sine castigatione, sed sine ira; quis enim cui medetur irascitur? At corrigi nequeunt nihilque in illis lene aut spei bonae capax est: tollantur e coetu mortalium facturi peiora quae contingunt, et quo uno modo possunt desinant mali esse, sed hoc sine odio. 2. Quid enim est cur oderim eum cui tum maxime prosum cum illum sibi eripio? Num quis membra sua tunc odit cum abscidit? Non est illa ira, sed misera curatio. Rabidos effligimus canes et trucem atque inmansuetum bouem occidimus et morbidis pecoribus, ne gregem polluant, ferrum demittimus; portentosos fetus extinguimus, liberos quoque, si debiles monstrosique editi sunt, mergimus; nec ira sed ratio est a sanis inutilia secernere. 3. Nil minus quam irasci punientem decet, cum eo magis ad emendationem poena proficiat, si iudicio ~lata~ est. Inde est quod Socrates seruo ait ‘caederem te, nisi irascerer’. Admonitionem serui in tempus sanius distulit, illo tempore se admonuit. Cuius erit tandem temperatus adfectus, cum Socrates non sit ausus se irae committere?
XVI.
1. Ergo ad coercitionem errantium sceleratorumque irato castigatore non opus est; nam cum ira delictum animi sit, non oportet peccata corrigere peccantem. ‘Quid ergo? non irascar latroni? Quid ergo? non irascar uenefico?’ Non; neque enim mihi irascor, cum sanguinem mitto. Omne poenae genus remedi loco admoueo. 2. ‘Tu adhuc in prima parte uersaris errorum, nec grauiter laberis sed frequenter: obiurgatio te primum secreta deinde publicata emendare temptabit. Tu longius iam processisti quam ut possis uerbis sanari: ignominia contineberis. Tibi fortius aliquid et quod sentias inurendum est: in exilium et loca ignota mitteris. In te duriora remedia iam solida nequitia desiderat: et uincula publica et carcer adhibebitur. 3. Tibi insanabilis animus et sceleribus scelera contexens, et iam non causis, quae numquam malo defuturae sunt, inpelleris, sed satis tibi est magna ad peccandum causa peccare; perbibisti nequitiam et ita uisceribus inmiscuisti ut nisi cum ipsis exire non possit; olim miser mori quaeris: bene de te merebimur, auferemus tibi istam qua uexas uexaris insaniam et per tua alienaque uolutato supplicia id quod unum tibi bonum superest repraesentabimus, mortem.’ Quare irascar cui cum maxime prosum? interim optimum misericordiae genus est occidere. 4. Si intrassem ualetudinarium exercitus [et sciens] aut domus diuitis, non idem imperassem omnibus per diuersa aegrotantibus: uaria in tot animis uitia uideo et ciuitati curandae adhibitus sum; pro cuiusque morbo medicina quaeratur, hunc sanet uerecundia, hunc peregrinatio, hunc dolor, hunc egestas, hunc ferrum. 5. Itaque et, si peruersa induenda magistratui uestis et conuocanda classico contio est, procedam in tribunal non furens nec infestus sed uultu legis et illa sollemnia uerba leni magis grauique quam rabida uoce concipiam et  agi iubebo non iratus sed seuerus; et cum ceruicem noxio imperabo praecidi et cum parricidas insuam culleo et cum mittam in supplicium militare et cum Tarpeio proditorem hostemue publicum inponam, sine ira eo uultu animoque ero quo serpentes et animalia uenenata percutio. 6. ‘Iracundia opus est ad puniendum.’ Quid? tibi lex uidetur irasci iis quos non nouit, quos non uidit, quos non futuros sperat? Illius itaque sumendus est animus, quae non irascitur sed constituit. Nam si bono uiro ob mala facinora irasci conuenit, et ob secundas res malorum hominum inuidere conueniet. Quid enim est indignius quam florere quosdam et eos indulgentia fortunae abuti quibus nulla potest satis mala inueniri fortuna? Sed tam commoda illorum sine inuidia uidebit quam scelera sine ira; bonus iudex damnat inprobanda, non odit. 7. ‘Quid ergo? non, cum eiusmodi aliquid sapiens habebit in manibus, tangetur animus eius eritque solito commotior?’ Fateor: sentiet leuem quendam tenuemque motum; nam, ut dicit Zenon, in sapientis quoque animo, etiam cum uulnus sanatum est, cicatrix manet. Sentiet itaque suspiciones quasdam et umbras adfectuum, ipsis quidem carebit.
XVII.
1. Aristoteles ait adfectus quosdam, si quis illis bene utatur, pro armis esse. Quod uerum foret, si uelut bellica instrumenta sumi deponique possent induentis arbitrio: haec arma quae Aristoteles uirtuti dat ipsa per se pugnant, non expectant manum, et habent, non habentur. 2. Nil aliis instrumentis opus est, satis nos instruxit ratione natura. Hoc dedit telum, firmum perpetuum obsequens, nec anceps nec quod in dominum remitti posset. Non ad prouidendum tantum, sed ad res gerendas satis est per se ipsa ratio; etenim quid est stultius quam hanc ab iracundia petere praesidium, rem stabilem ab incerta, fidelem ab infida, sanam ab aegra? 3. Quid quod  actiones quoque, in quibus solis opera iracundiae uidetur necessaria, multo per se ratio fortior est? Nam cum iudicauit aliquid faciendum, in eo perseuerat; nihil enim melius inuentura est se ipsa quo mutetur; ideo stat semel constitutis. 4. Iram saepe misericordia retro egit; habet enim non solidum robur sed uanum tumorem uiolentisque principiis utitur, non aliter quam qui a terra uenti surgunt et fluminibus paludibusque concepti sine pertinacia uehementes sunt: 5. incipit magno impetu, deinde deficit ante tempus fatigata, et, quae nihil aliud quam crudelitatem ac noua genera poenarum uersauerat, cum animaduertendum est, iam [ira] fracta lenisque est. Adfectus cito cadit, aequalis est ratio. 6. Ceterum etiam ubi perseuerauit ira, nonnumquam, si plures sunt qui perire meruerunt, post duorum triumue sanguinem occidere desinit. Primi eius ictus acres sunt: sic serpentium uenena a cubili erepentium nocent, innoxii dentes sunt cum illos frequens morsus exhausit. 7. Ergo non paria patiuntur qui paria commiserant, et saepe qui minus commisit plus patitur, quia recentiori obiectus est. Et in totum inaequalis est: modo ultra quam oportet excurrit, modo citerius debito resistit; sibi enim indulget et ex libidine iudicat et audire non uult et patrocinio non relinquit locum et ea tenet quae inuasit et eripi sibi iudicium suum, etiam si prauum est, non sinit.
XVIII.
1. Ratio utrique parti tempus dat, deinde aduocationem et sibi petit, ut excutiendae ueritati spatium habeat: ira festinat. Ratio id iudicare uult quod aequum est: ira id aequum uideri uult quod iudicauit. 2. Ratio nil praeter ipsum de quo agitur spectat: ira uanis et extra causam obuersantibus commouetur. Vultus illam securior, uox clarior, sermo liberior, cultus delicatior, aduocatio ambitiosior, fauor popularis exasperant; saepe infesta patrono reum damnat; etiam si ingeritur oculis ueritas, amat et tuetur errorem; coargui non uult, et in male coeptis honestior illi pertinacia uidetur quam paenitentia.
3. Cn. Piso fuit memoria nostra uir a multis uitiis integer, sed prauus et cui placebat pro constantia rigor. Is cum iratus duci iussisset eum qui ex commeatu sine commilitone redierat, quasi interfecisset quem non exhibebat, roganti tempus aliquid ad conquirendum non dedit. Damnatus extra uallum productus est et iam ceruicem porrigebat, cum subito apparuit ille commilito qui occisus uidebatur. 4. Tunc centurio supplicio praepositus condere gladium speculatorem iubet, damnatum ad Pisonem reducit redditurus Pisoni innocentiam; nam militi fortuna reddiderat. Ingenti concursu deducuntur complexi alter alterum cum magno gaudio castrorum commilitones. Conscendit tribunal furens Piso ac iubet duci utrumque, et eum militem qui non occiderat et eum qui non perierat. 5. Quid hoc indignius? quia unus innocens apparuerat, duo peribant. Piso adiecit et tertium; nam ipsum centurionem qui damnatum reduxerat duci iussit. Constituti sunt in eodem illo loco perituri tres ob unius innocentiam. 6. O quam sollers est iracundia ad fingendas causas furoris! ‘Te’ inquit ‘duci iubeo, quia damnatus es; te, quia causa damnationis commilitoni fuisti; te, quia iussus occidere imperatori non paruisti.’ Excogitauit quemadmodum tria crimina faceret, quia nullum inuenerat.
XIX.
1. Habet, inquam, iracundia hoc mali: non uult regi. Irascitur ueritati ipsi, si contra uoluntatem suam apparuit; cum clamore et tumultu et totius corporis iactatione quos destinauit insequitur adiectis conuiciis maledictisque. 2. Hoc non facit ratio; sed si ita opus est, silens quietaque totas domus funditus tollit et familias rei publicae pestilentes cum coniugibus ac liberis perdit, tecta ipsa diruit et solo exaequat et inimica libertati nomina exstirpat: hoc non frendens nec caput quassans nec quicquam indecorum iudici faciens, cuius tum maxime placidus esse debet et in statu uultus cum magna pronuntiat. 3. ‘Quid opus est’ inquit Hieronymus ‘cum uelis caedere aliquem, tua prius labra mordere?’ Quid si ille uidisset desilientem de tribunali proconsulem et fasces lictori auferentem et suamet uestimenta scindentem, quia tardius scindebantur aliena? 4. Quid opus est mensam euertere? quid pocula adfligere? quid se in columnas inpingere? quid capillos auellere, femur pectusque percutere? ~Quantam~ iram putas, quae, quia in alium non tam cito quam uult erumpit, in se reuertitur? Tenentur itaque a proximis et rogantur ut sibi ipsi placentur.
5. Quorum nil facit quisquis uacuus ira meritam cuique poenam iniungit. Dimittit saepe eum cuius peccatum deprendit: si paenitentia facti spem bonam pollicetur, si intellegit non ex alto uenire nequitiam sed summo, quod aiunt, animo inhaerere, dabit inpunitatem nec accipientibus nocituram nec dantibus; 6. nonnumquam magna scelera leuius quam minora compescet, si illa lapsu, non crudelitate commissa sunt, his inest latens et operta et inueterata calliditas; idem delictum in duobus non eodem malo adficiet, si alter per neglegentiam admisit, alter curauit ut nocens esset. 7. Hoc semper in omni animaduersione seruabit, ut sciat alteram adhiberi ut emendet malos, alteram ut tollat; in utroque non praeterita sed futura intuebitur (nam, ut Plato ait, nemo prudens punit quia peccatum est, sed ne peccetur; reuocari enim praeterita non possunt, futura prohibentur) et quos uolet nequitiae male cedentis exempla fieri palam occidet, non tantum ut pereant ipsi, sed ut alios pereundo deterreant. 8. Haec cui expendenda aestimandaque sunt, uides quam debeat omni perturbatione liber accedere ad rem summa diligentia tractandam, potestatem uitae necisque: male irato ferrum committitur.
XX.
1. Ne illud quidem iudicandum est, aliquid iram ad magnitudinem animi conferre. Non est enim illa magnitudo: tumor est; nec corporibus copia uitiosi umoris intentis morbus incrementum est sed pestilens abundantia. 2. Omnes quos uecors animus supra cogitationes extollit humanas altum quiddam et sublime spirare se credunt; ceterum nil solidi subest, sed in ruinam prona sunt quae sine fundamentis creuere. Non habet ira cui insistat; non ex firmo mansuroque oritur, sed uentosa et inanis est, tantumque abest a magnitudine animi quantum a fortitudine audacia, a fiducia insolentia, ab austeritate tristitia, a seueritate crudelitas. 3. Multum, inquam, interest inter sublimem animum et superbum. Iracundia nihil amplum decorumque molitur; contra mihi uidetur ueternosi et infelicis animi, inbecillitatis sibi conscii, saepe indolescere, ut exulcerata et aegra corpora quae ad tactus leuissimos gemunt. Ita ira muliebre maxime ac puerile uitium est. ‘At incidit et in uiros.’ Nam uiris quoque puerilia ac muliebria ingenia sunt. 4. ‘Quid ergo? non aliquae uoces ab iratis emittuntur quae magno emissae uideantur animo?’  ueram ignorantibus magnitudinem, qualis illa dira et abominanda ‘oderint, dum metuant’. Sullano scias saeculo scriptam. Nescio utrum sibi peius optauerit ut odio esset an ut timori. ‘Oderint.’ Occurrit illi futurum ut execrentur insidientur opprimant: quid adiecit? Di illi male faciant, adeo repperit dignum odio remedium. ‘Oderint’ — quid? ‘dum pareant’? Нет. ‘dum probent’? Нет. Quid ergo? ‘dum timeant’. Sic ne amari quidem uellem. 5. Magno hoc dictum spiritu putas? Falleris; nec enim magnitudo ista est sed immanitas. Non est quod credas irascentium uerbis, quorum strepitus magni, minaces sunt, intra mens pauidissima. 6. Nec est quod existimes uerum esse quod apud disertissimum uirum  Liuium dicitur: ‘uir ingenii magni magis quam boni.’ Non potest istud separari: aut et bonum erit aut nec magnum, quia magnitudinem animi inconcussam intellego et introrsus solidam et ab imo parem firmamque, qualis inesse malis ingeniis non potest. 7. Terribilia enim esse et tumultuosa et exitiosa possunt: magnitudinem quidem, cuius firmamentum roburque bonitas est, non habebunt. 8. Ceterum sermone, conatu et omni extra paratu facient magnitudinis fidem; eloquentur aliquid quod tu magni  putes, sicut C. Caesar, qui iratus caelo quod obstreperetur pantomimis, quos imitabatur studiosius quam spectabat, quodque comessatio sua fulminibus terreretur (prorsus parum certis), ad pugnam uocauit Iouem et quidem sine missione, Homericum illum exclamans uersum:
e m anaeir ego se.
9. Quanta dementia fuit! Putauit aut sibi noceri ne ab Ioue quidem posse aut se nocere etiam Ioui posse. Non puto parum momenti hanc eius uocem ad incitandas coniuratorum mentes addidisse; ultimae enim patientiae uisum est eum ferre qui Iouem non ferret.
XXI.
1. Nihil ergo in ira, ne cum uidetur quidem uehemens et deos hominesque despiciens, magnum, nihil nobile est. Aut si uidetur alicui magnum animum ira producere, uideatur et luxuria — ebore sustineri uult, purpura uestiri, auro tegi, terras transferre, maria concludere, flumina praecipitare, nemora suspendere; 2. uideatur et auaritia magni animi — aceruis auri argentique incubat et prouinciarum nominibus agros colit et sub singulis uilicis latiores habet fines quam quos consules sortiebantur; 3. uideatur et libido magni animi — transnat freta, puerorum greges castrat, sub gladium mariti uenit morte contempta; uideatur et ambitio magni animi — non est contenta honoribus annuis; si fieri potest, uno nomine occupare fastus uult, per omnem orbem titulos disponere. 4. Omnia ista, non refert in quantum procedant extendantque se, angusta sunt, misera depressa; sola sublimis et excelsa uirtus est, nec quicquam magnum est nisi quod simul placidum.
 
LIBER II
Я.
1. Primus liber, Nouate, benigniorem habuit materiam; facilis enim in procliui uitiorum decursus est. Nunc ad exiliora ueniendum est; quaerimus enim ira utrum iudicio an impetu incipiat, id est utrum sua sponte moueatur an quemadmodum pleraque quae intra nos  insciis nobis oriuntur. 2. Debet autem in haec se demittere disputatio ut ad illa quoque altiora possit exsurgere; nam et in corpore nostro ossa neruique et articuli, firmamenta totius et uitalia, minime speciosa uisu, prius ordinantur, deinde haec ex quibus omnis in faciem aspectumque decor est; post haec omnia, qui maxime oculos rapit, color ultimus perfecto iam corpore adfunditur.
3. Iram quin species oblata iniuriae moueat non est dubium; sed utrum speciem ipsam statim sequatur et non accedente animo excurrat, an illo adsentiente moueatur quaerimus. 4. Nobis placet nihil illam per se audere sed animo adprobante; nam speciem capere acceptae iniuriae et ultionem eius concupiscere et utrumque coniungere, nec laedi se debuisse et uindicari debere, non est eius impetus qui sine uoluntate nostra concitatur. Ille simplex est, hic compositus et plura continens: intellexit aliquid, indignatus est, damnauit, ulciscitur: haec non possunt fieri, nisi animus eis quibus tangebatur adsensus est.
II.
1. ‘Quorsus’ inquis ‘haec quaestio pertinet?’ Vt sciamus quid sit ira; nam si inuitis nobis nascitur, numquam rationi succumbet. Omnes enim motus qui non uoluntate nostra fiunt inuicti et ineuitabiles sunt, ut horror frigida adspersis, ad quosdam tactus aspernatio; ad peiores nuntios surriguntur pili et rubor ad inproba uerba suffunditur sequiturque uertigo praerupta cernentis: quorum quia nihil in nostra potestate est, nulla quominus fiant ratio persuadet. 2. Ira praeceptis fugatur; est enim uoluntarium animi uitium, non ex his quae condicione quadam humanae sortis eueniunt ideoque etiam sapientissimis accidunt, inter quae et primus ille ictus animi ponendus est qui nos post opinionem iniuriae mouet. 3. Hic subit etiam inter ludicra scaenae spectacula et lectiones rerum uetustarum. Saepe Clodio Ciceronem expellenti et Antonio occidenti uidemur irasci. Quis non contra Mari arma, contra Sullae proscriptionem concitatur? Quis non Theodoto et Achillae et ipsi puero non puerile auso facinus infestus est? 4. Cantus nos nonnumquam et citata modulatio instigat Martiusque ille tubarum sonus; mouet mentes et atrox pictura et iustissimorum suppliciorum tristis aspectus; 5. inde est quod adridemus ridentibus et contristat nos turba maerentium et efferuescimus ad aliena certamina. Quae non sunt irae, non magis quam tristitia est quae ad conspectum mimici naufragii contrahit frontem, non magis quam timor qui Hannibale post Cannas moenia circumsidente lectorum percurrit animos, sed omnia ista motus sunt animorum moueri nolentium, nec adfectus sed principia proludentia adfectibus. 6. Sic enim militaris uiri in media pace iam togati aures tuba suscitat equosque castrenses erigit crepitus armorum. Alexandrum aiunt Xenophanto canente manum ad arma misisse.
III.
1. Nihil ex his quae animum fortuito inpellunt adfectus uocari debet: ista, ut ita dicam, patitur magis animus quam facit. Ergo adfectus est non ad oblatas rerum species moueri, sed permittere se illis et hunc fortuitum motum prosequi. 2. Nam si quis pallorem et lacrimas procidentis et inritationem umoris obsceni altumue suspirium et oculos subito acriores aut quid his simile indicium adfectus animique signum putat, fallitur nec intellegit corporis hos esse pulsus. 3. Itaque et fortissimus plerumque uir dum armatur expalluit et signo pugnae dato ferocissimo militi paulum genua tremuerunt et magno imperatori antequam inter se acies arietarent cor exiluit et oratori eloquentissimo dum ad dicendum componitur summa riguerunt. 4. Ira non moueri tantum debet sed excurrere; est enim impetus; numquam autem impetus sine adsensu mentis est, neque enim fieri potest ut de ultione et poena agatur animo nesciente. Putauit se aliquis laesum, uoluit ulcisci, dissuadente aliqua causa statim resedit: hanc iram non uoco, motum animi rationi parentem: illa est ira quae rationem transsilit, quae secum rapit. 5. Ergo prima illa agitatio animi quam species iniuriae incussit non magis ira est quam ipsa iniuriae species; ille sequens impetus, qui speciem iniuriae non tantum accepit sed adprobauit, ira est, concitatio animi ad ultionem uoluntate et iudicio pergentis. Numquam dubium est quin timor fugam habeat, ira impetum; uide ergo an putes aliquid sine adsensu mentis aut peti posse aut caueri.
IV.
1. Et ut scias quemadmodum incipiant adfectus aut crescant aut efferantur, est primus motus non uoluntarius, quasi praeparatio adfectus et quaedam comminatio; alter cum uoluntate non contumaci, tamquam oporteat me uindicari cum laesus sim, aut oporteat hunc poenas dare cum scelus fecerit; tertius motus est iam inpotens, qui non si oportet ulcisci uult sed utique, qui rationem euicit. 2. Primum illum animi ictum effugere ratione non possumus, sicut ne illa quidem quae diximus accidere corporibus, ne nos oscitatio aliena sollicitet, ne oculi ad intentationem subitam digitorum comprimantur: ista non potest ratio uincere, consuetudo fortasse et adsidua obseruatio extenuat. Alter ille motus, qui iudicio nascitur, iudicio tollitur.
V.
1. Illud etiamnunc quaerendum est, ii qui uulgo saeuiunt et sanguine humano gaudent, an irascantur cum eos occidunt a quibus nec acceperunt iniuriam nec accepisse ipsos existimant: qualis fuit Apollodorus aut Phalaris. 2. Haec non est ira, feritas est; non enim quia accepit iniuriam nocet, sed parata est dum noceat uel accipere, nec illi uerbera lacerationesque in ultionem petuntur sed in uoluptatem. 3. Quid ergo? Origo huius mali ab ira est, quae ubi frequenti exercitatione et satietate in obliuionem clementiae uenit et omne foedus humanum eiecit animo, nouissime in crudelitatem transit; rident itaque gaudentque et uoluptate multa perfruuntur plurimumque ab iratorum uultu absunt, per otium saeui. 4. Hannibalem aiunt dixisse, cum fossam sanguine humano plenam uidisset, ‘o formosum spectaculum!’ Quanto pulchrius illi uisum esset, si flumen aliquod lacumque conplesset! Quid mirum si hoc maxime spectaculo caperis, innatus sanguini et ab infante caedibus admotus? Sequetur te fortuna crudelitati tuae per uiginti annos secunda dabitque oculis tuis gratum ubique spectaculum; uidebis istud et circa Trasumennum et circa Cannas et nouissime circa Carthaginem tuam. 5. Volesus nuper, sub diuo Augusto proconsul Asiae, cum trecentos uno die securi percussisset, incedens inter cadauera uultu superbo, quasi magnificum quiddam conspiciendumque fecisset, graece proclamauit ‘o rem regiam!’ Quid hic rex fecisset? Non fuit haec ira sed maius malum et insanabile.
VI.
1. ‘Virtus’ inquit ‘ut honestis rebus propitia est, ita turpibus irata esse debet.’ Quid si dicat uirtutem et humilem et magnam esse debere? Atqui hoc dicit qui illam extolli uult et deprimi, quoniam laetitia ob recte factum clara magnificaque est, ira ob alienum peccatum sordida et angusti pectoris est. 2. Nec umquam committet uirtus ut uitia dum compescit imitetur; iram ipsam castigandam habet, quae nihilo melior est, saepe etiam peior iis delictis quibus irascitur. Gaudere laetarique proprium et naturale uirtutis est: irasci non est ex dignitate eius, non magis quam maerere; atqui iracundiae tristitia comes est et in hanc omnis ira uel post paenitentiam uel post repulsam reuoluitur. 3. Et si sapientis est peccatis irasci, magis irascetur maioribus et saepe irascetur: sequitur ut non tantum iratus sit sapiens sed iracundus. Atqui si nec magnam iram nec frequentem in animo sapientis locum habere credimus, quid est quare non ex toto illum hoc adfectu liberemus? 4. Modus enim esse non potest, si pro facto cuiusque irascendum est; nam aut iniquus erit, si aequaliter irascetur delictis inaequalibus, aut iracundissimus, si totiens excanduerit quotiens iram scelera meruerint.
VII.
1. Et quid indignius quam sapientis adfectum ex aliena pendere nequitia? Desinet ille Socrates posse eundem uultum domum referre quem domo extulerat? Atqui si irasci sapiens turpiter factis debet et concitari contristarique ob scelera, nihil est aerumnosius sapiente: omnis illi per iracundiam maeroremque uita transibit. 2. Quod enim momentum erit quo non inprobanda uideat? Quotiens processerit domo, per sceleratos illi auarosque et prodigos et inpudentis et ob ista felices incedendum erit; nusquam oculi eius flectentur ut non quod indignentur inueniant: deficiet si totiens a se iram quotiens causa poscet exegerit. 3. Haec tot milia ad forum prima luce properantia, quam turpes lites, quanto turpiores aduocatos habent! Alius iudicia patris accusat, quae  mereri satius fuit, alius cum matre consistit, alius delator uenit eius criminis cuius manifestior reus est; et iudex damnaturus quae fecit eligitur et corona pro mala causa  bona patroni uoce corrupta.
VIII.
1. Что является единственным результатом? Cum uideris forum multitudine refertum et saepta concursu omnis frequentiae plena et illum circum in quo maximam sui partem populus ostendit, hoc scito, istic tantundem esse uitiorum quantum hominum. 2. Inter istos quos togatos uides nulla pax est: alter in alterius exitium leui compendio ducitur; nulli nisi ex alterius iniuria quaestus est; felicem oderunt, infelicem contemnunt; maiorem grauantur, minori graues sunt; diuersis stimulantur cupiditatibus; omnia perdita ob leuem uoluptatem praedamque cupiunt. Non alia quam in ludo gladiatorio uita est cum isdem uiuentium pugnantiumque. 3. Ferarum iste conuentus est, nisi quod illae inter se placidae sunt morsuque similium abstinent, hi mutua laceratione satiantur. ~Hoc uno~ ab animalibus mutis differunt, quod illa mansuescunt alentibus, horum rabies ipsos a quibus est nutrita depascitur.
IX.
1. Numquam irasci desinet sapiens, si semel coeperit: omnia sceleribus ac uitiis plena sunt; plus committitur quam quod possit coercitione sanari; certatur ingenti quidem nequitiae certamine. Maior cotidie peccandi cupiditas, minor uerecundia est; expulso melioris aequiorisque respectu quocumque uisum est libido se inpingit, nec furtiua iam scelera sunt: praeter oculos eunt, adeoque in publicum missa nequitia est et in omnium pectoribus eualuit ut innocentia non rara sed nulla sit. 2. Numquid enim singuli aut pauci rupere legem? undique uelut signo dato ad fas nefasque miscendum coorti sunt:
non hospes ab hospite tutus,
non socer a genero; fratrum quoque gratia rara est;
imminet exitio uir coniugis, illa mariti;
lurida terribiles miscent aconita nouercae,
filius ante diem patrios inquirit in annos.
3. Et quota ista pars scelerum est? Non descripsit castra ex una parte contraria et parentium liberorumque sacramenta diuersa, subiectam patriae ciuis manu flammam et agmina infestorum equitum ad conquirendas proscriptorum latebras circumuolitantia et uiolatos fontes uenenis et pestilentiam manu factam et praeductam obsessis parentibus fossam, plenos carceres et incendia totas urbes concremantia dominationesque funestas et regnorum publicorumque exitiorum clandestina consilia, et pro gloria habita quae, quam diu opprimi possunt, scelera sunt, raptus ac stupra et ne os quidem libidini exceptum. 4. Adde nunc publica periuria gentium et rupta foedera et in praedam ualidioris quidquid non resistebat abductum, circumscriptiones furta fraudes infitiationes quibus trina non sufficiunt fora. Si tantum irasci uis sapientem quantum scelerum indignitas exigit, non irascendum illi sed insaniendum est.
X.
1. Illud potius cogitabis, non esse irascendum erroribus. Quid enim si quis irascatur in tenebris parum uestigia certa ponentibus? Quid si quis surdis imperia non exaudientibus? Quid si pueris, quod neglecto dispectu officiorum ad lusus et ineptos aequalium iocos spectent? Quid si illis irasci uelis qui aegrotant senescunt fatigantur? Inter cetera mortalitatis incommoda et hoc est, caligo mentium nec tantum necessitas errandi sed errorum amor. 2. Ne singulis irascaris, uniuersis ignoscendum est, generi humano uenia tribuenda est. Si irasceris iuuenibus senibusque quod peccant, irascere infantibus: peccaturi sunt. Numquis irascitur pueris, quorum aetas nondum nouit rerum discrimina? maior est excusatio et iustior hominem esse quam puerum. 3. Hac condicione nati sumus, animalia obnoxia non paucioribus animi quam corporis morbis, non quidem obtusa nec tarda, sed acumine nostro male utentia, alter alteri uitiorum exempla: quisquis sequitur priores male iter ingressos, quidni habeat excusationem, cum publica uia errauerit? 4. In singulos seueritas imperatoris destringitur, at necessaria uenia est ubi totus deseruit exercitus. Quid tollit iram sapientis? turba peccantium. Intellegit quam et iniquum sit et periculosum irasci publico uitio.
5. Heraclitus quotiens prodierat et tantum circa se male uiuentium, immo male pereuntium uiderat, flebat, miserebatur omnium qui sibi laeti felicesque occurrebant, miti animo, sed nimis inbecillo: et ipse inter deplorandos erat. Democritum contra aiunt numquam sine risu in publico fuisse; adeo nihil illi uidebatur serium eorum quae serio gerebantur. Vbi - истический irae locus есть? aut ridenda omnia aut flenda sunt.
6. Non irascetur sapiens peccantibus. Quare? quia scit neminem nasci sapientem sed fieri, scit paucissimos omni aeuo sapientis euadere, quia condicionem humanae uitae perspectam habet; nemo autem naturae sanus irascitur. Quid enim si mirari uelit non in siluestribus dumis poma pendere? Quid si miretur spineta sentesque non utili aliqua fruge conpleri? Nemo irascitur ubi uitium natura defendit. 7. Placidus itaque sapiens et aequus erroribus, non hostis sed corrector peccantium, hoc cotidie procedit animo: ‘multi mihi occurrent uino dediti, multi libidinosi, multi ingrati, multi auari, multi furiis ambitionis agitati.’ Omnia ista tam propitius aspiciet quam aegros suos medicus. 8. Numquid ille cuius nauigium multam undique laxatis conpagibus aquam trahit nautis ipsique nauigio irascitur? occurrit potius et aliam excludit undam, aliam egerit, manifesta foramina praecludit, latentibus et ex occulto sentinam ducentibus labore continuo resistit, nec ideo intermittit quia quantum exhaustum est subnascitur. Lento adiutorio opus est contra mala continua et fecunda, non ut desinant, sed ne uincant.
XI.
1. ‘Vtilis est’ inquit ‘ira, quia contemptum effugit, quia malos terret.’ Primum ira, si quantum minatur ualet, ob hoc ipsum quod terribilis est et inuisa est; periculosius est autem timeri quam despici. Si uero sine uiribus est, magis exposita contemptui est et derisum non effugit; quid enimest iracundia in superuacuum tumultuante frigidius? 2. Deinde non ideo quaedam, quia sunt terribiliora, potiora sunt, nec hoc sapienti dici uelim: ‘quod ferae, sapientis quoque telum est, timeri.’ Quid? non timetur febris, podagra, ulcus malum? Numquid ideo quicquam in istis boni est? At contra omnia despecta foedaque et turpia ~ipso quo~ timentur. Sic ira per se deformis est et minime metuenda, at timetur a pluribus sicut deformis persona ab infantibus. 3. Quid quod semper in auctores redundat timor nec quisquam metuitur ipse securus? Occurrat hoc loco tibi Laberianus ille uersus qui medio ciuili bello in theatro dictus totum in se populum non aliter conuertit quam si missa esset uox publici adfectus:
necesse est multos timeat quem multi timent.
4. Ita natura constituit ut quidquid alieno metu magnum est a suo non uacet. Leonum quam pauida sunt ad leuissimos sonos pectora! acerrimas feras umbra et uox et odor insolitus exagitat: quidquid terret et trepidat. Non est ergo quare concupiscat quisquam sapiens timeri, nec ideo iram magnum quiddam putet quia formidini est, quoniam quidem etiam contemptissima timentur, ut uenena et ossa pestifera et morsus. 5. Nec mirum est, cum maximos ferarum greges linea pinnis distincta contineat et in insidias agat, ab ipso adfectu dicta formido; uanis enim uana terrori sunt. Curriculi motus rotarumque uersata facies leones redegit in caueam, elephantos porcina uox terret. 6. Sic itaque ira metuitur quomodo umbra ab infantibus, a feris rubens pinna. Non ipsa in se quicquam habet firmum aut forte, sed leues animos mouet.
XII.
1. ‘Nequitia’ inquit ‘de rerum natura tollenda est, si uelis iram tollere; neutrum autem potest fieri.’ Primum potest aliquis non algere, quamuis [ex rerum natura] hiemps sit, et non aestuare, quamuis menses aestiui sint: aut loci beneficio aduersus intemperiem anni tutus est aut patientia corporis sensum utriusque peruicit. 2. Deinde uerte istud: necesse est prius uirtutem ex animo tollas quam iracundiam recipias, quoniam cum uirtutibus uitia non coeunt, nec magis quisquam eodem tempore et iratus potest esse et uir bonus quam aeger et sanus. 3. ‘Non potest’ inquit ‘omnis ex animo ira tolli, nec hoc hominis natura patitur.’ Atqui nihil est tam difficile et arduum quod non humana mens uincat et in familiaritatem perducat adsidua meditatio, nullique sunt tam feri et sui iuris adfectus ut non disciplina perdomentur. 4. Quodcumque sibi imperauit animus optinuit: quidam ne umquam riderent consecuti sunt; uino quidam, alii uenere, quidam omni umore interdixere corporibus; alius contentus breui somno uigiliam indefatigabilem extendit; didicerunt tenuissimis et aduersis funibus currere et ingentia uixque humanis toleranda uiribus onera portare et in inmensam altitudinem mergi ac sine ulla respirandi uice perpeti maria. Mille sunt alia in quibus pertinacia inpedimentum omne transcendit ostenditque nihil esse difficile cuius sibi ipsa mens patientiam indiceret. 5. Istis quos paulo ante rettuli aut nulla tam pertinacis studii aut non digna merces fuit — quid enim magnificum consequitur ille qui meditatus est per intentos funes ire, qui sarcinae ingenti ceruices supponere, qui somno non summittere oculos, qui penetrare in imum mare? — et tamen ad finem operis non magno auctoramento labor peruenit: 6. nos non aduocabimus patientiam, quos tantum praemium expectat, felicis animi inmota tranquillitas? Quantum est effugere maximum malum, iram, et cum illa rabiem saeuitiam crudelitatem furorem, alios comites eius adfectus!
XIII.
1. Non est quod patrocinium nobis quaeramus et excusatam licentiam, dicentes aut utile id esse aut ineuitabile; cui enim tandem uitio aduocatus defuit? Non est quod dicas excidi non posse: sanabilibus aegrotamus malis ipsaque nos in rectum genitos natura, si emendari uelimus, iuuat. Nec, ut quibusdam uisum est, arduum in uirtutes et asperum iter est: plano adeuntur. 2. Non uanae uobis auctor rei uenio. Facilis est ad beatam uitam uia: inite modo bonis auspiciis ipsisque dis bene iuuantibus. Multo difficilius est facere ista quae facitis. Quid est animi quiete otiosius, quid ira laboriosius? Quid clementia remissius, quid crudelitate negotiosius? Vacat pudicitia, libido occupatissima est. Omnium denique uirtutum tutela facilis est, uitia magno coluntur. 3. Debet ira remoueri — hoc ex parte fatentur etiam qui dicunt esse minuendam: tota dimittatur, nihil profutura est. Sine illa facilius rectiusque scelera tollentur, mali punientur et transducentur in melius. Omnia quae debet sapiens sine ullius malae rei ministerio efficiet nihilque admiscebit cuius modum sollicitius obseruet.
XIV.
1. Numquam itaque iracundia admittenda est, aliquando simulanda, si segnes audientium animi concitandi sunt, sicut tarde consurgentis ad cursum equos stimulis facibusque subditis excitamus. Aliquando incutiendus est iis metus apud quos ratio non proficit: irasci quidem non magis utile est quam maerere, quam metuere. 2. ‘Quid ergo? non incidunt causae quae iram lacessant?’ Sed tunc maxime illi opponendae manus sunt. Nec est difficile uincere animum, cum athletae quoque, in uilissima sui parte occupati, tamen ictus doloresque patiantur ut uires caedentis exhauriant, nec cum ira suadet feriunt, sed cum occasio. 3. Pyrrhum, maximum praeceptorem certaminis gymnici, solitum aiunt iis quos exercebat praecipere ne irascerentur; ira enim perturbat artem et qua noceat tantum aspicit. Saepe itaque ratio patientiam suadet, ira uindictam, et qui primis defungi malis potuimus in maiora deuoluimur. 4. Quosdam unius uerbi contumelia non aequo animo lata in exilium proiecit, et qui leuem iniuriam silentio ferre noluerant grauissimis malis obruti sunt, indignatique aliquid ex plenissima libertate deminui seruile in sese adtraxerunt iugum.
XV.
1. ‘Vt scias’ inquit ‘iram habere in se generosi aliquid, liberas uidebis gentes quae iracundissimae sunt, ut Germanos et Scythas.’ Quod euenit quia fortia solidaque natura ingenia, antequam disciplina molliantur, prona in iram sunt. Quaedam enim non nisi melioribus innascuntur ingeniis, sicut ualida arbusta et laeta quamuis neglecta tellus creat et alta fecundi soli silua est; 2. itaque et ingenia natura fortia iracundiam ferunt nihilque tenue et exile capiunt ignea et feruida, sed inperfectus illis uigor est ut omnibus quae sine arte ipsius tantum naturae bono exsurgunt, sed nisi cito domita sunt, quae fortitudini apta erant audaciae temeritatique consuescunt. 3. Quid? non mitioribus animis uitia leniora coniuncta sunt, ut misericordia et amor et uerecundia? Itaque saepe tibi bonam indolem malis quoque suis ostendam; sed non ideo uitia non sunt si naturae melioris indicia sunt. 4. Deinde omnes istae feritate liberae gentes leonum luporumque ritu ut seruire non possunt, ita nec imperare; non enim humani uim ingenii, sed feri et intractabilis habent; nemo autem regere potest nisi qui et regi. 5. Fere itaque imperia penes eos fuere populos qui mitiore caelo utuntur: in frigora septemtrionemque uergentibus ‘inmansueta ingenia’ sunt, ut ait poeta,
suoque simillima caelo.
XVI.
1. ‘Animalia’ inquit ‘generosissima habentur quibus multum inest irae.’ Errat qui ea in exemplum hominis adducit quibus pro ratione est impetus: homini pro impetu ratio est. Sed ne illis quidem omnibus idem prodest: iracundia leones adiuuat, pauor ceruos, accipitrem impetus, columbam fuga. 2. Quid quod ne illud quidem uerum est, optima animalia esse iracundissima? Feras putem, quibus ex raptu alimenta sunt, meliores quo iratiores: patientiam laudauerim boum et equorum frenos sequentium. Quid est autem cur hominem ad tam infelicia exempla reuoces, cum habeas mundum deumque, quem ex omnibus animalibus, ut solus imitetur, solus intellegit? 
3. ‘Simplicissimi’ inquit ‘omnium habentur iracundi.’ Fraudulentis enim et uersutis comparantur et simplices uidentur quia expositi sunt. Quos quidem non simplices dixerim sed incautos: stultis luxuriosis nepotibusque hoc nomen inponimus et omnibus uitiis parum callidis.
XVII.
1. ‘Orator’ inquit ‘iratus aliquando melior est.’ Immo imitatus iratum; nam et histriones in pronuntiando non irati populum mouent, sed iratum bene agentes; et apud iudices itaque et in contione et ubicumque alieni animi ad nostrum arbitrium agendi sunt, modo iram, modo metum, modo misericordiam, ut aliis incutiamus, ipsi simulabimus, et saepe id quod ueri adfectus non effecissent effecit imitatio adfectuum.
2. ‘Languidus’ inquit ‘animus est qui ira caret.’ Verum est, si nihil habeat ira ualentius. Nec latronem oportet esse nec praedam, nec misericordem nec crudelem: illius nimis mollis animus, huius nimis durus est; temperatus sit sapiens et ad res fortius agendas non iram sed uim adhibeat.
XVIII.
1. Quoniam quae de ira quaeruntur tractauimus, accedamus ad remedia eius. Duo autem, ut opinor, sunt: ne incidamus in iram, et ne in ira peccemus. Vt in corporum cura alia de tuenda ualetudine, alia de restituenda praecepta sunt, ita aliter iram debemus repellere, aliter compescere. Vt uitemus, quaedam ad uniuersam uitam pertinentia praecipientur: ea in educationem et in sequentia tempora diuidentur.
2. Educatio maximam diligentiam plurimumque profuturam desiderat; facile est enim teneros adhuc animos componere, difficulter reciduntur uitia quae nobiscum creuerunt.
XIX.
1. Opportunissima ad iracundiam feruidi animi natura est. Nam cum elementa sint quattuor, ignis aquae aeris terrae, potestates pares his sunt, feruida frigida arida atque umida; et locorum itaque et animalium et corporum et morum uarietates mixtura elementorum facit, et proinde aliquo magis incumbunt ingenia prout alicuius elementi maior uis abundauit. Inde quasdam umidas uocamus aridasque regiones et calidas et frigidas. 2. Eadem animalium hominumque discrimina sunt: refert quantum quisque umidi in se calidique contineat; cuius in illo elementi portio praeualebit, inde mores erunt. Iracundos feruida animi natura faciet; est enim actuosus et pertinax ignis: frigidi mixtura timidos facit; pigrum est enim contractumque frigus. 3. Volunt itaque quidam ex nostris iram in pectore moueri efferuescente circa cor sanguine; causa cur hic potissimum adsignetur irae locus non alia est quam quod in toto corpore calidissimum pectus est. 4. Quibus umidi plus inest, eorum paulatim crescit ira, quia non est paratus illis calor sed motu adquiritur; itaque puerorum feminarumque irae acres magis quam graues sunt leuioresque dum incipiunt. Siccis aetatibus uehemens robustaque est ira, sed sine incremento, non multum sibi adiciens, quia inclinaturum calorem frigus insequitur: senes difficiles et queruli sunt, ut aegri et conualescentes et quorum aut lassitudine aut detractione sanguinis exhaustus est calor; 5. in eadem causa sunt siti fameque tabidi et quibus exsangue corpus est maligneque alitur et deficit. Vinum incendit iras, quia calorem auget; pro cuiusque natura quidam ebrii efferuescunt, quidam saucii. Neque ulla alia causa est cur iracundissimi sint flaui rubentesque, quibus talis natura color est qualis fieri ceteris inter iram solet; mobilis enim illis agitatusque sanguis est.
XX.
1. Sed quemadmodum natura quosdam procliues in iram facit, ita multae incidunt causae quae idem possint quod natura: alios morbus aut iniuria corporum in hoc perduxit, alios labor aut continua peruigilia noctesque sollicitae et desideria amoresque; quidquid aliud aut corpori nocuit aut animo, aegram mentem in querellas parat. 2. Sed omnia ista initia causaeque sunt: plurimum potest consuetudo, quae si grauis est alit uitium. Naturam quidem mutare difficile est, nec licet semel mixta nascentium elementa conuertere; sed in hoc nosse profuerit, ut calentibus ingeniis subtrahas uinum, quod pueris Plato negandum putat et ignem uetat igne incitari. Ne cibis quidem inplendi sunt; distendentur enim corpora et animi cum corpore tumescent. 3. Labor illos citra lassitudinem exerceat, ut minuatur, non ut consumatur calor nimiusque ille feruor despumet. Lusus quoque proderunt; modica enim uoluptas laxat animos et temperat. 4. Vmidioribus siccioribusque et frigidis non est ab ira periculum, sed inertiora uitia metuenda sunt, pauor et difficultas et desperatio et suspiciones; mollienda itaque fouendaque talia ingenia et in laetitiam euocanda sunt. Et quia aliis contra iram, aliis contra tristitiam remediis utendum est nec dissimillimis tantum ista sed contrariis curanda sunt, semper ei occurremus quod increuerit.
XXI.
1. Plurimum, inquam, proderit pueros statim salubriter institui; difficile autem regimen est, quia dare debemus operam ne aut iram in illis nutriamus aut indolem retundamus. 2. Diligenti obseruatione res indiget; utrumque enim, et quod extollendum et quod deprimendum est, similibus alitur, facile autem etiam adtendentem similia decipiunt. 3. Crescit licentia spiritus, seruitute comminuitur; adsurgit si laudatur et in spem sui bonam adducitur, sed eadem ista insolentiam et iracundiam generant: itaque sic inter utrumque regendus est ut modo frenis utamur modo stimulis. 4. Nihil humile, nihil seruile patiatur; numquam illi necesse sit rogare suppliciter nec prosit rogasse, potius causae suae et prioribus factis et bonis in futurum promissis donetur. 5. In certaminibus aequalium nec uinci illum patiamur nec irasci; demus operam ut familiaris sit iis cum quibus contendere solet, ut in certamine adsuescat non nocere uelle sed uincere; quotiens superauerit et dignum aliquid laude fecerit, attolli non gestire patiamur; gaudium enim exultatio, exultationem tumor et nimia aestimatio sui sequitur. 6. Dabimus aliquod laxamentum, in desidiam uero otiumque non resoluemus et procul a contactu deliciarum retinebimus; nihil enim magis facit iracundos quam educatio mollis et blanda. Ideo unicis quo plus indulgetur, pupillisque quo plus licet, corruptior animus est. Non resistet offensis cui nihil umquam negatum est, cuius lacrimas sollicita semper mater abstersit, cui de paedagogo satisfactum est. 7. Non uides ut maiorem quamque fortunam maior ira comitetur? In diuitibus et nobilibus et magistratibus praecipue apparet, cum quidquid leue et inane in animo erat secunda se aura sustulit. Felicitas iracundiam nutrit, ubi aures superbas adsentatorum turba circumstetit: ‘tibi enim ille respondeat? Non pro fastigio te tuo metiris; ipse te proicis’ et alia quibus uix sanae et ab initio bene fundatae mentes restiterunt. 8. Longe itaque ab adsentatione pueritia remouenda est: audiat uerum. Et timeat interim, uereatur semper, maioribus adsurgat. Nihil per iracundiam exoret: quod flenti negatum fuerit quieto offeratur. Et diuitias parentium in conspectu habeat, non in usu. 9. Exprobrentur illi perperam facta. Pertinebit ad rem praeceptores paedagogosque pueris placidos dari: proximis adplicatur omne quod tenerum est et in eorum similitudinem crescit; nutricum et paedagogorum rettulere mox adulescentium mores. 10. Apud Platonem educatus puer cum ad parentes relatus uociferantem uideret patrem: ‘numquam’ inquit ‘hoc apud Platonem uidi.’ Non dubito quin citius patrem imitatus sit quam Platonem. 11. Tenuis ante omnia uictus  et non pretiosa uestis et similis cultus cum aequalibus: non irascetur aliquem sibi comparari quem ab initio multis parem feceris.
XXII.
1. Sed haec ad liberos nostros pertinent; in nobis quidem sors nascendi et educatio nec uitii locum nec iam praecepti habet: sequentia ordinanda sunt. 2. Contra primas itaque causas pugnare debemus; causa autem iracundiae opinio iniuriae est, cui non facile credendum est. Ne apertis quidem manifestisque statim accedendum; quaedam enim falsa ueri speciem ferunt. Dandum semper est tempus: ueritatem dies aperit. 3. Ne sint aures criminantibus faciles; hoc humanae naturae uitium suspectum notumque nobis sit, quod quae inuiti audimus libenter credimus et antequam iudicemus irascimur. 4. Quid quod non criminationibus tantum sed suspicionibus inpellimur et ex uultu risuque alieno peiora interpretati innocentibus irascimur? Itaque agenda est contra se causa absentis et in suspenso ira retinenda; potest enim poena dilata exigi, non potest exacta reuocari.
XXIII.
1. Notus est ille tyrannicida qui, inperfecto opere comprehensus et ab Hippia tortus ut conscios indicaret, circumstantes amicos tyranni nominauit quibusque maxime caram salutem eius sciebat. Et cum ille singulos, ut nominati erant, occidi iussisset, interrogauit ecquis superesset: ‘tu’ inquit ‘solus; neminem enim alium cui carus esses reliqui.’ Effecit ira ut tyrannus tyrannicidae manus accommodaret et praesidia sua gladio suo caederet. 2. Quanto animosius Alexander! qui cum legisset epistulam matris, qua admonebatur ut a ueneno Philippi medici caueret, acceptam potionem non deterritus bibit: plus sibi de amico suo credidit. Dignus fuit qui innocentem haberet, dignus qui faceret. 3. Hoc eo magis in Alexandro laudo quia nemo tam obnoxius irae fuit; quo rarior autem moderatio in regibus, hoc laudanda magis est. 4. Fecit hoc et C. Caesar ille qui uictoria ciuili clementissime usus est: cum scrinia deprendisset epistularum ad Cn. Pompeium missarum ab iis qui uidebantur aut in diuersis aut in neutris fuisse partibus, combussit. Quamuis moderate soleret irasci, maluit tamen non posse; gratissimum putauit genus ueniae nescire quid quisque peccasset.
XXIV.
1. Plurimum mali credulitas facit. Saepe ne audiendum quidem est, quoniam in quibusdam rebus satius est decipi quam diffidere. Tollenda ex animo suspicio et coniectura, fallacissima inritamenta: ‘ille me parum humane salutauit; ille osculo meo non adhaesit; ille inchoatum sermonem cito abrupit; ille ad cenam non uocauit; illius uultus auersior uisus est.’ 2. Non deerit suspicioni argumentatio: simplicitate opus est et benigna rerum aestimatione. Nihil nisi quod in oculos incurret manifestumque erit credamus, et quotiens suspicio nostra uana apparuerit, obiurgemus credulitatem; haec enim castigatio consuetudinem efficiet non facile credendi.
XXV.
1. Inde et illud sequitur, ut minimis sordidissimisque rebus non exacerbemur. Parum agilis est puer aut tepidior aqua poturo aut turbatus torus aut mensa neglegentius posita: ad ista concitari insania est. Aeger et infelicis ualetudinis est quem leuis aura contraxit, adfecti oculi quos candida uestis obturbat, dissolutus deliciis cuius latus alieno labore condoluit. 2. Mindyriden aiunt fuisse ex Sybaritarum ciuitate qui, cum uidisset fodientem et altius rastrum adleuantem, lassum se fieri questus uetuit illum opus in conspectu suo facere; idem habere se peius questus est, quod foliis rosae duplicatis incubuisset. 3. Vbi animum simul et corpus uoluptates corrupere, nihil tolerabile uidetur, non quia dura sed quia mollis patitur. Quid est enim cur tussis alicuius aut sternutamentum aut musca parum curiose fugata in rabiem agat aut obuersatus canis aut clauis neglegentis serui manibus elapsa? 4. Feret iste aequo animo ciuile conuicium et ingesta in contione curiaue maledicta cuius aures tracti subsellii stridor offendit? Perpetietur hic famem et aestiuae expeditionis sitim qui puero male diluenti niuem irascitur? Nulla itaque res magis iracundiam alit quam luxuria intemperans et inpatiens: dure tractandus animus est ut ictum non sentiat nisi grauem.
XXVI.
1. Irascimur aut iis a quibus ne accipere quidem potuimus iniuriam, aut iis a quibus accipere iniuriam potuimus. 2. Ex prioribus quaedam sine sensu sunt, ut liber quem minutioribus litteris scriptum saepe proiecimus et mendosum lacerauimus, ut uestimenta quae, quia displicebant, scidimus: his irasci quam stultum est, quae iram nostram nec meruerunt nec sentiunt! 3. ‘Sed offendunt nos uidelicet qui illa fecerunt.’ Primum saepe antequam hoc apud nos distinguamus irascimur. Deinde fortasse ipsi quoque artifices excusationes iustas adferent: alius non potuit melius facere quam fecit, nec ad tuam contumeliam parum didicit; alius non in hoc ut te offenderet fecit. Ad ultimum quid est dementius quam bilem in homines collectam in res effundere? 4. Atqui ut his irasci dementis est quae anima carent, sic mutis animalibus, quae nullam iniuriam nobis faciunt, quia uelle non possunt; non est enim iniuria nisi a consilio profecta. Nocere itaque nobis possunt ut ferrum aut lapis, iniuriam quidem facere non possunt. 5. Atqui contemni se quidam putant, ubi idem equi obsequentes alteri equiti, alteri contumaces sunt, tamquam iudicio, non consuetudine et arte tractandi quaedam quibusdam subiectiora sint. 6. Atqui ut his irasci stultum est, ita pueris et non multum a puerorum prudentia distantibus; omnia enim ista peccata apud aequum iudicem pro innocentia habent inprudentiam.
XXVII.
1. Quaedam sunt quae nocere non possunt nullamque uim nisi beneficam et salutarem habent, ut di inmortales, qui nec uolunt obesse nec possunt; natura enim illis mitis et placida est, tam longe remota ab aliena iniuria quam a sua. 2. Dementes itaque et ignari ueritatis illis inputant saeuitiam maris, inmodicos imbres, pertinaciam hiemis, cum interim nihil horum quae nobis nocent prosuntque ad nos proprie derigatur. Non enim nos causa mundo sumus hiemem aestatemque referendi: suas ista leges habent, quibus diuina exercentur; nimis nos suspicimus, si digni nobis uidemur propter quos tanta moueantur. Nihil ergo horum in nostram iniuriam fit, immo contra nihil non ad salutem. 3. Quaedam esse diximus quae nocere non possint, quaedam quae nolint. In iis erunt boni magistratus parentesque et praeceptores et iudices, quorum castigatio sic accipienda est quomodo scalpellum et abstinentia et alia quae profutura torquent. 4. Adfecti sumus poena: succurrat non tantum quid patiamur sed quid fecerimus, in consilium de uita nostra mittamur; si modo uerum ipsi nobis dicere uoluerimus, pluris litem nostram aestimabimus.
XXVIII.
1. Si uolumus aequi rerum omnium iudices esse, hoc primum nobis persuadeamus, neminem nostrum esse sine culpa; hinc enim maxima indignatio oritur: ‘nihil peccaui’ et ‘nihil feci’. Immo nihil fateris. Indignamur aliqua admonitione aut coercitione nos castigatos, cum illo ipso tempore peccemus, quod adicimus malefactis adrogantiam et contumaciam. 2. Quis est iste qui se profitetur omnibus legibus innocentem? Vt hoc ita sit, quam angusta innocentia est ad legem bonum esse! Quanto latius officiorum patet quam iuris regula! Quam multa pietas humanitas liberalitas iustitia fides exigunt, quae omnia extra publicas tabulas sunt! 3. Sed ne ad illam quidem artissimam innocentiae formulam praestare nos possumus: alia fecimus, alia cogitauimus, alia optauimus, aliis fauimus; in quibusdam innocentes sumus, quia non successit. 4. Hoc cogitantes aequiores simus delinquentibus, credamus obiurgantibus; utique bonis ne irascamur (cui enim non, si bonis quoque?), minime dis; non enim illorum , sed lege mortalitatis patimur quidquid incommodi accidit. ‘At morbi doloresque incurrunt.’ Vtique aliquo defungendum est domicilium putre sortitis. 5. Dicetur aliquis male de te locutus: cogita an priorfeceris, cogita de quam multis loquaris. Cogitemus, inquam, alios non facere iniuriam sed reponere, alios pro nobis facere, alios coactos facere, alios ignorantes, etiam eos qui uolentes scientesque faciunt ex iniuria nostra non ipsam iniuriam petere: aut dulcedine urbanitatis prolapsus est, aut fecit aliquid, non ut nobis obesset, sed quia consequi ipse non poterat, nisi nos reppulisset; saepe adulatio dum blanditur offendit. 6. Quisquis ad se rettulerit quotiens ipse in suspicionem falsam inciderit, quam multis officiis suis fortuna speciem iniuriae induerit, quam multos post odium amare coeperit, poterit non statim irasci, utique si sibi tacitus ad singula quibus offenditur dixerit ‘hoc et ipse commisi’. 7. Sed ubi tam aequum iudicem inuenies? Is qui nullius non uxorem concupiscit et satis iustas causas putat amandi quod aliena est, idem uxorem suam aspici non uult; et fidei acerrimus exactor est perfidus, et mendacia persequitur ipse periurus, et litem sibi inferri aegerrime calumniator patitur; pudicitiam seruulorum adtemptari non uult qui non pepercit suae. 8. Aliena uitia in oculis habemus, a tergo nostra sunt: inde est quod tempestiua filii conuiuia pater deterior filio castigat, et nihil alienae luxuriae ignoscit qui nihil suae negauit, et homicidae tyrannus irascitur, et punit furta sacrilegus. Magna pars hominum est quae non peccatis irascitur sed peccantibus. Faciet nos moderatiores respectus nostri, si consuluerimus nos: ‘numquid et ipsi aliquid tale commisimus? Numquid sic errauimus? Expeditne nobis ista damnare?’
XXIX.
1. Maximum remedium irae mora est. Hoc ab illa pete initio, non ut ignoscat sed ut iudicet: graues habet impetus primos; desinet, si expectat. Nec uniuersam illam temptaueris tollere: tota uincetur, dum partibus carpitur. 2. Ex iis quae nos offendunt alia renuntiantur nobis, alia ipsi audimus aut uidemus. De iis quae narrata sunt non debemus cito credere: multi mentiuntur ut decipiant, multi quia decepti sunt; alius criminatione gratiam captat et fingit iniuriam ut uideatur doluisse factam; est aliquis malignus et qui amicitias cohaerentis diducere uelit; est ~suspicax~ et qui spectare ludos cupiat et ex longinquo tutoque speculetur quos conlisit. 3. De paruula summa iudicaturo tibi res sine teste non probaretur, testis sine iureiurando non ualeret, utrique parti dares actionem, dares tempus, non semel audires; magis enim ueritas elucet quo saepius ad manum uenit: amicum condemnas de praesentibus? Antequam audias, antequam interroges, antequam illi aut accusatorem suum nosse liceat aut crimen, irasceris? Iam enim, iam utrimque  diceretur audisti? 4. Hic ipse qui ad te detulit desinet dicere, si probare debuerit: ‘non est’ inquit ‘quod me protrahas; ego productus negabo; alioqui nihil umquam tibi dicam.’ Eodem tempore et instigat et ipse se certamini pugnaeque subtrahit. Qui dicere tibi nisi clam non uult, paene non dicit: quid est iniquius quam secreto credere, palam irasci?
ХХХ.
1. Quorundam ipsi testes sumus: in his naturam excutiemus uoluntatemque facientium. Puer est: aetati donetur, nescit an peccet. Pater est: aut tantum profuit ut illi etiam iniuriae ius sit, aut fortasse ipsum hoc meritum eius est quo offendimur. Mulier est: errat. Iussus est: necessitati quis nisi iniquus suscenset? Laesus est: non est iniuria pati quod prior feceris. Iudex est: plus credas illius sententiae quam tuae. Rex est: si nocentem punit, cede iustitiae, si innocentem, cede fortunae. 2. Mutum animal est aut simile muto: imitaris illud, si irasceris. Morbus est aut calamitas: leuius transiliet sustinentem. Deus est: tam perdis operam cum illi irasceris quam cum illum alteri precaris iratum. Bonus uir est qui iniuriam fecit: noli credere. Malus: noli mirari; dabit poenas alteri quas debet tibi, et iam sibi dedit qui peccauit.
XXXI.
1. Duo sunt, ut dixi quae iracundiam concitant: primum, si iniuriam uidemur accepisse — de hoc satis dictum est; deinde, si inique accepisse — de hoc dicendum est. 2. Iniqua quaedam iudicant homines quia pati non debuerint, quaedam quia non sperauerint. Indigna putamus quae inopinata sunt; itaque maxime commouent quae contra spem expectationemque euenerunt, nec aliud est quare in domesticis minima offendant, in amicis iniuriam uocemus neglegentiam. 3. ‘Quomodo ergo’ inquit ‘inimicorum nos iniuriae mouent?’ Quia non expectauimus illas aut certe non tantas. Hoc efficit amor nostri nimius: inuiolatos nos etiam inimicis iudicamus esse debere; regis quisque intra se animum habet, ut licentiam sibi dari uelit, in se nolit. 4. Aut ignorantia itaque nos aut insolentia iracundos facit [ignorantia rerum]. Quid enim mirum est malos mala facinora edere? Quid noui est, si inimicus nocet, amicus offendit, filius labitur, seruus peccat? Turpissimam aiebat Fabius imperatori excusationem esse ‘non putaui’, ego turpissimam homini puto. Omnia puta, expecta: etiam in bonis moribus aliquid existet asperius. 5. Fert humana natura insidiosos animos, fert ingratos, fert cupidos, fert impios. Cum de unius moribus iudicabis, de publicis cogita. Vbi maxime gaudebis, maxime metues; ubi tranquilla tibi omnia uidentur, ibi nocitura non desunt sed quiescunt. Semper futurum aliquid quod te offendat existima: gubernator numquam ita totos sinus securus explicuit ut non expedite ad contrahendum armamenta disponeret.
6. Illud ante omnia cogita, foedam esse et execrabilem uim nocendi et alienissimam homini, cuius beneficio etiam saeua mansuescunt. Aspice elephantorum iugo colla summissa et taurorum pueris pariter ac feminis persultantibus terga inpune calcata et repentis inter pocula sinusque innoxio lapsu dracones et intra domum ursorum leonumque ora placida tractantibus adulantisque dominum feras: pudebit cum animalibus permutasse mores. 7. Nefas est nocere patriae; ergo ciui quoque, nam hic pars patriae est — sanctae partes sunt, si uniuersum uenerabile est; ergo et homini, nam hic in maiore tibi urbe ciuis est. Quid si nocere uelint manus pedibus, manibus oculi? Vt omnia inter se membra consentiunt quia singula seruari totius interest, ita homines singulis parcent quia ad coetum geniti sunt, salua autem esse societas nisi custodia et amore partium non potest. 8. Ne uiperas quidem et natrices et si qua morsu aut ictu nocent effligeremus, si in reliquum mansuefacere possemus aut efficere ne nobis aliisue periculo essent; ergo ne homini quidem nocebimus quia peccauit, sed ne peccet, nec umquam ad praeteritum sed ad futurum poena referetur; non enim irascitur sed cauet. Nam si puniendus est cuicumque prauum maleficumque ingenium est, poena neminem excipiet.
XXXII.
1. ‘At enim ira habet aliquam uoluptatem et dulce est dolorem reddere.’ Minime; non enim ut in beneficiis honestum est merita meritis repensare, ita iniurias iniuriis. Illic uinci turpe est, hic uincere. Inhumanum uerbum est et quidem pro iusto receptum ultio [et talio]. Non multum differt nisi ordine qui dolorem regerit: tantum excusatius peccat. 2. M. Catonem ignorans in balineo quidam percussit inprudens; quis enim illi sciens faceret iniuriam? Postea satis facienti Cato,’non memini’ inquit ‘me percussum.’ Melius putauit non agnoscere quam uindicare. 3. ‘Nihil’ inquis ‘illi post tantam petulantiam mali factum est?’ Immo multum boni: coepit Catonem nosse. Magni animi est iniurias despicere; ultionis contumeliosissimum genus est non esse uisum dignum ex quo peteretur ultio. Multi leues iniurias altius sibi demisere dum uindicant: ille magnus et nobilis qui more magnae ferae latratus minutorum canum securus exaudit.
XXXIII.
1. ‘Minus’ inquit ‘contemnemur, si uindicauerimus iniuriam.’ Si tamquam ad remedium uenimus, sine ira ueniamus, non quasi dulce sit uindicari, sed quasi utile; saepe autem satius fuit dissimulare quam ulcisci. Potentiorum iniuriae hilari uultu, non patienter tantum ferendae sunt: facient iterum, si se fecisse crediderint. Hoc habent pessimum animi magna fortuna insolentes: quos laeserunt et oderunt. 2. Notissima uox est eius qui in cultu regum consenuerat: cum illum quidam interrogaret quomodo rarissimam rem in aula consecutus esset, senectutem, ‘iniurias’ inquit ‘accipiendo et gratias agendo’. Saepe adeo iniuriam uindicare non expedit ut ne fateri quidem expediat. 3. C. Caesar Pastoris splendidi equitis Romani filium cum in custodia habuisset munditiis eius et cultioribus capillis offensus, rogante patre ut salutem sibi filii concederet, quasi de supplicio admonitus duci protinus iussit; ne tamen omnia inhumane faceret aduersum patrem, ad cenam illum eo die inuitauit. 4. Venit Pastor uultu nihil exprobrante. Propinauit illi Caesar heminam et posuit illi custodem: perdurauit miser, non aliter quam si fili sanguinem biberet. Vnguentum et coronas misit et obseruare iussit an sumeret: sumpsit. Eo die quo filium extulerat, immo quo non extulerat, iacebat conuiua centesimus et potiones uix honestas natalibus liberorum podagricus senex hauriebat, cum interim non lacrimam emisit, non dolorem aliquo signo erumpere passus est; cenauit tamquam pro filio exorasset. 5. Quaeris quare? habebat alterum. Quid ille Priamus? Non dissimulauit iram et regis genua complexus est, funestam perfusamque cruore fili manum ad os suum rettulit, cenauit? Sed tamen sine unguento, sine coronis, et illum hostis saeuissimus multis solaciis ut cibum caperet hortatus est, non ut pocula ingentia super caput posito custode siccaret. 6. Contempsissem Romanum patrem, si sibi timuisset: nunc iram compescuit pietas. Dignus fuit cui permitteretur a conuiuio ad ossa fili legenda discedere; ne hoc quidem permisit benignus interim et comis adulescens: propinationibus senem crebris, ut cura leniretur admonens, lacessebat. Contra ille se laetum et oblitum quid eo actum esset die praestitit; perierat alter filius, si carnifici conuiua non placuisset.
XXXIV.
1. Ergo ira abstinendum est, siue par est qui lacessendus est siue superior siue inferior. Cum pare contendere anceps est, cum superiore furiosum, cum inferiore sordidum. Pusilli hominis et miseri est repetere mordentem: mures formicaeque, si manum admoueris, ora conuertunt; inbecillia se laedi putant, si tanguntur. 2. Faciet nos mitiores, si cogitauerimus quid aliquando nobis profuerit ille cui irascimur, et meritis offensa redimetur. Illud quoque occurrat, quantum nobis commendationis allatura sit clementiae fama, quam multos uenia amicos utiles fecerit. 3. Ne irascamur inimicorum et hostium liberis: inter Sullanae crudelitatis exempla est quod ab re publica liberos proscriptorum summouit; nihil est iniquius quam aliquem heredem paterni odii fieri. 4. Cogitemus, quotiens ad ignoscendum difficiles erimus, an expediat nobis omnes inexorabiles esse. Quam saepe ueniam qui negauit petit! Quam saepe eius pedibus aduolutus est quem a suis reppulit! Quid est gloriosius quam iram amicitia mutare? Quos populus Romanus fideliores habet socios quam quos habuit pertinacissimos hostes? Quod hodie esset imperium, nisi salubris prouidentia uictos permiscuisset uictoribus? 5. Irascetur aliquis: tu contra beneficiis prouoca; cadit statim simultas ab altera parte deserta; nisi paria non pugnant. Sed utrimque certabit ira, concurritur: ille est melior qui prior pedem rettulit, uictus est qui uicit. Percussit te: recede; referiendo enim et occasionem saepius feriendi dabis et excusationem; non poteris reuelli, cum uoles.
XXXV.
1. Numquid uelit quisquam tam grauiter hostem ferire ut relinquat manum in uulnere et se ab ictu reuocare non possit? Atqui tale ira telum est: uix retrahitur. Arma nobis expedita prospicimus, gladium commodum et habilem: non uitabimus impetus animi ~hos~ graues et onerosos et inreuocabiles? 2. Ea demum uelocitas placet quae ubi iussa est uestigium sistit nec ultra destinata procurrit flectique et cursu ad gradum reduci potest; aegros scimus neruos esse, ubi inuitis nobis mouentur; senex aut infirmi corporis est qui cum ambulare uult currit: animi motus eos putemus sanissimos ualidissimosque qui nostro arbitrio ibunt, non suo ferentur. 
3. Nihil tamen aeque profuerit quam primum intueri deformitatem rei, deinde periculum. Non est ullius adfectus facies turbatior: pulcherrima ora foedauit, toruos uultus ex tranquillissimis reddit; linquit decor omnis iratos, et siue amictus illis compositus est ad legem, trahent uestem omnemque curam sui effundent, siue capillorum natura uel arte iacentium non informis habitus, cum animo inhorrescunt; tumescunt uenae; concutietur crebro spiritu pectus, rabida uocis eruptio colla distendet; tum artus trepidi, inquietae manus, totius corporis fluctuatio. 4. Qualem intus putas esse animum cuius extra imago tam foeda est? Quanto illi intra pectus terribilior uultus est, acrior spiritus, intentior impetus, rupturus se nisi eruperit! 5. Quales sunt hostium uel ferarum caede madentium aut ad caedem euntium aspectus, qualia poetae inferna monstra finxerunt succincta serpentibus et igneo flatu, quales ad bella excitanda discordiamque in populos diuidendam pacemque lacerandam deae taeterrimae inferum exeunt, talem nobis iram figuremus, flamma lumina ardentia, sibilo mugituque et gemitu et stridore et si qua his inuisior uox est perstrepentem, tela manu utraque quatientem (neque enim illi se tegere curae est), toruam cruentamque et cicatricosam et uerberibus suis liuidam, incessus uesani, offusam multa caligine, incursitantem uastantem fugantemque et omnium odio laborantem, sui maxime, si aliter nocere non possit, terras maria caelum ruere cupientem, infestam pariter inuisamque. 6. Vel, si uidetur, sit qualis apud uates nostros est
sanguineum quatiens dextra Bellona flagellum
авто
scissa gaudens uadit Discordia palla
aut si qua magis dira facies excogitari diri adfectus potest.
XXXVI.
1. Quibusdam, ut ait Sextius, iratis profuit aspexisse speculum. Perturbauit illos tanta mutatio sui; uelut in rem praesentem adducti non agnouerunt se: et quantulum ex uera deformitate imago illa speculo repercussa reddebat! 2. Animus si ostendi et si in ulla materia perlucere posset, intuentis confunderet ater maculosusque et aestuans et distortus et tumidus. Nunc quoque tanta deformitas eius est per ossa carnesque et tot inpedimenta effluentis: quid si nudus ostenderetur? 3. Speculo quidem neminem deterritum ab ira credideris. Quid ergo? qui ad speculum uenerat ut se mutaret, iam mutauerat: iratis quidem nulla est formosior effigies quam atrox et horrida qualesque esse etiam uideri uolunt. 
4. Magis illud uidendum est, quam multis ira per se nocuerit. Alii nimio feruore rupere uenas et sanguinem supra uires elatus clamor egessit et luminum suffudit aciem in oculos uehementius umor egestus et in morbos aegri reccidere. Nulla celerior ad insaniam uia est. 5. Multi itaque continuauerunt irae furorem nec quam expulerant mentem umquam receperunt: Aiacem in mortem egit furor, in furorem ira. Mortem liberis, egestatem sibi, ruinam domui inprecantur, et irasci se negant non minus quam insanire furiosi. Amicissimis hostes uitandique carissimis, legum nisi qua nocent immemores, ad minima mobiles, non sermone, non officio adiri faciles, per uim omnia gerunt, gladiis et pugnare parati et incumbere. 6. Maximum enim illos malum cepit et omnia exsuperans uitia. Alia paulatim intrant, repentina et uniuersa uis huius est. Omnis denique alios adfectus sibi subicit: amorem ardentissimum uincit, transfoderunt itaque amata corpora et in eorum quos occiderant iacuere complexibus; auaritiam, durissimum malum minimeque flexibile, ira calcauit, adactam opes suas spargere et domui rebusque in unum conlatis inicere ignem. Quid? non ambitiosus magno aestimata proiecit insignia honoremque delatum reppulit? Nullus adfectus est in quem non ira dominetur.
 
LIBER III
Я.
1. Quod maxime desiderasti, Nouate, nunc facere temptabimus, iram excidere animis aut certe refrenare et impetus eius inhibere. Id aliquando palam aperteque faciendum est, ubi minor uis mali patitur, aliquando ex occulto, ubi nimium ardet omnique inpedimento exasperatur et crescit; refert quantas uires quamque integras habeat, utrum reuerberanda et agenda retro sit an cedere ei debeamus dum tempestas prima desaeuit, ne remedia ipsa secum ferat. 2. Consilium pro moribus cuiusque capiendum erit; quosdam enim preces uincunt, quidam insultant instantque summissis, quosdam terrendo placabimus; alios obiurgatio, alios confessio, alios pudor coepto deiecit, alios mora, lentum praecipitis mali remedium, ad quod nouissime descendendum est. 3. Ceteri enim adfectus dilationem recipiunt et curari tardius possunt, huius incitata et se ipsa rapiens uiolentia non paulatim procedit sed dum incipit tota est; nec aliorum more uitiorum sollicitat animos, sed abducit et inpotentes sui cupidosque uel communis mali exagitat, nec in ea tantum in quae destinauit sed in occurrentia obiter furit. 4. Cetera uitia inpellunt animos, ira praecipitat. Etiam si resistere contra adfectus suos non licet, at certe adfectibus ipsis licet stare: haec, non secus quam fulmina procellaeque et si qua alia inreuocabilia sunt quia non eunt sed cadunt, uim suam magis ac magis tendit. 5. Alia uitia a ratione, hoc a sanitate desciscit; alia accessus lenes habent et incrementa fallentia: in iram deiectus animorum est. Nulla itaque res urget magis attonita et in uires suas prona et siue successit superba, siue frustratur insana; ne repulsa quidem in taedium acta, ubi aduersarium fortuna subduxit, in se ipsa morsus suos uertit. Nec refert quantum sit ex quo surrexerit; ex leuissimis enim in maxima euadit.
II.
1. Nullam transit aetatem, nullum hominum genus excipit. Quaedam gentes beneficio egestatis non nouere luxuriam; quaedam, quia exercitae et uagae sunt, effugere pigritiam; quibus incultus mos agrestisque uita est, circumscriptio ignota est et fraus et quodcumque in foro malum nascitur: nulla gens est quam non ira instiget, tam inter Graios quam inter barbaros potens, non minus perniciosa leges metuentibus quam quibus iura distinguit modus uirium. 2. Denique cetera singulos corripiunt, hic unus adfectus est qui interdum publice concipitur. Numquam populus uniuersus feminae amore flagrauit nec in pecuniam aut lucrum tota ciuitas spem suam misit; ambitio uiritim singulos occupat, inpotentia non est malum publicum; saepe in iram uno agmine itum est. 3. Viri feminae, senes pueri, principes uulgusque consensere, et tota multitudo paucissimis uerbis concitata ipsum concitatorem antecessit; ad arma protinus ignesque discursum est et indicta finitimis bella aut gesta cum ciuibus; 4. totae cum stirpe omni crematae domus, et modo eloquio fauorabili habitus in multo honore iram suae contionis excepit; in imperatorem suum legiones pila torserunt; dissedit plebs tota cum patribus; publicum consilium senatus non expectatis dilectibus nec nominato imperatore subitos irae suae duces legit ac per tecta urbis nobiles consectatus uiros supplicium manu sumpsit; 5. uiolatae legationes rupto iure gentium rabiesque infanda ciuitatem tulit, nec datum tempus quo resideret tumor publicus, sed deductae protinus classes et oneratae tumultuario milite; sine more, sine auspiciis populus ductu irae suae egressus fortuita raptaque pro armis gessit, deinde magna clade temeritatem audacis irae luit. 6. Hic barbaris forte inruentibus in bella exitus est: cum mobiles animos species iniuriae perculit, aguntur statim et qua dolor traxit ruinae modo legionibus incidunt, incompositi interriti incauti, pericula adpetentes sua; gaudent feriri et instare ferro et tela corpore urgere et per suum uulnus exire.
III.
1. ‘Non est’ inquis ‘dubium quin magna ista et pestifera sit uis: ideo quemadmodum sanari debeat monstra.’ Atqui, ut in prioribus libris dixi, stat Aristoteles defensor irae et uetat illam nobis exsecari: calcar ait esse uirtutis, hac erepta inermem animum et ad conatus magnos pigrum inertemque fieri. 2. Necessarium est itaque foeditatem eius ac feritatem coarguere et ante oculis ponere quantum monstri sit homo in hominem furens quantoque impetu ruat non sine pernicie sua perniciosus et ea deprimens quae mergi nisi cum mergente non possunt. 3. Quid ergo? sanum hunc aliquis uocat qui uelut tempestate correptus non it sed agitur et furenti malo seruit, nec mandat ultionem suam sed ipse eius exactor animo simul ac manu saeuit, carissimorum eorumque quae mox amissa fleturus est carnifex? 4. Hunc aliquis adfectum uirtuti adiutorem comitemque dat, consilia sine quibus uirtus nihil gerit obturbantem? Caducae sinistraeque sunt uires et in malum suum ualidae in quas aegrum morbus et accessio erexit. 5. Non est ergo quod me putes tempus in superuacuis consumere, quod iram, quasi dubiae apud homines opinionis sit, infamem, cum sit aliquis et quidem de inlustribus philosophis qui illi indicat operas et tamquam utilem ac spiritus subministrantem in proelia, in actus rerum, ad omne quodcumque calore aliquo gerendum est uocet. 6. Ne quem fallat tamquam aliquo tempore, aliquo loco profutura, ostendenda est rabies eius effrenata et attonita apparatusque illi reddendus est suus, eculei et fidiculae et ergastula et cruces et circumdati defossis corporibus ignes et cadauera quoque trahens uncus, uaria uinculorum genera, uaria poenarum, lacerationes membrorum, inscriptiones frontis et bestiarum immanium caueae: inter haec instrumenta conlocetur ira dirum quiddam atque horridum stridens, omnibus per quae furit taetrior.
IV.
1. Vt de ceteris dubium sit, nulli certe adfectui peior est uultus, quem in prioribus libris descripsimus: asperum et acrem et nunc subducto retrorsus sanguine fugatoque pallentem, nunc in os omni calore ac spiritu uerso subrubicundum et similem cruento, uenis tumentibus, oculis nunc trepidis et exilientibus, nunc in uno obtutu defixis et haerentibus; 2. adice dentium inter se arietatorum ut aliquem esse cupientium non alium sonum quam est apris tela sua adtritu acuentibus; adice articulorum crepitum cum se ipsae manus frangunt et pulsatum saepius pectus, anhelitus crebros tractosque altius gemitus, instabile corpus, incerta uerba subitis exclamationibus, trementia labra interdumque compressa et dirum quiddam exsibilantia. 3. Ferarum mehercules, siue illas fames agitat siue infixum uisceribus ferrum, minus taetra facies est, etiam cum uenatorem suum semianimes morsu ultimo petunt, quam hominis ira flagrantis. Age, si exaudire uoces ac minas uacet, qualia excarnificati animi uerba sunt!
4. Nonne reuocare se quisque ab ira uolet, cum intellexerit illam a suo primum malo incipere? Non uis ergo admoneam eos qui iram  summa potentia exercent et argumentum uirium existimant et in magnis magnae fortunae bonis ponunt paratam ultionem, quam non sit potens, immo ne liber quidem dici possit irae suae captiuus? 5. Non uis admoneam, quo diligentior quisque sit et ipse se circumspiciat, alia animi mala ad pessimos quosque pertinere, iracundiam etiam eruditis hominibus et in alia sanis inrepere? adeo ut quidam simplicitatis indicium iracundiam dicant et uulgo credatur facillimus quisque huic  obnoxius.
V.
1. ‘Quorsus’ inquis ‘hoc pertinet?’ Vt nemo se iudicet tutum ab illa, cum lenes quoque natura et placidos in saeuitiam ac uiolentiam euocet. Quemadmodum aduersus pestilentiam nihil prodest firmitas corporis et diligens ualetudinis cura (promiscue enim inbecilla robustaque inuadit), ita ab ira tam inquietis moribus periculum est quam compositis et remissis, quibus eo turpior ac periculosior est quo plus in illis mutat. 2. Sed cum primum sit non irasci, secundum desinere, tertium alienae quoque irae mederi, dicam primum quemadmodum in iram non incidamus, deinde quemadmodum nos ab illa liberemus, nouissime quemadmodum irascentem retineamus placemusque et ad sanitatem reducamus.
3. Ne irascamur praestabimus, si omnia uitia irae nobis subinde proposuerimus et illam bene aestimauerimus. Accusanda est apud nos, damnanda; perscrutanda eius mala et in medium protrahenda sunt; ut qualis sit appareat, comparanda cum pessimis est. 4. Auaritia adquirit et contrahit, quo aliquis melior utatur: ira inpendit, paucis gratuita est. Iracundus dominus quot in fugam seruos egit, quot in mortem! Quanto plus irascendo quam id erat propter quod irascebatur amisit! Ira patri luctum, marito diuortium attulit, magistratui odium, candidato repulsam. 5. Peior est quam luxuria, quoniam illa sua uoluptate fruitur, haec alieno dolore. Vincit malignitatem et inuidiam; illae enim infelicem fieri uolunt, haec facere; illae fortuitis malis delectantur, haec non potest expectare fortunam: nocere ei quem odit, non noceri uult. 6. Nihil est simultatibus grauius: has ira conciliat. Nihil est bello funestius: in hoc potentium ira prorumpit; ceterum etiam illa plebeia ira et priuata inerme et sine uiribus bellum est. Praeterea ira, ut seponamus quae mox secutura sunt, damna insidias perpetuam ex certaminibus mutuis sollicitudinem, dat poenas dum exigit; naturam hominis eiurat: illa in amorem hortatur, haec in odium; illa prodesse iubet, haec nocere. 7. Adice quod, cum indignatio eius a nimio sui suspectu ueniat, ut animosa uideatur, pusilla est et angusta; nemo enim non eo a quo se contemptum iudicat minor est. At ille ingens animus et uerus aestimator sui non uindicat iniuriam, quia non sentit. 8. Vt tela a duro resiliunt et cum dolore caedentis solida feriuntur, ita nulla magnum animum iniuria ad sensum sui adducit, fragilior eo quod petit. Quanto pulchrius uelut nulli penetrabilem telo omnis iniurias contumeliasque respuere! Vltio doloris confessio est; non est magnus animus quem incuruat iniuria. Aut potentior te aut inbecillior laesit: si inbecillior, parce illi, si potentior, tibi.
VI.
1. Nullum est argumentum magnitudinis certius quam nihil posse quo instigeris accidere. Pars superior mundi et ordinatior ac propinqua sideribus nec in nubem cogitur nec in tempestatem inpellitur nec uersatur in turbinem; omni tumultu caret: inferiora fulminantur. Eodem modo sublimis animus, quietus semper et in statione tranquilla conlocatus, omnia infra se premens quibus ira contrahitur, modestus et uenerabilis est et dispositus; quorum nihil inuenies in irato. 2. Quis enim traditus dolori et furens non primam reiecit uerecundiam? Quis impetu turbidus et in aliquem ruens non quidquid in se uenerandi habuit abiecit? Cui officiorum numerus aut ordo constitit incitato? Quis linguae temperauit? Quis ullam partem corporis tenuit? Quis se regere potuit inmissum? 3. Proderit nobis illud Democriti salutare praeceptum, quo monstratur tranquillitas si neque priuatim neque publice multa aut maiora uiribus nostris egerimus. Numquam tam feliciter in multa discurrenti negotia dies transit ut non aut ex homine aut ex re offensa nascatur quae animum in iras paret. 4. Quemadmodum per frequentia urbis loca properanti in multos incursitandum est et aliubi labi necesse est, aliubi retineri, aliubi respergi, ita in hoc uitae actu dissipato et uago multa inpedimenta, multae querellae incidunt: alius spem nostram fefellit, alius distulit, alius intercepit; non ex destinato proposita fluxerunt. 5. Nulli fortuna tam dedita est ut multa temptanti ubique respondeat; sequitur ergo ut is cui contra quam proposuerat aliqua cesserunt inpatiens hominum rerumque sit, ex leuissimis causis irascatur nunc personae, nunc negotio, nunc loco, nunc fortunae, nunc sibi. 6. Itaque ut quietus possit esse animus, non est iactandus nec multarum, ut dixi, rerum actu fatigandus nec magnarum supraque uires adpetitarum. Facile est leuia aptare ceruicibus et in hanc aut illam partem transferre sine lapsu, at quae alienis in nos manibus inposita aegre sustinemus, uicti in proximo effundimus; etiam dum stamus sub sarcina, inpares oneri uacillamus.
VII.
1. Idem accidere in rebus ciuilibus ac domesticis scias. Negotia expedita et habilia sequuntur actorem, ingentia et supra mensuram gerentis nec dant se facile et, si occupata sunt, premunt atque abducunt administrantem tenerique iam uisa cum ipso cadunt: ita fit ut frequenter inrita sit eius uoluntas qui non quae facilia sunt adgreditur, sed uult facilia esse quae adgressus est. 2. Quotiens aliquid conaberis, te simul et ea quae paras quibusque pararis ipse metire; faciet enim te asperum paenitentia operis infecti. Hoc interest utrum quis feruidi sit ingenii an frigidi atque humilis: generoso repulsa iram exprimet, languido inertique tristitiam. Ergo actiones nostrae nec paruae sint nec audaces et inprobae, in uicinum spes exeat, nihil conemur quod mox adepti quoque successisse miremur.
VIII.
1. Demus operam ne accipiamus iniuriam, quia ferre nescimus. Cum placidissimo et facillimo et minime anxio morosoque uiuendum est; sumuntur a conuersantibus mores et ut quaedam in contactos corporis uitia transiliunt, ita animus mala sua proximis tradit: ebriosus conuictores in amorem meri traxit, inpudicorum coetus fortem quoque et silice natum uirum emolliit, auaritia in proximos uirus suum transtulit. 2. Eadem ex diuerso ratio uirtutum est, ut omne quod secum habent mitigent; nec tam ualetudini profuit utilis regio et salubrius caelum quam animis parum firmis in turba meliore uersari. 3. Quae res quantum possit intelleges, si uideris feras quoque conuictu nostro mansuescere nullique etiam immani bestiae uim suam permanere, si hominis contubernium diu passa est: retunditur omnis asperitas paulatimque inter placida dediscitur. Accedit huc quod non tantum exemplo melior fit qui cum quietis hominibus uiuit, sed quod causas irascendi non inuenit nec uitium suum exercet. Fugere itaque debebit omnis quos inritaturos iracundiam sciet. ‘Qui sunt’ inquis ‘isti?’ 4. Multi ex uariis causis idem facturi: offendet te superbus contemptu, dicax contumelia, petulans iniuria, liuidus malignitate, pugnax contentione, uentosus et mendax uanitate; non feres a suspicioso timeri, a pertinace uinci, a delicato fastidiri. 5. Elige simplices faciles moderatos, qui iram tuam nec euocent et ferant; magis adhuc proderunt summissi et humani et dulces, non tamen usque in adulationem, nam iracundos nimia adsentatio offendit: erat certe amicus noster uir bonus sed irae paratioris, cui non magis tutum erat blandiri quam male dicere. 6. Caelium oratorem fuisse iracundissimum constat. Cum quo, ut aiunt, cenabat in cubiculo lectae patientiae cliens, sed difficile erat illi in copulam coniecto rixam eius cui cohaerebat effugere; optimum iudicauit quidquid dixisset sequi et secundas agere. Non tulit Caelius adsentientem et exclamauit, ‘dic aliquid contra, ut duo simus!’ Sed ille quoque, quod non irasceretur iratus, cito sine aduersario desit. 7. Eligamus ergo uel hos potius, si conscii nobis iracundiae sumus, qui uultum nostrum ac sermonem sequantur: facient quidem nos delicatos et in malam consuetudinem inducent nihil contra uoluntatem audiendi, sed proderit uitio suo interuallum et quietem dare. Difficiles quoque et indomiti natura blandientem ferent: nihil asperum tetricumque palpanti est. 8. Quotiens disputatio longior et pugnacior erit, in prima resistamus, antequam robur accipiat: alit se ipsa contentio et demissos altius tenet; facilius est se a certamine abstinere quam abducere.
IX.
1. Studia quoque grauiora iracundis omittenda sunt aut certe citra lassitudinem exercenda, et animus non inter dura uersandus, sed artibus amoenis tradendus: lectio illum carminum obleniat et historia fabulis detineat; mollius delicatiusque tractetur. 2. Pythagoras perturbationes animi lyra componebat; quis autem ignorat lituos et tubas concitamenta esse, sicut quosdam cantus blandimenta quibus mens resoluatur? Confusis oculis prosunt uirentia et quibusdam coloribus infirma acies adquiescit, quorundam splendore praestringitur: sic mentes aegras studia laeta permulcent. 3. Forum aduocationes iudicia fugere debemus et omnia quae exulcerant uitium, aeque cauere lassitudinem corporis; consumit enim quidquid in nobis mite placidumque est et acria concitat. 4. Ideo quibus stomachus suspectus est, processuri ad res agendas maioris negotii bilem cibo temperant, quam maxime mouet fatigatio, siue quia calorem in media conpellit et nocet sanguini cursumque eius uenis laborantibus sistit, siue quia corpus attenuatum et infirmum incumbit animo; certe ob eandem causam iracundiores sunt ualetudine aut aetate fessi. Fames quoque et sitis ex isdem causis uitanda est: exasperat et incendit animos. 5. Vetus dictum est a lasso rixam quaeri; aeque autem et ab esuriente et a sitiente et ab omni homine quem aliqua res urit. Nam ut ulcera ad leuem tactum, deinde etiam ad suspicionem tactus condolescunt, ita animus adfectus minimis offenditur, adeo ut quosdam salutatio et epistula et oratio et interrogatio in litem euocent: numquam sine querella aegra tanguntur.
X.
1. Optimum est itaque ad primum mali sensum mederi sibi, tum uerbis quoque suis minimum libertatis dare et inhibere impetum. 2. Facile est autem adfectus suos, cum primum oriuntur, deprehendere: morborum signa praecurrunt. Quemadmodum tempestatis ac pluuiae ante ipsas notae ueniunt, ita irae amoris omniumque istarum procellarum animos uexantium sunt quaedam praenuntia. 3. Qui comitiali uitio solent corripi iam aduentare ualetudinem intellegunt, si calor summa deseruit et incertum lumen neruorumque trepidatio est, si memoria sublabitur caputque uersatur; solitis itaque remediis incipientem causam occupant, et odore gustuque quidquid est quod alienat animos repellitur, aut fomentis contra frigus rigoremque pugnatur; aut, si parum medicina profecit, uitauerunt turbam et sine teste ceciderunt. 4. Prodest morbum suum nosse et uires eius antequam spatientur opprimere. Videamus quid sit quod nos maxime concitet: alium uerborum, alium rerum contumeliae mouent; hic uult nobilitati, hic formae suae parci; hic elegantissimus haberi cupit, ille doctissimus; hic superbiae inpatiens est, hic contumaciae; ille seruos non putat dignos quibus irascatur, hic intra domum saeuus est, foris mitis; ille rogari iniuriam iudicat, hic non rogari contumeliam. Non omnes ab eadem parte feriuntur; scire itaque oportet quid in te inbecillum sit, ut id maxime protegas.
XI.
1. Non expedit omnia uidere, omnia audire. Multae nos iniuriae transeant, ex quibus plerasque non accipit qui nescit. Non uis esse iracundus? ne fueris curiosus. Qui inquirit quid in se dictum sit, qui malignos sermones etiam si secreto habiti sunt eruit, se ipse inquietat. Quaedam interpretatio eo perducit ut uideantur iniuriae; itaque alia differenda sunt, alia deridenda, alia donanda. 2. Circumscribenda multis modis ira est; pleraque in lusum iocumque uertantur. Socraten aiunt colapho percussum nihil amplius dixisse quam molestum esse quod nescirent homines quando cum galea prodire deberent. 3. Non quemadmodum facta sit iniuria refert, sed quemadmodum lata; nec uideo quare difficilis sit moderatio, cum sciam tyrannorum quoque tumida et fortuna et licentia ingenia familiarem sibi saeuitiam repressisse. 4. Pisistratum certe, Atheniensium tyrannum, memoriae proditur, cum multa in crudelitatem eius ebrius conuiua dixisset nec deessent qui uellent manus ei commodare et alius hinc alius illinc faces subderent, placido animo tulisse et hoc inritantibus respondisse, non magis illi se suscensere quam si quis obligatis oculis in se incucurrisset.
XII.
1. Magna pars querellas manu fecit aut falsa suspicando aut leuia adgrauando. Saepe ad nos ira uenit, saepius nos ad illam. Quae numquam arcessenda est: etiam cum incidit, reiciatur. 2. Nemo dicit sibi, ‘hoc propter quod irascor aut feci aut fecisse potui’; nemo animum facientis sed ipsum aestimat factum: atqui ille intuendus est, uoluerit an inciderit, coactus sit an deceptus, odium secutus sit an praemium, sibi morem gesserit an manum alteri commodauerit. Aliquid aetas peccantis facit, aliquid fortuna, ut ferre ac pati aut humanum sit aut utile. 3. Eo nos loco constituamus quo ille est cui irascimur: nunc facit nos iracundos iniqua nostri aestimatio et quae facere uellemus pati nolumus. 4. Nemo se differt; atqui maximum remedium irae dilatio est,ut primus eius feruor relanguescat et caligo quae premit mentem aut residat aut minus densa sit. Quaedam ex his quae te praecipitem ferebant hora, non tantum dies molliet, quaedam ex toto euanescent; si nihil egerit petita aduocatio, apparebit iam iudicium esse, non iram. Quidquid uoles quale sit scire, tempori trade: nihil diligenter in fluctu cernitur. 5. Non potuit inpetrare a se Plato tempus, cum seruo suo irasceretur, sed ponere illum statim tunicam et praebere scapulas uerberibus iussit, sua manu ipse caesurus; postquam intellexit irasci se, sicut sustulerat manum suspensam detinebat et stabat percussuro similis; interrogatus deinde ab amico qui forte interuenerat quid ageret, ‘exigo’ inquit ‘poenas ab homine iracundo.’ 6. Velut stupens gestum illum saeuituri deformem sapienti uiro seruabat, oblitus iam serui, quia alium quem potius castigaret inuenerat. Itaque abstulit sibi in suos potestatem et ob peccatum quoddam commotior ‘tu,’ inquit ‘Speusippe, seruulum istum uerberibus obiurga; nam ego irascor.’ 7. Ob hoc non cecidit propter quod alius cecidisset. ‘Irascor’ inquit; ‘plus faciam quam oportet, libentius faciam: non sit iste seruus in eius potestate qui in sua non est.’ Aliquis uult irato committi ultionem, cum Plato sibi ipse imperium abrogauerit? Nihil tibi liceat dum irasceris. Quare? quia uis omnia licere.
XIII.
1. Pugna tecum ipse: si  uincere iram, non potest te illa. Incipis uincere, si absconditur, si illi exitus non datur. Signa eius obruamus et illam quantum fieri potest occultam secretamque teneamus. 2. Cum magna id nostra molestia fiet (cupit enim exilire et incendere oculos et mutare faciem), sed si eminere illi extra nos licuit, supra nos est. In imo pectoris secessu recondatur, feraturque, non ferat. Immo in contrarium omnia eius indicia flectamus: uultus remittatur, uox lenior sit, gradus lentior; paulatim cum exterioribus interiora formantur. 3. In Socrate irae signum erat uocem summittere, loqui parcius; apparebat tunc illum sibi obstare. Deprendebatur itaque a familiaribus et coarguebatur, nec erat illi exprobratio latitantis irae ingrata. Quidni gauderet quod iram suam multi intellegerent, nemo sentiret? Sensissent autem, nisi ius amicis obiurgandi se dedisset, sicut ipse sibi in amicos sumpserat. 4. Quanto magis hoc nobis faciendum est! Rogemus amicissimum quemque ut tunc maxime libertate aduersus nos utatur cum minime illam pati poterimus, nec adsentiatur irae nostrae; contra [nos] potens malum et apud nos gratiosum, dum consipimus, dum nostri sumus, aduocemus. 5. Qui uinum male ferunt et ebrietatis suae temeritatem ac petulantiam metuunt, mandant suis ut e conuiuio auferantur; intemperantiam in morbo suam experti parere ipsis in aduersa ualetudine uetant. 6. Optimum est notis uitiis inpedimenta prospicere et ante omnia ita componere animum ut etiam grauissimis rebus subitisque concussus iram aut non sentiat aut magnitudine inopinatae iniuriae exortam in altum retrahat nec dolorem suum profiteatur. 7. Id fieri posse apparebit, si pauca ex turba ingenti exempla protulero, ex quibus utrumque discere licet, quantum mali habeat ira ubi hominum praepotentium potestate tota utitur, quantum sibi imperare possit ubi metu maiore compressa est.
XIV.
1. Cambysen regem nimis deditum uino Praexaspes unus ex carissimis monebat ut parcius biberet, turpem esse dicens ebrietatem in rege, quem omnium oculi auresque sequerentur. Ad haec ille ‘ut scias’ inquit ‘quemadmodum numquam excidam mihi, adprobabo iam et oculos post uinum in officio esse et manus.’ 2. Bibit deinde liberalius quam alias capacioribus scyphis et iam grauis ac uinolentus obiurgatoris sui filium procedere ultra limen iubet adleuataque super caput sinistra manu stare. Tunc intendit arcum et ipsum cor adulescentis (id enim petere se dixerat) figit rescissoque pectore haerens in ipso corde spiculum ostendit ac respiciens patrem interrogauit satisne certam haberet manum. At ille negauit Apollinem potuisse certius mittere. 3. Di illum male perdant animo magis quam condicione mancipium! eius rei laudator fuit cuius nimis erat spectatorem fuisse. Occasionem blanditiarum putauit pectus filii in duas partes diductum et cor sub uulnere palpitans: controuersiam illi facere de gloria debuit et reuocare iactum, ut regi liberet in ipso patre certiorem manum ostendere. 4. O regem cruentum! o dignum in quem omnium suorum arcus uerterentur! Cum execrati fuerimus illum conuiuia suppliciis funeribusque soluentem, tamen sceleratius telum illud laudatum est quam missum. Videbimus quomodo se pater gerere debuerit stans super cadauer fili sui caedemque illam cuius et testis fuerat et causa: id de quo nunc agitur apparet, iram supprimi posse. 5. Non male dixit regi, nullum emisit ne calamitosi quidem uerbum, cum aeque cor suum quam fili transfixum uideret. Potest dici merito deuorasse uerba; nam si quid tamquam iratus dixisset, nihil tamquam pater facere potuisset. 6. Potest, inquam, uideri sapientius se in illo casu gessisse quam cum de potandi modo praeciperet  quem satius erat uinum quam sanguinem bibere, cuius manus poculis occupari pax erat. Accessit itaque ad numerum eorum qui magnis cladibus ostenderunt quanti constarent regum amicis bona consilia.
XV.
1. Non dubito quin Harpagus quoque tale aliquid regi suo Persarumque suaserit, quo offensus liberos illi epulandos adposuit et subinde quaesiit an placeret conditura; deinde, ut satis illum plenum malis suis uidit, adferri capita illorum iussit et quomodo esset acceptus interrogauit. Non defuerunt misero uerba, non os concurrit: ‘apud regem’ inquit ‘omnis cena iucunda est.’ Quid hac adulatione profecit? ne ad reliquias inuitaretur. 2. Non ueto patrem damnare regis sui factum, non ueto quaerere dignam tam truci portento poenam, sed hoc interim colligo, posse etiam ex ingentibus malis nascentem iram abscondi et ad uerba contraria sibi cogi. 3. Necessaria ista est doloris refrenatio, utique hoc sortitis uitae genus et ad regiam adhibitis mensam: sic estur apud illos, sic bibitur, sic respondetur; funeribus suis adridendum est. An tanti sit uita uidebimus: alia ista quaestio est. Non consolabimur tam triste ergastulum, non adhortabimur ferre imperia carnificum: ostendemus in omni seruitute apertam libertati uiam. Is aeger animo et suo uitio miser est, cui miserias finire secum licet. 4. Dicam et illi qui in regem incidit sagittis pectora amicorum petentem et illi cuius dominus liberorum uisceribus patres saturat: ‘quid gemis, demens? Quid expectas ut te aut hostis aliquis per exitium gentis tuae uindicet aut rex a longinquo potens aduolet? quocumque respexeris, ibi malorum finis est. Vides illum praecipitem locum? illac ad libertatem descenditur. Vides illud mare, illud flumen, illum puteum? libertas illic in imo sedet. Vides illam arborem breuem retorridam infelicem? pendet inde libertas. Vides iugulum tuum, guttur tuum, cor tuum? effugia seruitutis sunt. Nimis tibi operosos exitus monstro et multum animi ac roboris exigentes? Quaeris quod sit ad libertatem iter? quaelibet in corpore tuo uena.’
XVI.
1. Quam diu quidem nihil tam intolerabile nobis uidetur ut nos expellat e uita, iram, in quocumque erimus statu, remoueamus. Perniciosa est seruientibus; omnis enim indignatio in tormentum suum proficit et imperia grauiora sentit quo contumacius patitur. Sic laqueos fera dum iactat adstringit; sic aues uiscum, dum trepidantes excutiunt, plumis omnibus inlinunt. Nullum tam artum est iugum quod non minus laedat ducentem quam repugnantem: unum est leuamentum malorum ingentium, pati et necessitatibus suis obsequi. 2. Sed cum utilis sit seruientibus adfectuum suorum et huius praecipue rabidi atque effreni continentia, utilior est regibus: perierunt omnia ubi quantum ira suadet fortuna permittit, nec diu potest quae multorum malo exercetur potentia stare; periclitatur enim ubi eos qui separatim gemunt communis metus iunxit. Plerosque itaque modo singuli mactauerunt, modo uniuersi, cum illos conferre in unum iras publicus dolor coegisset. 3. Atqui plerique sic iram quasi insigne regium exercuerunt, sicut Dareus, qui primus post ablatum mago imperium Persas et magnam partem orientis obtinuit. Nam cum bellum Scythis indixisset orientem cingentibus, rogatus ab Oeobazo nobili sene ut ex tribus liberis unum in solacium patri relinqueret, duorum opera uteretur, plus quam rogabatur pollicitus omnis se illi dixit remissurum et occisos in conspectu parentis abiecit, crudelis futurus si omnis abduxisset. 4. At quanto Xerses facilior! qui Pythio quinque filiorum patri unius uacationem petenti quem uellet eligere permisit, deinde quem elegerat in partes duas distractum ab utroque uiae latere posuit et hac uictima lustrauit exercitum. Habuit itaque quem debuit exitum: uictus et late longeque fusus ac stratam ubique ruinam suam cernens medius inter suorum cadauera incessit.
XVII.
1. Haec barbaris regibus feritas in ira fuit, quos nulla eruditio, nullus litterarum cultus inbuerat: dabo tibi ex Aristotelis sinu regem Alexandrum, qui Clitum carissimum sibi et una educatum inter epulas transfodit manu quidem sua, parum adulantem et pigre ex Macedone ac libero in Persicam seruitutem transeuntem. 2. Nam Lysimachum aeque familiarem sibi leoni obiecit. Numquid ergo hic Lysimachus felicitate quadam dentibus leonis elapsus ob hoc, cum ipse regnaret, mitior fuit? 3. Nam Telesphorum Rhodium amicum suum undique decurtatum, cum aures illi nasumque abscidisset, in cauea uelut nouum aliquod animal et inusitatum diu pauit, cum oris detruncati mutilatique deformitas humanam faciem perdidisset; accedebat fames et squalor et inluuies corporis in stercore suo destituti; 4. callosis super haec genibus manibusque, quas in usum pedum angustiae loci cogebant, lateribus uero adtritu exulceratis non minus foeda quam terribilis erat forma eius uisentibus, factusque poena sua monstrum misericordiam quoque amiserat. Tamen, cum dissimillimus esset homini qui illa patiebatur, dissimilior erat qui faciebat.
XVIII.
1. Vtinam ista saeuitia intra peregrina exempla mansisset nec in Romanos mores cum aliis aduenticiis uitiis etiam suppliciorum irarumque barbaria transisset! M. Mario, cui uicatim populus statuas posuerat, cui ture ac uino supplicabat, L. Sulla praefringi crura, erui oculos, amputari linguam manus iussit, et, quasi totiens occideret quotiens uulnerabat, paulatim et per singulos artus lacerauit. 2. Quis erat huius imperii minister? quis nisi Catilina iam in omne facinus manus exercens? Is illum ante bustum Quinti Catuli carpebat grauissimus mitissimi uiri cineribus, supra quos uir mali exempli, popularis tamen et non tam inmerito quam nimis amatus, per stilicidia sanguinem dabat. Dignus erat Marius qui illa pateretur, Sulla qui iuberet, Catilina qui faceret, sed indigna res publica quae in corpus suum pariter et hostium et uindicum gladios reciperet. 3. Quid antiqua perscrutor? модо К. Секс с Цезарем. Papinium, cui pater erat consularis, Betilienum Bassum quaestorem suum, procuratoris sui filium, aliosque et senatores et equites Romanos uno die flagellis cecidit, torsit, non quaestionis sed animi causa; 4. deinde adeo inpatiens fuit differendae uoluptatis, quam ingentem crudelitas eius sine dilatione poscebat, ut in xysto maternorum hortorum (qui porticum a ripa separat) inambulans quosdam ex illis cum matronis atque aliis senatoribus ad lucernam decollaret. Quid instabat? Quod periculum aut priuatum aut publicum una nox minabatur? Quantulum fuit lucem expectare denique, ne senatores populi Romani soleatus occideret!
XIX.
1. Quam superba fuerit crudelitas eius ad rem pertinet scire, quamquam aberrare alicui possimus uideri et in deuium exire; sed hoc ipsum pars erit irae super solita saeuientis. Ceciderat flagellis senatores: ipse effecit ut dici posset ‘solet fieri’. Torserat per omnia quae in rerum natura tristissima sunt, fidiculis talaribus, eculeo igne uultu suo. 2. Et hoc loco respondebitur: ‘magnam rem! si tres senatores quasi nequam mancipia inter uerbera et flammas diuisit homo qui de toto senatu trucidando cogitabat, qui optabat ut populus Romanus unam ceruicem haberet, ut scelera sua tot locis ac temporibus diducta in unum ictum et unum diem cogeret.’ Quid tam inauditum quam nocturnum supplicium? Cum latrocinia tenebris abscondi soleant, animaduersiones quo notiores sunt plus in exemplum emendationemque proficiunt. 3. Et hoc loco respondebitur mihi: ‘quod tanto opere admiraris isti beluae cotidianum est; ad hoc uiuit, ad hoc uigilat, ad hoc lucubrat.’ Nemo certe inuenietur alius qui imperauerit omnibus iis in quos animaduerti iubebat os inserta spongea includi, ne uocis emittendae haberent facultatem. Cui umquam morituro non est relictum qua gemeret? Timuit ne quam liberiorem uocem extremus dolor mitteret, ne quid quod nollet audiret; sciebat autem innumerabilia esse quae obicere illi nemo nisi periturus auderet. 4. Cum spongeae non inuenirentur, scindi uestimenta miserorum et in os farciri pannos imperauit. Quae ista saeuitia est? Liceat ultimum spiritum trahere, da exiturae animae locum, liceat illam non per uulnus emittere. 5. Adicere his longum est quod patres quoque occisorum eadem nocte dimissis per domos centurionibus confecit, id est, homo misericors luctu liberauit. Non enim Gai saeuitiam sed irae propositum est describere, quae non tantum uiritim furit sed gentes totas lancinat, sed urbes et flumina et tuta ab omni sensu doloris conuerberat.
XX.
1. Sic rex Persarum totius populi nares recidit in Syria, unde Rhinocolura loco nomen est. Pepercisse illum iudicas quod non tota capita praecidit? nouo genere poenae delectatus est. 2. Tale aliquid passi forent et Aethiopes, qui ob longissimum uitae spatium Macrobioe appellantur; in hos enim, quia non supinis manibus exceperant seruitutem missisque legatis libera responsa dederant, quae contumeliosa reges uocant, Cambyses fremebat et non prouisis commeatibus, non exploratis itineribus, per inuia, per arentia trahebat omnem bello utilem turbam. Cui intra primum iter deerant necessaria, nec quicquam subministrabat sterilis et inculta humanoque ignota uestigio regio; 3. sustinebant famem primo tenerrima frondium et cacumina arborum, tum coria igne mollita et quidquid necessitas cibum fecerat; postquam inter harenas radices quoque et herbae defecerant apparuitque inops etiam animalium solitudo, decimum quemque sortiti alimentum habuerunt fame saeuius. 4. Agebat adhuc regem ira praecipitem, cum partem exercitus amisisset, partem comedisset, donec timuit ne et ipse uocaretur ad sortem: tum demum signum receptui dedit. Seruabantur interim generosae illi aues et instrumenta epularum camelis uehebantur, cum sortirentur milites eius quis male periret, quis peius uiueret.
XXI.
1. Hic iratus fuit genti et ignotae et inmeritae, sensurae tamen: Cyrus flumini. Nam cum Babylona oppugnaturus festinaret ad bellum, cuius maxima momenta in occasionibus sunt, Gynden late fusum amnem uado transire temptauit, quod uix tutum est etiam cum sensit aestatem et ad minimum deductus est. 2. Ibi unus ex iis equis qui trahere regium currum albi solebant abreptus uehementer commouit regem; iurauit itaque se amnem illum regis comitatus auferentem eo redacturum ut transiri calcarique etiam a feminis posset. 3. Hoc deinde omnem transtulit belli apparatum et tam diu adsedit operi donec centum et octoginta cuniculis diuisum alueum in trecentos et sexaginta riuos dispergeret et siccum relinqueret in diuersum fluentibus aquis. 4. Periit itaque et tempus, magna in magnis rebus iactura, et militum ardor, quem inutilis labor fregit, et occasio adgrediendi inparatos, dum ille bellum indictum hosti cum flumine gerit. 5. Hic furor — quid enim aliud uoces? — Romanos quoque contigit. C. enim Caesar uillam in Herculanensi pulcherrimam, quia mater sua aliquando in illa custodita erat, diruit fecitque eius per hoc notabilem fortunam; stantem enim praenauigabamus, nunc causa dirutae quaeritur.
XXII.
1. Et haec cogitanda sunt exempla quae uites, et illa ex contrario quae sequaris, moderata, lenia, quibus nec ad irascendum causa defuit nec ad ulciscendum potestas. 2. Quid enim facilius fuit Antigono quam duos manipulares duci iubere, qui incumbentes regis tabernaculo faciebant quod homines et periculosissime et libentissime faciunt, de rege suo male existimabant? Audierat omnia Antigonus, utpote cum inter dicentes et audientem palla interesset; quam ille leuiter commouit et ‘longius’ inquit ‘discedite, ne uos rex audiat.’ 3. Idem quadam nocte, cum quosdam ex militibus suis exaudisset omnia mala inprecantis regi, qui ipsos in illud iter et inextricabile lutum deduxisset, accessit ad eos qui maxime laborabant et cum ignorantis a quo adiuuarentur explicuisset, ‘nunc’ inquit ‘male dicite Antigono, cuius uitio in has miserias incidistis; ei autem bene optate qui uos ex hac uoragine eduxit.’ 4. Idem tam miti animo hostium suorum male dicta quam ciuium tulit. Itaque cum in paruulo quodam castello Graeci obsiderentur et fiducia loci contemnentes hostem multa in deformitatem Antigoni iocarentur et nunc staturam humilem, nunc conlisum nasum deriderent, ‘gaudeo’ inquit ‘et aliquid boni spero, si in castris Silenum habeo.’ 5. Cum hos dicaces fame domuisset, captis sic usus est ut eos qui militiae utiles erant in cohortes discriberet, ceteros praeconi subiceret, idque se negauit facturum fuisse, nisi expediret iis dominum habere qui tam malam haberent linguam.
XXIII.
1. Huius nepos fuit Alexander, qui lanceam in conuiuas suos torquebat, qui ex duobus amicis quos paulo ante rettuli alterum ferae obiecit, alterum sibi. Ex his duobus tamen qui leoni obiectus est uixit. 2. Non habuit hoc auitum ille uitium, ne paternum quidem; nam si qua alia in Philippo uirtus, fuit et contumeliarum patientia, ingens instrumentum ad tutelam regni. Demochares ad illum Parrhesiastes ob nimiam et procacem linguam appellatus inter alios Atheniensium legatos uenerat. Audita benigne legatione Philippus ‘dicite’ inquit ‘mihi facere quid possim quod sit Atheniensibus gratum.’ Excepit Demochares et ‘te’ inquit ‘suspendere.’ 3. Indignatio circumstantium ad tam inhumanum responsum exorta erat; quos Philippus conticiscere iussit et Thersitam illum saluum incolumemque dimittere. ‘At uos’ inquit ‘ceteri legati, nuntiate Atheniensibus multo superbiores esse qui ista dicunt quam qui inpune dicta audiunt.’
4. Multa et diuus Augustus digna memoria fecit dixitque ex quibus appareat iram illi non imperasse. Timagenes historiarum scriptor quaedam in ipsum, quaedam in uxorem eius et in totam domum dixerat, nec perdiderat dicta; magis enim circumfertur et in ore hominum est temeraria urbanitas. 5. Saepe illum Caesar monuit, moderatius lingua uteretur; perseueranti domo sua interdixit. Postea Timagenes in contubernio Pollionis Asini consenuit ac tota ciuitate direptus est: nullum illi limen praeclusa Caesaris domus abstulit. 6. Historias quas postea scripserat recitauit [et combussit] et libros acta Caesaris Augusti continentis in ignem inposuit; inimicitias gessit cum Caesare: nemo amicitiam eius extimuit, nemo quasi fulguritum refugit, fuit qui praeberet tam alte cadenti sinum. 7. Tulit hoc, ut dixi, Caesar patienter, ne eo quidem motus quod laudibus suis rebusque gestis manus attulerat; numquam cum hospite inimici sui questus est. 8. Hoc dumtaxat Pollioni Asinio dixit, ‘ theriotropheis’; paranti deinde excusationem obstitit et ‘fruere,’ inquit ‘mi Pollio, fruere!’ et cum Pollio diceret ‘si iubes, Caesar, statim illi domo mea interdicam’, ‘hoc me’ inquit ‘putas facturum, cum ego uos in gratiam reduxerim?’ Fuerat enim aliquando Timageni Pollio iratus nec ullam aliam habuerat causam desinendi quam quod Caesar coeperat.
XXIV.
1. Dicat itaque sibi quisque, quotiens lacessitur: ‘numquid potentior sum Philippo? illi tamen inpune male dictum est. Numquid in domo mea plus possum quam toto orbe terrarum diuus Augustus potuit? ille tamen contentus fuit a conuiciatore suo secedere.’ 2. Quid est quare ego serui mei clarius responsum et contumaciorem uultum et non peruenientem usque ad me murmurationem flagellis et compedibus expiem? Quis sum, cuius aures laedi nefas sit? Ignouerunt multi hostibus: ego non ignoscam pigris neglegentibus garrulis? 3. Puerum aetas excuset, feminam sexus, extraneum libertas, domesticum familiaritas. Nunc primum offendit: cogitemus quam diu placuerit; saepe et alias offendit: feramus quod diu tulimus. Amicus est: fecit quod noluit; inimicus: fecit quod debuit. 4. Prudentiori credamus, stultiori remittamus; pro quocumque illud nobis respondeamus, sapientissimos quoque uiros multa delinquere, neminem esse tam circumspectum cuius non diligentia aliquando sibi ipsa excidat, neminem tam maturum cuius non grauitatem in aliquod feruidius factum casus inpingat, neminem tam timidum offensarum qui non in illas dum uitat incidat.
XXV.
1. Quomodo homini pusillo solacium in malis fuit etiam magnorum uirorum titubare fortunam et aequiore animo filium in angulo fleuit qui uidit acerba funera etiam ex regia duci, sic animo aequiore fert ab aliquo laedi, ab aliquo contemni, cuicumque uenit in mentem nullam esse tantam potentiam in quam non occurrat iniuria. 2. Quod si etiam prudentissimi peccant, cuius non error bonam causam habet? Respiciamus quotiens adulescentia nostra in officio parum diligens fuerit, in sermone parum modesta, in uino parum temperans. Si iratus est, demus illi spatium quo dispicere quid fecerit possit: ipse se castigabit. Denique debeat poenas: non est quod cum illo paria faciamus. 3. Illud non ueniet in dubium, quin se exemerit turbae et altius steterit quisquis despexit lacessentis: proprium est magnitudinis uerae non sentire percussum. Sic immanis fera ad latratum canum lenta respexit, sic inritus ingenti scopulo fluctus adsultat. Qui non irascitur, inconcussus iniuria perstitit, qui irascitur, motus est. 4. At ille quem modo altiorem omni incommodo posui tenet amplexu quodam summum bonum, nec homini tantum sed ipsi fortunae respondet: ‘omnia licet facias, minor es quam ut serenitatem meam obducas. Vetat hoc ratio, cui uitam regendam dedi. Plus mihi nocitura est ira quam iniuria. Quidni plus? illius modus certus est, ista quo usque me latura sit dubium est.’
XXVI.
1. ‘Non possum’ inquis ‘pati; graue est iniuriam sustinere.’ Mentiris; quis enim iniuriam non potest ferre qui potest iram? Adice nunc quod id agis ut et iram feras et iniuriam. Quare fers aegri rabiem et phrenetici uerba, puerorum proteruas manus? nempe quia uidentur nescire quid faciant. Quid interest quo quisque uitio fiat inprudens? inprudentia par in omnibus patrocinium est. 2. ‘Quid ergo?’ inquis ‘inpune illi erit?’ Puta uelle te, tamen non erit; maxima est enim factae iniuriae poena fecisse, nec quisquam grauius adficitur quam qui ad supplicium paenitentiae traditur. 3. Deinde ad condicionem rerum humanarum respiciendum est, ut omnium accidentium aequi iudices simus; iniquus autem est qui commune uitium singulis obiecit. Non est Aethiopis inter suos insignitus color, nec rufus crinis et coactus in nodum apud Germanos uirum dedecet: nihil in uno iudicabis notabile aut foedum quod genti suae publicum est. Et ista quae rettuli unius regionis atque anguli consuetudo defendit: uide nunc quanto in iis iustior uenia sit quae per totum genus humanum uulgata sunt. 4. Omnes inconsulti et inprouidi sumus, omnes incerti queruli ambitiosi — quid lenioribus uerbis ulcus publicum abscondo? — omnes mali sumus. Quidquid itaque in alio reprenditur, id unusquisque in sinu suo inueniet. Quid illius pallorem, illius maciem notas? pestilentia est. Placidiores itaque inuicem simus: mali inter malos uiuimus. Vna nos res facere quietos potest, mutuae facilitatis conuentio. 5. ‘Ille iam mihi nocuit, ego illi nondum.’ Sed iam aliquem fortasse laesisti, sed laedes. Noli aestimare hanc horam aut hunc diem, totum inspice mentis tuae habitum: etiam si nihil mali fecisti, potes facere.
XXVII.
1. Quanto satius est sanare iniuriam quam ulcisci! Multum temporis ultio absumit, multis se iniuriis obicit dum una dolet; diutius irascimur omnes quam laedimur. Quanto melius est abire in diuersum nec uitia uitiis opponere! Numquis satis constare sibi uideatur, si mulam calcibus repetat et canem morsu? 2. ‘Ista’ inquis ‘peccare se nesciunt.’ Primum quam iniquus est apud quem hominem esse ad inpetrandam ueniam nocet! Deinde, si cetera animalia hoc irae tuae subducit quod consilio carent, eodem loco tibi sit quisquis consilio caret; quid enim refert an alia mutis dissimilia habeat, si hoc quod in omni peccato muta defendit simile habet, caliginem mentis? 3. Peccauit: hoc enim primum? hoc enim extremum? Non est quod illi credas, etiam si dixerit ‘iterum non faciam’: et iste peccabit et in istum alius et tota uita inter errores uolutabitur. Mansuete inmansueta tractanda sunt. 4. Quod in luctu dici solet efficacissime, et in ira dicetur: utrum aliquando desines an numquam? Si aliquando, quanto satius est iram relinquere quam ab ira relinqui! An semper haec agitatio permanebit? Vides quam inpacatam tibi denunties uitam? qualis enim erit semper tumentis? 5. Adice nunc quod, cum bene te ipse succenderis et subinde causas quibus stimuleris renouaueris, sua sponte ira discedet et uires illi dies subtrahet: quanto satius est a te illam uinci quam a se!
XXVIII.
1. Huic irasceris, deinde illi; seruis, deinde libertis; parentibus, deinde liberis; notis, deinde ignotis: ubique enim causae supersunt nisi deprecator animus accessit. Hinc te illo furor rapiet, illinc alio, et nouis subinde inritamentis orientibus continuabitur rabies: age, infelix, ecquando amabis? O quam bonum tempus in re mala perdis! 2. Quanto nunc erat satius amicos parare, inimicos mitigare, rem publicam administrare, transferre in res domesticas operam, quam circumspicere quid alicui facere possis mali, quod aut dignitati eius aut patrimonio aut corpori uulnus infligas, cum id tibi contingere sine certamine ac periculo non possit, etiam si cum inferiore concurses! 3. Vinctum licet accipias et ad arbitrium tuum omni patientiae expositum: saepe nimia uis caedentis aut articulum loco mouit aut neruum in iis quos fregerat dentibus fixit; multos iracundia mancos, multos debiles fecit, etiam ubi patientem est nancta materiam. Adice nunc quod nihil tam inbecille natum est ut sine elidentis periculo pereat: inbecillos ualentissimis alias dolor, alias casus exaequat. 4. Quid quod pleraque eorum propter quae irascimur offendunt nos magis quam laedunt? Multum autem interest utrum aliquis uoluntati meae obstet an desit, eripiat an non det. Atqui in aequo ponimus utrum aliquis auferat an neget, utrum spem nostram praecidat an differat, utrum contra nos faciat an pro se, amore alterius an odio nostri. 5. Quidam uero non tantum iustas causas standi contra nos sed etiam honestas habent: alius patrem tuetur, alius fratrem, alius patriam, alius amicum; his tamen non ignoscimus id facientibus quod nisi facerent inprobaremus, immo, quod est incredibile, saepe de facto bene existimamus, de faciente male. 6. At mehercules uir magnus ac iustus fortissimum quemque ex hostibus suis et pro libertate ac salute patriae pertinacissimum suspicit et talem sibi ciuem, talem militem contingere optat.
XXIX.
1. Turpe est odisse quem laudes; quanto uero turpius ob id aliquem odisse propter quod misericordia dignus est, si captiuus in seruitutem subito depressus reliquias libertatis tenet nec ad sordida ac laboriosa ministeria agilis occurrit, si ex otio piger equum uehiculumque domini cursu non exaequat, si inter cotidiana peruigilia fessum somnus oppressit, si rusticum laborem recusat aut non fortiter obiit a seruitute urbana et feriata translatus ad durum opus! 2. Distinguamus utrum aliquis non possit an nolit: multos absoluemus, si coeperimus ante iudicare quam irasci. Nunc autem primum impetum sequimur, deinde, quamuis uana nos concitauerint, perseueramus, ne uideamur coepisse sine causa, et, quod iniquissimum est, pertinaciores nos facit iniquitas irae; retinemus enim illam et augemus, quasi argumentum sit iuste irascentis grauiter irasci.
ХХХ.
1. Quanto melius est initia ipsa perspicere quam leuia sint, quam innoxia! Quod accidere uides animalibus mutis, idem in homine deprendes: friuolis turbamur et inanibus. Taurum color rubicundus excitat, ad umbram aspis exsurgit, ursos leonesque mappa proritat: omnia quae natura fera ac rabida sunt consternantur ad uana. 2. Idem inquietis et stolidis ingeniis euenit: rerum suspicione feriuntur, adeo quidem ut interdum iniurias uocent modica beneficia, in quibus frequentissima, certe acerbissima iracundiae materia est. Carissimis enim irascimur quod minora nobis praestiterint quam mente concepimus quamque alii tulerunt, cum utriusque rei paratum remedium sit. 3. Magis alteri indulsit: nostra nos sine comparatione delectent; numquam erit felix quem torquebit felicior. Minus habeo quam speraui: sed fortasse plus speraui quam debui. Haec pars maxime metuenda est, hinc perniciosissimae irae nascuntur et sanctissima quaeque inuasurae. 4. Diuum Iulium plures amici confecerunt quam inimici, quorum non expleuerat spes inexplebiles. Voluit quidem ille — neque enim quisquam liberalius uictoria usus est, ex qua nihil sibi uindicauit nisi dispensandi potestatem — sed quemadmodum sufficere tam inprobis desideriis posset, cum tantum omnes concupiscerent quantum unus poterat? 5. Vidit itaque strictis circa sellam suam gladiis commilitones suos, Cimbrum Tillium, acerrimum paulo ante partium defensorem, aliosque post Pompeium demum Pompeianos. Haec res sua in reges arma conuertit fidissimosque eo conpulit ut de morte eorum cogitarent pro quibus et ante quos mori uotum habuerant.
XXXI.
1. Nulli ad aliena respicienti sua placent: inde dis quoque irascimur quod aliquis nos antecedat, obliti quantum hominum retro sit et paucis inuidentem quantum sequatur a tergo ingentis inuidiae. Tanta tamen inportunitas hominum est ut, quamuis multum acceperint, iniuriae loco sit plus accipere potuisse. 2. ‘Dedit mihi praeturam, sed consulatum speraueram; dedit duodecim fasces, sed non fecit ordinarium consulem; a me numerari uoluit annum, sed deest mihi ad sacerdotium; cooptatus in collegium sum, sed cur in unum? consummauit dignitatem meam, sed patrimonio nihil contulit; ea dedit mihi quae debebat alicui dare, de suo nihil protulit.’ 3. Age potius gratias pro his quae accepisti; reliqua expecta et nondum plenum esse te gaude: inter uoluptates est superesse quod speres. Omnes uicisti: primum esse te in animo amici tui laetare. Multi te uincunt: considera quanto antecedas plures quam sequaris. Quod sit in te uitium maximum quaeris? falsas rationes conficis: data magno aestimas, accepta paruo.
XXXII.
1. Aliud in alio nos deterreat: quibusdam timeamus irasci, quibusdam uereamur, quibusdam fastidiamus. Magnam rem sine dubio fecerimus, si seruulum infelicem in ergastulum miserimus! Quid properamus uerberare statim, crura protinus frangere? non peribit potestas ista, si differetur. 2. Sine id tempus ueniat quo ipsi iubeamus: nunc ex imperio irae loquemur; cum illa abierit, tunc uidebimus quanto ista lis aestimanda sit. In hoc enim praecipue fallimur: ad ferrum uenimus, ad capitalia supplicia, et uinculis carcere fame uindicamus rem castigandam flagris leuioribus. 3. ‘Quomodo’ inquis ‘nos iubes intueri quam omnia per quae laedi uideamur exigua misera puerilia sint!’ Ego uero nihil magis suaserim quam sumere ingentem animum et haec propter quae litigamus discurrimus anhelamus uidere quam humilia et abiecta sint, nulli qui altum quiddam aut magnificum cogitat respicienda.
XXXIII.
1. Circa pecuniam plurimum uociferationis est: haec fora defetigat, patres liberosque committit, uenena miscet, gladios tam percussoribus quam legionibus tradit; haec est sanguine nostro dilibuta; propter hanc uxorum maritorumque noctes strepunt litibus et tribunalia magistratuum premit turba, reges saeuiunt rapiuntque et ciuitates longo saeculorum labore constructas euertunt ut aurum argentumque in cinere urbium scrutentur. 2. Libet intueri fiscos in angulo iacentis: hi sunt propter quos oculi clamore exprimantur, fremitu iudiciorum basilicae resonent, euocati ex longinquis regionibus iudices sedeant iudicaturi utrius iustior auaritia sit. 3. Quid si ne propter fiscum quidem sed pugnum aeris aut inputatum a seruo denarium senex sine herede moriturus stomacho dirrumpitur? Quid si propter usuram uel milesimam ualetudinarius fenerator distortis pedibus et manibus ad computandum non relictis clamat ac per uadimonia asses suos in ipsis morbi accessionibus uindicat? 4. Si totam mihi ex omnibus metallis quae cum maxime deprimimus pecuniam proferas, si in medium proicias quidquid thesauri tegunt, auaritia iterum sub terras referente quae male egesserat, omnem istam congeriem non putem dignam quae frontem uiri boni contrahat. Quanto risu prosequenda sunt quae nobis lacrimas educunt!
XXXIV.
1. Cedo nunc, persequere cetera, cibos potiones horumque causa paratas in ambitionem munditias, uerba contumeliosa, motus corporum parum honorificos, contumacia iumenta et pigra mancipia, et suspiciones et interpretationes malignas uocis alienae, quibus efficitur ut inter iniurias naturae numeretur sermo homini datus: crede mihi, leuia sunt propter quae non leuiter excandescimus qualiaque pueros in rixam et iurgium concitant. 2. Nihil ex iis quae tam tristes agimus serium est, nihil magnum: inde, inquam, uobis ira et insania est, quod exigua magno aestimatis. Auferre hic mihi hereditatem uoluit; hic me diu in spem supremam captato criminatus est; hic scortum meum concupiuit: quod uinculum amoris esse debebat seditionis atque odi causa est, idem uelle. 3. Iter angustum rixas transeuntium concitat, diffusa et late patens uia ne populos quidem conlidit: ista quae adpetitis, quia exigua sunt nec possunt ad alterum nisi alteri erepta transferri, eadem adfectantibus pugnas et iurgia excitant.
XXXV.
1. Respondisse tibi seruum indignaris libertumque et uxorem et clientem: deinde idem de re publica libertatem sublatam quereris quam domi sustulisti. Rursus, si tacuit interrogatus, contumaciam uocas. 2. Et loquatur et taceat et rideat! ‘ Корам домино? ’ спросил инквизитор. Immo coram patre familiae. Quid clamas? услуга за услугу? quid flagella media cena petis quod serui loquuntur, quod non eodem loco turba contionis est, silentium solitudinis? 3. In hoc habes aures, ut non modulata tantum et mollia et ex dulci tracta compositaque accipiant: et risum audias oportet et fletum, et blanditias et lites, et prospera et tristia, et hominum uoces et fremitus animalium latratusque. Quid miser expauescis ad clamorem serui, ad tinnitum aeris aut ianuae inpulsum? cum tam delicatus fueris, tonitrua audienda sunt. 4. Hoc quod de auribus dictum est transfer ad oculos, qui non minus fastidio laborant si male instituti sunt: macula offenduntur et sordibus et argento parum splendido et stagno non ad solum perlucente. 5. Hi nempe oculi, qui non ferunt nisi uarium ac recenti cura nitens marmor, qui mensam nisi crebris distinctam uenis, qui nolunt domi nisi auro pretiosiora calcare, aequissimo animo foris et scabras lutosasque semitas spectant et maiorem partem occurrentium squalidam, parietes insularum exesos rimosos inaequales. Quid ergo aliud est quod illos in publico non offendat, domi moueat, quam opinio illic aequa et patiens, domi morosa et querula?
XXXVI.
1. Omnes sensus perducendi sunt ad firmitatem; natura patientes sunt, si animus illos desit corrumpere, qui cotidie ad rationem reddendam uocandus est. Faciebat hoc Sextius, ut consummato die, cum se ad nocturnam quietem recepisset, interrogaret animum suum: ‘quod hodie malum tuum sanasti? Cui uitio obstitisti? Qua parte melior es?’ 2. Desinet ira et moderatior erit quae sciet sibi cotidie ad iudicem esse ueniendum. Quicquam ergo pulchrius hac consuetudine excutiendi totum diem? Qualis ille somnus post recognitionem sui sequitur, quam tranquillus, quam altus ac liber, cum aut laudatus est animus aut admonitus et speculator sui censorque secretus cognouit de moribus suis! 3. Vtor hac potestate et cotidie apud me causam dico. Cum sublatum e conspectu lumen est et conticuit uxor moris iam mei conscia, totum diem meum scrutor factaque ac dicta mea remetior; nihil mihi ipse abscondo, nihil transeo. Quare enim quicquam ex erroribus meis timeam, cum possim dicere: ‘uide ne istud amplius facias, nunc tibi ignosco. 4. In illa disputatione pugnacius locutus es: noli postea congredi cum imperitis; nolunt discere qui numquam didicerunt. Illum liberius admonuisti quam debebas, itaque non emendasti sed offendisti: de cetero uide, [ne] non tantum an uerum sit quod dicis, sed an ille cui dicitur ueri patiens sit: admoneri bonus gaudet, pessimus quisque rectorem asperrime patitur.
XXXVII.
1. In conuiuio quorundam te sales et in dolorem tuum iacta uerba tetigerunt: uitare uulgares conuictus memento; solutior est post uinum licentia, quia ne sobriis quidem pudor est. 2. Iratum uidisti amicum tuum ostiario causidici alicuius aut diuitis quod intrantem summouerat, et ipse pro illo iratus extremo mancipio fuisti: irasceris ergo catenario cani? et hic, cum multum latrauit, obiecto cibo mansuescit. 3. Отступай, лонгиус, и скачи! Nunc iste se aliquem putat quod custodit litigatorum turba limen obsessum; nunc ille qui intra iacet felix fortunatusque est et beati hominis iudicat ac potentis indicium difficilem ianuam: nescit durissimum esse ostium carceris. Praesume animo multa tibi esse patienda: numquis se hieme algere miratur, numquis in mari nausiare, in uia concuti? Fortis est animus ad quae praeparatus uenit. 4. Minus honorato loco positus irasci coepisti conuiuatori, uocatori, ipsi qui tibi praeferebatur: demens, quid interest quam lecti premas partem? honestiorem te aut turpiorem potest facere puluinus? 5. Non aequis quendam oculis uidisti, quia de ingenio tuo male locutus est: recipis hanc legem? Ergo te Ennius, quo non delectaris, odisset et Hortensius simultates tibi indiceret et Cicero, si derideres carmina eius, inimicus esset. Vis tu aequo animo pati candidatus suffragia?’
XXXVIII.
1. Contumeliam tibi fecit aliquis: numquid maiorem quam Diogeni philosopho Stoico, cui de ira cum maxime disserenti adulescens proteruus inspuit? Tulit hoc ille leniter et sapienter: ‘non quidem’ inquit ‘irascor, sed dubito tamen an oporteat irasci.’ 2. Quanto  noster melius! qui, cum agenti causam in frontem mediam quantum poterat adtracta pingui saliua inspuisset Lentulus ille patrum nostrorum memoria factiosus et inpotens, abstersit faciem et ‘adfirmabo’ inquit ‘omnibus, Lentule, falli eos qui te negant os habere.’
XXXIX.
1. Contigit iam nobis, Nouate, bene componere animum: aut non sentit iracundiam aut superior est. Videamus quomodo alienam iram leniamus; nec enim sani esse tantum uolumus, sed sanare.
2. Primam iram non audebimus oratione mulcere: surda est et amens; dabimus illi spatium. Remedia in remissionibus prosunt; nec oculos tumentis temptamus uim rigentem mouendo incitaturi, nec cetera uitia dum feruent: initia morborum quies curat. 3. ‘Quantulum’ inquis ‘prodest remedium tuum, si sua sponte desinentem iram placat!’ Primum, ut citius desinat efficit; deinde custodit, ne reccidat; ipsum quoque impetum, quem non audet lenire, fallet: remouebit omnia ultionis instrumenta, simulabit iram ut tamquam adiutor et doloris comes plus auctoritatis in consiliis habeat, moras nectet et, dum maiorem poenam quaerit, praesentem differet. 4. Omni arte requiem furori dabit: si uehementior erit, aut pudorem illi cui non resistat incutiet aut metum; si infirmior, sermones inferet uel gratos uel nouos et cupiditate cognoscendi auocabit. Medicum aiunt, cum regis filiam curare deberet nec sine ferro posset, dum tumentem mammam leniter fouet, scalpellum spongea tectum induxisse: repugnasset puella remedio palam admoto, eadem, quia non expectauit, dolorem tulit. Quaedam non nisi decepta sanantur.
ХL.
1. Alteri dices ‘uide ne inimicis iracundia tua uoluptati sit’, alteri ‘uide ne magnitudo animi tui creditumque apud plerosque robur cadat. [alteri] Indignor mehercules et non inuenio dolendi modum, sed tempus expectandum est; dabit poenas. Serua istud in animo tuo: cum potueris, et pro mora reddes.’ 2. Castigare uero irascentem et ultro obirasci incitare est: uarie adgredieris blandeque, nisi forte tanta persona eris ut possis iram comminuere, quemadmodum fecit diuus Augustus, cum cenaret apud Vedium Pollionem. Fregerat unus ex seruis eius crustallinum; rapi eum Vedius iussit ne uulgari quidem more periturum: murenis obici iubebatur, quas ingentis in piscina continebat. Quis non hoc illum putaret luxuriae causa facere? saeuitia erat. 3. Euasit e manibus puer et confugit ad Caesaris pedes, nihil aliud petiturus quam ut aliter periret, ne esca fieret. Motus est nouitate crudelitatis Caesar et illum quidem mitti, crustallina autem omnia coram se frangi iussit conplerique piscinam. 4. Fuit Caesari sic castigandus amicus; bene usus est uiribus suis: ‘e conuiuio rapi homines imperas et noui generis poenis lancinari? Si calix tuus fractus est, uiscera hominis distrahentur? Tantum tibi placebis ut ibi aliquem duci iubeas ubi Caesar est?’ 5. Sic cui tantum potentiae est ut iram ex superiore loco adgredi possit, male tractet, at talem dumtaxat qualem modo rettuli, feram immanem sanguinariam, quae iam insanabilis est nisi maius aliquid extimuit.
XLI.
1. Pacem demus animo quam dabit praeceptorum salutarium adsidua meditatio actusque rerum boni et intenta mens ad unius honesti cupiditatem. Conscientiae satis fiat, nil in famam laboremus; sequatur uel mala, dum bene merentis. 2. ‘At uulgus animosa miratur et audaces in honore sunt, placidi pro inertibus habentur.’ Primo forsitan aspectu; sed simul aequalitas uitae fidem fecit non segnitiem illam animi esse sed pacem, ueneratur illos populus idem colitque. 3. Nihil ergo habet in se utile taeter iste et hostilis adfectus, at omnia ex contrario mala, ferrum et ignes. Pudore calcato caedibus inquinauit manus, membra liberorum dispersit, nihil uacuum reliquit a scelere, non gloriae memor, non infamiae metuens, inemendabilis cum ex ira in odium occalluit.
XLII.
1. Careamus hoc malo purgemusque mentem et exstirpemus radicitus quae quamuis tenuia undecumque haeserint renascentur, et iram non temperemus sed ex toto remoueamus — quod enim malae rei temperamentum est? Poterimus autem, adnitamur modo. 2. Nec ulla res magis proderit quam cogitatio mortalitatis. Sibi quisque atque alteri dicat: ‘quid iuuat tamquam in aeternum genitos iras indicere et breuissimam aetatem dissipare? Quid iuuat dies quos in uoluptatem honestam inpendere licet in dolorem alicuius tormentumque transferre? Non capiunt res istae iacturam nec tempus uacat perdere. 3. Quid ruimus in pugnam? Quid certamina nobis arcessimus? Quid inbecillitatis obliti ingentia odia suscipimus et ad frangendum fragiles consurgimus? Iam istas inimicitias quas inplacabili gerimus animo febris aut aliquod aliud malum corporis uetabit geri; iam par acerrimum media mors dirimet. 4. Quid tumultuamur et uitam seditiosi conturbamus? stat supra caput fatum et pereuntis dies inputat propiusque ac propius accedit; istud tempus quod alienae destinas morti fortasse circa tuam est.
XLIII.
1. Quin potius uitam breuem colligis placidamque et tibi et ceteris praestas? Quin potius amabilem te dum uiuis omnibus, desiderabilem cum excesseris reddis? Quid illum nimis ex alto tecum agentem detrahere cupis? Quid illum oblatrantem tibi, humilem quidem et contemptum sed superioribus acidum ac molestum, exterere uiribus tuis temptas? Quid seruo, quid domino, quid regi, quid clienti tuo irasceris? Sustine paulum: uenit ecce mors quae uos pares faciat. 2. Videre solemus inter matutina harenae spectacula tauri et ursi pugnam inter se conligatorum, quos, cum alter alterum uexarunt, suus confector expectat: idem facimus, aliquem nobiscum adligatum lacessimus, cum uicto uictorique finis et quidem maturus immineat. Quieti potius pacatique quantulumcumque superest exigamus; nulli cadauer nostrum iaceat inuisum. 3. Saepe rixam conclamatum in uicinia incendium soluit et interuentus ferae latronem uiatoremque diducit: conluctari cum minoribus malis non uacat, ubi metus maior apparuit. Quid nobis cum dimicatione et insidiis? Numquid amplius isti cui irasceris quam mortem optas? etiam te quiescente morietur. Perdis operam, si facere uis quod futurum est. 4. “Nolo” inquis “utique occidere, sed exilio, sed ignominia, sed damno adficere.” Magis ignosco ei qui uulnus inimici quam qui pusulam concupiscit; hic enim non tantum mali animi est sed pusilli. Siue de ultimis suppliciis cogitas siue de leuioribus, quantulum est temporis quo aut ille poena sua torqueatur aut tu malum gaudium ex aliena percipias! 5. Iam istum spiritum expuemus. Interim, dum trahimus, dum inter homines sumus, colamus humanitatem; non timori cuiquam, non periculo simus; detrimenta iniurias, conuicia uellicationes contemnamus et magno animo breuia feramus incommoda: dum respicimus, quod aiunt, uersamusque nos, iam mortalitas aderit.’
О КРАТКОСТИ ЖИЗНИ — De Brevitate Vitæ
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIV.
XV.
XVI.
XVIII.
XIX.
XX.

Я.
1 Maior pars mortalium, Pauline, de naturae malignitate conqueritur, quod in exiguum aeui gignimur, quod haec tam uelociter, tam rapide dati nobis temporis spatia decurrant, adeo ut exceptis admodum paucis ceteros in ipso uitae apparatu uita destituat. Nec huic publico, ut opinantur, malo turba tantum et imprudens uulgus ingemuit; clarorum quoque uirorum hic affectus querellas euocauit. 2 Inde illa maximi medicorum exclamatio est: “uitam breuem esse, longam artem”. Inde Aristotelis cum rerum natura exigentis minime conueniens sapienti uiro lis: “aetatis illam animalibus tantum indulsisse, ut quina aut dena saecula educerent, homini in tam multa ac magna genito tanto citeriorem terminum stare.” 3 Non exiguum temporis habemus, sed multum perdidimus. Satis longa uita et in maximarum rerum consummationem large data est, si tota bene collocaretur; sed ubi per luxum ac neglegentiam diffluit, ubi nulli bonae rei impenditur, ultima demum necessitate cogente, quam ire non intelleximus transisse sentimus. 4 Ita est: non accipimus breuem uitam sed fecimus, nec inopes eius sed prodigi sumus. Sicut amplae et regiae opes, ubi ad malum dominum peruenerunt, momento dissipantur, at quamuis modicae, si bono custodi traditae sunt, usu crescunt: ita aetas nostra bene disponenti multum patet.
II. 
1 Quid de rerum natura querimur? Illa se benigne gessit: uita, si uti scias, longa est. [At] alium insatiabilis tenet auaritia; alium in superuacuis laboribus operosa sedulitas; alius uino madet, alius inertia torpet; alium defetigat ex alienis iudiciis suspensa semper ambitio, alium mercandi praeceps cupiditas circa omnis terras, omnia maria spe lucri ducit; quosdam torquet cupido militiae numquam non aut alienis periculis intentos aut suis anxios; sunt quos ingratus superiorum cultus uoluntaria seruitute consumat; 2 multos aut affectatio alienae formae aut suae querella detinuit; plerosque nihil certum sequentis uaga et inconstans et sibi displicens leuitas per noua consilia iactauit; quibusdam nihil quo cursum derigant placet, sed marcentis oscitantisque fata deprendunt, adeo ut quod apud maximum poetarum more oraculi dictum est uerum esse non dubitem: “Exigua pars est uitae qua uiuimus. Ceterum quidem omne spatium non uita sed tempus est. 3 Urgent et circumstant uitia undique nec resurgere aut in dispectum ueri attollere oculos sinunt. Et immersos et in cupiditatem infixos premunt, numquam illis recurrere ad se licet. Si quando aliqua fortuito quies contigit, uelut profundo mari, in quo post uentum quoque uolutatio est, fluctuantur nec umquam illis a cupiditatibus suis otium stat. 4 De istis me putas dicere, quorum in confesso mala sunt? Aspice illos ad quorum felicitatem concurritur:bonis suis effocantur. Quam multis diuitiae graues sunt! Quam multorum eloquentia et cotidiana ostentandi ingenii sollicitatio sanguinem educit! Quam multi continuis uoluptatibus pallent! Quam multis nihil liberi relinquit circumfusus clientium populus! Omnis denique istos ab infimis usque ad summos pererra: hic aduocat, hic adest, ille periclitatur, ille defendit, ille iudicat, nemo se sibi uindicat, alius in alium consumitur. Interroga de istis quorum nomina ediscuntur, his illos dinosci uidebis notis: ille illius cultor est, hic illius; suus nemo est. 5 Deinde dementissima quorundam indignatio est: queruntur de superiorum fastidio, quod ipsis adire uolentibus non uacauerint! Audet quisquam de alterius superbia queri, qui sibi ipse numquam uacat? Ille tamen te, quisquis es, insolenti quidem uultu sed aliquando respexit, ille aures suas ad tua uerba demisit, ille te ad latus suum recepit: tu non inspicere te umquam, non audire dignatus es. Non est itaque quod ista officia cuiquam imputes, quoniam quidem, cum illa faceres, non esse cum alio uolebas, sed tecum esse non poteras.
III. 
1 Omnia licet quae umquam ingenia fulserunt in hoc unum consentiant, numquam satis hanc humanarum mentium caliginem mirabuntur: praedia sua occupari a nullo patiuntur et, si exigua contentio est de modo finium, ad lapides et arma discurrunt; in uitam suam incedere alios sinunt, immo uero ipsi etiam possessores eius futuros inducunt; nemo inuenitur qui pecuniam suam diuidere uelit, uitam unusquisque quam multis distribuit! Adstricti sunt in continendo patrimonio, simul ad iacturam temporis uentum est, profusissimi in eo cuius unius honesta auaritia est. 2 Libet itaque ex seniorum turba comprendere aliquem: “Peruenisse te ad ultimum aetatis humanae uidemus, centesimus tibi uel supra premitur annus: agedum, ad computationem aetatem tuam reuoca. Duc quantum ex isto tempore creditor, quantum amica, quantum rex, quantum cliens abstulerit, quantum lis uxoria, quantum seruorum coercitio, quantum officiosa per urbem discursatio; adice morbos quos manu fecimus, adice quod et sine usu iacuit: uidebis te pauciores annos habere quam numeras. 3 Repete memoria tecum quando certus consilii fueris, quotus quisque dies ut destinaueras recesserit, quando tibi usus tui fuerit, quando in statu suo uultus, quando animus intrepidus, quid tibi in tam longo aeuo facti operis sit, quam multi uitam tuam diripuerint te non sentiente quid perderes, quantum uanus dolor, stulta laetitia, auida cupiditas, blanda conuersatio abstulerit, quam exiguum tibi de tuo relictum sit: intelleges te immaturum mori.” 4 Quid ergo est in causa? Tamquam semper uicturi uiuitis, numquam uobis fragilitas uestra succurrit, non obseruatis quantum iam temporis transierit; uelut ex pleno et abundanti perditis, cum interim fortasse ille ipse qui alicui uel homini uel rei donatur dies ultimus sit. Omnia tamquam mortales timetis, omnia tamquam immortales concupiscitis. 5 Audies plerosque dicentes: “A quinquagesimo anno in otium secedam, sexagesimus me annus ab officiis dimittet.” Et quem tandem longioris uitae praedem accipis? Quis ista sicut disponis ire patietur? Non pudet te reliquias uitae tibi reseruare et id solum tempus bonae menti destinare quod in nullam rem conferri possit? Quam serum est tunc uiuere incipere cum desinendum est? Quae tam stulta mortalitatis obliuio in quinquagesimum et sexagesimum annum differre sana consilia et inde uelle uitam inchoare quo pauci perduxerunt?
IV. 
1 Potentissimis et in altum sublatis hominibus excidere uoces uidebis quibus otium optent, laudent, omnibus bonis suis praeferant. Cupiunt interim ex illo fastigio suo, si tuto liceat, descendere; nam ut nihil extra lacessat aut quatiat, in se ipsa fortuna ruit. 2 Diuus Augustus, cui dii plura quam ulli praestiterunt, non desiit quietem sibi precari et uacationem a re publica petere; omnis eius sermo ad hoc semper reuolutus est, ut speraret otium: hoc labores suos, etiam si falso, dulci tamen oblectabat solacio, aliquando se uicturum sibi. 3 In quadam ad senatum missa epistula, cum requiem suam non uacuam fore dignitatis nec a priore gloria discrepantem pollicitus esset, haec verba inueni: “Sed ista fieri speciosius quam promitti possunt. Me tamen cupido temporis optatissimi mihi prouexit, ut quoniam rerum laetitia moratur adhuc, praeciperem aliquid uoluptatis ex uerborum dulcedine.” 4 Tanta uisa est res otium, ut illam, quia usu non poterat, cogitatione praesumeret. Qui omnia uidebat ex se uno pendentia, qui hominibus gentibusque fortunam dabat, illum diem laetissimus cogitabat quo magnitudinem suam exueret. 5 Expertus erat quantum illa bona per omnis terras fulgentia sudoris exprimerent, quantum occultarum sollicitudinum tegerent: cum ciuibus primum, deinde cum collegis, nouissime cum affinibus coactus armis decernere mari terraque sanguinem fudit. Per Macedoniam, Siciliam, Aegyptum, Syriam Asiamque et omnis prope oras bello circumactus Romana caede lassos exercitus ad externa bella conuertit. Dum Alpes pacat immixtosque mediae paci et imperio hostes perdomat, dum [ut] ultra Rhenum et Euphraten et Danuuium terminos mouet, in ipsa urbe Murenae, Caepionis Lepidi, Egnati, aliorum in eum mucrones acuebantur. 6 Nondum horum effugerat insidias: filia et tot nobiles iuuenes adulterio uelut sacramento adacti iam infractam aetatem territabant Paulusque et iterum timenda cum Antonio mulier. Haec ulcera cum ipsis membris absciderat: alia subnascebantur; uelut graue multo sanguine corpus parte semper aliqua rumpebatur. Itaque otium optabat, in huius spe et cogitatione labores eius residebant, hoc uotum erat eius qui uoti compotes facere poterat.
V.
1 M. Cicero inter Catilinas, Clodios iactatus Pompeiosque et Crassos, partim manifestos inimicos, partim dubios amicos, dum fluctuatur cum re publica et illam pessum euntem tenet, nouissime abductus, nec secundis rebus quietus nec aduersarum patiens, quotiens illum ipsum consulatum suum non sine causa sed sine fine laudatum detestatur! 2 Quam flebiles uoces exprimit in quadam ad Atticum epistula iam uicto patre Pompeio, adhuc filio in Hispania fracta arma refouente! “Quid agam”, inquit, “hic, quaeris? Moror in Tusculano meo semiliber.” Alia deinceps adicit, quibus et priorem aetatem complorat et de praesenti queritur et de futura desperat. 3 Semiliberum se dixit Cicero: at me hercules numquam sapiens in tam humile nomen procedet, numquam semiliber erit, integrae semper libertatis et solidae, solutus et sui iuris et altior ceteris. Quid enim supra eum potest esse qui supra fortunam est?
VI. 
1 Liuius Drusus, uir acer et uehemens, cum leges nouas et mala Gracchana mouisset stipatus ingenti totius Italiae coetu, exitum rerum non peruidens, quas nec agere licebat nec iam liberum erat semel incohatas relinquere, exsecratus inquietam a primordiis uitam dicitur dixisse: uni sibi ne puero quidem umquam ferias contigisse. Ausus est enim et pupillus adhuc et praetextatus iudicibus reos commendare et gratiam suam foro interponere tam efficaciter quidem, ut quaedam iudicia constet ab illo rapta. 2 Quo non erumperet tam immatura ambitio? Scires in malum ingens et priuatum et publicum euasuram tam praecoquem audaciam. Sero itaque querebatur nullas sibi ferias contigisse a puero seditiosus et foro grauis. Disputatur an ipse sibi manus attulerit; subito enim uulnere per inguen accepto collapsus est, aliquo dubitante an mors eius uoluntaria esset, nullo an tempestiua. 3 Superuacuum est commemorare plures qui, cum aliis felicissimi uiderentur, ipsi in se uerum testimonium dixerunt perosi omnem actum annorum suorum; sed his querellis nec alios mutauerunt nec se ipsos: nam cum uerba eruperunt, affectus ad consuetudinem relabuntur. 4 Vestra me hercules uita, licet supra mille annos exeat, in artissimum contrahetur: ista uitia nullum non saeculum deuorabunt; hoc uero spatium, quod quamuis natura currit ratio dilatat, cito uos effugiat necesse est; non enim apprenditis nec retinetis uel ocissimae omnium rei moram facitis, sed abire ut rem superuacuam ac reparabilem sinitis.
VII. 
1 In primis autem et illos numero qui nulli rei nisi uino ac libidini uacant; nulli enim turpius occupati sunt. Ceteri, etiam si uana gloriae imagine teneantur, speciose tamen errant; licet auaros mihi, licet iracundos enumeres uel odia exercentes iniusta uel bella, omnes isti uirilius peccant: in uentrem ac libidinem proiectorum inhonesta tabes est. 2 Omnia istorum tempora excute, aspice quam diu computent, quam diu insidientur, quam diu timeant, quam diu colant, quam diu colantur, quantum uadimonia sua atque aliena occupent, quantum conuiuia, quae iam ipsa officia sunt: uidebis quemadmodum illos respirare non sinant uel mala sua vel bona. 3 Denique inter omnes conuenit nullam rem bene exerceri posse ab homine occupato, non eloquentiam, non liberales disciplinas, quando districtus animus nihil altius recipit sed omnia uelut inculcata respuit. Nihil minus est hominis occupati quam uiuere: nullius rei difficilior scientia est. Professores aliarum artium uulgo multique sunt, quasdam uero ex his pueri admodum ita percepisse uisi sunt, ut etiam praecipere possent: uiuere tota uita discendum est et, quod magis fortasse miraberis, tota uita discendum est mori. 4 Tot maximi uiri, relictis omnibus impedimentis, cum diuitiis, officiis, uoluptatibus renuntiassent, hoc unum in extremam usque aetatem egerunt ut uiuere scirent; plures tamen ex his nondum se scire confessi uita abierunt, nedum ut isti sciant. 5 Magni, mihi crede, et supra humanos errores eminentis uiri est nihil ex suo tempore delibari sinere, et ideo eius uita longissima est, quia, quantumcumque patuit, totum ipsi uacauit. Nihil inde incultum otiosumque iacuit, nihil sub alio fuit, neque enim quicquam repperit dignum quod cum tempore suo permutaret custos eius parcissimus. Itaque satis illi fuit: iis uero necesse est defuisse ex quorum uita multum populus tulit. 6 Nec est quod putes hinc illos aliquando non intellegere damnum suum: plerosque certe audies ex iis quos magna felicitas grauat inter clientium greges aut causarum actiones aut ceteras honestas miserias exclamare interdum: “Viuere mihi non licet.” 7 Quidni non liceat? Omnes illi qui te sibi aduocant tibi abducunt. Ille reus quot dies abstulit? Quot ille candidatus? Quot illa anus efferendis heredibus lassa? Quot ille ad irritandam auaritiam captantium simulatus aeger? Quot ille potentior amicus, qui uos non in amicitiam sed in apparatu habet? Dispunge, inquam, et recense uitae tuae dies: uidebis paucos admodum et reiculos apud te resedisse. 8 Assecutus ille quos optauerat fasces cupit ponere et subinde dicit: “Quando hic annus praeteribit?” Facit ille ludos, quorum sortem sibi obtingere magno aestimauit: “Quando”, inquit, “istos effugiam?” Diripitur ille toto foro patronus et magno concursu omnia ultra quam audiri potest complet: “Quando”, inquit, “res proferentur?” Praecipitat quisque uitam suam et futuri desiderio laborat, praesentium taedio. 9 At ille qui nullum non tempus in usus suos confert, qui omnes dies tamquam ultimum ordinat, nec optat crastinum nec timet. Quid enim est quod iam ulla hora nouae uoluptatis possit afferre? Omnia nota, omnia ad satietatem percepta sunt. De cetero fors fortuna ut uolet ordinet: uita iam in tuto est. Huic adici potest, detrahi nihil, et adici sic quemadmodum saturo iam ac pleno aliquid cibi: quod nec desiderat [et] capit. 10 Non est itaque quod quemquam propter canos aut rugas putes diu uixisse: non ille diu uixit, sed diu fuit. Quid enim, si illum multum putes nauigasse quem saeua tempestas a portu exceptum huc et illuc tulit ac uicibus uentorum ex diuerso furentium per eadem spatia in orbem egit? Non ille multum nauigauit, sed multum iactatus est.
VIII. 
1 Mirari soleo cum uideo aliquos tempus petentes et eos qui rogantur facillimos; illud uterque spectat propter quod tempus petitum est, ipsum quidem neuter: quasi nihil petitur, quasi nihil datur. Re omnium pretiosissima luditur; fallit autem illos, quia res incorporalis est, quia sub oculos non uenit ideoque uilissima aestimatur, immo paene nullum eius pretium est. 2 Annua, congiaria homines carissime accipiunt et illis aut laborem aut operam aut diligentiam suam locant: nemo aestimat tempus; utuntur illo laxius quasi gratuito. At eosdem aegros uide, si mortis periculum propius admotum est, medicorum genua tangentes, si metuunt capitale supplicium, omnia sua, ut uiuant, paratos impendere! Tanta in illis discordia affectuum est! 3 Quodsi posset quem-admodum praeteritorum annorum cuiusque numerus proponi, sic futurorum, quomodo illi qui paucos uiderent superesse trepidarent, quomodo illis parcerent! Atqui facile est quamuis exiguum dispensare quod certum est; id debet seruari diligentius quod nescias quando deficiat. 4 Nec est tamen quod putes illos ignorare quam cara res sit: dicere solent eis quos ualdissime diligunt paratos se partem annorum suorum dare: dant nec intellegunt: dant autem ita ut sine illorum incremento sibi detrahant. Sed hoc ipsum an detrahant nesciunt; ideo tolerabilis est illis iactura detrimenti latentis. 5 Nemo restituet annos, nemo iterum te tibi reddet. Ibit qua coepit aetas nec cursum suum aut reuocabit aut supprimet; nihil tumultuabitur, nihil admonebit uelocitatis suae: tacita labetur. Non illa se regis imperio, non fauore populi longius proferet: sicut missa est a primo die, curret, nusquam deuertetur, nusquam remorabitur. Quid fiet? Tu occupatus es, uita festinat; mors interim aderit, cui uelis nolis uacandum est.
IX. 
1 Potestne quicquam stultius esse quam quorundam sensus, hominum eorum dico qui prudentiam iactant? Operosius occupati sunt. Vt melius possint uiuere, impendio uitae uitam instruunt. Cogitationes suas in longum ordinant; maxima porro uitae iactura dilatio est: illa primum quemque extrahit diem, illa eripit praesentia dum ulteriora promittit. Maximum uiuendi impedimentum est exspectatio, quae pendet ex crastino, perdit hodiernum. Quod in manu fortunae positum est disponis, quod in tua, dimittis. Quo spectas? Quo te extendis? Omnia quae uentura sunt in incerto iacent: protinus uiue. 2 Clamat ecce maximus uates et uelut diuino horrore instinctus salutare carmen canit:
Optima quaeque dies miseris mortalibus aeui
Prima fugit.
“Quid cunctaris?”, inquit, “Quid cessas? Nisi occupas, fugit.” Et cum occupaueris, tamen fugiet: itaque cum celeritate temporis utendi uelocitate certandum est et uelut ex torrenti rapido nec semper ituro cito hauriendum. 3 Hoc quoque pulcherrime ad exprobrandam infinitam cogitationem quod non optimam quamque aetatem sed diem dicit. Quid securus et in tanta temporum fuga lentus menses tibi et annos in longam seriem, utcumque auiditati tuae uisum est, exporrigis? De die tecum loquitur et de hoc ipso fugiente. 4 Num dubium est ergo quin prima quaeque optima dies fugiat mortalibus miseris, id est occupatis? Quorum puerilis adhuc animos senectus opprimit, ad quam imparati inermesque perueniunt; nihil enim prouisum est: subito in illam necopinantes inciderunt, accedere eam cotidie non sentiebant. 5 Quemadmodum aut sermo aut lectio aut aliqua intentior cogitatio iter facientis decipit et peruenisse ante sciunt quam appropinquasse, sic hoc iter uitae assiduum et citatissimum quod uigilantes dormientesque eodem gradu facimus occupatis non apparet nisi in fine.
X.
1 Quod proposui si in partes uelim et argumenta diducere, multa mihi occurrent per quae probem breuissimam esse occupatorum uitam. Solebat dicere Fabianus, non ex his cathedrariis philosophis, sed ex ueris et antiquis, “contra affectus impetu, non subtilitate pugnandum, nec minutis uulneribus sed incursu auertendam aciem”. Non probabat cauillationes: “enim contundi debere, non uellicari.” Tamen, ut illis error exprobretur suus, docendi non tantum deplorandi sunt. 2 In tria tempora uita diuiditur: quod fuit, quod est, quod futurum est. Ex his quod agimus breue est, quod acturi sumus dubium, quod egimus certum. Hoc est enim in quod fortuna ius perdidit, quod in nullius arbitrium reduci potest. 3 Hoc amittunt occupati; nec enim illis uacat praeterita respicere, et si uacet iniucunda est paenitendae rei recordatio. Inuiti itaque ad tempora male exacta animum reuocant nec audent ea retemptare quorum uitia, etiam quae aliquo praesentis uoluptatis lenocinio surripiebantur, retractando patescunt. Nemo, nisi quoi omnia acta sunt sub censura sua, quae numquam fallitur, libenter se in praeteritum retorquet: 4 ille qui multa ambitiose concupiit superbe contempsit, impotenter uicit insidiose decepit, auare rapuit prodige effudit, necesse est memoriam suam timeat. Atqui haec est pars temporis nostri sacra ac dedicata, omnis humanos casus supergressa, extra regnum fortunae subducta, quam non inopia, non metus, non morborum incursus exagitet; haec nec turbari nec eripi potest; perpetua eius et intrepida possessio est. Singuli tantum dies, et hi per momenta, praesentes sunt; at praeteriti temporis omnes, cum jusseritis, aderunt, ad arbitrium tuum inspici se ac detineri patientur, quod facere occupatis non uacat. 5 Securae et quietae mentis est in omnes uitae suae partes discurrere; occupatorum animi, uelut sub iugo sint, flectere se ac respicere non possunt. Abit igitur uita eorum in profundum; et ut nihil prodest, licet quantumlibet ingeras, si non subest quod excipiat ac seruet, sic nihil refert quantum temporis detur, si non est ubi subsidat: per quassos foratosque animos transmittitur. 6 Praesens tempus breuissimum est, adeo quidem ut quibusdam nullum uideatur; in cursu enim semper est, fluit et praecipitatur; ante desinit esse quam uenit, nec magis moram patitur quam mundus aut sidera, quorum irrequieta semper agitatio numquam in eodem uestigio manet. Solum igitur ad occupatos praesens pertinet tempus, quod tam breue est ut arripi non possit, et id ipsum illis districtis in multa subducitur.
XI. 
1 Denique uis scire quam non diu uiuant? Vide quam cupiant diu uiuere. Decrepiti senes paucorum annorum accessionem uotis mendicant: minores natu se ipsos esse fingunt; mendacio sibi blandiuntur et tam libenter se fallunt quam si una fata decipiant. Iam uero cum illos aliqua imbecillitas mortalitatis admonuit, quemadmodum pauentes moriuntur, non tamquam exeant de uita sed tamquam extrahantur. Stultos se fuisse ut non uixerint clamitant et, si modo euaserint ex illa ualetudine, in otio uicturos; tunc quam frustra parauerint quibus non fruerentur, quam in cassum omnis ceciderit labor cogitant. 2 At quibus uita procul ab omni negotio agitur, quidni spatiosa sit? Nihil ex illa delegatur, nihil alio atque alio spargitur, nihil inde fortunae traditur, nihil neglegentia interit, nihil largitione detrahitur, nihil superuacuum est: tota, ut ita dicam, in reditu est. Quantulacumque itaque abunde sufficit, et ideo, quandoque ultimus dies uenerit, non cunctabitur sapiens ire ad mortem certo gradu.
XII. 
1 Quaeris fortasse quos occupatos uocem? Non est quod me solos putes dicere quos a basilica immissi demum canes eiciunt, quos aut in sua uides turba speciosius elidi aut in aliena contemptius, quos officia domibus suis euocant ut alienis foribus illidant, [aut] hasta praetoris infami lucro et quandoque suppuraturo exercet. 2 Quorundam otium occupatum est: in uilla aut in lecto suo, in media solitudine, quamuis ab omnibus recesserint, sibi ipsi molesti sunt: quorum non otiosa uita dicenda est sed desidiosa occupatio. Illum tu otiosum uocas qui Corinthia, paucorum furore pretiosa, anxia subtilitate concinnat et maiorem dierum partem in aeruginosis lamellis consumit? qui in ceromate (nam, pro facinus! ne Romanis quidem uitiis laboramus) spectator puerorum rixantium sedet? qui iumentorum suorum greges in aetatum et colorum paria diducit ? qui athletas nouissimos pascit? 3 Quid? Illos otiosos uocas quibus apud tonsorem multae horae transmittuntur, dum decerpitur si quid proxima nocte succreuit, dum de singulis capillis in consilium itur, dum aut disiecta coma restituitur aut deficiens hinc atque illinc in frontem compellitur? Quomodo irascuntur, si tonsor paulo neglegentior fuit, tamquam uirum tonderet! Quomodo excandescunt si quid ex iuba sua decisum est, si quid extra ordinem iacuit, nisi omnia in anulos suos reciderunt! Quis est istorum qui non malit rem publicam turbari quam comam suam? qui non sollicitior sit de capitis sui decore quam de salute? qui non comptior esse malit quam honestior? Hos tu otiosos uocas inter pectinem speculumque occupatos? 4 Quid illi qui in componendis, audiendis, discendis canticis operati sunt, dum uocem, cuius rectum cursum natura et optimum et simplicissimum fecit, in flexus modulationis inertissimae torquent, quorum digiti aliquod intra se carmen metientes semper sonant, quorum, cum ad res serias, etiam saepe tristes adhibiti sunt, exauditur tacita modulatio? Non habent isti otium, sed iners negotium. 5 Conuiuia me hercules horum non posuerim inter uacantia tempora, cum uideam quam solliciti argentum ordinent, quam diligenter exoletorum suorum tunicas succingant, quam suspensi sint quomodo aper a coco exeat, qua celeritate signo dato glabri ad ministeria discurrant, quanta arte scindantur aues in frusta non enormia, quam curiose infelices pueruli ebriorum sputa detergeant: ex his elegantiae lautitiaeque fama captatur et usque eo in omnes uitae secessus mala sua illos sequuntur, ut nec bibant sine ambitione nec edant. 6 Ne illos quidem inter otiosos numeraueris qui sella se et lectica huc et illuc ferunt et ad gestationum suarum, quasi deserere illas non liceat, horas occurrunt, quos quando lauari debeant, quando natare, quando cenare alius admonet: [et] usque eo nimio delicati animi languore soluuntur, ut per se scire non possint an esuriant. 7 Audio quendam ex delicatis (si modo deliciae uocandae sunt uitam et consuetudinem humanam dediscere), cum ex balneo inter manus elatus et in sella positus esset, dixisse interrogando: “Iam sedeo?” Hunc tu ignorantem an sedeat putas scire an uiuat, an uideat, an otiosus sit? Non facile dixerim utrum magis miserear, si hoc ignorauit an si ignorare se finxit. 8 Multarum quidem rerum obliuionem sentiunt, sed multarum et imitantur; quaedam uitia illos quasi felicitatis argumenta delectant; nimis humilis et contempti hominis uidetur scire quid facias: i nunc et mimos multa mentiri ad exprobrandam luxuriam puta. Plura me hercules praetereunt quam fingunt et tanta incredibilium uitiorum copia ingenioso in hoc unum saeculo processit, ut iam mimorum arguere possimus neglegentiam. Esse aliquem qui usque eo deliciis interierit ut an sedeat alteri credat! 9 Non est ergo hic otiosus, aliud illi nomen imponas; aeger est, immo mortuus est; ille otiosus est cui otii sui et sensus est. Hic uero semiuiuus, cui ad intellegendos corporis sui habitus indice opus est, quomodo potest hic ullius temporis dominus esse?
XIII 1 Persequi singulos longum est quorum aut latrunculi aut pila aut excoquendi in sole corporis cura consumpsere uitam. Non sunt otiosi quorum uoluptates multum negotii habent. Nam de illis nemo dubitabit quin operose nihil agant, qui litterarum inutilium studiis detinentur, quae iam apud Romanos quoque magna manus est. 2 Graecorum iste morbus fuit quaerere quem numerum Ulixes remigum habuisset, prior scripta esset Ilias an Odyssia, praeterea an eiusdem esset auctoris, alia deinceps huius notae, quae siue contineas nihil tacitam conscientiam iuuant, siue proferas non doctior uidearis sed molestior. 3 Ecce Romanos quoque inuasit inane studium superuacua discendi; his diebus audiui quendam referentem quae primus quisque ex Romanis ducibus fecisset: primus nauali proelio Duilius uicit, primus Curius Dentatus in triumpho duxit elephantos. Etiamnunc ista, etsi ad ueram gloriam non tendunt, circa ciuilium tamen operum exempla uersantur; non est profutura talis scientia, est tamen quae nos speciosa rerum uanitate detineat. 4 Hoc quoque quaerentibus remittamus quis Romanis primus persuaserit nauem conscendere (Claudius is fuit, Caudex ob hoc ipsum appellatus quia plurium tabularum contextus caudex apud antiquos uocatur, unde publicae tabulae codices dicuntur et naues nunc quoque ex antiqua consuetudine quae commeatus per Tiberim subuehunt codicariae uocantur) ; 5 sane et hoc ad rem pertineat, quod Valerius Coruinus primus Messanam uicit et primus ex familia Valeriorum, urbis captae in se translato nomine, Messana appellatus est paulatimque uulgo permutante litteras Messala dictus: 6 num et hoc cuiquam curare permittes quod primus L. Sulla in circo leones solutos dedit, cum alioquin alligati darentur, ad conficiendos eos missis a rege Boccho iaculatoribus? Et hoc sane remittatur: num et Pompeium primum in circo elephantorum duodeuiginti pugnam edidisse commissis more proelii noxiis hominibus, ad ullam rem bonam pertinet? Princeps ciuitatis et inter antiquos principes (ut fama tradidit) bonitatis eximiae memorabile putauit spectaculi genus nouo more perdere homines. Depugnant? Parum est. Лансинантур? Parum est: ingenti mole animalium exterantur! 7 Satius erat ista in obliuionem ire, ne quis postea potens disceret inuideretque rei minime humanae. O quantum caliginis mentibus nostris obicit magna felicitas! Ille se supra rerum naturam esse tunc credidit, cum tot miserorum hominum cateruas sub alio caelo natis beluis obiceret, cum bellum inter tam disparia animalia committeret, cum in conspectum populi Romani multum sanguinis funderet mox plus ipsum fundere coacturus; at idem postea Alexandrina perfidia deceptus ultimo mancipio transfodiendum se praebuit, tum demum intellecta inani iactatione cognominis sui. 8 Sed, ut illo reuertar unde decessi et in eadem materia ostendam superuacuam quorundam diligentiam, idem narrabat Metellum, uictis in Sicilia Poenis triumphantem, unum omnium Romanorum ante currum centum et uiginti captiuos elephantos duxisse; Sullam ultimum Romanorum protulisse pomerium, quod numquam prouinciali sed Italico agro adquisito proferre moris apud antiquos fuit. Hoc scire magis prodest quam Auentinum montem extra pomerium esse, ut ille affirmabat, propter alteram ex duabus causis, aut quod plebs eo secessisset aut quod Remo auspicante illo loco aues non addixissent, alia deinceps innumerabilia quae aut farta sunt mendaciis aut similia? 9 Nam ut concedas omnia eos fide bona dicere, ut ad praestationem scribant, tamen cuius ista errores minuent? cuius cupiditates prement? quem fortiorem, quem iustiorem, quem liberaliorem facient? Dubitare se interim Fabianus noster aiebat an satius esset nullis studiis admoueri quam his implicari.
XIV. 
1 Soli omnium otiosi sunt qui sapientiae uacant, soli uiuunt; nec enim suam tantum aetatem bene tuentur: omne aeuum suo adiciunt; quicquid annorum ante illos actum est, illis adquisitum est. Nisi ingratissimi sumus, illi clarissimi sacrarum opinionum conditores nobis nati sunt, nobis uitam praeparauerunt. Ad res pulcherrimas ex tenebris ad lucem erutas alieno labore deducimur; nullo nobis saeculo interdictum est, in omnia admittimur et, si magnitudine animi egredi humanae imbecillitatis angustias libet, multum per quod spatiemur temporis est. 2 Disputare cum Socrate licet, dubitare cum Carneade, cum Epicuro quiescere, hominis naturam cum Stoicis uincere, cum Cynicis excedere. Cum rerum natura in consortium omnis aeui patiatur incedere, quidni ab hoc exiguo et caduco temporis transitu in illa toto nos demus animo quae immensa, quae aeterna sunt, quae cum melioribus communia? 3 Isti qui per officia discursant, qui se aliosque inquietant, cum bene insanierint, cum omnium limina cotidie perambulauerint nec ullas apertas fores praeterierint, cum per diuersissimas domos meritoriam salutationem circumtulerint, quotum quemque ex tam immensa et uariis cupiditatibus districta urbe poterunt uidere? 4 Quam multi erunt quorum illos aut somnus aut luxuria aut inhumanitas summoueat! Quam multi qui illos, cum diu torserint, simulata festinatione transcurrant! Quam multi per refertum clientibus atrium prodire uitabunt et per obscuros aedium aditus profugient, quasi non inhumanius sit decipere quam excludere! Quam multi hesterna crapula semisomnes et graues illis miseris suum somnum rumpentibus ut alienum exspectent, uix alleuatis labris insusurratum miliens nomen oscitatione superbissima reddent! 5 Hos in ueris officiis morari putamus, licet dicant, qui Zenonem, qui Pythagoran cotidie et Democritum ceterosque antistites bonarum artium, qui Aristotelen et Theophrastum uolent habere quam familiarissimos. Nemo horum non uacabit, nemo non uenientem ad se beatiorem, amantiorem sui dimittet, nemo quemquam uacuis a se manibus abire patietur; nocte conueniri, interdiu ab omnibus mortalibus possunt.
XV. 
1 Horum te mori nemo coget, omnes docebunt; horum nemo annos tuos conterit, suos tibi contribuit; nullius ex his sermo periculosus erit, nullius amicitia capitalis, nullius sumptuosa obseruatio. Feres ex illis quicquid uoles; per illos non stabit quominus quantum plurimum cupieris haurias. 2 Quae illum felicitas, quam pulchra senectus manet, qui se in horum clientelam contulit! Habebit cum quibus de minimis maximisque rebus deliberet, quos de se cotidie consulat, a quibus audiat uerum sine contumelia, laudetur sine adulatione, ad quorum se similitudinem effingat. 3 Solemus dicere non fuisse in nostra potestate quos sortiremur parentes, forte nobis datos: bonis uero ad suum arbitrium nasci licet. Nobilissimorum ingeniorum familiae sunt: elige in quam adscisci uelis; non in nomen tantum adoptaberis, sed in ipsa bona, quae non erunt sordide nec maligne custodienda: maiora fient quo illa pluribus diuiseris. 4 Hi tibi dabunt ad aeternitatem iter et te in illum locum ex quo nemo deicitur subleuabunt. Haec una ratio est extendendae mortalitatis, immo in immortalitatem uertendae. Honores, monumenta, quicquid aut decretis ambitio iussit aut operibus exstruxit cito subruitur, nihil non longa demolitur uetustas et mouet; at iis quae consecrauit sapientia nocere non potest; nulla abolebit aetas, nulla deminuet; sequens ac deinde semper ulterior aliquid ad uenerationem conferet, quoniam quidem in uicino uersatur inuidia, simplicius longe posita miramur. 5 Sapientis ergo multum patet uita; non idem illum qui ceteros terminus cludit; solus generis humani legibus soluitur; omnia illi saecula ut deo seruiunt. Transiit tempus aliquod? hoc recordatione comprendit; instat? hoc utitur; uenturum est? hoc praecipit. Longam illi uitam facit omnium temporum in unum collatio.
XVI. 
1 Illorum breuissima ac sollicitissima aetas est qui praeteritorum obliuiscuntur, praesentia neglegunt, de futuro timent: cum ad extrema uenerunt, sero intellegunt miseri tam diu se dum nihil agunt occupatos fuisse. 2 Nec est quod hoc argumento probari putes longam illos agere uitam, quia interdum mortem inuocant: uexat illos imprudentia incertis affectibus et incurrentibus in ipsa quae metuunt; mortem saepe ideo optant quia timent. 3 Illud quoque argumentum non est quod putes diu uiuentium, quod saepe illis longus uidetur dies, quod, dum ueniat condictum tempus cenae, tarde ire horas queruntur; nam si quando illos deseruerunt occupationes, in otio relicti aestuant nec quomodo id disponant ut extrahant sciunt. Itaque ad occupationem aliquam tendunt et quod interiacet omne tempus graue est, tam me hercules quam cum dies muneris gladiatorii edictus est, aut cum alicuius alterius uel spectaculi uel uoluptatis exspectatur constitutum, transilire medios dies uolunt. 4 Omnis illis speratae rei longa dilatio est; at illud tempus quod amant breue est et praeceps breuiusque multo, suo uitio; aliunde enim alio transfugiunt et consistere in una cupiditate non possunt. Non sunt illis longi dies, sed inuisi; at contra quam exiguae noctes uidentur, quas in complexu scortorum aut uino exigunt! 5 Inde etiam poetarum furor fabulis humanos errores alentium, quibus uisus est Iuppiter uoluptate concubitus delenitus duplicasse noctem; quid aliud est uitia nostra incendere quam auctores illis inscribere deos et dare morbo exemplo diuinitatis excusatam licentiam? Possunt istis non breuissimae uideri noctes quas tam care mercantur? Diem noctis exspectatione perdunt, noctem lucis metu.
XVII I Ipsae uoluptates eorum trepidae et uariis terroribus inquietae sunt subitque cum maxime exsultantis sollicita cogitatio: “Haec quam diu?” Ab hoc affectu reges suam fleuere potentiam, nec illos magnitudo fortunae suae delectauit, sed uenturus aliquando finis exterruit. 2 Cum per magna camporum spatia porrigeret exercitum nec numerum eius sed mensuram comprenderet Persarum rex insolentissimus, lacrimas profudit, quod intra centum annos nemo ex tanta iuuentute superfuturus esset; at illis admoturus erat fatum ipse qui flebat perditurusque alios in mari alios in terra, alios proelio alios fuga, et intra exiguum tempus consumpturus illos quibus centesimum annum timebat. 3 Quid quod gaudia quoque eorum trepida sunt? Non enim solidis causis innituntur, sed eadem qua oriuntur uanitate turbantur. Qualia autem putas esse tempora etiam ipsorum confessione misera, cum haec quoque quibus se attollunt et super hominem efferunt parum sincera sint? 4 Maxima quaeque bona sollicita sunt nec ulli fortunae minus bene quam optimae creditur; alia felicitate ad tuendam felicitatem opus est et pro ipsis quae successere uotis uota facienda sunt. Omne enim quod fortuito obuenit instabile est: quod altius surrexerit, opportunius est in occasum. Neminem porro casura delectant; miserrimam ergo necesse est, non tantum breuissimam uitam esse eorum qui magno parant labore quod maiore possideant. 5 Operose assequuntur quae uolunt, anxii tenent quae assecuti sunt; nulla interim numquam amplius redituri temporis ratio est: nouae occupationes ueteribus substituuntur, spes spem excitat, ambitionem ambitio. Miseriarum non finis quaeritur, sed materia mutatur. Nostri nos honores torserunt? plus temporis alieni auferunt; candidati laborare desiimus? suffragatores incipimus; accusandi deposuimus molestiam? iudicandi nanciscimur; iudex desiit esse? quaesitor est; alienorum bonorum mercennaria procuratione consenuit? suis opibus distinetur. 6 Marium caliga dimisit? consulatus exercet; Quintius dictaturam properat peruadere? ab aratro reuocabitur. Ibit in Poenos nondum tantae maturus rei Scipio; uictor Hannibalis uictor Antiochi, sui consulatus decus fraterni sponsor, ni per ipsum mora esset, cum Ioue reponeretur: ciuiles seruatorem agitabunt seditiones et post fastiditos a iuuene diis aequos honores iam senem contumacis exilii delectabit ambitio. Numquam derunt uel felices uel miserae sollicitudinis causae; per occupationes uita trudetur; otium numquam agetur, semper optabitur.
XVIII. 
1 Excerpe itaque te uulgo, Pauline carissime, et in tranquilliorem portum non pro aetatis spatio iactatus tandem recede. Cogita quot fluctus subieris, quot tempestates partim priuatas sustinueris, partim publicas in te conuerteris; satis iam per laboriosa et inquieta documenta exhibita uirtus est; experire quid in otio faciat. Maior pars aetatis, certe melior rei publicae datast: aliquid temporis tui sume etiam tibi. 2 Nec te ad segnem aut inertem quietem uoco, non ut somno et caris turbae uoluptatibus quicquid est in te indolis uiuidae mergas; non est istud adquiescere: inuenies maiora omnibus adhuc strenue tractatis operibus, quae repositus et securus agites. 3 Tu quidem orbis terrarum rationes administras tam abstinenter quam alienas, tam diligenter quam tuas, tam religiose quam publicas. In officio amorem consequeris, in quo odium uitare difficile est; sed tamen, mihi crede, satius est uitae suae rationem quam frumenti publici nosse. 4 Istum animi uigorem rerum maximarum capacissimum a ministerio honorifico quidem sed parum ad beatam uitam apto reuoca, et cogita non id egisse te ab aetate prima omni cultu studiorum liberalium ut tibi multa milia frumenti bene committerentur; maius quiddam et altius de te promiseras. Non derunt et frugalitatis exactae homines et laboriosae operae; tanto aptiora [ex]portandis oneribus tarda iumenta sunt quam nobiles equi, quorum generosam pernicitatem quis umquam graui sarcina pressit? Cogita praeterea quantum sollicitudinis sit ad tantam te molem obicere: cum uentre tibi humano negotium est; nec rationem patitur nec aequitate mitigatur nec ulla prece flectitur populus esuriens. Modo modo intra paucos illos dies quibus C. Caesar periit (si quis inferis sensus est) hoc grauissime ferens quod decedebat populo Romano superstite, septem aut octo certe dierum cibaria superesse! Dum ille pontes nauibus iungit et uiribus imperi ludit, aderat ultimum malorum obsessis quoque, alimentorum egestas; exitio paene ac fame constitit et, quae famem sequitur, rerum omnium ruina furiosi et externi et infeliciter superbi regis imitatio. 6 Quem tunc animum habuerunt illi quibus erat mandata frumenti publici cura, saxa, ferrum, ignes, Gaium excepturi? Summa dissimulatione tantum inter uiscera latentis mali tegebant, cum ratione scilicet: quaedam enim ignorantibus aegris curanda sunt, causa multis moriendi fuit morbum suum nosse.
XIX. 
1 Recipe te ad haec tranquilliora, tutiora, maiora! Simile tu putas esse, utrum cures ut incorruptum et a fraude aduehentium et a neglegentia frumentum transfundatur in horrea, ne concepto umore uitietur et concalescat, ut ad mensuram pondusque respondeat, an ad haec sacra et sublimia accedas sciturus quae materia sit dei, quae uoluptas, quae condicio, quae forma; quis animum tuum casus exspectet; ubi nos a corporibus dimissos natura componat; quid sit quod huius mundi grauissima quaeque in medio sustineat, supra leuia suspendat, in summum ignem ferat, sidera uicibus suis excitet; cetera deinceps ingentibus plena miraculis? 2 Vis tu relicto solo mente ad ista respicere! Nunc, dum calet sanguis, uigentibus ad meliora eundum est. Exspectat te in hoc genere uitae multum bonarum artium, amor uirtutum atque usus, cupiditatum obliuio, uiuendi ac moriendi scientia, alta rerum quies.
XX. 
1 Omnium quidem occupatorum condicio misera est, eorum tamen miserrima, qui ne suis quidem laborant occupationibus, ad alienum dormiunt somnum, ad alienum ambulant gradum, amare et odisse, res omnium liberrimas, iubentur. Hi si uolent scire quam breuis ipsorum uita sit, cogitent ex quota parte sua sit. 2 Cum uideris itaque praetextam saepe iam sumptam, cum celebre in foro nomen, ne inuideris: ista uitae damno parantur. Vt unus ab illis numeretur annus, omnis annos suos conterent. Quosdam antequam in summum ambitionis eniterentur, inter prima luctantis aetas reliquit; quosdam, cum in consummationem dignitatis per mille indignitates erepsissent, misera subiit cogitatio laborasse ipsos in titulum sepulcri; quorundam ultima senectus, dum in nouas spes ut iuuenta disponitur, inter conatus magnos et improbos inualida defecit. 3 Foedus ille quem in iudicio pro ignotissimis litigatoribus grandem natu et imperitae coronae assensiones captantem spiritus liquit; turpis ille qui uiuendo lassus citius quam laborando inter ipsa officia collapsus est; turpis quem accipiendis immorientem rationibus diu tractus risit heres. 4 Praeterire quod mihi occurrit exemplum non possum: Turannius fuit exactae diligentiae senex, qui post annum nonagesimum, cum uacationem procurationis ab C. Caesare ultro accepisset, componi se in lecto et uelut exanimem a circumstante familia plangi iussit. Lugebat domus otium domini senis nec finiuit ante tristitiam quam labor illi suus restitutus est. Adeone iuuat occupatum mori? 5 Idem plerisque animus est; diutius cupiditas illis laboris quam facultas est; cum imbecillitate corporis pugnant, senectutem ipsam nullo alio nomine grauem iudicant quam quod illos seponit. Lex a quinquagesimo anno militem non legit, a sexagesimo senatorem non citat: difficilius homines a se otium impetrant quam a lege. 6 Interim dum rapiuntur et rapiunt, dum alter alterius quietem rumpit, dum mutuo miseri sunt, uita est sine fructu, sine uoluptate, sine ullo profectu animi; nemo in conspicuo mortem habet, nemo non procul spes intendit, quidam uero disponunt etiam illa quae ultra uitam sunt, magnas moles sepulcrorum et operum publicorum dedicationes et ad rogum munera et ambitiosas exsequias. At me hercules istorum funera, tamquam minimum uixerint, ad faces et cereos ducenda sunt.
ПРЕВРАЩЕНИЕ БОЖЕСТВЕННОГО КЛАВДИЯ В ТЫКВУ — Апоколоцинтоз диви Клавдия
[1] Quid actum sit in caelo ante diem III idus Octobris anno novo, initio saeculi felicissimi, volo memoriae tradere. Nihil nec offensae nec gratiae dabitur. Haec ita vera si quis quaesiverit unde sciam, primum, si noluero, non respondebo. Quis coacturus est? Ego scio me liberum factum, ex quo suum diem obiit ille, qui verum proverbium fecerat, aut regem aut fatuum nasci oportere. Si libuerit respondere, dicam quod mihi in buccam venerit. Quis unquam ab historico iuratores exegit? Tamen si necesse fuerit auctorem producere, quaerito ab eo qui Drusillam euntem in caelum vidit: idem Claudium vidisse se dicet iter facientem “non passibus aequis.” Velit nolit, necesse est illi omnia videre, quae in caelo aguntur: Appiae viae curator est, qua scis et divum Augustum et Tiberium Caesarem ad deos isse. Hunc si interrogaveris, soli narrabit: coram pluribus nunquam verbum faciet. Nam ex quo in senatu iuravit se Drusillam vidisse caelum ascendentem et illi pro tam bono nuntio nemo credidit, quod viderit, verbis conceptis affirmavit se non indicaturum, etiam si in medio foro hominem occisum vidisset. Ab hoc ego quae tum audivi, certa clara affero, ita illum salvum et felicem habeam.
[2] Iam Phoebus breviore via contraxerat arcum
lucis, et obscuri crescebant tempora somni,
iamque suum victrix augebat Cynthia regnum,
et deformis hiemps gratos carpebat honores
divitis autumni, iussoque senescere Baccho
carpebat raras serus vindemitor uvas.
Puto magis intellegi, si dixero: mensis erat October, dies III idus Octobris. Horam non possum certam tibi dicere, facilius inter philosophos quam inter horologia conveniet, tamen inter sextam et septimam erat. Nimis rustice!  adquiescunt omnes poetae, non contenti ortus et occasus describere ut etiam medium diem inquietent, tu sic transibis horam tam bonam?
Iam medium curru Phoebus diviserat orbem:
et propior nocti fessas quatiebat habenas
obliquo flexam deducens tramite lucem:
Claudius animam agere coepit nec invenire exitum poterat.
[3] Tum Mercurius, qui semper ingenio eius delectatus esset, unam e tribus Parcis seducit et ait: “Quid, femina crudelissima, hominem miserum torqueri pateris? Nec unquam tam diu cruciatus cesset? Annus sexagesimus [et] quartus est, ex quo cum anima luctatur. Quid huic et rei publicae invides? Patere mathematicos aliquando verum dicere, qui illum, ex quo princeps factus est, omnibus annis, omnibus mensibus efferunt. Et tamen non est mirum si errant et horam eius nemo novit; nemo enim unquam illum natum putavit. Fac quod faciendum est:
‘Dede neci, melior vacua sine regnet in aula.’”
Sed Clotho “ego mehercules” inquit “pusillum temporis adicere illi volebam, dum hos pauculos, qui supersunt, civitate donaret (constituerat enim omnes Graecos, Gallos, Hispanos, Britannos togatos videre), sed quoniam placet aliquos peregrinos in semen relinqui et tu ita iubes fieri, fiat.” Aperit tum capsulam et tres fusos profert: unus erat Augurini, alter Babae, tertius Claudii. “Hos” inquit “tres uno anno exiguis intervallis temporum divisos mori iubebo, nec illum incomitatum dimittam. Non oportet enim eum, qui modo se tot milia hominum sequentia videbat, tot praecedentia, tot circumfusa, subito solum destitui. Довольствоваться своим временным осуждением”.
[4] Haec ait et turpi convolvens stamina fuso
abrupit stolidae regalia tempora vitae.
At Lachesis redimita comas, ornata capillos,
Pieria crinem lauro frontemque coronans,
candida de niveo subtemina vellere sumit
felici moderanda manu, quae ducta colorem
assumpsere novum. Mirantur pensa sorores:
mutatur vilis pretioso lana metallo,
aurea formoso descendunt saecula filo.
Nec modus est illis, felicia vellera ducunt
et gaudent implere manus, sunt dulcia pensa.
Sponte sua festinat opus nulloque labore
mollia contorto descendunt stamina fuso.
Vincunt Tithoni, vincunt et Nestoris annos.
Phoebus adest cantuque iuvat gaudetque futuris,
et laetus nunc plectra movet, nunc pensa ministrat.
Detinet intentas cantu fallitque laborem.
Dumque nimis citharam fraternaque carmina laudant,
plus solito nevere manus, humanaque fata
laudatum transcendit opus. “Ne demite, Parcae”
Phoebus ait “vincat mortalis tempora vitae
ille, mihi similis vultu similisque decore
nec cantu nec voce minor. Felicia lassis
saecula praestabit legumque silentia rumpet.
Qualis discutiens fugientia Lucifer astra
aut qualis surgit redeuntibus Hesperus astris,
qualis cum primum tenebris Aurora solutis
induxit rubicunda diem, Sol aspicit orbem
lucidus, et primos a carcere concitat axes:
talis Caesar adest, talem iam Roma Neronem
aspiciet. Flagrat nitidus fulgore remisso
vultus, et adfuso cervix formosa capillo.”
Haec Apollo. At Lachesis, quae et ipsa homini formosissimo faveret, fecit illud plena manu, et Neroni multos annos de suo donat. Claudium autem iubent omnes
χαίροντας, εὐφημοῦντας ἐκπέμπειν δόμων.
Et ille quidem animam ebulliit, et ex eo desiit vivere videri. Exspiravit autem dum comoedos audit, ut scias me non sine causa illos timere. Ultima vox eius haec inter homines audita est, cum maiorem sonitum emisisset illa parte, qua facilius loquebatur: “vae me, puto, concacavi me.” Quod an fecerit, nescio: omnia certe concacavit.
[5] Quae in terris postea sint acta, supervacuum est referre. Scitis enim optime, nec periculum est ne excidant memoriae quae gaudium publicum impresserit: nemo felicitatis suae obliviscitur. In caelo quae acta sint, audite: fides penes auctorem erit. Nuntiatur Iovi venisse quendam bonae staturae, bene canum; nescio quid illum minari, assidue enim caput movere; pedem dextrum trahere. Quaesisse se, cuius nationis esset: respondisse nescio quid perturbato sono et voce confusa; non intellegere se linguam eius, nec Graecum esse nec Romanum nec ullius gentis notae. Tum Iuppiter Herculem, qui totum orbem terrarum pererraverat et nosse videbatur omnes nationes, iubet ire et explorare, quorum hominum esset. Tum Hercules primo aspectu sane perturbatus est, ut qui etiam non omnia monstra timuerit. Ut vidit novi generis faciem, insolitum incessum, vocem nullius terrestris animalis sed qualis esse marinis beluis solet, raucam et implicatam, putavit sibi tertium decimum laborem venisse. Diligentius intuenti visus est quasi homo. Accessit itaque et quod facillimum fuit Graeculo, ait:
τίς πόθεν εἰς ἀνδρῶν, ποίη πόλις ἠδὲ τοκῆες;
Claudius gaudet esse illic philologos homines, sperat futurum aliquem historiis suis locum. Itaque et ipse Homerico versu Caesarem se esse significans ait:
Ἰλιόθεν με φέρων ἄνεμος Κικόνεσσι πέλασσεν
Erat autem sequens versus verior, aeque Homericus:
ἔνθα δ᾽ ἐγὼ πόλιν ἔπραθον, ὤλεσα δ᾽ αὐτούς.
[6] Et imposuerat Herculi minime vafro nisi fuisset illic Febris, quae fano suo relicto sola cum illo venerat: ceteros omnes deos Romae reliquerat. “Iste “ inquit “mera mendacia narrat. Ego tibi dico, quae cum illo tot annis vixi: Luguduni natus est, Marci municipem vides. Quod tibi narro, ad sextum decimum lapidem natus est a Vienna, Gallus germanus. Itaque quod Gallum facere oportebat, Romam cepit. Hunc ego tibi recipio Luguduni natum, ubi Licinus multis annis regnavit. Tu autem, qui plura loca calcasti quam ullus mulio perpetuarius, Lugudunenses scire debes, et multa milia inter Xanthum et Rhodanum interesse.” Excandescit hoc loco Claudius et quanto potest murmure irascitur. Quid diceret, nemo intellegebat, ille autem Febrim duci iubebat, illo gestu solutae manus et ad hoc unum satis firmae, quo decollare homines solebat, iusserat illi collum praecidi. Putares omnes illius esse libertos: adeo illum nemo curabat.
[7] Тум Геркулес: “ауди меня”, узнай “ту судьбу". Venisti huc, ubi mures ferrum rodunt. Citius mihi verum, ne tibi alogias excutiam.” Et quo terribilior esset, tragicus fit et ait:
“Exprome propere, sede qua genitus cluas,
hoc ne peremptus stipite ad terram accidas; 
haec clava reges saepe mactavit feros.
Quid nunc profatu vocis incerto sonas?
Quae patria, quae gens mobile eduxit caput?
Edissere. Equidem regna tergemini petens
longinqua regis, unde ab Hesperio mari
Inachiam ad urbem nobile advexi pecus,
vidi duobus imminens fluviis iugum,
quod Phoebus ortu semper obverso videt,
ubi Rhodanus ingens amne praerapido fluit,
Ararque dubitans, quo suos cursus agat,
tacitus quietis adluit ripas vadis.
Estne illa tellus spiritus altrix tui?”
Haec satis animose et fortiter, nihilo minus mentis suae non est et timet μωροῦ πληγήν. Claudius ut vidit virum valentem, oblitus nugarum intellexit neminem Romae sibi parem fuisse, illic non habere se idem gratiae: gallum in suo sterquilino plurimum posse. Itaque quantum intellegi potuit, haec visus est dicere: “Ego te, fortissime deorum Hercule, speravi mihi adfuturum apud alios, et si qui a me notorem petisset, te fui nominaturus, qui me optime nosti. Nam si memoria repetis, ego eram qui tibi ante templum tuum ius dicebam totis diebus mense Iulio et Augusto. Tu scis, quantum illic miseriarum tulerim, cum causidicos audirem diem et noctem, in quod si incidisses, valde fortis licet tibi videaris, maluisses cloacas Augeae purgare: multo plus ego stercoris exhausi. “Sed quoniam volo” . . . [lacuna]
[8] . . . “non mirum quod in curiam impetum fecisti: nihil tibi clausi est. Modo dic nobis, qualem deum istum fieri velis. Ἐπικούρειος θεός non potest esse: οὔτε αὐτὸς πρᾶγμα ἔχει τι οὔτε ἄλλοις παρέχει; Stoicus? Quomodo potest ‘rotundus’ esse, ut ait Varro, ‘sine capite, sine praeputio’? Est aliquid in illo Stoici dei, iam video: nec cor nec caput habet. Si mehercules a Saturno petisset hoc beneficium, cuius mensem toto anno celebravit, Saturnalicius princeps, non tulisset illud, nedum ab Iove, quem quantum quidem in illo fuit, damnavit incesti. Silanum enim generum suum occidit propterea quod sororem suam, festivissimam omnium puellarum, quam omnes Venerem vocarent, maluit Iunonem vocare. ‘Quare’ inquis’ quaero enim, sororem suam?’ Stulte, stude : Athenis dimidium licet, Alexandriae totum. ‘Quia Romae’ inquis ‘mures molas lingunt.’ Hic nobis curva corrigit? quid in cubiculo suo faciat, nescio, et iam ‘caeli scrutatur plagas’? Deus fieri vult: parum est quod templum in Britannia habet, quod hunc barbari colunt et ut deum orant μωροῦ εὐιλὰτου τυχεῖν;”
[9] Tandem Iovi venit in mentem, privatis intra curiam morantibus [senatoribus non licere] sententiam dicere nec disputare. “Ego” inquit “p. c. interrogare vobis permiseram, vos mera mapalia fecistis. Volo ut servetis disciplinam curiae. Hic qualiscunque est, quid de nobis existimabit? Illo dimisso primus interrogatur sententiam Ianus pater. Is designatus erat in kal. Iulias postmeridianus consul, homo quantumvis vafer, qui semper videt a ἅμα πρόσσω καὶ ὀπίσσω. Is multa diserte, quod in foro vivebat, dixit, quae notarius persequi non potuit, et ideo non refero, ne aliis verbis ponam, quae ab illo dicta sunt. Multa dixit de magnitudine deorum: non debere hunc vulgo dari honorem. “Olim” inquit “magna res erat deum fieri: iam Fabam mimum fecistis. Itaque ne videar in personam, non in rem dicere sententiam, censeo ne quis post hunc diem deus fiat ex his, qui ἀρούρης καρπὸν ἔδουσιν aut ex his, quos alit ζείδωρος ἄρουρα. Qui contra hoc senatus consultum deus factus, dictus pictusve erit, eum dedi Larvis et proximo munere inter novos auctoratos ferulis vapulare placet.” Proximus interrogatur sententiam Diespiter Vicae Potae filius, et ipse designatus consul, nummulariolus: hoc quaestu se sustinebat, vendere civitatulas solebat. Ad hunc belle accessit Hercules et auriculam illi tetigit. Censet itaque in haec verba: “Cum divus Claudius et divum Augustum sanguine contingat nec minus divam Augustam aviam suam, quam ipse deam esse iussit, longeque omnes mortales sapientia antecellat, sitque e re publica esse aliquem qui cum Romulo possit ‘ferventia rapa vorare,’ censeo uti divus Claudius ex hac die deus sit, ita uti ante eum qui optimo iure factus sit, eamque rem ad Metamorphosis Ovidi adiciendam.” Variae erant sententiae, et videbatur Claudius sententiam vincere. Hercules enim, qui videret ferrum suum in igne esse, modo huc modo illuc cursabat et aiebat: “Noli mihi invidere, mea res agitur: deinde tu si quid volueris, in vicem faciam; manus manum lavat.”
[10] Tunc divus Augustus surrexit sententiae suae loco dicendae, et summa facundia disseruit: “Ego” inquit “p.c. vos testes habeo, ex quo deus factus sum, nullum me verbum fecisse: semper meum negotium ago. Sed non possum amplius dissimulare, et dolorem, quem graviorem pudor facit, continere. In hoc terra marique pacem peperi? Ideo civilia bella compescui? Ideo legibus urbem fundavi, operibus ornavi, ut — quid dicam p. c. non invenio: omnia infra indignationem verba sunt. Confugiendum est itaque ad Messalae Corvini, disertissimi viri, illam sententiam ‘pudet imperii.’ Hic, p.c., qui vobis non posse videtur muscam excitare, tam facile homines occidebat, quam canis adsidit. Sed quid ego de tot ac talibus viris dicam? Non vacat deflere publicas clades intuenti domestica mala. Itaque illa omittam, haec referam; nam etiam si soror mea Graece nescit, ego scio: ἔγγιον γόνυ κνήμης. Iste quem videtis, per tot annos sub meo nomine latens, hanc mihi gratiam rettulit, ut duas Iulias proneptes meas occideret, alteram ferro, alteram fame; unum abnepotem L. Silanum, videris, Iuppiter, an in causa mala, certe in tua, si aequus futurus es. Dic mihi, dive Claudi, quare quemquam ex his, quos quasque occidisti, antequam de causa cognosceres, antequam audires, damnasti? Hoc ubi fieri solet? In caelo non fit.
[11] “Ecce Iuppiter, qui tot annos regnat, uni Volcano crus fregit, quem
ῥίψε ποδὸς τεταγὼν ἀπὸ βηλοῦ θεσπεσίοιο
et iratus fuit uxori et suspendit illam: numquid occidit? Tu Messalinam, cuius aeque avunculus maior eram quam tuus, occidisti. ‘Nescio’ inquis. Di tibi male faciant: adeo istuc turpius est, quod nescisti, quam quod occidisti. C. Caesarem non desiit mortuum persequi. Occiderat ille socerum: hic et generum. Gaius Crassi filium vetuit Magnum vocari: hic nomen illi reddidit, caput tulit. Occidit in una domo Crassum, Magnum, Scriboniam, +Tristionias, Assarionem,+ nobiles tamen, Crassum vero tam fatuum, ut etiam regnare posset. Hunc nunc deum facere vultis? Videte corpus eius dis iratis natum. Ad summam, tria verba cito dicat, et servum me ducat. Hunc deum quis colet? Quis credet? Dum tales deos facitis, nemo vos deos esse credet. Summa rei, p. c., si honeste [me] inter vos gessi, si nulli clarius respondi, vindicate iniurias meas. Ego pro sententia mea hoc censeo:” atque ita ex tabella recitavit: “quandoquidem divus Claudius occidit socerum suum Appium Silanum, generos duos Magnum Pompeium et L. Silanum, socerum filiae suae Crassum Frugi, hominem tam similem sibi quam ovo ovum, Scriboniam socrum filiae suae, uxorem suam Messalinam et ceteros quorum numerus iniri non potuit, placet mihi in eum severe animadverti, nec illi rerum iudicandarum vacationem dari, eumque quam primum exportari, et caelo intra triginta dies excedere, Olympo intra diem tertium.” Pedibus in hanc sententiam itum est. Nec mora, Cyllenius illum collo obtorto trahit ad inferos, [a caelo]
[illuc] unde negant redire quemquam.
[12] Dum descendunt per viam sacram, interrogat Mercurius, quid sibi velit ille concursus hominum, num Claudii funus esset. Et erat omnium formosissimum et impensa cura, plane ut scires deum efferri: tubicinum, cornicinum, omnis generis aenatorum tanta turba, tantus concentus, ut etiam Claudius audire posset. Omnes laeti, hilares: populus Romanus ambulabat tanquam liber, Agatho et pauci causidici plorabant, sed plane ex animo. Iurisconsulti e tenebris procedebant, pallidi, graciles, vix animam habentes, tanquam qui tum maxime reviviscerent. Ex his unus cum vidisset capita conferentes et fortunas suas deplorantes causidicos, accedit et ait: “dicebam vobis: non semper Saturnalia erunt.” Claudius ut vidit funus suum, intellexit se mortuum esse. Ingenti enim μεγάλῳ χορικῷ nenia cantabatur anapaestis:
“Fundite fletus, edite planctus,
resonet tristi clamore forum:
cecidit pulchre cordatus homo
quo non alius fuit in toto
fortior orbe.
Ille citato vincere cursu
poterat celeres, ille rebelles
fundere Parthos levibusque sequi
Persida telis, certaque manu
tendere nervum, qui praecipites
vulnere parvo figeret hostes,
pictaque Medi terga fugacis.
Ille Britannos ultra noti
litora ponti
et caeruleos scuta Brigantas
dare Romuleis colla catenis
iussit et ipsum nova Romanae
iura securis tremere Oceanum.
Deflete virum, quo non alius
potuit citius discere causas,
una tantum parte audita,
saepe et neutra. Quis nunc iudex
toto lites audiet anno?
Tibi iam cedet sede relicta,
qui dat populo iura silenti,
Cretaea tenens oppida centum.
Caedite maestis pectora palmis,
O causidici, venale genus.
Vosque poetae lugete novi,
vosque in primis qui concusso
magna parastis lucra fritillo.”
[13] Delectabatur laudibus suis Claudius, et cupiebat diutius spectare. Inicit illi manum Talthybius deorum [nuntius] et trahit capite obvoluto, ne quis eum possit agnoscere, per campum Martium, et inter Tiberim et viam tectam descendit ad inferos. Antecesserat iam compendiaria Narcissus libertus ad patronum excipiendum, et venienti nitidus, ut erat a balineo, occurrit et ait: “Quid di ad homines?” “Celerius” inquit Mercurius “et venire nos nuntia.” Dicto citius Narcissus evolat. Omnia proclivia sunt, facile descenditur. Itaque quamvis podagricus esset, momento temporis pervenit ad ianuam Ditis, ubi iacebat Cerberus vel ut ait Horatius “belua centiceps.” Pusillum perturbatur — subalbam canem in deliciis habere adsueverat — ut illum vidit canem nigrum, villosum, sane non quem velis tibi in tenebris occurrere, et magna voce “Claudius” inquit “veniet.” Cum plausu procedunt cantantes: εὑρήκαμεν, συγχαίρομεν. Hic erat C. Silius consul designatus, Iuncus praetorius, Sex. Traulus, M. Helvius, Trogus, Cotta, Vettius Valens, Fabius equites R. quos Narcissus duci iusserat. Medius erat in hac cantantium turba Mnester pantomimus, quem Claudius decoris causa minorem fecerat. Ad Messalinam — cito rumor percrebuit Claudium venisse — convolant: primi omnium liberti Polybius, Myron, Arpocras, Amphaeus, Pheronactus, quos Claudius omnes, necubi imparatus esset, praemiserat. Deinde praefecti duo Iustus Catonius et Rufrius Pollio. Deinde amici Saturninus Lusius et Pedo Pompeius et Lupus et Celer Asinius consulares. Novissime fratris filia, sororis filia, generi, soceri, socrus, omnes plane consanguinei. Et agmine facto Claudio occurrunt. Quos cum vidisset Claudius, exclamat πάντα φίλων πλήρη quomodo huc venistis vos?” Tum Pedo Pompeius: “Quid dicis, homo crudelissime? Quaeris, quomodo? Quis enim nos alius huc misit quam tu, omnium amicorum interfector? In ius eamus, ego tibi hic sellas ostendam.”
[14] Ducit illum ad tribunal Aeaci: is lege Cornelia quae de sicariis lata est, quaerebat. Postulat, nomen eius recipiat; edit subscriptionem: occisos senatores XXXV, equites R. CCXXI, ceteros ὅσα ψάμαθός τε κόνις τε. Advocatum non invenit. Tandem procedit P. Petronius, vetus convictor eius, homo Claudiana lingua disertus, et postulat advocationem. Non datur. Accusat Pedo Pompeius magnis clamoribus. Incipit patronus velle respondere. Aeacus, homo iustissimus, vetat, et illum altera tantum parte audita condemnat et ait: αἴκε πάθοις τά ἔρεξας, δίκη εὐθεῖα γένοιτο. Ingens silentium factum est. Stupebant omnes novitate rei attoniti, negabant hoc unquam factum. Claudio magis iniquum videbatur quam novum. De genere poenae diu disputatum est, quid illum pati oporteret. Erant qui dicerent, Sisyphum [satis] diu laturam fecisse, Tantalum siti periturum nisi illi succurreretur, aliquando Ixionis miseri rotam sufflaminandam. Non placuit ulli ex veteribus missionem dari, ne vel Claudius unquam simile speraret. Placuit novam poenam constitui debere, excogitandum illi laborem irritum et alicuius cupiditatis speciem sine effectu. Tum Aeacus iubet illum alea ludere pertuso fritillo. Et iam coeperat fugientes semper tesseras quaerere et nihil proficere.
[15] Nam quotiens missurus erat resonante fritillo,
utraque subducto fugiebat tessera fundo.
Cumque recollectos auderet mittere talos,
lusuro similis semper semperque petenti,
decepere fidem: refugit digitosque per ipsos
fallax adsiduo dilabitur alea furto.
Sic cum iam summi tanguntur culmina montis,
irrita Sisyphio volvantur pondera collo.
Apparuit subito C. Caesar et petere illum in servitutem coepit; producit testes, qui illum viderant ab illo flagris, ferulis, colaphis vapulantem. Adiudicatur C. Caesari; Caesar illum Aeaco donat. Is Menandro liberto suo tradidit, ut a cognitionibus esset.
О СТОЙКОСТИ МУДРОГО ЧЕЛОВЕКА — De Constantia Sapientis
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.

Я.
1. * * * nobis magno consensu uitia commendant. Licet nihil aliud quod sit salutare temptemus, proderit tamen per se ipsum secedere: meliores erimus singuli. Quid quod secedere ad optimos uiros et aliquod exemplum eligere ad quod uitam derigamus licet? Quod  in otio non fit: tunc potest optineri quod semel placuit, ubi nemo interuenit qui iudicium adhuc inbecillum populo adiutore detorqueat; tunc potest uita aequali et uno tenore procedere, quam propositis diuersissimis scindimus. 2. Nam inter cetera mala illud pessimum est, quod uitia ipsa mutamus. Sic ne hoc quidem nobis contingit, permanere in malo iam familiari. Aliud ex alio placet uexatque nos hoc quoque, quod iudicia nostra non tantum praua sed etiam leuia sunt: fluctuamur aliudque ex alio comprendimus, petita relinquimus, relicta repetimus, alternae inter cupiditatem nostram et paenitentiam uices sunt. 3. Pendemus enim toti ex alienis iudiciis et id optimum nobis uidetur quod petitores laudatoresque multos habet, non id quod laudandum petendumque est, nec uiam bonam ac malam per se aestimamus sed turba uestigiorum, in quibus nulla sunt redeuntium.
4. Dices mihi: ‘quid ais, Seneca? deseris partes? Certe Stoici uestri dicunt: “usque ad ultimum uitae finem in actu erimus, non desinemus communi bono operam dare, adiuuare singulos, opem ferre etiam inimicis senili manu. Nos sumus qui nullis annis uacationem damus et, quod ait ille uir disertissimus,
canitiem galea premimus;
nos sumus apud quos usque eo nihil ante mortem otiosum est ut, si res patitur, non sit ipsa mors otiosa.” Quid nobis Epicuri praecepta in ipsis Zenonis principiis loqueris? Quin tu bene gnauiter, si partium piget, transfugis potius quam prodis?’ 5. Hoc tibi in praesentia respondebo: ‘numquid uis amplius quam ut me similem ducibus meis praestem? Quid ergo est? non quo miserint me illi, sed quo duxerint ibo.’
II.
1. Nunc probabo tibi non desciscere me a praeceptis Stoicorum; nam ne ipsi quidem a suis desciuerunt, et tamen excusatissimus essem, etiam si non praecepta illorum sequerer sed exempla. Hoc quod dico in duas diuidam partes: primum, ut possit aliquis uel a prima aetate contemplationi ueritatis totum se tradere, rationem uiuendi quaerere atque exercere secreto; 2. deinde, ut possit hoc aliquis emeritis stipendiis, profligatae aetatis, iure optimo facere et ~ad alios actus animos~ referre, uirginum Vestalium more, quae annis inter officia diuisis discunt facere sacra et cum didicerunt docent.
III.
1. Hoc Stoicis quoque placere ostendam, non quia mihi legem dixerim nihil contra dictum Zenonis Chrysippiue committere, sed quia res ipsa patitur me ire in illorum sententiam, quoniam si quis semper unius sequitur, non in curia sed in factione est. Vtinam quidem iam tenerentur omnia et in aperto et confesso ueritas esset nihilque ex decretis mutaremus! nunc ueritatem cum eis ipsis qui docent quaerimus.
2. Duae maxime et in hac re dissident sectae, Epicureorum et Stoicorum, sed utraque ad otium diuersa uia mittit. Epicurus ait: ‘non accedet ad rem publicam sapiens, nisi si quid interuenerit’; Zenon ait: ‘accedet ad rem publicam, nisi si quid inpedierit.’ 3. Alter otium ex proposito petit, alter ex causa; causa autem illa late patet. Si res publica corruptior est quam  adiuuari possit, si occupata est malis, non nitetur sapiens in superuacuum nec se nihil profuturus inpendet; si parum habebit auctoritatis aut uirium nec illum erit admissura res publica, si ualetudo illum inpediet, quomodo nauem quassam non deduceret in mare, quomodo nomen in militiam non daret debilis, sic ad iter quod inhabile sciet non accedet. 4. Potest ergo et ille cui omnia adhuc in integro sunt, antequam ullas experiatur tempestates, in tuto subsistere et protinus commendare se bonis artibus et inlibatum otium exigere, uirtutium cultor, quae exerceri etiam quietissimis possunt. 5. Hoc nempe ab homine exigitur, ut prosit hominibus, si fieri potest, multis, si minus, paucis, si minus, proximis, si minus, sibi. Nam cum se utilem ceteris efficit, commune agit negotium. Quomodo qui se deteriorem facit non sibi tantummodo nocet sed etiam omnibus eis quibus melior factus prodesse potuisset, sic quisquis bene de se meretur hoc ipso aliis prodest quod illis profuturum parat.
IV.
1. Duas res publicas animo complectamur, alteram magnam et uere publicam qua di atque homines continentur, in qua non ad hunc angulum respicimus aut ad illum sed terminos ciuitatis nostrae cum sole metimur, alteram cui nos adscripsit condicio nascendi; haec aut Atheniensium erit aut Carthaginiensium aut alterius alicuius urbis quae non ad omnis pertineat homines sed ad certos. Quidam eodem tempore utrique rei publicae dant operam, maiori minorique, quidam tantum minori, quidam tantum maiori. 2. Huic maiori rei publicae et in otio deseruire possumus, immo uero nescio an in otio melius, ut quaeramus quid sit uirtus, una pluresne sint, natura an ars bonos uiros faciat; unum sit hoc quod maria terrasque et mari ac terris inserta complectitur, an multa eiusmodi corpora deus sparserit; continua sit omnis et plena materia ex qua cuncta gignuntur, an diducta et solidis inane permixtum; quae sit dei sedes, opus suum spectet an tractet, utrumne extrinsecus illi circumfusus sit an toti inditus; inmortalis sit mundus an inter caduca et ad tempus nata numerandus. Haec qui contemplatur, quid deo praestat? ne tanta eius opera sine teste sint.
V.
1. Solemus dicere summum bonum esse secundum naturam uiuere: natura nos ad utrumque genuit, et contemplationi rerum et actioni. Nunc id probemus quod prius diximus. Quid porro? hoc non erit probatum, si se unusquisque consuluerit quantam cupidinem habeat ignota noscendi, quam ad omnis fabulas excitetur? 2. Nauigant quidam et labores peregrinationis longissimae una mercede perpetiuntur cognoscendi aliquid abditum remotumque. Haec res ad spectacula populos contrahit, haec cogit praeclusa rimari, secretiora exquirere, antiquitates euoluere, mores barbararum audire gentium. 3. Curiosum nobis natura ingenium dedit et artis sibi ac pulchritudinis suae conscia spectatores nos tantis rerum spectaculis genuit, perditura fructum sui, si tam magna, tam clara, tam subtiliter ducta, tam nitida et non uno genere formosa solitudini ostenderet. 4. Vt scias illam spectari uoluisse, non tantum aspici, uide quem nobis locum dederit: in media nos sui parte constituit et circumspectum omnium nobis dedit; nec erexit tantummodo hominem, sed etiam habilem contemplationis factura, ut ab ortu sidera in occasum labentia prosequi posset et uultum suum circumferre cum toto, sublime fecit illi caput et collo flexili inposuit; deinde sena per diem, sena per noctem signa producens nullam non partem sui explicuit, ut per haec quae optulerat oculis eius cupiditatem faceret etiam ceterorum. 5. Nec enim omnia nec tanta uisimus quanta sunt, sed acies nostra aperit sibi inuestigandi uiam et fundamenta uero iacit, ut inquisitio transeat ex apertis in obscura et aliquid ipso mundo inueniat antiquius: unde ista sidera exierint; quis fuerit uniuersi status, antequam singula in partes discederent; quae ratio mersa et confusa diduxerit; quis loca rebus adsignauerit, suapte natura grauia descenderint, euolauerint leuia, an praeter nisum pondusque corporum altior aliqua uis legem singulis dixerit; an illud uerum sit quo maxime probatur homines diuini esse spiritus, partem ac ueluti scintillas quasdam astrorum in terram desiluisse atque alieno loco haesisse. 6. Cogitatio nostra caeli munimenta perrumpit nec contenta est id quod ostenditur scire: ‘illud’ inquit ‘scrutor quod ultra mundum iacet, utrumne profunda uastitas sit an et hoc ipsum terminis suis cludatur; qualis sit habitus exclusis, informia et confusa sint, [an] in omnem partem tantundem loci optinentia, an et illa in aliquem cultum discripta sint; huic cohaereant mundo, an longe ab hoc secesserint et hic in uacuo uolutetur; indiuidua sint per quae struitur omne quod natum futurumque est, an continua eorum materia sit et per totum mutabilis; utrum contraria inter se elementa sint, an non pugnent sed per diuersa conspirent.’ 7. Ad haec quaerenda natus, aestima quam non multum acceperit temporis, etiam si illud totum sibi uindicat. Qui licet nihil facilitate eripi, nihil neglegentia patiatur excidere, licet horas suas auarissime seruet et usque in ultimum aetatis humanae terminum procedat nec quicquam illi ex eo quod natura constituit fortuna concutiat, tamen homo ad inmortalium cognitionem nimis mortalis est. 8. Ergo secundum naturam uiuo si totum me illi dedi, si illius admirator cultorque sum. Natura autem utrumque facere me uoluit, et agere et contemplationi uacare: utrumque facio, quoniam ne contemplatio quidem sine actione est.
VI.
1. ‘Sed refert’ inquis ‘an ad illam uoluptatis causa accesseris, nihil aliud ex illa petens quam adsiduam contemplationem sine exitu; est enim dulcis et habet inlecebras suas.’ Aduersus hoc tibi respondeo: aeque refert quo animo ciuilem agas uitam, an semper inquietus sis nec tibi umquam sumas ullum tempus quo ab humanis ad diuina respicias. 2. Quomodo res adpetere sine ullo uirtutum amore et sine cultu ingeni ac nudas edere operas minime probabile est (misceri enim ista inter se et conseri debent), sic inperfectum ac languidum bonum est in otium sine actu proiecta uirtus, numquam id quod didicit ostendens. 3. Quis negat illam debere profectus suos in opere temptare, nec tantum quid faciendum sit cogitare sed etiam aliquando manum exercere et ea quae meditata est ad uerum perducere? Quodsi per ipsum sapientem non est mora, si non actor deest sed agenda desunt, ecquid illi secum esse permittes? 4. Quo animo ad otium sapiens secedit? ut sciat se tum quoque ea acturum per quae posteris prosit. Nos certe sumus qui dicimus et Zenonem et Chrysippum maiora egisse quam si duxissent exercitus, gessissent honores, leges tulissent; quas non uni ciuitati, sed toti humano generi tulerunt. Quid est ergo quare tale otium non conueniat uiro bono, per quod futura saecula ordinet nec apud paucos contionetur sed apud omnis omnium gentium homines, quique sunt quique erunt? 5. Ad summam, quaero an ex praeceptis suis uixerint Cleanthes et Chrysippus et Zenon.  dubie respondebis sic illos uixisse quemadmodum dixerant esse uiuendum: atqui nemo illorum rem publicam administrauit. ‘Non fuit’ inquis ‘illis aut ea fortuna aut ea dignitas quae admitti ad publicarum rerum tractationem solet.’ Sed idem nihilominus non segnem egere uitam: inuenerunt quemadmodum plus quies ipsorum hominibus prodesset quam aliorum discursus et sudor. Ergo nihilominus hi multum egisse uisi sunt, quamuis nihil publice agerent.
VII.
1. Praeterea tria genera sunt uitae, inter quae quod sit optimum quaeri solet: unum uoluptati uacat, alterum contemplationi, tertium actioni. Primum deposita contentione depositoque odio quod inplacabile diuersa sequentibus indiximus, uideamus ut haec omnia ad idem sub alio atque alio titulo perueniant: nec ille qui uoluptatem probat sine contemplatione est, nec ille qui contemplationi inseruit sine uoluptate est, nec ille cuius uita actionibus destinata est sine contemplatione est. 2. ‘Plurimum’ inquis ‘discriminis est utrum aliqua res propositum sit an propositi alterius accessio.’ Sit sane grande discrimen, tamen alterum sine altero non est: nec ille sine actione contemplatur, nec hic sine contemplatione agit, nec ille tertius, de quo male existimare consensimus, uoluptatem inertem probat sed eam quam ratione efficit firmam sibi; ita et haec ipsa uoluptaria secta in actu est. 3. Quidni in actu sit, cum ipse dicat Epicurus aliquando se recessurum a uoluptate, dolorem etiam adpetiturum, si aut uoluptati imminebit paenitentia aut dolor minor pro grauiore sumetur? 4. Quo pertinet haec dicere? ut appareat contemplationem placere omnibus; alii petunt illam, nobis haec statio, non portus est.
VIII.
1. Adice nunc [huc] quod e lege Chrysippi uiuere otioso licet: non dico ut otium patiatur, sed ut eligat. Negant nostri sapientem ad quamlibet rem publicam accessurum; quid autem interest quomodo sapiens ad otium ueniat, utrum quia res publica illi deest an quia ipse rei publicae, si omnibus defutura res publica est? Semper autem deerit fastidiose quaerentibus. 2. Interrogo ad quam rem publicam sapiens sit accessurus. Ad Atheniensium, in qua Socrates damnatur, Aristoteles ne damnetur fugit? in qua opprimit inuidia uirtutes? Negabis mihi accessurum ad hanc rem publicam sapientem. Ad Carthaginiensium ergo rem publicam sapiens accedet, in qua adsidua seditio et optimo cuique infesta libertas est, summa aequi ac boni uilitas, aduersus hostes inhumana crudelitas, etiam aduersus suos hostilis? Et hanc fugiet. 3. Si percensere singulas uoluero, nullam inueniam quae sapientem aut quam sapiens pati possit. Quodsi non inuenitur illa res publica quam nobis fingimus, incipit omnibus esse otium necessarium, quia quod unum praeferri poterat otio nusquam est. 4. Si quis dicit optimum esse nauigare, deinde negat nauigandum in eo mari in quo naufragia fieri soleant et frequenter subitae tempestates sint quae rectorem in contrarium rapiant, puto hic me uetat nauem soluere, quamquam laudet nauigationem. * * *
О ПОМИЛОВАНИИ — De Clementia
Содержание
LIBER I
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
LIBER II
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.

LIBER I
Я.
1. Scribere de clementia, Nero Caesar, institui, ut quodam modo speculi vice fungerer et te tibi ostenderem perventurum ad voluptatem maximam omnium. Quamvis enim recte factorum verus fructus sit fecisse nec ullum virtutum pretium dignum illis extra ipsas sit, iuvat inspicere et circumire bonam conscientiam, tum immittere oculos in hanc immensam multitudinem discordem, seditiosam, impotentem, in perniciem alienam suamque pariter exsultaturam, si hoc iugum fregerit, et ita loqui secum: 2. ‘Egone ex omnibus mortalibus placui electusque sum, qui in terris deorum vice fungerer? Ego vitae necisque gentibus arbiter; qualem quisque sortem statumque habeat, in mea manu positum est; quid cuique mortalium Fortuna datum velit, meo ore pronuntiat; ex nostro responso laetitiae causas populi urbesque concipiunt; nulla pars usquam nisi volente propitioque me floret; haec tot milia gladiorum, quae pax mea comprimit, ad nutum meum stringentur; quas nationes funditus excidi, quas transportari, quibus libertatem dari, quibus eripi, quos reges mancipia fieri quorumque capiti regium circumdari decus oporteat, quae ruant urbes, quae oriantur, mea iuris dictio est. 3. In hac tanta facultate rerum non ira me ad iniqua supplicia compulit, non iuvenilis impetus, non temeritas hominum et contumacia, quae saepe tranquillissimis quoque pectoribus patientiam extorsit, non ipsa ostentandae per terrores potentiae dira, sed frequens magnis imperiis gloria. Conditum, immo constrictum apud me ferrum est, summa parsimonia etiam vilissimi sanguinis; nemo non, cui alia desunt, hominis nomine apud me gratiosus est. 4. Severitatem abditam, at clementiam in procinctu habeo; sic me custodio, tamquam legibus, quas ex situ ac tenebris in lucem evocavi, rationem redditurus sim. Alterius aetate prima motus sum, alterius ultima; alium dignitati donavi, alium humilitati; quotiens nullam inveneram misericordiae causam, mihi peperci. Hodie dis immortalibus, si a me rationem repetant, adnumerare genus humanum paratus sum.’
5. Potes hoc, Caesar, audacter praedicare: omnia, quae in fidem tutelamque tuam venerunt, tuta haberi, nihil per te neque vi neque clam adimi rei publicae. Rarissimam laudem et nulli adhuc principum concessam concupisti innocentiam. Non perdit operam nec bonitas ista tua singularis ingratos aut malignos aestimatores nancta est. Refertur tibi gratia; nemo unus homo uni homini tam carus umquam fuit, quam tu populo Romano, magnum longumque eius bonum. 6. Sed ingens tibi onus imposuisti; nemo iam divum Augustum nec Ti. Caesaris prima tempora loquitur nec, quod te imitari velit, exemplar extra te quaerit; principatus tuus ad gustum exigitur. Difficile hoc fuisset, si non naturalis tibi ista bonitas esset, sed ad tempus sumpta. Nemo enim potest personam diu ferre, ficta cito in naturam suam recidunt; quibus veritas subest quaeque, ut ita dicam, ex solido enascuntur, tempore ipso in maius meliusque procedunt.
7. Magnam adibat aleam populus Romanus, cum incertum esset, quo se ista tua nobilis indoles daret; iam vota publica in tuto sunt; nec enim periculum est, ne te subita tui capiat oblivio. Facit quidem avidos nimia felicitas, nec tam temperatae cupiditates sunt umquam, ut in eo, quod contigit, desinant; gradus a magnis ad maiora fit, et spes improbissimas conplectuntur insperata adsecuti; omnibus tamen nunc civibus tuis et haec confessio exprimitur esse felices et illa nihil iam his accedere bonis posse, nisi ut perpetua sint. 8. Multa illos cogunt ad hanc confessionem, qua nulla in homine tardior est: securitas alta, adfluens, ius supra omnem iniuriam positum; obversatur oculis laetissima forma rei publicae, cui ad summam libertatem nihil deest nisi pereundi licentia. 9. Praecipue tamen aequalis ad maximos imosque pervenit clementiae tuae admiratio; cetera enim bona pro portione fortunae suae quisque sentit aut exspectat maiora minoraque, ex clementia omnes idem sperant; nec est quisquam, cui tam valde innocentia sua placeat, ut non stare in conspectu clementiam paratam humanis erroribus gaudeat.
II.
1. Esse autem aliquos scio, qui clementia pessimum quemque putent sustineri, quoniam nisi post crimen supervacua est et sola haec virtus inter innocentes cessat. Sed primum omnium, sicut medicinae apud aegros usus, etiam apud sanos honor est, ita clementiam, quamvis poena digni invocent, etiam innocentes colunt. Deinde habet haec in persona quoque innocentium locum, quia interim fortuna pro culpa est; nec innocentiae tantum clementia succurrit, sed saepe virtuti, quoniam quidem condicione temporum incidunt quaedam, quae possint laudata puniri. Adice, quod magna pars hominum est, quae reverti ad innocentiam possit, si poenae remissio fuerit>. 2. Non tamen volgo ignoscere decet; nam ubi discrimen inter malos bonosque sublatum est, confusio sequitur et vitiorum eruptio; itaque adhibenda moderatio est, quae sanabilia ingenia distinguere a deploratis sciat. Nec promiscuam habere ac volgarem clementiam oportet nec abscisam; nam tam omnibus ignoscere crudelitas quam nulli. Modum tenere debemus; sed quia difficile est temperamentum, quidquid aequo plus futurum est, in partem humaniorem praeponderet.
III.
1. Sed haec suo melius loco dicentur. Nunc in tres partes omnem hanc materiam dividam. Prima erit manumissionis; secunda, quae naturam clementiae habitumque demonstret: nam cum sint vitia quaedam virtutes imitantia, non possunt secerni, nisi signa, quibus dinoscantur, impresseris; tertio loco quaeremus, quomodo ad hanc virtutem perducatur animus, quomodo confirmet eam et usu suam faciat.
2. Nullam ex omnibus virtutibus homini magis convenire, cum sit nulla humanior, constet necesse est non solum inter nos, qui hominem sociale animal communi bono genitum videri volumus, sed etiam inter illos, qui hominem voluptati donant, quorum omnia dicta factaque ad utilitates suas spectant; nam si quietem petit et otium, hanc virtutem naturae suae nanctus est, quae pacem amat et manus retinet. 3. Nullum tamen clementia ex omnibus magis quam regem aut principem decet. Ita enim magnae vires decori gloriaeque sunt, si illis salutaris potentia est; nam pestifera vis est valere ad nocendum. Illius demum magnitudo stabilis fundataque est, quem omnes tam supra se esse quam pro se sciunt, cuius curam excubare pro salute singulorum atque universorum cottidie experiuntur, quo procedente non, tamquam malum aliquod aut noxium animal e cubili prosilierit, diffugiunt, sed tamquam ad clarum ac beneficum sidus certatim advolant. Obicere se pro illo mucronibus insidiantium paratissimi et substernere corpora sua, si per stragem illi humanam iter ad salutem struendum sit, somnum eius nocturnis excubiis muniunt, latera obiecti circumfusique defendunt, incurrentibus periculis se opponunt.
4. Non est hic sine ratione populis urbibusque consensus sic protegendi amandique reges et se suaque iactandi, quocumque desideravit imperantis salus; nec haec vilitas sui est aut dementia pro uno capite tot milia excipere ferrum ac multis mortibus unam animam redimere nonnumquam senis et invalidi.
5. Quemadmodum totum corpus animo deservit et, cum hoc tanto maius tantoque speciosius sit, ille in occulto maneat tenuis et in qua sede latitet incertus, tamen manus, pedes, oculi negotium illi gerunt, illum haec cutis munit, illius iussu iacemus aut inquieti discurrimus, cum ille imperavit, sive avarus dominus est, mare lucri causa scrutamur, sive ambitiosus, iam dudum dextram flammis obiecimus aut voluntarii terram subsiluimus, sic haec immensa multitudo unius animae circumdata illius spiritu regitur, illius ratione flectitur pressura se ac fractura viribus suis, nisi consilio sustineretur.
IV.
1. Suam itaque incolumitatem amant, cum pro uno homine denas legiones in aciem deducunt, cum in primam frontem procurrunt et adversa volneribus pectora ferunt, ne imperatoris sui signa vertantur. Ille est enim vinculum, per quod res publica cohaeret, ille spiritus vitalis, quem haec tot milia trahunt nihil ipsa per se futura nisi onus et praeda, si mens illa imperii subtrahatur.
Rege incolumi mens omnibus una;
amisso rupere fidem.
2. Hic casus Romanae pacis exitium erit, hic tanti fortunam populi in ruinas aget; tam diu ab isto periculo aberit hic populus, quam diu sciet ferre frenos, quos si quando abruperit vel aliquo casu discussos reponi sibi passus non erit, haec unitas et hic maximi imperii contextus in partes multas dissiliet, idemque huic urbi finis dominandi erit, qui parendi fuerit. 3. Ideo principes regesque et quocumque alio nomine sunt tutores status publici non est mirum amari ultra privatas etiam necessitudines; nam si sanis hominibus publica privatis potiora sunt, sequitur, ut is quoque carior sit, in quem se res publica convertit. Olim enim ita se induit rei publicae Caesar, ut seduci alterum non posset sine utriusque pernicie; nam et illi viribus opus est et huic capite.
V.
1. Longius videtur recessisse a proposito oratio mea, at mehercules rem ipsam premit. Nam si, quod adhuc colligit, tu animus rei publicae tuae es, illa corpus tuum, vides, ut puto, quam necessaria sit clementia; tibi enim parcis, cum videris alteri parcere. Parcendum itaque est etiam improbandis civibus non aliter quam membris languentibus, et, si quando misso sanguine opus est, sustinenda est manus, ne ultra, quam necesse sit, incidat. 2. Est ergo, ut dicebam, clementia omnibus quidem hominibus secundum naturam, maxime tamen decora imperatoribus, quanto plus habet apud illos, quod servet, quantoque in maiore materia apparet. Quantulum enim nocet privata crudelitas! principum saevitia bellum est. 3. Cum autem virtutibus inter se sit concordia nec ulla altera melior aut honestior sit, quaedam tamen quibusdam personis aptior est. Decet magnanimitas quemlibet mortalem, etiam illum, infra quem nihil est; quid enim maius aut fortius quam malam fortunam retundere? Haec tamen magnanimitas in bona fortuna laxiorem locum habet meliusque in tribunali quam in plano conspicitur.
4. Clementia, in quamcumque domum pervenerit, eam felicem tranquillamque praestabit, sed in regia, quo rarior, eo mirabilior. Quid enim est memorabilius quam eum, cuius irae nihil obstat, cuius graviori sententiae ipsi, qui pereunt, adsentiuntur, quem nemo interpellaturus est, immo, si vehementius excanduit, ne deprecaturus est quidem, ipsum sibi manum inicere et potestate sua in melius placidiusque uti hoc ipsum cogitantem: ‘Occidere contra legem nemo non potest, servare nemo praeter me’? 5. Magnam fortunam magnus animus decet, qui, nisi se ad illam extulit et altior stetit, illam quoque infra ad terram deducit; magni autem animi proprium est placidum esse tranquillumque et iniurias atque offensiones superne despicere. Muliebre est furere in ira, ferarum vero nec generosarum quidem praemordere et urguere proiectos. Elephanti leonesque transeunt, quae impulerunt; ignobilis bestiae pertinacia est. 6. Non decet regem saeva nec inexorabilis ira, non multum enim supra eum eminet, cui se irascendo exaequat; at si dat vitam, si dat dignitatem periclitantibus et meritis amittere, facit, quod nulli nisi rerum potenti licet; vita enim etiam superiori eripitur, numquam nisi inferiori datur. 7. Servare proprium est excellentis fortunae, quae numquam magis suspici debet, quam cum illi contigit idem posse quod dis, quorum beneficio in lucem edimur tam boni quam mali. Deorum itaque sibi animum adserens princeps alios ex civibus suis, quia utiles bonique sunt, libens videat, alios in numerum relinquat; quosdam esse gaudeat, quosdam patiatur.
VI.
1. Cogitato, in hac civitate, in qua turba per latissima itinera sine intermissione defluens eliditur, quotiens aliquid obstitit, quod cursum eius velut torrentis rapidi moraretur, in qua tribus eodem tempore theatris caveae postulantur, in qua consumitur quicquid terris omnibus aratur, quanta solitudo ac vastitas futura sit, si nihil relinquitur, nisi quod iudex severus absolverit. 2. Quotus quisque ex quaesitoribus est, qui non ex ipsa ea lege teneatur, qua quaerit? quotus quisque accusator vacat culpa? Et nescio, an nemo ad dandam veniam difficilior sit, quam qui illam petere saepius meruit. 3. Peccavimus omnes, alii gravia, alii leviora, alii ex destinato, alii forte impulsi aut aliena nequitia ablati; alii in bonis consiliis parum fortiter stetimus et innocentiam inviti ac retinentes perdidimus; nec deliquimus tantum, sed usque ad extremum aevi delinquemus. 4. Etiam si quis tam bene iam purgavit animum, ut nihil obturbare eum amplius possit ac fallere, ad innocentiam tamen peccando pervenit.
VII.
1. Quoniam deorum feci mentionem, optime hoc exemplum principi constituam, ad quod formetur, ut se talem esse civibus, quales sibi deos velit. Expedit ergo habere inexorabilia peccatis atque erroribus numina, expedit usque ad ultimam infesta perniciem? Et quis regum erit tutus, cuius non membra haruspices colligant? 2. Quod si di placabiles et aequi delicta potentium non statim fulminibus persequuntur, quanto aequius est hominem hominibus praepositum miti animo exercere imperium et cogitare, uter mundi status gratior oculis pulchriorque sit, sereno et puro die, an cum fragoribus crebris omnia quatiuntur et ignes hinc atque illinc micant! Atqui non alia facies est quieti moratique imperii quam sereni caeli et nitentis. 3. Crudele regnum turbidum tenebrisque obscurum est, inter trementes et ad repentinum sonitum expavescentes ne eo quidem, qui omnia perturbat, inconcusso. Facilius privatis ignoscitur pertinaciter se vindicantibus; possunt enim laedi, dolorque eorum ab iniuria venit; timent praeterea contemptum, et non rettulisse laedentibus gratiam infirmitas videtur, non clementia; at cui ultio in facili est, is omissa ea certam laudem mansuetudinis consequitur. 4. Humili loco positis exercere manum, litigare, in rixam procurrere ac morem irae suae gerere liberius est; leves inter paria ictus sunt; regi vociferatio quoque verborumque intemperantia non ex maiestate est.
VIII.
1. Grave putas eripi loquendi arbitrium regibus, quod humillimi habent. ‘Ista’ inquis ‘servitus est, non imperium.’ Quid? tu non experiris istud nobis esse, tibi servitutem? Alia condicio est eorum, qui in turba, quam non excedunt, latent, quorum et virtutes, ut appareant, diu luctantur et vitia tenebras habent; vestra facta dictaque rumor excipit, et ideo nullis magis curandum est, qualem famam habeant, quam qui, qualemcumque meruerint, magnam habituri sunt. 2. Quam multa tibi non licent, quae nobis beneficio tuo licent! Possum in qualibet parte urbis solus incedere sine timore, quamvis nullus sequatur comes, nullus sit domi, nullus ad latus gladius; tibi in tua pace armato vivendum est. Aberrare a fortuna tua non potes; obsidet te et, quocumque descendis, magno apparatu sequitur. 3. Est haec summae magnitudinis servitus non posse fieri minorem; sed cum dis tibi communis ipsa necessitas est. Nam illos quoque caelum adligatos tenet, nec magis illis descendere datum est quam tibi tutum: fastigio tuo adfixus es. 4. Nostros motus pauci sentiunt, prodire nobis ac recedere et mutare habitum sine sensu publico licet; tibi non magis quam soli latere contingit. Multa circa te lux est, omnium in istam conversi oculi sunt; prodire te putas? Oriris. 5. Loqui non potes, nisi ut vocem tuam, quae ubique sunt gentes, excipiant; irasci non potes, nisi ut omnia tremant, quia neminem adfligere, nisi ut, quidquid circa fuerit, quatiatur. Ut fulmina paucorum periculo cadunt, omnium metu, sic animadversiones magnarum potestatum terrent latius quam nocent, non sine causa; non enim, quantum fecerit, sed quantum facturus sit, cogitatur in eo, qui omnia potest. 6. Adice nunc, quod privatos homines ad accipiendas iniurias opportuniores acceptarum patientia facit, regibus certior est ex mansuetudine securitas, quia frequens vindicta paucorum odium opprimit, omnium inritat. 7. Voluntas oportet ante saeviendi quam causa deficiat; alioqui, quemadmodum praecisae arbores plurimis ramis repullulant et multa satorum genera, ut densiora surgant, reciduntur, ita regia crudelitas auget inimicorum numerum tollendo; parentes enim liberique eorum, qui interfecti sunt, et propinqui et amici in locum singulorum succedunt.
IX.
1. Hoc quam verum sit, admonere te exemplo domestico volo. Divus Augustus fuit mitis princeps, si quis illum a principatu suo aestimare incipiat; in communi quidem rei publicae gladium movit. Cum hoc aetatis esset, quod tu nunc es, duodevicensimum egressus annum, iam pugiones in sinum amicorum absconderat, iam insidiis M. Antonii consulis latus petierat, iam fuerat collega proscriptionis. 2. Sed cum annum quadragensimum transisset et in Gallia moraretur, delatum est ad eum indicium L. Cinnam, stolidi ingenii virum, insidias ei struere; dictum est, et ubi et quando et quemadmodum adgredi vellet; unus ex consciis deferebat. 3. Constituit se ab eo vindicare et consilium amicorum advocari iussit. Nox illi inquieta erat, cum cogitaret adulescentem nobilem, hoc detracto integrum, Cn. Pompei nepotem, damnandum; iam unum hominem occidere non poterat, cui M. Antonius proscriptionis edictum inter cenam dictarat. 4. Gemens subinde voces varias emittebat et inter se contrarias: ‘Quid ergo? Ego percussorem meum securum ambulare patiar me sollicito? Ergo non dabit poenas, qui tot civilibus bellis frustra petitum caput, tot navalibus, tot pedestribus proeliis incolume, postquam terra marique pax parata est, non occidere constituat, sed immolare?’ (nam sacrificantem placuerat adoriri.) 5. Rursus silentio interposito maiore multo voce sibi quam Cinnae irascebatur: ‘Quid vivis, si perire te tam multorum interest? Quis finis erit suppliciorum? Quis sanguinis? Ego sum nobilibus adulescentulis expositum caput, in quod mucrones acuant; non est tanti vita, si, ut ego non peream, tam multa perdenda sunt.’ 6. Interpellavit tandem illum Livia uxor et: ‘Admittis’ inquit ‘muliebre consilium? Fac, quod medici solent, qui, ubi usitata remedia non procedunt, temptant contraria. Severitate nihil adhuc profecisti; Salvidienum Lepidus secutus est, Lepidum Murena, Murenam Caepio, Caepionem Egnatius, ut alios taceam, quos tantum ausos pudet. Nunc tempta, quomodo tibi cedat clementia; ignosce L. Cinnae. Deprensus est; iam nocere tibi non potest, prodesse famae tuae potest.’ 7. Gavisus, sibi quod advocatum invenerat, uxori quidem gratias egit, renuntiari autem extemplo amicis, quos in consilium rogaverat, imperavit et Cinnam unum ad se accersit dimissisque omnibus e cubiculo, cum alteram Cinnae poni cathedram iussisset: ‘Hoc’ inquit ‘primum a te peto, ne me loquentem interpelles, ne medio sermone meo proclames; dabitur tibi loquendi liberum tempus. 8. Ego te, Cinna, cum in hostium castris invenissem, non factum tantum mihi inimicum sed natum, servavi, patrimonium tibi omne concessi. Hodie tam felix et tam dives es, ut victo victores invideant. Sacerdotium tibi petenti praeteritis compluribus, quorum parentes mecum militaverant, dedi; cum sic de te meruerim, occidere me constituisti.’ 9. Cum ad hanc vocem exclamasset procul hanc ab se abesse dementiam: ‘Non praestas’ inquit ‘fidem, Cinna; convenerat, ne interloquereris. Occidere, inquam, me paras’; adiecit locum, socios, diem, ordinem insidiarum, cui commissum esset ferrum. 10. Et cum defixum videret nec ex conventione iam, sed ex conscientia tacentem: ‘Quo’ inquit ‘hoc animo facis? ut ipse sis princeps? male mehercules cum populo Romano agitur, si tibi ad imperandum nihil praeter me obstat. Domum tueri tuam non potes, nuper libertini hominis gratia in privato iudicio superatus es; adeo nihil facilius potes quam contra Caesarem advocare. Cedo, si spes tuas solus impedio, Paulusne te et Fabius Maximus et Cossi et Servilii ferent tantumque agmen nobilium non inania nomina praeferentium, sed eorum, qui imaginibus suis decori sint?’
11. Ne totam eius orationem repetendo magnam partem voluminis occupem (diutius enim quam duabus horis locutum esse constat, cum hanc poenam, qua sola erat contentus futurus, extenderet): ‘Vitam’ inquit ‘tibi, Cinna, iterum do, prius hosti, nunc insidiatori ac parricidae. Ex hodierno die inter nos amicitia incipiat; contendamus, utrum ego meliore fide tibi vitam dederim an tu debeas.’ 12. Post hoc detulit ultro consulatum questus quod non auderet petere. Amicissimum fidelissimumque habuit, heres solus illi fuit. Nullis amplius insidiis ab ullo petitus est.
X.
1. Ignovit abavus tuus victis; nam si non ignovisset, quibus imperasset? Sallustium et Cocceios et Deillios et totam cohortem primae admissionis ex adversariorum castris conscripsit; iam Domitios, Messalas, Asinios, Cicerones, quidquid floris erat in civitate, clementiae suae debebat. Ipsum Lepidum quam diu mori passus est! Per multos annos tulit ornamenta principis retinentem et pontificatum maximum non nisi mortuo illo transferri in se passus est; maluit enim illum honorem vocari quam spolium. 2. Haec eum clementia ad salutem securitatemque perduxit; haec gratum ac favorabilem reddidit, quamvis nondum subactis populi Romani cervicibus manum imposuisset; haec hodieque praestat illi famam, quae vix vivis principibus servit. 3. Deum esse non tamquam iussi credimus; bonum fuisse principem Augustum, bene illi parentis nomen convenisse fatemur ob nullam aliam causam, quam quod contumelias quoque suas, quae acerbiores principibus solent esse quam iniuriae, nulla crudelitate exsequebatur, quod probrosis in se dictis adrisit, quod dare illum poenas apparebat, cum exigeret, quod, quoscumque ob adulterium filiae suae damnaverat, adeo non occidit, ut dimissis, quo tutiores essent, diplomata daret. 4. Hoc est ignoscere, cum scias multos futuros, qui pro te irascantur et tibi sanguine alieno gratificentur, non dare tantum salutem, sed praestare.
XI.
1. Haec Augustus senex aut iam in senectutem annis vergentibus; in adulescentia caluit, arsit ira, multa fecit, ad quae invitus oculos retorquebat. Comparare nemo mansuetudini tuae audebit divum Augustum, etiam si in certamen iuvenilium annorum deduxerit senectutem plus quam maturam; fuerit moderatus et clemens, nempe post mare Actiacum Romano cruore infectum, nempe post fractas in Sicilia classes et suas et alienas, nempe post Perusinas aras et proscriptiones. 2. Ego vero clementiam non voco lassam crudelitatem; haec est, Caesar, clementia vera, quam tu praestas, quae non saevitiae paenitentia coepit, nullam habere maculam, numquam civilem sanguinem fudisse; haec est in maxima potestate verissima animi temperantia et humani generis comprendens ut sui amor non cupiditate aliqua, non temeritate ingenii, non priorum principum exemplis corruptum, quantum sibi cives suos liceat, experiendo temptare, sed hebetare aciem imperii sui. 3. Praestitisti, Caesar, civitatem incruentam, et hoc, quod magno animo gloriatus es nullam te toto orbe stillam cruoris humani misisse, eo maius est mirabiliusque, quod nulli umquam citius gladius commissus est.
4. Clementia ergo non tantum honestiores sed tutiores praestat ornamentumque imperiorum est simul et certissima salus. Quid enim est, cur reges consenuerint liberisque ac nepotibus tradiderint regna, tyrannorum exsecrabilis ac brevis potestas sit? Quid interest inter tyrannum ac regem (species enim ipsa fortunae ac licentia par est), nisi quod tyranni in voluptatem saeviunt, reges non nisi ex causa ac necessitate?
XII.
1. ‘Quid ergo? Non reges quoque occidere solent?’ Sed quotiens id fieri publica utilitas persuadet; tyrannis saevitia cordi est. Tyrannus autem a rege factis distat, non nomine; nam et Dionysius maior iure meritoque praeferri multis regibus potest, et L. Sullam tyrannum appellari quid prohibet, cui occidendi finem fecit inopia hostium? 2. Descenderit licet e dictatura sua et se togae reddiderit, quis tamen umquam tyrannus tam avide humanum sanguinem bibit quam ille, qui septem milia civium Romanorum contrucidari iussit et, cum in vicino ad aedem Bellonae sedens exaudisset conclamationem tot milium sub gladio gementium, exterrito senatu: ‘Hoc agamus’ inquit, ‘P.C.; seditiosi pauculi meo iussu occiduntur’? 3. Hoc non est mentitus; pauci Sullae videbantur. Sed mox de Sulla, cum quaeremus, quomodo hostibus irascendum sit, utique si in hostile nomen cives et ex eodem corpore abrupti transierint; interim, hoc quod dicebam, clementia efficit, ut magnum inter regem tyrannumque discrimen sit, uterque licet non minus armis valletur; sed alter arma habet, quibus in munimentum pacis utitur, alter, ut magno timore magna odia compescat, nec illas ipsas manus, quibus se commisit, securus adspicit. 4. Contrariis in contraria agitur; nam cum invisus sit, quia timetur, timeri vult, quia invisus est, et illo exsecrabili versu, qui multos praecipites dedit, utitur: Oderint, dum metuant, ignarus, quanta rabies oriatur, ubi supra modum odia creverunt.
Temperatus enim timor cohibet animos, adsiduus vero et acer et extrema admovens in audaciam iacentes excitat et omnia experiri suadet. 5. Sic feras linea et pinnae clusas contineant, easdem a tergo eques telis incessat: temptabunt fugam per ipsa, quae fugerant, proculcabuntque formidinem. Acerrima virtus est, quam ultima necessitas extundit. Relinquat oportet securi aliquid metus multoque plus spei quam periculorum ostentet; alioqui, ubi quiescenti paria metuuntur, incurrere in pericula iuvat et ut aliena anima abuti.
XIII.
1. Placido tranquilloque regi fida sunt auxilia sua, ut quibus ad communem salutem utatur, gloriosusque miles (publicae enim securitati se dare operam videt) omnem laborem libens patitur ut parentis custos; at illum acerbum et sanguinarium necesse est graventur stipatores sui. 2. Non potest habere quisquam bonae ac fidae voluntatis ministros, quibus in tormentis ut eculeo et ferramentis ad mortem paratis utitur, quibus non aliter quam bestiis homines obiectat, omnibus reis aerumnosior ac sollicitior, ut qui homines deosque testes facinorum ac vindices timeat, eo perductus, ut non liceat illi mutare mores. Hoc enim inter cetera vel pessimum habet crudelitas: perseverandum est nec ad meliora patet regressus; scelera enim sceleribus tuenda sunt. Quid autem eo infelicius, cui iam esse malo necesse est? 3. O miserabilem illum, sibi certe! nam ceteris misereri eius nefas sit, qui caedibus ac rapinis potentiam exercuit, qui suspecta sibi cuncta reddidit tam externa quam domestica, cum arma metuat, ad arma confugiens, non amicorum fidei credens, non pietati liberorum; qui, ubi circumspexit, quaeque fecit quaeque facturus est, et conscientiam suam plenam sceleribus ac tormentis adaperuit, saepe mortem timet, saepius optat, invisior sibi quam servientibus. 4. E contrario is, cui curae sunt universa, qui alia magis, alia minus tuetur, nullam non rei publicae partem tamquam sui nutrit, inclinatus ad mitiora, etiam, si ex usu est animadvertere, ostendens, quam invitus aspero remedio manus admoveat, in cuius animo nihil hostile, nihil efferum est, qui potentiam suam placide ac salutariter exercet adprobare imperia sua civibus cupiens, felix abunde sibi visus, si fortunam suam publicarit, sermone adfabilis, aditu accessuque facilis, voltu, qui maxime populos demeretur, amabilis, aequis desideriis propensus, etiam inquis non acerbus, a tota civitate amatur, defenditur, colitur. 5. Eadem de illo homines secreto loquuntur quae palam; tollere filios cupiunt et publicis malis sterilitas indicta recluditur; bene se meriturum de liberis suis quisque non dubitat, quibus tale saeculum ostenderit. Hic princeps suo beneficio tutus nihil praesidiis eget, arma ornamenti causa habet.
XIV.
1. Quod ergo officium eius est? Quod bonorum parentium, qui obiurgare liberos non numquam blande, non numquam minaciter solent, aliquando admonere etiam verberibus. Numquid aliquis sanus filium a prima offensa exheredat? nisi magnae et multae iniuriae patientiam evicerunt, nisi plus est, quod timet, quam quod damnat, non accedit ad decretorium stilum; multa ante temptat, quibus dubiam indolem et peiore iam loco positam revocet; simul deploratum est, ultima experitur. Nemo ad supplicia exigenda pervenit, nisi qui remedia consumpsit. 2. Hoc, quod parenti, etiam principi faciendum est, quem appellavimus Patrem Patriae non adulatione vana adducti. Cetera enim cognomina honori data sunt; Magnos et Felices et Augustos diximus et ambitiosae maiestati quicquid potuimus titulorum congessimus illis hoc tribuentes; Patrem quidem Patriae appellavimus, ut sciret datam sibi potestatem patriam, quae est temperantissima liberis consulens suaque post illos reponens. 3. Tarde sibi pater membra sua abscidat, etiam, cum absciderit, reponere cupiat et in abscidendo gemat cunctatus multum diuque; prope est enim, ut libenter damnet, qui cito; prope est, ut inique puniat, qui nimis.
XV.
1. Trichonem equitem Romanum memoria nostra, quia filium suum flagellis occiderat, populus graphiis in foro confodit; vix illum Augusti Caesaris auctoritas infestis tam patrum quam filiorum manibus eripuit. 2. Tarium, qui filium deprensum in parricidii consilio damnavit causa cognita, nemo non suspexit, quod contentus exsilio et exsilio delicato Massiliae parricidam continuit et annua illi praestitit, quanta praestare integro solebat; haec liberalitas effecit, ut, in qua civitate numquam deest patronus peioribus, nemo dubitaret, quin reus merito damnatus esset, quem is pater damnare potuisset, qui odisse non poterat.
3. Hoc ipso exemplo dabo, quem compares bono patri, bonum principem. Cogniturus de filio Tarius advocavit in consilium Caesarem Augustum; venit in privatos penates, adsedit, pars alieni consilii fuit, non dixit; ‘Immo in meam domum veniat’; quod si factum esset, Caesaris futura erat cognitio, non patris. 4. Audita causa excussisque omnibus, et his, quae adulescens pro se dixerat, et his, quibus arguebatur, petit, ut sententiam suam quisque scriberet, ne ea omnium fieret, quae Caesaris fuisset; deinde, priusquam aperirentur codicilli, iuravit se Tarii, hominis locupletis, hereditatem non aditurum. 5. Dicet aliquis: ‘Pusillo animo timuit, ne videretur locum spei suae aperire velle filii damnatione.’ Ego contra sentio; quilibet nostrum debuisset adversus opiniones malignas satis fiduciae habere in bona conscientia, principes multa debent etiam famae dare. Iuravit se non aditurum hereditatem. 6. Tarius quidem eodem die et alterum heredem perdidit, sed Caesar libertatem sententiae suae redemit; et postquam adprobavit gratuitam esse severitatem suam, quod principi semper curandum est, dixit relegandum, quo patri videretur. 7. Non culleum, non serpentes, non carcerem decrevit memor, non de quo censeret, sed cui in consilio esset; mollissimo genere poenae contentum esse debere patrem dixit in filio adulescentulo impulso in id scelus, in quo se, quod proximum erat ab innocentia, timide gessisset; debere illum ab urbe et a parentis oculis submoveri.
XVI.
1. O dignum, quem in consilium patres advocarent! O dignum, quem coheredem innocentibus liberis scriberent! Haec clementia principem decet; quocumque venerit, mansuetiora omnia faciat.
Nemo regi tam vilis sit, ut illum perire non sentiat; qualiscumque pars imperii est. 2. In magna imperia ex minoribus petamus exemplum. Non unum est imperandi genus; imperat princeps civibus suis, pater liberis, praeceptor discentibus, tribunus vel centurio militibus. 3. Nonne pessimus pater videbitur, qui adsiduis plagis liberos etiam ex levissimis causis compescet? Uter autem praeceptor liberalibus studiis dignior, qui excarnificabit discipulos, si memoria illis non constiterit aut si parum agilis in legendo oculus haeserit, an qui monitionibus et verecundia emendare ac docere malit? Tribunum centurionemque da saevum: desertores faciet, quibus tamen ignoscitur. 4. Numquidnam aequum est gravius homini et durius imperari, quam imperatur animalibus mutis? Atqui equum non crebris verberibus exterret domandi peritus magister; fiet enim formidolosus et contumax, nisi eum blandiente tactu permulseris. 5. Idem facit ille venator, quique instituit catulos vestigia sequi quique iam exercitatis utitur ad excitandas vel persequendas feras: nec crebro illis minatur (contundet enim animos et, quicquid est indolis, comminuetur trepidatione degeneri) nec licentiam vagandi errandique passim concedit. Adicias his licet tardiora agentes iumenta, quae, cum ad contumeliam et miserias nata sint, nimia saevitia cogantur iugum detractare.
XVII.
1. Nullum animal morosius est, nullum maiore arte tractandum quam homo, nulli magis parcendum. Quid enim est stultius quam in iumentis quidem et canibus erubescere iras exercere, pessima autem condicione sub homine hominem esse? Morbis medemur nec irascimur; atqui et hic morbus est animi; mollem medicinam desiderat ipsumque medentem minime infestum aegro. 2. Mali medici est desperare, ne curet: idem in iis, quorum animus adfectus est, facere debebit is, cui tradita salus omnium est, non cito spem proicere nec mortifera signa pronuntiare; luctetur cum vitiis, resistat, aliis morbum suum exprobret, quosdam molli curatione decipiat citius meliusque sanaturus remediis fallentibus; agat princeps curam non tantum salutis, sed etiam honestae cicatricis. 3. Nulla regi gloria est ex saeva animadversione (quis enim dubitat posse?), at contra maxima, si vim suam continet, si multos irae alienae eripuit, neminem suae impendit.
XVIII.
1. Servis imperare moderate laus est. Et in mancipio cogitandum est, non quantum illud impune possit pati, sed quantum tibi permittat aequi bonique natura, quae parcere etiam captivis et pretio paratis iubet. Quanto iustius iubet hominibus liberis, ingenuis, honestis non ut mancipiis abuti sed ut his, quos gradu antecedas quorumque tibi non servitus tradita sit, sed tutela. 2. Servis ad statuam licet confugere; cum in servum omnia liceant, est aliquid, quod in hominem licere commune ius animantium vetet. Quis non Vedium Pollionem peius oderat quam servi sui, quod muraenas sanguine humano saginabat et eos, qui se aliquid offenderant, in vivarium, quid aliud quam serpentium, abici iubebat? O hominem mille mortibus dignum, sive devorandos servos obiciebat muraenis, quas esurus erat, sive in hoc tantum illas alebat, ut sic aleret.
3. Quemadmodum domini crudeles tota civitate commonstrantur invisique et detestabiles sunt, ita regum et iniuria latius patet et infamia atque odium saeculis traditur; quanto autem non nasci melius fuit, quam numerari inter publico malo natos!
XIX.
1. Excogitare nemo quicquam poterit, quod magis decorum regenti sit quam clementia, quocumque modo is et quocumque iure praepositus ceteris erit. Eo scilicet formosius id esse magnificentiusque fatebimur, quo in maiore praestabitur potestate, quam non oportet noxiam esse, si ad naturae legem componitur. 2. Natura enim commenta est regem, quod et ex aliis animalibus licet cognoscere et ex apibus; quarum regi amplissimum cubile est medioque ac tutissimo loco; praeterea opere vacat exactor alienorum operum, et amisso rege totum dilabitur, nec umquam plus unum patiuntur melioremque pugna quaerunt; praeterea insignis regi forma est dissimilisque ceteris cum magnitudine tum nitore. 3. Hoc tamen maxime distinguitur: iracundissimae ac pro corporis captu pugnacissimae sunt apes et aculeos in volnere relinquunt, rex ipse sine aculeo est; noluit illum natura nec saevum esse nec ultionem magno constaturam petere telumque detraxit et iram eius inermem reliquit.
Exemplar hoc magnis regibus ingens; est enim illi mos exercere se in parvis et ingentium rerum documenta in minima parere. 4. Pudeat ab exiguis animalibus non trahere mores, cum tanto hominum moderatior esse animus debeat, quanto vehementius nocet. Utinam quidem eadem homini lex esset et ira cum telo suo frangeretur nec saepius liceret nocere quam semel nec alienis viribus exercere odia! Facile enim lassaretur furor, si per se sibi satis faceret et si mortis periculo vim suam effunderet. 5. Sed ne nunc quidem illi cursus tutus est; tantum enim necesse est timeat, quantum timeri voluit, et manus omnium observet et eo quoque tempore, quo non captatur, peti se iudicet nullumque momentum immune a metu habeat. Hanc aliquis agere vitam sustinet, cum liceat innoxium aliis, ob hoc securum, salutare potentiae ius laetis omnibus tractare? Errat enim, si quis existimat tutum esse ibi regem, ubi nihil a rege tutum est; securitas securitate mutua paciscenda est. 6. Non opus est instruere in altum editas arces nec in adscensum arduos colles emunire nec latera montium abscidere, multiplicibus se muris turribusque saepire: salvum regem clementia in aperto praestabit. Unum est inexpugnabile munimentum amor civium.
7. Quid pulchrius est quam vivere optantibus cunctis et vota non sub custode nuncupantibus? Si paulum valetudo titubavit, non spem hominum excitari, sed metum? Nihil esse cuiquam tam pretiosum, quod non pro salute praesidis sui commutatum velit? 8. O ne ille, cui contingit ut sibi quoque vivere debeat? In hoc adsiduis bonitatis argumentis probavit non rem publicam suam esse, sed se rei publicae. Quis huic audeat struere aliquod periculum? Quis ab hoc non, si possit, fortunam quoque avertere velit, sub quo iustitia, pax, pudicitia, securitas, dignitas florent, sub quo opulenta civitas copia bonorum omnium abundat? Nec alio animo rectorem suum intuetur, quam si di immortales potestatem visendi sui faciant, intueamur venerantes colentesque. 9. Quid autem? Non proximum illis locum tenet is, qui se ex deorum natura gerit, beneficus ac largus et in melius potens? Hoc adfectare, hoc imitari decet, maximum ita haberi, ut optimus simul habeare.
XX.
1. A duabus causis punire princeps solet, si aut se vindicat aut alium. Prius de ea parte disseram, quae ipsum contingit; difficilius est enim moderari, ubi dolori debetur ultio, quam ubi exemplo. 2. Supervacuum est hoc loco admonere, ne facile credat, ut verum excutiat, ut innocentiae faveat et, ut appareat, non minorem agi rem periclitantis quam iudicis sciat; hoc enim ad iustitiam, non ad clementiam pertinet; nunc illum hortamur, ut manifeste laesus animum in potestate habeat et poenam, si tuto poterit, donet, si minus, temperet longeque sit in suis quam in alienis iniuriis exorabilior. 3. Nam quemadmodum non est magni animi, qui de alieno liberalis est, sed ille, qui, quod alteri donat, sibi detrahit, ita clementem vocabo non in alieno dolore facilem, sed eum, qui, cum suis stimulis exagitetur, non prosilit, qui intellegit magni animi esse iniurias in summa potentia pati nec quicquam esse gloriosius principe impune laeso.
XXI.
1. Ultio duas praestare res solet: aut solacium adfert ei, qui accepit iniuriam, aut in reliquum securitatem. Principis maior est fortuna, quam ut solacio egeat, manifestiorque vis, quam ut alieno malo opinionem sibi virium quaerat. Hoc dico, cum ab inferioribus petitus violatusque est; nam si, quos pares aliquando habuit, infra se videt, satis vindicatus est. Regem et servus occidit et serpens et sagitta; servavit quidem nemo nisi maior eo, quem servabat. 2. Uti itaque animose debet tanto munere deorum dandi auferendique vitam potens. In iis praesertim, quos scit aliquando sibi par fastigium obtinuisse, hoc arbitrium adeptus ultionem implevit perfecitque, quantum verae poenae satis erat; perdidit enim vitam, qui debet, et, quisquis ex alto ad inimici pedes abiectus alienam de capite regnoque sententiam exspectavit, in servatoris sui gloriam vivit plusque eius nomini confert incolumis, quam si ex oculis ablatus esset. Adsiduum enim spectaculum alienae virtutis est; in triumpho cito transisset. 3. Si vero regnum quoque suum tuto relinqui apud eum potuit reponique eo, unde deciderat, ingenti incremento surgit laus eius, qui contentus fuit ex rege victo nihil praeter gloriam sumere. Hoc est etiam ex victoria sua triumphare testarique nihil se, quod dignum esset victore, apud victos invenisse. 4. Cum civibus et ignotis atque humilibus eo moderatius agendum est, quo minoris est adflixisse eos. Quibusdam libenter parcas, a quibusdam te vindicare fastidias et non aliter quam ab animalibus parvis sed obterentem inquinantibus reducenda manus est; at in iis, qui in ore civitatis servati punitique erunt, occasione notae clementiae utendum est.
XXII.
1. Transeamus ad alienas iniurias, in quibus vindicandis haec tria lex secuta est, quae princeps quoque sequi debet: aut ut eum, quem punit, emendet, aut ut poena eius ceteros meliores reddat, aut ut sublatis malis securiores ceteri vivant. Ipsos facilius emendabis minore poena; diligentius enim vivit, cui aliquid integri superest. Nemo dignitati perditae parcit; impunitatis genus est iam non habere poenae locum. 2. Civitatis autem mores magis corrigit parcitas animadversionum; facit enim consuetudinem peccandi multitudo peccantium, et minus gravis nota est, quam turba damnationum levat, et severitas, quod maximum remedium habet, adsiduitate amittit auctoritatem. 3. Constituit bonos mores civitati princeps et vitia eluit, si patiens eorum est, non tamquam probet, sed tamquam invitus et cum magno tormento ad castigandum veniat. Verecundiam peccandi facit ipsa clementia regentis; gravior multo poena videtur, quae a miti viro constituitur.
XXIII.
1. Praeterea videbis ea saepe committi, quae saepe vindicantur. Pater tuus plures intra quinquennium culleo insuit, quam omnibus saeculis insutos accepimus. Multo minus audebant liberi nefas ultimum admittere, quam diu sine lege crimen fuit. Summa enim prudentia altissimi viri et rerum naturae peritissimi maluerunt velut incredibile scelus et ultra audaciam positum praeterire quam, dum vindicant, ostendere posse fieri; itaque parricidae cum lege coeperunt, et illis facinus poena monstravit; pessimo vero loco pietas fuit, postquam saepius culleos vidimus quam cruces. 2. In qua civitate raro homines puniuntur, in ea consensus fit innocentiae et indulgetur velut publico bono. Putet se innocentem esse civitas, erit; magis irascetur a communi frugalitate desciscentibus, si paucos esse eos viderit. Periculosum est, mihi crede, ostendere civitati, quanto plures mali sint.
XXIV.
1. Dicta est aliquando a senatu sententia, ut servos a liberis cultus distingueret; deinde apparuit, quantum periculum immineret, si servi nostri numerare nos coepissent. Idem scito metuendum esse, si nulli ignoscitur; cito apparebit, pars civitatis deterior quanto praegravet. Non minus principi turpia sunt multa supplicia quam medico multa funera; remissius imperanti melius paretur. 2. Natura contumax est humanus animus et in contrarium atque arduum nitens sequiturque facilius quam ducitur; et ut generosi ac nobiles equi melius facili freno reguntur, ita clementiam voluntaria innocentia impetu suo sequitur, et dignam putat civitas, quam servet sibi. Plus itaque hac via proficitur.
XXV.
1. Crudelitas minime humanum malum est indignumque tam miti animo; ferina ista rabies est sanguine gaudere ac volneribus et abiecto homine in silvestre animal transire. Quid enim interest, oro te, Alexander, leoni Lysimachum obicias an ipse laceres dentibus tuis? Tuum illud os est, tua illa feritas. O quam cuperes tibi potius ungues esse, tibi rictum illum edendorum hominum capacem! Non exigimus a te, ut manus ista, exitium familiarium certissimum, ulli salutaris sit, ut iste animus ferox, insatiabile gentium malum, citra sanguinem caedemque satietur; clementia iam vocatur, ad occidendum amicum cum carnifex inter homines eligitur. 2. Hoc est, quare vel maxime abominanda sit saevitia, quod excedit fines primum solitos, deinde humanos, nova supplicia conquirit, ingenium advocat, ut instrumenta excogitet, per quae varietur atque extendatur dolor, delectatur malis hominum; tunc illi dirus animi morbus ad insaniam pervenit ultimam, cum crudelitas versa est in voluptatem et iam occidere hominem iuvat. 3. Matura talem virum a tergo sequitur aversio, odia, venena, gladii; tam multis periculis petitur, quam multorum ipse periculum est, privatisque non numquam consiliis, alias vero consternatione publica circumvenitur. Levis enim et privata pernicies non totas urbes movet; quod late furere coepit et omnes adpetit, undique configitur. 4. Serpentes parvolae fallunt nec publice conquiruntur; ubi aliqua solitam mensuram transit et in monstrum excrevit, ubi fontes sputu inficit et, si adflavit, deurit obteritque, quacumque incessit, ballistis petitur. Possunt verba dare et evadere pusilla mala, ingentibus obviam itur. 5. Sic unus aeger ne domum quidem perturbat; at ubi crebris mortibus pestilentiam esse apparuit, conclamatio civitatis ac fuga est, et dis ipsis manus intentantur. Sub uno aliquo tecto flamma apparuit: familia vicinique aquam ingerunt; at incendium vastum et multas iam domos depastum parte urbis obruitur.
XXVI.
1. Crudelitatem privatorum quoque serviles manus sub certo crucis periculo ultae sunt; tyrannorum gentes populique et, quorum erat malum, et ei, quibus imminebat, exscindere adgressi sunt. Aliquando sua praesidia in ipsos consurrexerunt perfidiamque et impietatem et feritatem et, quidquid ab illis didicerant, in ipsos exercuerunt. Quid enim potest quisquam ab eo sperare, quem malum esse docuit? Non diu nequitia apparet nec, quantum iubetur, peccat. 2. Sed puta esse tutam crudelitatem, quale eius regnum est? Non aliud quam captarum urbium forma et terribiles facies publici metus. Omnia maesta, trepida, confusa; voluptates ipsae timentur; non convivia securi ineunt, in quibus lingua sollicite etiam ebriis custodienda est, non spectacula, ex quibus materia criminis ac periculi quaeritur. Apparentur licet magna impensa et regiis opibus et artificum exquisitis nominibus, quem tamen ludi in carcere iuvent?
3. Quod istud, di boni, malum est occidere, saevire, delectari sono catenarum et civium capita decidere, quocumque ventum est, multum sanguinis fundere, adspectu suo terrere ac fugare! Quae alia vita esset, si leones ursique regnarent, si serpentibus in nos ac noxiosissimo cuique animali daretur potestas? 4. Illa rationis expertia et a nobis immanitatis crimine damnata abstinent suis, et tuta est etiam inter feras similitudo: horum ne a necessariis quidem sibi rabies temperat, sed externa suaque in aequo habet, quo plus se exercitat, eo incitatior. A singulorum deinde caedibus in exitia gentium serpit et inicere tectis ignem, aratrum vetustis urbibus inducere potentiam putat; et unum occidi iubere aut alterum parum imperatorium credit; nisi eodem tempore grex miserorum sub ictu stetit, crudelitatem suam in ordinem coactam putat.
5. Felicitas illa multis salutem dare et ad vitam ab ipsa morte revocare et mereri clementia civicam. Nullum ornamentum principis fastigio dignius pulchriusque est quam illa corona ob cives servatos, non hostilia arma detracta victis, non currus barbarorum sanguine cruenti, non parta bello spolia. Haec divina potentia est gregatim ac publice servare; multos quidem occidere et indiscretos incendii ac ruinae potentia est.
LIBER II
Я.
1. Ut de clementia scriberem, Nero Caesar, una me vox tua maxime compulit, quam ego non sine admiratione et, cum diceretur, audisse memini et deinde aliis narrasse, vocem generosam, magni animi, magnae lenitatis, quae non composita nec alienis auribus data subito erupit et bonitatem tuam cum fortuna tua litigantem in medium adduxit. 2. Animadversurus in latrones duos Burrus praefectus tuus, vir egregius et tibi principi natus, exigebat a te, scriberes, in quos et ex qua causa animadverti velles; hoc saepe dilatum ut aliquando fieret, instabat. Invitus invito cum chartam protulisset traderetque, exclamasti: ‘Vellem litteras nescirem!’ 3. O dignam vocem, quam audirent omnes gentes, quae Romanum imperium incolunt quaeque iuxta iacent dubiae libertatis quaeque se contra viribus aut animis attollunt! O vocem in contionem omnium mortalium mittendam, in cuius verba principes regesque iurarent! O vocem publica generis humani innocentia dignam, cui redderetur antiquum illud saeculum! 4. Nunc profecto consentire decebat ad aequum bonumque expulsa alieni cupidine, ex qua omne animi malum oritur, pietatem integritatemque cum fide ac modestia resurgere et vitia diuturno abusa regno dare tandem felici ac puro saeculo locum.
II.
1. Futurum hoc, Caesar, ex magna parte sperare et confidere libet. Tradetur ista animi tui mansuetudo diffundeturque paulatim per omne imperii corpus, et cuncta in similitudinem tuam formabuntur. A capite bona valetudo: inde omnia vegeta sunt atque erecta aut languore demissa, prout animus eorum vivit aut marcet. Erunt cives, erunt socii digni hac bonitate, et in totum orbem recti mores revertentur; parcetur ubique manibus tuis. 2. Diutius me morari hic patere, non ut blandum auribus tuis (nec enim hic mihi mos est; maluerim veris offendere quam placere adulando); quid ergo est? Praeter id, quod bene factis dictisque tuis quam familiarissimum esse te cupio, ut, quod nunc natura et impetus est, fiat iudicium, illud mecum considero multas voces magnas, sed detestabiles, in vitam humanam pervenisse celebresque volgo ferri, ut illam: ‘oderint, dum metuant,’ cui Graecus versus similis est, qui se mortuo terram misceri ignibus iubet, et alia huius notae. 3. Ac nescio quomodo ingenia in immani et invisa materia secundiore ore expresserunt sensus vehementes et concitatos; nullam adhuc vocem audii ex bono lenique animosam. Quid ergo est? Ut raro, invitus et cum magna cunctatione, ita aliquando scribas necesse est istud, quod tibi in odium litteras adduxit, sed, sicut facis, cum magna cunctatione, cum multis dilationibus.
III.
1. Et ne forte decipiat nos speciosum clementiae nomen aliquando et in contrarium abducat, videamus, quid sit clementia qualisque sit et quos fines habeat.
Clementia est temperantia animi in potestate ulciscendi vel lenitas superioris adversus inferiorem in constituendis poenis. Plura proponere tutius est, ne una finitio parum rem comprehendat et, ut ita dicam, formula excidat; itaque dici potest et inclinatio animi ad lenitatem in poena exigenda. 2. Illa finitio contradictiones inveniet, quamvis maxime ad verum accedat, si dixerimus clementiam esse moderationem aliquid ex merita ac debita poena remittentem: reclamabitur nullam virtutem cuiquam minus debito facere. Atqui hoc omnes intellegunt clementiam esse, quae se flectit citra id, quod merito constitui posset.
IV.
1. Huic contrariam imperiti putant severitatem; sed nulla virtus virtuti contraria est. Quid ergo opponitur clementiae? Crudelitas, quae nihil aliud est quam atrocitas animi in exigendis poenis. ‘Sed quidam non exigunt poenas, crudeles tamen sunt, tamquam qui ignotos homines et obvios non in compendium, sed occidendi causa occidunt nec interficere contenti saeviunt, ut Busiris ille et Procrustes et piratae, qui captos verberant et in ignem vivos imponunt.’ 2. Haec crudelitas quidem; sed quia nec ultionem sequitur (non enim laesa est) nec peccato alicui irascitur (nullum enim antecessit crimen), extra finitionem nostram cadit; finitio enim continebat in poenis exigendis intemperantiam animi. Possumus dicere non esse hanc crudelitatem, sed feritatem, cui voluptati saevitia est; possumus insaniam vocare: nam varia sunt genera eius et nullum certius, quam quod in caedes hominum et lancinationes pervenit. 3. Illos ergo crudeles vocabo, qui puniendi causam habent, modum non habent, sicut in Phalari, quem aiunt non quidem in homines innocentes, sed super humanum ac probabilem modum saevisse. Possumus effugere cavillationem et ita finire, ut sit crudelitas inclinatio animi ad asperiora. Hanc clementia repellit longe iussam stare a se; cum severitate illi convenit.
4. Ad rem pertinet quaerere hoc loco, quid sit misericordia; plerique enim ut virtutem eam laudant et bonum hominem vocant misericordem. Et haec vitium animi est. Utraque circa severitatem circaque clementiam posita sunt, quae vitare debemus; per speciem enim severitatis in crudelitatem incidimus, per speciem clementiae in misericordiam. In hoc leviore periculo erratur, sed par error est a vero recedentium.
V.
1. Ergo quemadmodum religio deos colit, superstitio violat, ita clementiam mansuetudinemque omnes boni viri praestabunt, misericordiam autem vitabunt; est enim vitium pusilli animi ad speciem alienorum malorum succidentis. Itaque pessimo cuique familiarissima est; anus et mulierculae sunt, quae lacrimis nocentissimorum moventur, quae, si liceret, carcerem effringerent. Misericordia non causam, sed fortunam spectat; clementia rationi accedit.
2. Scio male audire apud imperitos sectam Stoicorum tamquam duram nimis et minime principibus regibusque bonum daturam consilium; obicitur illi, quod sapientem negat misereri, negat ignoscere. Haec, si per se ponantur, invisa sunt; videntur enim nullam relinquere spem humanis erroribus, sed omnia delicta ad poenam deducere. 3. Quod si est quidnam haec scientia, quae dediscere humanitatem iubet portumque adversus fortunam certissimum mutuo auxilio cludit? Sed nulla secta benignior leniorque est, nulla amantior hominum et communis boni attentior, ut propositum sit usui esse et auxilio nec sibi tantum, sed universis singulisque consulere. 4. Misericordia est aegritudo animi ob alienarum miseriarum speciem aut tristitia ex alienis malis contracta, quae accidere immerentibus credit; aegritudo autem in sapientem virum non cadit; serena eius mens est, nec quicquam incidere potest, quod illam obducat. Nihilque aeque hominem quam magnus animus decet; non potest autem magnus esse idem ac maestus. 5. Maeror contundit mentes, abicit, contrahit; hoc sapienti ne in suis quidem accidet calamitatibus, sed omnem fortunae iram reverberabit et ante se franget; eandem semper faciem servabit, placidam, inconcussam, quod facere non posset, si tristitiam reciperet.
VI.
1. Adice, quod sapiens et providet et in expedito consilium habet; numquam autem liquidum sincerumque ex turbido venit. Tristitia inhabilis est ad dispiciendas res, utilia excogitanda, periculosa vitanda, aequa aestimanda; ergo non miseretur, quia id sine miseria animi non fit. 2. Cetera omnia, quae, qui miserentur, volo facere, libens et altus animo faciet; succurret alienis lacrimis, non accedet; dabit manum naufrago, exsuli hospitium, egenti stipem, non hanc contumeliosam, quam pars maior horum, qui misericordes videri volunt, abicit et fastidit, quos adiuvat, contingique ab iis timet, sed ut homo homini ex communi dabit; donabit lacrimis maternis filium et catenas solvi iubebit et ludo eximet et cadaver etiam noxium sepeliet, sed faciet ista tranquilla mente, voltu suo. 3. Ergo non miserebitur sapiens, sed succurret, sed proderit, in commune auxilium natus ac bonum publicum, ex quo dabit cuique partem. Etiam ad calamitosos pro portione improbandosque et emendandos bonitatem suam permittet; adflictis vero et forte laborantibus multo libentius subveniet. Quotiens poterit, fortunae intercedet; ubi enim opibus potius utetur aut viribus, quam ad restituenda, quae casus impulit? Voltum quidem non deiciet nec animum ob crus alicuius aridum aut pannosam maciem et innixam baculo senectutem; ceterum omnibus dignis proderit et deorum more calamitosos propitius respiciet.
4. Misericordia vicina est miseriae; habet enim aliquid trahitque ex ea. Imbecillos oculos esse scias, qui ad alienam lippitudinem et ipsi subfunduntur, tam mehercules quam morbum esse, non hilaritatem, semper adridere ridentibus et ad omnium oscitationem ipsum quoque os diducere; misericordia vitium est animorum nimis miseria paventium, quam si quis a sapiente exigit, prope est, ut lamentationem exigat et in alienis funeribus gemitus.
VII.
1. ‘В quare non ignoscet?’ Agedum constituamus nunc quoque, quid sit venia, et sciemus dari illam a sapiente non debere. Venia est poenae meritae remissio. Hanc sapiens quare non debeat dare, reddunt rationem diutius, quibus hoc propositum est; ego ut breviter tamquam in alieno iudicio dicam: Ei ignoscitur, qui puniri debuit; sapiens autem nihil facit, quod non debet, nihil praetermittit, quod debet; itaque poenam, quam exigere debet, non donat. 2. Sed illud, quod ex venia consequi vis, honestiore tibi via tribuet; parcet enim sapiens, consulet et corriget; idem faciet, quod, si ignosceret, nec ignoscet, quoniam, qui ignoscit, fatetur aliquid se, quod fieri debuit, omisisse. Aliquem verbis tantum admonebit, poena non adficiet aetatem eius emendabilem intuens; aliquem invidia criminis manifeste laborantem iubebit incolumem esse, quia deceptus est, quia per vinum lapsus; hostes dimittet salvos, aliquando etiam laudatos, si honestis causis pro fide, pro foedere, pro libertate in bellum acciti sunt. 3. Haec omnia non veniae, sed clementiae opera sunt. Clementia liberum arbitrium habet; non sub formula, sed ex aequo et bono iudicat; et absolvere illi licet et, quanti vult, taxare litem. Nihil ex his facit, tamquam iusto minus fecerit, sed tamquam id, quod constituit, iustissimum sit. Ignoscere autem est, quem iudices puniendum, non punire; venia debitae poenae remissio est. Clementia hoc primum praestat, ut, quos dimittit, nihil aliud illos pati debuisse pronuntiet; plenior est quam venia, honestior est. 4. De verbo, ut mea fert opinio, controversia est, de re quidem convenit. Sapiens multa remittet, multos parum sani, sed sanabilis ingenii servabit. Agricolas bonos imitabitur, qui non tantum rectas procerasque arbores colunt; illis quoque, quas aliqua depravavit causa, adminicula, quibus derigantur, adplicant; alias circumcidunt, ne proceritatem rami premant, quasdam infirmas vitio loci nutriunt, quibusdam aliena umbra laborantibus caelum aperiunt. 5. Videbit, quod ingenium qua ratione tractandum sit, quo modo in rectum prava flectantur. * * *
О СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ — De Vita Beata
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.
XVIII.
XIX.
XX.
XXI.
XXII.
XXIII.
XXIV.
XXV.
XXVI.
XXVII.
XXVIII.

Я.
1. Viuere, Gallio frater, omnes beate uolunt, sed ad peruidendum quid sit quod beatam uitam efficiat caligant; adeoque non est facile consequi beatam uitam ut eo quisque ab ea longius recedat quo ad illam concitatius fertur, si uia lapsus est; quae ubi in contrarium ducit, ipsa uelocitas maioris interualli causa fit.
Proponendum est itaque primum quid sit quod adpetamus; tunc circumspiciendum qua contendere illo celerrime possimus, intellecturi in ipso itinere, si modo rectum erit, quantum cotidie profligetur quantoque propius ab eo simus ad quod nos cupiditas naturalis inpellit. 2. Quam diu quidem passim uagamur non ducem secuti sed fremitum et clamorem dissonum in diuersa uocantium, conteretur uita inter errores, breuis etiam si dies noctesque bonae menti laboremus. Decernatur itaque et quo tendamus et qua, non sine perito aliquo cui explorata sint ea in quae procedimus, quoniam quidem non eadem hic quae in ceteris peregrinationibus condicio est: in illis comprensus aliquis limes et interrogati incolae non patiuntur errare, at hic tritissima quaeque uia et celeberrima maxime decipit. 3. Nihil ergo magis praestandum est quam ne pecorum ritu sequamur antecedentium gregem, pergentes non quo eundum est sed quo itur. Atqui nulla res nos maioribus malis inplicat quam quod ad rumorem componimur, optima rati ea quae magno adsensu recepta sunt, quodque exempla  bonis multa sunt nec ad rationem sed ad similitudinem uiuimus. 4. Inde ista tanta coaceruatio aliorum super alios ruentium. Quod in strage hominum magna euenit, cum ipse se populus premit — nemo ita cadit ut non et alium in se adtrahat, primique exitio sequentibus sunt — hoc in omni uita accidere uideas licet. Nemo sibi tantummodo errat, sed alieni erroris et causa et auctor est; nocet enim adplicari antecedentibus et, dum unusquisque mauult credere quam iudicare, numquam de uita iudicatur, semper creditur, uersatque nos et praecipitat traditus per manus error. Alienis perimus exemplis: sanabimur, [si] separemur modo a coetu. 5. Nunc uero stat contra rationem defensor mali sui populus. Itaque id euenit quod in comitiis, in quibus eos factos esse praetores idem qui fecere mirantur, cum se mobilis fauor circumegit: eadem probamus, eadem reprehendimus; hic exitus est omnis iudicii in quo secundum plures datur.
II.
1. Cum de beata uita agetur, non est quod mihi illud discessionum more respondeas: ‘haec pars maior esse uidetur.’ Ideo enim peior est. Non tam bene cum rebus humanis agitur ut meliora pluribus placeant: argumentum pessimi turba est. 2. Quaeramus ergo quid optimum factu sit, non quid usitatissimum, et quid nos in possessione felicitatis aeternae constituat, non quid uulgo, ueritatis pessimo interpreti, probatum sit. Vulgum autem tam chlamydatos quam coronatos uoco; non enim colorem uestium quibus praetexta sunt corpora aspicio. Oculis de homine non credo, habeo melius et certius lumen quo a falsis uera diiudicem: animi bonum animus inueniat. Hic, si umquam respirare illi et recedere in se uacauerit, o quam sibi ipse uerum tortus a se fatebitur ac dicet: 3. ‘quidquid feci adhuc infectum esse mallem, quidquid dixi cum recogito, mutis inuideo, quidquid optaui inimicorum execrationem puto, quidquid timui, di boni, quanto leuius fuit quam quod concupii! Cum multis inimicitias gessi et in gratiam ex odio, si modo ulla inter malos gratia est, redii: mihi ipsi nondum amicus sum. Omnem operam dedi ut me multitudini educerem et aliqua dote notabilem facerem: quid aliud quam telis me opposui et maleuolentiae quod morderet ostendi? 4. Vides istos qui eloquentiam laudant, qui opes sequuntur, qui gratiae adulantur, qui potentiam extollunt? omnes aut sunt hostes aut, quod in aequo est, esse possunt; quam magnus mirantium tam magnus inuidentium populus est. Quin potius quaero aliquod usu bonum, quod sentiam, non quod ostendam? ista quae spectantur, ad quae consistitur, quae alter alteri stupens monstrat, foris nitent, introrsus misera sunt.’
III.
1. Quaeramus aliquod non in speciem bonum, sed solidum et aequale et a secretiore parte formosius; hoc eruamus. Nec longe positum est: inuenietur, scire tantum opus est quo manum porrigas; nunc uelut in tenebris uicina transimus, offensantes ea ipsa quae desideramus.
2. Sed ne te per circumitus traham, aliorum quidem opiniones praeteribo — nam et enumerare illas longum est et coarguere: nostram accipe. Nostram autem cum dico, non alligo me ad unum aliquem ex Stoicis proceribus: est et mihi censendi ius. Itaque aliquem sequar, aliquem iubebo sententiam diuidere, fortasse et post omnes citatus nihil inprobabo ex iis quae priores decreuerint et dicam ‘hoc amplius censeo’. 3. Interim, quod inter omnis Stoicos conuenit, rerum naturae adsentior; ab illa non deerrare et ad illius legem exemplumque formari sapientia est.
Beata est ergo uita conueniens naturae suae, quae non aliter contingere potest quam si primum sana mens est et in perpetua possessione sanitatis suae, deinde fortis ac uehemens, tunc pulcherrime patiens, apta temporibus, corporis sui pertinentiumque ad id curiosa non anxie, tum aliarum rerum quae uitam instruunt diligens sine admiratione cuiusquam, usura fortunae muneribus, non seruitura. 4. Intellegis, etiam si non adiciam, sequi perpetuam tranquillitatem, libertatem, depulsis iis quae aut irritant nos aut territant; nam uoluptatibus et * * * pro illis quae parua ac fragilia sunt et ~ipsis flagitiis noxia~ ingens gaudium subit, inconcussum et aequale, tum pax et concordia animi et magnitudo cum mansuetudine; omnis enim ex infirmitate feritas est.
IV.
1. Potest aliter quoque definiri bonum nostrum, id est eadem sententia non isdem comprendi uerbis. Quemadmodum idem exercitus modo latius panditur modo in angustum coartatur et aut in cornua sinuata media parte curuatur aut recta fronte explicatur, uis illi, utcumque ordinatus est, eadem est et uoluntas pro eisdem partibus standi, ita finitio summi boni alias diffundi potest et exporrigi, alias colligi et in se cogi. 2. Idem itaque erit, si dixero ‘summum bonum est animus fortuita despiciens, uirtute laetus’ aut ‘inuicta uis animi, perita rerum, placida in actu cum humanitate multa et conuersantium cura’. Licet et ita finire, ut beatum dicamus hominem eum cui nullum bonum malumque sit nisi bonus malusque animus, honesti cultorem, uirtute contentum, quem nec extollant fortuita nec frangant, qui nullum maius bonum eo quod sibi ipse dare potest nouerit, cui uera uoluptas erit uoluptatum contemptio. 3. Licet, si euagari uelis, idem in aliam atque aliam faciem salua et integra potestate transferre; quid enim prohibet nos beatam uitam dicere liberum animum et erectum et interritum ac stabilem, extra metum, extra cupiditatem positum, cui unum bonum sit honestas, unum malum turpitudo, cetera uilis turba rerum nec detrahens quicquam beatae uitae nec adiciens, sine auctu ac detrimento summi boni ueniens ac recedens? 4. Hunc ita fundatum necesse est, uelit nolit, sequatur hilaritas continua et laetitia alta atque ex alto ueniens, ut qui suis gaudeat nec maiora domesticis cupiat. Quidni ista bene penset cum minutis et friuolis et non perseuerantibus corpusculi motibus? Quo die infra uoluptatem fuerit, et infra dolorem erit; uides autem quam malam et noxiosam seruitutem seruiturus sit quem uoluptates doloresque, incertissima dominia inpotentissimaque, alternis possidebunt: ergo exeundum ad libertatem est. 5. Hanc non alia res tribuit quam fortunae neglegentia: tum illud orietur inaestimabile bonum, quies mentis in tuto conlocatae et sublimitas expulsisque erroribus ex cognitione ueri gaudium grande et inmotum comitasque et diffusio animi, quibus delectabitur non ut bonis sed ut ex bono suo ortis.
V.
1. Quoniam liberaliter agere coepi, potest beatus dici qui nec cupit nec timet beneficio rationis, quoniam et saxa timore et tristitia carent nec minus pecudes; non ideo tamen quisquam felicia dixerit quibus non est felicitatis intellectus. 2. Eodem loco pone homines quos in numerum pecorum et animalium redegit hebes natura et ignoratio sui. Nihil interest inter hos et illa, quoniam illis nulla ratio est, his praua et malo suo atque in peruersum sollers; beatus enim dici nemo potest extra ueritatem proiectus. 3. Beata ergo uita est in recto certoque iudicio stabilita et inmutabilis. Tunc enim pura mens est et soluta omnibus malis, quae non tantum lacerationes sed etiam uellicationes effugerit, statura semper ubi constitit ac sedem suam etiam irata et infestante fortuna uindicatura. 4. Nam quod ad uoluptatem pertinet, licet circumfundatur undique et per omnis uias influat animumque blandimentis suis leniat aliaque ex aliis admoueat quibus totos partesque nostri sollicitet, quis mortalium, cui ullum superest hominis uestigium, per diem noctemque titillari uelit et deserto animo corpori operam dare?
VI.
1. ‘Sed animus quoque’ inquit ‘uoluptates habebit suas.’ Habeat sane sedeatque luxuriae et uoluptatium arbiter; inpleat se eis omnibus quae oblectare sensus solent, deinde praeterita respiciat et exoletarum uoluptatium memor exultet prioribus futurisque iam immineat ac spes suas ordinet et, dum corpus in praesenti sagina iacet, cogitationes ad futura praemittat: hoc mihi uidebitur miserior, quoniam mala pro bonis legere dementia est. Nec sine sanitate quisquam beatus est nec sanus cui futura pro optimis adpetuntur. 2. Beatus ergo est iudicii rectus; beatus est praesentibus qualiacumque sunt contentus amicusque rebus suis; beatus est is cui omnem habitum rerum suarum ratio commendat.
VII.
1. Vident et in iliis qui summum bonum dixerunt quam turpi illud loco posuerint. Itaque negant posse uoluptatem a uirtute diduci et aiunt nec honeste quemquam uiuere ut non iucunde uiuat, nec iucunde ut non honeste quoque. Non uideo quomodo ista tam diuersa in eandem copulam coiciantur. Quid est, oro uos, cur separari uoluptas a uirtute non possit? uidelicet, quia omne bonis ex uirtute principium est, ex huius radicibus etiam ea quae uos et amatis et expetitis oriuntur? Sed si ista indiscreta essent, non uideremus quaedam iucunda sed inhonesta, quaedam uero honestissima sed aspera, per dolores exigenda. 2. Adice nunc quod uoluptas etiam ad uitam turpissimam uenit, at uirtus malam uitam non admittit, et infelices quidam non sine uoluptate, immo ob ipsam uoluptatem sunt; quod non eueniret si uirtuti se uoluptas inmiscuisset, qua uirtus saepe caret, numquam indiget. 3. Quid dissimilia, immo diuersa componitis? Altum quiddam est uirtus, excelsum et regale, inuictum infatigabile: uoluptas humile seruile, inbecillum caducum, cuius statio ac domicilium fornices et popinae sunt. Virtutem in templo conuenies, in foro in curia, pro muris stantem, puluerulentam coloratam, callosas habentem manus: uoluptatem latitantem saepius ac tenebras captantem circa balinea ac sudatoria ac loca aedilem metuentia, mollem eneruem, mero atque unguento madentem, pallidam aut fucatam et medicamentis pollinctam. 4. Summum bonum inmortale est, nescit exire, nec satietatem habet nec paenitentiam; numquam enim recta mens uertitur nec sibi odio est nec quicquam ~mutauit~ optima. At uoluptas tunc cum maxime delectat extinguitur; non multum loci habet, itaque cito inplet et taedio est et post primum impetum marcet. Nec id umquam certum est cuius in motu natura est: ita ne potest quidem ulla eius esse substantia quod uenit transitque celerrime in ipso usu sui periturum; eo enim pertendit ubi desinat, et dum incipit spectat ad finem.
VIII.
1. Quid quod tam bonis quam malis uoluptas inest nec minus turpes dedecus suum quam honestos egregia delectant? Ideoque praeceperunt ueteres optimam sequi uitam, non iucundissimam, ut rectae ac bonae uoluntatis non dux sed comes sit uoluptas. Natura enim duce utendum est; hanc ratio obseruat, hanc consulit. 2. Idem est ergo beate uiuere et secundum naturam. Hoc quid sit iam aperiam: si corporis dotes et apta naturae conseruarimus diligenter et inpauide tamquam in diem data et fugacia, si non subierimus eorum seruitutem nec nos aliena possederint, si corpori grata et aduenticia eo nobis loco fuerint quo sunt in castris auxilia et armaturae leues — seruiant ista, non imperent — ita demum utilia sunt menti. 3. Incorruptus uir sit externis et insuperabilis miratorque tantum sui,
fidens animo atque in utrumque paratus,
artifex uitae; fiducia eius non sine scientia sit, scientia non sine constantia; maneant illi semel placita nec ulla in decretis eius litura sit. Intellegitur, etiam si non adiecero, compositum ordinatumque fore talem uirum et in iis quae aget cum comitate magnificum. ~erat uera. 4. Ratio uera~ sensibus inritata et capiens inde principia — nec enim habet aliud unde conetur aut unde ad uerum impetum capiat — in se reuertatur. Nam mundus quoque cuncta complectens rectorque uniuersi deus in exteriora quidem tendit, sed tamen introsum undique in se redit. Idem nostra mens faciat: cum secuta sensus suos per illos se ad externa porrexerit, et illorum et sui potens sit. 5. Hoc modo una efficietur uis ac potestas concors sibi et ratio illa certa nascetur, non dissidens nec haesitans in opinionibus comprensionibusque nec in persuasione, quae cum se disposuit et partibus suis consensit et, ut ita dicam, concinuit, summum bonum tetigit. 6. Nihil enim praui, nihil lubrici superest, nihil in quo arietet aut labet; omnia faciet ex imperio suo nihilque inopinatum accidet, sed quidquid agetur in bonum exibit facile et parate et sine tergiuersatione agentis; nam pigritia et haesitatio pugnam et inconstantiam ostendit. Quare audaciter licet profitearis summum bonum esse animi concordiam; uirtutes enim ibi esse debebunt ubi consensus atque unitas erit: dissident uitia.
IX.
1. ‘Sed tu quoque’ inquit ‘uirtutem non ob aliud colis quam quia aliquam ex illa speras uoluptatem.’ Primum non, si uoluptatem praestatura uirtus est, ideo propter hanc petitur; non enim hanc praestat, sed et hanc, nec huic laborat, sed labor eius, quamuis aliud petat, hoc quoque adsequetur. 2. Sicut in aruo quod segeti proscissum est aliqui flores internascuntur, non tamen huic herbulae, quamuis delectet oculos, tantum operis insumptum est — aliud fuit serenti propositum, hoc superuenit — sic uoluptas non est merces nec causa uirtutis sed accessio, nec quia delectat placet, sed, si placet, et delectat. 3. Summum bonum in ipso iudicio est et habitu optimae mentis, quae cum suum inpleuit et finibus se suis cinxit, consummatum est summum bonum nec quicquam amplius desiderat; nihil enim extra totum est, non magis quam ultra finem. 4. Itaque erras cum interrogas quid sit illud propter quod uirtutem petam; quaeris enim aliquid supra summum. Interrogas quid petam ex uirtute? ipsam. Nihil enim habet melius [enim], ipsa pretium sui. An hoc parum magnum est? Cum tibi dicam ‘summum bonum est infragilis animi rigor et prouidentia et sublimitas et sanitas et libertas et concordia et decor’, aliquid etiamnunc exigis maius ad quod ista referantur? Quid mihi uoluptatem nominas? hominis bonum quaero, non uentris, qui pecudibus ac beluis laxior est.
X.
1. ‘Dissimulas’ inquit ‘quid a me dicatur; ego enim nego quemquam posse iucunde uiuere nisi simul et honeste uiuit, quod non potest mutis contingere animalibus nec bonum suum cibo metientibus. Clare, inquam, ac palam testor hanc uitam quam ego iucundam uoco non nisi adiecta uirtute contingere.’ 2. Atqui quis ignorat plenissimos esse uoluptatibus uestris stultissimos quosque et nequitiam abundare iucundis animumque ipsum genera uoluptatis praua et multa suggerere? — in primis insolentiam et nimiam aestimationem sui tumoremque elatum super ceteros et amorem rerum suarum caecum et inprouidum et ex minimis ac puerilibus causis exultationem, iam dicacitatem ac superbiam contumeliis gaudentem, desidiam dissolutionemque segnis animi, deliciis fluentis, indormientis sibi. 3. Haec omnia uirtus discutit et aurem peruellit et uoluptates aestimat antequam admittat nec quas probauit magni pendit ~utique enim~ admittit nec usu earum sed temperantia laeta est. Temperantia autem, cum uoluptates minuat, summi boni iniuria est. Tu uoluptatem complecteris, ego compesco; tu uoluptate frueris, ego utor; tu illam summum bonum putas, ego nec bonum; tu omnia uoluptatis causa facis, ego nihil.
XI.
1. Cum dico me nihil uoluptatis causa facere, de illo loquor sapiente, cui soli concedimus uoluptatem. Non uoco autem sapientem supra quem quicquam est, nedum uoluptas. Atqui ab hac occupatus quomodo resistet labori et periculo, egestati et tot humanam uitam circumstrepentibus minis? Quomodo conspectum mortis, quomodo dolores feret, quomodo mundi fragores et tantum acerrimorum hostium, a tam molli aduersario uictus? ‘Quidquid uoluptas suaserit faciet.’ Age, non uides quam multa suasura sit? 2. ‘Nihil’ inquit ‘poterit turpiter suadere, quia adiuncta uirtuti est.’ Non uides iterum quale sit summum bonum cui custode opus est ut bonum sit? Virtus autem quomodo uoluptatem reget, quam sequitur, cum sequi parentis sit, regere imperantis? a tergo ponis quod imperat? Egregium autem habet uirtus apud uos officium, uoluptates praegustare! 3. Sed uidebimus an apud quos tam contumeliose tractata uirtus est adhuc uirtus sit, quae habere nomen suum non potest, si loco cessit; interim, de quo agitur, multos ostendam uoluptatibus obsessos, in quos fortuna omnia munera sua effudit, quos fatearis necesse est malos. 4. Aspice Nomentanum et Apicium, terrarum ac maris, ut isti uocant, bona conquirentis et super mensam recognoscentis omnium gentium animalia; uide hos eosdem e suggestu rosae despectantis popinam suam, aures uocum sono, spectaculis oculos, saporibus palatum suum delectantis; mollibus lenibusque fomentis totum lacessitur eorum corpus et, ne nares interim cessent, odoribus uariis inficitur locus ipse in quo luxuriae parentatur. Hos esse in uoluptatibus dices, nec tamen illis bene erit, quia non bono gaudent.
XII.
1. ‘Male’ inquit ‘illis erit, quia multa interuenient quae perturbent animum et opiniones inter se contrariae mentem inquietabunt.’ Quod ita esse concedo; sed nihilominus illi ipsi stulti et inaequales et sub ictu paenitentiae positi magnas percipient uoluptates, ut fatendum sit tam longe tum illos ab omni molestia abesse quam a bona mente et, quod plerisque contingit, hilarem insaniam insanire ac per risum furere. 2. At contra sapientium remissae uoluptates et modestae ac paene languidae sunt compressaeque et uix notabiles, ut quae neque accersitae ueniant nec, quamuis per se accesserint, in honore sint neque ullo gaudio percipientium exceptae; miscent enim illas et interponunt uitae ut ludum iocumque inter seria.
3. Desinant ergo inconuenientia iungere et uirtuti uoluptatem inplicare, per quod uitium pessimis quibusque adulantur. Ille effusus in uoluptates, ructabundus semper atque ebrius, quia scit se cum uoluptate uiuere, credit et cum uirtute (audit enim uoluptatem separari a uirtute non posse); deinde uitiis suis sapientiam inscribit et abscondenda profitetur. 4. Itaque non ab Epicuro inpulsi luxuriantur, sed uitiis dediti luxuriam suam in philosophiae sinu abscondunt et eo concurrunt ubi audiant laudari uoluptatem. Nec aestimant uoluptas illa Epicuri — ita enim mehercules sentio - quam sobria ac sicca sit, sed ad nomen ipsum aduolant quaerentes libidinibus suis patrocinium aliquod ac uelamentum. 5. Itaque quod unum habebant in malis bonum perdunt, peccandi uerecundiam; laudant enim ea quibus erubescebant et uitio gloriantur; ideoque ne resurgere quidem ~adulescentiae~ licet, cum honestus turpi desidiae titulus accessit. Hoc est cur ista uoluptatis laudatio perniciosa sit, quia honesta praecepta intra latent, quod corrumpit apparet.
XIII.
1. In ea quidem ipse sententia sum — inuitis hoc nostris popularibus dicam — sancta Epicurum et recta praecipere et si propius accesseris tristia; uoluptas enim illa ad paruum et exile reuocatur et quam nos uirtuti legem dicimus, eam ille dicit uoluptati. Iubet illam parere naturae; parum est autem luxuriae quod naturae satis est. 2. Quid ergo est? Ille, quisquis desidiosum otium et gulae ac libidinis uices felicitatem uocat, bonum malae rei quaerit auctorem et, cum illo uenit blando nomine inductus, sequitur uoluptatem non quam audit sed quam attulit, et uitia sua cum coepit putare similia praeceptis, indulget illis non timide nec obscure, luxuriatur etiam inde aperto capite. Itaque non dicam quod plerique nostrorum, sectam Epicuri flagitiorum magistram esse, sed illud dico: male audit, infamis est. ‘At inmerito.’ 3. Hoc scire qui potest nisi interius admissus? frons eius ipsa dat locum fabulae et ad malam spem inritat. Hoc tale est quale uir fortis stolam indutus: constat tibi pudicitia, uirilitas salua est, nulli corpus tuum turpi patientiae uacat, sed in manu tympanum est. Titulus itaque honestus eligatur et inscriptio ipsa excitans animum: quae stat, inuenerunt uitia.
4. Quisquis ad uirtutem accessit, dedit generosae indolis specimen: qui uoluptatem sequitur uidetur eneruis, fractus, ~degenerans uiro~, peruenturus in turpia nisi aliquis distinxerit illi uoluptates, ut sciat quae ex eis intra naturale desiderium resistant, quae praeceps ferantur infinitaeque sint et quo magis inplentur eo magis inexplebiles. 5. Agedum, uirtus antecedat, tutum erit omne uestigium. Et uoluptas nocet nimia: in uirtute non est uerendum ne quid nimium sit, quia in ipsa est modus; non est bonum quod magnitudine laborat sua. Rationalem porro sortitis naturam quae melius res quam ratio proponitur? Et si placet ista iunctura, si hoc placet ad beatam uitam ire comitatu, uirtus antecedat, comitetur uoluptas et circa corpus ut umbra uersetur: uirtutem quidem, excelsissimam dominam, uoluptati tradere ancillam nihil magnum animo capientis est.
XIV.
1. Prima uirtus eat, haec ferat signa: habebimus nihilominus uoluptatem, sed domini eius et temperatores erimus; aliquid nos exorabit, nihil coget. At ei qui uoluptati tradidere principia utroque caruere; uirtutem enim amittunt, ceterum non ipsi uoluptatem, sed ipsos uoluptas habet, cuius aut inopia torquentur aut copia strangulantur, miseri si deseruntur ab illa, miseriores si obruuntur; sicut deprensi mari Syrtico modo in sicco relinquuntur, modo torrente unda fluctuantur. 2. Euenit autem hoc nimia intemperantia et amore caeco rei; nam mala pro bonis petenti periculosum est adsequi. Vt feras cum labore periculoque uenamur et captarum quoque illarum sollicita possessio est — saepe enim laniant dominos — ita habent se magnae uoluptates: in magnum malum euasere captaeque cepere; quae quo plures maioresque sunt, eo ille minor ac plurium seruus est quem felicem uulgus appellat. 3. Permanere libet in hac etiamnunc huius rei imagine. Quemadmodum qui bestiarum cubilia indagat et
laqueo captare feras
magno aestimat et
latos canibus circumdare saltus,
ut illarum uestigia premat, potiora deserit multisque officiis renuntiat, ita qui sectatur uoluptatem omnia postponit et primam libertatem neglegit ac pro uentre dependit, nec uoluptates sibi emit sed se uoluptatibus uendit.
XV.
1. ‘Quid tamen’ inquit ‘prohibet in unum uirtutem uoluptatemque confundi et ita effici summum bonum ut idem et honestum et iucundum sit?’ Quia pars honesti non potest esse nisi honestum nec summum bonum habebit sinceritatem suam, si aliquid in se uiderit dissimile meliori. 2. Ne gaudium quidem quod ex uirtute oritur, quamuis bonum sit, absoluti tamen boni pars est, non magis quam laetitia et tranquillitas, quamuis ex pulcherrimis causis nascantur; sunt enim ista bona, sed consequentia summum bonum, non consummantia. 3. Qui uero uirtutis uoluptatisque societatem facit et ne ex aequo quidem, fragilitate alterius boni quidquid in altero uigoris est hebetat libertatemque illam, ita demum si nihil se pretiosius nouit inuictam, sub iugum mittit. Nam, quae maxima seruitus est, incipit illi opus esse fortuna; sequitur uita anxia, suspiciosa, trepida, casum pauens, temporum suspensa momentis. 4. Non das uirtuti fundamentum graue, inmobile, sed iubes illam in loco uolubili stare; quid autem tam uolubile est quam fortuitorum expectatio et corporis rerumque corpus adficientium uarietas? Quomodo hic potest deo parere et quidquid euenit bono animo excipere nec de fato queri casuum suorum benignus interpres, si ad uoluptatum dolorumque punctiunculas concutitur? Sed ne patriae quidem bonus tutor aut uindex est nec amicorum propugnator, si ad uoluptates uergit. 5. Illo ergo summum bonum escendat unde nulla ui detrahitur, quo neque dolori neque spei nec timori sit aditus nec ulli rei quae deterius summi boni ius faciat; escendere autem illo sola uirtus potest. Illius gradu cliuus iste frangendus est; illa fortiter stabit et quidquid euenerit feret non patiens tantum sed etiam uolens, omnemque temporum difficultatem sciet legem esse naturae et ut bonus miles feret uulnera, numerabit cicatrices, et transuerberatus telis moriens amabit eum pro quo cadet imperatorem; habebit illud in animo uetus praeceptum: deum sequere. 6. Quisquis autem queritur et plorat et gemit, imperata facere ui cogitur et inuitus rapitur ad iussa nihilominus. Quae autem dementia est potius trahi quam sequi! tam mehercules quam stultitia et ignoratio condicionis est suae dolere quod deest aliquid tibi aut incidit durius, aeque mirari aut indigne ferre ea quae tam bonis accidunt quam malis, morbos dico, funera, debilitates et cetera ex transuerso in uitam humanam incurrentia. 7. Quidquid ex uniuersi constitutione patiendum est, magno suscipiatur animo: ad hoc sacramentum adacti sumus, ferre mortalia nec perturbari iis quae uitare non est nostrae potestatis. In regno nati sumus: deo parere libertas est.
XVI.
1. Ergo in uirtute posita est uera felicitas. Quid haec tibi uirtus suadebit? ne quid aut bonum aut malum existimes quod nec uirtute nec malitia continget; deinde ut sis inmobilis et contra malum  ex bono, ut qua fas est deum effingas. 2. Quid tibi pro hac expeditione promittit? ingentia et aequa diuinis: nihil cogeris, nullo indigebis, liber eris, tutus indemnis; nihil frustra temptabis, nihil prohibeberis; omnia tibi ex sententia cedent, nihil aduersum accidet, nihil contra opinionem ac uoluntatem. 3. ‘Quid ergo? uirtus ad beate uiuendum sufficit?’ Perfecta illa et diuina quidni sufficiat, immo superfluat? Quid enim deesse potest extra desiderium omnium posito? Quid extrinsecus opus est ei qui omnia sua in se collegit? Sed ei qui ad uirtutem tendit, etiam si multum processit, opus est aliqua fortunae indulgentia adhuc inter humana luctanti, dum nodum illum exsoluit et omne uinculum mortale. Фунт, следовательно, проценты? quod arte alligati sunt alii, adstricti [alii], districti quoque: hic qui ad superiora progressus est et se altius extulit laxam catenam trahit, nondum liber, iam tamen pro libero.
XVII.
1. Si quis itaque ex istis qui philosophiam conlatrant quod solent dixerit: ‘quare ergo tu fortius loqueris quam uiuis? Quare et superiori uerba summittis et pecuniam necessarium tibi instrumentum existimas et damno moueris et lacrimas audita coniugis aut amici morte demittis et respicis famam et malignis sermonibus tangeris? 2. Quare cultius rus tibi est quam naturalis usus desiderat? Cur non ad praescriptum tuum cenas? Cur tibi nitidior supellex est? Cur apud te uinum aetate tua uetustius bibitur? Cur aurum disponitur? Cur arbores nihil praeter umbram daturae conseruntur? Quare uxor tua locupletis domus censum auribus gerit? Quare paedagogium pretiosa ueste succingitur? Quare ars est apud te ministrare nec temere et ut libet conlocatur argentum sed perite struitur et est aliquis scindendi obsonii magister?’ Adice si uis: ‘cur trans mare possides? Cur plura quam nosti?  turpiter aut tam neglegens es ut non noueris pauculos seruos aut tam luxuriosus ut plures habeas quam quorum notitiae memoria sufficiat?’ 3. Adiuuabo postmodo conuicia et plura mihi quam putas obiciam, nunc hoc respondeo tibi: non sum sapiens et, ut maliuolentiam tuam pascam, nec ero. Exige itaque a me, non ut optimis par sim, sed ut malis melior: hoc mihi satis est, cotidie aliquid ex uitiis meis demere et errores meos obiurgare. 4. Non perueni ad sanitatem, ne perueniam quidem; delenimenta magis quam remedia podagrae meae compono, contentus si rarius accedit et si minus uerminatur: uestris quidem pedibus comparatus, debiles, cursor sum. Haec non pro me loquor — ego enim in alto uitiorum omnium sum — sed pro illo cui aliquid acti est.
XVIII.
1. ‘Aliter’ inquis ‘loqueris, aliter uiuis.’ Hoc, malignissima capita et optimo cuique inimicissima, Platoni obiectum est, obiectum Epicuro, obiectum Zenoni; omnes enim isti dicebant non quemadmodum ipsi uiuerent, sed quemadmodum esset  ipsis uiuendum. De uirtute, non de me loquor, et cum uitiis conuicium facio, in primis meis facio: cum potuero, uiuam quomodo oportet. 2. Nec malignitas me ista multo ueneno tincta deterrebit ab optimis; ne uirus quidem istud quo alios spargitis, quo uos necatis, me inpediet quominus perseuerem laudare uitam non quam ago sed quam agendam scio, quominus uirtutem adorem et ex interuallo ingenti reptabundus sequar. 3. Expectabo scilicet ut quicquam maliuolentiae inuiolatum sit, cui sacer nec Rutilius fuit nec Cato? Curet aliquis an istis nimis diues uideatur quibus Demetrius Cynicus parum pauper est? Virum acerrimum et contra omnia naturae desideria pugnantem, hoc pauperiorem quam ceteros Cynicos quod, cum sibi interdixerit habere, interdixit et poscere, negant satis egere. Vides enim: non uirtutis scientiam sed egestatis professus est.
XIX.
1. Diodorum, Epicureum philosophum, qui intra paucos dies finem uitae suae manu sua inposuit, negant ex decreto Epicuri fecisse quod sibi gulam praesecuit: alii dementiam uideri uolunt factum hoc eius, alii temeritatem. Ille interim beatus ac plenus bona conscientia reddidit sibi testimonium uita excedens laudauitque aetatis in portu et ad ancoram actae quietem et dixit quod uos inuiti audistis, quasi uobis quoque faciendum sit:
uixi et quem dederat cursum fortuna peregi.
2. De alterius uita, de alterius morte disputatis et ad nomenmagnorum ob aliquam eximiam laudem uirorum, sicut ad occursum ignotorum hominum minuti canes, latratis; expedit enim uobis neminem uideri bonum, quasi aliena uirtus exprobratio delictorum ~omnium~ sit. Inuidi splendida cum sordibus uestris confertis nec intellegitis quanto id uestro detrimento audeatis. Nam si illi qui uirtutem sequuntur auari libidinosi ambitiosique sunt, quid uos estis quibus ipsum nomen uirtutis odio est? 3. Negatis quemquam praestare quae loquitur nec ad exemplar orationis suae uiuere: quid mirum, cum loquantur fortia ingentia, omnis humanas tempestates euadentia? Cum refigere se crucibus conentur — in quas unusquisque uestrum clauos suos ipse adigit — ad supplicium tamen acti stipitibus singulis pendent: hi qui in se ipsi animum aduertunt quot cupiditatibus tot crucibus distrahuntur. At maledici, in alienam contumeliam uenusti sunt. Crederem illis hoc uacare, nisi quidam ex patibulo suo spectatores conspuerent.
XX.
1. ‘Non praestant philosophi quae loquuntur.’ Multum tamen praestant quod loquuntur, quod honesta mente concipiunt. Vtinam quidem et paria dictis agerent: quid esset illis beatius? Interim non est quod contemnas bona uerba et bonis cogitationibus plena praecordia: studiorum salutarium etiam citra effectum laudanda tractatio est. 2. Quid mirum, si non escendunt in altum ardua adgressi? Sed si uir es, suspice, etiam si decidunt, magna conantis. Generosa res est respicientem non ad suas sed ad naturae suae uires conari alta temptare et mente maiora concipere quam quae etiam ingenti animo adornatis effici possunt. 3. Qui sibi hoc proposuit: ‘ego mortem eodem uultu quo audiam uidebo. Ego laboribus, quanticumque illi erunt, parebo, animo fulciens corpus. Ego diuitias et praesentis et absentis aeque contemnam, nec si aliubi iacebunt tristior, nec si circa me fulgebunt animosior. Ego fortunam nec uenientem sentiam nec recedentem. Ego terras omnis tamquam meas uidebo, meas tamquam omnium. Ego sic uiuam quasi sciam aliis esse me natum et naturae rerum hoc nomine gratias agam: quo enim melius genere negotium meum agere potuit? unum me donauit omnibus, uni mihi omnis. 4. Quidquid habebo nec sordide custodiam nec prodige spargam; nihil magis possidere me credam quam bene donata. Non numero nec pondere beneficia nec ulla nisi accipientis aestimatione perpendam; numquam id mihi multum erit quod dignus accipiet. Nihil opinionis causa, omnia conscientiae faciam. Populo spectante fieri credam quidquid me conscio faciam. 5. Edendi mihi erit bibendique finis desideria naturae restinguere, non inplere aluum et exinanire. Ero amicis iucundus, inimicis mitis et facilis. Exorabor antequam roger, et honestis precibus occurram. Patriam meam esse mundum sciam et praesides deos, hos supra me circaque me stare factorum dictorumque censores. Quandoque aut natura spiritum repetet aut ratio dimittet, testatus exibo bonam me conscientiam amasse, bona studia, nullius per me libertatem deminutam, minime meam’ — qui haec facere proponet, uolet, temptabit, ad deos iter faciet, ne ille, etiam si non tenuerit, magnis tamen excidit ausis.
6. Vos quidem, quod uirtutem cultoremque eius odistis, nihil noui facitis. Nam et solem lumina aegra formidant et auersantur diem splendidum nocturna animalia, quae ad primum eius ortum stupent et latibula sua passim petunt, abduntur in aliquas rimas timida lucis. Gemite et infelicem linguam bonorum exercete conuicio, hiate commordete: citius multo frangetis dentes quam inprimetis.
XXI.
1. ‘Quare ille philosophiae studiosus est et tam diues uitam agit? Quare opes contemnendas dicit et habet, uitam contemnendam putat et tamen uiuit, ualetudinem contemnendam, et tamen illam diligentissime tuetur atque optimam mauult? Et exilium uanum nomen putat et ait “quid enim est mali mutare regiones?” et tamen, si licet, senescit in patria? Et inter longius tempus et breuius nihil interesse iudicat, tamen, si nihil prohibet, extendit aetatem et in multa senectute placidus uiret?’ 2. Ait ista debere contemni, non ne habeat, sed ne sollicitus habeat; non abigit illa a se, sed abeuntia securus prosequitur. Diuitias quidem ubi tutius fortuna deponet quam ibi unde sine querella reddentis receptura est? 3. M. Cato cum laudaret Curium et Coruncanium et illud saeculum in quo censorium crimen erat paucae argenti lamellae possidebat ipse quadragies sestertium, minus sine dubio quam Crassus, plus quam censorius Cato. Maiore spatio, si compararentur, proauum uicerat quam a Crasso uinceretur, et, si maiores illi obuenissent opes, non spreuisset. 4. Nec enim se sapiens indignum ullis muneribus fortuitis putat: non amat diuitias sed mauult; non in animum illas sed in domum recipit, nec respuit possessas sed continet, et maiorem uirtuti suae materiam subministrari uult.
XXII.
1. Quid autem dubii est quin haec maior materia sapienti uiro sit animum explicandi suum in diuitiis quam in paupertate, cum in hac unum genus uirtutis sit non inclinari nec deprimi, in diuitiis et temperantia et liberalitas et diligentia et dispositio et magnificentia campum habeat patentem? 2. Non contemnet se sapiens, etiam si fuerit minimae staturae, esse tamen se procerum uolet. Et exilis corpore aut amisso oculo ualebit, malet tamen sibi esse corporis robur, et hoc ita ut sciat esse aliud in se ualentius; malam ualetudinem tolerabit, bonam optabit. 3. Quaedam enim, etiam si in summam rei parua sunt [ait] et subduci sine ruina principalis boni possunt, adiciunt tamen aliquid ad perpetuam laetitiam et ex uirtute nascentem: sic illum adficiunt diuitiae et exhilarant ut nauigantem secundus et ferens uentus, ut dies bonus et in bruma ac frigore apricus locus. 4. Quis porro sapientium — nostrorum dico, quibus unum est bonum uirtus — negat etiam haec quae indifferentia uocamus habere aliquid in se pretii et alia aliis esse potiora? Quibusdam ex iis tribuitur aliquid honoris, quibusdam multum; ne erres itaque, inter potiora diuitiae sunt. 5. ‘Quid ergo’ inquis ‘me derides, cum eundem apud te locum habeant quem apud me?’ Vis scire quam non eundem habeant locum? mihi diuitiae si effluxerint, nihil auferent nisi semet ipsas, tu stupebis et uideberis tibi sine te relictus, si illae a te recesserint; apud me diuitiae aliquem locum habent, apud te summum; ad postremum diuitiae meae sunt, tu diuitiarum es.
XXIII.
1. Desine ergo philosophis pecunia interdicere: nemo sapientiam paupertate damnauit. Habebit philosophus amplas opes, sed nulli detractas nec alieno sanguine cruentas, sine cuiusquam iniuria partas, sine sordidis quaestibus, quarum tam honestus sit exitus quam introitus, quibus nemo ingemescat nisi malignus. In quantum uis exaggera illas: honestae sunt in quibus, cum multa sint quae sua quisque dici uelit, nihil est quod quisquam suum possit dicere. 2. Ille uero fortunae benignitatem a se non summouebit et patrimonio per honesta quaesito nec gloriabitur nec erubescet. Habebit tamen etiam quo glorietur, si aperta domo et admissa in res suas ciuitate poterit dicere ‘quod quisque agnouerit tollat.’ O magnum uirum,  optime diuitem, si post hanc uocem tantundem habuerit! Ita dico: si tuto et securus scrutationem populo praebuerit, si nihil quisquam apud illum inuenerit quoi manus iniciat, audaciter et propalam erit diues. 3. Sapiens nullum denarium intra limen suum admittet male intrantem; idem magnas opes, munus fortunae fructumque uirtutis, non repudiabit nec excludet. Quid enim est quare illis bono loco inuideat? ueniant, hospitentur. Nec iactabit illas nec abscondet — alterum infruniti animi est, alterum timidi et pusilli, uelut magnum bonum intra sinum continentis — nec, ut dixi, eiciet illas e domo. 4. Quid enim dicet? utrumne ‘inutiles estis’ an ‘ego uti diuitiis nescio’? Quemadmodum etiam pedibus suis poterit iter conficere, escendere tamen uehiculum malet, sic pauper [si] poterit esse, diues uolet. Habebit itaque opes, sed tamquam leues et auolaturas, nec ulli alii eas nec sibi graues esse patietur. 5. Donabit — quid erexistis aures, quid expeditis sinum? — donabit aut bonis aut eis quos facere poterit bonos, donabit cum summo consilio dignissimos eligens, ut qui meminerit tam expensorum quam acceptorum rationem esse reddendam, donabit ex recta et probabili causa, nam inter turpes iacturas malum munus est; habebit sinum facilem, non perforatum, ex quo multa exeant et nihil excidat.
XXIV.
1. Errat si quis existimat facilem rem esse donare: plurimum ista res habet difficultatis, si modo consilio tribuitur, non casu et impetu spargitur. Hunc promereor, illi reddo; huic succurro, huius misereor; illum instruo dignum quem non deducat paupertas nec occupatum teneat; quibusdam non dabo quamuis desit, quia etiam si dedero erit defuturum; quibusdam offeram, quibusdam etiam inculcabo. Non possum in hac re esse neglegens; numquam magis nomina facio quam cum dono. 2. ‘Quid? tu’ inquis ‘recepturus donas?’ Immo non perditurus: eo loco sit donatio unde repeti non debeat, reddi possit. Beneficium conlocetur quemadmodum thesaurus alte obrutus, quem non eruas nisi fuerit necesse. 3. Quid? domus ipsa diuitis uiri quantam habet bene faciendi materiam! Quis enim liberalitatem tantum ad togatos uocat? hominibus prodesse natura me iubet. Serui liberine sint hi, ingenui an libertini, iustae libertatis an inter amicos datae, quid refert? ubicumque homo est, ibi benefici locus est. Potest itaque pecunia etiam intra limen suum diffundi et liberalitatem exercere, quae non quia liberis debetur sed quia a libero animo proficiscitur ita nominata est. Haec apud sapientem nec umquam in turpes indignosque inpingitur nec umquam ita defetigata errat ut non, quotiens dignum inuenerit, quasi ex pleno fluat.
4. Non est ergo quod perperam exaudiatis quae honeste fortiter animose a studiosis sapientiae dicuntur. Et hoc primum adtendite: aliud est studiosus sapientiae, aliud iam adeptus sapientiam. Ille tibi dicet: ‘optime loquor, sed adhuc inter mala uolutor plurima. Non est quod me ad formulam meam exigas: cum maxime facio me et formo et ad exemplar ingens attollo; si processero quantumcumque proposui, exige ut dictis facta respondeant.’ Adsecutus uero humani boni summam aliter tecum aget et dicet: ‘primum non est quod tibi permittas de melioribus ferre sententiam; mihi iam, quod argumentum est recti, contigit malis displicere. 5. Sed ut tibi rationem reddam qua nulli mortalium inuideo, audi quid promittam et quanti quaeque aestimem. Diuitias nego bonum esse; nam si essent, bonos facerent: nunc, quoniam quod apud malos deprenditur dici bonum non potest, hoc illis nomen nego. Ceterum et habendas esse et utiles et magna commoda uitae adferentis fateor.
XXV.
1. Quid ergo sit quare illas non in bonis numerem, et quid praestem in illis aliud quam uos, quoniam inter utrosque conuenit habendas, audite. Pone in opulentissima me domo, pone  aurum argentumque in promiscuo usu sit: non suspiciam me ob ista quae, etiam si apud me, extra me tamen sunt. In Sublicium pontem me transfer et inter egentes abice: non ideo tamen me despiciam quod in illorum numero consedero qui manum ad stipem porrigunt. Quid enim ad rem an frustum panis desit cui non deest mori posse? Quid ergo est? domum illam splendidam malo quam pontem. 2. Pone  instrumentis splendentibus et delicato apparatu: nihilo me feliciorem credam quod mihi molle erit amiculum, quod purpura conuiuis meis substernetur. Muta stragula mea: nihilo miserius ero si lassa ceruix mea in maniculo faeni adquiescet, si super Circense tomentum per sarturas ueteris lintei effluens incubabo. Quid ergo est? malo quid mihi animi sit ostendere praetextatus et ~causatus~ quam nudis scapulis aut ~sententis~. 3. Omnes mihi ex uoto dies cedant, nouae gratulationes prioribus subtexantur: non ob hoc mihi placebo. Muta in contrarium hanc indulgentiam temporis, hinc illinc percutiatur animus damno luctu incursionibus uariis, nulla hora sine aliqua querella sit: non ideo me dicam inter miserrima miserum, non ideo aliquem execrabor diem; prouisum est enim a me ne quis mihi ater dies esset. Quid ergo est? malo gaudia temperare quam dolores compescere.’
4. Hoc tibi ille Socrates dicet: ‘fac me uictorem uniuersarum gentium, delicatus ille Liberi currus triumphantem usque ad Thebas a solis ortu uehat, iura reges ~penatium~ petant: me hominem esse maxime cogitabo, cum deus undique consalutabor. Huic tam sublimi fastigio coniunge protinus praecipitem mutationem; in alienum inponar fericulum exornaturus uictoris superbi ac feri pompam: non humilior sub alieno curru agar quam in meo steteram. Quid ergo est? uincere tamen quam capi malo. 5. Totum fortunae regnum despiciam, sed ex illo, si dabitur electio, meliora sumam. Quidquid ad me uenerit bonum fiet, sed malo faciliora ac iucundiora ueniant et minus uexatura tractantem. Non est enim quod existimes ullam esse sine labore uirtutem, sed quaedam uirtutes stimulis, quaedam frenis egent. 6. Quemadmodum corpus in procliui retineri debet, aduersus ardua inpelli, ita quaedam uirtutes in procliui sunt, quaedam cliuum subeunt. An dubium est quin escendat nitatur obluctetur patientia fortitudo perseuerantia et quaecumque alia duris opposita uirtus est et fortunam subigit? 7. Quid ergo? non aeque manifestum est per deuexum ire liberalitatem temperantiam mansuetudinem? In his continemus animum ne prolabatur, in illis exhortamur incitamusque acerrime. Ergo paupertati adhibebimus illas quae pugnare sciunt fortiores, diuitiis illas diligentiores quae suspensum gradum ponunt et pondus suum sustinent. 8. Cum hoc ita diuisum sit, malo has in usu mihi esse quae exercendae tranquillius sunt quam eas quarum experimentum sanguis et sudor est. Ergo non ego aliter’ inquit sapiens ‘uiuo quam loquor, sed uos aliter auditis; sonus tantummodo uerborum ad aures uestras peruenit: quid significet non quaeritis.’
XXVI.
1. ‘Quid ergo inter me stultum et te sapientem interest, si uterque habere uolumus?’ Plurimum: diuitiae enim apud sapientem uirum in seruitute sunt, apud stultum in imperio; sapiens diuitiis nihil permittit, uobis diuitiae omnia; uos, tamquam aliquis uobis aeternam possessionem earum promiserit, adsuescitis illis et cohaeretis, sapiens tunc maxime paupertatem meditatur cum in mediis diuitiis constitit. 2. Numquam imperator ita paci credit ut non se praeparet bello quod, etiam si non geritur, indictum est: uos domus formonsa, tamquam nec ardere nec ruere possit, insolentes, uos opes, tamquam periculum omne transcenderint maioresque sint uobis quam quibus consumendis satis uirium habeat fortuna, obstupefaciunt. 3. Otiosi diuitiis luditis nec prouidetis illarum periculum, sicut barbari plerumque inclusi et ignari machinarum segnes laborem obsidentium spectant nec quo illa pertineant quae ex longinquo struuntur intellegunt. Idem uobis euenit: marcetis in uestris rebus nec cogitatis quot casus undique immineant iam iamque pretiosa spolia laturi. Sapientis quisquis abstulerit diuitias, omnia illi sua relinquet; uiuit enim praesentibus laetus, futuri securus.
4. ‘Nihil magis’ inquit ille Socrates aut aliquis alius cui idem  aduersus humana atque eadem potestas est ‘persuasi mihi quam ne ad opiniones uestras actum uitae meae flecterem. Solita conferte undique uerba: non conuiciari uos putabo sed uagire uelut infantes miserrimos.’ 5. Haec dicet ille cui sapientia contigit, quem animus uitiorum immunis increpare alios, non quia odit, sed in remedium iubet. Adiciet his illa: ‘existimatio me uestra non meo nomine sed uestro mouet, quia ~clamitatis~ odisse et lacessere uirtutem bonae spei eiuratio est. Nullam mihi iniuriam facitis, sed ne dis quidem hi qui aras euertunt. Sed malum propositum apparet malumque consilium etiam ibi ubi nocere non potuit. 6. Sic uestras halucinationes fero quemadmodum Iuppiter optimus maximus ineptias poetarum, quorum alius illi alas inposuit, alius cornua, alius adulterum illum induxit et abnoctantem, alius saeuum in deos, alius iniquum in homines, alius raptorem ingenuorum et cognatorum quidem, alius parricidam et regni alieni paternique expugnatorem: quibus nihil aliud actum est quam ut pudor hominibus peccandi demeretur, si tales deos credidissent. 7. Sed quamquam ista me nihil laedant, uestra tamen uos moneo causa: suspicite uirtutem, credite iis qui illam diu secuti magnum quiddam ipsos et quod in dies maius appareat sequi clamant, et ipsam ut deos ac professores eius ut antistites colite et, quotiens mentio sacrarum litterarum interuenerit, fauete linguis. Hoc uerbum non, ut plerique existimant, a fauore trahitur, sed imperat silentium ut rite peragi possit sacrum nulla uoce mala obstrepente; quod multo magis necessarium est imperari uobis, ut quotiens aliquid ex illo proferetur oraculo, intenti et compressa uoce audiatis. 8. Cum sistrum aliquis concutiens ex imperio mentitur, cum aliquis secandi lacertos suos artifex brachia atque umeros suspensa manu cruentat, cum aliqua genibus per uiam repens ululat laurumque linteatus senex et medio lucernam die praeferens conclamat iratum aliquem deorum, concurritis et auditis ac diuinum esse eum, inuicem mutuum alentes stuporem, adfirmatis.’
XXVII.
Ecce Socrates ex illo carcere quem intrando purgauit omnique honestiorem curia reddidit proclamat: ‘qui iste furor, quae ista inimica dis hominibusque natura est infamare uirtutes et malignis sermonibus sancta uiolare? Si potestis, bonos laudate, si minus, transite; quod si uobis exercere taetram istam licentiam placet, alter in alterum incursitate. Nam cum in caelum insanitis, non dico sacrilegium facitis sed operam perditis. 2. Praebui ego aliquando Aristophani materiam iocorum, tota illa comicorum poetarum manus in me uenenatos sales suos effudit: inlustrata est uirtus mea per ea ipsa per quae petebatur; produci enim illi et temptari expedit, nec ulli magis intellegunt quanta sit quam qui uires eius lacessendo senserunt: duritia silicis nullis magis quam ferientibus nota est. 3. Praebeo me non aliter quam rupes aliqua in uadoso mari destituta, quam fluctus non desinunt, undecumque moti sunt, uerberare, nec ideo aut loco eam mouent aut per tot aetates crebro incursu suo consumunt. Adsilite, facite impetum: ferendo uos uincam. In ea quae firma et inexsuperabilia sunt quidquid incurrit malo suo uim suam exercet: proinde quaerite aliquam mollem cedentemque materiam in qua tela uestra figantur.
4. Vobis autem uacat aliena scrutari mala et sententias ferre de quoquam? “Quare hic philosophus laxius habitat? quare hic lautius cenat?” Papulas obseruatis alienas, obsiti plurimis ulceribus? hoc tale est quale si quis pulcherrimorum corporum naeuos aut uerrucas derideat quem foeda scabies depascitur. 5. Obicite Platoni quod petierit pecuniam, Aristoteli quod acceperit, Democrito quod neglexerit, Epicuro quod consumpserit; mihi ipsi Alcibiaden et Phaedrum obiectate, ~o uos usu~ maxime felices, cum primum uobis imitari uitia nostra contigerit. 6. Quin potius mala uestra circumspicitis, quae uos ab omni parte confodiunt, alia grassantia extrinsecus, alia in uisceribus ipsis ardentia? Non eo loco res humanae sunt, etiam si statum uestrum parum nostis, ut uobis tantum otii supersit ut in probra meliorum agitare linguam uacet.
XXVIII.
1. Hoc uos non intellegitis et alienum fortunae uestrae uultum geritis, sicut plurimi quibus in circo aut theatro desidentibus iam funesta domus est nec adnuntiatum malum. At ego ex alto prospiciens uideo quae tempestates aut immineant uobis paulo tardius rupturae nimbum suum aut iam uicinae uos ac uestra rapturae propius accesserint. Quid porro? nonne nunc quoque, etiam si parum sentitis, turbo quidam animos uestros rotat et inuoluit fugientes petentesque eadem et nunc in sublime adleuatos nunc in infima adlisos cir * * * ?’
НА ДОСУГЕ — De Otio
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.

Я.
1. * * * nobis magno consensu uitia commendant. Licet nihil aliud quod sit salutare temptemus, proderit tamen per se ipsum secedere: meliores erimus singuli. Quid quod secedere ad optimos uiros et aliquod exemplum eligere ad quod uitam derigamus licet? Quod  in otio non fit: tunc potest optineri quod semel placuit, ubi nemo interuenit qui iudicium adhuc inbecillum populo adiutore detorqueat; tunc potest uita aequali et uno tenore procedere, quam propositis diuersissimis scindimus. 2. Nam inter cetera mala illud pessimum est, quod uitia ipsa mutamus. Sic ne hoc quidem nobis contingit, permanere in malo iam familiari. Aliud ex alio placet uexatque nos hoc quoque, quod iudicia nostra non tantum praua sed etiam leuia sunt: fluctuamur aliudque ex alio comprendimus, petita relinquimus, relicta repetimus, alternae inter cupiditatem nostram et paenitentiam uices sunt. 3. Pendemus enim toti ex alienis iudiciis et id optimum nobis uidetur quod petitores laudatoresque multos habet, non id quod laudandum petendumque est, nec uiam bonam ac malam per se aestimamus sed turba uestigiorum, in quibus nulla sunt redeuntium.
4. Dices mihi: ‘quid ais, Seneca? deseris partes? Certe Stoici uestri dicunt: “usque ad ultimum uitae finem in actu erimus, non desinemus communi bono operam dare, adiuuare singulos, opem ferre etiam inimicis senili manu. Nos sumus qui nullis annis uacationem damus et, quod ait ille uir disertissimus,
canitiem galea premimus;
nos sumus apud quos usque eo nihil ante mortem otiosum est ut, si res patitur, non sit ipsa mors otiosa.” Quid nobis Epicuri praecepta in ipsis Zenonis principiis loqueris? Quin tu bene gnauiter, si partium piget, transfugis potius quam prodis?’ 5. Hoc tibi in praesentia respondebo: ‘numquid uis amplius quam ut me similem ducibus meis praestem? Quid ergo est? non quo miserint me illi, sed quo duxerint ibo.’
II.
1. Nunc probabo tibi non desciscere me a praeceptis Stoicorum; nam ne ipsi quidem a suis desciuerunt, et tamen excusatissimus essem, etiam si non praecepta illorum sequerer sed exempla. Hoc quod dico in duas diuidam partes: primum, ut possit aliquis uel a prima aetate contemplationi ueritatis totum se tradere, rationem uiuendi quaerere atque exercere secreto; 2. deinde, ut possit hoc aliquis emeritis stipendiis, profligatae aetatis, iure optimo facere et ~ad alios actus animos~ referre, uirginum Vestalium more, quae annis inter officia diuisis discunt facere sacra et cum didicerunt docent.
III.
1. Hoc Stoicis quoque placere ostendam, non quia mihi legem dixerim nihil contra dictum Zenonis Chrysippiue committere, sed quia res ipsa patitur me ire in illorum sententiam, quoniam si quis semper unius sequitur, non in curia sed in factione est. Vtinam quidem iam tenerentur omnia et in aperto et confesso ueritas esset nihilque ex decretis mutaremus! nunc ueritatem cum eis ipsis qui docent quaerimus.
2. Duae maxime et in hac re dissident sectae, Epicureorum et Stoicorum, sed utraque ad otium diuersa uia mittit. Epicurus ait: ‘non accedet ad rem publicam sapiens, nisi si quid interuenerit’; Zenon ait: ‘accedet ad rem publicam, nisi si quid inpedierit.’ 3. Alter otium ex proposito petit, alter ex causa; causa autem illa late patet. Si res publica corruptior est quam  adiuuari possit, si occupata est malis, non nitetur sapiens in superuacuum nec se nihil profuturus inpendet; si parum habebit auctoritatis aut uirium nec illum erit admissura res publica, si ualetudo illum inpediet, quomodo nauem quassam non deduceret in mare, quomodo nomen in militiam non daret debilis, sic ad iter quod inhabile sciet non accedet. 4. Potest ergo et ille cui omnia adhuc in integro sunt, antequam ullas experiatur tempestates, in tuto subsistere et protinus commendare se bonis artibus et inlibatum otium exigere, uirtutium cultor, quae exerceri etiam quietissimis possunt. 5. Hoc nempe ab homine exigitur, ut prosit hominibus, si fieri potest, multis, si minus, paucis, si minus, proximis, si minus, sibi. Nam cum se utilem ceteris efficit, commune agit negotium. Quomodo qui se deteriorem facit non sibi tantummodo nocet sed etiam omnibus eis quibus melior factus prodesse potuisset, sic quisquis bene de se meretur hoc ipso aliis prodest quod illis profuturum parat.
IV.
1. Duas res publicas animo complectamur, alteram magnam et uere publicam qua di atque homines continentur, in qua non ad hunc angulum respicimus aut ad illum sed terminos ciuitatis nostrae cum sole metimur, alteram cui nos adscripsit condicio nascendi; haec aut Atheniensium erit aut Carthaginiensium aut alterius alicuius urbis quae non ad omnis pertineat homines sed ad certos. Quidam eodem tempore utrique rei publicae dant operam, maiori minorique, quidam tantum minori, quidam tantum maiori. 2. Huic maiori rei publicae et in otio deseruire possumus, immo uero nescio an in otio melius, ut quaeramus quid sit uirtus, una pluresne sint, natura an ars bonos uiros faciat; unum sit hoc quod maria terrasque et mari ac terris inserta complectitur, an multa eiusmodi corpora deus sparserit; continua sit omnis et plena materia ex qua cuncta gignuntur, an diducta et solidis inane permixtum; quae sit dei sedes, opus suum spectet an tractet, utrumne extrinsecus illi circumfusus sit an toti inditus; inmortalis sit mundus an inter caduca et ad tempus nata numerandus. Haec qui contemplatur, quid deo praestat? ne tanta eius opera sine teste sint.
V.
1. Solemus dicere summum bonum esse secundum naturam uiuere: natura nos ad utrumque genuit, et contemplationi rerum et actioni. Nunc id probemus quod prius diximus. Quid porro? hoc non erit probatum, si se unusquisque consuluerit quantam cupidinem habeat ignota noscendi, quam ad omnis fabulas excitetur? 2. Nauigant quidam et labores peregrinationis longissimae una mercede perpetiuntur cognoscendi aliquid abditum remotumque. Haec res ad spectacula populos contrahit, haec cogit praeclusa rimari, secretiora exquirere, antiquitates euoluere, mores barbararum audire gentium. 3. Curiosum nobis natura ingenium dedit et artis sibi ac pulchritudinis suae conscia spectatores nos tantis rerum spectaculis genuit, perditura fructum sui, si tam magna, tam clara, tam subtiliter ducta, tam nitida et non uno genere formosa solitudini ostenderet. 4. Vt scias illam spectari uoluisse, non tantum aspici, uide quem nobis locum dederit: in media nos sui parte constituit et circumspectum omnium nobis dedit; nec erexit tantummodo hominem, sed etiam habilem contemplationis factura, ut ab ortu sidera in occasum labentia prosequi posset et uultum suum circumferre cum toto, sublime fecit illi caput et collo flexili inposuit; deinde sena per diem, sena per noctem signa producens nullam non partem sui explicuit, ut per haec quae optulerat oculis eius cupiditatem faceret etiam ceterorum. 5. Nec enim omnia nec tanta uisimus quanta sunt, sed acies nostra aperit sibi inuestigandi uiam et fundamenta uero iacit, ut inquisitio transeat ex apertis in obscura et aliquid ipso mundo inueniat antiquius: unde ista sidera exierint; quis fuerit uniuersi status, antequam singula in partes discederent; quae ratio mersa et confusa diduxerit; quis loca rebus adsignauerit, suapte natura grauia descenderint, euolauerint leuia, an praeter nisum pondusque corporum altior aliqua uis legem singulis dixerit; an illud uerum sit quo maxime probatur homines diuini esse spiritus, partem ac ueluti scintillas quasdam astrorum in terram desiluisse atque alieno loco haesisse. 6. Cogitatio nostra caeli munimenta perrumpit nec contenta est id quod ostenditur scire: ‘illud’ inquit ‘scrutor quod ultra mundum iacet, utrumne profunda uastitas sit an et hoc ipsum terminis suis cludatur; qualis sit habitus exclusis, informia et confusa sint, [an] in omnem partem tantundem loci optinentia, an et illa in aliquem cultum discripta sint; huic cohaereant mundo, an longe ab hoc secesserint et hic in uacuo uolutetur; indiuidua sint per quae struitur omne quod natum futurumque est, an continua eorum materia sit et per totum mutabilis; utrum contraria inter se elementa sint, an non pugnent sed per diuersa conspirent.’ 7. Ad haec quaerenda natus, aestima quam non multum acceperit temporis, etiam si illud totum sibi uindicat. Qui licet nihil facilitate eripi, nihil neglegentia patiatur excidere, licet horas suas auarissime seruet et usque in ultimum aetatis humanae terminum procedat nec quicquam illi ex eo quod natura constituit fortuna concutiat, tamen homo ad inmortalium cognitionem nimis mortalis est. 8. Ergo secundum naturam uiuo si totum me illi dedi, si illius admirator cultorque sum. Natura autem utrumque facere me uoluit, et agere et contemplationi uacare: utrumque facio, quoniam ne contemplatio quidem sine actione est.
VI.
1. ‘Sed refert’ inquis ‘an ad illam uoluptatis causa accesseris, nihil aliud ex illa petens quam adsiduam contemplationem sine exitu; est enim dulcis et habet inlecebras suas.’ Aduersus hoc tibi respondeo: aeque refert quo animo ciuilem agas uitam, an semper inquietus sis nec tibi umquam sumas ullum tempus quo ab humanis ad diuina respicias. 2. Quomodo res adpetere sine ullo uirtutum amore et sine cultu ingeni ac nudas edere operas minime probabile est (misceri enim ista inter se et conseri debent), sic inperfectum ac languidum bonum est in otium sine actu proiecta uirtus, numquam id quod didicit ostendens. 3. Quis negat illam debere profectus suos in opere temptare, nec tantum quid faciendum sit cogitare sed etiam aliquando manum exercere et ea quae meditata est ad uerum perducere? Quodsi per ipsum sapientem non est mora, si non actor deest sed agenda desunt, ecquid illi secum esse permittes? 4. Quo animo ad otium sapiens secedit? ut sciat se tum quoque ea acturum per quae posteris prosit. Nos certe sumus qui dicimus et Zenonem et Chrysippum maiora egisse quam si duxissent exercitus, gessissent honores, leges tulissent; quas non uni ciuitati, sed toti humano generi tulerunt. Quid est ergo quare tale otium non conueniat uiro bono, per quod futura saecula ordinet nec apud paucos contionetur sed apud omnis omnium gentium homines, quique sunt quique erunt? 5. Ad summam, quaero an ex praeceptis suis uixerint Cleanthes et Chrysippus et Zenon.  dubie respondebis sic illos uixisse quemadmodum dixerant esse uiuendum: atqui nemo illorum rem publicam administrauit. ‘Non fuit’ inquis ‘illis aut ea fortuna aut ea dignitas quae admitti ad publicarum rerum tractationem solet.’ Sed idem nihilominus non segnem egere uitam: inuenerunt quemadmodum plus quies ipsorum hominibus prodesset quam aliorum discursus et sudor. Ergo nihilominus hi multum egisse uisi sunt, quamuis nihil publice agerent.
VII.
1. Praeterea tria genera sunt uitae, inter quae quod sit optimum quaeri solet: unum uoluptati uacat, alterum contemplationi, tertium actioni. Primum deposita contentione depositoque odio quod inplacabile diuersa sequentibus indiximus, uideamus ut haec omnia ad idem sub alio atque alio titulo perueniant: nec ille qui uoluptatem probat sine contemplatione est, nec ille qui contemplationi inseruit sine uoluptate est, nec ille cuius uita actionibus destinata est sine contemplatione est. 2. ‘Plurimum’ inquis ‘discriminis est utrum aliqua res propositum sit an propositi alterius accessio.’ Sit sane grande discrimen, tamen alterum sine altero non est: nec ille sine actione contemplatur, nec hic sine contemplatione agit, nec ille tertius, de quo male existimare consensimus, uoluptatem inertem probat sed eam quam ratione efficit firmam sibi; ita et haec ipsa uoluptaria secta in actu est. 3. Quidni in actu sit, cum ipse dicat Epicurus aliquando se recessurum a uoluptate, dolorem etiam adpetiturum, si aut uoluptati imminebit paenitentia aut dolor minor pro grauiore sumetur? 4. Quo pertinet haec dicere? ut appareat contemplationem placere omnibus; alii petunt illam, nobis haec statio, non portus est.
VIII.
1. Adice nunc [huc] quod e lege Chrysippi uiuere otioso licet: non dico ut otium patiatur, sed ut eligat. Negant nostri sapientem ad quamlibet rem publicam accessurum; quid autem interest quomodo sapiens ad otium ueniat, utrum quia res publica illi deest an quia ipse rei publicae, si omnibus defutura res publica est? Semper autem deerit fastidiose quaerentibus. 2. Interrogo ad quam rem publicam sapiens sit accessurus. Ad Atheniensium, in qua Socrates damnatur, Aristoteles ne damnetur fugit? in qua opprimit inuidia uirtutes? Negabis mihi accessurum ad hanc rem publicam sapientem. Ad Carthaginiensium ergo rem publicam sapiens accedet, in qua adsidua seditio et optimo cuique infesta libertas est, summa aequi ac boni uilitas, aduersus hostes inhumana crudelitas, etiam aduersus suos hostilis? Et hanc fugiet. 3. Si percensere singulas uoluero, nullam inueniam quae sapientem aut quam sapiens pati possit. Quodsi non inuenitur illa res publica quam nobis fingimus, incipit omnibus esse otium necessarium, quia quod unum praeferri poterat otio nusquam est. 4. Si quis dicit optimum esse nauigare, deinde negat nauigandum in eo mari in quo naufragia fieri soleant et frequenter subitae tempestates sint quae rectorem in contrarium rapiant, puto hic me uetat nauem soluere, quamquam laudet nauigationem. * * *
ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВОПРОСЫ — Naturales quaestiones
Содержание
PRAEFATIO
LIBER I
LIBER II
LIBER III
LIBER IV
LIBER V
LIBER VI
LIBER VII

PRAEFATIO
[1] Quantum inter philosophiam interest, Lucili uirorum optime, et ceteras artes, tantum interesse existimo in ipsa philosophia, inter illam partem quae ad homines, et hanc quae ad deos, spectat. Altior est haec, et animosior: multum permisit sibi: non fuit oculis contenta. Maius esse quiddam suspicata est, ac pulchrius, quod extra conspectum natura posuisset.
[2] Denique tantum inter duas interest, quantum inter Deum et hominem. Altera docet, quid in terris agendum sit: altera, quid agatur in coelo. Altera errores nostros discutit, et lumen admouet, quo discernantur ambigua uitae: altera multo supra hanc caliginem in qua uolutamur excedit, et e tenebris ereptos illo perducit, unde lucet.
[3] Equidem tunc naturae rerum gratias ago, cum illam non ab hac parte uideo, quae publica est, sed cum secretiora eius intraui: cum disco, quae uniuersi materia sit, quis auctor sit aut custos; quid sit deus; totus in se intendat, an ad nos aliquando respiciat; faciat quotidie aliquid, an sernel fecerit; pars mundi sit an mundus; liceat: illi hodieque decernere, et ex lege fatorum, aliquid derogare, an maiestatis deminutio sit et confessio erroris, mutanda fecisse: necesse est enim ei eadem placere, cui nisi optima placere non possunt; nec ob hoc minus liber et potens est: ipse enim est necessitas sua.
[4] Nisi ad haec admitterer, non fuerat nasci. Quid enim erat, cur in numero uiuentium me positum esse gauderem? an ut cibos et potiones percolarem? ut hoc corpus causarium ac fluidum, periturumque nisi subinde impleatur, sarcirem, et uiuerem aegri minister? ut mortem timerem, cui omnes nascimur? Detrahe hoc inaestimabile bonum, non est uita tanti, ut sudem, ut aestuem.
[5] 0 quam contempta res est homo, nisi supra humana surrexit! Quamdiu cum affectibus colluctamur, quid magnifici facimus? etiamsi superiores sumus, portenta uincimus? Quid est, cur suspiciamus nosmetipsos, quia dissimiles deterrimis sumus? non uideo quare sibi placeat, qui robustior est ualetudinario.
[6] Multum interest inter uires et bonam ualetudinem. Effugisti uitia animi:non est tibi frons ficta, nec in alienam uoluntatem sermo compositus, nec cor inuolutum, nec auaritia, quae quidquid omnibus abstulit, sibi ipsi negat; nec luxuria pecuniam turpiter amittens, quam turpius reparet; nec ambitio, quae te ad dignitatem nisi per indigna non ducet. Nihil adhuc consecutus es; multa effugisti, te nondum! Virtus enim ista, quam affectamus, magnifica est non quia per se beatum est malo caruisse, sed quia animum laxat, ac praeparat ad cognitionem coelestium, dignumque efficit, qui in consortium Dei ueniat. [7] Tunc consummatum habet plenumque bonum sortis humanae, cum, calcato omni malo, petit altum, et in interiorem naturae sinum uenit. Tunc iuuat inter sidera ipsa uagantem, diuitum pauimenta ridere, et totam cum auro suo terram: non illo tantum, dico, quod egessit, et signandum monetae dedit, sed et illo, quod in occulto seruat posterorum auaritiae.
[8] Non potest ante contemnere porticus, et lacunaria ebore fulgentia, et tonsiles siluas, et deriuata in domos flumina, quam totum circumeat mundum, et terrarum orbem superne despiciens angustum, et magna ex parte opertum mari, etiam qua exstat, late squalidum, et aut ustum aut rigentem. Sibi ipse ait: Hoc est illud punctum quod inter tot gentes ferro et igni diuiditur?
[9] O quam ridiculi sunt mortalium termini! Ultra Istrum Dacus non exeat: Strymo Thracas includat: Parthis obstet Euphrates: Danubius Sarmatica ac Romana disterminet: Rhenus Germaniae modum faciat: Pyrenaeus medium inter Gallias et Hispanias iugum extollat: inter Aegyptum et Aethiopias arenarum inculta uastitas iaceat!
[10] Si quis formicis det intellectum hominis, nonne et illae unam aream in multas prouincias diuident? Cum te in illa uere magna sustuleris; quoties uidebis exercitus subrectis ire uexillis et quasi magnum aliquid agatur, equitem modo ulteriora explorantem, modo a lateribus affusum, libebit dicere: “It nigrum campis agmen”: formicarum iste discursus est, in angusto laborantium. Quid illis et nobis interest, nisi exigui mensura corpusculi?
[11] Punctum est istud in quo nauigatis, in quo bellatis, in quo regna disponitis: minima, etiam cum illis utrimque Oceanus occurrit. Sursum ingentia spatia sunt, in quorum possessionem animus admittitur: at ita si minimum secum ex corpore tulit, si sordidum omne detersit, et expeditus leuisque ac contentus modico emicuit.
[12] Cum illa tetigit, alitur, crescit, ac uelut uinculis liberatus, in originem redit; et hoc habet argumentum diuinitatis suae, quod illum diuina delectant: nec ut alienis interest, sed ut suis interest: secure spectat occasus siderum atque ortus, et tam diuersas concordantium uias. Obseruat, ubi quaeque stella primum terris lumen ostendat, ubi culmen eius summum, qua cursus sit, quousque descendat. Curiosus spectator excutit singula, et quaerit. Quidni quaerat? scit illa ad se pertinere.
[13] Tunc contemnit domicilii prioris angustias. Quantum enim est, quod ab ultimis littoribus Hispaniae usque ad Indos iacet? Paucissimorum dierum spatium, si nauem suus uentus impleuit. At illa regio coelestis per trigirita annos uelocissimo sideri uiam praestat, nusquam resistenti, sed aequaliter cito. Illic demum discit, quod diu quaesiuit: illic incipit Deum nosse. Quid est Deus? Mens uniuersi. Quid est Deus? Quod uides totum, et quod non uides totum. Sic demum magnitudo sua illi redditur, qua nihil maius excogitari potest, sic solus est omnia, opus suum et extra et intra tenet. [14] Quid ergo interest inter naturam Dei et nostram? Nostri melior pars animus est: in illo nulla pars extra animum; totus ratio est. Cum interim tantus error mortalia teneat, ut hoc, quo neque formosius est quidquam, nec dispositius, nec in proposito constantius, existiment homines fortuitum et casu uolubile, ideoque tumultuosum inter fulmina, nubes, tempestates, et cetera quibus terrae ac terris uicina pulsantur.
[15] Nec haec intra uulgum dementia est, sapientiam quoque professas contigit. Sunt qui patent, sibi ipsis animum esse, et quidem prouidum ac dispensantem singula, et sua, et aliena: hoc autem uniuersum, in quo nos quoque sumus, expers esse consilii, et aut ferri temeritate quadam, aut natura nesciente quid faciat.
[16] Quanti aestimas ista cognoscere, et rebus terminos ponere? quantum Deus possit? materiam ipse sibi formet, an data utatur? истинная идея materiae prius superueniat, материальная идея? deus quidquid uult efficiat, an in multis rebus illum tractanda destituant: et a magno artifice praue formentur multa, non quia cessat ars, sed quia id in quo exercetur, saepe inobsequens arti est?
[17] Haec inspicere, haec discere, his incubare, nonne transilire est mortalitatem suam, et in meliorem transcribi sortem? Quid tibi, inquis, ista proderunt? Si nihil aliud, hoc certe sciam, omnia angusta esse, mensus Deum. Sed haec deinde.
LIBER I
[1,1] Nunc, ut ad propositum opus ueniam, audi, quid de ignibus sentiam, quos aer transuersos agit. Magna illos ui excuti argumentum est, quod obliqui feruntur et praerapida celeritate: apparet illos non ire sed proici. Ignium multae uariaeque facies sunt.
[1,2] Aristoteles quoddam genus horum capram uocat: si me interrogaueris quare, prior mihi rationem reddas oportet, quare haedi uocentur; si autem, quod commodissimum est, conuenerit inter nos, ne alter alterum interroget, quod scit illum respondere non posse, satius erit de re ipsa quaerere quam mirari, quid ita Aristoteles globum ignis appellauerit capram. Talis enim fuit forma eius, qui bellum aduersus Persen Paulo gerente a lunari magnitudine apparuit.
[1,3] Vidimus nos quoque non semel flammam ingentis pilae specie, quae tamen in ipso cursu suo dissipata est. Vidimus circa diui Augusti excessum simile prodigium, uidimus eo tempore, quo de Seiano actum est; nec Germanici mors sine denuntiatione tali fuit.
[1,4] Dices mihi: ‘Ergo tu in tantis erroribus es, ut existimes deos mortium signa praemittere et quicquam in terris esse tain magnum, quod perire mundus sciat?». Erit aliud istius rei tempus: uidebimus an rerum omnium certus ordo ducatur et alia aliis ita implexa sint, ut quod antecedit aut causa sit sequentium aut signum; uidebimus an diis humana curae sint, an series ipsa, quid factura sit, certis rerum notis nuntiet.
[1,5] Interim illud existimo, eiusmodi ignes existere aere uehementius trito, cum inclinatio eius in alteram partem facta est et non cessit sed inter se pugnauit: ex hac uexatione nascuntur trabes et globi et faces et ardores. At cum leuius collisus et, ut ita dicam, frictus est, minora lumina excutiuntur, ‘crinemque uolantia sidera ducunt».
[1,6] Tunc ignes tenuissimi iter exile designant et caelo producunt. Ideo nulla sine eiusmodi spectaculis nox est, non enim opus est ad efficienda ista magno aeris motu. Denique, ut breuiter dicam, eadem ratione fiunt ista, qua fulmina, sed ui minore: quemadmodum nubes collisae mediocriter fulgurationes efficient, maiore impetu impulsae fulmina, sic quanto illas minus presserit minor uis, tanto leuiora fulmina emittent.
[1,7] Aristoteles rationem eiusmodi reddit: ‘Varia et multa terrarum orbis expire, quaedam umida quaedam sicca, quaedam calentia quaedam concipiendis ignibus idonea». Nec mirum est, si terrae omnis generis et uaria euaporatio est, cum in caelo quoque non unus appareat color rerum, sed acrior sit Caniculae rubor, Martis remissior, Iouis nullus in lucem puram nitore perducto.
[1,8] Necesse est ergo in magna copia corpusculorum, quae terrae eiectant et in superiorem agunt partem, aliqua in nubes peruenire alimenta ignium, quae non tantum collisa possint ardere sed etiam afflata radiis solis. Nam apud nos quoque ramenta sulphure aspersa ignem ex interuallo trahunt.
[1,9] Veri ergo simile est talem materiam inter nubes congregatam facile succendi et minores maioresue ignes existere, prout plus illis fuit aut minus uirium. Illud enim stultissimum, existimare aut decidere stellas aut transilire aut aliquid illis auferri et abradi:
[1,10] nam si hoc fuisset, etiam defuissent; nulla enim nox est, qua non plurimae ire et in diuersum uideantur abduci. Atqui quo solet quaeque inuenitur loto,  magnitudo sua singulis constat: sequitur ergo, ut infra illas ista nascantur et cito intercidant, quia sine fundamento et sede certa sunt.
[1,11] ‘Quare ergo non etiam interdiu transferuntur?». Quid, si dicas stellas interdiu non esse, quia non apparent? Quemadmodum illae latent et solis fulgore obumbrantur, sic faces quoque transcurrunt et interdiu, sed abscondit illas diurni luminis claritas. Si quando tamen tanta uis emicuit, ut etiam aduersus diem uindicare sibi fulgorem suum possint, apparent.
[1,12] Nostra certe aetas non semel uidit diurnas faces, alias ab oriente in occidentem uersas, alias ab occasu in ortum. Argumentum tempestatis nautae putant, cum multae transuolant stellae. Quod si uentorum signum est, ibi est, unde uenti sunt, id est in aere, qui medius inter lunam terrasque est.
[1,13] In magna tempestate apparere quasi stellae solent uelo insidentes; adiuuari se tunc periclitantes aestimant Pollucis et Castoris numine, causa autem melioris spei est, quod iam apparet frangi tempestatem et desinere uentos: alioquin ferrentur ignes, non sederent.
[1,14] Gylippo Syracusas petenti uisa est stella super ipsam lanceam constitisse. In Romanorum castris ardere uisa sunt pila, ignibus scilicet in illa delapsis, qui saepe fulminum modo ferire et animalia solent et arbusta”; sed si minore ui.utuntur, defluunt tantum et insidunt, non feriunt nec uulnerant. Alii autem inter nubes eliduntur, alii sereno, si aer ad exprimendos ignes aptus fuit:
[1,15] nam sereno quoque aliquando caelo tonat ex eadem causa qua nubilo, aere inter se colliso, qui, etiamsi est lucidior ac siccior, coire tamen et facere corpora quaedam similia nubibus potest, quae percussa reddant sonum. Q,uando ergo fiunt trabes, quando clipei et uastorum imagines ignibm? Ubi in talem materiam similis incidit causa sed maior.
[2,1] Videamus nunc, quemadmodum fiat is fulgor, qui sidera circumuenit. Memoriae proditum est, quo die urbem diuus Augustus’ Apollonia reuersus intrauit, circa solem uisum coloris uarii circulum, qualis esse in arcu solet. Hunc Graeci G-halo uocant, nos dicere coronam aptissime possumus. Quae quemadmodum fieri dicatur, exponam.
[2,2] Cum in piscinam lapis missus est, uidemus in multos orbes aquam discedere et fieri primum angustissimum orbem, deinde laxiorem ac deinde alios maiores, donec euanescat impetus et in planitiem immotarum aquarum soluatur; tale quiddam cogitemus fieri etiam in aere: cum spissior factus est, sentire plagam potest; lux solis aut lunae uel cuiuslibet sideris incurrens recedere illum in circulos cogito. Nam umor et aer et omne, quod ex ictu formam accipit, in talem habitum impellitur, qualis est eius, quod impellit; omne autem lumen rotundum est: ergo et aer in hunc modum lumine percussus exibit.
[2,3] Ob hoc tales splendores Graeci areas uocauerunt, quia fere terendis frugibus destinata loca rotunda sunt. Non est autem, quod existimemus istas, siue areae siue coronae sunt, in uicinia siderum fieri. Plurimum enim ab his abstint, quamuis cingere ea et coronare uideantur: non longe a terra fit talis effigies, quam uisus noster solita imbecillitate deceptus circa ipsum sidus putat positam.
[2,4] In uicinia autem stellarum et solis nihil tale fieri potest, quia illic tenuis aether est. Nam formae crassis demum spissisque corporibus imprimi solent, in subtilibus non habent, ubi consistant aut haereant: in balneis quoque circa lucernam tale quiddam aspici solet ob aeris densi obscuritatem, frequentissime autem austro, cum caelum maxime graue et spissum est.
[2,5] Nonnumquam paulatim diluuntur et desinunt, nonnumquam ab aliqua parte rumpuntur et inde uentum nautici expectant, unde contextus coronae periit: si a septemtrione discessit, aquilo erit, si ab occidente, fauonius. Quod argumentum est intra eam partem caeli has fieri coronas, intra quam uenti quoque esse solent: superiora non habent coronas, quia ne uentos quidem.
[2,6] His argumentis et illud adice, numquam coronam colligi nisi stabili aere et pigro uento; aliter non solet aspici. Nam qui stat aer, impelli et diduci et in aliquam faciem fingi potest; is autem qui fluit ne feritur quidem lumine (non enim resistit nec formatur, quia prima quaeque pars eius dissipatur):
[2,7] numquam ergo ullum sidus talem sibi efligiem circumdabit, nisi cum aer erit densus atque immotus et ob hoc custodiens incidentem in se rotundi lineam luminis. Nec sine causa; repete enim exemplum, quod paulo ante’ proposui: lapillus in piscinam aut lacum et alligatam aquam missus circulos facit innumerabiles; at hoc idem non faciet in flumine (quare? Quia omnem figuram fugiens aqua disturbat): idem ergo in aere euenit, ut ille, qui manet, possit figurari, at ille, qui rapitur et currit, non det sui potestatem et omnem ictum uenientemque formam ex eo turbet.
[2,8] Hae, de quibus dixi, coronae cum dilapsae sunt aequaliter et in semet ipsae euanuerunt, significatur quies aeris et otium et tranquillitas; cum ad unam partem cesserunt, illinc uentus est, unde finduntur; si ruptae pluribus locis surît, tempestas fit.
[2,9] Quare id accidat, ex his, quae iam exposui, intellegi potest. Nam si facies uniuersa subsedit, apparet temperatum esse aera, et sic placidum; si ab una parte intercisa est, apparet inde aera incumbere: et ideo illa regio uentum dabit. At cum undique lacerata et concerpta est, manifestum est a pluribus partibus in illam impetum fieri et inquietum aera hinc atque illinc assilire: itaque ex hac inconstantia caeli tam multa temptantis et undique laborantis apparet futura tempestas uentorum plurium.
[2,10] Hae coronae noctibus fere circa lunam et alias stellas notantur, interdiu raro, adeo ut quidam ex Graecis negauerint omnino eas fieri, cum illos historiae coarguant. Causa autem raritatis haec est, quod solis fortius lumen est et aer ipse agitatus ab illo calefactusque solutior: lunae inertior uis est ideoque facilius a circumposito aere sustinetur;
[2,11] aeque cetera sidera infirma sunt nec perrumpere aera ui sua possunt: excipitur itaque illorum imago et in materia solidiore ac minus cedente seruatur. Debet enim aer nec tam spissus esse, ut excludat ac summoueat a se lumen immissum, nec tam tenuis aut solutus, ut nullam uenientibus radiis moram praebeat. Haec noctibus temperatura contingit, cum sidera circumiectum aera luce leni non pugnaciter nec aspere feriunt spissioremque, quam solet esse interdiu, inficiunt.
[3,1] At contra arcus nocte non fit aut admodum raro, quia luna non habet tantum uirium, ut nubes transeat et illis colorem suffundat, qualem accipiunt sole perstrictae. Sic enim formam arcus discoloris efficiunt: quia aliae partes in nubibus tumidiores sunt aliae summissiores, quaedam crassiores, quam ut solem transmittant, aliae imbecilliores, quam ut excludant, haec inaequalitas alternis lucem umbramque permiscet et exprimit illam mirabilem arcus uarietatem.
[3,2] Altera causa arcus eiusmodi redditur: uidemus, cum fistula aliquo loco rupta est, aquam per tenue foramen elidi, quae sparsa contra solem oblique positum faciem arcus repraesentat. Idem uidebis accidere, si quando uolueris obseruare fullonem: cum os aqua impleuit et uestimenta tendiculis diducta leuiter aspergit, apparet uarios edi colores in illo aere asperso, quales fulgere in arcu solent.
[3,3] Huius rei causam in umore esse ne dubitaueris (non fit enim umquam arcus nisi nubilo); sed quaeramus, quemadmodum fiat. Quidam aiunt esse aliqua stillicidia, quae solem transmittant, quaedam magis coacta, quam ut transluceant: itaque ab illis fulgorem reddi, ab his umbram, et sic utriusque intercursu effici arcum, in quo pars fulgeat, quae solem recipit, pars obscurior sit, quae exclusit et ex se umbram proximis fecit.
[3,4] Hoc ita esse quidam negant. Poterat enim uerum uideri, si arcus duos tantum haberet colores, si ex lumine umbraque constaret: sed nunc,  “diuersi niteant cum mille colores, transitus ipse tamen spectantia lumina fallit: usque adeo quod tangit idem est, tamen ultima distant’. Videmus in eo aliquid flammei aliquid lutei aliquid caerulei et alia in picturae modum subtilibus lineis ducta, [ut ait poeta,] an dissimiles colores sint, scire non possis, nisi cum primis extrema contuleris: nam commissura decipit, usque eo mira arte naturae; quod a simillimo coepit, in dissimillimo desinit. Quid ergo istic duo colores faciunt lucis atque umbrae, cum innumerabilium ratio reddenda sit?
[3,5] Quidam ita existimant arcum fieri: in ea parte, in qua iam pluit, singula stillicidia pluuiae cadentis singula esse specula, a singulis ergo reddi imaginem solis; deinde multas imagines, immo innumerabiles, et deuexas et in praeceps euntes confundi: itaque arcum esse multarum solis imaginum confusionem.
[3,6] Hoc sic colligunt: pelues, inquiunt, mille sereno die porte, omnes habebunt imagines solis; in singulis foliis dispone guttas, singulae habebunt imaginem solis. At contra ingens stagnum non amplius habebit quam unam imaginem. Quare? Quia omnis circumscripta leuitas et circumdata suis finibus speculum est. Itaque piscinam ingentis magnitudinis insertis parietibus diuide, totidem illa habebit imagines solis, quot lacus habuerit; relinque illam sic ut est: diffusa semel tibi imaginem reddet. Nihil refert, quam exiguus sit umor aut lacus: si determinatus est, speculum est. Ergo stillicidia illa infinita, quae imber cadens defert, totidem specula sunt, totidem solis facies habent; hae contra intuenti perturbatae apparent, nec dispiciuntur interualla, quibus singulae distant, spatio prohibente discerni; unde pro singulis apparet una facies turbida ex omnibus.
[3,7] Aristoteles idem iudicat: Ab omni, inquit, leuitate acies radios suos replicat; nihil autem est leuius aqua et aere: ergo etiam ab aere spisso uisus noster in nos redit. Ubi uero acies hebes et infirma est, qualislibet aeris ictu deficiet. Quidam itaque hoc genere ualetudinis laborant, ut ipsi sibi uideantur occurrere, ut ubique imaginem suam cernant. Quare? Quia infirma uis oculorum non potest perrumpere ne sibi quidem proximum aera sed resilit.
[3,8] Itaque quod in aliis efficit densus aer, in his facit omnis; satis enim ualet qualiscumque ad imbecillam aciem repellendam. Longe autem magis uisum nobis nostrum remittit aqua, quia crassior est et peruinci non potest, sed radios luminum nostrorum moratur et eo, unde exierunt, reflectit. Ergo cum multa stillicidia sint, totidem specula sunt; sed quia parua sunt, solis colorem sine figura exprimunt. Deinde cum in stillicidiis innumerabilibus et sine interuallo cadentibus reddatur idem color, incipit facies esse non multarum imaginum et intermissarum, sed unius longae atque continuae.
[3,9] “Quomodo”, inquis, “tu mihi multa milia imaginum istic esse dicis, ubi ego nullam uideo? Et quare, cum solis color unus sit, imaginum diuersus est?” Ut et haec, quae proposuisti, refellam et alia, quae non minus refellenda sunt, illud dicam oportet: nihil esse acie nostra fallacius non tantum in his, a quibus subtiliter peruidendis illam locorum diuersitas submouet, sed etiam in his quoque, quae ad manum cernit: remus tenui aqua tegitur et fracti speciem reddit; poma per uitrum aspicientibus multo maiora sunt; columnarum interualla porticus longior iungit.
[3,10] Ad ipsum solem reuertere: hunc, quem toto terrarum orbe maiorem probat ratio, acies nostra sic contraxit, ut sapientes uiri pedalem esse contenderent; quem uelocissimum omnium scimus, nemo nostrum moueri uidet, nec ire crederemus, nisi appareret isse. Mundum ipsum praecipiti uelocitate labentem et ortus occasusque intra momentum temporis reuoluentem nemo nostrum sentit procedere. Quid ergo miraris, si oculi nostri imbrium stillicidia non separant et ex ingenti spatio intuentibus minutarum imaginum discrimen interit?
[3,11] Illud dubium esse nulli potest, quin arcus imago solis sit roscida et caua nube concepta. Quod ex hoc tibi appareat: numquam non aduersa soli est, sublimis aut humilis, prout ille se submisit aut sustulit, in contrarium mota; illo enim descendente altior est, alto depressior. Saepe talis nubes a latere solis est nec arcum efficit, quia non ex recto imaginem trahit.
[3,12] Varietas autem non ob aliam causam fit, quam quia pars coloris sole est, pars a nube: in illa umor modo caeruleas lineas modo uirides modo purpurae similes et luteas aut igneas ducit, duobus coloribus hanc uarietatem efficientibus, remisso et intento. Sic enim et purpura eodem conchylio non in unum modum exit: interest, quamdiu macerata sit, crassius medicamentum an aquatius traxerit, saepius mersa sit et excocta an semel tincta.
[3,13] Non est ergo mirum si, cum duae res sint, sol et nubes, id est corpus et speculum, tam multa genera colorum exprimuntur, quam multis generibus possunt ista incitari aut relanguescere: alius est enim color ex igneo lumine, alius ex obtunso et leniore.
[3,14] In aliis rebus uaga inquisitio est, ubi non habemus, quod manu tenere possimus, et late coniectura mittenda est; hic apparet duas causas esse arcus, solem nubemque, quia nec sereno umquam fit nec nubilo ita, ut sol lateat: ergo utique ex his est, quorum sine altero non est.
[4,1] iamnunc illud accedit, quod aeque manifestum est, speculi ratione imaginem reddi, quia numquam nisi e contrario redditur, id est nisi ex altera parte stetit quod appareret, ex altera quod ostenderet. Rationes, quae non persuadent sed cogunt, a geometris aferuntur, nec dubium cuiquam relinquitur, quin arcus imago solis sit male expressi ob uitium figuramque speculi: nos interim temptemus alias probationes, quae de plano legi possint.
[4,2] Inter argumenta sic nascentis arcus pono, quod celerrime nascitur. Ingens enim uariumque corpus intra momentum subtexitur caelo et aeque celeriter aboletur; nihil autem tam cito redditur quam a speculo imago; non enim facit quicquam sed ostendit.
[4,3] Parianus Artemidorus adicit etiam, quale genus nubis esse debeat, quod talem solis imaginem reddit: Si speculum, inquit, concauum feceris, quod sit sectae pilae pars, si extra medium constiteris, quicumque iuxta te steterint, inuersi tibi uidebuntur et propiores a te quam a speculo;
[4,4] idem, inquit, euenit, cum rotundam et cauam nubem intuemur  a latere, ut solis imago a nube discedat propiorque nobis sit et in nos magis conuersa. Color illi igneus a sole est, caeruleus a nube, ceteri utriusque mixturae.
[5,1] Contra haec illa dicuntur. De speculis duae opiniones sunt: alii enim in illis simulacra cerni putant, id est corporum nostrorum figuras a nostris corporibus emissas ac separatas; alii non aiunt imagines in speculo sed ipsa aspici corpora retorta oculorum acie et in se rursus reflexa. Nunc nihil ad rem pertinet, quomodo uideamus quodcumque uidemus;
[5,6] sed, quae modo  imago, similis reddi debet e speculo. Quid autem est tam dissimile quam sol et arcus, in quo neque figura solis neque color neque magnitudo apparet? Arcus longe amplior est longeque ea parte, qua fulget, rubicundior quam sol, ceteris uero coloribus diuersus.
[5,3] Deinde cum uelis speculum inesse aeri, des oportet mihi eandem leuitatem corporis, eandem aequalitatem, eandem nitorem. Atqui nullae nubes habent similitudinem speculi: per medias saepe transimus nec in illis nos cernimus; qui montium summa conscendunt, despectant nubem nec tamen imaginem in illa suam aspiciunt.
[5,4] “Singula stillicidia singula specula sunt”. Concedo; sed illud nego, ex stillicidiis constare nubem. Habet enim quaedam, ex quibus fieri stillicidia possint, non ipsa; ne aquam quidem habent nubes sed materiam futurae aquae.
[5,5] Concedamus tibi et guttas innumerabiles nubibus inesse et illas faciem reddere: non tamen unam omnes reddunt, sed singulae singulas. Deinde inter se specula coniunge: in unam imaginem non coibunt, sed unumquodque in se similitudinem uisae rei claudet. Sunt quaedam specula ex multis minutisque composita, quibus si unum ostenderis hominem, populus apparet unaquaque particula faciem suam exprimente; haec cum sint coniuncta et simul collocata, nihilominus seducunt imagines suas et ex uno quidem turbam efficiunt, ceterum cateruam illam non confundunt sed diremptam in facies singulas distrahunt: arcus auteur uno circumscriptus est ductu, una totius est facies.
[5,6] Quid ergo?, inquit. Non et aqua rupta fistula sparsa et remo excussa habere quiddam simile his, quos uidemus in arcu, coloribus solet? Verum est, sed non ex hac causa, ex qua tu uideri uis, quia unaquaeque stilla recipiat imaginem solis. Citius enim cadunt stillae, quam ut concipere imagines possint: standum est, ut id, quod imitantur, excipiant. Фунт, следовательно, подойдет? Colorem, non imaginem ducunt. Alioquin, ut ait Nero Caesar disertissime, “colla Cytheriacae splendent agitata columbae” et uariis coloribus pauonum ceruix, quotiens aliquo deflectitur, nitet: numquid ergo dicemus specula eiusmodi plumas, quarum omnis inclinatio in colores nouos transit?
[5,7] Non minus nubes diuersam naturam speculis habent quam aues, quas rettuli, et chamaeleontes, et reliqua animalia, quorum color aut ex ipsis mutatur, cum ira uel cupidine incensa cutem suam uariant umore suffuso, aut positione lucis, quam prout rectam uel obliquam receperunt, ita colorantur.
[5,8] Quid enim simile speculis habent nubes, cum illa non perluceant, hae transmittant lucem, illa densa et coacta, hae rarae sint; illa eiusdem materiae tota, hae e diuersis temere compositae et ob hoc discordes nec diu cohaesurae? Praeterea uidemus ortu solis partem quandam caeli rubere, uidemus nubes aliquando ignei coloris: quid ergo prohibet, quomodo hunc unum colorem accipiunt solis occursu, sic multos ab illis trahi, quamuis non habeant speculi potentiam?
[5,9] Modo, inquit, inter argumenta ponebas semper arcum contra solem excitari, quia ne a speculo quidem imago redderetur nisi aduerso. Hoc, inquit, commune nobis est: nam quemadmodum opponendum est speculo id, cuius in se imaginem transferat, sic, ut nubes infici possint, ita sol ad hoc apte ponendus est; non enim idem facit, undecumque effulsit, et ad hoc opus est radiorum idoneus ictus.
[5,10] Haec dicuntur ab his, qui uideri uolunt nubem colorari. Posidoniu et hi, qui speculari ratione talem effici iudicant uisum, hoc respondent: “Si ullus esset in arcu color, permaneret et uiseretur eo manifestius, quo propius: nunc imago arcus, ex longinquo clara, interit, cum ex uicino uentum est.”
[5,11] Huic contradictioni non consentio, cum ipsam sententiam probem. Quare? Dicam: quia coloratur quidem nubes, sed ita, ut color eius non undique appareat (nam ne ipsa quidem undique apparet; nubem enim nemo, qui in ipsa est, uidet): quid ergo mirum, si color eius non uidetur ab eo, a quo ipsa non uisitur? Atqui ipsa, quamuis non uideatur, est: ergo et color. Ita non est argumentum falsi coloris, quod apparere accedentibus desinit. Idem enim in ipsis euenit nubibus, nec ideo falsae sunt, quia non uidentur.
[5,12] “Praeterea, cum dicitur tibi nubem sole suffectam, non dicitur tibi colorem illum inustum esse uelut duro corpori et stabili ac manenti, sed ut fluido et uago et nihil amplius quam breuem speciem recipienti. Sunt etiam quidam colores, qui ex interuallo uim suam ostendunt: purpuram Tyriam, quo melior est saturiorque, eo altius oportet teneas, ut fulgorem suum intendat. Non tamen ideo non habet colorem illa, quia, quem optimum habet, non quomodocumque explicatur ostendit.”
[5,13 In eadem sententia sum qua Posidonius, ut arcum iudicem fieri nube formata in modum concaui speculi et rotundi, cui forma sit partis e pila secta. Hoc probari, nisi geometrae adiuuerint, non potest, qui argumentis nihil dubii relinquentibus docent solis illam esse effigiem non similem. Neque enim ommia ad uerum specula respondent.
[5,14] Sunt, quae uidere extimescas (tantam deformitatem corrupta facie uisentium reddunt, seruata similitudine in peius); sunt, quae cum uideris, placere tibi uires tuae possint (in tantum lacerti crescunt et totius corporis super humanam magnitudinem habitus augetur); sunt, quae dextras facies ostendant, sunt, quae sinistras, sunt, quae detorqueant et uertant: quid ergo mirum est eiusmodi speculum in nube quoque fieri, quo solis species uitiosa reddatur?
[6,1] Inter cetera argumenta et hoc erit, quod numquam maior arcus dimidio circulo apparet et quod eo minor est, quo altior sol...
[6,2] Quare tamen, si imago solis est arcus, longe ipso sole maior apparet? Quia est alicuius speculi natura talis, ut maiora multo, quae uidit, ostendat et in portentuosam magnitudinem augeat formas, alicuius inuicem talis, ut minuat.
[6,3] Illud mihi dic, quare in orbem eat facies, nisi orbi redditur? Dices enim fortasse, unde sit illi color uarius: unde talis figura sit, non dices, nisi aliquod exemplar, ad quod formetur, ostenderis. Nullum autem quam solis est, a quo cum tu quoque fatearis illi colorem dari, sequitur, ut et detur forma. Denique inter me teque conuenit colores illos, quibus caeli regio depingitur, a sole esse; illud unum inter nos non conuenit: tu dicis illum colorem esse, ego uideri; qui siue est, siue uidetur, a sole est. Tu non expedies, quare color ille subito desinat, cum omnes fulgores paulatim discutiantur.
[6,4] Pro me est et repentina eius facies et repentinus interitus: proprium enim hoc speculi est, in quo non per partes struitur quod apparet, sed statim totum fit; aeque cito omnis imago aboletur in illo quam ponitur. Nihil enim aliud ad ista efficienda uel remouenda opus est quam ostendi et abduci. Non est ergo propria in ista nube substantia, nec corpus est sed mendacium et sine re similitudo. Vis scire hoc ita esse? Desinet arcus, si obtexeris solem. Oppone, inquam, soli alteram nubem: huius uarietas interibit.
[6,5] At maior aliquanto est arcus quam sol. Dixi modo fieri specula, quae multiplicent omne corpus, quod imitantur. Illud adiciam, omnia per aquam uidentibus longe esse maiora: litterae quamuis minutae et obscurae per uitream pilam aqua plenam maiores clarioresque cernuntur; poma formosiora quam sunt uidentur, si innatant uitro. Sidera ampliora per nubem aspicienti uidentur, quia acies nostra in umido labitur nec apprehendere quod uult fideliter potest. Quod manifestum fiet, si poculum impleueris aqua et in id conieceris anulum: nam cum in ipso fundo anulus iaceat, facies eius in summa aqua redditur.
[6,6] Quicquid uidetur per umorem, longe amplius uero est: quid mirum maiorem reddi imaginem solis, quae in nube umida uisitur, cum ex duabus causis hoc accidat? Quia in nube est aliquid uitro simile, quod potest perlucere, est aliquid et aquae, quam, etiamsi nondum habet, iam parat, id est similis eius natura est, in quam ex sua uertatur.
[7,1] ‘Quoniam’, inquit, ‘uitri fecisti mentionem, ex hoc ipso argumentum contra te sumam. Virgula solet fieri uitrea, striata uel pluribus angulis in modum clauae torosa: haec si in transuersum solem accipit, colorem talem, qualis in arcu uideri solet, reddit, ut scias non imaginem hic solis esse sed coloris imitationem ex repercussu’.
[7,2] Primum in hoc argumento multa pro me sunt: quod apparet a sole fieri; quod apparet leue quiddam esse debere et simile speculo, quod solem repercutiat; deinde quod apparet non fieri ullum colorem sed speciem falsi coloris, qualem, ut dixi, columbarum ceruix et sumit et ponit, utcumque deflectitur. Hoc autem et in speculo est, cui nullus inditur color, sed simulatio quaedam coloris alieni.
[7,3] Unum hoc tantum mihi soluendum est, quod non uisitur in ista uirgula solis imago; cuius bene exprimendae capax non est: ita conatur quidem reddere imaginem, quia leuis est materia et ad hoc habilis, sed non potest, quia enormiter facta est. Si apta fabricata foret, totidem redderet soles, quot habuisset in se toros. Quae quia discernuntur inter se nec satis in uicem speculi nitent, incohant tantum imagines nec exprimunt et ob ipsam uiciniam turbant et in speciem coloris unius adducunt.
[8,1] At quare arcus non implet orbem, sed pars dimidia eius uidetur, cum plurimum porrigitur incuruaturque? Quidam ita opinantur: “Sol, cum sit multo altior nubibus, a superiore illas tantum percutit parte; sequitur, ut inferior pars earum non tingatur lumine: ergo cum ab una parte solem accipiant, unam eius partem imitantur, quae numquam dimidia maior est.”
[8,2] Hoc argumentum parum potens est. Quare? Quia, quamuis sol ex superiore parte sit, totam tamen percutit nubem, ergo et tingit. Quidni? cum radios transmittere soleat et omnem densitatem perrumpere. Deinde contrariam rem proposito suo dicunt. Nam si superior est sol et ideo superiori tantum parti nubium affunditur, numquam terra tenus descendet arcus: atqui usque in humum demittitur.
[8,3] Praeterea numquam non contra solem arcus est; nihil autem ad rem pertinet, supra infraue sit, quia totum quod contra est latus uerberatur. Deinde aliquando arcum et occidens facit; tum certe ex inferiore parte nubes ferit terris propinquus: atqui et tunc dimidia pars est, quamuis solem nubes ex humili et sordido accipiant.
[8,4] Nostri, qui sic in nube, quomodo in speculo, lumen uolunt reddi, nubem cauam faciunt et sectae pilae partem, quae non potest totum orbem reddere, quia ipsa pars orbis est. Proposito accedo, argumento non consentio. Nam si in concauo speculo tota facies oppositi orbis exprimitur, et in semiorbe nihil prohibet totam aspici pilam.
[8,5] Etiamnunc diximus circulos apparere soli lunaeque in similitudinem arcus circumdatos: quare ille circulus iungitur, in arcu numquam? Deinde quare semper concauae nubes solem accipiunt, non aliquando planae et tumentes?
[8,6] Aristoteles ait post autumnale aequinoctium qualibet hora diei arcum fieri, aestate non fieri nisi aut incipiente aut inclinato die. Cuius rei causa manifesta est: primum, quia media diei parte sol calidissimus nubes euincit nec potest imaginem suam ab his recipere quas scindit; at matutino tempore aut uergens in occasum minus habet uirium, ideo a nubibus sustineri et repercuti potest.
[8,7] Deinde cum arcum facere non soleat nisi aduersus his, in quibus facit nubibus, cum breuiores dies sunt, semper obliquus est: itaque qualibet diei parte, etiam cum altissimus est, habet aliquas nubes, quas ex aduerso ferire possit. At temporibus aestiuis super nostrum uerticem fertur: itaque medio die excelsissimus terras rectiore aspicit linea, quam ut ullis nubibus possit occurrere’; omnes enim sub se tunc habet.
[8,8] Ut ait Vergilius noster: “et bibit ingens arcus”, cum aduentat imber; sed non easdem, undecumque apparuit, minas affert: a meridie ortus magnam uim aquarum uehet (uinci enim nubes non potuerunt ualentissimo sole, tantum illis est uirium); si circa occasum refulsit, rorabit et leuiter impluet; si ab ortu circaue surrexit, serena promittit.
[9,1] Nunc de uirgis dicendum est, quas non minus pictas uariasque aeque pluuiarum signa solemus accipere. In quibus non multum operae consumendum est, quia uirgae nihil aliud sunt quam imperfecti arcus. Nam facies illis est quidem picta, sed nihil curuati habens: in rectum iacent.
[9,2] Fiunt autem iuxta solem fere in nube umida et iam se spargente. Itaque idem est in illis qui in arcu color; tantum ffigura mutatur, quia nubium quoque, in quibus extenduntur, alia est.
[10,1] Similis uarietas in coronis est; sed hoc differunt, quod coronae ubique fiunt, ubicumque sidus est, arcus non nisi contra solem, uirgae non nisi in uicinia solis. Possum et hoc modo differentiam omnium reddere: coronam si diuiseris, arcus erit; si direxeris, uirga. В омнибусном цветном мультиплексе, например, caeruleo fuluoque uarius. Virgae soli tantum adiacent, arcus solares lunaresque sunt, coronae omnium siderum.
[11,1] Aliud quoque uirgarum genus apparet, cum radii per angusta foramina nubium tenues et intenti distantesque inter se diriguntur: et ipsi signa imbrium sunt.
[11,2] Quomodo nunc me hoc loco geram? Quid uocem imagines solis? Historici soles uocant et binos ternosque apparuisse memoriae tradunt; Graeci parhelia appellant, quia in propinquo fere a sole uisuntur aut quia accedunt ad aliquam similitudinem solis. Non enim totum imitantur sed magnitudinem eius figuramque: ceterum nihil habent ardoris hebetes et languidi. His quod nomen imponimus? An facio quod Vergilius, qui dubitauit de nomine, deinde id, de quo dubitauerat, posuit?
“Et quo te nomine dicam, Rhaetica? Nec cellis ideo contende Falernis.”
Nihil ergo prohibet illas parhelia uocari.
[11,3] Sunt autem imagines solis in nube spissa et incurua in modum speculi. Quidam parhelion ita definiunt: nubes rotunda et splendida similisque soli. Sequitur enim illum nec umquam longius relinquitur, quam fuit, cum apparuit. Num quis nostrum miratur, si solis effigiem in aliquo fonte aut placido lacu uidit? Non, ut puto. Atqui tam in sublimi facies eius quam inter nos potest reddi, si modo idonea est materia, quae reddat.
[12,1] Quotiens defectionem solis uolumus deprehendere, ponimus pelues, quas aut oleo aut pice implemus, quia pinguis umor minus facile turbatur et ideo quas recipit imagines seruat; apparere autem imagines non possunt nisi in liquido et immoto. Tunc solemus notare, quemadmodum luna soli se opponat et illum tanto maiorem obiecto corpore abscondat, modo ex parte, si ita competit, ut in latus eius incurreret, modo totum; haec dicitur perfecta defectio, quae stellas quoque ostendit et intercipit lucem, tunc scilicet cum uterque orbis sub eodem libramento stetit.
[12,2] Quemadmodum ergo utriusque imago in terris aspici potest, ita in aere, cum sic coactus aer et limpidus constitit, ut faciem solis acciperet. Quam et aliae nubes accipiunt sed transmittunt, si aut mobiles sunt aut rarae aut sordidae: mobiles enim spargunt illam; rarae emittunt; sordidae turpesque non sentiunt, sicut apud nos imaginem maculosa non reddunt.
[13,1] Solent et bina fieri parhelia eadem ratione. Quid enim impedit, quommus tot sint, quot nubes fuerint aptae ad exhibendam solis effigiem? Quidam in illa sententia sunt, quotiens duo simulacra talia existunt, ut iudicent in illis alteram solis imaginem esse, alteram imaginis. Nam apud nos quoque cum plura specula disposita sunt ita, ut alteri sit conspectus alterius, omnia implentur, et una imago a uero est, ceterae imaginem effigies sunt; nihil enim refert, quid sit quod speculo ostendatur: quicquid uidet, reddit. Ita illic quoque in sublimi, si sic nubes fors aliqua disposuit, ut inter se conspiciant, altera nubes solis imaginem, altera imaginis reddit.
[13,2] Debent autem hae nubes, quae hoc praestant, densae esse, leues, splendidae, planae, naturae solidae. Ob hoc omnia eiusmodi simulacra candida sunt, et similia lunaribus circulis, quia ex percussu oblique accepto sole resplendent: nam si infra solem nubes fuerit et propior, ab eo dissipatur; longe autem posita radios non remittet nec imaginem effciet.  Quia apud nos quoque specula, cum procul a nobis abducta sunt, faciem non reddunt, quia acies nostra non habet usque ad nos recursum.
[13,3] Pluuiarum autem et hi soles (utar enim historica lingua) indicia sunt, utique si a parte austri constiterunt, unde maxime nubes ingrauescunt; cum utrimque solem cinxit talis effigies, tempestas, si Arato credimus, surgit.
[14,1] Tempus est alios quoque ignes percurrere, quorum diuersae figurae sunt. Aliquando emicat stella, aliquando ardores sunt, hi nonnumquam fixi et haerentes nonnumquam uolubiles. Horum plura genera conspiciuntur: sunt bothyni, cum uelut corona cingente introrsus ingens caeli recessus est similis effossae in orbem specus; sunt pithiae, cum magnitudo uasti rotundique ignis dolio similis uel fertur uel uno loco flagrat; sunt chasmata, cum aliquod spatium caeli desedit et flammam uelut dehiscens in abdito ostentat.
[14,2] Colores quoque horum omnium plurimi sunt: quidam ruboris acerrimi, quidam euanidae ac leuis flammae, quidam candidae lucis, quidam micantes, quidam aequaliter et sine eruptionibus aut radiis fului; uidemus ergo “stellarum longos a tergo albescere tractus”.
[14,3] Hae uelut stellae exiliunt et transuolant uidenturque longum ignem porrigere propter immensam celeritatem, cum acies nostra non discernat transitum eorum, sed, quacumque cucurrerunt, id totum igneum credat. Tanta est enim uelocitas motus, ut partes eius non dispiciantur, summa prendatur: intellegimus magis qua ierit stella quam qua eat.
[14,4] Itaque uelut igne continuo totum iter signat, quia uisus nostri tarditas non subsequitur momenta currentis, sed uidet simul et unde exiluerit et quo peruenerit. Quod fit in fulmine: longus nobis uidetur ignis eius, quia cito spatium suum transilit, et oculis nostris occurrit uniuersum per quod deiectus est; at ille non est extenti corporis per omne, qua uenit. Neque enim tam longa et extenuata in impetum ualent.
[14,5] Quomodo ergo prosiliunt? Attritu aeris ignis incensus uento praeceps impellitur; non semper tamen uento attrituue fit, nonnumquam et aliqua opportunitate aeris nascitur: multa enim sunt in sublimi sicca calida terrena, inter quae oritur et pabulum suum subsequens defluit ideoque uelociter rapitur.
[14,6] В каком состоянии цвет волос? Quia refert quale sit id, quod incenditur, quantum et quam uehemens, quo incenditur. Ventum autem significant eiusmodi lapsus et quidem ab ea parte, qua erumpunt.
[15,1] ‘Fulgores’, inquis, ‘quomodo fiunt, quos Graeci G-sela appellent?’ Multis, ut aiunt, modis: potest illos uentorum uis edere, potest superioris caeli feruor (nam cum late fusus sit ignis, inferiora aliquando, si sunt idonea accendi, corripit); potest stellarum motus cursu suo excitare ignem et in subiecta transmittere. Quid porro? Non potest fieri, ut aer uim igneam usque in aethera elidat, ex qua fulgor ardorue sit uel stellae similis excursus?
[15,2] Ex his fulgoribus quaedam praeceps eunt similia prosilientibus stellis, quaedam certo loco permanent et tantum lucis emittunt, ut fugent tenebras ac diem repraesentent, donec consumpto alimento primum obscuriora sint, deinde flammae modo, quae in se cadit, per assiduam deminutionem redigantur ad nihilum. Ex his quaedam in nubibus apparent, quaedam supra nubes, cum aer spissus ignem, quem propior terris diu pauerat, usque in sidera expressit.
[15,3] Horum aliqua non patiuntur moram sed transcurrunt aut extinguntur subinde, qua reluxerant: haec fulgura dicuntur, quia breuis illorum facies et caduca est nec sine iniuria decidens; saepe enim fulminum noxas ediderunt. Ab his tacta nos dicimus  icta sine fulmine, quae G-asteroplekta Graeci uocant.
[15,4] At quibus longior mora est et ignis fortior motumque caeli sequens aut etiam proprios cursus agunt, cometas nostri putant, de quibus dictum est. Horum genera sunt pogoniae et cyparissiae et lampades et alia omnia, quorum ignis in exitu sparsus est; dubium, an inter hos ponantur trabes et pithiae raro uisi: multa enim conglobatione ignium indigent, cum ingens illorum orbis aliquantum matutini amplitudinem solis exuperet.
[15,5] Inter haec licet ponas et quod frequenter in historiis legimus caelum ardere uisum, cuius nonnumquam tam sublimis ardor est, ut inter sidera ipsa uideatur, nonnumquam tam humilis, ut speciem longinqui incendii praebeat. Sub Tiberio Caesare cohortes in auxilium Ostiensis coloniae cucurrerunt tamquam conflagrantis, cum caeli ardor fuisset per magnam partem noctis parum lucidus,  crassi fumidique ignis.
[15,6] De his nemo dubitat, quin habeant flammam, quam ostendunt: certa illis substantia est. De prioribus quaeritur (de arcu dico et coronis), decipiant aciem et mendacio constent an in illis quoque uerum sit, quod apparet.
[15,7] Nobis non placet in arcu aut corona subesse aliquid corporis certi, sed illam iudicamus speculi esse fallaciam alienum corpus nihil aliud quam mentientis. Non est enim quod in speculo ostenditur. Alioquin non exiret nec alia protinus imagine obduceretur, nec innumerabiles modo interirent modo exciperentur formae.
[15,8] Quid ergo? Simulacra ista sunt et inanis uerorum corporum imitatio, quae ipsa a quibusdam ita compositis, ut hoc possint, detorquentur in prauum. Nam, ut dixi, sunt specula, quae faciem prospicientium obliquent, sunt quae in infinitum augeant, ita ut humanum habitum modumque excedant nostrorum corporum.
[16,1] Hoc loco uolo tibi narrare fabellam, ut intellegas, quam nullum instrumentum irritandae uoluptatis libido contemnat et ingeniosa sit ad incitandum furorem suum. Hostius fuit Quadra, obscenitatis in scaenam usque productae. Hunc diuitem auarum, sestertii milies seruum, diuus Augustus indignum uindicta iudicauit, cum a seruis occisus esset, et tantum non pronuntiauit iure caesum uideri.
[16,2] Non erat ille ab uno tantummodo sexu impurus, sed tam uirorum quam feminarum auidus fuit, fecitque specula huius notae, cuius modo rettuli, imagines longe maiores reddentia, in quibus digitus brachii mensuram et crassitudinem excederet. Haec autem ita disponebat, ut cum uirum ipse pateretur, auersus omnes admissarii sui motus in speculo uideret ac deinde falsa magnitudine ipsius membri tamquam uera gaudebat.
[16,3] In omnibus quidem balneis agebat ille dilectum et aperta mensura legebat uiros, sed nihilominus mendaciis quoque insatiabile malum oblectabat. I nunc et dic speculum munditiarum causa repertum. Foeda dictu sunt, quae portentum illud ore suo lancinandum dixerit feceritque, cum illi specula ab omni parte opponerentur, ut ipse flagitiorum suorum spectator esset et, quae secreta quoque conscientiam premunt quaeque  sibi quisque fecisse se negat, non in os tantum sed in oculos suos ingereret.
[16,4] At hercule scelera conspectum sui reformidant. In perditis quoque et ad omne dedecus expositis tenerrima est oculorum uerecundia. Ille, quasi parum esset inaudita et incognita pati, oculos suos ad illa aduocauit nec quantum peccabat uidere contentus, specula sibi per quae flagitia sua diuideret disponeretque circumdedit; et quia non tam diligenter intueri poterat, cum caput merserat inguinibusque alienis obhaeserat, opus sibi suum per imagines offerebat.
[16,5] Spectabat illam libidinem oris sui, spectabat admissos sibi pariter in omnia uiros; nonnumquam inter marem et feminam distributus et toto corpore patientiae expositus spectabat nefanda: quidnam homo impurus reliquit, quod in tenebris faceret? Non pertimuit diem, sed illos concubitus portentuosos sibi ipse ostendit, sibi ipse approbauit: quem non putes in ipso habitu pingi noluisse?
[16,6] Est aliqua etiam prostitutis modestia et illa corpora publico obiecta ludibrio aliquid, quo infelix patientia lateat obtendunt; adeo in quaedam lupanar quoque uerecundum est. At illud monstrum obscenitatem suam spectaculum fecerat et ea sibi ostentabat, quibus abscondendis nulla satis alta nox est.
[16,7] “Simul, inquit, et uirum et feminam patior; nihilominus illa quoque superuacua mihi parte alicuius contumelia marem exerceo; omnia membra stupris occupata sunt: oculi quoque in partem libidinis ueniant et testes eius exactoresque sint; etiam ea, quae a conspectu corporis nostri positio submouit, arte uisantur, ne quis me putet nescire, quid faciam.
[16,8] Nil egit natura, quod humanae libidini ministeria tam maligna dedit, quod aliorum animalium concubitus melius instruxit: inueniam, quemadmodum morbo meo et imponam et satisfaciam. Quo nequitiam meam, si ad naturae modum pecco? Id genus speculorum circumponam mihi, quod incredibilem magnitudinem imaginum reddat.
[16,9] Si liceret mihi, ad uerum ista perducerem: quia non licet, mendacio pascar. Obscenitas mea plus quam capit uideat et patientiam suam ipsa miretur”. Facinus indignum! Hic fortasse cito et antequam uideret occisus est: ad speculum suum immolandus fuit.
[I7,1] Derideantur nunc philosophi, quod de speculi natura disserant; quod inquirant, quid ita facies nostra nobis et quidem in nos obuersa reddatur; quid sibi rerum natura uoluerit, quae, cum uera corpora edidisset, etiam simulacra eorum aspici uoluit;
[17,2] quorsus pertinuerit hanc comparare materiam excipiendarum imaginum potentem: non in hoc scilicet, ut ad speculum barbam uelleremus aut ut faciem uiri poliremus (in nulla re illa luxuriae negotium concessit); sed primum omnium, quia imbecilli oculi ad sustinendum comminus solem ignoraturi erant formam eius, hebetato illum lumine ostendit. Quamuis enim orientem occidentemque eum contemplari liceat, tamen habitum eius ipsum, qui uerus est, non rubentis sed candida luce fulgentis nesciremus, nisi in aliquo nobis umore lenior et aspici facilior occurreret.
[17,3] Praeterea duorum siderum occursum, quo interpolari dies solet, non uideremus nec scire possemus, quid esset, nisi liberius humi solis lunaeque imagines uideremus.
[17,4] Inuenta sunt specula, ut homo ipse se nosset, multa ex hoc consecuturus, primum sui notitiam, deinde ad quaedam consilium: formosus, ut uitaret infamiam; deformis, ut sciret redimendum esse uirtutibus quicquid corpori deesset; iuuenis, ut flore aetatis admoneretur illud tempus esse discendi et fortia audendi; senex, ut indecora canis deponeret, ut de morte aliquid cogitaret. Ad haec rerum natura facultatem nobis dedit nosmet ipsos uidendi
[17,5] Fons cuique perlucidus aut leue saxum imaginera reddit: “nuper me in litore uidi, cum placidum uentis staret mare.” Qualem fuisse cultum putas ad hoc se speculum comentium? Aetas illa simplicior et fortuitis contenta nondum in uitium beneficia detorquebat nec inuenta naturae in libidinem luxumque rapiebat.
[17,6] Primo faciem suam cuique casus ostendit. Deinde cum insitus sui mortalibus amor dulcem aspectum formae suae faceret, saepius ea despexere, in quibus effigies suas uiderant. Postquam deterior populus ipsas subiit terras effossurus obruenda, ferrum primum in usu fuit (et id impune homines eruerant, si solum eruissent), tunc deinde alia terre mala, quorum leuitas aliud agentibus speciem suam obtulit, quam hic in poculo ille in aere ad alios usus comparato uidit; et mox huic proprie ministerio praeparatus est orbis nondum argenti nitor sed fraglis uilisque materia.
[17,7] Tunc quoque, cum antiqui illi uiri incondite uiuerent, satis nitidi, si squalorem opere collectum aduerso flumine eluerant, cura comere capillum fuit ac prominentem barbam depectere, sed in hac re sibi quisque, non alteri in uicem, operam dabat.  coniugum quidem manu crinis ille, quem effundere olim mos uiris fuit, attrectabatur, sed illum sibi ipsi sine ullo artifice formosi quatiebant, non aliter quam iubam generosa animalia.
[17,8] Postea, iam rerum potiente luxuria, specula totis paria corporibus auro argentoque caelata sunt, gemmis deinde adornata; et pluris unum ex his feminae constitit, quam antiquarum dos fuit illa, quae publice dabatur imperatorum pauperum liberis. An tu existimas auro inditum habuisse Scipionis filias speculum, cum illis dos fuisset aes graue?
[17,9] O felix paupertas, quae tanto titulo locum fecit! Non dedisset illis dotem, si habuissent. At quisquis ille erat, cui soceri loco senatus fuit, intellexit accepisse se dotem, quam fas non esset reddere. Iam libertinorum uirgunculis in unum speculum non sufficit illa dos, quam dedit p Ro animose.
[17,10] Processit enim paulatim in deterius opibus ipsis inritata luxuria, et incrementum ingens uitia ceperunt, adeoque omnia indiscreta sunt diuersissimis artibus, ut quicquid mundus muliebris uocabatur, sarcinae uiriles sint: omnes dico, etiam militares. Iam speculum ornatus tantum causa adhibetur? Nulli non uitio necessarium factum est.
 
LIBER II
[1,1] Omnis de uniuerso quaestio in caelestia, sublimia, et terreae diuiditur.
Prima pars naturam siderum scrutatur, et magnitudinem, et formam ignium, quibus mundus includitur : solidumne sit coelum, ac firmae concretaeque materiae, an ex subtili tenuique nexum; agatur, an agat; et infra se sidera habeat, an in contextu sui fixa; quemadmodum sol anni uices seruet; an retro flectat : cetera deinceps his similia.
[1,2] Secunda pars tractat inter coelum terramque uersantia. Haec sont nubila, imbres, niues, et « humanas motura tonitrua mentes; » quaecumque aer facit patiturue. Haec sublimia dicimus, quia editiora imis sunt. Tertia illa pars de agris, terris, arbustis, satis, quaerit, et, ut iurisconsultorum uerbo utar, de omnibus quae solo continentur.
[1,3] Quomodo, inquis, de terrarum motu quaestionem eo posuisti loco, quo de tonitruis fulgoribusque dicturus? Quia, cum motus terrae fiat spiritu, spiritus autem sit aer agitatus, etsi subeat terras, non ibi spectandus est : cogitetur in ea sede, in qua illum natura disposuit.
[1,4] Dicam, quod magis uidebitur mirum : inter coelestia et de terra dicendum erit. Quare? inquis; quia cum propria terrae excutimus suo loco, utrum lata sit, et inaequalis, et enormiter proiecta, an tota in formam pilae spectet, et in orbem partes suas cogat; alliget aquas, an aquis alligetur ipsa; animal sit, an iners corpus et sine sensu, plenum quidem spiritus, sed alieni; et cetera huiusmodi quoties in manus uenerint, terram sequentur, et in imis collocabuntur.
[1,5] At ubi quaeretur, quis terrae sit situs, qua parte mundi subsederit, quomodo aduersus sidera coelumque posita sit, haec quaestio cedit superioribus, et, ut ita dicam, meliorem conditionem sequitur.
[2,1] Quoniam dixi de partibus, in quas omnis rerum naturae materia diuiditur, quaedam in commune sunt dicenda, et hoc primum praesumendum, inter ea corpora, a quibus unitas est, aera esse.
[2,2] Quid sit hoc et quare praecipiendum fuerit, scies si paulo altius repetiero, et dixero aliquid esse continuum, aliquid commissum. Continuatio est partium inter se non intermissa coniunctio. Unitas est sine commissura continuatio, et duorum inter se coniunctorum corporum tactus.
[2,3] Numquid dubium est, quin ex his corporibus quae uidemus tractamusque, quae aut sentiuntur aut sentiunt, quaedam sint composita? Illa constant aut nexu, aut aceruatione: ut puta funis, frumentum, nauis. Rursus non composita: ut arbor lapis. Ergo concedas oportet ex his quoque quae sensum quidem effugiunt, ceterum ratione prenduntur, esse in quibusdam unitatem corporum.
[2,4] Vide quomodo auribus tuis parcam. Expedire me poteram, si philosophorum lingua uti uoluissem, ut dicerem unita corpora. Hoc cum tibi remittam, tu inuicem mihi refer gratiam. Quare istud? si quando dixero unum, memineris me non ad numerum referre, sed ad naturam corporis, nulla ope externa, sed unitate sua cohaerentis. Ex hac nota corporum aer est.
[3,1] Omnia que in notitiam nostram cadunt uel cadere possunt, mundus complectitur. Ex bis quaedam sunt partes, quaedam materiae loco relicta; desiderat enim omnis natura materiam, sicut ars omnis quae manu constat.
[3,2] Quid sit hoc, apertius faciam. Pars est nostri oculus, manus, ossa, nerui. Materia sucus recentis cibi iturus in partes. Rursus quasi pars est sanguis nostri, qui et tamen est materia; praeparat enim is alia, et nihilominus in numero eorum est quibus totum corpus efficitur.
[4,1] Sic mundi pars est aer, et quidem necessaria. Hic est enim qui caelum terramque connectit, qui ima ac summa sic separat ut tamen iungat. Separat, quia medius interuenit; iungit quia utrique per hunc inter se consensus est; supra se dat quicquid accepit a terris, rursus uim siderum in terrena transfundit.
[4,2] Quasi partem mundi uoco ut animalia et arbusta. Nam genus animalium arbustorumque pars uniuersi est, quia in consummationem totius assumptum et quia non est sine hoc uniuersum. Vnum autem animal et una arbor quasi pars est, quia, quamuis perierit, tamen id ex quo perit, totum est. Aer autem, ut dicebam, et caelo et terris cohaeret; utrique innatus est. Habet autem unitatem quicquid alicuius rei natiua pars est. Nihil enim nascitur sine unitate.
[5,1] Terra et pars est mundi et materia. Pars quare sit, non puto te interrogaturum, aut aeque interroga quare caelum pars sit; quia scilicet non magis sine hoc quam sine illa uniuersum potest esse, quod cum his uniuersum est, ex quibus, id est, tam ex illo quam ex ista, alimenta omnibus animalibus, omnibus satis, omnibus stellis diuiduntur.
[5,2] Hinc quidquid est uirium singulis, hinc ipsi mundo tam multa poscenti subministrantur; hinc profertur quo sustineantur tot sidera tam exercita tam auida per diem noctemque ut in opere ita in pastu. Omnium quidem rerum natura, quantum in nutrimentum sui satis sit, apprehendit, mundus autem, quantum in aeternum desiderabat, inuasit. Pusillum tibi exemplar magnae rei ponam : oua tantum complectuntur humoris quantum ad effectum animalis exituri satis est.
[6,1] Aer continuus terrae est et sic appositus ut statim ibi futurus sit unde illa discesserit. Pars totius est mundi; sed tamen, quicquid terra in alimentum caelestium misit, recipit, ut scilicet materia, non pars, intellegi debeat; ex hoc omnis inconstantia eius tumultusque est.
[6,2] Hunc quidam ex distantibus corpusculis, ut puluerem, struunt plurimumque a uero recedunt. Numquam enim nisi contexti per unitatem corporis nisus est, cum partes consentire ad intentionem debeant et conferre uires. Aer autem, si in atomos inciditur, sparsus est; tendi uero disiecta non possunt.
[6,3] Intentionem aeris ostendent tibi inflata nec ad ictum cedentia; ostendent pondera per magnum spatium ablata gestante uento; ostendent uoces, quae remissae claraeque sunt prout aer se concitauit. Quid enim est uox nisi intentio aeris, ut audiatur, linguae formata percussu?
[6,4] Quid? cursus et motus omnis, nonne intenti spiritus opera sunt? Hic facit uim, neruis, uelocitatem currentibus; hic, cum uehementer concitatus ipse se torsit, arbusta siluasque, conuoluit et aedificia tota corripiens in altum frangit; hic mare per se languidum et iacens incitat.
[6,5] Ad minora ueniamus. Quis sine intentione spiritus cantus est? Cornua et tubae et quae aquarum pressura maiorem sonitum formant quam qui ore reddi potest, nonne aeris intentione partes suas explicant? Consideremus quae ingentem uim per occultum agunt : paruula admodum semina et quorum exilitas in commissura lapidum locum inuenit in tantum conualescunt ut ingentia saxa deturbent et monumenta dissoluant; scopulos interim rupesque radices minutissimae ac tenuissimae findunt. Hoc quid est aliud quam intentio spiritus, sine qua nihil ualidum et contra quam nihil ualidum est?
[6,6] Esse autem unitatem in aere uel ex hoc intellegi potest quod corpora nostra inter se cohaerent. Quid enim est aliud quod teneat illa quam spiritus? Quid est aliud quo animus noster agitetur? Quis est illi motus nisi intentio? Quae intentio nisi ex unitate? Quae unitas, nisi haec esset in aere? Quid autem aliud producit fruges et segetem imbecillam ac uirentes exigit arbores aut distendit in ramos aut in altum erigit quam spiritus intentio et unitas?
[7,1] Quidam aera discerpunt et in particulas diducunt ita ut illi inane permisceant. Argumentum autem existimant non pleni corporis sed multum uacui habentis quod auibus in illo tain facilis motus, quod maximis minimisque per illum transcursus est.
[7,2] Sed falluntur. Nam aquarum quoque similis facilitas est, nec de unitate illarum dubium est, quae sic corpora accipiunt ut semper in contrarium acceptis refluant; hanc nostri circumstantiam, Graeci g-antiperistasin appellant. Quae in aere quoque sicut in aqua fit; circumsistit enim omne corpus a quo impellitur. Nihil ergo opus erit admixto inani. Sed haec alias.
[8,1] Nunc autem esse quamdam in rerum natura uehementiam magni impetus est colligendum. Nihil enim non intentione uehementius est, tam mehercule quam nihil intendi ab alio poterit, nisi aliquid per semet fuerit intentum, - dicimus enim eodem modo non posse quicquam ab alio moueri, nisi aliquid fuerit mobile ex semet; - quid autem est quod magis credatur ex se ipso habere intentionem quam spiritus? Hunc intendi quis negabit, cum uiderit iactari terram cum montibus, tecta murosque, magnas cum populis urbes, cum totis maria litoribus?
[9,1] Ostendit intentionem spiritus uelocitas eius et diductio. Oculi statim per multa milia aciem suam mittunt; uox una totas urbes simul percutit; lumen non paulatim prorepit sed semel uniuersis rebus infunditur.
[9,2] Aqua autem quemadmodum sine spiritu posset intendi? Numquid dubitas quin sparsio illa quae ex fundamentis mediae harenae crescens in summam usque amphitheatri altitudinem peruenit cum intentione aquae flat? Atqui nec manus nec ullum aliud tormentum aquam potest mittere aut agere quam spiritus; huic se commodat; hoc attollitur inserto et cogente; contra naturam suam multa conatur et ascendit, nata defluere.
[9,3] Quid? Nauigia sarcina depressa parum ostendunt non aquam sibi resistere, quo minus mergantur, sed spiritum? Aqua enim cederet nec posset pondera sustinere, nisi ipsa sustineretur. Discus ex loco superiore in piscinam missus non descendit, sed resilit; quemadmodum, nisi spiritu referiente?
[9,4] Vox autem qua ratione per parietum munimenta transmittitur, nisi quod solido quoque aer inest, qui sonum extrinsecus missum et accipit et remittit, scilicet spiritu non aperta tantum intendens, sed etiam abdita et inclusa, quod illi facere expeditum est, quia nusquam diuisus est sed per illa ipsa quibus separari uidetur coit secum? Interponas licet muros et mediam altitudinem montium, per omnia ista prohibetur nobis esse peruius, non sibi. Id enim intercluditur tantum per quod illum nos sequi possumus.
[10,1] Ipse quidem per ipsum transit quo scinditur, et media non circumfundit tantum et utrimque cingit, sed permeat. Ab aethere lucidissimo aer in terram usque diffusus est, aggilior quidem tenuiorque et altior terris nec minus aquis, ceterum aethere spissior grauiorque, frigidus per se et obscurus. Lumen illi calorque aliunde sunt.
[10,2] Sed non per omne spatium sui similis est; mutatur a proximis. Summa pars eius siccissima calidissimaque et ob hoc etiam tenuissima est propter uiciniam aeternorum ignium et illos tot motus siderum assiduumque caeli circumactum; illa pars ima et uicina terris densa et caliginosa est, quia terrenas exhalationes receptat; media pars temperatior, si summis imisque conferas, quantum ad siccitatem tenuitatemque pertinet, ceterum utraque parte frigidior.
[10,3] Nam superiora eius calorem uicinorum siderum sentiunt. Inferiora quoque tepent; primum terrarum halitu, qui multum secum calidi affert; deinde quia radii solis replicantur et, quousque redire potuerunt, id duplicato calore benignius fouent; deinde etiam illo spiritu qui omnibus animalibus arbustisque ac satis calidus est, nihil enim uiueret sine calore.
[10,4] Adice nunc ignes, non tantum manufactos et certos, sed opertos terris, quorum aliqui eruperunt, innumerabiles in obscuro et condito flagrant semper. Hae tot partes eius fertiles rerum habent quiddam teporis, quoniam quidem sterile frigus est, calor gignit. Media ergo pars aeris ab his summota in frigore suo manet; natura enim aeris gelida est.
[11,1] Qui cum sic diuisus sit, ima sui parte maxime uarius et inconstans ac mutabilis est. Circa terras plurimum audet, plurimum patitur, exagitat et exagitatur; nec tamen eodem modo totus afficitur, sed aliter alibi et partibus inquietus ac turbidus est.
[11,2] Causas autem illi mutationis et inconstantiae alias terra praebet, cuius positiones hoc aut illo uersae magna ad aeris temperiem momenta sunt, alias siderum cursus, ex quibus soli plurimum imputes; illum sequitur annus, ad illius flexum hiemes aestatesque uertuntur. Lunae proximum ius est. Sed ceterae quoque stellae non minus terrena quam incumbentem terris spiritum afficiunt et cursu suo occursuue contrario modo frigora, modo imbres aliasque terris turbide iniurias mouent.
[11,3] Haec necessarium fuit praeloqui dicturo de tonitru fulminibusque ac fulgurationibus. Nam cum in aere fiant, naturam eius explicari oportebat, quo facilius appareret quid facere aut pati posset.
[12,1] Tria sunt quae accidunt, fulgurationes, fulmina, tonitrua, quae una facta serius audiuntur. Fulguratio ostendit ignem, fulminatio emittit. Illa, ut ita dicam, comminatio est et conatio sine ictu; ista iaculatio cum ictu.
[12,2] Quaedam sunt ex his de quibus inter omnes conuenit, quaedam in quibus diuersae sententiae sunt. Conuenit de illis, omnia ista in nubibus et e nubibus fieri. Etiamnunc conuenit et fulgurationes et fulminationes aut igneas esse aut ignea specie.
[12,3] Ad illa nunc transeamus in quibus lis est. Quidam putant ignem inesse nubibus; quidam ad tempus fieri nec prius esse quam mitti. Ne inter illos quidem qui praeparant ignem conuenit; alius enim illum aliunde colligit. Quidam aiunt radios solis intercurrentis recurrentisque et saepius in se relatos ignem excitare. Anaxagoras ait illum ex aethere destillare et ex tanto ardore caeli multa decidere quae nubes diu inclusa custodiant.
[12,4] Aristoteles multo ante ignem colligi non putat, sed eodem momento exilire quo fiat. Cuius sententia talis est. Duae partes mundi in imo iacent, terra et aqua. Vtraque ex se reddit aliquid terrenus uapor siccus est et fumo similis, qui uentos, fulmina, tonitrua facit; aquarum halitus umidus est et in imbres et niues cedit.
[12,5] Sed siccus ille terrarum uapor, unde uentis origo est, cum coaceruatus est, coitu nubium uehementer a latere eliditur; deinde, ut latius, nubes proximas feriet. Haec plaga cum sono incutitur, qualis in nostris ignibus redditur, cum flamma uitio lignorum uirentium crepat. Et illic spiritus habens aliquid umidi secum conglobatusque rumpitur flamma; eodem modo spiritus ille, quem paulo ante exprimi collisis nubibus dixi, impactus aliis nec rumpi nec exilire silentio potest.
[12,6] Dissimilis autem crepitus fit ob dissimilitudinem nubium, quarum aliae maiorem. sinum habent, aliae minorem. Ceterum illa uis expressi spiritus ignis est qui fulgurationis nomen habet, leui impetu accensus et uanus. Ante autem uidemus fulgorem quam sonum audimus, quia oeulorum uelocior sensus est et multum aures antecedit.
[13,1] Falsam autem opinionem esse eorum qui ignem in nubibus seruant, per multa colligi potest. Si de caelo cadit, quomodo non cotidie fit, cum tantumdem semper illic ardeat? Deinde nullam rationem reddiderunt quare ignis, quem natura sursum uocat, defluat. Alia enim condicio nostrorum ignium est, ex quibus fauillae cadunt, quae ponderis aliquid secum habent; ita non descendit ignis, sed praecipitatur et deducitur.
[13,2] Huic simile nihil accidit in illo igne purissimo, in quo nihil est quod deprimatur. Aut si ulla pars eius exciderit, in periculo totus est, quia totum. potest excidere quod potest carpi. Deinde illud quod cadit leue est an graue? Leue est? Non potest ruere quod cadere leuitas prohibet; si in abdito suo tenet graue, quomodo illic esse potuit unde caderet?
[13,3] Quid ergo? non aliqui ignes in inferiora ferri solent, sicut haec ipsa de quibus quaerimus fulmina? Fateor. Non eunt tamen, sed feruntur; aliqua illos potentia deprimit. Quae non est in aethere; nihil enim illic iniuria cogitur, nihil rumpitur, nihil praeter solitum euenit.
[13,4] Ordo rerum est, et expurgatus ignis in custodia mundi summa sortitus oras operis pulcherrimi circumit. Hic descendere non potest, sed ne ab externo quidem deprimi, quia in aethere nulli incerto corpori locus est; certa et ordinata non pugnant.
[14,1] Vos, inquit, dicitis, cum causas stellarum transuolantium redditis, posse aliquas aeris partes ad se trahere ignem ex locis superioribus et hoc ardore accendi. Sed plurimum interest utrum aliquis dicat ignem ex aethere decidere, quod natura non patitur, an dicat ex ignea ui calorem in ea quae subiacent transilire. Non enim illinc ignis cadit, quod non potest fieri, sed hic nascitur.
[14,2] Videmus certe apud nos late incendio peruagante quasdam insulas quae diu concaluerunt ex se concipere flammam; itaque uerisimile est etiam in aere summo id quod ignis rapiendi naturam habet accendi calore aetheris superpositi. Necesse est enim ut et imus aether habeat aliquid aeri simile et summus aer non sit dissimilis imo aetheri, quia non fit statim in diuersum ex diuerso transitus; paulatim. ista in confinio uim suam miscent ita ut dubitare possis aer an hic iam aether sit.
[15,1] Quidam ex nostris existimant aera, cum in ignem et aquam mutabilis sit, non detrahere aliunde causas flammarum nouas; ipse enim se mouendo accendit et, cum. denses compactosque nubium. sinus dissipat, necessario uastum in tam magnorum corporum diruptione reddit sonum. Illa porro nubium difficulter cedentium pugna aliquid confert ad concitandum ignem sic quemadmodum ferro ad secandum aliquid manus confert, sed secare ferri est.
[16,1] Quid ergo inter fulgurationem et fulmen interest? Dicam. Fulguratio est late ignis explicitus, fulmen est coactus ignis et in impetum iactus. Solemus duabus manibus inter se iunctis aquam concipere et compressa utrimque palma in modum siponis exprimere. Simile quiddam et illic fieri puta : nubium inter se compressarum angustiae medium spiritum eiciunt et hoc ipso inflammant ac tormenti modo emittunt; nam ballistae quoque scorpionesque tela cum sono expellunt.
[17,1] Quidam existimant igneum spiritum per frigida atque umida meantem sonum reddere. Nam ne ferrum quidem ardens silentio, tinguitur, sed, si in aquam feruens massa descendit, cum multo murmure extinguitur. Ita, ut Anaximenes ait, spiritus incidens nubibus tonitrua edit et, dum luctatur per obstantia atque interscissa uadere, ipsa ignem fuga accendit.
[18,1] Anaximandrus omnia ad spiritum rettulit. Tonitrua, inquit, sunt nubis ictae sonus. Quare inaequalia sunt? Quia et ipse ictus inaequalis est. Quare et sereno tonat? Quia tunc quoque per crassum et scissum aera spiritus prosilit. At quare aliquando non fulgurat et tonat? Quia spiritus infirmior non ualuit in flammam, in sonum ualuit. Quid est ergo ipsa fulguratio? Aeris diducentis se corruentisque iactatio languidum ignem nec exiturum pariens. Quid est fulmen? Acrioris densiorisque spiritus cursus.
[19,1] Anaxagoras ait omnia ista sic fieri ut ex aethere aliqua uis in inferiora descendat. Ita ignis impactus nubibus frigidis sonat; at, cum illas interscindit, fulget, et minor uis ignium fulgurationes facit, maior fulmina.
[20,1] Diogenes Apolloniates ait quaedam tonitrua igne, quaedam spiritu fieri; illa ignis facit quae ipse antecedit et nuntiat; illa spiritus quae sine splendore crepuerunt.
[20,2] Vtrumque sine altero esse aliquando concedo, ita tamen ut non discreta illis potestas sit, sed utrumque ab utroque effici possit. Quis enim negabit spiritum magno impetu latum, cum effecerit sonum, effecturum et ignem? Quis autem non et hoc concedet aliquando ignem quoque irrumpere posse nubes et non exilire, si plurium aceruo nubium, cum paucas perscidisset, oppressus est? Ergo et ignis ibit in spiritum perdetque fulgorem, et spiritus, dum secta intra incendit.
[20,3] Adice nunc quod necesse est impetus fulminis et praemittat spiritus agatque ante se, et a tergo trahat uentum, cum tam uasto ictu aera inciderit. Itaque omnia, antequam feriantur, intremesculit uibrata uento quem ignis ante se pressit.
[21,1] Dimissis nunc praeceptoribus nostris incipiamus per nos moueri et a confessis transeamus ad dubia. Quid enim confessi est? Fulmen ignem esse, aquae fulgurationem, quae nihil aliud est quam flamma, futura fulmen, si plus uirium habuisset; non natura ista sed impetu distant.
[21,2] Esse illum ignem calor ostendit, qui non est nisi ex eo. Ostendit effectus : magnorum enim saepe incendiorum causa fulmen fuit; siluae illo concrematae et urbium partes; etiam quae non percussa sunt, tamen adusta cernuntur; quaedam uero ueluti fuligine colorantur. Quid quod omnibus fulguratis odor sulphuris est?
[21,3] Ergo et utramque rem ignem esse constat et utramque rem inter se meando distare; fulguratio enim est non perlatum usque in terras fulmen, et rursus licet dicas fulmen esse fulgurationem usque in terras perductam.
[21,4] Non ad exercendum uerba diutius hoc idem tracto, sed ut cognata esse ista et eiusdem notae ac naturae probem. Fulmen est quiddam plus quam fulguratio. Vertamus istud: fulguratio est paene fulmen.
[22,1] Quoniam constat utramque rem ignem esse, uideamus quemadmodum ignis fieri soleat apud nos; eadem enim ratione et supra fit. Duobus modis, uno si excitatur sicut e lapide; altero si attritu inuenitur, sicut cum duo ligna inter se diutius trita sunt. Non omnis hoc tibi materia praestabit, sed idonea eliciendis ignibus: sicut laurus, hederae et alia in hunc usum nota pastoribus.
[22,2] Potest ergo fieri ut nubes quoque ignem eodem modo uel percussae reddant uel attritae. Videamus quantis procellae uiribus ruant, quanto uertantur impetu turbines; id quod obuium, fuit, dissipatur et rapitur et longe a loco suo proicitur.
[22,3] Quid ergo mirum, si tanta uis ignem excutit uel aliunde uel sibi? Vides enim quantum feruorem sensura sint corpora horum transitu trita, nec hoc in his tantum debere credi, ac in ui siderum, quorum ingens et confessa potentia est.
[23,1] sed fortasse nubes quoque in nubes incitatae fremente uento et leuiter urgente ignem euocabunt qui explendescat nec exiliat; minore enim ni ad fulgurandum opus est quam ad fulminandum.
[23,2] Superioribus collegimus in quantum feruorem quaedam attrita perducerentur. Cum autem aer mutabilis in ignem maximis uiribus, id est suis, cum. in uentum conuersus est, atteratur, credibile est uerisimile, ignem excuti caducum et cito interiturum, quia non ex solida materia oritur nec in qua possit consistere. Transit itaque tantumque habet morae quantum itineris et cursus : sine alimento proiectus est.
[24,1] Quomodo, inquit, cum dicatis ignis hanc esse naturam ut petat superiora, fulmen terram petit? Aut falsum est quod de igne dixistis; est enim illi aeque sursuin iter quam deorsum. Vtrumque uerum potest esse. Ignis enim natura in uerticem surgit et, si nihil illum prohibet, ascendit, sicut a qua natura defertur; si tamen aliqua uis accessit quae illam in contrarium circumageret, illo intenditur unde imbre deiecta est.
[24,2] Fulmen autem cadit eadem necessitate qua excutitur. ld his ignibus accidit quod arboribus quarum cacumina, si tenera sunt, ita deorsum trahi possunt ut etiam terram attingant, sed cum permiseris, in locum suum exilient. Itaque non est quod eum spectes cuiusque rei habitum qui illi non ex uoluntate est.
[24,3] Si ignem permittis ira quo uelit, caelum, id est leuissimi cuiusque sedem, repetet; ubi est aliquid quod eum ferat et ab impetu suo auertat, id non natura, sed seruitus eius fit.
[25,1] Dicis, inquit, nubes attritas edere ignem, cum sint umidae, immo udae; quomodo ergo possunt gignere ignem, quem non magis uerisimile est ex nube quam ex aqua generari?
[26,1] Ex nube nascitur. Primum in nubibus non ˆqua est, sed aer spissus, ad gignendam aquam praeparatus, nondum in illam mutatus, sed iam pronus et uergens. Non est quod existimes eam tum collig”, tum effundi. Simul et fit et cadit.
[26,2] Deinde, si concessero umidam esse nubem conceptis aquis plenam, nihil tamen prohibet ignem ex umido quoque educi, immo ex ipso, quod magis mireris, umore. Quidam negauerunt in ignem quicquam posse mutari, priusquam mutatum esset in aquam. Potest ergo nubes, salua quam continet aqua, ignem parte aliqua sui reddere, ut saepe alia pars ligni ardet, alia sudat.
[26,3] Nec hoc dico non contraria inter se ista esse et alterum altero perimi; sed ubi ualentior ignis quam umor est, uincit; rursus, cum copia umoris exsuperat, tunc ignis sine effectu est; itaque non ardent uirentia. Refert ergo quantum aquae sit; exigua enim non resistet nec uim ignis impediet.
[26,4] Quidni? Maiorum nostrorum memoria, ut Posidonius tradidit, cum insula in Aegaeo mari surgeret, spumabat interdiu mare et fumus ex alto ferebatur. Nox demum prodebat ignem, non continuum sed ex interuallis emicantem fulminum more, quotiens ardor infernus iacentis super undae pondus euicerat.
[26,5] Deinde saxa euoluta rupesque partim illaesae, quas spiritus, antequam urerentur, expulerat, partim exesae et in leuitatem pumicis uersae. Nouissime cacumen exusti montis emicuit. Postea altitudini adiectum et saxum illud in magnitudinem insulae creuit.
[26,6] Idem nostra memoria Valerio Asiatico consule iterum accidit. Quorsus haec rettuli? Vt appareret nec extinctum ignem mari superfuso, nec impetum eius grauitate ingentis undae prohibitum exire; ducentorum passuum fuisse altitudinem Asclepiodotus, auditor Posidonii, tradidit, per quam. diremptis aquis ignis emersit.
[26,7] Quod si immensa aquarum uis flammarum ex imo subeuntem uim non potuit opprimere, quanto minus impedire poterit ignem nubium tenuis umor et roscidus? Adeo res ista non affert ullam moram ut contra causa ignium sit; quos non uidemus emicare nisi impendente caelo; serenum sine fulmine est. Non lial~et istos metus dies purus, ne nox quidem nis” obscura nubibus.
[26,8] Quid ergo? non aliquando etiam apparentibus stellis et nocte tranquilla fulgurat? Sed scias licet, illic nubes esse unde splendor effertur, quas uideri a nobis terrarum tumor non sinit.
[26,9] Adice nunc quod fieri potest ut nubes summissae et humiles attritu suo ignem reddant; qui in superiora expressus, in parte caeli sincera puraque uisitur, sed fit in sordida.
[27,1] Tonitrua distinxere quidam ita ut dicerent unum esse genus cuius graue sit murmur, quale terrarum motum antecedit clauso uento et fremente. Hoc quomodo uideatur illis fieri dicam.
[27,2] Cum spiritum intra se clausere nubes, in concauis partibus earum uolutatus aer similem agit mugitibus sonum, raucum et aequalem et continuum, utique ubi etiam umida illa regio est et exitum claudit; ideo eiusmodi tonitrua uenturi praenuntia imbris sunt.
[27,3] Aliud genus est acre, quod acerbum magis dixerim quam sonorum, quale audire solemus, cum super caput alicuius dirupta uesica est; talia eduptur tonitrua, cum conglobata nubes dissoluitur et eum quo distenta fuerat spiritum emittit. Hic proprie fragor dicitur, subitus et uehemens. Quo edito concidunt homines et exanimantur; quidam uero uiui stupent et in totum sibi excidunt, quos uocamus attonitos, uni mentem sonus ille caelestis loco pepulit.
[27,4] Hic fieri illo quoque modo potest ut inclusus aer caua nube et motu ipso extenuatus diffundatur; deinde, dum. maiorem sibi locum quaerit, a quibus inuolutus est, sonum patitur. Quid autem? non, quemadmodum illisae inter se manus plausum edunt, sic illisarum inter se nubium sonus potest esse, magnus quia magna concurrunt?
[28,1] Videmus, inquit, nubes impingi montibus nec sonum, fieri. Primum. omnium non quocumque modo illisae sunt sonant, sed si apte compo,sitae ad sonum edendum. Auersas inter se manus collide, non plaudent; sed palma cum palma collata plausum. facit; et plurimum interest utrum cauae concutiantur an planae et extentae. Deinde non tantum ire nubes oportet sed agi magna ui et procellosa.
[28,2] Etiamnunc mons non findit nubem, sed digerit et primain quamque partem eius soluit. Ne uesica quidem, quoeumque modo spiritum emisit, sonat : si ferro diuisa est, sine ullo aurium sensu exit; rumpi illam oportet, ut sonet, non secari. Idem de nubibus dico; nisi multo impetu dissolutae, non sonant. Adice nunc quod nubes in montem actae non franguntur, sed circumfunduntur et in aliquas partes montis, in arbores, rames, frutices, aspera saxa et eminentia; et ita discutiuntur, et, si quem habent spiritum, multifariam emittunt, qui, nisi uniuersus erumpit, nec crepat.
[28,3] Hoc ut scias, uentus qui circa arborem finditur sibilat, non tonat; lato, ut ita dicam, ictu et totum globum semel dissipante opus est, ut sonitus erumpat qualis auditur, cum tonat.
[29,1] Praeter haec natura aptus est aer ad uoces. Quidni, cum uox nihil aliud sit quam ictus aer? Debent ergo nubes utrimque conseri, et cauae et intentae. Vides enim quanto uocaliora sint uacua quam plena, quanto intenta quam remissa. Item tympana et cymbala sonant, quia illa repugnantem ex ulteriore parte spiritum pulsant, haec et ipso oere non nisi cauo tinniunt.
[30,1] Quidam, inter quos Asclepiodotus est, iudicant sic quorundam quoque corporum concursu tonitrum et fulmina excuti posse. Aetna aliquando multo igne abundauit, ingentem uim harenae urentis effudit,, inuolutus est dies puluere, populosque subita nox terruit. Aiunt tunc plurima fuisse fulmina et tonitrua quae concursu aridorum corporum facta sunt, non nubium, quas uerisimile est in tanto feruore aeris nullas fuisse.
[30,2] Aliquando Cambyses ad Ammonem misit exercitum, quem harena austro, mota et more niuis incidens texit, deinde obruit; tunc quoque uerisimile est fuisse tonitrum fulminaque attritu harenae sese affricantis.
[30,3] Non repugnat proposito nostro ista opinio. Diximus enim utriusque naturae corpora efflare terras et sicci aliquid et umidi in toto acre uagari; itaque si quid tale interuenit, nubem fecit solidiorem et crassiorem quam si tantum simplici spiritu texeretur. Illa frangi potest et edere sonum.
[30,4] Ista quae dixi, sine incendiis uaporantibus aera repleuerunt, siue uentis terras uerrentibus, necesse est nubem faciant ante quam sonum. Nubem autem tam arida quam umida conserunt; est enim, ut diximus, nubes spissitudo aeris crassi.
[31,1] Ceterum luira fulminis, si intueri uelis, opera sunt nec quicquam dubii relinquentia quin diuina sit illius ac subtilis potentia. Loculis integris et illaesis conflatur argentum; manente uagina gladius ipse liquescit, et inuiolato ligno circa pila ferrum omne destillat; stat fracto dolio uinum nec ultra triduum ille rigor durat.
[31,2] Illud aeque inter adnotanda ponas licet quod et hominum et ceterorum animalium. quae icta sunt caput spectat ad exitum fulminis, quod omnium percussarum arborum contra fulmina astulae surgunt. Quid quod malarum serpentium et aliorum. animalium quibus mortifera uis inest, cum fulmine icta sunt, uenenum omne consumitur? - Unde, inquit, scis? - In uenenatis corporibus uermis non nascitur .; fulmine icta intra paucos dies uerminant.
[32,1] Quid quod futura portendunt, nec unius tantum aut alterius rei signa dant, sed saepe longum fatorum. sequentium ordinem nuntiant, et quidem notis euidentibus longeque clarioribus quam si scriberentur?
[32,2] Hoc inter nos et Tuscos, quibus summa est fulgurum persequendorum scientia, interest : nos putamus, quia nubes collisae sunt, fulmina emitti; ipsi existimant nubes collidi ut fulmina emittantur; nam, cum omnia ad deum referant, in ea opirione sunt tamquam. non, quia facta sunt, significent, sed quia significatura sunt, fiant. Eadem tamen ratione fiunt, siue illis significare propositum, siue consequens est.
[32,3] Quomodo ergo significant, nisi “deo mittuntur? Quomodo aues non in hoc motae ut nobis occurrerent dextrum. auspicium sinistrumque fecerunt. Et illas, inquit, deus mouit. Nimis illum otiosum. et pusillae rei ministrum, facis, si aliis somnia, aliis exta disponit.
[32,4] Ista nihilominus diuina ope geruntur, si non a deo pennae auium reguntur nec pecudum, uiscera sub ipsa securi formantur. Alia ratione fatorum series explicatur indicia uenturi ubique praemittens, ex quibus quaedam nobis familiaria, quaedam ignota sunt. Quicquid fit, alicuius rei futurae signum est. Fortuita et sine ratione uaga diuinationem non recipiunt; cuius rei ordo est, etiam praedictio est.
[32,5] Cur ergo aquilae hic honor datus est ut magnarum rerum faceret auspicia, aut coruo et paucissimis auibus, ceterarum sine praesagio uox est? Quia quaedam!iondum in artem redacta sunt, quaedam uero ne redigi quidem possunt ob nin:iium remotam conuersationem; ceterum nullum. animal est quod non motu et occursu suo praedicat aliquid. Non omnia scilicet, sed quaedam notantur.
[32,6] Auspicium obseruantis est; ad eum itaque pertinet qui in ea direxit animum. Ceterum fiunt et illa quae pereunt.
[32,7] Quinque stellarum potestates Chaldaeorum obseruatio excepit quid? tu tot illa milia siderum iudicas otiosa lucere? Quid est porro aliud quod errorem maximum incutiat peritis natalium quam, quod paucis nos sideribus assignˆnt, cum omnia quae supra nos sunt partem nostri sibi uindicent? Summissiora forsitan propius in nos uim suam dirigunt et ea quae frequentius mota aliter nos aliterque prospiciunt. Ceterum et illa quae aut immota sunt aut propter uelocitatem uniuerso parem immotis similia non extra ius dominiumque nostri sunt. Alium aliud aspicit; distributis rem offlciis tractant; non magis autem facile est scire quid possint, quam dubitari debet an possint.
[33,1] Nunc ad fulmina reuertamur. Quorum ars in haec tria diuiditur : quemadmodum exploremus, quemadmodum interpretemur; quemadmodum expiemus. Prima pars ad formulam pertinet, secunda ad diuinationem, tertia ad propitiandos deos, quos bono fulmine rogare oportet, malo deprecari; rogare, ut promissa firment; deprecari, ut remittant minas.
[34,1] Summam esse uim fulminis iudicant, quia, quicquid alia portendunt, interuentus fulminis tollit; quicquid ab hoc portenditur, fixum est nec alterius ostenti significatione mutatur; quicquid exta, quicquid aues minabuntur, secundo fulmine abolebitur; quicquid fulmine denuntiatum est, nec extis nec aue contraria refellitur.
[34,2] In quo mihi falli uidentur. Quare? Quia uero uerius nihil est. Si aues futura cecinerunt, non potest hoc auspicium fulmine irritum fieri, aut non futura cecinerunt. Non enim nunc auem comparo et fulmen, sed duo ueri signa, quae, si uerum significant, paria sunt. Itaque, quae fulminis interuentus submouet extorum uel augurii iudicia, male inspecta exta, male seruata auguria sunt. Non enim refert utrius rei species maior sit uel natura potentior; si utraque res ueri attulit signa, quantum ad hoc, par est.
[34,3] Si dicas flammae maiorem uim esse quam fumi, non mentieris; sed, ad indicandum ignem, idem ualet flamma quod fumus. Itaque si hoc dicunt : « Quotiens aliud exta significabunt, aliud fulmina, fulminum. erit auctoritas maior », fortasse consentiam. Si hoc dicunt : « Quamuis altera res uerum praedixisset, fulminis ictus priora deleuit et ad se fidem. traxit, » falsum est. Quare? Quia nihil interest quam multa auspicia sint. Fatum unum est; quod si bene primo auspicio intellectum est, secundo non interit: idem est.
[34,4] Ita dico, non refert idem an aliud sit per quod quidem quaerimus, quoniam de quo quaerimus, idem est.
[35,1] Fatum fulmine mutari non potest. Quidni? Nam fulmen ipsum fati pars est. Quid ergo? expiationes procurationesque quo pertinent, si immutabilia sunt fata? - Permitte mihi illam rigidam sectam tueri eorum, qui excipiunt ista et nihil uota esse aliud quam aegrae mentis solacia existimant.
[35,2] Fata aliter ius suum peragunt nec ulla commouentur prece. Non misericordia flectuntur non gratia. Seruant cursum irreuocabilem: ingressa ex destinato fluunt. Quemadmodum rapidorum aqua torrentium in se non recurrit, nec moratur quidem, quia priorem superueniens praecipitat, sic ordinem fati rerum aeterna series rotat, cuius haec prima lex est, stare decreto.
[36,1] Quid enim intellogis fatum? Existimo necessitatem rerum omnium actionumque, quam nulla uis rumpat. Hanc si sacrificiis aut capite niueae agnae exorari iudicas, diuina non nosti. Sapientis quoque uiri sententiam negatis posse mutari; quanto magis dei, cum sapiens quid sit optimum in praesentia sciat, illius diuinitati omne praesens sit?
[37,1] Agere nunc causam eorum uolo qui procuranda existimant fulmina, et expiationes non dubitant prodesse aliquando ad summouenda pericula, aliquando ad leuanda, aliquando ad differenda.
[37,2] Quid sit quod sequatur, paulo post persequar; interim hoc habent commune nobiscum quod nos quoque existimamus uota proficere salua ui ac potestate fatorum. Quaedam enim, a diis immortalibus ita suspensa relicta sunt ut in bonum uertant, si admotae diis preces fuerint, si uota suscepta; ita non est hoc contra fatum, sed ipsum quoque in fato est.
[37,3] Aut futurum, inquit, est aut non; si est futurum, etiamsi non susceperis uota, fiet. Si non est futurum, etiamsi non susceperis uota, fiet. Falsa est ista interrogat”o, quia illam mediam inter ista exceptionem praeteris : futurum hoc est, sed si uota suscepta fuerint.
[38,1] Hoc quoque, inquit, ipsum necesse est fato comprehensum sit ut aut susc”pias uota aut non. Puta me tibi manus dare et fateri hoc quoque fato esse comprehensum ut utique fiant uota; ideo fient.
[38,2] Fatum est ut hic disertus sit, sed si litteras didicerit; at eodera fato continetur ut litteras discat; ideo dopendus est. Hic diues erit, sed si nauigauerit; at, in illo fati ordine quo patrimonium illi grande promittitur, hoc quoque protinus adfatum est ut etiam nauiget; ideo nauigabit. Idem tibi de expiationibus dico: effugiet pericula, si expiauerit praedictas diuinitus minas; at hoc : quoque in fato est, ut expiet; ideo expiabit.
[38,3] Ista nobis opponi solent ut probetur nihil uoluntati nostrae relictum et omne ius fato traditum. Cum de ista re agetur, dicam quemadmodum manente fato aliquid sit in hominis arbitrio; nunc uero id de quo agitur explicui, quomodo, si fati certus est ordo expiationes procurationesque prodigiorum pericula auertant, quia non cum fato pugnant, sed et ipsae in lege fati sunt.
[38,4] Quid ergo, inquis, aruspex mihi prodest? Vtique enim expiare mihi etiam non suadente illo necesse est. - Hoc prodest quod fati minister est. Sic cum sanitas debeatur fato, debetur et medico, quia ad nos benelicium fati per huius manus uenit.
[39,1] Genera fulgurum tria esse ait Caecina, consiliarium, auctoritatis et quod status dicitur. Consiliarium ante rem fit sed post cogitationem, Oum aliquid in animo uersantibus aut suadetur fulminis ictu aut dissuadetur. Auctoritatis est ubi post rem factam uenit, quam bono futuram maloue significat.
[39,2] Status est ubi quietis nec agentibus quicquam nec cogitantibus quidem fulmen interuenit et aut minatur aut promittit aut monet. Hoc monitorium uocat, sed nescio quare non idem sit quod consiliarium, nam et qui monet consilium dat.
[39,3] Sed habeat aliquam distinctionem et ob hoc separetur a consiliario, quia illud suadet dissuadetque, hoc solam euitationem impendentis periculi continet, ut cum timemus ignem, fraudem a proximis, insidias a seruis.
[39,4] Etiamnunc tamen aliam distinctionem utriusque uideo : consiliarium est quod cogitanti factum est, monitorium quod nihil cogitanti; habet autem utraque res suam proprietatem : suadetur deliberantibus; ultro monentur.
[40,1] Primo omnium non sunt fulminum genera sed significationum. Nam fulminum genera sunt illa, quod terebrat, quod discutit, quod urit. Quod terebrat subtile est et flammeum, oui per angustissimum fuga est ob sinceram et puram flammae tenuitatem.
[40,2] Quod dissipat conglobatum est et habet admixtam uim spiritus coacti ac procellosi. Itaque illud fulmen per id foramen quod ingressum. est redit et euad”t; huius late sparsa uis rumpit icta, non perforat.
[40,3] Tertium illud genus, quod urit, multum terreni habet et igneum magis est quam flammeum; itaque relinquit magnas ignium notas, quae percussis inhaereant. Nullum quidem sine igne fulmen uenit, sed tamen hoc proprie igneum. dicimus quod manifesta ardoris uestigia imprimit, quod aut urit aut fuscat.
[40,4] Tribus modis urit : aut afflat et leui iniuria laedit, aut comburit, aut accendit. Omnia ista urunt sed genere et modo differunt quodeumque combustum est, utique et ustum est at quod ustum est, non utique combustum est.
[40,5] Item quod accensum est, - potest enim illud ipso transitu ignis ussisse, - quis nescit uri quidem nec ardere, nihil autem ardere quod non et uratur? Vnum hoc adiciam : potest aliquid esse combustum nec accensum, potest accensum esse nec combustum.
[40,6] Nunc ad id transeo genus fulminis quo icta fuscantur; hoc aut decolorat aut colorat. Utrique distinctionem suam reddam : decoloratur id cuius color uitiatur, non mutatur; coloratur id cuius alia fit quam fuit facies, tamquam caerulea uel nigra uel pallida.
[41,1] Haec adhuc Etruscis philosophisque communia sunt. In illo, dissentiunt quod fulmina a loue dicunt mitti et tres illi manubias dant. Prima, ut aiunt, monet et placata est et ipsius Iouis consilio mittitur. Secundam mittit quidem Iupiter, sed ex consihi sententia, duodecim enim deos aduocat; hoc fulmen boni aliquid. aliquando facit, sed tunc quoque non aliter quam ut noceat; ne prodest quidem impune.
[41,2] Tertiam manubiam idem Iupiter mittit, sed adhibitis in consilium diis quos superiores et inuolutos uocant, quia uastat in quae incidit et utique mutat statum priuatum et publicum. quem inuenit; ignis enim nihil esse quod fuit patitur.
[42,1] In his prima specie, si intueri uelis, errat antiquitas. Quid enim tam imperitum est quam credere fulmina e nubibus Iouem mittere, columnas, arbores, nonnumquam statuas suas petere, uti, impunitis sacrilegis, percussis ouibus, incensis aris, pecudes innoxias feriat, et ad suum consilium a Ioue deos, quasi in ipso parum consilii sit aduocari? illa laeta esse et placata fulmina quae solus excutiat, perniciosa quibus mittendis maior turba numinum intersit?
[42,2] Si a me quaeris quid sentiam, non existimo tam hebetes fuisse ut crederent Iouem iniquae uoluntatis aut certae minus peritiae. Vtrum enim tunc cum emisit ignes quibus innoxia capita percuteret, scelerata transiret, noluit iustius mittere an non successit?
[42,3] Quid ergo secuti sunt, cum haec dicerent? Ad coercendos imperitorum animos sapientissimi uiri iudicauerunt ineuitabilem. metum, ut aliquid supra nos timeremus. Vtile erat in tanta audacia scelerum esse aduersus quod nemo sibi satis potens uideretur; ad conterrendos itaque cos quibus innocentia nisi metu non placet posuerunt supra caput uindicem, et quidem armatum.
[43,1] Quare ergo id fulmen quod solus Iupiter mittit placabile est, perniciosum id de quo deliberauit et quod aliis quoque diis auctoribus misit? Quia Iouem, id est regem, prodesse etiam solum oportet, nocere non nisi cum pluribus uisum est.
[43,2] Discant hi, quicumque magnam inter homines adepti sunt potentiam, sine consilio ne fulmen quidem mitti; aduocent, considerent multorum, sententias, nociturum temperent, hoc sibi proponant, ubi aliquid percuti debet, ne Ioui quidem suum satis esse consillum.
[44,1] In hoc quoque tam imperiti non fuerunt ut Iouem existimarent tela mutare. Poeticam istud licentiam decet : Est aliud leuius fulmen, cui dextra Cyclopum Saeuitiae flammaeque minus, minus addidit irae. Tela secunda uocant superi.
[44,2] Illos uero altissimos uiros error iste non tenuit, ut existimarent louem modo leuioribus fulminibus et lusoriis telis uti. Sed uoluerunt admonere eos quibus aduersus peccata hominum fulminandum est non eodem modo omnia esse percutienda; quaedam. frangi debere, quaedam allidi ac destringi, quaedam admoueri.
[45,1] Ne hoc quidem crediderunt louem, qualem in Capitolio et in ceteris aedibus colimus, mittere manu sua fulmina, sed eundem quem nos louem intellegunt, rectorem custodemque uniuersi, animum ac spiritum mundi, operis huius dominum. et artificem, cui nomen omne conuenit.
[45,2] Vis illum fatum uocare, non errabis; hic est ex quo suspensa sunt omnia, causa causarum. Vis illum prouidentiam dicere, recto dices; est enim cuius consilio huic mundo prouidetur, ut inoffensus exeat et actus suos explicet. Vis illum, naturam. uocare, non peccabis; hic est ex quo nata sunt omnia, cuius spiritu uiuimus.
[45,3] Vis illum uocare mundum, non falleris; ipso enim est hoc quod uides totum, partibus suis inditus, et se sustinens et sua. Idem Etruscis quoque uisum est, et ideo fulmina mitti dixerunt a Ioue quia sine illo nihil geritur.
[46,1] At quare Iupiter aut ferienda transit aut innoxia ferit? In maiorem me quaestionem uocas, cui suus dies, suus locus dandus est. Временный. hoc dico fulmina non mitti a Ioue, sed sic omnia esse disposita ut etiam quae ab illo non fiunt tamen sine ratione non fiant, quae illius est. Nam etiamsi Iupiter illa nunc non facit, Iupiter fecit ut fierent. Singulis non adest ad omne, sed manum et uim et causam omnibus dedit.
[47,1] Huic illorum diuisioni non accedo. Aiunt aut perpetua esse fulmina, aut finita, aut prorogatiua. Perpetua, quorum significatio in totam pertinet uitam nec unam rom denuntiat sed contextum rerum per omnem deinceps aetatem futurarum complectitur; haec sunt fulmina quae prima accepto patrimonio et in nouo hominis aut urbis statu fiunt. Finita ad diem utique respondent. Prorogatiua sunt quorum minae differri possunt, auerti tollique non possunt.
[48,1] Dicam quid sit quare huic diuisioni non consentiam. Nam et quod perpetuum uocant fulmen finitum est, - aeque enim ad diem respondet nec ideo minus finitum est quia multa significat -; et quod prorogatiuum uidetur finitum est; nam illorum quoque confessione certum est quousque impetretur dilatio; priuata enim fulgura negant ultra decimum annum, publica ultra tricesimum posse differri; hoc modo et ista finita sunt, quia ultra quod non prorogentur inclusum est. Omnium ergo fulminum. et omnis euentus dies stata sit; non potest enim ulla incerti esse comprehensio. [48,2] Quae inspicienda sint in fulgure, passim et uage dicunt, cum possint sic diuidere quemadmodum ab Attalo philosopho, qui se huic disciplinae dediderat, diuisa sunt, ut inspiciant ubi factum sit, quando, cui, in qua re, quale, quantum. Haec si digerere in partes suas uoluero, quid postea faciam? In immensa procedam.
[49,1] Nunc nomina fulgurum quae a Caecina ponuntur perstringam. et quid de eis sentiam exponam. Ait esse postulatoria, quibus sacrificia intermissa aut non rite facta repetuntur; monitoria, quibus docetur quid cauendum sit; pestifera, quae mortem exiliumque portendunt; fallacia, quae per speciem alicuius boni nocent, - dant consulatum malo futurum gerciitibus et hereditatem cuius compendium magno luendum sit incommodo -; dentanea, quae speciem periculi sine periculo afferunt;
[49,2] peremptalia, quibus tolluntur priorum fulminum minae; attestata, quae prioribus consentitint; atterranea, quae in eluso fiunt; obruta, quibus iam prius percussa nec procurata feriuntur; regalia, cum forum tangitur uel comitium uel principalia urbis liberae loca, quorum significatio regnum ciuitati minatur;
[49,3] inferna, cum e terra exiliuit ignis; hospitalia, quae sacrificiis ad nos louem arcessunt et, ut uerbo eorum molliore utar, inuitant, - sed non irasceretur inuitatus; mine uenire eum inagno inuitantium periculo affirmant -; auxiliaria, quae inuocata sed aduocantium bono ueniunt.
[50,1] Quanto simplicior diuisio est qua utebatur Attalus noster, uir egregius, qui Etruscorum disciplinam Graeca subtilitate miscuerat : ex fulminibus quaedara sunt quae significant id quod ad nos pertinet, quaedam aut nihil significant aut id cuius intellectus ad nos non peruenit.
[50,2] Ex his quae significant quaedam sunt laeta, quaedam aduersa, quaedam nec aduersa nec laeta. Aduersorum hae species sunt : aut ineuitabilia mala portendunt, aut euitabilia, aut quae minui possunt, aut quae prorogari. Laeta aut mansura significant, aut caduca.
[50,3] Mixta aut partem habent boni, partem mali, aut mala in bonum, bona in malum uertunt. Nec aduersa nec laeta sunt quae aliquam nobis actionem significant qua nec terreri nec laetari debemus, ut peregrinationem in qua nec metus quicquam nec spei sit.
[51,1] Reuertor ad ea fulmina quae significant quidem aliquid sed quod ad nos non pertineat, tamquam iterum eodem anno idem futurum fulmen quod factum est. Nihil significant fulmina aut id cuius notitia nos effugit, ut illa quae in uastum mare sparguntur aut in desertas solitudines; quorum significatio uel nulla est uel perit.
[52,1] Pauca adhuc adiciam ad enarrandam uim fulm”nis. Quae non eodem modo omnem materiam uexat. Valentiora, quia resistunt, uehementius dissipat; cedentia nonnumquam sine iniuria transit : cum lapide ferroque et durissimis quibusque confligit, quia uiam necesse est per illa impetu quaerat, itaque facit qua effugiat; at teneris et rarioribus parcit, quamquam flammis opportuna uideantur, quia transitu patente minus saeuit. Loculis itaque integris, ut dixi, pecunia quae in his fuit conflata reperitur, quia ignis tenuissimus per foramina occulta transcurrit, quicquid autem in tigno solidum inuenit et contumax uincit.
[52,2] Non uno autem, ut dixi, modo saeuit, sed quid quaeque uis fecerit, ex ipso genere iniuriae intellegis et fulmen opere cognosces. Interdum in eadem materia multa diuersa eiusdem fulminis uis facit, sicut in arbore quod aridissimum urit, quod durissimum. et solidissimum est terebrat et frangit, summos cortices dissipat, interiores libros rumpit ac scindit, folia pertundit ac stringit. Vinum gelat, ferrum et aes fundit.
[53,1] Illud est mirum quod uinum fulmine gelatum, cum ad priorem habitum redit, potum aut exanimat aut dementes facit. Quare id accidat quaerenti m”hi illud occurrit. Inest uis fulmini pestifera; ex hoc aliquem remanere spiritum in eo umore quem coegit congelauitque simile ueri est; nec enim alligari potuisset, nisi aliquod illi esset additum uinculum.
[53,2] Praeterea olei quoque et omnis unguenti taeter post fulmen odor est; ex quo apparet inesse quandam subtifissimo igni et contra naturam suam acto pestilentem potentiam, qua non icta tantum cadunt sed et afflata. Praeterea quocumque decidit fulmen, ibi odorem esse sulphuris certum est, qui, quia natura grauis est, saepius haustus alienat.
[53,3] Sed ad haec uacui reuertemur. Fortasse enim libebit ostendere quantum omnia ista a philosophia parente artium fluxere. Illa primum et quaesiuit causas rerum et obseruauit effectus et, quod in fulminis inspectione longe melius est, initiis rerum exitus contulit.
[54,1] Nunc ad opinionem Posidonii reuertor. E terra terrenisque omnibus pars umida effiatur, pars sicca et fumida; haec fulminibus alimentum est, illa imbribus. Quicquid in aera sicci fumosique peruenit, id includi se nubibus non fert sed rumpit claudentia; inde est sonus quem nos tonitrum, uocamus.
[54,2] In ipso quoque acre quicquid extenuatur, simul siccatur et calefit; hoc quoque, si inclusum est, aeque fugam quaerit et cum. sono euadit, ac modo uniuersum eruptionem facit eoque uehementius intonat, modo per partes et minutatim.
[54,3] Ergo tonitrua hic spiritus exprimit, dum aut rumpit nubes, aut peruolat; uolutatio autem spiritus in nube conclusi ualentissimum est atterendi genus.
[55,1] Tonitrua nihil alind sunt quam citi aeris sonitus, qui fieri, nisi dum aut terit aut rumpitur, non potest. - Etsi colliduntur inter se, inquit, nubes, t is quem desideras ictus. - Sed non uniuersus neque enim tota totis concurrunt, sed partibus partes nec sonant mollia, nisi illisa duris sint, itaque non auditur fluctus, nisi impactus est.
[55,2] - Ignis, inquit, missus в aquam sonat, dum outscuitur. Puta ita esse, pro me est; non enim ignis tunc sonum efficit sed spiritus per extinguentia effugiens. Vt dem tibi et fieri ignem in nube et extingui, a spiritu nascitur et attritu.
[55,3] - Quid ergo, inquit, non potest aliqua ex his transcurrentibus stellis incidere, in nubem et extingui? - Existimemus posse aliquando et hoc fieri; nunc naturalem causam quaerimus et assiduam, non raram fortuitamque. Puta enim me confiteri uerum esse quod dicis, aliquando post tonitrua emicare ignes stellis transuersis et cadentibus similes, non ob hoc tonitrua facta sunt, sed, cum hoc fieret, tonitrua facta sunt.
[55,4] Clidemos ait fulgurationem speciem inanem esse, non ignem; sic enim per noctem splendorem motu remorum uideri. Dissimile est exemplum. Illic enim splendor intra ipsam aquam apparet; hic, qui fit in aere, erumpit et exilit.
[56,1] Heraclitus existimat fulgurationem esse uelut apud nos incipientium ignium conatum et primam flammam incertam, modo intereuntem, modo resurgentem; haec antiqui fulgetra dicebant. Tonitrua nos pluraliter dicimus; antiqui autem tonitruum dixerunt aut tonum. Hoc apud Caecinam inuenio, facundum uirum et qui habuisset aliquando in eloquentia nomen, nisi illum Ciceronis umbra pressisset.
[56,2] Etiamnunc illo uerbo utebantur antiqui quo nos producta una syllaba utimur; dicimus enim, ut splendŽre, sic fulgere; at illis ad significandum hanc e nubibus subitae lucis eruptionem mos erat correpta media syllaba uti, ut dicerent fulgŽre.
[57,1] Quid ipse existimem quaeris; adhuc enim alienis opinionibus commodaui manum. Dicam. Fulgurat, cum repentinum late lumen emicuit; id euenit ubi in ignem aer extenuatis nubibus uertitur, nec uires quibus longius prosiliret inuenit.
[57,2] Non miraris, puto, si aera aut motus extenuat aut extenuatio incendit; sic liquescit excussa glans funda et attritu aeris uelut igne, destillat. Ideo plurima aestate sunt fulmina quia plurimum calidi est; facilius autem attritu calidorum ignis existit.
[57,3] Eodem autem modo fit fulgur, quod tantum splendet, et fulmen, quod mittitur. Sed illi leuior uis alimentique minus est et, ut breuiter dicam quod sentio, fulmen est fulgur intentum. Ergo ubi calidi fumidique natura emissa terris in nubes incidit et diu in illarum sinu uolutata est, nouissime erumpit et, quia uires non habet, splendor est;
[57,4] at ubi illa fulgura plus habuere materiae et malore impetu arserunt, non apparent tantum, sed decidunt.
[58,1] Quidam existimant utique fulmen reuerti, quidam subsidere ubi alimenta praegrauauerunt et fulmen ictu languidiore delatum est.
At quare fulmen subitum apparet nec continuatur assiduus ignis? Quia celere mirique motus simul et nubes rumpit et aera incendit, deinde desinit flamma motu quiescente, Non enim assiduus est spiritus cursus, ut ignis possit extendi. Sed quotiens fortius ipsa iactatione se accendit, fugiendi impetum capit; deinde, cum euasit et pugna desinit, ex eadem causa modo usque ad terram profertur, modo ante dissoluitur, si minore ui pressus est.
[58,2] Quare oblique fertur? Quia spiritu constat, - spiritus autem obliquus est flexuosusque -, et quia natura ignem sursum uocat, iniuria deorsum premit; incipit autem obliquum. esse iter, dum neutra uis alteri cedit et ignis in superiora nititur, in inferiora deprimitur.
[58,3] Quare frequenter cacumina montium feriuntur? Quia opposita sunt nubibus et e caelo cadentibus per haec transeundum est.
[59,1] Intelligo quid dudum desideres, quid efflagites. « Malo, inquis, fulmina non timere quam nosse; itaque alios doce quemadmodum fiant; ego mihi metum illorum excuti uolo, non naturam indicari. »
[59,2] Sequar quo uocas. Omnibus enim rebus omnibusque sermonibus aliquid salutare miscendum est. Cum imus per occulta naturae, cum diuina tractamus, uindicandus est a malis suis animus ac subinde firmandus, quod etiam eruditis et hoc unum agentibus necessarium est, non ut effugiamus ictus rerum, - undique enim in in nos tela iaciuntur, - sed ut fortiter constanterque patiamur.
[59,3] Inuicti esse possumus, inconcussi non possumus. Quamquam interim spes subit, inconcussos quoque esse nos posse. Quemadmodum? инквис. Contemne mortem, et omnia quae ad mortem ducunt contempta sunt, siue illa bella sunt, siue naufragia, seu morsus ferarum, seu ruinarum subito lapsu procidentium pondera.
[59,4] Numquid facere amplius possunt quam ut corpus ab animo resoluant? Haec nulla diligentia euitat, nulla felicitas donat, nulla potentia euincit. Alia uaria sorte disponuntur; mors omnes aeque uocat; iratis diis propitiisque moriendum est.
[59,5] Animus ex ipsa desperatione sumatur. Ignauissima animalia, quae natura ad fugam genuit, ubi exitus non patet, temptant pugnam corpore imbelli. Nullus perniciosior hostis est quam quem audacem angustiae faciunt, longeque uiolentius semper ex necessitate quam ex uirtute corrigitur, aut certe paria conantur animus magnus ac perditus.
[59,6] Cogitemus nos, quantum ad mortem, perditos esse. Et sumus. Ita est, Lucili; omnes reseruamur ad mortem. Totum hunc quem uides populum, totumque quem usquam cogitas esse, cito natura reuocabit et condet, nec de re sed de die quaeritur; eodem citius tardiusue ueniendum est.
[59,7] Quid ergo? Non tibi timidissimus omnium uidetur et insipientissimus qui magno ambitu iogat moram mortis? Nonne contemneres eum qui, inter perituros constitutus, beneficii looo peteret ut ultimus ceruicem praeberet? Idem facimus; magno aestimamus mori tardius.
[59,8] In omnes constitutum est capitale supplicium, et quidem constitutione iustissima, quod maximum solet esse solacium extrema passuris; quorum enim causa, sors eadem est. Sequeremur traditi a iudice aut magistratu et carnifici nostro praestaremus obsequium; quid interest utrum ad mortem iussi eamus an ultronei?
[59,9] 0 te dementem et oblitum fragilitatis tuae, si tunc mortem times cum tonat! Itane? In hoc salus tua uertitur? Viues si fulmen effugeris? Petet te gladius, petet lapis, petet bilis; non maximum ex periculis tuis sed speciosissimum fulmen est.
[59,10] Male scilicet actum erit tecum, si sensum mortis tuae celeritas infinita praeueniet, si mors tua procuratur, si ne tunc quidem, cum expiras, superuacuus sed alicuius magnae rei signum es. Male scilicet tecum agitur, si cum fulmine conderis.
[59,11] Sed pauescis ad caeli fragorem et ad inane nubilum trepidas et, quotiens aliquid effulsit, expiras. Quid ergo? honestius putas deiectione perire quam fulmine? Eo itaque fortior aduersus caeli minas surge et, cum undique mundus exarserit, cogita nihil habere te tanta morte perdendum.
[59,12] Quodsi tibi parari credis illam caeli confusionem, illam tempestatum discordiam, si propter te ingestae illisaeque nubes strepunt, si in tuum exitium tanta uis ignium excutitur, at tu solacii loco numera tanti esse mortem tuam.
[59,13] Sed non erit huic cogitationi locus; casus iste donat metum. Est inter cetera hoc quoque commodum eius quod expectationem suam antecedit. Nemo umquam timuit fulmen, nisi qui effugit.
 
LIBER III 
DE AQUIS 
Praefatio
[1] Non praeterit me, Lucili uirorum optime, quam magnarum rerum fundamenta ponam senex, qui mundum circuire constitui et causas secretaque eius eruere atque aliis noscenda producere: quando tam multa consequar, tam sparsa colligam, tam occulta perspiciam?
[2] Premit a tergo senectus et obicit annos inter uana studia consumptos. Tanto magis urgeamus et damna aetatis male exemptae labor sarciat; nox ad diem accedat, occupationes recidantur, patrimonii longe a domino iacentis cura soluatur, sibi totus animus uacet et ad contemplationem sui saltem in ipso fine respiciat.
[3] Faciet ac sibi instabit et cotidie breuitatem temporis metietur; quicquid amissum est, id diligenti usu praesentis uitae recolliget: fidelissimus est ad honesta ex paenitentia transitus. Libet igitur mihi exclamare illum poetae incliti uersum : “tollimus ingentes animos et maxima paruo tempore molimur.” Hoc dicerem, si puer iuuenisque molirer (nullum enim non tam magnis rebus tempus angustum est): nunc uero ad rem seriam, grauem, immensam post meridianas horas accessimus.
[4] Faciamus quod in itinere fieri solet: qui tardius exierunt, uelocitate pensant moram. Festinemus et opus nescio an superabile, magnum certe, sine aetatis excusatione tractemus. Crescit animus, quotiens coepti magnitudinem attendit, et cogitat quantum proposito, non quantum sibi supersit.
[5] Consumpsere se quidam, dum acta regum externorum componunt quaeque passi inuicem ausique sunt populi. Quanto satius est sua mala extinguere quam aliena posteris tradere! Quanto potius deorum opera celebrare quam Philippi aut Alexandri latrocinia ceterorumque, qui exitio gentium clari non minores fuere pestes mortalium quam inundatio, qua planum omne perfusum est, quam conflagratio, qua magna pars animantium exarsit!
[6] Quemadmodum Hannibal Alpes superiecerit scribunt, quemadmodum confirmatum Hispaniae cladibus bellum Italiae inopinatus intulerit fractisque rebus, etiam post Carthaginem pertinax, reges pererrauerit contra Romanos ducem promittens, exercitum petens; quemadmodum non desierit omnibus angulis bellum senex quaerere: adeo sine patria pati poterat, sine hoste non poterat!
[7] Quanto satius est quid faciendum sit quam quid factum quaerere, ac docere eos, qui sua permisere fortunae, nihil stabile ab illa datum esse, munus eius omne aura fluere mobilius! Nescit enim quiescere, gaudet laetis tristia substituere, utique miscere; itaque secundis nemo confidat, aduersis nemo deficiat: alternae sunt uices rerum.
[8] Quid exultas? Ista, quibus eueheris in summum, nescis ubi te relictura sint: habebunt suum, non tuum finem. Quid iaces? Ad imum delatus es: nunc locus est resurgendi; in melius aduersa, in deterius optata flectuntur.
[9] Ita concipienda est animo uarietas non priuatarum tantum domuum, quas leuis casus impellit, sed publicarum. Regna ex infimo coorta supra imperantes constiterunt, uetera imperia in ipso flore ceciderunt; iniri non potest numerus, quam multa ab aliis fracta sint: nunc cum maxime deus extruit alia, alia summittit, nec molliter ponit sed ex fastigio suo nullas habitura reliquias iactat.
[10] Magna ista, quia parui sumus, credimus: multis rebus non ex natura sua sed ex humilitate nostra magnitudo est. Quid praecipuum in rebus humanis est? Non classibus maria complesse nec in Rubri maris litore signa fixisse nec, deficiente ad iniurias terra, errasse in oceano ignota quaerentem, sed animo omne uidisse et, qua maior nulla uictoria est, uitia domuisse: innumerabiles sunt qui populos, qui urbes habuerunt in potestate, paucissimi qui se.
[11] Quid est praecipuum? Erigere animum supra minas et promissa fortunae; nihil dignum putare, quod speres. Quid enim habet, quod concupiscas? qui a diuinorum conuersatione quotiens ad humana recideris, non aliter caligabis quam quorum oculi in densam umbram ex claro sole redierunt.
[12] Quid est praecipuum? Posse laeto animo aduersa tolerare; quicquid acciderit, sic ferre, quasi tibi uolueris accidere (debuisses enim uelle, si scisses omnia ex decreto dei fieri: flere, queri et gemere desciscere est).
[13] Quid est praecipuum? Animus contra calamitates fortis et contumax, luxuriae non auersus tantum sed infestus, nec auidus periculi nec fugax, qui sciat fortunam non expectare sed facere et aduersus utramque intrepidus inconfususque prodire, nec illius tumultu nec huius fulgore percussus.
[14] Quid est praecipuum? Non admittere in animo mala consilia, puras ad caelum manus tollere, nullum bonum petere quod, ut ad te transeat, aliquis dare debet aliquis amittere, optare quod sine aduersario optatur: bonam mentem; cetera magno aestimata mortalibus, etiamsi quis domum casus adtulerit, sic intueri quasi exitura qua uenerint.
[15] Quid est praecipuum? Altos supra fortuita spiritus tollere, hominis meminisse, ut, siue felix eris, scias hoc non futurum diu, siue infelix, scias hoc te non esse, si non putes.
[16] Quid est praecipuum? In primis labris animam habere: haec res efficit non e iure Quiritium liberum sed e iure naturae. Liber est autem, qui seruitutem suam effugit: haec est assidua et ineluctabilis et per diem ac noctem aequaliter premens, sine interuallo, sine commeatu.
[17] Sibi seruire grauissima est seruitus: quam discutere facile est, si desieris multa te poscere, si desieris tibi referre mercedem, si ante oculos et naturam tuam posueris et aetatem, licet prima sit, ac tibi ipse dixeris: “Quid insanio? quid anhelo? quid sudo? quid terram, quid forum uerso? Nec multo opus est nec diu.”
[18] Ad hoc proderit nobis inspicere rerum naturam: primo discedemus a sordidis; deinde animam ipsum, quo sano magnoque opus est, seducemus a corpore; deinde in occultis exercitata subtilitas non erit in aperta deterior. Nihil est autem apertius his salutaribus, quae contra nequitiam nostram furoremque discuntur, quae damnamus nec ponimus.
[1,1] Quaeramus ergo de terrestribus aquis et inuestigemus qua ratione fiant (siue, ut ait Ouidius, “fons erat illimis nitidis argenteus undis”, siue, ut ait Uergilius, “unde per ora nouem uasto cum murmure montis it mare praeruptum et pelago premit arua sonanti; siue, ut apud te, lunior carissime, inuenio, “Elius Siculis de fontibus exilit amnis”; si qua ratio aquas subministrat; quomodo tot flumina ingentia per diem noctemque decurrant; quare alia hibernis aquis intumescant, alia in defectu ceterorum amnium crescant.
[1,2] Nilum interim seponemus a turba, propriae naturae ac singularis, et illi suum diem dabimus. Nunc uulgares aquas persequamur, tam frigidas quam calentes: in quibus [calentibus] quaerendum erit, utrum calidae nascantur an fiant. De ceteris quoque disseremus, quas insignes aut sapor aut aliqua reddit utilitas: quaedam enim oculos, quaedam neruos iuuant; quaedam inueterata et desperata a medicis uitia percurant; quaedam medentur ulceribus; quaedam interiora potu fouent et pulmonis ac uiscerum querelas leuant; quaedam supprimunt sanguinem: tam uarius singulis usus quam gustus est.
[2,1] Aut stant omnes aquae aut eunt aut colliguntur aut uarias habent uenas. Aliae dulces sunt, aliae uarie asperae; quippe interueniunt salsae amaraeque aut medicatae, ex quibus sulphuratas dicimus, ferratas, aluminosas: indicat uim sapor.
[2,2] Habent praeterea multa discrimina, primum tactus: frigidae calidaeque sunt; deinde ponderis: leues et graues sunt; deinde coloris: purae sunt, turbidae, caeruleae, luridae, deinde salubritatis: sunt enim utiles, sunt mortiferae, sunt quae cogantur in lapidem, quaedam tenues, quaedam pingues; quaedam alunt, quaedam sine ulla bibentis ope transeunt, quaedam haustae fecunditatem afferunt.
[1] Ut stet aqua aut fluat, loci positio eficit: in deuexo fluit, in plano et defosso continetur et stagnat. Aliquando in aduersum spiritu impellitur: tunc cogitur, non fluit. Colligitur ex imbribus, ex suo fonte natiua est. Nihil tamen prohibet eodem loco aquam colligi et nasci; quod in Fucino uidemus, in quem montes circumiecti, quicquid fudit pluuia, deriuant, sed et magnae in ipso latentesque uenae sunt: itaque etiam cum hiberni defluxere torrentes, faciem suam seruat.
[4,1] Primum ergo quaeramus quomodo ad continuandos fluminum cursus terra sufficiat, unde tantum aquarum exeat. Miramur, quod accessionem fluminum maria non sentiant; aeque mirandum est, quod detrimentum exeuntium terra non sentit. Quid est, quod illam aut sic impleuerit, ut praebere tantum ex recondito possit, aut subinde sic suppleat? Quamcumque rationem reddiderimus de flumine, eadem erit riuorum ac fontium.
[5,1] Quidam iudicant terram quicquid aquarum emisit rursus accipere et ob hoc maria non crescere, quia quod influxit, non in suum uertunt sed protinus reddunt. Occulto enim itinere subit terras et palam uenit, secreto reuertitur, colaturque in transitu mare, quod per multiplices terrarum anfractus euerberatum amaritudinem ponit et prauitatem: in tanta soli uarietate saporem exuit et in sinceram aquam transit.
[6,1] Quidam existimant, quicquid ex imbribus terra concepit, id illam rursus emittere et hoc argumenti loco ponunt, quod paucissima flumina in his sunt locis, quibus rarus est imber.
[6,2] Ideo siccas aiunt Aethiopiae solitudines esse paucosque inueniri in interiore Africa fontes, quia feruida natura caeli sit et paene semper aestiua; squalidae itaque sine arbore, sine cultore harenae iacent raris imbribus sparsae, quos statim combibunt. At contra constat Germaniam Galliamque et proxime ab illis Italiam abundare fluminibus et riuis, quia caelo umido utuntur et ne aestas quidem imbribus caret.
[7,1] Aduersus hoc multa posse dici uides. Primum ego tibi uinearum diligens fossor affirmo nullam pluuiam esse tam magnam, quae terram ultra decem in altitudinem pedes madefaciat; omnis umor intra primam crustam consumitur nec in inferiora descendit:
[7,2] quomodo ergo imber suggerere potest amnibus uires, qui summam humum tinguit? Pars maior eius per fluminum alueos in mare aufertur; exiguum est quod sorbeat terra, nec id seruat: aut enim arida est et absumit in se quicquid infusum est, aut satiata, si quid supra desiderium cecidit, excludit, et ideo primis imbribus non augentur amnes, quia totos in se terra sitiens trahit.
[7,3] Quid, quod quaedam flumina erumpunt saxis et montibus? His quid conferent pluuiae, quae per nudas rupes deferuntur nec habent terram, cui insidant? Adice quod siccissimis locis putei in altum acti ultra ducentorum aut trecentorum pedum spatium inueniunt aquarum uberes uenas in ea altitudine, in quam aqua non penetrat, ut scias illic non caelestem esse nec collecticium umorem, sed, quod dici solet, uiuam aquam.
[7,4] Illo quoque argumento haec opinio refellitur, quod quidam fontes in summo montis cacumine redundant: apparet illos sursum agi aut ibi concipi, cum omnis pluuialis aqua decurrat.
[8,1] Quidam existimant, quemadmodum in exteriore parte terrarum uastae paludes iacent magnique et nauigabiles lacus, quemadmodum ingenti spatio maria porrecta sunt infusa uallibus, sic interiora terrarum abundare aquis dulcibus nec minus illas late stagnare quam apud nos oceanum et sinus eius, immo eo latius, quo plus terra in altum patet. Ergo ex illa profunda copia isti amnes egeruntur: quos quid miraris, si terra detractos non sentit, cum adiectos maria non sentiant?
[9,1] Quibusdam haec placet causa: aiunt habere terram intra se recessus cauos et multum spiritus, qui necessario frigescit umbra graui pressus, deinde piger et immotus in aquam, cum se desiit ferre, conuertitur: quemadmodum supra nos mutatio aeris imbrem facit, ita infra terras flumen aut riuum;
[9,2] supra nos non potest stare segnis diu et grauis (aliquando enim sole tenuatur, aliquando uentis expanditur, itaque interualla magna imbribus sunt), sub terra uero quicquid est, quod illum in aquam conuertat, idem semper est, umbra perpetua, frigus aeternum, inexercitata densitas; semper ergo praebebit fonti aut flumini causas.
[9,3] Placet nobis terram esse mutabilem. Haec quoque quicquid efflauit, quia non libero aere concipitur, crassescit protinus et in umorem conuertitur: habes primam aquarum sub terra nascentium causam.
[10,1] Adicias etiam licet quod fiunt omnia ex omnibus, ex aqua aer, ex aere aqua, ignis ex aere, ex igne aer: quare ergo non ex terra fiat aqua? quae si in alia mutabilis, est etiam in aquam, immo maxime in hanc: utraque enim cognata res est, utraque grauis, utraque densa, utraque in extremum mundi compulsa. Ex aqua terra fit: cur non aqua fiat e terra?
[10,2] At magna flumina sunt. Cum uideris quanta sint, rursus ex quanto prodeant adspice. Miraris, cum labantur assidue, quaedam uero concitata rapiantur, quod praesto sit illis aqua semper noua: quid, si mireris, quod, cum uenti totum aera impellant, non deficit spiritus sed per dies noctesque aequaliter fluit, nec (ut flumina) certo alueo fertur sed per uastum caeli spatium lato impetu uadit? Quid, si ullam undam superesse mireris, quae superueniat tot fluctibus fractis?
[10,3] Nihil deficit quod in se redit: omnium elementorum alterni recursus sunt; quicquid alteri perit, in alterum transit, et natura partes suas uelut in ponderibus constitutas examinat, ne portionum aequitate turbata mundus praeponderet.
[10,4] Omnia in omnibus sunt: non tantum aer in ignem transit sed numquam sine igne est (detrahe illi calorem: rigescet, stabit, durabitur); transit aer in umorem sed nihilominus non sine umore est; et aera et aquam facit terra sed non magis umquam sine aqua est quam sine aere. Et ideo facilior est inuicem transitus, quia illis, in quae transeundum est, iam mixta sunt.
[10,5] Habet ergo terra umorem, hunc exprimit; habet aera, hunc umbra hiberni frigoris densat, ut faciat umorem; ipsa quoque mutabilis est in umorem: natura sua utitur.
[11,1] Quid ergo?, inquit, si perpetuae sunt causae, quibus flumina oriuntur ac fontes, quare aliquando siccantur, aliquando quibus non fuerunt locis exeunt? Saepe motu terrarum itinera turbantur et ruina interscindit cursum aquis, quae retentae nouos exitus quaerunt et aliquo impetum faciunt aut ipsius quassatione terrae aliunde alio transferuntur.
[11,2] Apud nos solet euenire, ut amisso canali suo flumina primum refundantur, deinde quia perdiderunt uiam faciant. Hoc ait accidisse Theophrastus in Coryco monte, in quo post terrarum tremorem noua uis fontium emersit.
[11,3] Sicut alias quoque causas interuenire opinatur, quae aliter euocent aquas aut cursu suo deiciant et auertant; fuit aliquando aquarum inops Haemus, sed cum Gallorum gens a Cassandro obsessa in illum se contulisset et suas cecidisset, ingens aquarum copia apparuit, quas uidelicet in alimentum suum nemora ducebant; quibus euersis umor, qui desiit in arbusta consumi, superfusus est.
[11,4] Idem ait et circa Magnesiam accidisse. Sed pace Theophrasti dixisse liceat: non est hoc simile ueri, quia fere aquosissima sunt quaecumque umbrosissima; quod non eueniret, si aquas arbusta siccarent, quibus alimentum ex proximo est (fluminum uero uis ex intimo manat ultraque concipitur quam radicibus euagari licet). Deinde succisae arbores plus umoris desiderant: non enim tantum id, quo uiuant, sed quo crescant trahunt.
[11,5] Idem ait circa Arcadiam, quae urbs in Creta insula fuit, fontes et riuos substitisse, quia desierit coli terra diruta urbe, postea uero quam cultores receperit, aquas quoque recepisse. Causam siccitatis hanc ponit, quod obduruerit constricta tellus nec potuerit imbres inagitata transmittere. Quomodo ergo plurimos uidemus in locis desertissimis fontes?
[11,6] Plura denique inuenimus, quae propter aquas coli coeperunt quam quae aquas habere coeperint, quia colebantur. Non esse enim pluuialem hanc, quae uastissima flumina a fonte statim magnis apta nauigiis defert, ex hoc intellegas licet, quod per hiemem aestatemque par est a capite deiectus. Pluuia potest facere torrentem, non potest amnem aequali inter ripas suas tenore labentem, quem non faciunt imbres sed incitant.
[12,1] Paulo repetamus hoc altius, si uidetur, et scies te non habere quod quaeras, cum ad ueram amnium originem accesseris. Flumen nempe facit copia cursusque aquae perennis. Ergo quaeris a me quomodo aqua fiat: interrogabo inuicem quomodo aer fiat aut terra.
[12,2] Sed si in rerum natura elementa sunt quattuor, non potes interrogare unde aqua sit: quarta enim pars naturae est. Quid ergo miraris, si rerum naturae tam magna portio potest aliquid ex se semper effundere?
[12,3] Quomodo aer, et ipse quarta pars mundi, uentos et auras mouet, sic aqua riuos et flumina: si uentus est fluens aer, et flumen est fluens aqua. Satis et multum illi uirium dedi, cum dixi: “elementum est”: intellegis quod ab illo proficiscitur non posse deficere.
[13,1] Adiciam, ut Thales ait, “ualentissimum elementum est.” Hoc fuisse primum putat, ex hoc surrexisse omnia. Sed nos quoque aut in eadem sententia aut in uicinia eius sumus: dicimus enim ignem esse qui occupet mundum et in se cuncta conuertat, hunc euanidum languentemque considere et nihil relinqui aliud in rerum natura igne restincto quam umorem, in hoc futuri mundi spem latere:
[13,2] ita ignis exitus mundi est, umor primordium. Miraris ex hoc posse amnes semper exire, qui pro omnibus fuit et ex quo sunt omnia? Hic umor in diductione rerum ad quartas redactus est, sic positus, ut sufficere fluminibus edendis, ut riuis, ut fontibus posset.
[14,1] Quae sequitur Thaletis inepta sententia est. Ait enim terrarum orbem aqua sustineri et uehi more nauigii mobilitateque eius fluctuare tunc, cum dicitur tremere: non est ergo mirum, si abundat umor ad flumina profundenda, cum mundus in umore sit totus.
[14,2] Hanc ueterem et rudem sententiam explode: nec est quod credas in hunc orbem aquam subire per rimas et facere sentinam. Aegyptii quattuor elementa fecerunt, deinde ex singulis bina paria: aera marem iudicant qua uentus est, feminam qua nebulosus et iners; aquam uirilem uocant mare, muliebrem omnem aliam; ignem uocant masculum, qua ardet flamma, et feminam, qua lucet innoxius tactu; terram fortiorem marem uocant, saxa cautesque, feminae nomen assignant huic tractabili et cultae.
[14,3] Mare unum est, ab initio scilicet ita constitutum; habet suas uenas, quibus impletur atque aestuat. Quomodo maris sic et huius aquae mitioris uasta in occulto uis est, quam nullius fluminis cursus exhauriet. Abdita est uirium ratio: tantum ex illa, quantum semper fluere sit, emittitur.
[15,1] Quaedam ex istis sunt, quibus assentire possumus. Sed hoc amplius censeo: placet natura regi terram et quidem ad nostrorum corporum exemplar, in quibus et uenae sunt et arteriae, illae sanguinis, hae spiritus receptacula. In terra quoque sunt alia itinera per quae aqua, alia per quae spiritus currit; adeoque ad similitudinem illa humanorum corporum natura formauit, ut maiores quoque nostri aquarum appellauerint uenas.
[15,2] Sed quemadmodum in nobis non tantum sanguis est sed multa genera umoris, alia necessarii, alia corrupti ac paulo pinguioris (in capite cerebrum, in ossibus medullae, muci saliuaeque et lacrimae et quiddam additum articulis, per quod citius flectantur ex lubrico), sic in terra quoque sunt umoris genera complura, quaedam quae mature durantur,
[15,3] (hinc est omnis metallorum fructus, ex quibus petit aurum argentumque auaritia), et quae in lapidem ex liquore uertuntur; in quaedam uero terra umorque putrescunt, sicut bitumen et cetera huic similia. Haec est causa aquarum secundum legem naturae uoluntatemque nascentium.
[15,4] Ceterum, ut in nostris corporibus, ita in illa saepe umores uitia concipiunt: aut ictus aut quassatio aliqua aut loci senium aut frigus aut aestus corrupere naturam; et sulphuratio contraxit umorem, qui modo diuturnus est, modo breuis.
[15,5] Ergo ut in corporibus nostris sanguis, cum percussa uena est, tam diu manat donec omnis effluxit aut donec uenae scissura subsedit atque iter elusit, uel aliqua alia causa retro dedit sanguinem, ita in terra solutis ac patefactis uenis riuus aut flumen effunditur.
[15,6] Interest quanta aperta sit uena: quae modo consumpta aqua deficit, modo excaecatur aliquo impedimenta, modo coit uelut in cicatricem comprimitque quam perfecerat uiam; modo illa uis terrae, quam esse mutabilem diximus, desinit posse alimenta in umorem conuertere.
[15,7] Aliquando autem exhausta replentur modo per se uiribus recollectis, modo aliunde translatis: saepe enim inania apposita plenis umorem in se auocauerunt; saepe terra, si facilis est in tabem, ipsa soluitur et umescit;  idem euenit sub terra quod in nubibus, ut spissetur  grauiorque, quam ut manere in natura sua possit, gignat umorem; saepe colligitur roris modo tenuis et dispersus liquor, qui ex multis in unum locis confluit (sudorem aquileges uocant, quia guttae quaedam uel pressura loci eliduntur uel aestu euocantur).
[15,8] Haec tenuis unda uix fonti sufficit: et ex magnis caueis magnisque conceptibus excidunt amnes, nonnumquam leuiter emissi, si aqua pondere suo se tantum detulit, nonnumquam uehementer et cum sono, si illam spiritus intermixtus eiecit.
[16,1] Sed quare quidam fontes senis horis pleni senisque sicci sunt? Superuacuum est nominare singula flumina, quae certis mensibus magna certis angusta sunt, et occasionem singulis quaerere, cum possim eandem causam omnibus reddere.
[16,2] Quemadmodum quartana ad horam uenit, quemadmodum ad tempus podagra respondet, quemadmodum purgatio, si nihil obstitit, statum diem seruat, quemadmodum praesto est ad mensem suum partus, sic aquae interualla habent, quibus se retrahant et quibus redeant. Quaedam autem interualla minora sunt et ideo notabilia, quaedam maiora nec minus certa.
[16,3] Ecquid hic mirum est, cum uideas ordinem rerum et naturam per constituta procedere? Hiems numquam aberrauit, aestas suo tempore incaluit, autumni uerisque, unde solet, facta mutatio est; tam solstitium quam aequinoctium suos dies rettulit.
[16,4] Sunt et sub terra minus nota nobis iura naturae sed non minus certa: crede infra quicquid uides supra. Sunt et illic specus uasti ingentesque recessus ac spatia suspensis hinc et inde montibus laxa; sunt abrupti in infinitum hiatus, qui saepe illapsas urbes receperunt et ingentem ruinam in alto condiderunt
[16,5] (haec spiritu plena sunt, nihil enim usquam inane est); et stagna obsessa tenebris et lacus ampli. Animalia quoque illis innascuntur, sed tarda et informia ut in aere caeco pinguique concepta et aquis torpentibus situ; pleraque ex his caeca ut talpae et subterranei mures, quibus deest lumen, quia superuacuum est; inde, ut Theophrastus affirmat, pisces quibusdam locis eruuntur.
[17,1] Multa hoc loco tibi in mentem ueniunt quibus urbane in re incredibili fabulae dicas, “non cum retibus aliquem nec cum hamis sed cum dolabra ire piscatum! Expecto ut aliquis in mari uenetur.” Quid est autem quare non pisces in terram transeant, si nos maria transimus? Permutabimus sedes!
[17,2] Hoc miraris accidere: quanto incredibiliora sunt opera luxuriae, quotiens naturam aut mentitur aut uincit? In cubili natant pisces, et sub ipsa mensa capitur qui statim transferatur in mensam: parum uidetur recens mullus, nisi qui in conuiuae manu moritur; uitreis ollis inclusi afferuntur et obseruatur morientium color, quem in multas mutationes mors luctante spiritu uertit; alios necant in garo et condiunt uiuos.
[17,3] Hi sunt qui fabulas putant piscem uiuere posse sub terra et effodi, non capi! Quam incredibile illis uideretur, si audirent natare in garo piscem nec cenae causa occidi sed super cenam, cum multum in deliciis fuit et oculos ante quam gulam pauit?
[18,1] Permitte mihi quaestione seposita castigare luxuriam. Nihil est, inquis, mullo expirante illis formosius: ipsa colluctatione animae deficientis rubor primum, deinde pallor subfunditur, squamaeque uariantur et  incertas facies inter uitam ac mortem coloris est uagatio. Languor somniculosae inertisque luxuriae quam sero experrectus circumscribi se et fraudari tanto bono sensit: hoc adhuc tam pulchro spectaculo piscatores fruebantur.
[18,2] “ Quo coctum piscem? quo exanimem? Сам по себе смертельный срок истекает”. Mirabamur tantum illis inesse fastidium, ut nollent attingere nisi eodem die captum, qui, ut aiunt, saperet ipsum mare: ideo cursu aduehebatur, ideo gerulis cum anhelitu et clamore properantibus dabatur uia.
[18,3] Quo peruenere deliciae? Iam pro putrido his est piscis occisus. “Hodie eductus est.” - “Nescio de re magna tibi credere: ipsi oportet me credere; huc afferatur, coram me animam agat.” Ad hunc fastum peruenit uenter delicatorum, ut gustare non possint, nisi quem in ipso conuiuio natantem palpitantemque uiderunt: tantum ad sollertiam luxuriae pereuntis accedit, tantoque subtilius cotidie et elegantius aliquid excogitat furor usitata contemnens!
[18,4] Illa audiebamus: “Nihil est melius saxatili mullo,” at nunc audimus: “Nihil est moriente formosius; da mihi in manus uitreum, in quo exsultet et trepidet.” Ubi multum diuque laudatus est, ex illo perlucido uiuario extrahitur.
[18,5] Tunc, ut quisque peritior est, monstrat: “Uide quomodo exarserit rubor omni acrior minio! uide quas per latera uenas agat! ecce sanguineum putes uentrem! quam lucidum quiddam caeruleumque sub ipso tempore effulsit! iam porrigitur et pallet et in unum colorem componitur.”
[18,6] Ex his nemo morienti amico assidet, nemo uidere mortem patris sui sustinet, quam optauit. Quotusquisque funus domesticum ad rogum prosequitur? Fratrum propinquorumque extrema hora deseritur; ad mortem mulli concurritur: “Nihil est enim illa formosius.”
[18,7] Non tempero mihi quin utar interdum temerarie uerbis et proprietatis modum excedam: non sunt ad popinam dentibus et uentre et ore contenti: oculis quoque gulosi sunt.
[19,1] Sed ut ad propositum reuertar, accipe argumentum, magnam uira aquarum in subterraneis occuli fertilem foedorum situ piscium: si quando erupit, effert secum immensam animalium turbam, horridam aspici et turpem ac noxiam gustu.
[19,2] Certe cum in Caria circa Idymum urbem talis exiluisset unda, perierunt quicumque illos ederant pisces, quos ignoto ante eam diem caelo nouus amnis ostendit. Nec id mirum: erant enim pinguia et differta ut ex longo otio corpora, ceterum inexercitata et tenebris saginata et lucis expertia, ex qua salubritas ducitur.
[19,3] Nasci autem posse pisces in illo terrarum profundo sit indicium, quod anguillae latebrosis locis nascuntur, grauis et ipsae cibus ob ignauiam, utique si altitudo illas luti penitus abscondit.
[19,4] Habet ergo non tantum uenas aquarum terra, ex quibus conriuatis flumina effici possint, sed amnes magnitudinis uastae, quorum aliis semper in occulto cursus est, donec aliquo sinu terrae deuorentur, alii sub aliquo lacu emergunt. Nam quis ignorat esse quaedam stagna sine fundo? Quorsus hoc pertinet? ut appareat hanc aquam magnis amnibus aeternam esse materiam, cuius non tanguntur extrema sicut fluminum fontes.
[20,1] At quare aquis sapor uarius? Propter quattuor causas: ex solo prima est, per quod fertur; secunda ex eodem, si mutatione eius nascitur; tertia ex spiritu, qui in aquam transfiguratus est; quarta ex uitio, quod saepe concipiunt corruptae per iniuriam.
[20,2] Hae causae saporem dant aquis uarium, hae medicatam potentiam, hae grauera spiritum odoremque pestiferum, hae leuitatem grauitatemque,  aut calorem aut nimium rigorem. Interest utrum loca sulphure an nitro an bitumine plena transierint; hac ratione corruptae cum uitae periculo bibuntur.
[20,3] Illinc illud, de quo Ouidius ait “flumen habent Cicones, quod potum saxea reddit uiscera, quod tactis inducit marmora rebus;” medicatum est et eius naturae habet limum, ut corpora adglutinet et obduret. Quemadmodum Puteolanus puluis, si aquam attigit, saxum est, sic e contrario haec aqua, si solidum tetigit, haeret et affigitur.
[20,4] Inde est quod res abiectae in Uelinum lacum lapideae subinde extrahuntur; quod in Italia quibusdam locis euenit: siue uirgam siue frondem demerseris, lapidem post paucos dies extrahis; circumfunditur enim corpori limus adliniturque paulatim. Hoc minus tibi uidebitur mirum, si notaueris Albulas et fere sulphuratam aquam circa canales suos riuosque durari.
[20,5] Aliam naturam habent [causam] illi lacus, “quos quisquis faucibus hausit”, ut idem poeta ait, “aut furit aut patitur mirum grauitate soporem;” similem habent uim mero, sed uehementiorem (nam quemadmodum ebrietas, donec exsiccetur, dementia est et nimia grauitate defertur in somnum, sic huius aquae sulphurea uis habens quoddam acrius ex aere noxio uirus mentem aut furore mouet aut sopore opprimit).
[20,6] Hoc habet mali “Lynceius amnis, quem quicumque parum moderato gutture traxit, haut aliter titubat, quam si mera uina bibisset.”
[21,1] In quosdam specus qui despexere, moriuntur; tam uelox malum est, ut transuolantes aues deiciat: talis est aer, talis locus, ex quo letalis aqua destillat. Quod si remissior fuit aeris et loci pestis, ipsa quoque temperatior noxa nihil amplius quam temptat neruos uelut ebrietate torpentes.
[21,2] Nec miror, si locus atque aer aquas inficit similesque regionibus reddit, per quas et ex quibus ueniunt: pabuli sapor apparet in lacte, et uini uis existit in aceto. Nulla res est, quae non eius, quo nascitur, notas reddat.
[22,1] Aliud est aquarum genus, quod nobis placet coepisse cum mundo: siue ille aeternus est, haec quoque fuit semper, siue initium aliquod est illi, haec quoque cum toto disposita est. Quae sit haec quaeris? Oceanus et quodcumque ex illo mare terras interluit. Iudicant quidam flumina quoque, quorum inenarrabilis natura est, cum ipso mundo traxisse principia, ut Histrum, ut Nilum, uastos amnes magisque insignes, quam ut dici possit eandem illis originem quam ceteris esse.
[23,1] Haec est ergo aquarum diuisio, ut quibusdam uidetur: prosiliunt ex superioribus caelestes, quas nubila excutiunt; ex terrenis aliae sunt ut ita dicam supernatantes, quae in summa humo repunt, aliae abditae, quarum reddita est ratio.
[24,1] Quare quaedam aquae caleant, quaedam etiam ferueant in tantum, ut non possint esse usui, nisi aut in aperto euanuerunt aut mixtura frigidae intepuerunt, plures causae redduntur. Empedocles existimat ignibus, quos multis locis terra opertos tegit, aquam calescere, si subiecti sunt ei solo, per quod aquis transcursus est.
[24,2] Facere solemus dracones et miliaria et complures formas, in quibus aere tenui fistulas struimus per decliue circumdatas, ut saepe eundem ignem ambiens aqua per tantum fluat spatii, quantum efficiendo calori sat est: frigida itaque intrat, effluit calida.
[24,3] Idem sub terra Empedocles existimat fieri, quem non falli crede Baianis, quibus balnearia sine igne calefiunt: spiritus in illa feruens loco aestuante infunditur; hic per tubos lapsus non aliter quam igne subdito parietes et uasa balnei calefacit, omnis denique frigida transitu mutatur in calidam nec trahit saporem e uaporario, quia clausa praelabitur.
[24,4] Quidam existimant per loca sulphure plena uel nitro euntes aquas calorem beneficio materiae, per quam fluunt, trahere: quod ipso odore gustuque testantur; reddunt enim qualitatem eius, qua caluere, materiae. Quod ne accidere mireris, uiuae calci aquam infunde: feruebit.
[25,1] Quaedam aquae mortiferae sunt nec odore notabiles nec sapore. Circa Nonacrin in Arcadia Styx appellata ab incolis aduenas fallit, quia non facie, non odore suspecta est: qualia sunt magnorum artificum uenena, quae deprehendi nisi morte non possunt. Haec autem, de qua paulo ante rettuli, aqua summa celeritate corrumpit, nec remedio locus est, quia protinus hausta duratur, nec aliter quam gypsum sub umore constringtur et alligat uiscera.
[25,2] Est aeque a noxia aqua in Thessalia circa Tempe, quam et fera et pecus omne deuitat; per ferrum et aes exit, tanta uis illi est etiam dura mordendi; nec arbusta quidem ulla alit et herbas necat.
[25,3] Quibusdam fluminibus uis inest mira: alia enim sunt, quae pota inficiunt greges ouium intraque certum tempus, quae fuere nigra, albam ferunt lanam, quae albae uenerant, nigrae abeunt. Hoc in Boeotia amnes duo efficiunt, quorum alteri ab effectu Melas nomen est: uterque ex eodem lacu exeunt diuersa facturi.
[25,4] In Macedonia quoque, ut ait Theophrastus, qui facere albas oues uolunt,  adducunt, quem ut diutius potauere, non aliter quam infectae mutantur; at si illis lana opus fuit pulla, paratus gratuitus infector est: ad Peneion eundem gregem appellunt. Auctores bonos habeo esse in Galatia flumen, quod idem in omnibus efficiat, esse in Cappadocia quo poto equis nec ulli praeterea animali color mutetur et spargatur albo cutis.
[25,5] Quosdam lacus esse, qui nandi imperitos ferant, notum est: erat in Sicilia, est adhuc in Syria stagnum, in quo natant lateres et mergi proiecta non possunt, licet grauia sint. Huius rei palam causa est: quamcumque uis rem expende et contra aquam statue, dummodo utriusque par sit modus: si aqua grauior est, leuiorem rem, quam ipsa est, fert, et tanto supra se extollet quanto erit leuior; grauiora descendent. At si aquae et eius rei, quam contra pensabis, par pondus erit, nec pessum ibit nec extabit sed exaequabitur aquae et natabit quidem sed paene mersa ac nulla eminens parte.
[25,6] Hoc est cur quaedam tigna supra aquam paene tota efferantur, quaedam ad medium submissa sint, quaedam ad aequilibrium aquae descendant. Namque cum utriusque pondus par est, neutra res alteri cedit, grauiora descendunt, leuiora gestantur. Graue autem et leue est non aestimatione nostra, sed comparatione eius, quo uehi debet.
[25,7] Itaque ubi aqua grauior est hominis corpore aut saxo, non sinit id, quo non uincitur, mergi: sic euenit, ut in quibusdam stagnis ne lapides quidem pessum eant. De solidis et duris loquor. Sunt enim multi pumicosi et leues, ex quibus quae constant insulae in Lydia, natant: Theophrastus est auctor.
[25,8] Ipse ad Cutilias natantem insulam uidi, et alia in Uadimonis lacu uehitur (lacus in Statoniensi est). Cutiliarum insula et arbores habet et herbas nutrit: tamen aqua sustinetur et in hanc atque illam partem non uento tantum sed aura compellitur, nec umquam illi per diem ac noctem uno loco statio est: adeo mouetur leui flatu.
[25,9] Huic duplex causa est: aquae grauitas medicatae et ob hoc ponderosae, et ipsius insulae materia uectabilis, quae non est corporis solidi, quamuis arbores alat. Fortasse enim leues truncos frondesque in lacu sparsas pinguis umor apprehendit ac uinxit.
[25,10] Itaque etiam si qua in illa saxa sunt, inuenies exesa et fistulosa, qualia sunt quae duratus umor eficit, utique circa medicatorum fontium  riuosque, ubi purgamenta aquarum coaluerunt et spuma solidatur: necessario leue est quod ex uentoso inanique concretum est.
[25,11] Quorundam causa non potest reddi: quare aqua Nilotica fecundiores feminas faciat, adeo ut quarundam uiscera longa sterilitate praeclusa ad conceptum relaxauerit; quare quaedam in Lycia aquae conceptum feminarum custodiant, quas solent petere, quibus parum tenax uulua est. Quod ad me attinet, pono ista inter temere uulgata. Creditum est quasdam aquas scabiem afferre corporibus, quasdam uitiliginem et foedam ex albo uarietatem, siue infusa siue pota sit: quod uitium dicunt habere aquam ex rore collectam.
[25,12] Quis non grauissimas esse aquas credat, quae in crystallum coeunt? Contra autem est: tenuissimis enim hoc euenit, quas frigus ob ipsam tenuitatem facillime gelat. Unde autem fiat eiusmodi lapis, apud Graecos ex ipso nomine apparet: G-krustallon enim appellant aeque hunc perlucidum lapidem quam illam glaciem, ex qua fieri lapis creditur. Aqua enim caelestis minimum in se terreni habens cum induruit, longioris frigoris pertinacia spissatur magis ac magis, donec omni aere excluso in se tota compressa est, et umor qui fuerat, lapis effectus est.
[26,1] Aestate quaedam flumina augentur ut Nilus, cuius alias ratio reddetur. Theophrastus est auctor in Ponto quoque quosdam amnes crescere tempore aestiuo. Quattuor esse iudicant causas: aut quia tunc maxime in umorem mutabilis terra sit, aut quia maiores in remoto imbres sint, quorum aqua per secretos cuniculos reddita tacite suffunditur.
[26,2] Tertia, si crebrioribus uentis ostium caeditur et reuerberatus fluctu amnis resistit, qui crescere uidetur, quia non effunditur. Quarta siderum ratio est: haec enim quibusdam mensibus magis urgent et exhauriunt flumina; cum longius recesserunt, minus consumunt atque trahunt: ita quod impendio solebat, id incremento accidit.
[26,3] Quaedam flumina palam in aliquem specum decidunt et sic ex oculis auferuntur. Quaedam consumuntur paulatim et intercidunt; eadem ex interuallo reuertuntur recipiuntque et nomen et cursum. Causa manifesta est: sub terra uacat locus, omnis autem natura umor ad inferius et ad marie defertur. Illo itaque recepta flumina cursus egere secreto, sed cum primum aliquid solidi quod obstaret occurrit, perrupta parte, quae minus ad exitum repugnauit, repetiere cursum suum.
[26,4] “Sic ubi terreno Lycus est potatus hiatu, existit procul hinc alioque renascitur ore. Sic modo combibitur, tacito modo gurgite lapsus redditur Argolicis ingens Erasinus in undis.” Idem et in Oriente Tigris facit: absorbetur et desideratus diu tandem longe remoto loco, non tamen dubius an idem sit, emergit.
[26,5] Quidam fontes certo tempore purgamenta eiectant, ut Arethusa in Sicilia quinta quaque aestate per Olympia. Inde opinio est Alpheon ex Achaia eo usque penetrare et agere sub mare cursum nec ante quam in Syracusano litore emergere, ideoque his diebus, quibus Olympia sunt, uictimarum stercus secundo traditum flumini illic redundare.
[26,6] Hoc et a te creditum est, ut in prima parte , Lucili carissime, et a Uergilio, qui alloquitur Arethusam: “sic tibi, cum fluctus subter labere Sicanos, Doris amara suas non intermisceat undas.” Est in Chersoneso Rhodiorum fons, qui post magnum interuallum temporis foeda quaedam turbidus ex intimo fundat, donec liberatus eliquatusque est.
[26,7] Hoc quibusdam locis fontes faciunt, ut non tantum lutum sed folia testasque et quicquid putre iacuit expellant. Ubique autem facit mare, cui haec natura est, ut omne immundum stercorosumque litoribus impingat. Quaedam uero partes maris certis temporibus hoc faciunt, ut circa Messenen et Mylas fimo quiddam simile turbulenta uis maris profert feruetque et aestuat non sine colore foedo, unde illic stabulare Solis boues fabula est.
[26,8] Sed difficilis ratio est quorundam, utique ubi tempus eius rei, de qua quaeritur, inobseruatum incertum est. Itaque proxima quidem inueniri et uicina non potest causa; ceterum publica est illa: omnis aquarum stantium clausarumque natura se purgat. Nam in his, quibus cursus est, non possunt uitia consistere, quae secunda uis defert et exportat; illae, quae non emittunt quicquid insedit, magis minusue aestuant. Mare uero cadauera stramentaque et naufragorum reliqua similia ex intimo trahit, nec tantum tempestate fluctuque sed tranquillum quoque placidumque purgatur.
[27,1] Sed monet me locus, ut quaeram, cum fatalis dies diluuii uenerit, quemadmodum magna pars terrarum undis obruatur: utrum oceani uiribus fiat et externum in nos pelagus exurgat, an crebri sine intermissione imbres et elisa aestate hiems pertinax immensam uim aquarum ruptis nubibus deiciat, an flumina tellus largius fundat aperiatque fontes nouos, an non sit una tanto malo causa sed omnis ratio consentiat et simul imbres cadant, flumina increscant, maria sedibus suis excita procurrant et omnia uno agmine ad exitium humani generis incumbant.
[27,2] Ita est: nihil difficile naturae est, utique ubi in finem sui properat. Ad originem rerum parce utitur uiribus dispensatque se incrementis fallentibus; subito ad ruinam toto impetu uenit. Quam longo tempore opus est, ut conceptus ad puerperium perduret infans, quantis laboribus tener educatur, quam diligenti nutrimento obnoxium nouissime corpus adolescit! At quam nullo negotio soluitur! Urbes constituit aetas, hora dissoluit; momento fit cinis, diu silua; magna tutela stant ac uigent omnia, cito ac repente dissiliunt.
[27,3] Quicquid ex hoc statu rerum natura flexerit, in exitium mortalium satis est. Ergo cum affuerit illa necessitas temporis, multas simul fata causas mouent. Neque enim sine concussione mundi tanta mutatio est, ut quidam putant, inter quos Fabianus est.
[27,4] Primo immodici cadunt imbres et sine ullis solibus triste nubilo caelum est nebulaque continua et ex umido spissa caligo numquam exiccantibus uentis. Inde uitium satis est, segetum sine fruge surgentium marcor. Tunc corruptis quae seruntur manu, palustris omnibus campis herba succrescit.
[27,5] Mox iniuriam et ualidiora sensere: solutis quippe radicibus arbusta procumbunt, et uitis atque omne uirgultum non tenetur solo, quod molle fluidumque est. Iam nec gramina aut pabula laeta aquis sustinet. Fame laboratur et manus ad antiqua alimenta porrigitur: qua ilex est et quercus excutitur et quaecumque in arduis arbor commissura astricta lapidum stetit.
[27,6] Labant ac madent tecta, et in imum usque receptis aquis fundamenta desidunt ac tota humus stagnat. Frustra titubantium fultura temptatur; omne enim firmamentum in lubrica figitur et lutosa humo; nihil stabile est.
[27,7] Postquam magis magisque ingruunt nimbi et congestae saeculis tabuerunt niues, deuolutus torrens altissimis montibus rapit siluas male haerentes et saxa resolutis remissa compagibus rotat, abluit uillas et intermixtos dominis greges deuehit, uulsisque minoribus tectis, quae in transitu abduxit, tandem in maiora uiolentus aberrat, urbes et implicitos trahit moenibus suis populos, ruinam an naufragium querantur incertos (adeo simul et quod opprimeret et quod mergeret uenit). Auctus deinde processu aliis quoque in se torrentibus raptis plana passim populatur; nouissime [in] materia magna gentium elatus onustusque diffunditur.
[27,8] Flumina uero suapte natura uasta et tempestatibus rapida alueos reliquerunt. Quid tu esse Rhodanum, qui putas Rhenum atque Danuuim, quibus torrens etiam in canali suo cursus est, cum superfusi nouas sibi fecere ripas ac scissa humo simul excessere alueo?
[27,9] Quanta cum praecipitatione uoluuntur, ubi per campestria fluens Rhenus ne spatio quidem languit, sed latissimas uelut per angustum aquas impulit; cum Danuuius non iam radices nec media montium stringit, sed iuga ipsa sollicitat ferens secum madefacta montium latera rupesque disiectas et magnarum promontoria regionum, quae fundamentis laborantibus a continenti recesserunt, deinde non inueniens exitum (omnia enim ipse sibi praecluserat), in orbem redit, ingentemque terrarum ambitum atque urbium uno uertice inuoluit.
[27,10] Interim permanent imbres, fit caelum grauius ac sic diu malum ex malo colligit: quod olim fuerat nubilum, nox est et quidem horrida ac terribilis intercursu luminis diri. Crebra enim micant fulmina, procellaeque quatiunt mare tunc primum auctum fluminum accessu et sibi angustum: iam enim promouet litus nec continetur suis finibus; sed prohibent exire torrentes aguntque fluctum retro. Pars tamen maior ut maligno ostio retenta restagnat et agros in formam unius laci redigit.
[27,11] Iam omnia, qua prospici potest, aquis obsidentur: omnis tumulus in profundo latet et immensa ubique altitudo est. Tantum in summis montium iugis uada sunt: in [ea] excelsissima cum liberis coniugibusque fugerunt actis ante se gregibus. Diremptum inter miseros commercium ac transitus, quoniam quicquid submissius erat, id unda compleuit.
[27,12] Editissimis quibusque adhaerebant reliquiae generis humani, quibus in extrema perductis hoc unum solacio fuit, quod transierat in stuporem metus. Non uacabat timere mirantibus, nec dolor quidem habebat locum, quippe uim suam perdit in eo, qui ultra sensum mali miser est.
[27,13] Ergo insularum modo eminent “montes et sparsas Cycladas augent,” ut ait ille poetarum ingeniosissimus egregie; sicut illud pro magnitudine rei dixit “omnia pontus erat, deerant quoque litora ponto,” ni tantum impetum ingenii et materiae ad pueriles ineptias reduxisset: “nat lupus inter oues, fuluos uehit unda leones.”
[27,14] Non est res satis sobria lasciuire deuorato orbe terrarum. Dixit ingentia et tantae confusionis imaginem cepit, cum dixit: “expatiata ruunt per apertos flumina campos, ... pressaeque labant sub gurgite turres.” Magnifice haec, si non curauerit quid oues et lupi faciant. Natari autem in diluuio et in illa rapina potest? aut non eodem impetu pecus omne, quo raptum erat, mersum est?
[27,15] Concepisti imaginem quantam debebas obrutis omnibus terris caelo ipso in terram ruente. Perfer: scies quid deceat, si cogitaueris orbem terrarum natare.
[28,1] Nunc ad propositum reuertamur. Sunt qui existiment immodicis imbribus uexari terras posse, non obrui; magne, impetu magna ferienda sunt; faciet pluuia segetes malas, fructum grande, decutiet, intumescent riuis flumina, sed resident.
[28,2] Quibusdam placet moueri mare et illinc causam tantae cladis accersere: non potest torrentium aut imbrium aut fluminum iniuria fieri tam grande naufragium. Ubi instat illa pernicies mutarique humanum genus placuit, fluere assiduos imbres et non esse modum pluuiis concesserim, suppressis aquilonibus et flatu sicciore austris nubes et amnes abundare. Sed adhuc in damna profectum est: “sternuntur segetes et deplorata colonis uota iacent longique perit labor irritus anni.”
[28,3] Non laedi terrae debent sed abscondi. Itaque cum per ista prolusum est, crescunt maria, sed super solitum, et fluctum ultra extremum tempestatis maximae uestigium mittunt. Deinde a tergo uentis surgentibus ingens aequor euoluunt, quod longe a conspectu ueteris litoris frangitur. Deinde ubi litus bis terque prolatum est et pelagus in alieno constitit, uelut admoto malo comminus procurrit aestus ex imo recessu maris.
[28,4] Nam ut aeris, ut aetheris, sic huius elementi larga materia est multoque in abdito plenior. Haec fatis mota, non aestu (nam aestus fati ministerium est), attollit uaste, sinu fretum agitque ante se. Deinde in miram altitudinem erigitur et illis tutis hominum receptaculis superest. Nec id aquis arduum est, quoniam aequo terris fastigio ascendunt.
[28,5] Si quis excelsa perlibret, maria paria sunt: nam par undique sibi ipsa tellus est (caua eius et plana inferiora sunt, sed istis adeo in rotundum orbis aequatus est); in parte autem eius et maria sunt, quae in unius aequalitatem pilae coeunt. Sed quemadmodum campos intuentem quae paulatim deuexa sunt fallunt, sic non intellegimus curuaturas maris et uidetur planum quicquid apparet. At illud aequale terris est ideoque, ut effluat, non magna mole se tollet, dum satis est illi, ut supra paria ueniat; leuiter exsurgere; nec a litore, ubi inferius est, sed a medio, ubi ille cumulus est, defluit.
[28,6] Ergo ut solet aestus aequinoctilis sub ipsum lunae solisque coitum omnibus aliis maior undare, sic hic, qui ad occupandas terras emittitur, solitis maximisque uiolentior, plus aquarum trahit nec, antequam supra cacumina eorum, quos perfusurus est, montium creuit, deuoluitur. Per centena milia quibusdam locis aestus excurrit innoxius et ordinem seruat (ad mensuram enim crescit iterumque decrescit):
[28,7] at illo tempore solutus legibus sine modo fertur. Qua ratione?, inquis: eadem qua conflagratio futura est. Utrumque fit, cum deo uisum ordiri meliora, uetera finiri. Aqua et ignis terrenis dominantur; ex his ortus, ex his interitus est: ergo quandoque placuere res nouae mundo, sic in nos mare emittitur desuper, ut feruor ignisque, cum aliud genus exitii placuit.
[29,1] Quidam existimant terram quoque concuti et dirupto solo noua fluminum capita detegere, quae amplius ut e pleno profundant. Berosos, qui Belum interpretatus est, ait ista cursu siderum fieri; adeo quidem affirmat, ut conflagrationi atque diluuio tempus assignet: arsura enim terrena contendit, quandoque omnia sidera, quae nunc diuersos agunt cursus, in Cancrum conuenerint, sic sub eodem posita uestigio, ut recta linea exire per orbes omnium possit; inundationem futuram, cum eadem siderum turba in Capricornum conuenerit. Illic solstitium, hic bruma conficitur: magnae potentiae signa, quando in ipsa mutatione anni momenta sunt.
[29,2] Et istas ego receperim causas (neque enim ex uno est tanta pernicies), et illam, quae in conflagratione nostris placet, hoc quoque transferendam puto: siue animal est mundus siue corpus natura gubernabile, ut arbores, ut sata, ab initio eius usque ad exitum quicquid facere quicquid pati debeat, inclusum est.
[29,3] Ut in semine omnis futuri hominis ratio comprehensa est et legem barbae canorumque nondum natus infans habet (totius enim corporis et sequentis auctus in paruo occultoque liniamenta sunt), sic origo mundi non minus solem et lunam et uices siderum et animalium ortus quam quibus mutarentur terrena continuit. In his fuit inundatio, quae non secus quam hiems, quam aestas, lege mundi uenit.
[29,4] Itaque non pluuia istud fiet sed pluuia quoque, non incursu maris maris quoque incursu, non terrae motu sed terrae quoque motu: omnia adiuuabunt naturam, ut naturae constituta peragantur. Maximam tamen causam ad se inundandam terra ipsa praestabit, quam diximus esse mutabilem et solui in umorem.
[29,5] Ergo quandoque erit terminus rebus humanis, cum partes eius interire debuerint abolerique funditus totae, ut de integro totae rudes innoxiaeque generentur nec supersit in deteriora praeceptor, plus umoris quam semper fuit fiet. Nunc enim elementa ad id quod debetur pensa surit: aliquid oportet alteri accedat, ut quae libramento stant, inaequalitas turbet. Accedet umori; nunc enim habet quo ambiat terras, non quo obruat: quicquid illi adieceris, necesse est in alienum locum exundet.
[29,6] Uide ergo ne terra debeat minui, ut ualidiori infirma succumbat. Incipiet ergo putrescere, dehinc laxata ire in umorem et assidua tabe defluere. Tunc exilient sub montibus flumina ipsosque impetu quatient; inde aura tacta manabunt;
[29,7] solum omne aquas reddet, summi scaturient montes. Quemadmodum in morbum transeunt sana et ulceri uicina consentiunt, ut quaeque proxima terris fluentibus fuerint, ipsa eluentur stillabuntque, deinde current et, hiante pluribus locis saxo, [per] fretum saliet et maria inter se componet. Nihil erunt Adria, nihil Siculi aequoris fauces, nihil Charybdis, nihil Scylla: omnes nouum mare fabulas obruet et hic qui terras cingit oceanus extrema sortitus ueniet in medium.
[29,8] Quid ergo est? Nihilominus tenebit alienos menses hiems, aestas prohibebitur, et quodcumque terras sidus exsiccat, compresso ardore cessabit. Peribunt tot nomina, Caspium et Rubrum mare, Ambracii et Cretici sinus, Propontis et Pontus; peribit omne discrimen; confundetur quicquid in suas partes natura digessit. Non muri quemquam, non turres tuebuntur. Non proderunt templa supplicibus nec urbium summa, quippe fugientes unda praeueniet et ex ipsis arcibus deferet.
[29,9] Alia ab occasu, alia ab oriente concurrent. Unus humanum genus condet dies; quicquid tam longa fortunae indulgentia excoluit, quicquid supra ceteros extulit, nobilia pariter atque adornata magnarumque gentium regna pessundabit.
[30,1] Sunt omnia, ut dixi, facilia naturae, utique  a primo facere constituit, ad quae non subito sed ex denuntiato uenit. Iam autem a primo die mundi, cum in hunc habitum ex informi unitate discederet, quando mergerentur terrena decretum est; et ne sit quandoque uelut in nouo opere dura molitio, olim ad hoc maria se exercent.
[30,2] Non uides ut fluctus in litora tamquam exiturus incurrat? Non uides ut aestus fines suos transeat et in possessionem terrarum mare inducat? Non uides ut illi perpetua cum claustris suis pugna sit? Quid porro? Istinc, unde tantum tumultum uides, metus est, e mari et magno spiritu erumpentibus fluuiis.
[30,3] Ubi non umorem natura disposuit, ut undique nos, cum uoluisset, aggredi posset? Mentior, nisi eruentibus terram umor occurrit et, quotiens nos aut auaritia defodit aut aliqua causa penetrare altius cogit, eruendi finis aliquando est. Adice quod immanes sunt in abdito lacus et multum maris conditi, multum fluminum per operta labentium.
[30,4] Undique ergo erit causa diluuio, cum aliae aquae subterfluant terras, aliae circumfluant, quae diu coercitae uincent et amnes amnibus iungent, paludibus stagna. Omnium tunc mare ora fontium im implebit et maiore hiatu soluet. Quemadmodum corpora nostra ad egestum uenter exhaurit, quemadmodum in sudorem eunt uires, ita tellus liquefiet et aliis causis quiescentibus intra se quo mergatur inueniet. Sed magis omma coitura crediderim.
[30,5] Nec longa erit mora exitii: temptatur diuelliturque concordia. Cum semel aliquid ex hac idonea diligentia remiserit mundus, statim undique ex aperto et abdito, superne, ab infimo, aquarum fiet irruptio.
[30,6] Nihil est tam uiolentum, tam incontinens sui, tam contumax infestumque retinentibus quam magna uis undae: utetur libertate permissa et iubente natura, quae scindit circuitque complebit. Ut ignis diuersis locis ortus cito miscet incendium flammis coire properantibus, sic momento se redundantia pluribus locis maria committent.
[30,7] Nec ea semper licentia undis erit, sed peracto exitio generis humani extinctisque pariter feris, in quarum homines ingenia transierant, iterum aquas terra sorbebit, terra pelagus stare aut intra terminos suos furere coget, et reiectus e nostris sedibus in sua secreta pelletur oceanus et antiquus ordo reuocabitur.
[30,8] Omne ex integro animal generabitur dabiturque terris homo inscius scelerum et melioribus auspiciis natus. Sed illis quoque innocentia non durabit, nisi dum noui sunt; cito nequitia subrepit. Uirtus difficilis inuentu est, rectorem ducemque desiderat: etiam sine magistro uitia discuntur.
 
LIBER IV
DE NILI INCREMENTO
[1] Delectat te, quemadmodum scribis, Lucili uirorum optime, Sicilia et officium procurationis otiosae, delectabitque, si continere id intra fines suos uolueris nec efficere imperium quod est procuratio. Facturum hoc te non dubito; scio quam sis ambitioni alienus, quam familiaris otio et litteris. Turbam rerum hominumque desiderent qui se pati nesciunt: tibi tecum optime conuenit.
[2] Nec est mirum paucis istud contingere. Imperiosi nobis ipsi ac molesti sumus; modo amore nostri, modo taedio laboramus; infelicem animum nunc superbia inflamus, nunc cupiditate distendimus; alias uoluptate lassamus, alias sollicitudine exurimus; quod est miserrimum, numquam sumus singuli. Necesse est itaque assidua sit in tam magno uitiorum contubernio rixa.
[3] Fac ergo, mi Lucili, quod facere consuesti; a turba te, quantum potes, separa, ne adulatoribus latus praebeas. Artifices sunt ad captandos superiores: par illis, etiamsi bene caueris, non eris. Sed mihi crede: proditioni, si capieris, ipse te trades.
[4] Habent hoc in se naturale blanditiae: etiam cum reiciuntur placent; saepe exclusae nouissime recipiuntur. Hoc enim ipsum imputant, quod repelluntur, et subigi ne contumelia quidem possunt. Incredibile est quod dicturus sum, sed tamen uerum: ea maxime quisque patet, qua petitur; fortasse enim ideo, quia patet, petitur.
[5] Sic ergo formare, ut scias non posse te consequi, ut sis impenetrabilis: cum omnia caueris, per ornamenta ferieris. Alius adulatione clam utetur, parce, alius ex aperto, palam, rusticitate simulata, quasi simplicitas illa, non ars sit. Plancus, artifex ante Vitellium maximus, aiebat non esse occulte nec ex dissimulato blandiendum: “Perit, inquit, procari, si latet.”
[6] Plurimum adulator, cum deprehensus est, proficit; plus etiamnunc, si obiurgatus est, si erubuit. Futuros multos in persona tua Plancos cogita et hoc non esse remedium tanti mali, nolle laudari. Crispus Passienus, quo ego nil cognoui subtilius in omnibus quidem rebus, maxime in distinguendis et curandis uitiis, saepe dicebat adulationi nos non claudere ostium sed operire, et quidem sic, quemadmodum opponi amicae solet: quae, si impulit, grata est; gratior, si effregit.
[7] Demetrium egregium uirum memini dicere cuidam libertino potenti facilem sibi esse ad diuitias uiam, quo die paenituisset bonae mentis. “Nec inuidebo, inquit, uobis hac arte, sed docebo eos, quibus quaesito opus est, quemadmodum non dubiam fortunam maris, non emendi uendendique litem subeant, non incertam fidem ruris, incertiorem fori temptent, quemadmodum non solum facili sed etiam hilari uia pecuniam faciant gaudentesque despolient.”
[8] “Te, inquit, longiorem Fido Annaeo iurabo et Apollonio pycte, quamuis staturam habeas pithecii cum Thraece compositi. Hominem quidem non esse ullum liberaliorem non mentiar, cum possis uideri omnibus donasse quicquid dereliquisti.”
[9] Ita est, mi Iunior: quo apertior est adulatio, quo improbior, quo magis frontem suam perfricuit, cecidit alienam, hoc citius expugnat. Eo enim iam dementiae uenimus, ut qui parce adulatur, pro maligno sit.
[10] Solebam tibi dicere Gallionem si, fratrem meum, quem nemo non parum amat, etiam qui amare plus non potest, alia uitia non nosse, hoc eum odisse. Ab omni illum parte temptasti: ingenium suspicere coepisti omnium maximum et dignissimum, quod consecrari mallet quam conteri: pedes abstulit; frugalitatem laudare coepisti, quae sic a nostris moribus resiluit, ut illos nec habere nec damnare uideatur: prima statim uerba praecidit;
[11] coepisti mirari comitatem et in compositam suauitatem, quae illos quoque quos transit abducit, gratuitum etiam in obuios meritum (nemo enim mortalium uni tam dulcis est quam hic omnibus, cum interim - tanta naturalis boni uis est, ubi artem simulationemque non redolet - nemo non imputari sibi bonitatem publicam petitur): hoc quoque loco blanditiis tuis restitit, ut exclamares inuenisse te inexpugnabilem uirum aduersus insidias, quas nemo non in sinum recipit.
[12] Eo quidem magis hanc eius prudentiam et in euitando ineuitabili malo pertinaciam te suspicere confessus es, quia speraueras posse apertis auribus recipi, quamuis blanda diceres, quia uera dicebas. Sed eo magis intellexit obstandum: semper enim falsis a uero petitur ueri ritas. Nolo tamen displiceas tibi, quasi male egeris minium et quasi ille aliquid iocorum aut doli suspicatus sit: non deprehendit te sed reppulit.
[13] Ad hoc exemplar componere. Cum quis ad te adulator accesserit, dicito: “Vis tu ista uerba, quae iam ab alio magistratu ad alium cum lictoribus transeunt, ferre ad aliquem, qui paria facturus uult quicquid dixerit audire? Ego nec decipere uolo nec decipi possum: laudari me a uobis, nisi laudaretis etiam malos, uellem”. Quid autem necesse est in hoc descendere, ut te petere comminus possint? Longum inter uos interuallum sit.
[14] Cum cupieris bene laudari, quare hoc ulli debeas? Ipse te lauda, dic: Liberalibus me studiis tradidi. Quamquam paupertas alia suaderet et ingenium eo duceret ubi praesens studii pretium est, ad gratuita carmina deflexi me et ad salutare philosophiae contuli studium.
[15] Ostendi in omne pectus cadere uirtutem et, eluctatus natalium angustias nec sorte me sed animo mensus, par maximis steti. Non mihi in amicitia Gaetulici Gaius fidem eripuit; non in aliorum persona infeliciter amatorum Messallina et Narcissus, diu publici hostes antequam sui, propositum meum potuerunt euertere: ceruicem pro fide opposui; nullum uerbum mihi, quod non salua bona conscientia procederet, excussum est; pro amicis omnia timui, pro me nihil, nisi ne parum bonus amicus fuissem.
[16] Non mihi muliebres fluxere lacrimae; non e manibus ullius supplex pependi; nihil indecorum nec bono nec uiro feci. Periculis meis maior, paratus ire in ea quae minabantur, egi gratias fortunae, quod experiri uoluisset quanti aestimarem fidem (non debebat mihi paruo res tanta constare); ne examinaui quidem diu (neque enim paria pendebant), utrum satius esset me perire pro fide an fidem pro me;
[17] non praecipiti impetu in ultimum consilium, quo me eriperem furori potentium, misi. Uidebam apud Gaium tormenta, uidebam ignes, sciebam olim sub illo in eum statum res humanas decidisse, ut inter misericordiae exempla haberentur occisi: non tamen ferro incubui nec in mare aperto ore desilui, ne uiderer pro fide tantum mori posse.
[18] Adice inuictum muneribus animum et in tanto auaritiae certamme numquam suppositam manum lucro; adice uictus parsimoniam, sermonis modestiam se, aduersus minores humanitatem, aduersus maiores reuerentiam. Post haec ipse te consule, uerane an falsa memoraueris: si uera surit, coram magno teste laudatus es; si falsa, sine teste derisus es.
[19] Possum et ipse nunc uideri te aut captare aut experiri: utrumlibet crede et omnes timere a me incipe. Vergilianum illud exaudi “nusquam tuta fides”, aut Ouidianum “qua terra patet, fera regnat Erinys: in facinus iurasse putes”, aut illud Menandri (quis enim non in hoc magnitudinem ingenii sui concitauit, detestatus consensum humani generis tendentis ad uitia?): omnes ait malos uiuere et in scaenam uelut rusticus poeta prosiluit; non senem excipit, non puerum, non feminam, non uirum, et adicit non singulos peccare nec paucos, sed iam scelus esse contextum.
[20] Fugiendum ergo et in se recedendum est; immo etiam a se recedendum. Hoc tibi, etsi diuidimur mari, praestare temptabo, ut subinde te iniecta manu ad meliora perducam, et, ne solitudinem sentias, hinc tecum miscebo sermones: erimus una, qua parte optimi sumus; dabimus inuicem consilia non ex uultu audientis pendentia;
[21] longe te ab ista prouincia abducam, ne forte magnam historiis esse fidem credas et placere tibi incipias, quotiens cogitaueris: “Hanc ego habeo sub meo iure prouinciam, quae maximarum urbium exercitus et sustinuit et fregit, cum inter Carthaginem et Romam ingentis belli pretium iacuit; quae quattuor Romanorum principum, id est totius imperii, uires contractas in unum locum uidit aluitque, Pompeii fortunam flexit, Caesaris fatigauit, Lepidi transtulit, omnium cepit;
[22] quae illi ingenti spectaculo interfuit, ex quo liquere mortalibus posset quam uelox foret ad imum lapsus e summo, quamque diuersa uia magnam potentiam fortuna destrueret: uno enim tempore uidit Pompeium Lepidumque ex maximo fastigio aliter ad extrema deiectos, cum Pompeius alienum exercitum fugeret, Lepidus suum”.
[1,1] Itaque, ut totum inde te abducam, quamuis multa habeat Sicilia in se circaque se mirabilia, omnes interim prouinciae tuae quaestiones praeteribo et in diuersum cogitationes tuas abstraham. Quaeram enim tecum id quod libro superiore distuli, quid ita Nilus aestiuis mensibus abundet. Cui Danuuium similem habere naturam philosophi tradiderunt, quod et fontis ignoti et aestate quam hieme maior sit.
[1,2] Utrumque apparuit falsum: nam et caput eius in Germania esse comperimus, et aestate quidem incipit crescere sed, adhuc manente intra mensuram suam Nilo, primis caloribus, cum sol uehementior intra extrema ueris niues mollit, quas ante consumit quam tumescere Nilus incipiat; reliquo uero aestatis minuitur et ad hibernam magnitudinem redit atque ex ea demittitur. At Nilus ante exortum Caniculae augetur mediis aestibus ultra aequinoctium.
[2,1] Hunc nobilissimum amnium natura extulit ante humani generis oculos et ita disposuit, ut eo tempore inundaret Aegyptum quo maxime usta feruoribus terra undas altius traheret, tantum usura quantum siccitati annuae sufficere possit. Nam in ea parte, quae in Aethiopiam uergit, aut nulli imbres sunt aut rari et qui insuetam aquis caelestibus terrain non adiuuent.
[2,2] Unam, ut scis, Aegyptus in hoc spem suam habet: proinde aut sterilis annus aut fertilis est, prout ille magnus influxit aut parcior; “nemo aratorum respicit caelum”. Quare non cum poeta meo iocor et illi Ouidium a suum impingo, qui ait “nec Pluuio supplicat herba Ioui”?
[2,3] Unde crescere incipiat si comprehendi posset, causae quoque incrementi inuenirentur: nunc uero magnas solitudines peruagatus et in paludes diffusus gentibus sparsus circa Philas primum ex uago et errante colligitur. Philae insula est aspera et undique prearupta; duobus in unum coituris amnibus bus cingitur, qui Nilo mutantur et eius nomen ferunt; urbem totam complectitur.
[2,4] Ab hac Nilus magnus magis quam uiolentus egressus, Aethiopiam harenasque, per quas iter ad commercia Indici maris est, praelabitur. Excipiunt eum Cataractae, nobilis insigni spectaculo locus:
[2,5] ibi per arduas excisasque pluribus locis rupes Nilus insurgit et uires suas concitat. Frangitur enim occurrentibus saxis et per angusta eluctatus, ubicumque uincit aut uincitur, fluctuat et illic excitatis primum aquis, quas sine tumultu leni alueo duxerat, uiolentus et torrens per malignos transitus prosilit dissimilis sibi, quippe ad id lutosus et turbidus fluit; at ubi scopulos et acuta cautium uerberauit, spumat, et illi non ex natura sua sed ex iniuria loci color est, tandemque eluctatus obstantia in uastam altitudinem subito destitutus cadit cum ingenti circumiacentium regionum strepitu. Quem perferre gens ibi a Persis collocata non potuit obtusis assiduo fragore auribus et ob hoc sedibus ad quietiora translatis.
[2,6] Inter miracula fluminis incredibilem incolarum audaciam accepi: bini paruula nauigia conscendunt, quorum alter nauem regit, alter exhaurit; deinde multum inter rapidam insaniam Nili et reciprocos fluctus uolutati tandem tenuissimos canales tenent, per quos angusta rupium effugiunt et, cum toto flumine effusi, nauigium ruens manu temperant magnoque spectantium metu in caput missi, cum iam adploraueris mersosque atque obrutos tanta mole credideris, longe ab eo, in quem cediderunt, loco nauigant tormenti modo missi; nec mergit illos cadens unda sed planis aquis tradit.
[2,7] Primum incrementum Nili circa insulam, quam modo rettuli Philas uisitur: exiguo ab hac spatio petra diuiditur (Abaton Graeci uocant, nec illam ulli nisi antistites calcant); illa primum saxa auctum fluminis sentiunt. Post magnum deinde spatium duo eminent scopuli (Nili uenas uocant incolae) ex quibus magna uis funditur, non tamen quanta operire possit Aegyptum. In haec ora stipem sacerdotes et aurea dona praefecti, cum sollemne uenit sacrum, iaciunt.
[2,8] Hinc iam manifestus nouarum uirium Nilus alto ac profundo alueo fertur, ne in latitudinem excedat, obiectu montium pressus. Circa Memphim demum liber et per campestria uagus in plura scinditur flumina manuque canalibus factis, ut sit modus in deriuantium potestate, per totam discurrit Aegyptum. Initio diducitur, deinde continuatis aquis in faciem lati ac turbidi maris stagnat: cursum illi uiolentiamque eripit latitudo regionum in quas extenditur dextra laeuaque totam amplexus Aegyptum.
[2,9] Quantum creuit Nilus, tantum spei in annum est; nec computatio fallit agricolam, adeo ad mensuram fluminis terra respondet, quam fertilem facit Nilus. Is harenoso ac sitienti solo et aquam inducit et terram: nam cum turbulentus fluat, omnem in siccis atque hiantibus locis faecem relinquit et, quicquid pingue secum tulit, arentibus locis allinit iuuatque agros duabus ex causis, et quod inundat et quod oblimat. Itaque quicquid non adiuit, sterile ac squalidum iacet; si creuit super debitum, nocuit.
[2,10] Mira itaque natura fluminis quod, cum ceteri amnes abluant terras et euiscerent, Nilus, tanto ceteris maior, adeo nihil exedit nec abradit, ut contra adiciat uires minimumque in eo sit, quod solum temperat: illato enim limo harenas saturat ac iungit, debetque illi Aegyptus non tantum fertilitatem terrarum, sed ipsas.
[2,11] Illa facies pulcherrima est cum iam se in agros Nilus ingessit: latent campi opertaeque sunt ualles, oppida insularum modo exstant, nullum mediterraneis nisi per nauigia commercium est maiorque est laetitia gentibus quo minus terrarum suarum uident.
[2,12] Sic quoque, cum se ripis continet Nilus, per septena ostia in mare emittitur: quodcumque ex his elegeris, mare est. Multos nihilominus ignobiles ramos in aliud atque aliud litus porrigit. Ceterum beluas marinis uel magnitudine uel noxa pares educat, et ex eo quantus sit aestimari potest quod ingentia animalia et pabulo sufficienti et ad uagandum loco continet.
[2,13] Balbillus, uirorum optimus perfectusque in omni litterarum genere rarissime, auctor est, cum ipse praefectus obtineret Aegyptum, Heracleotico ostio Nili, quod est maximum, spectaculo sibi fuisse delphinorum a mari occurrentium et crocodillorum a flumine aduersum agmen agentium uelut pro partibus proelium; crocodillos ab animalibus placidis morsuque innoxiis uictos.
[2,14] His superior pars corporis dura et impenetrabilis est etiam maiorum animalium dentibus, at inferior mollis ac tenera. Hanc delphini spinis, quas dorso eminentes gerunt, submersi uulnerabant et in aduersum enisi diuidebant; rescissis hoc modo pluribus ceteri uelut acie uersa refugerunt: fugax animal audaci, audacissimum timido!
[2,15] Nec illos Tentyritae generis aut sanguinis proprietate superant, sed contemptu et temeritate. Ultro enim insequuntur fugientesque iniecto trahunt laqueo: plerique pereunt, quibus minus praesens animus ad persequendum fuit.
[2,16] Nilum aliquando marinam aquam detulisse Theophrastus est’ auctor. Biennio continuo regnante Cleopatra non ascendisse, decimo regni anno et undecimo, constat. Significatam aiunt duobus rerum potientibus defectionem: Antonii enim Cleopatraeque defecit imperium. Per nouem annos non ascendisse Nilum superioribus saeculis Callimachus est auctor.
[2,17] Sed nunc ad inspiciendas causas, propter quas aestate Nilus crescat, accedam et ab antiquissimis incipiam. Anaxagoras ait ex Aethiopiae iugis solutas niues ad Nilum usque decurrere. In eadem opinione omnis uetustas fuit: hoc Aeschylus, Sophocles, Euripides tradunt. Sed falsum esse argumentis pluribus patet.
[2,18] Primo Aethiopiam feruentissimam esse indicat hominum adustus color et Trogodytae, quibus subterraneae domus sunt. Saxa uelut igni feruescunt non tantum medio sed inclinato quoque die; ardens puluis nec humani uestigii patiens; argentum replumbatur; signorum coagmenta soluuntur; nullum materiae superadornatae manet operimentum. Auster quoque, qui ex illo tractu uenit, uentorum calidissimus est. Nullum ex his animalibus quae latent bruma umquam reconditur, etiam per hiemes in summo et aperto serpens est. Alexandriae quoque, quae longe ab immodicis caloribus posita est, niues non cadunt; superiora pluuia carent.
[2,19] Quemadmodum ergo regio tantis subiecta feruoribus duraturas per totam aestatem niues recipit? Quas sane aliqui montes illic quoque excipiant: numquid magis quam Alpes, quam Thraciae iuga aut Caucasus? Atqui horum montium flumina uere et prima aestate intumescunt, deinde hibernis minora sunt: quippe uernis temporibus imbres niuem diluunt, reliquias eius primus calor dissipat.
[2,20] Nec Rhenus nec Rhodanus nec Hister nec Caystrus subiacens Tmolo aestate proueniunt: et illis altissimae, ut in septemtrionibus, iugiter sunt niues. Phasis quoque per idem tempus et Borysthenes crescerent, ut niues flumina possent contra aestatem magna producere.
[2,21] Praeterea si haec causa attolleret Nilum, aestate prima plenissimus flueret; tunc enim maxime integrae adhuc niues ex mollissimoque tabes est: Nilus autem per menses quattuor liquitur et illi aequalis accessio est.
[2,22] Si Thaleti credis, etesiae descendenti Nilo resistunt et cursum eius acto contra ostia mari sustinent: ita reuerberatus in se recurrit nec crescit, sed exitu prohibitus resistit et quacumque mox potuit ui congestus erumpit. Euthymenes Massiliensis testimonium dicit: “Nauigaui, inquit, Atlanticum mare: inde Nilus fluit, maior, quamdiu etesiae tempus obseruant; tunc enim eicitur mare instantibus uentis. Cum resederunt, et pelagus conquiescit minorque descendenti inde uis Nilo est. Ceterum dulcis mari sapor est et similes Niloticis beluae”.
[2,23] Quare ergo, si Nilum etesiae prouocant, et ante illos incipit incrementum eius et post eos durat? Praeterea non fit maior quo illi flauere uehementius, nec remittitur incitaturque prout illis impetus fuit: quod fieret, si illorum uiribus cresceret. Quid, quod etesiae litus Aegyptium uerberant et contra illos Nilus descendit, inde uenturus unde illi, si origo ab illis esset? Praeterea ex mari purus et caeruleus efllueret, non ut nunc turbidus ueniret.
[2,24] Adice quod testimonium eius testium turba coarguitur. Tunc erat mendacio locus; cum ignota essent externa, licebat illis fabulas mittere; nunc uero tota exteri maris ora mercatorum nauibus stringitur, quorum nemo narrat initium Nili aut mare saporis alterius: quod natura credi uetat, quia dulcissimum quodque et leuissimum sol trahit.
[2,25] Praeterea quare hieme non crescit? Et tunc potest uentis concitari mare aliquanto quidem maioribus: nam etesiae temperati sunt. Quod si e mari ferretur Atlantico, semel oppleret Aegyptum: at nunc per gradus crescit.
[2,26] Oenopides Chius ait hieme calorem sub terris contineri: ideo et specus calidos esse et tepidiorem puteis aquam, itaque uenas interno calore siccari. Sed in aliis terris augeri imbribus flumina; Nilum, quia nullo imbre adiuuetur, tenuari; deinde crescere per aestatem, quo tempore fripent interiora terrarum et redit rigor fontibus.
[2,27] Quod si uerum esset, aestate flumina crescerent omnia, putei aestate abundarent. Deinde falsum est calorem hieme sub terris esse maiorem. At quare specus et putei tepent? Quia aera frigentem extrinsecus non recipiunt: ita non calorem habent, sed frigus excludunt. Ex eadem causa aestate refrigescunt, quia ad illos remotos seductosque calefactus non peruertit.
[2,28] Diogenes Apolloniates ait: “Sol umorem ad se rapit: hunc adsiccata tellus ex mari ducit, tum ex ceteris aquis. Fieri autem non potest, ut alia sicca sit tellus, alia abundet; sunt enim perforata omnia et inuicem peruia, et sicca ab umidis sumunt. Alioquin, nisi aliquid terra acciperet, exaruisset. Ergo undique sol trahit, sed ex his quae premit maxime; haec meridiana sunt.
[2,29] Terra cum exaruit, plus ad se umoris adducit: ut in lucernis oleum illo fluit ubi exuritur, sic aqua illo incumbit quo uis caloris et terrae aestuantis arcessit. Unde ergo trahit? Ex illis scilicet partibus semper hibernis: septentrionales exundant. Ob hoc Pontus in infernum mare assidue fluit rapidus (non ut cetera maria alternatis ultro citro aestibus) in unam partem semper promus et torrens. Quod nisi facile his itineribus quod cuique deest redderetur, quod cuique superest emit, teretur, iam aut sicca essent omnia aut inundata”.
[2,30] Interrogare Diogenem libet quare, cum pertusa sint cuncta et inuicem commeant, non omnibus locis aestate maiora sint flumina. “Aegyptum sol magis percoquit: itaque Nilus magis crescit. Sed in ceteris quoque terris aliqua fluminibus fiat adiectio.” Deinde quare ulla pars terrae sine umore est, cum omnis ad se ex aliis regionibus trahat, eo quidem magis quo calidior est? Deinde quare Nilus dulcis est, si haec illi e mari unda est? Nec enim ulli flumini mini dulcior gustus...
[3,1] DE NUBIBUS
Grandinem hoc modo fieri si tibi affirmauero quo apud nos glacies fit, gelata nube tota, nimis audacem rem fecero. Itaque ex his me testibus numero secundae notae, qui uidisse quidem se negant; aut, quod historici faciunt, et ipse faciam: illi cum multa mentiti sunt ad arbitrium suum, unam aliquam rem nolunt spondere sed adiciunt: “Penes auctores fides erit”.
[3,2] Ergo si mihi parum credis, Posidonius tibi auctoritatem promittit tam in illo quod praeteriit, quam in hoc quod secuturum est: grandinem enim fieri ex nube aquosa iam et in umorem uersa sic affirmabit tamquam interfuerit.
[3,3] Quare autem rotunda sit grando, etiam sine magistro scire possis, cum adnotaueris stillicidium omne glomerari, quod et in speculis apparet, quae umorem halitu colligunt, et in poculis sparsis aliaque omni leuitate; non minus foliis si quae guttae adhaeserunt, in rotundum iacent.
[3,4] “Quid magis est saxo durum? Quid mollius unda? Dura tamen molli saxa cauantur aqua.” Aut, ut alius poeta ait: “stillicidi casus lapidem cauat.” Haec ipsa excauatio rotunda fit; ex quo apparet illud quoque huic simile esse quod cauat: locum enim sibi ad formam et habitum sui exsculpit.
[3,5] Praeterea potest, etiamsi non fuit grando talis, dum defertur, corrotundari et, totiens per spatium aeris densi deuoluta, aequabiliter atque in orbem teri. Quod nix pati non potest, quia non est tam solida, immo quia fusa est, et non per magnam altitudinem cadit sed circa terras initium eius est: ita non longus illi per aera sed ex proximo lapsus est.
[3,6] Quare non et ego mihi idem permittam quod Anaxagoras? Inter nullos magis quam inter philosophos esse debet aequa libertas: grando nihil aliud est quam suspensa glacies, nix [in] pruina pendens [congelatio]. Illud enim iam diximus, quod inter rorem et aquam interest, hoc inter pruinam et glaciem nec non inter niuem et grandinem interesse.
[4,1] Poteram me peracta quaestione dimittere sed bene mensum dabo et, quoniam coepi tibi molestus esse, quicquid in hoc loco quaeritur dicam; quaeritur autem quare hieme ningat, non grandinet, uere iam frigore infracto grando cadat. Nam, ut fallar tibi, uerum mihi quidem persuadetur, qui me usque ad mendacia haec leuiora, in quibus os percidi non oculi erui solent, credulum praesto:
[4,2] hieme aer riget et ideo nondum in aquam uertitur sed in niuem, cui aer propior est; cum uer coepit, maior inclinatio temporis sequitur et calidiore caelo maiora fiunt stillicidia. Ideo (ut ait Vergilius noster) “cum ruit imbriferum uer”, uehementior mutatio est aeris undique patefacti et soluentis se ipso tempore adiuuante: ob hoc nimbi graues magis uastique quam pertinaces deferuntur.
[4,3] Bruma lentas pluuias habet et tenues, quales saepe solent interuenire, cum pluuia rara et minuta niuem quoque admixtam habet; dicimus niualem diem, cum altum frigus et triste caelum est. Praeterea, aquilone flante aut suum caelum habente, minutae pluuiae sunt; austro imber improbior est et guttae pleniores.
[5,1] Rem a nostris positam nec dicere audeo, quia infirma uidetur, nec praeterire: quid enim mali est aliquid et faciliori iudici scribere? Immo si omnia argumenta ad obrussam coeperimus exigere, silentium indicetur: pauca enim admodum sunt sine aduersario; cetera, etiamsi uincunt, litigant.
[5,2] Aiunt uere, quicquid circa Scythiam et Pontum et septemtrionalem plagam glaciatum et astrictum est, relaxari; tunc flumina gelata discedere, tunc obrutos montes niuem soluere. Credibile est ergo frigidos spiritus inde fieri et uerno caelo remisceris.
[5,3] Illud quoque adiciunt, quod nec sum expertus nec experiri cogito (tu quoque, censeo, si uolueris uerum exquirere, niuem in Care experiaris): minus algere aiunt pedes eorum, qui fixam et duram niuem calcant quam eorum, qui teneram et labefactam.
[5,4] Ergo, si non mentiuritur, quicquid ex illis septemtrionalibus locis iam disturbata niue et glacie frangente se fertur, id meridianae partis tepentem iam umidumque aera alligat et praestringit: ita quae pluuia futura erat, grando fit iniuria frigoris.
[6,1] Non tempero mihi quominus omnes nostrorum ineptias proferam. Quosdam peritos obseruandarum nubium esse affirmant et praedicere cum grando uentura sit. Hoc intellegere usu ipso potuerunt, cum colorem nubium notassent, quem grando totiens insequebatur.
[6,2] Illud incredibile, Cleonis fuisse publice praepositos chalazophylacas, speculatores uenturae grandinis. Hi cum signum dedissent adesse iam grandinem, quid expectas? ut homines ad paenulas discurrerent aut ad scorteas? Immo pro se quisque alius agnum immolabat, alius pullum: protinus illae nubes alio declinabant, cum aliquid gustassent sanguinis.
[6,3] Специальные поездки? Accipe quod magis rideas: si quis nec agnum nec pullum habebat, quod sine damno fieri poterat, manus sibi afferebat, et, ne tu auidas aut crudeles existimes nubes, digitum suum bene acuto graphio pungebat et hoc sanguine litabat; nec minus ab huius agello grando se uertebat quam ab illo, in quo maioribus hostiis exorata erat.
[7,1] Rationem huius rei quaerunt: alteri, ut homines sapientissimos decet, negant posse fieri ut cum grandine aliquis paciscatur et tempestates munusculis redimat, quamuis munera et deos uincant. Alteri suspicari ipsos aiunt esse in ipso sanguine uim quandam potentem auertendae nubis ac repellendae.
[7,2] Sed quomodo in tam exiguo sanguine potest esse uis tanta, ut in altum penetret et illam sentiant nubes? Quanto expeditius erat dicere: mendacium et fabula est. At Cleonaei iudicia reddebant in illos quibus delegata erat cura prouidendae tempestatis, quod neglegentia eorum uineae uapulassent aut segetes procidissent. Et apud nos in XII tabulis cauetur “ne quis alienos fructus excantassit”.
[7,3] Rudis adhuc antiquitas credebat et attrahi cantibus imbres et repelli, quorum nihil posse fieri tam palam est, ut huius rei causa nullius philosophi schola intranda sit.
[8,1] Unam rem ad hoc adiciam et fauere te ac plaudere iuuabit. Aiunt niuem in ea parte aeris fieri quae prope terras est. Hanc enim plus habere caloris ex quattuor causis: una, quod omnis terrarum euaporatio, cum multum in se feruidi aridique habeat, hoc est calidior quo recentior; altera, quod radii solis a terra resiliunt et in se recurrunt: horum duplicatio proxima quaeque a terris calefacit, quae ideo plus habent teporis quia solem bis sentiunt; tertia causa est, quod magis superiora perflantur, at quaecumque depressa sunt minus uentis uerberantur.
[9,1] Accedit bis ratio Democriti: “Omne corpus, quo solidius est hoc calorem citius concipit, diutius seruat. Itaque si in sole posueris aeneum uas et uitreum [et argenteum], aeneo citius calor accedet, diutius haerebit.” Adicit deinde quare hoc existimet fieri.”His, inquit, corporibus, quae duriora et pressiora sunt, necesse est minora foramina esse et tenuiorem in singulis spiritum: sequitur ut, quemadmodum minora balnearia et minora miliaria citius calefiunt, sic haec foramina occulta et oculos effugientia et celerius feruorem sentiant et propter easdem angustias, quicquid receperunt, tardius reddant.”. Haec longe praeparata ad id perducunt, de quo nunc quaeritur.
[10,1] Omnis aer quo propior est terris, hoc crassior. Quemadmodum in aqua et in omni umore faex ima est, ita in aere spississima quaeque desidunt. Iam autem probatum est omnia, quo crassioris solidiorisque materiae sunt, hoc fidelius custodire calorem receptum. Editior aer, quo longius a terrarum colluuie recessit, hoc sincerior puriorque est; itaque solem non retinet sed uelut per inane transmittit: ideo minus calefit.
[11,1] Contra quidam aiunt cacumina montium hoc calidiora esse debere, quo propiora soli sunt: qui mihi uidentur errare, quod Apenninum et Alpes et alios notos ob eximiam altitudinem montes in tantum putant crescere, ut illorum magnitudo sentire solis uiciniam possit:
[11,2] excelsa sunt ista, quamdiu nobis comparantur; at uero, ubi ad uniuersum respexeris, manifesta est omnium humilitas. Inter se uincuntur et uincunt; ceterum in tantum nihil attollitur, ut in collatione totius ulla sit uel maximis portio: quod nisi esset, non diceremus totum orbem terrarum pilam esse.
[11,3] Pilae proprietas est cum aequalitate quadam rotunditas, aequalitatem autem hanc accipe quam uides in lusoria pila: non multum illi commissurae et rimae [earum] nocent quo minus par sibi ab omni parte dicatur. Quomodo in hac pila nihil illa interualla officiunt ad speciem rotundi, sic ne in uniuerso quidem orbe terrarum editi montes, quorum altitudo totius mundi collatione consumitur.
[11,4] Qui dicit altiorem montem, quia solem propius excipiat, magis calere debere, idem dicere potest longiorem hominem citius quam pusillum debere calefieri et caput citius quam pedes: at quisquis mundum mensura sua aestimauerit et terrain cogitauerit tenere puncti locum, intelleget nihil in illa posse ita eminere, ut caelestia magis sentiat, uelut in propinquum illis accesserit.
[11,5] Montes isti, quos suspicimus, et uertices aeterna niue obsessi nihilominus in imo sunt; et propius quidem est a sole mons quam campus aut uallis, sed sic quomodo est pilus pilo crassior. Isto enim modo et arbor alia magis quam alia dicetur uicina caelo. Quod est falsum, quia inter pusilla non potest magnum esse discrimen, nisi dum inter se comparantur. Ubi ad collationem immensi corporis uentum est, nihil interest quanto sit alterum altero malus, quia, etiamsi magno discrimine, tamen minima uincuntur.
[12,1] Sed ut ad propositum reuertar, propter has quas rettuli causas plerisque placuit in ea parte aeris niuem concipi quae uicina terris est, et ideo minus alligari quia minore rigore coit. Nam uicinus aer et plus habet frigoris quam ut in aquam imbremque transeat, et minus quam ut duretur in grandinem: hoc medio frigore non nimis intento niues fiunt coactis aquis.
[13,1] “Quid istas, inquis, ineptias, quibus litteratior est quisque, non melior, tam operose persequeris? Quomodo fiant niues dicis, cum multo magis ad nos dici a te pertineat quare emendae non sint niues.” Iubes me tandems cum luxuria litigare? Cotidianum istud et sine effectu iurgium est. Litigemus tamen, etiamsi superior futura est: pugnantes ac reluctantes uincat.
[13,2] Quid porro? Hanc ipsam inspectionem naturae nihil iudicas ad id, quod uis, conferre? Cum quaeramus quomodo nix fiat et dicimus illam pruinae similem habere naturam, plus illi spiritus quam aquae inesse, non putas exprobrari illis, cum emere aquam turpe sit, si ne aquam quidem emunt?
[13,3] Nos uero quaeramus potius quomodo fiant niues quam quomodo seruentur, quoniam non contenti uina diffundere, ueteraria per sapores aetatesque disponere, inuenimus quomodo stiparemus niuem, ut ea aestatem euinceret et contra anni feruorem defenderetur loci frigore. Quid hac diligentia consecuti sumus? Nempe ut gratuitam mercemur aquam: nobis dolet quod spiritum, quod solem emere non possumus, quod hic aer etiam delicatis diuitibusque ex facili nec emptus uenit. O quam nobis male est, quod quicquam a rerum natura in medio relictum est!
[13,4] Hoc quod illa fluere et patere omnibus uoluit, cuius haustum uitae publicum fecit, hoc quod tam homini quam feris auibusque et inertissimis animalibus in usum large ac beate profudit, contra se ingeniosa luxuria redegit ad pretium: adeo nihil illi potest placere nisi carum. Unum hoc erat quod diuites in aequum turbae deduceret, quo non possent antecedere pauperrimum: illi, cui diuitiae molestae sunt, excogitatum est quemadmodum etiam caperet aqua luxuriam.
[13,5] Unde ad hoc peruentum sit ut nulla nobis aqua satis frigida uideretur quae flueret, dicam. Quamdiu sanus et salubris cibi capax stomachus est impleturque, non premitur, naturalibus fomentis contentus est: ubi cotidianis cruditatibus perustus non temporis aestus sed suos sentit, ubi ebrietas continua uisceribus insedit et praecordia bile, in quam uertitur, torret, aliquid necessario quaeritur, quo aestus ille frangatur, qui ipsis aquis incalescit: remediis incitatur uitium. Itaque non aestate tantum sed et media hieme niuem bac causa bibunt.
[13,6] Quae huius rei causa est nisi intestinum malum et luxu corrupta praecordia? Quibus nullum interuallum umquam, quo interquiescerent, datum est, sed prandia cenis usque in lucem perductis ingesta sunt et distentos copia ferculorum ac uarietate comessatio altius mersit; deinde numquam intermissa intemperantia quicquid animi decoxerat efferauit et in desiderium semper noui rigoris accendit.
[13,7] Itaque quamuis cenationem uelis ac specularibus muniant et igne multo doment hiemem, nihilominus stomachus ille solutus et aestu suo languidus quaerit aliquid quo erigatur. Nam sicut animo relictos stupentesque frigida spargimus, ut ad sensum sui redeant, ita uiscera istorum uitiis torpentia nihil sentiunt, nisi frigore illa uehementiore perusseris.
[13,8] Inde est, inquam, quod ne niue quidem contenti sunt, sed glaciem, uelut certior illi ex solido rigor sit, exquirunt ac saepe repetitis aquis diluunt: quae non e summo tollitur sed, ut uim maiorem habeat et pertinacius frigus, ex abdito effoditur. Itaque ne unum quidem eius est pretium, sed habet institores aqua et annonam (pro pudor!) uariam.
[13,9] Unguentarios Lacedaemonii urbe expulerunt et propere cedere finibus suis iusserunt, quia oleum disperderent: quid illi fecissent, si uidissent reponendae niuis officinas et tot iumenta portandae aquae deseruientia, cuius colorem saporemque paleis, quibus custodiunt, inquinant?
[13,10] At, dii boni, quam facile est extinguere sitim sanam! Sed quid sentire possunt emortuae fauces et occallatae cibis ardentibus? Quemadmodum nihil illis satis frigidum, sic nihil satis calidum est, sed ardentes boletos et raptim indumento suo mersatos demittunt paene fumantes, quos deinde restinguant niuatis potionibus. Videbis, inquam, quosdam graciles et palliolo focalique circumdatos, pallentes et aegros non sorbere solum niuem sed etiam esse et frusta eius in scyphos suos deicere, ne tepescant inter ipsam bibendi moram.
[13,11] Sitim istam esse putas? Febris est, et quidem eo acrior quod non tactu uenarum nec in cutem effuso calore deprehenditur sed cor ipsum excoquit. Luxuria inuictum malum et ex molli fluidoque durum atque patiens. Non intellegis omnia consuetudine uim suam perdere? Itaque nix ista, in qua iam etiam natatis, eo peruenit usu et cotidiana stomachi seruitute, ut aquae locum obtineat. Aliquid adhuc quaerite illa frigidius, quia pro nihilo est familiaris rigor.
 
LIBER V
DE VENTIS
[1,1] Uentus est fluens aer. Quidam ita definierunt: uentus est aer fluens in unam partem. Haec definitio uidetur diligentior, quia numquam aer tam immobilis est ut non in aliqua sit agitatione; sic tranquillum mare dicitur, cum leuiter commouetur nec in unam partem inclinatur: itaque si legeris “cum placidum uentis staret mare”, scito illud non stare sed succuti leuiter et dici tranquillum, quia nec hoc nec illo impetum capiat.
[1,2] Idem et de aere iudicandum est, non esse umquam immobilem, etiamsi quietus sit. Quod ex hoc intellegas licet: cum sol in aliquem clausum locum infusus est, uidemus corpuscula minima in aduersum ferri, alia sursum, alia deorsum uarie concursantia.
[1,3] Ergo ut parum diligenter comprehendet quod uult, qui dixerit: “fluctus est maris agitatio”, quia tranquillum quoque agitatur, at ille abunde sibi cauerit, cuius definitio haec fuerit: “fluctus est maris in unam partem agitatio”; sic in hac quoque re, quam cum maxime quaerimus, non circumscribetur qui ita se gesserit ut dicat: “uentus est fluens in unam partem aer” aut “aer fluens impetu” aut “uis aeris in unam partem euntis” aut “cursus aeris aliquo concitatior”.
[1,4] Scio quid responderi pro altera definitione possit: quid necesse est adicere te “in unam partem”? Utique enim quod fluit in unam partem fluit; nemo aquam fluere dicit, si tantum intra se mouetur, sed si aliquo fertur: potest ergo aliquid moueri et non fluere, et e contrario non potest fluere nisi in unam partem.
[1,5] Sed siue haec breuitas satis a calumnia tuta est, hac utamur; siue aliquis circumspectior est, uerbo non parcat, cuius adiectio cauillationem omnem poterit excludere. Nunc ad ipsam rem accedamus, quoniam satis de formula disputatum est.
[2,1] Democritus ait, cum in angusto inani multa sint corpuscula, quae ille atomos uocat, sequi uentum; at contra quietum et placidum aeris statum esse, cum in multo inani pauca sint corpuscula. Nam quemadmodum in foro aut uico, quamdiu paucitas est, sine tumultu ambulatur, ubi turba in angustum concurrit, aliorum in alios incidentium rixa fit: sic in hoc quo circumdati sumus spatio, cum exiguum locum multa corpora impleuerint, necesse est alia aliis incidant et impellant ac repellantur implicenturque et comprimantur, ex quibus nascitur uentus, cum illa quae colluctabantur incubuere et diu fluctuata ac dubia inclinauere se. At ubi in magna laxitate corpora pauca uersantur, nec arietare possunt nec impelli.
[3,1] Hoc falsum esse uel ex eo colligas licet quod tunc minime uentus est, cum aer nubilo grauis est: atqui tunc plurima corpora se in angustum contulerunt, et inde est spissarum nubium grauitas.
[3,2] Adice nunc quod circa flumina et lacus frequens nebula est artatis congestisque corporibus, nec tamen uentus est. Interdum uero tanta caligo effunditur ut conspectum in uicino stantium eripiat, quod non eueniret, nisi in paruum locum corpora se multa compellerent. Atqui nullum tempus magis quam nebulosum caret uento.
[3,3] Adice nunc quod e contrario euenit ut sol matutinum aera spissum et umidum ortu suo tenuet; tunc surgit aura, cum datum est laxamentum corporibus et stipatio illorum ac turba resoluta est.
[4,1] Quo modo ergo, inquis, uenti fiunt, quoniam hoc negas fieri? - Non uno modo: alias enim terra ipsa magnam uim aeris eicit et ex abdito spirat, alias, cum magna et continua ex imo euaporatio in altum egit quae emiserat, mutatio ipsa halitus mixti in uentum uertitur.
[4,2] Illud enim nec ut credam mihi persuaderi potest nec ut taceam: quomodo in nostris corporibus cibo fit inflatio (quae non sine magna narium iniuria emittitur et uentrem interdum cum sonos exonerat, interdum secretus), sic putant et hanc magnam rerum naturam alimenta mutantem emittere spiritum. Bene nobiscum agitur quod semper concoquit: alioquin immundius aliquid timeremus.
[4,3] Numquid ergo hoc uerius est dicere, multa ex omni parte terrarum et assidua ferri corpuscula? Quae cum coaceruata sunt, deinde extenuari sole coeperunt, quia omne quod in angusto dilatatur, spatium maius desiderat, uentus existit.
[5,1] Quid ergo? Hanc solam esse causam uenti existimo, aquarum terrarumque euaporationes; ex his grauitatem aeris fieri, deinde solui  impetu, cum quae densa steterant, ut est necesse, extenuata nituntur in ampliorem locum? Ego uero et hanc iudico. Ceterum illa est longe ualentior ueriorque, habere aera naturalem uim mouendi se nec aliunde concipere sed inesse illi, ut aliarum rerum, ita huius potentiam.
[5,2] An hoc existimas, nobis quidem datas uires quibus nos moueremus, aera autem relictum inertem et inagitabilem esse, cum aqua motum suum habeat etiam uentis quiescentibus? Nec enim aliter animalia ederet; muscum quoque innasci aquis et herbosa quaedam uidemus summo innatantia: est ergo aliquid in aqua uitale.
[6,1] De aqua dico? Ignis, qui omma consumit, quaedam creat et, quod uideri non potest simile ueri, tamen uerum est, animalia igne generari. Habet ergo aliquam uim uitalem aer et ideo modo spissat se modo expandit et purgat et alias contrahit diducit ac differt. Hoc ergo interest inter aera et uentum quod inter lacum et flumen. Aliquando per se ipse sol causa uenti est fundens rigentem aera et ex denso coactoque explicans.
[7,1] In uniuersum de uentis diximus: nunc uiritim incipiamus illos excutere. Fortasse apparebit quemadmodum fiant, si apparuerit quando et unde procedant. Primum ergo antelucanos flatus inspiciamus, qui aut ex fluminibus aut ex conuallibus aut aliquo sinu feruntur.
[7,2] Nullus ex his pertinax est sed cadit fortiore iam sole nec fert ultra terrarum conspectum. Hoc uentorum genus incipit uere, non ultra aestatem durat et inde maxime uenit ubi aquarum plurimum et montium est. Plana, licet abundent aquis, carent aura; hac, dico, quae pro uento ualet.
[8,1] Quomodo ergo talis flatus concipitur quem Graeci G-egkolpian uocant? Quicquid ex se paludes et flumina remittunt (id autem et multum est et assiduum), per diem solis alimentum est, nocte non exhauritur et montibus inclusum in unam regionem colligitur; cum illam impleuit et iam se non capit, exprimitur aliquo et in unam partem procedit: hinc uentus est. Itaque eo incumbit quo liberior exitus inuitat et loci laxitas, in quam coaceruata decurrant.
[8,2] Huius rei argumentum est, quod prima noctis parte non spirat: incipit enim fieri illa collectio, quae circa lucem iam plena est; onerata quaerit quo defluat, et eo potissimum exit ubi plurimum uacui est et magna ac patens area. Adicit autem ei stimulos ortus solis feriens gelidum aera; nam etiam antequam appareat, lumine ipso ualet et nondum quidem radiis aera impellit, iam tamen lacessit et irritat luce praemissa;
[8,3] nam cum ipse processit, alia superius rapiuntur, alia diffunduntur tepore: ideo non ultra matutinum illis datur fluere; omnis illorum uis conspectu solis extinguitur. Etiamsi uiolentiores flauere, circa medium tamen diem relanguescunt, nec unquam usque in meridiem aura producitur; alia autem imbecillior ac breuior est, prout ualentioribus minoribusue collecta causis est.
[9,1] Quare tamen tales uenti uere et aestate ualidiores sunt? - (leuissimi enim cetera parte anni nec qui uela impleant surgunt): quia uer aquosum est ex pluuialibus aquis, locisque ob umidam caeli naturam saturis et redundantibus maior euaporatio est.
[9,2] At quare aestate aeque profunditur? Quia post occasum solis remanet diurnus calor et magna noctis parte perdurat; qui euocat exeuntia ac uehementius trahit quicquid ex his sponte reddi solet, deinde non tantum habet uirium ut quod euocauit absumat: ob hoc diutius corpuscula emanare solita et efflari  terra,  ex se atque umorem mittunt.
[9,3] Facit autem uentum ortus non calore tantum sed etiam ictu: lux enim, ut dixi, quae solem antecedit, nondum aera calefacit sed percutit tantum, percussus autem in latus cedit. Quamquam ego ne illud quidem concesserim, lucem ipsam sine calore esse, cum ex calore sit:
[9,4] non habet forsitan tantum teporis, quantum tactu appareat, opus tamen suum facit et densa diducit ac tenuat; propterea loca, quae aliqua iniquitate naturae ita clausa sunt ut solem accipere non possint, illa quoque nubila et tristi luce calefiunt et per diem minus quam noctibus rigent.
[9,5] Etiamnunc natura calor omnis abigit nebulas et a se repellit: ergo sol quoque idem facit, et ideo, ut quibusdam uidetur, inde flatus est unde sol.
[10,1] Hoc falsum esse ex eo apparet quod aura in omnem partem uehit et contra ortum plenis uelis nauigatur: quod non eueniret, si semper uentus ferretur a sole. Etesiae quoque, qui in argumentum a quibusdam aduocantur, non nimis propositum adiuuant.
[10,2] Dicam primum quid illis placeat, deinde cur displiceat mihi. Etesiae, inquiunt, hieme non sunt, quia breuissimis diebus sol desinit, priusquam frigus euincatur (itaque niues et ponuntur et durant): aestate incipiunt flare, cum et longius extenditur dies et recti in nos radii diriguntur.
[10,3] Ueri ergo simile est concussas calore magno niues plus umidi efflare, item terras exoneratas niue retectasque spirare liberius: ita plura ex septemtrionali parte caeli corpora exire et in haec loca, quae sunt summissiora ac tepidiora, deferri; sic impetum etesias sumere.
[10,4] Et ob hoc a solstitio illis initium est (ultraque ortum Caniculae non ualent), quia iam multum e frigida caeli parte in hanc egestum est ac sol mutato cursu in nostram rectior tendit et alteram partem aeris attrahit, alteram uero impellit. Sic ille etesiarum flatus aestatem frangit et a mensium feruentissimorum grauitate defendit.
[11,1] Nunc (quod promisi) dicendum est quare etesiae nos non adiuuent nec quicquam huic conferant causae. Diximus ante lucem auram incitari, eandem subsidere, cum illam sol attigit. Atqui etesiae ob hoc somniculosi a nautis et delicati uocantur quod, ut ait Gallio, “mane nesciunt surgere”: eo tempore fere incipiunt prodire quo ne pertinax quidem aura est. Quod non accideret, si ut auram ita illos comminueret sol.
[11,2] Adice nunc quod, si causa illis flatus esset spatium diei ac longitudo, et ante solstitium flarent, cum longissimi dies sunt et cum maxime niues tabescunt; Iulio enim mense iam despoliata sunt omnia aut certe admodum pauca iacent adhuc sub niue.
[12,1] Sunt quaedam genera uentorum quae ruptae nubes et in pronum solutae emittunt: hos Graeci uentos G-eknephias uocant. Qui hoc, ut puto, modo fiunt: cum magna inaequalitas ac dissimilitudo corporum, quae uapor terrenus emittit, in sublime eat et alia ex his corporibus sicca sint, alia umida, ex tanta discordia corporum inter se pugnantium, cum in unum conglobata sunt, uerisimile est quasdam cauas effici nubes et interualla inter illas relinqui fistulosa et in modum tibiae angusta.
[12,2] His interuallis tenuis includitur spiritus, qui maius desiderat spatium, cum euerberatus cursu parum libero incaluit et ob hoc amplior fit, scinditque cingentia et erumpit in uentum, qui fere procellosus est, quia superne demittitur, et in nos cadit uehemens et acer, quia non fusus nec per apertum uenit sed laborat et iter sibi ui ac pugna parat. Hic fere breuis flatus est, quia receptacula nubium, per quae ferebatur, ac munimenta perrumpit: ideo tumultuosus uenit, aliquando non sine igne ac sono caeli.
[12,3] Hi uenti multo maiores diuturnioresque sunt, si alios quoque flatus ex eadem causa ruentes in se abstulerunt et in unum confluxere plures; sicut torrentes modicae magnitudinis sunt, quamdiu separatis suus cursus est, cum uero plures in se aquas conuerterunt, fluminum iustorum ac perennium magnitudinem excedunt:
[12,4] idem credibile est fieri et in procellis, ut breues sint, quamdiu singulae sunt; ubi uero sociauere uires et ex pluribus caeli partibus elisus spiritus eodem se contulit, et impetus illis accedit et mora.
[12,5] Facit ergo uentum resoluta nubes, quae pluribus modis soluitur: nonnumquam conglobatio[nem] illam spiritus rumpit, nonnumquam inclusi et in exitum nitentis luctatio, nonnumquam calor, quem modo sol facit, modo ipsa arietatio uagorumque inter se corporum attritus.
[13,1] Hoc loco, si tibi uidetur, quaeri potest cur turbo fiat. Euenire in fluminibus solet ut, quamdiu sine impedimento feruntur, simplex et rectum illis iter sit; ubi incurrerunt in aliquod saxum ad latus ripae prominens, retorqueantur et in orbem aquas sine exitu flectant, ita ut circumlata in se sorbeantur et uerticem efficiant.
[13,2] Sic uentus, quamdiu nihil obstitit, uires suas effundit: ubi aliquo promontorio repercussus est aut locorum coeuntium in canalem deuexum tenuemque collectus, saepius in se uolutatur similemque illis, quas diximus conuerti, aquis facit uerticem.
[13,3] Hic uentus circumactus et eundem ambiens locum ac se ipsa uertigine concitans turbo est. Qui si pugnacior est ac diutius uolutatus, inflammatur et efficit quod G-prestera Graeci uocant: hic est igneus turbo. Ac fere omnia pericula uenti erupti de nubibus produnt, quibus armamenta rapiantur et totae naues in sublime tollantur.
[13,4] Etiamnunc quidam uenti diuersos ex se generant et impulsum aera in alias quoque partes, quam in quas ipsi inclinauere, dispergunt. Illud quoque dicam quod mihi occurrit: quemadmodum stillicidia, quamuis iam inclinent se et labantur, nondum tamen efficere lapsum, sed ubi plura coiere et turba uires dedit, tunc fluere et ire dicuntur, sic, quamdiu leues sunt aeris motus agitati pluribus locis, nondum uentus est; tunc esse incipit; cum ommes illos miscuit et in unum impetum contulit. Spiritum a uento modus separat: uehementior enim spiritus uentus est, inuicem spiritus leniter fluens aer.
[14,1] Repetam nunc quod in primo dixeram: edi e specu uentos recessuque interiore terrarum. Non tota solido contextu terra in imum usque fundatur, sed multis partibus caua et caecis suspensa latebris,  aliubi habet inania sine umore.
[14,2] Ibi etiamsi nulla lux discrimen aeris monstrat, dicam tamen nubes nebulasque in obscuro consistere. Nam ne haec quidem supra terras, quia uidentur, sunt, sed quia sunt, uidentur: illic quoque nihilo minus ob id sunt, quod non uidentur, flumina; illic scias licet nostris paria sublabi, alia leniter ducta, alia in confragosis locis praecipitando sonantia. Quid ergo? Non illud aeque dabis, esse aliquos et sub terra lacus et quasdam aquas sine exitu stagnare?
[14,3] Quae si ita sunt, necesse est et illud: aera onerari oneratumque incumbere et uentum propulsu suo concitare. Et ex illis ergo subterraneis nubibus sciemus nutriri inter obscura flatus, dum tantum uirium ceperint quanto aut terrae obstantiam auferant aut aliquod apertum ad hos efflatus iter occupent et per hanc cauernam in nostras sedes efferantur.
[14,4] Illud uero manifestum est, magnam esse sub terris uim sulphuris et aliorum non minus ignem alentium: per haec loca cum se exitum quaerens spiritus torsit, accendat flammam ipso affrictu necesse est, deinde flammis latius fusis, etiam si quid ignaui aeris erat, extenuatum moueri et uiam cum fremitu uasto atque impetu quaerere. Sed haec diligentius persequar, cum quaeram de motibus terrae.
[15,1] Nunc mihi permitte narrare fabulam. Asclepiodotus auctor est demissos quam plurimos a Philippo in metallum antiquum olim destitutum, ut explorarent quae ubertas eius esset, quis status, an aliquid futuris reliquisset uetus auaritia; descendisse illos cum multo lumine et multos duraturo dies, deinde longa uia fatigatos uidisse flumina ingentia et conceptus aquarum inertium uastos, pares nostris nec compressos quidem terra supereminente sed liberae laxitatis, non sine horrore uisos.
[15,2] Cum magna hoc legi uoluptate; intellexi enim saeculum nostrum non nouis uitiis sed iam inde antiquitus traditis laborare, nec nostra aetate primum auaritiam uenas terrarum lapidumque rimatam in tenebris male abstrusa quaesisse: illi maiores nostri, quos celebramus laudibus, quibus dissimiles esse nos querimur, spe ducti montes ceciderunt et supra lucrum sub ruina steterunt.
[15,3] ante Philippum Macedonum reges fuere qui pecuniam in altissimis usque latebris sequerentur et recto spiritu liberoque in illos se demitterent specus, in quos nullum noctium perueniret dierumque discrimen. A tergo lucem relinquere quae tanta spes fuit? Quae tanta necessitas hominem ad sidera erectum incuruauit et defodit et in fundum telluris intimae mersit, ut erueret aurum non minore periculo quaerendum quam possidendum?
[15,4] Propter hoc cuniculos egit et circa praedam lutulentam incertamque reptauit oblitus dierum, oblitus rerum naturae melioris, a qua se auertit. Ulli ergo mortuo terra tam grauis est quam istis, supra quos auaritia ingens terrarum pondus iniecit, quibus abstulit caelum, quos in imo, ubi illud malum uirus latitat, infodit? Illo descendere ausi sunt ubi nouam rerum positionem, terrarum pendentium habitus uentosque per caecum inanes experirentur et aquarum nulli fluentium horridos fontes et alteram perpetuamque noctem: deinde, cum ista fecerunt, inferos metuunt!
[16,1] Sed ut ad id, de quo agitur, reuertar: uenti quattuor sunt, in ortum, occasum, meridiem septemtrionemque diuisi; ceteri, quos uariis nominibus appellamus, his applicantur. “Eurus ad Auroram Nabataeaque regna recessit Persidaque et radiis iuga subdita matutinis. Uesper et occiduo quae litora sole tepescunt proxima sunt zephyris. Scythiam septemque triones horrifer inuasit boreas: contraria tellus nubibus assiduis pluuioque madescit ab austro.”
[16,2] Uel, si breuius illos complecti mauis, in unam tempestatem, quod fieri nullo modo potest, congregentur: “una Eurusque Notusque ruunt creberque procellis Africus” et, qui locum in illa rixa non habuit, Aquilo.
[16,3] Quidam illos duodecim faciunt: quattuor enim caeli partes in ternas diuidunt et singulis uentis binos subpraefectos dant. Hac arte Uarro, uir diligens, illos ordinat, nec sine causa. Non enim eodem semper loco sol oritur aut occidit, sed alius est ortus occasusque aequinoctialis (bis autem aequinoctium est), alius solstitialis, alius hibernus.
[16,4] Qui surgit ab oriente aequinoctiali, subsolanus apud nos dicitur, Graeci illum G-aphelioten uocant. Ab oriente hiberno eurus exit, quem nostri uocauere uulturnum et Liuius hoc illum nomine appellat in illa pugna Romanis parum prospera, in qua Hannibal et contra solem orientera exercitum nostrum,et contra uentum constitutum uenti adiutorio ac fulgoris praestringentis oculos hostium uicit; Uarro quoque hoc nomen usurpat, sed et eurus iam ciuitate donatus est et nostro sermoni non tamquam alienus interuenit. Ab oriente solstitiali excitatum G-kaikian Graeci appellant, apud nos sine nomine est.
[16,5] Aequinoctialis occidens fauonium mittit, quem zephyrum esse dicent tibi etiam qui Graece nesciunt loqui. A solstitiali occidente corus uenit, qui apud quosdam argestes dicitur: mihi non uidetur, quia cori uiolenta uis est et in unam partem rapax, argestes fere mollis est et tam euntibus communis quam redeuntibus. Ab occidente hiberno africus furibundus et ruens, apud Graecos G-lips dicitur.
[16,6] A septemtrionali latere summus est aquilo, medius septemtrio, imus G-thrascias: huic deest apud nos uocabulum. A meridiano axe G-euronotos est; deinde G-notos, Latine auster; deinde G-leukonotos, qui apud nos sine nomine est.
[17,1] Placet autem duodecim uentos esse, non quia ubique tot sunt (quosdam enim inclinatio terrarum excludit), sed quia plures nusquam sunt. Sic casus sex dicimus, non quia omne nomen men sex recipit, sed quia nullum plures quam sex.
[17,2] Qui duodecim uentos esse dixerunt, hoc secuti sunt, totidem uentorum esse quot caeli discrimina. Caelum autem diuiditur in circulos quinque, qui per mundi cardines eunt: est septemtrionalis, est solstitialis, est aequinoctialis, est brumalis, est contrarius septemtrionali. His sextus accedit, qui superiorem partem mundi ab inferiore secernit (ut scis enim, dimidia pars mundi semper supra, dimidia infra est):
[17,3] hanc lineam, quae inter aperta et occulta est, id est hunc circulum Graeci G-horizonta uocant, nostri finitorem esse dixerunt, alii finientem. Adiciendus est adhuc meridianus circulus, qui horizonta rectis angulis secat. Ex his quidam circuli in transuersa currunt et alios interuentu suo scindunt; necesse est autem tot aeris discrimina esse quot partes:
[17,4] ergo G-horizon, siue finiens circulus, quinque illos orbes quos modo dixi finiens, efficit decem partes, quinque ab ortu, quinque ab occasu; meridianus circulus, qui in horizonta incurrit, regiones duas adicit: sic duodecim aer discrimina accipit et totidem facit uentos.
[17,5] Quidam sunt quorundam locorum proprii, qui non transmittunt sed in proximum ferunt; non est illis a latere uniuersi mundi impetus: atabulus Apuliam infestat, Calabriam iapyx, Athenas sciron, Pamphyliam crageus, Galliam circius (cui aedificia quassanti tamen incolae gratias agunt, tamquam salubritatem caeli sui debeant ei: diuus certe Augustus templum illi, cum in Gallia moraretur, et uouit et fecit). Infinitum est, si singulos uelim persequi; nulla enim propemodum regio est quae non habeat aliquem flatum ex se nascentem et circa se cadentem.
[18,1] Inter cetera itaque prouidentiae opera hoc quoque aliquis ut dignum admiratione suspexerit: non enim ex una causa uentos aut inuenit aut per diuersa disposuit, sed primum ut aera non sinerent pigrescere sed assidua uexatione utilem redderent uitalemque tracturis,
[18,2] deinde ut imbres terris subministrarent idemque nimios compescerent. Nam modo adducunt nubes, modo deducunt, ut per totum orbem pluuiae diuidi possint: in Italiam auster impellit, aquilo in Africam reicit, etesiae non patiuntur apud nos nubes consistere; idem totam Indiam et Aethiopiam continuis per id tempus aquis irrigant.
[18,3] Quid, quod fruges percoqui non possent, nisi flatu superuacua inmixta seruandis uentilarentur, nisi esset quod segetem excitaret et latentem frugem ruptis uelamentis suis (folliculos agricolae uocant) adaperiret?
[18,4] Quid, quod omnibus inter se populis commercium dedit et gentes dissipatas locis miscuit? Ingens naturae beneficium, si illud in iniuriam suam non uertat hominum furor! Nunc quod de C. Mario uulgo dictatum est et a Tito Liuio positum, in incerto esse utrum illum magis nasci an non nasci reipublicae profuerit, dici etiam de uentis potest; adeo quicquid ex illis utile et necessarium est non potest his repensari quae in perniciem suam generis humani dementia excogitat.
[18,5] Sed non ideo non sunt ista natura bona, si uitio male utentium nocent: non in hoc prouidentia ac dispositor ille mundi deus aera uentis exercendum dedit et illos ab omni parte, ne quid esset situ squalidum, effudit, ut nos classes partem freti occupaturas compleremus milite armato et hostem in mari aut post mare quaereremus.
[18,6] Quae nos dementia exagitat et in mutuum componit exitium? Uela uentis damus bellum petituri et periclitamur periculi causa, incertam fortunam experimur, uim tempestatum nulla ope humana superabilem et mortem sine spe sepulturae.
[18,7] Non erat tanti, si ad pacem per ista ueheremur: nunc cum euaserimus tot scopulos latentes et insidias uadosi maris, cum effugerimus procellosos desuper montes, per quos praeceps in nauigantes uentus impingitur, cum inuolutos nubilo dies et nimbis ac tonitribus horridas noctes, cum turbinibus diuulsa nauigia, quis erit huius laboris ac metus fructus, quis nos fessos tot malis portus excipiet? Bellum scilicet et obuius in litore hostis et trucidandae gentes tracturaeque magna ex parte uictorem et antiquarum urbium flamma.
[18,8] Quid in arma cogimus populos? Quid exercitus scribimus directuros aciem in mediis fluctibus? Услуга марии инквизиторше? Parum uidelicet ad mortes nostras terra late patet. Nimis delicate fortuna nos tractat, nimis dura dedit nobis corpora, felicem ualetudinem; non depopulatur nos casus incurrens, emetiri cuique annos suos ex commodo licet et ad senectutem decurrere: itaque eamus in pelagus et uocemus in nos fata cessantia.
[18,9] Miseri, quid quaeritis? mortem, quae ubique superest? Petet illa uos et ex lectulo, sed innocentes petat; occupabit uos in uestra domo, sed occupet nullum molientes malum. Hoc uero quid aliud quis dixerit quam insaniam, circumferre pericula et ruere in ignotos, iratum sine iniuria occurrentia deuastantem ac ferarum more occidere quem non oderis? Illis tamen in ultionem aut ex fame morsus est: nos sine ulla parsimonia nostri alienique sanguinis mouemus manum et nauigia deducimus, salutem committimus fluctibus, secundos optamus uentos, quorum felicitas est ad bella perferri.
[18,10] Quousque nos mala nostra rapuerunt? Parum est intra tra orbem suum furere: sic Persarum rex stolidissimus in Graeciam traiciet, quam exercitus non uincet, cum impleuerit. Sic Alexander ulterior Bactris et Indis uolet quaeretque quid sit ultra magnum mare, et indignabitur esse aliquid ultimum sibi. Sic Crassum auaritia Parthis dabit, non horrebit reuocantis diras tribuni, non tempestates longissimi maris, non circa Euphratem praesaga fulmina et deos resistentes: per hominum et deorum iras ad aurum ibitur.
[18,11] Ergo non immerito quis dixerit rerum naturam melius acturam fuisse nobiscum, si uentos flare uetuisset et inhibito discursu furentium in sua quemque terra stare iussisset: si nihil aliud, certe suo quisque tantum ac suorum malo nasceretur; nunc parum mihi domestica, externis quoque laborandum est.
[18,12] Nulla terra tam longe remota est quae non emittere aliquod suum malum possit: unde scio an nunc aliquis magnae gentis in abdito dominus, fortunae indulgentia tumens, non contineat intra terminos arma, an paret classes ignota moliens? Unde scio hic mihi an ille uentus bellum inuehat? Magna pars erat pacis humanae maria praecludi.
[18,13] Non tamen, ut paulo ante dicebam, queri possumus de auctore nostri deo, si beneficia eius corrumpimus et ut essent contraria effecimus. Dedit ille uentos ad custodiendam caeli terrarumque temperiem, ad euocandas supprimendasque aquas, ad alendos satorum atque arborum fructus, quos ad maturitatem cum aliis causis adducit ipsa iactatio attrahens cibum in summa et ne torpeant permouens.
[18,14] Dedit uentos ad ulteriora noscenda: fuisset enim imperitum animal et sine magna experientia rerum homo, si circumscriberetur natalis soli fine. Dedit uentos, ut commoda cuiusque regionis fierent communia, non ut legiones equitemque gestarent nec ut perniciosa gentes arma transueherent.
[18,15] Si beneficia naturae utentium prauitate perpendimus, nihil non nostro malo accepimus: cui uidere expedit? cui loqui? cui non uita tormentum est? Nihil inuenies tam manifestae utilitatis quod non in contrarium transeat culpa. Sic uentos quoque natura bono futuros inuenerat: ipsi illos contrarios fecimus.
[18,16] Omnes in aliquod nos malum ducunt. Non eadem est his et illis causa soluendi, sed iusta nulli. Diuersis enim irritamentis ad temptandum mare impellimur, utique alicui uitio nauigatur. Egregie Plato dicit, qui nobis circa exitum iam testium loco dandus est, minima esse quae homines emant uita. Immo, Lucili carissime, si bene illorum furorem aestimaueris, id est nostrum (in eadem enim turba uolutamur), magis ridebis, cum cogitaueris uitae parari in quae uita consumitur.
 
LIBER VI
DE TERRAE MOTU
[1,1] Pompeios, celebrem Campaniae urbem, in quam ab altera parte Surrentinum Stabianumque litus, ab altera Herculanense conueniunt et mare ex aperto reductum amoeno sinu cingunt, consedisse terrae motu uexatis quaecumque adiacebant regionibus, Lucili, uirorum optime, audiuimus, et quidem hibernis diebus, quos uacare a tali periculo maiores nostri solebant promittere.
[1,2] Nonis Februariis hic fuit motus Regulo et Uerginio consulibus, qui Campaniam, numquam securam huius mali, indemnem tamen et totiens defunctam metu, magna strage uastauit: nam et Herculanensis oppidi pars ruit dubieque stant etiam quae relicta sunt, et Nucerinorum colonia ut sine clade ita non sine querela est; Neapolis quoque priuatim multa, publice nihil amisit leuiter ingenti malo perstricta: uillae uero prorutae, passim sine iniuria tremuere.
[1,3] Adiciuntur his illa: sexcentarum ouium gregem exanimatum et diuisas statuas, motae post hoc mentis aliquos atque impotentes sui errasse. Quorum ut causas excutiamus, et propositi operis contextus exigit et ipse in hoc tempus congruens casus.
[1,4] Quaerenda sunt trepidis solacia et demendus ingens timor. Quid enim cuiquam satis tutum uideri potest, si mundus ipse concutitur et partes eius solidissimae labant? Si quod unum immobile est in illo fixumque, ut cuncta in se intenta sustineat, fluctuatur; si quod proprium habet terra perdidit, stare: ubi tandem resident metus nostri? Quod corpora receptaculum inuenient, quo sollicita confugiant, si ab imo metus nascitur et funditus trahitur?
[1,5] Consternatio omnium est, ubi tecta crepuerunt et ruina signum dedit. Tunc praeceps quisque se proripit et penates suos deserit ac se publico credit: quam latebram prospicimus, quod auxilium, si orbis ipse ruinas agitat, si hoc quod nos tuetur ac sustinet, supra quod urbes sitae sunt, quod fundamentum quidam mundi esse dixerunt, discedit ac titubat?
[1,6] Quid tibi esse non dico auxilii sed solacii potest, ubi timor fugam perdidit? Quid est, inquam, satis munitum, quid ad tutelam alterius ac sui firmum? Hostem muro repellam, et praeruptae altitudinis castella uel magnos exercitus difficultate aditus morabuntur; a tempestate nos uindicat portus; nimborum uim effusam et sine fine cadentes aquas tecta propellunt; fugientes non sequitur incendium; aduersus tonitruum et minas caeli subterraneae domus et defossi in altum specus remedia sunt (ignis ille caelestis non transuerberat terram sed exiguo eius obiectu retunditur); in pestilentia mutare sedes licet: nullum malum sine effugio est.
[1,7] Numquam fulmina populos perusserunt; pestilens caelum exhaisit urbes, non abstulit: hoc malum latissime patet ineuitabile, auidum, publice noxium. Non enim domos solum aut familias aut urbes singulas haurit, gentes totas regionesque submergit et modo ruinis operit, modo in altam uoraginem condit ac ne id quidem relinquit ex quo appareat quod non est saltem fuisse, sed supra nobilissimas urbes sine ullo uestigio prioris habitus solum extenditur.
[1,8] Nec desunt qui hoc genus mortis magis timeant quo in abruptum cum sedibus suis eunt et e uiuorum numero uiui auferuntur, tamquam non omne fatum ad eundem terminum ueniat. Hoc habet inter cetera iustitiae suae natura praecipuum quod, cum ad exitum uentum est, omnes in aequo sumus.
[1,9] Nihil itaque interest utrum me lapis unus elidat, an monte toto premar; utrum supra me domus unius onus ueniat et sub exiguo eius cumulo ac puluere exspirem, an totus caput meum terrarum orbis abscondat; in luce hunc et in aperto spiritum reddam an in uasto terrarum dehiscentium sinu; solus in illud profundum an cum magno comitatu populorum concadentium ferar; nihil interest mea quantus circa mortem meam tumultus sit: ipsa ubique tantundem est.
[1,10] Proinde magnum sumamus animum aduersus istam cladem, quae nec euitari nec prouideri potest, desinamusque audire istos, qui Campaniae renuntiauerunt quique post hunc casum emigrauerunt negantque ipsos umquam in illam regionem accessuros: quis enim illis promittit melioribus fundamentis hoc aut illud solum stare?
[1,11] Omnia eiusdem sortis sunt et, si nondum mota, tamen mobilia: hunc fortasse in quo securius consistitis locum haec nox aut hic ante noctem dies scindet. Unde scis an  melior eorum locorum condicio sit in quibus iam uires suas fortuna consumpsit et quae in futurum ruina sua fulta sunt?
[1,12] Erramus enim, si ullam terrarum partem exceptam immunemque ab hoc periculo credimus: omnes sub eadem iacent lege; nihil ita ut immobile esset natura concepit; alia temporibus aliis cadunt et, quemadmodum in urbibus magnis nunc haec domus nunc illa suspenditur, ita in hoc orbe terrarum nunc haec pars facit uitium nunc illa.
[1,13] Tyros aliquando infamis ruinis fuit, Asia duodecim urbes simul perdidit; anno priore in Achaiam et Macedoniam, quaecumque est ista uis mali quae incurrit, nunc Campaniam laesit: circumit fatum et, si quid diu praeteriit, repetit. Quaedam rarius sollicite, saepius quaedam: nihil immune esse et innoxium sinit.
[1,14] Non homines tantum, qui breuis et caduca res nascimur, urbes oraeque terrarum et litora et ipsum mare in seruitutem fati uenit. Nos tamen nobis permansura promittimus bona fortunae, et felicitatem, cuius ex omnibus rebus humanis uelocissima est leuitas, habituram in aliquo pondus ac moram credimus;
[1,15] et perpetua sibi omnia promittentibus in mentem non uenit id ipsum supra quod stamus stabile non esse. Neque enim Campaniae istud aut Achaiae sed omnis soli uitium est, male cohaerere et ex causis pluribus solui et summa manere, partibus ruere.
[2,1] Фунт назад? Solacium aduersus pericula rara promiseram: ecce undique timenda denuntio, nego quicquam esse quietis aeternae, quod perire possit et perdere. Ego uero hoc ipsum solacii loco pono et quidem ualentissimi, quando quidem sine remedio timor stultis est: ratio terrorem prudentibus excutit; imperitis magna fit ex desperatione securitas.
[2,2] Hoc itaque generi humano dictum puta quod illis subita captiuitate inter ignes et hostem stupentibus dictum est: “una salus uictis nulllam sperare salutem.”
[2,3] Si uultis nihil timere, cogitate omnia esse metuenda; circumspicite quam leuibus causis discutiamur: non cibus nobis, non umor, non uigilia, non somnus sine mensura quadam salubria sunt; iam intellegetis nugatoria esse nos et imbecilla corpuscula, fluida, non magna molitione perdenda. Sine dubio id unum periculi nobis est quod tremunt terrae, quod subito dissipantur ac superposita deducunt!
[2,4] Magni se aestimat qui fulmina et motus terrarum hiatusque formidat. Uult ille imbecillitatis sibi suae conscius timere pituitam? Ita uidelicet nati sumus, tam felicia sortiti membra, in hanc magnitudinem creuimus! Et ob hoc, nisi mundi partibus motis, nisi caelum intonuerit, nisi terra subsederit, perire non possumus!
[2,5] Unguiculi nos et ne totius quidem dolor sed aliqua ab latere eius scissura conficit! Et ego timeam terras trementes, quem crassior saliua suffocat? Ego extimescam emotum sedibus suis mare, et ne aestus maiore quam solet cursu plus aquarum trahens superueniat, cum quosdam strangulauerit potio male lapsa per fauces? Quam stultum est mare horrere, cum scias stillicidio perire te posse!
[2,6] Nullum maius solacium est mortis quam ipsa mortalitas, nullum autem omnium istorum quae extrinsecus terrent quam quod innumerabilia pericula in ipso sinu sunt. Quid enim dementius quam ad tonitrua succidere et sub terram correpere fulminum metu? Quid stultius quam timere nutationem terrae aut subitos montium lapsus et irruptiones maris extra litus eiecti, cum mors ubique praesto sit et undique occurrat nihilque sit tam exiguum quod non in perniciem generis humani satis ualeat?
[2,7] Adeo non debent nos ista confundere, tamquam plus in se mali habeant quam uulgaris mors, ut contra, cum sit necessarium e uita exire et aliquando emittere animam, maiore perire ratione iuuet. Necesse est mori ubicumque, quandoque: stet licet ista humus et se teneat suis finibus nec ulla iactetur iniuria, supra me quandoque erit.  interest, ego illam mihi an ipsa se mihi imponat?
[2,8] Diducitur et ingenti potentia nescio cuius mali rumpitur et me in immensam altitudinem abducit; quid porro? Mors leuior in plano est? Quid habeo quod querar, si rerum natura me non uult iacere ignobili leto, si mihi inicit sui partem?
[2,9] Egregie Uagellius meus in illo inclito carmine: “Si cadendum est”, inquit, “e caelo cecidisse uelim”. Idem licet dicere: si cadendum est, cadam orbe concusso, non quia fas est optare publicam cladem, sed quia ingens mortis solacium est terram quoque uidere mortalem.
[3,1] Illud quoque proderit praesumere animo, nihil horum deos facere, nec ira numinum aut caelum concuti aut terram: suas ista causas habent nec ex imperio saeuiunt sed quibusdam uitiis ut corpora nostra turbantur et tunc, cum facere uidentur iniuriam, accipiunt.
[3,2] Nobis autem ignorantibus uerum omnia terribiliora sunt, utique quorum metum raritas auget: leuius accidunt familiaria, at ex insolito formido maior est. Quare autem quicquam nobis insolitum est? Quia naturam oculis, non ratione, comprehendimus nec cogitamus quid illa facere possit, sed tantum quid fecerit. Damus itaque huius neglegentiae poenas tamquam nouis territi, cum illa non sint noua sed insolita.
[3,3] Quid ergo? Non religionem incutit mentibus, et quidem publice, siue deficere sol uisus est, siue luna, cuius obscuratio frequentior, aut parte sui aut tota delituit? Longeque magis illa, actae in transuersum faces et caeli magna pars ardens et crinita sidera et plures solis orbes et stellae per diem uisae subitique transcursus ignium multam post se lucem trahentium? [3,4] Nihil horum sine timore miramur: et cum timendi sit causa nescire, non est tanti scire, ne timeas? Quanto satius est causas inquirere, et quidem toto in hoc intentum animo! Neque enim illo quicquam inueniri dignius potest, cui se non tantum commodet sed impendat.
[4,1] Quaeramus ergo quid sit quod terram ab infimo moueat, quod tanti molem ponderis pellat; quid sit illa ualentius quod tantum onus ui sua labefactet; cur modo tremat, modo laxata subsidat, nunc in partes diuisa discedat et alias interuallum ruinae suae diu seruet, alias cito comprimat; nunc amnes magnitudinis notae conuertat introrsum, nunc nouos exprimat; aperiat aliquando aquarum calentium uenas, aliquando refrigeret, ignesque nonnumquam per aliquod ignotum antea montis aut rupis foramen emittat, aliquando notos et per saecula nobiles comprimat. Mille miracula mouet faciemque mutat locis et defert montes, subrigit plana, ualles extuberat, nouas in profundo insulas erigit: haec ex quibus causis accidant, digna res excuti.
[4,2] Quod, inquis, erit pretium operae? Quo nullum maius est, nosse naturam. Neque enim quicquam habet in se huius materiae tractatio pulchrius, cum multa habeat futura usui, quam quod hominem magnificentia sui detinet nec mercede sed miraculo colitur. Inspiciamus ergo quid sit propter quod haec accidant: quorum adeo est mihi dulcis inspectio ut, quamuis aliquando de motu terrarum uolumen iuuenis ediderim, tamen temptare me uoluerim et experiri,  aetas aliquid nobis aut ad scientiam aut certe ad diligentiam adiecerit.
[5,1] Causam qua terra concutitur alii in aqua esse, alii in ignibus, alii in ipsa terra, alii in spiritu putauerunt, alii in pluribus, alii in omnibus his; quidam liquere ipsis aliquam ex istis causam esse dixerunt, sed non liquere quae esset.
[5,2] Nunc singula persequar. Illud ante omnia mihi dicendum est, opiniones ueteres parum exactas esse et rudes: circa uerum adhuc errabatur; tur; noua omnia erant primo temptantibus; postea eadem illa limata sunt et, si quid inuentum est, illis nihilominus referri debet acceptum: magni animi res fuit rerum naturae latebras dimouere nec contentum exteriore eius aspectu introspicere et in deorum secreta descendere. Plurimum ad inueniendum contulit qui sperauit posse reperiri.
[5,3] Cum excusatione itaque ueteres audiendi sunt: nulla res consummata est, dum incipit; nec in hac tantum re omnium maxima atque inuolutissima (in qua, etiam cum multum acti erit, omnis tamen aetas quod agat inueniet) sed et in omni alio negotio longe semper a perfecto fuere principia.
[6,1] In aqua causam esse nec ab uno dictum est nec uno modo. Thales Milesius totam terram subiecto iudicat umore portari et innare, siue illud oceanum uocas, siue magnum mare, siue alterius naturae simplicem adhuc aquam et umidum elementum. Hac, inquit, unda sustinetur orbis uelut aliquod grande nauigium et graue his aquis quas premit.
[6,2] Superuacuum est reddere causas propter quas existimat grauissimam partem mundi non posse spiritu tam tenui fugacique gestari; non enim nunc de situ terrarum sed de motu agitur. Illud argumenti loco ponit aquas esse in causa quibus hic orbis agitetur, quod in omni maiore motu erumpunt fere noui fontes (sicut in nauigiis quoque euenit ut, si inclinata sunt et abierunt in latus, aquam sorbeant, quae enormi eorum onere quae uehit, si immodice depressa sunt, aut superfunditur aut certe dextra sinistraque solito magis surgit).
[6,3] Hanc opinionem falsam esse non est diu colligendum: nam si terra aqua sustineretur, et ea aliquando concuteretur  semper moueretur, nec agitari illam miraremur sed manere; deinde tota concuteretur, non ex parte (numquam enim nauis dimidia iactatur); nunc uero terrarum non uniuersarum sed ex parte motus est: quomodo ergo fieri potest ut, quod totum uehitur, totum non agitetur, si eo quo uehitur agitatum est?
[6,4] “At quare aquae erumpunt?”. Primum omnium saepe tremuit terra et nihil umoris noui fluxit; deinde si ex hac causa unda prorumperet, a lateribus terrae circumfunderetur (sicut in fluminibus ac mari uidemus incidere, ut incrementum aquarum, quotiens nauigia desidunt, in lateribus maxime appareat); ad ultimum non tam exigua fieret quam tu dicis eruptio nec uelut per rimam sentina subreperet, sed fieret ingens inundatio ut ex infinito liquore et ferente uniuersa.
[7,1] Quidam motum terrarum aquae imputauerunt, sed non ex eadem causa. Per omnem, inquit, terram multa aquarum genera decurrunt: aliubi perpetui amnes, quorum nauigabilis etiam sine adiutorio imbrium magnitudo est: hinc Nilus, per aestatem ingentes aquas inuehit; hinc, qui medius inter pacata et hostilia fluit, Danuuius ac Rhenus, alter Sarmaticos impetus cohibens et Europam Asiamque disterminans, alter Germanos, auidam belli gentem, repellens.
[7,2] Adice nunc patentissimos lacus et stagna populis inter se ignotis circumdata et ineluctabiles nauigio paludes, ne ipsis quidem inter se peruias quibus incoluntur; deinde tot fontes, tot capita fluminum subitos et ex occulto amnes uomentia, tot deinde ad tempus collectos torrentium impetus, quorum uires quam repentinae tam breues.
[7,3] Omnis aquarum et intra terram natura faciesque est: illic quoque aliae uasto cursu deferuntur et in praeceps uolutae cadunt, aliae languidiores in uadis refunduntur et leniter ac quiete fluunt; quis autem neget uastis illas receptaculis concipi et cessare multis inertes locis? Non est diu probandum ibi multas aquas esse, unde omnes sunt; neque enim sufficeret tellus ad tot flumina edenda, nisi ex reposito multoque funderet.
[7,4] Si hoc uerum est, necesse est aliquando illic amnis excrescat et relictis ripis uiolentus in obstantia incurrat: sic fiet motus alicuius partis in quam flumen impetum dedit et quam, donec decrescat, uerberabit. Potest fieri ut aliquam regionem riuus affluens exedat ac secum trahat aliquam molem, qua lapsa superposita quatiantur.
[7,5] Iam uero nimis oculis permittit nec ultra illos scit producere animum, qui non credit esse in abdito terrae sinus maris uasti. Nec enim uideo quid prohibeat aut obstet quo minus habeat aliquod etiam in abdito litus et per occultos aditus receptum mare, quod illic quoque tantundem loci teneat aut fortassis hoc amplius quod superiora cum tot animalibus erant diuidenda: abstrusa enim et sine possessore deserta liberius undis uacant.
[7,6] Quas quid uetat illic fluctuare et uentis, quos omne interuallum terrarum et omnis aer creat, impelli? Potest ergo maior solito exorta tempestas aliquam partem terrarum impulsam uehementius commouere. Nam apud nos quoque multa quae procul a mari fuerant subito eius accessu uapulauerunt et uillas in prospectu collocatas fluctus qui longe audiebatur inuasit; illic quoque potest accedere ac recedere pelagus infernum: quorum neutrum fit sine motu superstantium.
[8,1] Non quidem existimo diu te haesitaturum an credas esse subterraneos amnes et mare absconditum: unde enim ista prorepunt, unde ad nos ueniunt, nisi quod origo umoris inclusa est?
[8,2] Age, cum uides interruptum Tigrin in medio itinere siccari et non uniuersum auerti, sed paulatim non apparentibus damnis minui primum, deinde consumi, quo illum putas abire nisi in obscura terrarum, utique cum uideas emergere iterum non minorem eo qui prius fluxerat? Quid, cum uides Alpheon, celebratum poetis, in Achaia mergi et in Sicilia rursus traiecto mari effundere amoenissimum fontem Arethusam?
[8,3] Nescis autem inter opiniones, quibus enarratur Nili aestiua inundatio, et hanc esse, a terra illum erumpere et augeri non supernis aquis sed ex intimo redditis? Ego quidem centuriones duos, quos Nero Caesar, ut aliarum uirtutum ita ueritatis in primis amantissimus, ad inuestigandum caput Nili miserat, audiui narrantes longum illos iter peregisse, cum a rege Aethiopiae instructi auxilio commendatique proximis regibus penetrassent ad ulteriorem.
[8,4] Inde, ut quidam aiebant, peruenimus ad immensas paludes, quarum exitum nec incolae nouerant nec sperare quisquam potest: ita implicatae aquis herbae sunt et aquae nec pediti eluctabiles nec nauigio, quod nisi paruum et unius capax limosa et obsita palus non fert. Ibi, inquit, uidimus duas petras, ex quibus ingens uis fluminis excidebat.
[8,5] Sed siue caput illa siue accessio est Nili, siue tunc nascitur siue in terras ex priore recepta cursu redit, nonne tu credis illam, quicquid est, ex magno terrarum lacu ascendere? Habeant enim oportet pluribus locis sparsum umorem et in uno coactum, ut eructare tanto impetu possint.
[9,1] Ignem causam motus quidam iudicant, imprimis Anaxagoras, qui existimat simili paene ex causa et aera concuti et terram: cum in inferiore parte spiritus crassum aera et in nubes coactum eadem ui qua apud nos quoque nubila frangi solent rupit et ignis ex hoc collisu nubium cursuque elisi aeris emicuit, hic ipse in obuia incurrit exitum quaerens ac diuellit repugnantia, donec per angustum aut nactus est uiam exeundi ad caelum aut ui et iniuria fecit.
[9,2] Alii in igne causam quidam esse, sed non ob hoc iudicant, sed quia pluribus obrutus locis ardeat et proxima quaeque consumat; quae si quando exesa ceciderint, tunc sequi motum earum partium quae subiectis adminiculis destitutae labant, donec corruerunt nullo occurrente quod onus exciperet; tunc chasmata, tunc hiatus uasti aperiuntur aut, cum diu dubitauerunt, super ea se quae supersunt stantque componunt.
[9,3] Hoc apud nos quoque uidemus accidere, quotiens incendio laborat pars ciuitatis: cum exustae trabes sunt aut corrupta quae superioribus firmamentum dabant, tunc diu agitata fastigia concidunt et tam diu deferuntur atque incerta sunt, donec in solido resederunt.
[10,1] Anaximenes ait terram ipsam sibi causam esse motus nec extrinsecus incurrere quod illam impellat, sed intra ipsam et ex ipsa: quasdam enim partes eius decidere, quas aut umor resoluerit aut ignis exederit aut spiritus uiolentia excusserit. Sed his quoque cessantibus non deesse propter quod aliquid abscedat aut reuellatur; nam primum omnia uetustate labuntur nec quicquam tutum a senectute est; haec solida quoque et magni roboris carpit.
[10,2] Itaque quemadmodum in aedificiis ueteribus quasdam non percussa tamen decidunt, cum plus ponderis habuere quam uirium, ita in hoc uniuerso terrae corpore euenit ut partes eius uetustate soluantur, solutae cadant et tremorem superioribus afferant: primum, dum abscedunt (nihil enim utique magnum sine motu eius cui haesit absciditur); deinde, cum deciderunt, solido exceptae resiliunt pilae more (quae, cum cecidit, exultat ac saepius pellitur, totiens a solo in nouum impetum missa); si uero in stagnantibus aquis delatae sunt, hic ipse casus uicina concutit fluctu, quem subitum uastumque illisum ex alto pondus eiecit.
[11,1] Quidam ignibus quidem assignant hunc tremorem, sed aliter. Nam cum pluribus locis ferueant, necesse est ingentem uaporem sine exitu uoluant, qui ui sua spiritum intendit et, si acrius institit, opposita diffindit, si uero remissior fuit, nihil amplius quam mouet. Uidemus aquam spumare igne subiecto: quod in hac aqua facit inclusa et angusta, multo magis illum facere credamus, cum uiolentus ac uastus ingentes aquas excitat: tunc illa euaporatione fluctuantium undarum quicquid pulsauit, agitatur.
[12,1] Spiritum esse qui moueat et plurimis et maximis auctoribus placet. Archelaus, uir quidem satis diligens, ait ita: Uenti in concaua terrarum deferuntur; deinde, ubi iam omnia spatia plena sunt et in quantum aer potuit densatus est, is qui superuertit spiritus priorem premit et elidit ac frequentibus plagis primo cogit, deinde proturbat;
[12,2] tunc ille quaerens locum omnes angustias dimouet et claustra sua conatur effringere: sic euenit ut terrae, spiritu luctante et fugam quaerente, moueantur. Itaque cum terrae motus futurus est, praecedit aeris tranquillitas et quies, uidelicet quia uis spiritus, quae concitare uentos solet, in inferna sede retinetur. Nunc quoque, cum hic motus in Campania fuit, quamuis hiberno tempore et inquieto, per superiores dies caelo aer stetit.
[12,3] Quid ergo? Numquam flante uento terra concussa est? Admodum raro; duo  simul flauere uenti fieri; tamen et potest et solet. Quod si recipimus et constat duos uentos rem simul gerere, quidni accidere possit ut alter superiorem aera agitet, alter infernum?
[13,1] In hac sententia licet portas Aristotelem et discipulum eius Theophrastum (non, ut Graecis uisum est, diuini, tamen et dulcis eloquii uirum et nitidi sine labore). Quid utrique placeat exponam. Semper aliqua euaporatio est e terra, quae modo arida est, modo umido mixta; haec ab infimo edita et in quantum potuit elata, cum ulteriorem locum in quem exeat non habet, retro fertur atque in se reuoluitur; deinde rixa spiritus reciprocantis iactat obstantia et, siue interclusus siue per angusta enisus est, motum ac tumultum ciet.
[13,2] Straton ex eadem schola est, qui hanc partem philosophiae maxime coluit et rerum naturae inquisitor fuit; huius tale decretum est. Frigidum et calidum semper in contraria abeunt, una esse non possunt: eo frigidum confluit unde uis calidi discessit, et inuicem ibi calidum est unde frigus expulsum est. Hoc quod dico uerum esse et utrumque in contrarium agi ex hoc tibi appareat:
[13,3] hiberno tempore, cum supra terram frigus est, calent putei nec minus specus atque omnes sub terra recessus, quia illo se calor contulit superiora possidenti frigori cedens; qui, cum in inferiora peruenit et eo se quantum poterat ingessit, quo densior, hoc ualidior est. Frigori cal uis superuenit, cui necessario congregatus ille iam et in angustum pressus loco cedit.
[13,4] Idem contrario euenit: cum uis maior frigidi illata in cauernis est, quicquid illic calidi latet, frigori cedens abit in angustum et magno impetu agitur, quia non patitur utriusque natura concordiam nec in uno moram. Fugiens ergo et omni modo cupiens excedere proxima quaeque remolitur ac iactat.
[13,5] Ideoque antequam terra moueatur, solet mugitus s audiri uentis in abdito tumultuantibus. Nec enim aliter posset, ut ait noster Uergilius, “sub pedibus mugire solum et iuga celsa moueri”, nisi hoc esset uentorum opus. v [13,6] Uices deinde huius pugnae sunt eaedem: fit calidi congregatio ac rursus eruptio; tunc frigida compescuntur et secedunt mox futura potentiora. Dum ergo alterna uis cursat et ultro citroque spiritus commeat, terra concutitur.
[14,1] Sunt qui existiment spiritu quidem et nulla alia ratione tremere terram, sed ex alia causa quam Aristoteli placuit. Quid sit quod ab his dicatur audi: corpus nostrum et sanguine irrigatur et spiritu, qui per sua itinera decurrit. Habemus autem quaedam angustiora receptacula animae per quae nihil amplius quam meat, quaedam patentiora in quibus colligitur et unde diuiditur in partes. Sic hoc totum terrarum omnium corpus et aquis, quae uicem sanguinis tenent, et uentis, quos nihil aliud quis quam animam uocauerit, peruium est. Haec duo aliubi currunt, aliubi consistunt.
[14,2] Sed quemadmodum in corpore nostro, dum bona ualetudo est, uenarum quoque imperturbata mobilitas modum seruat; ubi aliquid aduersi est, micat crebrius et suspiria atque anhelitus laborantis ac fessi signa sunt: ita terrae quoque, dum illis positio naturalis est, inconcussae manent; cum aliquid peccatur, tunc uelut aegri corporis motus est, spiritu illo qui modestius perfluebat icto uehementius et quassante uenas suas. Nec, ut illi paulo ante dicebant, quibus animal placet esse terram. Nisi hoc est, quemadmodum animal totum uexationem sentiet; neque enim in nobis febris alias partes moratius, alias citius impellit, sed per omnes pari aequalitate discurrit.
[14,3] Uide ergo num quid intret in illam spiritus ex circumfuso aere. Qui, quamdiu habet exitum, sine iniuria labitur; si offendit aliquid et incidit quod uiam clauderet, tunc oneratur primo infundente se a tergo aere, deinde per aliquam rimam maligne fugit et hoc acrius fertur, quo angustius. Id sine pugna non potest fieri, nec pugna sine motu.
[14,4] At si ne rimam quidem per quam efflueret inuenit, conglobatus illic furit et hoc atque illo circumagitur aliaque deicit, alia intercidit, cum tenuissimus idemque fortissimus et irrepat quamuis in obstructa et quicquid intrauit ui sua diducat ac dissipet. Tunc terra iactatur: aut enim datura uento locum discedit, aut, cum dedit, in ipsam qua illum emisit cauernam fundamento spoliata considit.
[15,1] Quidam ita existimant: terra multis locis perforata est nec tantum primos illos aditus habet quos uelut spiramenta ab initio sui recepit, sed multos illi casus imposuit. Aliubi deduxit quicquid superne terreni erat aqua, alia torrentes cecidere, alia aestibus magnis disrupta patuerunt. Per haec interualla intrat spiritus: quem si inclusit mare et altius adegit nec fluctus retro abire permisit, tunc ille exitu simul redituque praecluso uolutatur et, quia in rectum non potest tendere, quod illi naturale est, in sublime se intendit et terram prementem diuerberat.
[16,1] Etiamnunc dicendum est quod plerisque auctoribus placet et in quod fortasse fiet discessio. Non esse terram sine spiritu palam est, non tantum illo dico quo se tenet ac partes sui iungit, qui inest etiam saxis mortuisque corporibus, sed illo dico uitali et uegeto et alente omnia. Hunc nisi haberet, quomodo tot arbustis spiritum infunderet non aliunde uiuentibus et tot satis? Quemadmodum tam diuersas radices aliter atque aliter in se mersas foueret, quasdam summa receptas parte, quasdam altius tractas, nisi multum haberet animae tam multa tam uaria generantis et haustu atque alimento sui educantis?
[16,2] Leuibus adhuc argumentis ago: totum hoc caelum, quod igneus aether, mundi summa pars, claudit, omnes hae stellae, quarum iniri non potest numerus, omnis hic caelestium coetus et, ut alia praeteream, hic tam prope a nobis agens cursum sol, omni terrarum ambitu non semel maior, alimentum ex terreno trahunt et inter se partiuntur nec ullo alio scilicet quam halitu terrarum sustinentur: hoc illis alimentum, hic pastus est.
[16,3] Non posset autem tam multa tantoque se ipsa maiora nutrire, nisi plena esset animae, quam per diem ac noctem ab omnibus partibus sui fundit; fieri enim non potest ut non multum illi supersit, ex qua tantum petitur ac sumitur. Et ad tempus quidem quod exeat nascitur (nec enim esset perennis illi copia suffecturi in tot caelestia spiritus, nisi inuicem elementa recurrerent et in aliud alia soluerentur), sed tamen necesse est abundet ac plena sit et ex condito proferat:
[16,4] non est ergo dubium quin multum spiritus intus lateat et caeca sub terra spatia aer latus obtineat. Quod si uerum est, necesse est id saepe moueatur quod re mobilissima plenum est: numquid enim dubium esse cuiquam potest quin nihil sit tam inquietum quam aer, tam uersabile et agitatione gaudens?
[17,1] Sequitur ergo ut naturam suam exerceat et quod semper moueri uult, aliquando et alia moueat. Ид квандо подходит? Quando illi cursus interdictus est. Nam quamdiu non impeditur, it placide; cum offenditur et retinetur, insanit et moras suas abripit, non aliter quam ille “pontem indignatus Araxes”:
[17,2] quamdiu illi facilis et liber est alueus, primas quasque aquas explicat; ubi saxa manu uel casu illata repressere uenientem, tunc impetum mora quaerit et, quo plura opposita sunt, plus inuenit uirium: omnis enim illa unda, quae a tergo superuenit et in se crescit, cum onus suum sustinere non potuit, uim ruina parat et prona cum ipsis quae obiacebant fugit. Idem spiritu fit, qui quo ualentior agiliorque est, citius eripitur et uehementius saeptum omne disturbat: ex quo motus fit, scilicet eius partis sub qua pugnatum est.
[17,3] Quod dicitur uerum esse et illo probatur: saepe, cum terrae motus fuit, si modo pars eius aliqua disrupta est, inde uentus per multos dies fluxit, ut traditur factum eo motu quo Chalcis laborauit: quod apud Asclepiodotum inuenies, auditorem Posidonii, in his ipsis quaestionum naturalium causis. Inuenies et apud alios auctores hiasse uno loto terram et inde non exiguo tempore spirasse uentum, qui scilicet illud iter ipse sibi fecerat per quod ferebatur.
[18,1] Maxima ergo causa est propter quam terra moueatur spiritus natura citus et locum e loto mutans. Hic quamdiu non impellitur et in uacanti spatio latet, iacet innoxius nec circum iectis molestus est;
[18,2] ubi illum extrinsecus superueniens causa sollicite compellitque et in artum agit, si licet adhuc, cedit tantum et uagatur: ubi erepta discedendi facultas est et undique obsistitur, tunc “magno cum murmure montis circum claustra” fremit, quae diu pulsata conuellit ac iactat, eo acrior quo cum mora ualentiore luctatus est.
[18,3] Deinde cum circa perlustrauit omne quo tenebatur, nec potuit euadere, inde, quo maxime impactus est, resilit et aut per occulta diuiditur ipso terrae motu raritate facta, aut per nouum uulnus emicuit: ita eius non potest uis tanta cohiberi nec uentum tenet ulla compages. Soluit enim quodcumque uinculum et onus omne fert secum infususque per minima laxamentum sibi parat et indomita naturae potentia liberat se, utique cum concitatus sibi ius suum uindicat.
[18,4] Spiritus ueto inuicta res est: nihil erit quod “luctantes uentos tempestatesque sonoras imperio premat ac uinclis et carcere frenet.”
[18,5] Sine dubio poetae hunc uoluerunt uideri carcerem in quo sub terra clausi laterent, sed hoc non intellexerunt, nec id quod clausum est esse adhuc uentum nec id quod uentus est posse iam claudi. Nam quod in clauso est quiescit et aeris statio est; omnis in fuga uentus est.
[18,6] Etiamnunc et illud accedit his argumentis per quod appareat motum effici spiritu, quod corpora quoque nostra non aliter tremunt quam si spiritum aliqua causa perturbat, cum timore contractus est, cum senectute languescit et uenis torpentibus marcet, cum frigore inhibetur aut sub accessionem cursu suo deicitur.
[18,7] Nam quamdiu sine iniuria perfluit et ex more procedit, nullus est tremor corpori: cum aliquid occurrit quod inhibeat eius officium, tunc parum potens in perferendis his quae integer tulerat, deficiens concutit quicquid suo uigore tendebat.
[19,1] Metrodorum Chium, quia necesse est, audiamus, quod uult sententiae loco dicentem. Non enim permitto mihi ne eas quidem opiniones praeterire quas improbo, cum satius sit omnium copiam fieri et quae improbamus damnare potius quam praeterire.
[19,2] Quid ergo dicit? Quomodo, cum in dolio cantatur, uox illa per totum cum quadam discussione percurrit ac resonat et tam leuiter mota tamen circumit non sine tactu eius tumultuque quo inclusa est, sic speluncarum sub terra pendentium uastitas habet aera suum, quem, simul alius superne incidens percussit, agitat, non aliter quam illa, de quibus paulo ante rettuli, inania indito clamore sonuerunt.
[20,1] Ueniamus nunc ad eos qui omnia ista quae rettuli in causa esse dixerunt aut ex his plura. Democritus plura putat. Ait enim motum aliquando spiritu fieri, aliquando aqua, aliquando utroque, et id hoc modo prosequitur. Aliqua pars terrae concaua est; in hanc aquae magna uis confluit. Ex hac est aliquid tenue et ceteris liquidius. Hoc, cum superueniente grauitate reiectum est, illiditur terris et illas mouet, nec enim fluctuari potest sine motu eius in quod impingitur.
[20,2] Etiamnunc quomodo de spiritu dicebamus, de aqua quoque dicendum est. Ubi in unum locum congesta est et capere se desiit, aliquo incumbit et primo uiam pondere aperit, deinde impetu; nec enim exire nisi per deuexum potest diu inclusa nec in directum cadere moderate aut sine concussione eorum per quae uel in quae cadit.
[20,3] Si uero, cum iam rapi coepit, aliquo loco substitit et illa uis fluminis in se reuoluta est, in continentem terram repellitur et illam, qua parte maxime pendet, exagitat. Praeterea aliquando madefacta tellus liquore penitus accepto altius sedit et fundus ipse uitiatur: tunc ea pars premitur in quam maxime aquarum uergentium pondus inclinat.
[20,4] Spiritus uero nonnumquam impellit undas et, si uehementius institit, eam scilicet partem terrae mouet in quam coactas aquas intulit; nonnumquam in terrena itinera coniectus et exitum quaerens mouet omnia. Terra autem tem penetrabilis uentis est et spiritus subtilior est quam ut possit excludi, uehementior quam ut sustineri concitatus ac rapidus.
[20,5] Omnes istas esse posse causas Epicurus ait pluresque alias temptat et illos qui aliquid unum ex istis esse affirmauerunt corripit, cum sit arduum de his quae coniectura assequenda sunt aliquid certi promittere.
[20,6] Ergo, ut ait, potest terram mouere aqua, si partes aliquas eluit et adrosit, quibus desiit posse extenuatis sustineri quod integris ferebatur. Potest terram mouere impressio spiritus: fortasse enim aer extrinsecus alio intrante aere agitatur, fortasse aliqua parte subito decidente percutitur et inde motum capit. Fortasse aliqua pars terrae uelut columnis quibusdam ac pilis sustinetur, quibus uitiatis ac recedentibus tremit pondus impositum.
[20,7] Fortasse calida uis spiritus in ignem uersa et fulmini similis cum magna strage obstantium fertur. Fortasse palustres et iacentes aquas aliquis flatus impellit et inde aut ictus terram quatit aut spiritus agitatio ipso motu crescens et se incitans ab imo in summa usque perfertur. Nullam tamen illi placet causam motus esse maiorem quam spiritum.
[21,1] Nobis quoque placet hune spiritum esse qui possit tanta conari, quo nihil est in rerum natura potentius, nihil acrius, sine quo ne illa quidem quae uehementissima sunt ualent: ignem spiritus concitat; aquae, si uentum detrahas, inertes sunt: tunc demum impetum sumunt, cum illas agit flatus. Et potest dissipare magna terrarum spatia et nouos montes subiectus extollere et insulas non ante uisas in medio mari ponere: Theren et Therasiam et hanc nostrae aetatis insulam, spectantibus nobis in Aegaeo mari natam, quis dubitat quin in lucem spiritus uexerit?
[21,2] Duo genera sunt, ut Posidonio placet, quibus mouetur terra. Utrique nomen est proprium: altera succussio est, cum terra quatitur et sursum ac deorsum mouetur, altera inclinatio, qua in latera nutat alternis nauigii more. Ego et tertium illud existimo quod nostro uocabulo signatum est; non enim sine causa tremorem terrae dixere maiores, qui utrique dissimilis est; nam nec succutiuntur tunc omnia nec inclinantur sed uibrantur, res minime in eiusmodi casu noxia; sicut longe perniciosior est inclinatio concussione: nam nisi celeriter ex altera parte properabit motus qui inclinata restituat, ruina necessario sequitur.
[22,1] Cum dissimiles hi motus inter se sint, causae quoque eorum diuersae sunt. Prius ergo de motu quatiente dicamus. Si quando magna onera per uices uehiculorum plurium tracta sunt et rotae maiore nisu in salebras inciderunt, terram concuti senties.
[22,2] Asclepiodotus tradit: cum petra e latere montis abrupta cecidisset, aedificia uicina tremore collapsa sunt. Idem sub terris fieri potest, ut ex his quae impendent rupibus aliqua resoluta magno pondere ac sono in subiacentem cauernam cadat, eo uehementius quo aut plus ponderis uenit aut altius: et sic commouetur omne tectum cauatae uallis.
[22,3] Nec tantum pondere suo abscindi saxa credibile est sed cum flumina supra ferantur, assiduus umor commissuras lapidis extenuat et cotidie aliquid his ad quae religatus est aufert et illam, ut ita dicam, glutem, qua continetur, abradit. Deinde longa per aeuum deminutio usque eo infirmat illa quae cotidie attriuit, ut desinant esse oneri ferendo:
[22,4] tunc saxa uasti ponderis decidunt; tunc illa praecipitata rupes quicquid ab imo repercussit non passura consistere “ sonitu uenit, et ruere omnia uisa repente”, ut ait Uergilius noster.
[23,1] Huius motus succutientis terras haec erit causa: ad alteram transeo. Rara terrae natura est multumque habens uacui: per has raritates spiritus fertur, qui, ubi maior influxit nec emittitur, concutit terram.
[23,2] Haec placet et aliis, ut paulo ante rettuli, causa, si quid apud te profectura testium turba est: hanc etiam Callisthenes probat, non contemptus uir: fuit enim illi nobile ingenium et furibundi regis impatiens. Hic est Alexandri crimen aeternum, quod nulla uirtus, nulla bellorum felicitas redimet;
[23,3] nam quotiens quis dixerit: “Occidit Persarum multa milia”, opponetur ei “et Callisthenen”; quotiens dictum erit: “Occidit Darium, penes quem tum maximum regnum erat”, opponetur ei “et Callisthenen”; quotiens dictum erit: “Omnia oceano tenus uicit, ipsum quoque temptauit nouis classibus et imperium ex angulo Thraciae usque ad Orientis terminos protulit”, dicetur: “Sed Callisthenen occidit”: omnia licet antiqua ducum regumque exempla transierit, ex his quae fecit nihil tam magnum erit quam scelus.
[23,4] Hic Callisthenes in libris quibus describit quemadmodum Helice Burisque mersae sint, quis illas casus in mare uel in illas mare immiserit, dicit id quod in priore parte dictum est: Spiritus intrat terram per occulta foramina, quemadmodum ubique, ita et sub mari; deinde, cum obstructus ille est trames per quem descenderat, reditum autem illi a tergo resistens aqua abstulit, huc et illuc refertur et sibi ipse occurrens terram labefactat. Ideo frequentissime mari apposita uexantur et inde Neptuno haec assignata est terras mouendi potentia. Quisquis primas litteras didicit, scit illum apud Homerum G-enosichthona uocari.
[24,1] Spiritum esse huius mali causam et ipse consentio. De illo disputabo: quomodo intret hic spiritus, utrum per tenuia foramina nec oculis comprehensibilia an per maiora ac patentiora, et utrum ab imo an etiam per summa terrarum.
[24,2] Hoc incredibile est. Nam in nostris quoque corporibus cutis spiritum respuit nec est illi introitus nisi per quae trahitur, nec consistere quidem a nobis receptus potest nisi in laxiore corporis parte: non enim inter neruos pulpasue sed in uisceribus et patulo interioris partis recessu commoratur.
[24,3] Idem de terra suspicari licet uel ex hoc quod motus non in summa terra circaue summam est sed subter et ab imo. Huius indicium est quod altitudinis profundae maria iactantur, motis scilicet his supra quae fusa sunt: ergo uerisimile est terram ex alto moueri et illic spiritum in cauernis ingentibus concipi.
[24,4] “Immo”, inquit’, “ceu, cum frigore inhorruimus, tremor sequitur, sic terras quoque spiritus extrinsecus accidens quassat”. Quod nullo modo potest fieri. Algere enim debet, ut idem illi accidat quod nobis, quos externa causa in horrorem agit. Accidere autem terrae simile quiddam nostrae affectioni, sed non ex simili causa concesserim. Illam interior et altior iniuria debet impellere:
[24,5] cuius rei argumentum uel maximum hoc potest esse quod, cum uehementi motu adapertum ingenti ruina solum est, totas nonnumquam urbes et recipit hiatus ille et abscondit.
[24,6] Thucydides ait circa Peloponnesiaci belli tempus Atalanten insulam aut totam aut certe maxima ex parte suppressam. Idem Sidone accidisse Posidonio crede. Nec ad hoc testibus opus est: meminimus enim terris interno motu diuulsis loca disiecta et campos interisse. Quod iam dicam quemadmodum existimem fieri.
[25,1]Cum spiritus magna ui uacuum terrarum locum penitus oppleuit coepitque rixari et de exitu cogitare, latera ipsa inter quae latet saepius percutit, supra quae urbes interdum sitae sunt. Haec nonnumquam adeo concutiuntur ut aedificia superposita procumbant, nonnumquam in tantum ut parietes quibus fertur omne tegimen caui, decidant in illum subteruacantem locum totaeque urbes in immensam altitudinem uergant.
[25,2] Si uelis credere, aiunt aliquando Ossam Olympo cohaesisse, deinde terrarum motu recessisse et fissam unius magnitudinem montis in duas partes. Tunc effluxisse Peneon, qui paludes quibus laborabat Thessalia siccauit, abductis in se quae sine exitu stagnauerant aquis. Ladon flumen inter Elin et Megalenpolin medius est, quem terrarum motus effudit.
[25,3] Per haec quid probo? In laxos specus (quid enim aliud appellem loca uacua?) sub terras spiritum conuenire; quod nisi esset, magna terrarum spatia commouerentur et una multa titubarent: nunc exiguae partes laborant nec umquam per ducenta milia motus extenditur. Ecce hic, qui impleuit fabulis orbem, non transcendit Campaniam.
[25,4] Quid dicam; cum Chalcis tremuit, Thebas stetisse? cum laborauit Aegium, tam propinquas illi Patras de motu audisse? Illa uasta concussio quae duas suppressit urbes, Helicen et Burin, circa Aegium constitit. Apparet ergo in tantum spatium motum pertendere quantum illa sub terris uacantis loci inanitas pateat.
[26,1] Poteram ad hoc probandum abuti auctoritate magnorum uirorum, qui Aegyptum numquam tremuisse tradunt. Rationem autem huius rei hanc reddunt, quod ex limo tota concreuerit. Tantum enim, si Homero fides est, aberat a continenti Pharos quantum nauis diurno cursu metiri plenis lata uelis potest; sed continenti ammota est: turbidus enim defluens Nilus multumque secum caeni trahens et id subinde apponens prioribus terris Aegyptum annuo incremento semper ultra tulit. Inde pinguis et limosi soli est nec ulla interualla in se habet sed creuit in solidum arescente limo; cuius pressa erat et sedens structura, cum partes glutinarentur, nec quicquam inane interuenire poterat, cum solido liquidum ac molle semper accederet.
[26,2] Sed mouetur et Aegyptus et Delos, quam Uergilius stare iussit: “immotamque coli dedit et contemnere uentos”; hanc philosophi quoque, credula natio, dixerunt non moueri auctore Pindaro. Thucydides ait antea quidem immotam fuisse sed circa Peloponnesiacum bellum tremuisse;
[26,3] Callisthenes et alio tempore ait hoc accidisse: “Inter multa”, inquit, “prodigia, quibus denuntiata est duarum urbium, Helices et Buris, euersio, fuere maxime notabilia columna ignis immensi et Delos agitata”; quam ideo stabilem uideri uult, quia mari imposita sit habeatque concauas rupes et saxa peruia, quae dent deprehenso aeri reditum: ob hoc et insulas esse certioris soli urbesque eo tutiores quo propius ad mare accesserint.
[26,4] Falsa haec esse Pompei et Herculaneum sensere. Adice nunc quod omnis ora maris obnoxia est motibus: sic Paphos non semel corruit; sic mobilis et huic iam familiaris malo Nicopolis; Cyprum ambit altum mare et agitatur; Tyros et ipsa tam mouetur quam diluitur. Hae fere causae redduntur propter quas tremat terra.
[27,1] Quaedam tamen propria in hoc Campano motu accidisse narrantur, quorum ratio reddenda est. Diximus sexcentarum ouium gregem exanimatum in Pompeiana regione. Non est quare hoc putes ouibus illis timore accidisse.
[27,2] Aiuni enim solere post magnos terrarum motus pestilentiam fieri, nec id mirum est. Multa enim mortifera in alto latent: aer ipse, qui uel terrarum culpa uel pigritia et aeterna nocte torpescit, grauis haurientibus est, uel corruptus internorum ignium uitio, cum e longo situ emissus est, purum hunc liquidumque maculat ac polluit insuetumque ducentibus spiritum affert noua genera morborum.
[27,3] Quid, quod aquae quoque inutiles pestilentesque in abdito latent, ut quas numquam usus exerceat, numquam aura liberior euerberet? Crassae itaque et graui caligine sempiternaque tectae nihil nisi pestiferum in se et corporibus nostris contrarium habent. Aer quoque, qui mixtus est illis quique inter illas paludes iacet, cum emersit, late uitium suum spargit et haurientes necat.
[27,4] Facilius autem pecora sentiunt, in quae primum pestilentia incurrere solet, quo auidiora sunt: aperto caelo plurimum utuntur et aquis, quarum maxima in pestilentia culpa est. Oues uero mollioris naturae, quo propiora terris ferunt capita, correptas esse non miror, cum afflatus aeris diri circa ipsam humum exceperint. Nocuisset ille et hominibus, si maior exisset; sed illum sinceri aeris copia extinxit, antequam ut ab homine posset trahi surgeret.
[28,1] Multa autem terras habere mortifera uel ex hoc intellege, quod tot uenena nascuntur non manu sparsa sed sponte, solo scilicet habente ut boni ita mali semina. Quid, quod pluribus Italiae locis per quaedam foramina pestilens exhalatur uapor, quem non homini ducere, non ferae tutum est? Aues quoque si in illum inciderunt, antequam caelo meliore leniatur, in ipso uolatu cadunt liuentque corpora et non aliter quam per uim elisae fauces tument.
[28,2] Hic spiritus, quamdiu terra se continet, tenui foramine fluens non plus potentiae habet quam ut despectantia et ultro sibi illata conficiat; ubi per saecula conditus tenebris ac tristitia loci creuit in uitium, ipsa ingrauescit mora, peior quo segnior: cum exitum nactus est, aeternum illud umbrosi frigoris malum et infernam noctem euomit ac regionis nostrae aera infuscat; uincuntur enim meliora peioribus.
[28,3] Tunc etiam ille spiritus purior transit in noxium: inde subitae continuaeque mortes et monstruosa genera morborum, ut ex nouis orta causis. Breuis autem aut longa clades est, prout uitia ualuere, nec prius pestilentia desinit quam spiritum illum grauem exercuit laxitas caeli uentorumque iactatio.
[29,1] Nam aliquos insanis attonitisque similes discurrere fecit metus, qui excutit mentes, ubi priuatus ac modicus est: quid? ubi publice terret, ubi cadunt urbes, populi opprimuntur, terra concutitur, quid mirum est animos inter dolorem et metum destitutos aberrasse?
[29,2] Non est facile inter magna mala consipere. Itaque leuissima fere ingenia in tantum uenere formidinis ut sibi exciderent. Nemo quidem sine aliqua iactura sanitatis expauit, similisque est furentis quisquis timet: sed alios cito timor sibi reddit, alios uehementius perturbat et in dementiam transfert.
[29,3] Inde inter bella errauere lymphatici, nec usquam plura exempla uaticinantium inuenies quam ubi formido mentes religione mixta percussit.
[30,1] Statuam diuisam non miror, cum dixerim montes a montibus recessisse et ipsum disruptum esse ab imo solum. “Haec loca ui quondam et uasta conuulsa ruina (tantum aeui longinqua ualet mutare uetustas) dissiluisse ferunt, cum protinus utraque tellus una foret. Uenit ingenti ui pontus et ingens Hesperium Siculo latus abscidit aruaque et urbes aequore diductas angusto interluit aestu.”
[30,2] Uides totas regiones a suis sedibus reuelli et trans mare iacere quod in confinio fuerat; uides et urbium fieri gentiumque discidium, cum pars naturae concita est dehiscens et aliquo mare, ignem, spiritum impegit; quorum mira ut ex toto uis est: quamuis enim parte saeuiat, mundi tamen uiribus saeuit.
[30,3] Sic et Hispanias a contextu Africae mare eripuit, sic per hanc inundationem, quam poetarum maximi celebrant, ab Italia Sicilia reiecta est. Aliquanto autem plus impetus habent quae ex infimo ueniunt: acriora enim sunt quibus nisus est per angusta.
[30,4] Quantas res hi terrarum tremores quamque mira spectacula ediderint, satis dictum est: cur ergo aliquis ad hoc stupet quod aes unius statuae, ne solidum quidem sed concauum ac tenue, disruptum est, cum fortasse in illud se spiritus quaerens fugam incluserit? Illud uero quis nescit? Diductis aedificia angulis uidimus moueri iterumque componi. Quaedam uero parum aptata positu suo et a fabris neglegentius solutiusque composita terrae motus saepius agitata compegit.
[30,5] Quod si totos parietes et totas findit domos et latera magnarum turrium, quamuis solida sint, scindit et pilas operibus subditas dissipat, quid est quare quisquam dignum adnotari putet sectam esse aequaliter ab imo ad caput in partes duas statuam?
[31,1] Quare tamen per plures dies motus fuit? Non desiit enim assidue tremere Campania, clementius quidem sed cum ingenti damno, quia quassa quatiebat, quibus ad cadendum male stantibus  non erat impelli sed agitari: nondum uidelicet spiritus omnis exierat, sed adhuc, emissa sui parte maiore, oberrabat. Inter argumenta quibus probatur spiritu ista fieri, non est quod dubites et hoc ponere:
[31,2] cum maximus editus tremor est, quo in urbes terrasque saeuitum est, non potest par illi subsequi alius, sed post maximum lenes motus sunt, quia iam uehement uis exitum uentis luctantibus fecit; reliquiae deinde residui spiritus non idem possunt, nec illis pugna opus est, cum iam uiam inuenerint sequanturque ea qua prima uis ac maxima euasit.
[31,3] Hoc quoque dignum memoria iudico ab eruditissimo et grauissimo uiro cognitum (forte enim, cum hoc euenit, lauabatur): uidisse se affirmat in balneo tessellas quibus solum erat stratum alteram ab altera separari iterumque committi et aquam modo recipi in commissuras pauimento recedente, modo compresso bullire et elidi. Eundem audiui narrantem uidisse se macerias mollius crebriusque tremere quam natura duri sinit.
[32,1] Haec, Lucili, uirorum optime, quantum ad ipsas causas: illa nunc quae ad confirmationem animorum pertinent. Quos magis refert nostra fortiores fieri quam doctiores; sed alterum sine altero non fit: non enim aliunde animo uenit robur quam a bonis artibus, quam a contemplatione naturae.
[32,2] Quem enim non hic ipse casus aduersus omnes firmauerit, erexerit? Quid est enim cur ego hominem aut feram, quid est cur sagittam aut lanceam tremam? Maiora me pericula expectant: fulminibus et terris et magnis naturae partibus petimur.
[32,3] Ingenti itaque animo mors prouocanda est, siue nos aequo uastoque impetu aggreditur, siue cotidiano et uulgari exitu. Nihil refert quam minax ueniat quantumque sit quod in nos trahat; quod a nobis petit minimum est: hoc senectus a nobis ablatura est, hoc auriculae dolor, hoc umoris in nobis corrupti abundantia, hoc cibus parum obsequens stomacho, hoc pes leuiter offensus.
[32,4] Pusilla res est hominis anima, sed ingens res contemptus animae: hanc qui contempsit securus uidebit maria turbari, etiamsi illa omnes excitauerunt uenti, etiamsi aestus aliqua perturbatione mundi totum in terras uertet oceanum; securus aspiciet fulminantis caeli trucem atque horridam faciem, frangatur licet caelum et ignes suos in exitium omnium, in primis suum, misceat; securus aspiciet ruptis compagibus dehiscens solum, illa licet inferorum regna retegantur. Stabit super illam uoraginem intrepidus et fortasse quo debebit cadere desiliet.
[32,5] Quid ad me quam magna sint quibus pereo? Ipsum perire non magnum est. Proinde si uolumus esse felices, si nec hominum nec deorum nec rerum timore uersari, si despicere fortunam superuacua promittentem, leuia minitantem, si uolumus tranquille degere et ipsis diis de felicitate controuersiam agere, anima in expedito est habenda: siue illam insidiae siue morbi petent siue hostium gladii siue insularum cadentium fragor siue ipsarum ruina terrarum siue uasta uis ignium urbes agrosque pari clade complexa, qui uolet illam accipiat.
[32,6] Quid aliud debeo quam exeuntem hortari et cum bonis ominibus emittere? “Uade fortiter, uade feliciter! Nihil dubitaueris: redderis. Non de re sed de tempore est quaestio, facis quod quandoque faciendum est. Nec rogaueris nec timueris nec te uelut in aliquod malum exiturum tuleris retro: rerum natura te, quae genuit, expectat et locus melior ac tutior.
[32,7] Illic non tremunt terrae nec inter se uenti cum magno nubium fragore concurrunt, non incendia regiones urbesque uastant, non naufragiorum totas classes sorbentium metus est, non arma contrariis disposita uexillis et in mutuam perniciem multorum milium par furor, non pestilentia et ardentes promiscue communes populis cadentibus rogi”. Istud leue est: quid timemus? graue est: potius semel incidat quam semper impendeat.
[32,8] Ego autem perire timeam, cum terra ante me pereat, cum ista quatiantur quae quatiunt et in iniuriam nostram non sine sua ueniant? Helicen Burinque totas mare accepit: ego de uno corpusculo timeam? Supra oppida duo nauigatur (duo autem quae nouimus, quae in nostram notitiam memoria litteris seruata perduxit: quam multa alia aliis locis mersa sunt, quot populos aut terra aut infra se mare inclusit!): ego recusem mei finem, cum sciam me sine fine non esse? Immo cum sciam omnia esse finita, ego ultimum suspirium timeam?
[32,9] Quantum potes itaque, ipse te cohortare, Lucili, contra metum mortis: hic est qui nos humiles facit; hic est qui uitam ipsam, cui parcit, inquietat ac perdit; hic omnia ista dilatat, terrarum motus et fulmina. Quae omnia feres constanter, si cogitaueris nihil interesse inter exiguum tempus et longum.
[32,10] Horae sunt quas perdimus; puta dies esse, puta menses, puta annos: perdimus illos nempe perituros. Quid, oro te, refert num perueniam ad illos? Fluit tempus et auidissimos sui deserit; nec quod futurum est meum est nec quod fuit: in puncto fugientis temporis pendeo, et magni est modicum fuisse.
[32,11] Eleganter ille Laelius sapiens dicenti cuidam “Sexaginta annos habeo”, “Hos”, inquit, “dicis sexaginta quos non habes”. Ne ex hoc quidem intellegimus incomprehensibilis uitae condicionem et sortem temporis semper alieni, quod annos numeramus amissos?
[32,12] Hoc affigamus animo, hoc nobis subinde dicamus: moriendum est. Quando? Quid tua? Mors naturae lex est, mors tributum officiumque mortalium malorumque omnium remedium est: optauit illam quisquis timet. Omnibus omissis, hoc unum, Lucili, meditare, ne mortis nomen reformides; effice illam tibi cogitatione multa familiarem, ut, si ita tulerit, possis illi et obuiam exire.
 
LIBER VII
DE COMETIS
[1,1] Nemo usque eo tardus et hebes et demissus in terram est ut ad diuina non erigatur ac tota mente consurgat, utique ubi nouum aliquod e caelo miraculum fulsit. Nam quamdiu solita decurrunt, magnitudinem rerum consuetudo subducit: ita enim compositi sumus ut nos cotidiana, etiamsi admiratione digna sunt, transeant, contra minimarum quoque rerum, si insolitae prodierunt, spectaculum dulce fiat.
[1,2] Hic itaque coetus astrorum, quibus immensi corporis pulchritudo distinguitur, populum non conuocat: at cum aliquid ex more mutatum est, omnium uultus in caelo est. Sol spectatorem, nisi deficit, non habet; nemo obseruat lunam nisi laborantem: tunc urbes conclamant, tunc pro se quisque superstitione uana strepit.
[1,3] At quanto illa maiora sunt, quod sol totidem, ut ita dicam, gradus quot dies habet et annum circuitu suo claudit, quod a solstitio ad minuendos dies uertitur, quod ab aequinoctio statim inclinat et dat noctibus spatium, quod sidera abscondit, quod terras, cum tanto maior sit illis, non urit sed calorem suum intensionibus ac remissionibus temperando fouet, quod lunam numquam implet nisi aduersam sibi nec obscurat ?
[1,4] Haec tamen non adnotamus, quamdiu ordo seruatur; si quid turbatum est aut praeter consuetudinem emicuit, spectamus interrogamus ostendimus: adeo naturale est magis noua quam magna mirari.
[1,5] Idem in cometis fit: si rarus et insolitae figurae ignis apparuit, nemo non scire quid sit cupit et, oblitus aliorum, de aduenticio quaerit, ignarus utrum debeat mirari an timere. Non enim desunt qui terreant, qui significationes eius graues praedicent. Sciscitantur itaque et cognoscere uolunt prodigium sit an sidus.
[1,6] At mehercules non aliud quis aut magnificentius quaesierit aut didicerit utilius quam de stellarum siderumque natura, utrum flamma contracta, quod et uisus noster aflirmat et ipsum ab illis fluens lumen et calor inde descendens, an non sint flammei orbes, sed solida quaedam terrenaque corpora, quae per igneos tractus labentia inde splendorem trahant caloremque, non de suo clara.
[1,7] In qua opinione magni fuere uiri, qui sidera crediderunt ex duro concreta et ignem alienum pascentia. Nam per se, inquiunt, flamma diffugeret, nisi aliquid haberet quod teneret et a quo teneretur, conglobatamque nec stabili inditam corpori profecto iam mundus turbine suo dissipasset.
[2,1] Ad haec inuestiganda proderit quaerere num cometae condicionis sint cuius superiora. Videntur enim cura illis quaedam habere communia: ortus et occasus, ipsam quoque, quam uis spargatur et longius exeat, faciem (aeque enim ignei splendidique sunt).
[2,2] Itaque si omnia terrena sidera sunt, his quoque eadem sors erit; si uero nihil aliud sunt quam purus ignis manensque mensibus senis nec illos conuersio mundi soluit et uelocitas, illa quoque possunt et tenui constare materia nec ob hoc discuti assiduo caeli circumactu.
[2,3] Illo quoque pertinebit haec excussisse ut sciamus utrum mundus terra stante circumeat an mundo stante terra uertatur. Fuerunt enim qui dicerent nos esse quos rerum natura nescientes ferat, nec caeli motu fieri ortus et occasus, nos ipsos oriri et occidere: digna res contemplatione, ut sciamus in quo rerum statu simus, pigerrimam sortiti an uelocissimam sedem, circa nos deus omnia an nos agat.
[3,1] Necessarium est autem ueteres ortus cometarum habere collectos. Deprehendi enim propter raritatem eorum cursus adhuc non potest, nec explorari an uices seruent et illos ad suum diem certus ordo producat. Noua haec caelestium obseruatio est et nuper in Graeciam inuecta.
[3,2] Democritus quoque, subtilissimus antiquorum omnium, suspicari se ait plures stellas esse quae currant, sed nec numerum illarum posuit nec nomina, nondum comprehensis quinque siderum cursibus. Eudoxus primus ab Aegypto hos motus in Graeciam transtulit; hic tamen de cometis nihil dicit: ex quo apparet ne apud Aegyptios quidem, quibus maior caeli cura fuit, hanc partem elaboratam.
[3,3] Conon postea, diligens et ipse inquisitor, defectiones quidem solis seruatas ab Aegyptiis collegit, nullam autem mentionem fecit cometarum, non praetermissurus, si quid explorati apud illos comperisset.
[4,1] Duo certe, qui apud Chaldaeos studuisse se dicunt, Epigenes et Apollonius Myndius, peritissimus inspiciendorum natalium, inter se dissident. Hic enim ait cometas in numero stellarum errantium poni a Chaldaeis tenerique cursus eorum. Epigenes contra ait Chaldaeos nihil de cometis habere comprensi, sed uideri illos accendi turbine quodam aeris concitati et intorti.
[4,2] Primum ergo, si tibi uidetur, opiniones huius ponamus ac refellamus. Huic uidetur plurimum uirium habere ad omnes sublimium motus stella Saturni. Haec, cum proxima signa Marti premit aut in lunae uiciniam transit aut in solis incidit radios, natura uentosa et frigida contrahit pluribus locis aera conglobatque; deinde si radios solis assumpsit, tonat fulguratque; si Martem quoque consentientem habet, fulminat.
[4,3] Praeterea, inquit, aliam materiam habent fulmina, aliam fulgurationes: aquarum enim et omnis umidi euaporatio splendores tantum caeli citra ictum minaces mouet, illa autem calidior sicciorque terrarum exhalatio fulmina extundit. Trabes uero et faces, quae nullo alio inter se quam magnitudine distant, hoc modo fiunt:
[4,4] cum umida terrenaque in se globus aliquis aeris clausit, quem turbinem dicimus, quacumque fertur, praebet speciem ignis extenti, quae tam diu durat quam diu mansit aeris illa complexio umidi intra se terrenique multum uehens.
[5,1] Ut a proximis mendaciis incipiam, falsum est faces et trabes exprimi turbine: turbo enim circa terras concipitur ac fertur ideoque arbusta radicitus uellit et, quacumque incubuit, solum nudat, siluas interim et tecta corripiens, inferior fere nubibus, utique numquam altior; at contra trabes editior caeli pars ostentat: itaque numquam nubibus obstiterunt.
[5,2] Praeterea turbo omni nube uelocius rapitur et in orbem uertitur; super ista uelociter desinit et ipse se ui sua rumpit. Trabes autem non transcurrunt nec praeteruolant ut faces sed commorantur et in eadem caeli parte collucent.
[5,3] Charmander quoque, in eo libro quem de cometis a composuit, ait Anaxagorae uisum grande insolitumque caelo lumen magnitudine amplae trabis, et id per multos dies fulsisse. Talem effigiem ignis longi fuisse Callisthenes tradit, antequam Burin et Helicen mare absconderet.
[5,4] Aristoteles ait non trabem illam sed cometen fuisse; ceterum ob nimium ardorem non apparuisse sparsum ignem, sed procedente tempore, cum iam minus flagraret, redditam suam cometis faciem. In quo igne multa quidem fuerunt digna quae notarentur, nihil tamen magis quam quod, ut ille fulsit in caelo, statim supra Burin et Helicen mare fuit.
[5,5] Numquid ergo Aristoteles non illam tantum sed omnes trabes cometas esse credebat hanc habentes differentiam quod his continuus ignis est, ceteris sparsus? Trabes enim flammam aequalem habent nec ullo loco intermissam aut languidam, in ultimis uero partibus coactam, qualem fuisse in illa de qua modo rettuli Callisthenes tradit.
[6,1] Duo, inquit Epigenes, cometarum genera sunt: alii ardorem undique effundunt nec locum mutant, alii in unam partem ignem uagum in modum comae porrigunt et stellas praetermeant (quales duo aetate nostra uisi sunt). Illi priores criniti undique et immoti humiles fere sunt et isdem causis quibus trabes facesque conflantur ex intemperie aeris turbidi multa secum arida umidaque terris exhalata uersantis.
[6,2] Potest enim spiritus per angusta elisus accendere supra se positum aera plenum alimentis idoneis igni, deinde propellere et niti, donec ex aliqua causa refluat rursus ac remittatur, deinde iterum proximo die ac sequentibus consurgere et eundem locum inflammare: uidemus enim uentos per complures dies ad constitutum redire; pluuiae quoque et alia tempestatum genera ad praescriptum reuertuntur.
[6,3] Ut breuiter autem uoluntatem eius exprimam, eadem fieri ratione hos cometas existimat qua fiunt ignes turbine eiecti; hoc unum interest, quod illi turbines ex superiore parte in terras deprimuntur, hi de terra in superiora eluctantur.
[7,1] Aduersus haec multa dicuntur. Primum si uentus in causa esset, numquam cometes sine uento appareret: nunc autem et quietissimo aere apparet. Deinde si uento fieret, cum uento caderet; et si uento inciperet, cresceret uento eoque esset ardentior quo ille incitatior. His accedit illud quoque quod uentus multas aeris partes impellit, cometes uno loco apparet; et uentus in sublime non peruenit, cometae autem uisuntur supra quam ire uentis licet.
[7,2] Transit deinde ad illos quos ait certiorem habere stellarum speciem, qui et procedunt et signa praetereunt. Hos ait ex isdem causis fieri quibus illos quos dixit humiliores; hoc tamen interesse, quod terrarum exhalationes multa secum arida ferentes celsiorem petant partem et in editiora caeli aquilone pellantur.
[7,3]  si illos aquilo propelleret, ad meridiem semper agerentur, quo uentus hic nititur: atqui uarie cucurrerunt, alii in ortum, alii in occasum, omnes in flexum; quod iter non daret uentus. Deinde si aquilonis illos impetus a terris in altum leuaret, aliis uentis non orirentur cometae: atqui oriuntur.
[8,1] Illam nunc rationem eius (utraque enim utitur) refellamus: Quicquid umidi aridique terra efllauit, cum in unum coit, ipsa discordia corporum spiritum uersat in turbinem; tunc illa uis uenti circumeuntis quicquid intra se comprehendit cursu suo accendit et leuat in altum, ac tam diu manet splendor ignis expressi quamdiu alimenta sufficiunt; quibus desinentibus et ipse subsidit.
[8,2] Qui hoc dicit, non notat qualis sit turbinum cursus et qualis cometarum: illorum rapidus ac uiolentus et ipsis uentis citatior est, cometarum lenis et qui per diem noctemque quantum transierit abscondat. Deinde turbinum motus uagus est et disiectus et, ut Salustii uerbis utar, uerticosus, cometarum autem compositus et destinatum iter carpens.
[8,3] Num quis nostrum crederet lunam aut quinque sidera rapi uento aut turbine rotari? Non, ut puto. Quare? Quia non est illis perturbatus et impotens cursus. Ad cometas idem transferamus: non confuse nec tumultuose eunt, ut aliquis credat illos causis turbulentis et inconstantibus pelli.
[8,4] Deinde, etiamsi uertices isti comprehendere terrena umidaque et ex humili in altum exprimere possent, non tamen supra lunam efferrent: omnis illis usque in nubilum uis est; cometas autem immixtos stellis uidemus per superiora labentes. Ergo ueri simile non est in tantum spatium perseuerare turbinem, qui quo maior est maturius corrumpitur.
[9,1] Utrumlibet itaque eligat: aut lenis uis tam alte peruenire non poterit, aut magna et concitata citius ipsa se franget. Praeterea humiliores illi cometae ob hoc (ut putat) non exeunt altius quia plus terreni habent (grauitas illos sua in proximo tenet): atqui necesse est in his cometis diuturnioribus celsioribusque plenior materia sit; neque enim diutius apparerent, nisi maioribus nutrimentis sustinerentur.
[9,2] Dicebam modo non posse diu uerticem permanere nec supra lunam aut usque in stellarum locum crescere. Nempe efficit turbinem plurium uentorum inter ipsos luctatio. Haec diu non potest esse: nam cum uagus et incertus spiritus conuolutatus est, nouissime uni uis omnium cedit;
[9,3] nulla autem tempestas magna perdurat (procellae, quanto plus habent uirium, tanto minus temporis; uenti, cum ad summum uenerunt, remittuntur; omnia uiolenta necesse est ipsa concitatione in exitum sui tendant). Nemo itaque turbinem toto die uidit, ne hora quidem: mira uelocitas eius et mira breuitas est. Praeterea uiolentius celeriusque in terra circaque terram uoluitur; quo excelsior, eo solutior laxiorque est et ob hoc diffunditur.
[9,4] Adice nunc quod, etiamsi in summum pertenderet, ubi sideribus iter est, utique ab eo motu qui uniuersum trahit solueretur: quid enim est illa conuersione mundi citatius? Hac omnium uentorum in unum congesta uis dissiparetur et terrae solida fortisque compages, nedum particula aeris torti.
[10,1] Praeterea manere in alto non potest ignis turbine illatus, nisi ipse quoque permanet turbo. Quid porro tam incredibile est quam in turbine longior mora, utique ubi motus motu contrario uincitur? (Habet enim suam locus ille uertiginem, quae rapit caelum “sideraque alta trahit celerique uolumine torquet”). Et ut des ei aliquam aduocationem, quod fieri nullo modo potest, quid de his cometis dicetur qui senis mensibus apparuerunt?
[10,2] Deinde duo debent esse motus eodem loco, alter ille diuinus et assiduus, suum sine intermissione peragens opus, alter nouus et recens et turbine illatus; necesse est ergo alter alteri impedimentum sit. Atqui  lunaris illa orbita ceterorumque supra lunam meantium motus irreuocabilis est nec haesitat usquam nec resistit nec dat ullam nobis suspicionem obiectae sibi morae, fidem non habet turbinem, uiolentissimum et perturbatissimum tempestatis genus, in medios siderum ordines peruenire et inter disposita ac tranquilla uersari.
[10,3] Credamus ignem circumacto turbine accendi et hunc expulsum in sublime praebere nobis opinionem speciemque sideris longi: puto, talis esse debet quale est id quod ignem efficit; turbinis autem rotunda facies est (in eodem enim uestigio uersatur et columnae modo circumagentis se uoluitur): ergo ignem quoque qui inclusus est similem esse illi oportet, atqui longus est et disiectus minimeque similis in orbem coacto.
[11,1] Epigenem relinquamus et aliorum opiniones persequamur. Quas antequam exponere incipiam, illud imprimis praesumendum est, cometas non in una parte caeli aspici nec in signifero tantum orbe sed tam in ortu quam in occasu, frequentissime tamen circa septentrionem.
[11,2] Forma eis,  nomen, est una: quamuis enim Graeci discrimina fecerint eorum quibus in morem barbae flamma dependet, et eorum qui undique circa se uelut comam spargunt, et eorum quibus fusus quidem est ignis sed in uerticem tendens, tamen omnes isti eiusdem notae sunt cometaeque recte dicuntur.
[11,3] Quorum cum post longum tempus appareant formae, inter se eos comparare difficile est: illo ipso tempore quo apparent, inter spectantes de habitu illorum non conuenit sed, prout cuique acrior acies aut hebetior est, ita ait aut lucidiorem esse aut rubicundiorem et crines aut in interiora reductos aut in latera demissos. Sed siue sunt aliquae differentiae illorum siue non sunt, eadem fiant ratione necesse est cometae; illud unum constare debet: praeter solitum aspici nouam sideris faciem circa se dissipatum ignem trahentis.
[12,1] Quibusdam antiquorum haec placet ratio: cum ex stellis errantibus altera se alteri applicuit, confuso in unum duarum lumine facies longioris sideris redditur; nec hoc tunc tantum euenit, cum stella stellam attigit, sed etiam cum appropinquauit: interuallum enim quod inter duas est illustratur ab utraque inflammaturque et longum ignem efficit.
[12,2] His illud respondebimus: certum esse numerum stellarum mobilium, solere autem eodem tempore et has apparere et cometen, ex quo manifestum fit non illarum coitu fieri cometen sed proprium esse et sui iuris.
[12,3] Etiamnunc frequenter stella sub altioris stellae uestigium uenit: et Saturnus aliquando supra Iouem est et Mars Uenerem aut Mercurium recta linea despicit, nec tamen propter hunc illorum concursum, cum alter alterum subit, cometes fit; alioquin annis omnibus fieret (omnibus enim aliquae stellae in eodem signo simul sunt).
[12,4] Si cometen faceret stella stellae superueniens, momento esse desineret. Summa enim uelocitas transeuntium est, ideoque omnis defectio siderum breuis est, quia cito illa idem cursus qui admouerat abstrahit; uidemus solem et lunam intra exiguum tempus, cum obscurari coeperunt, liberari: quanto celerior debet fieri in stellis digressio tanto minoribus? Atqui cometae senis mensibus manent, quod non accideret, si duarum stellarum conuentu gignerentur: illae enim diu cohaerere non possunt et necesse est illas lex celeritatis suae separet.
[12,5] Praeterea ista nobis uicina uidentur, ceterum interuallis ingentibus dissident: quomodo ergo potest altera stella usque ad alteram stellam ignem mittere, ita ut utraque iuncta uideatur, cum sint ingenti regione diductae?
[12,6] Stellarum, inquit, duarum lumen miscetur et praebet unius speciem, nempe sic quemadmodum rubicunda fit nubes solis incursu, quemadmodum uespertina aut matutina flauescunt, quemadmodum arcus alterue sol uisitur.
[12,7] Haec omnia primum magna ui efficiuntur; sol enim est qui ista succendit: stellarum non est eadem potentia. Deinde nihil horum nisi infra lunam in terrarum uicinia nascitur; superiora pura et sincera sunt et coloris sui semper.
[12,8] Praeterea si quid tale accideret, non haberet moram sed extingueretur cito, sicut coronae quae solem lunamue cingunt intra breuissimum spatium exolescunt; ne arcus quidem diu perseuerat: si quid esset tale quo medium inter duas stellas spatium confunderetur, aeque cito dilaberetur; utique non in tantum maneret quantum morari cometae solent. Stellis intra signiferum cursus est, hunc premunt gyrum. At cometae ubique cernuntur: non magis certum est illis tempus quo appareant, quam locus ullus ultra quem non exeant.
[13,1] Aduersus haec ab Artemidoro illa dicuntur: non has tantum stellas quinque discurrere, sed has solas obseruatas esse; ceterum innumerabiles ferri per occultum aut propter obscuritatem luminis nobis ignotas aut propter circulorum positionem talem ut tunc demum, cum ad extrema eorum uenere, uisantur. Ergo intercurrunt quaedam stellae, ut ait, nobis nouae, quae lumen suum constantibus misceant et maiorem quam stellis mos est porrigant ignem.
[13,2] Hoc ex his quae mentitur leuissimum est: tota eius enarratio mundi mendacium impudens est. Nam si illi credimus, summa caeli ora solidissima est, in modum tecti durata et alti crassique corporis, quod atomi congestae coaceruataeque fecerunt.
[13,3] Huic proxima superficies ignea est, ita compacta ut solui uitiarique non possit; habet tamen spiramenta quaedam et quasi fenestras per quas ex parte exteriore mundi influant ignes, non tam magni ut interiora conturbent, rursus ex mundo in exteriora labantur: itaque haec quae praeter consuetudinem apparent, influxerunt ex illa ultra mundum iacente materia.
[14,1] Soluere ista quid aliud est quam manum exercere et in uentum iactare brachia? Velim tamen mihi dicat iste, qui mundo tam ferma lacunaria imposuit, quid sit quare credamus illi tantam esse crassitudinem caeli. Quid fuit quod illo tam solida corpora adduceret et ibi detineret?
[14,2] Deinde quod tantae crassitudinis est, necesse est et magni ponderis sit: quomodo ergo in summo manent grauia? Quomodo illa moles non descendit et se onere suo frangit? Fieri enim non potest ut tanta uis ponderis, quantam ille sustinuit, pendeat et leuibus innixa sit.
[14,3] Ne illud quidem potest dici: extrinsecus esse aliqua retinacula quibus cadere prohibeatur, nec rursus de medio aliquid esse oppositi quod imminens corpus excipiat ac fulciat. Illud etiamnunc nemo dicere audebit, mundum ferri per immensum et cadere quidem, sed non apparere an cadat, quia praecipitatio eius aeterna est, nihil habens nouissimum in quod incurrat.
[14,4] Hoc quidam de terra dixerunt, cum rationem nullam inuenirent propter quam pondus in aere staret: Fertur, inquiunt, semper, sed non apparet an cadat, quia infinitum est in quod cadit. Quid est deinde quo probes non quinque tantum stellas moueri sed multas esse et in multis mundi regionibus? Aut si hoc sine ullo probabili argumento licet, respondere: quid est quare non aliquis aut omnes stellas moueri aut nullam dicat? Praeterea nihil te adiuuat ista stellarum passim euntium turba: nam quo plures fuerint, saepius in aliquas incident; rari autem cometae et ob hoc mirabiles sunt.
[15,1] Quid, quod testimonium dicet contra te omnis aetas, quae talium stellarum exortus et adnotauit et posteris tradidit? Post mortem Demetrii Syriae regis, cuius Demetrius et Antiochus liberi fuere, paulo ante Achaicum bellum cometes effulsit non minor sole: primo igneus ac rubicundus orbis fuit clarumque lumen emittens, quanto uinceret noctem; deinde paulatim magnitudo eius districta est et euanuit claritas; nouissime totus intercidit. Quoi ergo coire stellas oportet, ut tantum corpus efficiant? Mille in unum licet congreges, numquam hunc habitum solis aequabunt.
[15,2] Attalo regnante initio cometes modicus apparuit, deinde sustulit se diffuditque et usque in aequinoctialem circulum uenit, ita ut illam plagam caeli, cui lactea nomen est, in immensum extentus aequaret. Quid ergo? > conuenisse debent erralicae, ut tam longum caeli tractum occuparent igne continuo?
[16,1] Contra argumenta dictum est, contra testes dicendum est. Nec magna molitione detrahenda est auctoritas Ephoro: historicus est. Quidam incredibilium relatu commendationem parant et lectorem, aliud acturum, si per cotidiana duceretur, miraculo excitant; quidam creduli, quidam neglegentes sunt; quibusdam mendacium obrepit, quibusdam placet; illi non euitant, hi appetunt.
[16,2] Haec in commune de tota natione, quae approbari opus suum et fieri populare non putat posse, nisi illud mendacio aspersit. Ephorus uero non est religiosissimae fidei: saepe decipitur, saepius decipit, sicut hunc cometen, qui omnium mortalium oculis custoditus est, quia ingentis rei traxit euentum, cum Helicen et Burin ortu suo merserit, ait illum discessisse in duas stellas, quod praeter illum nemo tradidit.
[16,3] Quis enim posset obseruare illud momentum quo cometes solutus et in duas partes redactus est? Quomodo autem, si est qui uiderit cometen in duas dirimi, nemo uidit fieri ex duabus? Quare autem non adiecit in quas stellas diuisus sit, cum aliqua ex quinque stellis esse debuerit?
[17,1] Apollonius Myndius in diuersa opinione est: ait enim cometen non unum ex multis erraticis effici sed multos cometas erraticos esse. Non est, inquit, species falsa nec duarum stellarum confinio ignis extentus, sed proprium sidus cometae est, sicut solis ac lunae. Talis illi forma est, non in rotundum restricta sed procerior et in longum producta.
[17,2] Ceterum non est illi palam cursus: altiora mundi secat et tunc demum apparet cum in imum cursus sui uenit. Nec est quod putemus eundem uisum esse sub Claudio quem sub Augusto uidimus, nec hunc qui sub Nerone Caesare apparuit et cometis detraxit infamiam illi similem fuisse qui post excessum diui Iulii ludis Ueneris Genetricis circa undecimam horam diei emersit.
[17,3] Multi uariique sunt, dispares magnitudine, dissimiles colore: aliis rubor est sine ulla luce, aliis candor et purum liquidumque lumen, aliis flamma et haec non sincera nec tenuis sed multum circa se uoluens fumidi ardoris; cruenti quidam minaces, qui omen post se futuri sanguinis ferunt. Hi minuunt augentque lumen suum quemadmodum alia sidera, quae clariora cum descendere sunt maioraque, quia ex loco propiore uisuntur, minora cum redeunt et obscuriora, quia abducunt se longius.
[18,1] Aduersus haec protinus respondetur non idem accidere in cometis quod in ceteris. Cometae enim quo primum die apparuerunt, maximi sunt; atqui deberent crescere, quo propius accederent: nunc autem manet illis prima facies, donec incipiant extingui. Deinde quod aduersus priores, etiam aduersus hunc dicitur: si erraret cometes essetque sidus, intra signiferi terminos moueretur, intra quos omne sidus cursus suos colligit.
[18,2] Numquam apparet stella per stellam; acies nostra non potest per medium sidus exire, ut per illud superiora perspiciat; per cometen autem non aliter quam per nubem ulteriora cernuntur: ex quo apparet illum non esse sidus sed leuem ignem ac tumultuarium.
[19,1] Zenon noster in illa sententia est: congruere iudicat stellas et radios inter se committere; hac societate luminis existere imaginem stellae longioris. Ergo quidam nullos esse cometas existimant sed speciem illorum per repercussionem uicinorum siderum aut per coniunctionem cohaerentium reddi;
[19,2] quidam aiunt esse quidem sed habere cursus suos et post certa lustra in conspectum mortalium exire; quidam esse quidem sed non quibus siderum nomen imponas, quia dilabuntur nec diu durant et exigui temporis mora dissipantur.
[20,1] In hac sententia sunt plerique nostrorum nec id putant ueritati repugnare. Videmus enim in sublimi uaria ignium concipi genera et modo caelum ardere, modo “longos a tergo flammarum albescere tractus,” modo faces cum igne uasto rapi. Iam ipsa fulmina, etiamsi uelocitate mira simul et praestringunt aciem et relinquunt, ignes sunt aeris triti et impetu inter se maiore collisi: ideo ne resistunt quidem sed expressi fluunt et protinus pereunt.
[20,2] Alii uero ignes diu manent nec ante discedunt quam consumptum est omne quo pascebantur alimentum. Hoc loco sunt illa a Posidonio scripta miracula, columnae clipeique flagrantes aliaeque insigni nouitate flammae, quae non aduerterent animos, si ex consuetudine et lege decurrerent: ad haec stupent omnes, quae repentinum ex alto ignem efferunt, siue emicuit aliquid et fugit siue compresso aere et in ardorem coacto loco miraculi stetit.
[20,3] Quid ergo? Non aliquando lacuna secedentis retro aeris patuit et uastum in concauo lumen? Exclamare posses: “quid hoc est? Medium uideo discedere caelum palantesque polo stellas”, quae aliquando non expectata nocte fulserunt et per medium eruperunt diem. Sed alia huius rei ratio est, quare alieno tempore appareant in aere, quas esse, etiam cum latent, constat.
[20,4] Multos cometas non uidemus, quia obscurantur radiis solis: quo deficiente quondam cometen apparuisse, quem sol uicinus obtexerat, Posidonius tradit; saepe autem cum occidit sol, sparsi ignes non procul ab eo uidentur: uidelicet ipsa stella sole perfunditur et ideo aspici non potest, comae autem radios solis effugiunt.
[21,1] Placet ergo nostris cometas, sicut faces, sicut tubas trabesque et alia ostenta caeli, denso aere creari. Ideo circa septentrionem a frequentissime apparent, quia illic plurimum est aeris pigri.
[21,2] Quare ergo non stat cometes sed procedit? Dicam: ignium modo alimentum suum sequitur; quamuis enim illi ad superiora nisus sit, tamen deficiente materia retro iens ipse descendit. In aere quoque non dextram laeuamque premit partem (nulla est enim illi uia), sed, qua illum uena pabuli sui duxit, illa repit nec ut stella procedit sed ut ignis pascitur.
[21,3] Quare ergo per longum tempus apparet et non cito extinguitur? Sex enim mensibus hic quem nos Neronis principatu laetissimo uidimus spectandum se praebuit, in diuersum illi Claudiano circumactus: ille enim a septentrione in uerticem surgens orientem petiit semper obscurior, hic ab eadem parte coepit sed in occidentem tendens ad meridiem flexit et ibi se subduxit oculis.
[21,4] Videlicet ille fumidiora habuit et aptiora ignibus, quae persecutus est; huic rursus uberior fuit et plenior regio, huc itaque descendit inuitante materia, non itinere. Quod apparet duobus quos spectauimus fuisse diuersum, cum hic in dextrum motus sit, ille in sinistrum; omnibus autem stellis in eandem partem cursus est, id est contrarius mundo (hic enim ab ortu uoluitur in occasum, illae ab occasu in ortum eunt), et ob hoc duplex his motus est: ille quo eunt, et hic quo auferuntur.
[22,1] Ego nostris non assentior: non enim existimo cometen subitaneum ignem sed inter aeterna opera naturae. Primum, quaecumque aer creat, breuia sunt: nascuntur enim in re fugaci et mutabili. Quomodo potest aliquid in aere idem diu permanere, cum ipse aer numquam idem diu maneat? Fluit semper, et breuis illi quies est; intra exiguum momentum in alium quam in quo fuerat statum uertitur, nunc pluuius, nunc serenus, nunc inter utrumque uarius. Nubes, quae illi familiarissimae sunt, in quas coit et ex quibus soluitur, modo congregantur, modo digeruntur, numquam immotae iacent. Fieri non potest ut ignis certus in corpore uago sedeat et tam pertinaciter haereat quam quem natura, ne umquam excuteretur, aptauit.
[22,2] Deinde, si alimento suc, haereret, semper descenderet (eo enim crassior est aer quo terris propior): numquam cometes in imum usque demittitur neque appropinquat solo.
[23,1] Etiamnunc ignis aut it quo illum natura sua ducit, id est sursum, aut eo quo trahit materia cui adhaesit et quam depascitur: nullis ignibus ordinariis et caelestibus iter flexum est; sideris proprium est ducere orbem: atqui hoc an cometae alii fecerint nescio, duo nostra aetate fecerunt.
[23,2] Deinde omne quod causa temporalis accendit cito intercidit: sic faces ardent, dum transeunt, sic fulmina in unum ualent ictum, sic quae transuersae dicuntur stellae et cadentes praeteruolant et secant aera: nullis ignibus nisi in suo mora est, illis dico diuinis quos habet mundus aeternos, quia partes eius sunt et opera. Hi autem agunt aliquid et uadunt et tenorem suum seruant paresque sunt. Non alternis diebus maiores minoresue fierent, si ignis esset collecticius et ex aliqua causa repentinus? Minor enim esset ac maior, prout plenius aleretur aut malignius.
[23,3] Dicebam modo nihil diuturnum esse quod exarsit aeris uitio; nunc amplius adicio: morari ac stare nullo modo potest; nam et fax et fulmen et stella transcurrens et quisquis alius est ignis aere expressus in fuga est nec apparet, nisi dum cadit: cometes habet suam sedem et ideo non cito expellitur sed emetitur spatium suum, nec extinguitur sed excedit.
[24,1] Si erratica, inquit, stella esset, in signifero esset. Quis unum stellis limitem ponit? Quis in angustum diuina compellit? Nempe haec ipsa sidera quae sola moueri creditis, alios et alios circulos habent; quare ergo non aliqua sint quae in proprium iter et ab istis remotum secesserint? Quid est quare in aliqua parte caeli peruium non sit?
[24,2] Quod si iudicas non posse ullam stellam, nisi signiferum attigit, uadere, cometes potest sic alium habere circulum ut in hunc tamen parte aliqua sui incidat, quod fieri non est necessarium sed potest. Vide ne hoc magis deceat magnitudinem mundi, ut in multa itinera diuisus circumeat nec unam deterat semitam, ceteris partibus torpeat.
[24,3] Credis autem in hoc maximo et pulcherrimo corpore, inter innumerabiles stellas quae noctem decore uario distinguunt, quae minime uacuam et inertem esse patiuntur, quinque solas esse quibus exercere se liceat, ceteras stare fixum et immobilem populum?
[25,1] Si quis hoc loco me interrogauerit: Quare ergo non, quemadmodum quinque stellarum, ita harum obseruatus est cursus?, huic ego respondebo: multa sunt quae esse concedimus, qualia sint ignoramus.
[25,2] Habere nos animum, cuius imperio et impellimur et reuocamur, omnes fatebuntur; quid tamen sit animus ille rector dominusque nostri, non magis tibi quisquam expediet quam ubi sit: alius illum dicet spiritum esse, alius concentum quendam, alius uim diuinam et dei partem, alius tenuissimum animae, alius incorporalem potentiam; non deerit qui sanguinem dicat, qui calorem: adeo anime, non potest liquere de ceteris rebus ut adhuc ipse se quaerat.
[25,3] Quid ergo miramur cometas, tam rarum mundi spectaculum, nondum teneri legibus certis nec initia illorum finesque notescere, quorum ex ingentibus interuallis recursus est? Nondum sunt anni mille quingenti, ex quo Graecia “stellis numeros et nomina fecit”, multaeque hodie sunt gentes quae facie tantum nouerunt caelum, quae nondum sciunt cur luna deficiat, quare obumbretur: haec apud nos quoque nuper ratio ad certum perduxit.
[25,4] Veniet tempus quo ista quae nunc latent in lucem dies extrahat et longioris aeui diligentia; ad inquisitionem tantorum aetas una non sufficit, ut tota caelo uacet: quid, quod tam paucos annos inter studia ac uitia non aequa portione diuidimus? Itaque per successiones ista longas explicabuntur.
[25,5] Veniet tempus quo posteri nostri tam aperta nos nescisse mirentur. Harum quinque stellarum, quae se ingerunt nobis, quae alio atque alio occurrentes loco curiosos nos esse cogunt, qui matutini uespertinique ortus sint, quae stationes, quando in rectum ferantur, quare agantur retro, modo coepimus scire; utrum mergeretur Iupiter an occideret an retrogradus esset (nam hoc illi nomen imposuere cedenti), ante paucos annos didicimus.
[25,6] Inuenti sunt qui nobis dicerent: “Erratis, quod ullam stellam aut supprimere cursum iudicatis aut uertere. Non licet stare caelestibus nec auerti; prodeunt omnia: ut semel missa sunt, uadunt; idem erit illis cursus qui sui finis. Opus hoc aeternum irreuocabiles habet motus: qui si quando constiterint, alia aliis incident, quae nunc tenor et aequalitas seruat”.
[25,7] Quid est ergo cur aliqua redire uideantur? Solis occursus speciem illis tarditatis imponit et natura uiarum circulorumque sic positorum ut certo tempore intuentes fallant: sic naues, quamuis plenis uelis eant, uidentur tamen stare. Erit qui demonstret aliquando in quibus cometae partibus currant, cur tam seducti a ceteris errent, quanti qualesque sint. Contenti simus inuentis: aliquid ueritati et posteri conferant.
[26,1] Per stellas, inquit, ulteriora non cernimus, per cometas aciem transmittimus. Primum si fit istud, non in ea parte fit qua sidus ipsum est spissi ignis ac solidi, sed qua rarus splendor excurrit et in crimes dispergitur: per interualla ignium, non per ipsos uides.
[26,2] Stellae, inquit, omnes rotundae sunt, cometae porrecti, ex quo apparet stellas non esse. Quis enim tibi concedit cometas longos esse? Quorum natura quidem, ut ceterorum siderum, globus est, ceterum fulgor extenditur. Quemadmodum sol radios suos longe lateque dimittit, ceterum ipsi alia est forma, alia ei quod ex ipso fluit lumini, sic cometarum corpus ipsum corrotundatur, splendor autem longior quam ceterorum siderum apparet.
[27,1] Quare? инквис. Dic tu mihi prius quare luna dissimillimum soli lumen accipiat, cum accipiat a sole; quare modo rubeat, modo palleat; quare liuidus illi et ater color sit, cum conspectu solis excluditur.
[27,2] Dic mihi quare omnes stellae inter se dissimilem habeant aliquatenus faciem, diuersissimam soli. Quomodo nihil prohibet ista sidera esse, quamuis similia non sint, sic nihil prohibet cometas aeternos esse et sortis eiusdem cuius cetera, etiamsi faciem illis non habent similem.
[27,3] Quid porro? Mundus ipse, si consideres illum, nonne ex diuersis compositus est? Quid est quare in Leone sol semper ardeat et terras aestibus torreat, in Aquario astringat hiemem, flumina gelu claudat? Et hoc tamen et illud sidus eiusdem condicionis est, cum effectu et natura dissimile sit. Intra breuissimum tempus Aries extollitur, Libra tardissime emergit: et hoc tamen sidus et illud eiusdem naturae est, cum illud exiguo tempore ascendat, illud diu proferatur.
[27,4] Non uides quam contraria inter se elementa sint? Grauia et leuia sunt, frigida et calida, umida et sicca; tota haec mundi concordia ex discordibus constat: negas cometen stellam esse, quia forma eius non respondeat ad exemplar nec sit ceteris similis? Vides enim: simillima est illa quae tricesimo anno reuertitur ad locum suum huic quae intra annum reuisit sedem suam.
[27,5] Non ad unam natura formam opus suum praestat sed ipsa uarietate se iactat: alia maiora, alia uelociora aliis fecit, alia ualidiora, alia temperatiora, quaedam eduxit a turba, ut singula et conspicua procederent, quaedam in gregem misit. Ignorat naturae potentiam qui illi non putat aliquando licere, nisi quod saepius fecit:
[27,6] cometas non frequenter ostendit, attribuit illis alium locum, alia tempora, dissimiles ceteris motus; uoluit et his magnitudinem operis sui colere. Quorum formosior facies est quam ut fortuitam putes, siue amplitudinem eorum consideres siue fulgorem, qui maior est ardentiorque quam ceteris; facies uero habet insigne quiddam et singulare, non in angustum coniecta et artata sed dimissa liberius et multarum stellarum amplexa regionem.
[28,1] Aristoteles ait cometas significare tempestatem et uentorum intemperantiam atque imbrium. Quid ergo? Non iudicas sidus esse quod futura denuntiat? Non enim sic hoc tempestatis signum est quomodo futurae pluuiae “scintillare oleum et putres concrescere fungos,” aut quomodo indicium est saeuituri maris, si “marinae in sicco ludunt fulicae notasque paludes deserit atque altam supra uolat ardea nubem,” sed sic quomodo aequinoctium in calorem frigusque flectentis anni, quomodo illa quae Chaldaei a canunt, quid stella nascentibus triste laetumue constituat.
[28,2] Hoc ut scias ita esse, non statim cometas ortus uentos et pluuias minatur, ut Aristoteles ait, sed annum totum suspectum facit; ex quo apparet illum non ex proximo quae in proximum daret signa traxisse, sed habere reposita et comprensa legibus mundi.
[28,3] Fecit hic cometes, qui Paterculo et Vopisco consulibus apparuit, quae ab Aristotele Theophrastoque sunt praedicta; fuerunt enim maximae et continuae tempestates ubique, at in Achaia Macedoniaque urbes terrarum motibus prorutae sunt.
[29,1] Tarditas, inquit, illorum argumentum est grauiores esse multumque in se habere terreni. Ipse praeterea cursus: fere enim compelluntur in cardines. Utrumque falsum est. De priore dicam prius: Omnia quae tardius feruntur grauia sunt. Quid ergo? Stella Saturni, quae ex omnibus iter suum lentissime efficit, grauis est? Atqui leuitatis argumentum habet quod supra ceteras est.
[29,2] Sed maiore, inquis, ambitu circuit nec tardius it quam ceterae sed longius. Succurrat tibi idem me de cometis posse dicere, etiamsi segnior illis cursus sit. Sed mendacium est ire eos tardius: nam intra sextum mensem dimidiam partem caeli transcurrit hic proximus, prior intra pauciores menses recepit se.
[29,3] Sed quia graues sunt, inferius deferuntur. Primum non defertur quod circumfertur. Deinde hic proximus a septentrione motus sui initium facit et per occidentem in meridiana peruertit erigensque cursum suum oblituit, alter ille Claudianus, a septentrione primum uisus, non desiit in rectum assidue celsior ferri, donec excessit. Haec sunt quae aut alios mouere ad cometas pertinentia aut me: quae an uera sint, dii sciunt, quibus est scientia ueri; nobis rimari illa et coniectura ire in occulta tantum licet, nec cum fiducia inueniendi nec sine spe.
[30,1] Egregie Aristoteles ait numquam nos uerecundiores esse debere quam cum de diis agitur. Si intramus templa compositi, si ad sacrificium accessuri uultum submittimus, togam adducimus, si in omne argumentum modestiae fingimur, quanto hoc magis facere debemus, cum de sideribus de stellis de deorum natura disputamus, ne quid temere, ne quid impudenter aut ignorantes afirmemus aut scientes mentiamur!
[30,2] Nec miremur tam tarde erui quae tam alte iacent. Panaetio et his qui uideri uolunt cometen non esse ordinarium sidus sed falsam sideris faciem, diligenter tractandum est an aeque omnis pars anni edendis cometis satis apta sit, an omnis caeli regio idonea in qua creentur, an quacumque ire ibi etiam concipi possint, et cetera: quae uniuersa tolluntur, cum dico illos non fortuitos esse ignes, sed intextos mundo, quos non frequenter educit sed in occulto mouet.
[30,3] Quam multa praeter hos per secretum eunt numquam humanis oculis orientia! Neque enim omnia deus homini fecit. Quota pars operis tanti nobis committitur? Ipse, qui ista tractat, qui condidit, qui totum hoc fundauit deditque circa se, maiorque est pars sui operis ac melior, effugit oculos:
[30,4] cogitatione uisendus est. Multa praeterea cognata numini summo et uicinam sortita potentiam obscura sunt aut fortasse, quod magis mireris, oculos nostros et implent et effugiunt, siue illis tanta subtilitas est quantam consequi acies humana non possit, siue in sanctiore secessu maiestas tanta delituit et regnum suum, id est se, regit nec ulli dat aditum nisi animo. Quid sit hoc sine quo nihil est, scire non possumus: et miramur si quos igniculos parum nouimus, cum maxima pars mundi, deus, lateat!
[30,5] Quam multa animalia hoc primum cognouimus saeculo, quam multa negotia ne hoc quidem! Multa uenientis aeui populus ignota nobis sciet; multa saeculis tunc futuris, cum memoria nostri exoleuerit, reseruantur: pusilla res mundus est, nisi in illo quod quaerat omnis mundus habeat.
[30,6] Non semel quaedam sacra traduntur: Eleusin seruat quod ostendat reuisentibus. Rerum natura sacra sua non semel tradit; initiatos nos credimus: in uestibulo eius haeremus; illa arcana non promiscue nec omnibus patent: reducta et interiore sacrario clausa sunt, ex quibus aliud haec aetas, aliud quae post nos subibit aspiciet.
[31,1] Quando ergo ista in notitiam nostram perducentur? Tarde magna proueniunt, utique si labor cessat. Id quod unum toto agimus animo, nondum perfecimus, ut pessimi essemus: adhuc in processu uitia sunt; inuenit luxuria aliquid noui, in quod insaniat, inuertit impudicitia nouam contumeliam sibi, inuertit deliciarum dissolutio et tabes aliquid adhuc tenerius molliusque, quo pereat.
[31,2] Nondum satis robur omne proiecimus: adhuc quicquid est boni moris extinguimus. Leuitate et politura corporum muliebres munditias antecessimus, colores meretricios matronis quidem non induendos uiri sumimus, tenero et molli ingressu suspendimus gradum (non ambulamus sed incedimus, exornamus anulis digitos, in omni articulo gemma disponitur;
[31,3] cotidie comminiscimur per quae uirilitati fiat iniuria, ut traducatur, quia non potest exui: alius genitalia excidit, alius in obscenam ludi partem fugit et locatus ad mortem infame armaturae genus, in quo morbum suum exerceat, legit.
[32,1] Miraris si nondum sapientia omne opus suum impleuit? Nondum tota se nequitia protulit: adhuc nascitur, et huic omnes operam damus, huic oculi nostri, huic manus seruiunt. Ad sapientiam quis accedit? Quis dignam iudicat nisi quam in transitu nouerit? Quis philosophum aut ullum liberale respicit studium, nisi cum ludi intercalantur, cum aliquis pluuius interuenit dies quem perdere libet?
[32,2] Itaque tot familiae philosophorum sine successore deficiunt: Academici et ueteres et minores nullum antistitem reliquerunt; quis est qui tradat praecepta Pyrrhonis? Pythagorica illa inuidiosa turbae schola praeceptorem non inuenit; Sextiorum noua et Romani roboris secta inter initia sua, cum magno impetu coepisset, extincta est.
[32,3] At quanta cura laboratur, ne cuius pantomimi nomen intercidat! Stat per successores Pyladis et Bathylli domus, harum artium multi discipuli sunt multique doctores; priuatum urbe tota sonat pulpitum; in hoc mares, in hoc feminae tripudiant: mares inter se uxoresque contendunt uter det latus mollius. Deinde sub persona cum diu trita frons est, transitur ad galeam.
[32,4] Philosophiae nulla cura est. Itaque adeo nihil inuenitur ex his que parum inuestigata antiqui reliquerunt, ut multa quae inuenta erant oblitterentur. At mehercule, si hoc totis membris premeremus, si in hoc iuuentus sobria incumberet, hoc maiores docerent, hoc minores addiscerent, uix ad fundum ueniretur, in quo ueritas posita est, quam nunc in summa terra et leui manu quaerimus.
О ЛЬГОТАХ — De Beneficiis
Содержание
LIBER I
LIBER II
LIBER III
LIBER IV
LIBER V
LIBER VI
LIBER VII

LIBER I
[1] Inter multos ac uarios errores temere inconsulteque uiuentium nihil propemodum, uir optime Liberalis, dixerim, [quam] quod beneficia nec dare scimus nec accipere. Sequitur enim, ut male conlocata male debeantur; de quibus non redditis sero querimur; ista enim perierunt, cum darentur. Nec mirum est inter plurima maximaque uitia nullum esse frequentius quam ingrati animi. Id euenire ex causis pluribus uideo. Prima illa est, quod non eligimus dignos, quibus tribuamus. Sed nomina facturi diligenter in patrimonium et uitam debitoris inquirimus, semina in solum effetum et sterile non spargimus: beneficia sine ullo dilectu magis proicimus quam damus. Nec facile dixerim, utrum turpius sit infitiari an repetere beneficium; id enim genus huius crediti est, ex quo tantum recipiendum sit, quantum ultro refertur; decoquere uero foedissimum ob hoc ipsum, quia non opus est ad liberandam fidem facultatibus sed animo; reddit enim beneficium, qui debet. Sed cum sit in ipsis crimen, qui ne confessione quidem grati sunt, in nobis quoque est. Multos experimur ingratos, plures facimus, quia alias graues exprobratores exactoresque sumus, alias leues et quos paulo post muneris sui paeniteat, alias queruli et minima momenta calumniantes; gratiam omnem corrumpimus non tantum postquam dedimus beneficia, sed dum damus. Quis nostrum contentus fuit aut leuiter rogari aut semel? quis non, cum aliquid a se peti suspicatus est, frontem adduxit, uoltum auertit, occupationes simulauit, longis sermonibus et de industria non inuenientibus exitum occasionem petendi abstulit et uariis artibus necessitates properantes elusit, in angusto uero conprensus aut distulit, id est timide negauit, aut promisit, sed difficulter, sed subductis superciliis, sed malignis et uix exeuntibus uerbis? Nemo autem libenter debet, quod non accepit, sed expressit. Gratus aduersus eum esse quisquam potest, qui beneficium aut superbe abiecit aut iratus inpegit aut fatigatus, ut molestia careret, dedit? Errat, si quis sperat responsurum sibi, quem dilatione lassauit, expectatione torsit. Eodem animo beneficium debetur, quo datur, et ideo non est neclegenter dandum — sibi enim quisque debet, quod a nesciente accepit — ; ne tarde quidem, quia, cum omni in officio magni aestimetur dantis uoluntas, qui tarde fecit, diu noluit; utique non contumeliose: nam cum ita natura conparatum sit, ut altius iniuriae quam merita descendant et illa cito defluant, has tenax memoria custodiat, quid expectat, qui offendit, dum obligat? Satis aduersus illum gratus est, si quis beneficio eius ignoscit. Non est autem, quod tardiores faciat ad bene merendum turba ingratorum. Nam primum, ut dixi, nos illam augemus; deinde ne deos quidem inmortales ab hac tam effusa nec cessitate sacrilegi neclegentesque eorum deterrent: utuntur natura sua et cuncta interque illa ipsos munerum suorum malos interpretes iuuant. Hos sequamur duces, quantum humana inbecillitas patitur; demus beneficia, non feneremus. Dignus est decipi, qui de recipiendo cogitauit, cum daret. ‘At male cessit.’ Et liberi et coniuges spem fefellerunt, tamen et educamus et ducimus, adeoque aduersus experimenta pertinaces sumus, ut bella uicti et naufragi maria repetamus. Quanto magis permanere in dandis beneficiis decet! quae si quis non dat, quia non recepit, dedit, ut reciperet, bonamque ingratorum facit causam, quibus turpe est non reddere, si licet. Quam multi indigni luce sunt! tamen dies oritur. Quam multi, quod nati sunt, queruntur! tamen natura subolem nouam gignit ipsosque, qui non fuisse mallent, esse patitur. Hoc et magni animi et boni proprium est, non fructum beneficiorum sequi, sed ipsa et post malos quoque bonum quaerere. Quid magnifici erat multis prodesse, si nemo deciperet? nunc est uirtus dare beneficia non utique reditura, quorum a uiro egregio statim fructus perceptus est. Adeo quidem ista res fugare nos et pigriores ad rem pulcherrimam facere non debet, ut, si spes mihi praecidatur gratum hominem reperiendi, malim non recipere beneficia quam non dare, quia, qui non dat, uitium ingrati antecedit. Dicam, quod sentio: qui beneficium non reddit, magis peccat; qui non dat, citius.
[2]       Beneficia in uolgus cum largiri institueris,
            Perdenda sunt multa, ut semel ponas bene.
In priore uersu utrumque reprehendas; nam nec in uolgum effundenda sunt, et nullius rei, minime beneficiorum, honesta largitio est; quibus si detraxeris iudicium, desinunt esse beneficia, in aliud quodlibet incident nomen. Sequens sensus mirificus est, qui uno bene posito beneficio multorum amissorum damna solatur. Vide, oro te, ne hoc et uerius sit et magnitudini bene facientis aptius, ut illum hortemur ad danda, etiam si nullum bene positurus est. Illud enim falsum est ‘perdenda sunt multa’; nullum perit, quia, qui perdit, conputauerat. Beneficiorum simplex ratio est: tantum erogatur; si redit aliquid, lucrum est, si non redit, damnum non est. Ego illud dedi, ut darem. Nemo beneficia in calendario scribit nec auarus exactor ad horam et diem appellat. Numquam illa uir bonus cogitat nisi admonitus a reddente; alioqui in formam crediti transeunt. Turpis feneratio est beneficium expensum ferre. Qualiscumque priorum euentus est, perseuera in alios conferre; melius apud ingratos iacebunt, quos aut pudor aut occasio aut imitatio aliquando gratos poterit efficere. Ne cessaueris, opus tuum perage et partes boni uiri exequere. Alium re, alium fide, alium gratia, alium consilio, alium praeceptis salubribus adiuua. Officia etiam ferae sentiunt, nec ullum tam inmansuetum animal est, quod non cura mitiget et in amorem sui uertat. Leonum ora a magistris inpune tractantur, elephantorum feritatem usque in seruile obsequium demeretur cibus; adeo etiam, quae extra intellectum atque aestimationem beneficii posita sunt, adsiduitas tamen meriti pertinacis euincit. Ingratus est aduersus unum beneficium? aduersus alterum non erit; duorum oblitus est? tertium etiam in eorum, quae exciderunt, memoriam reducet.
[3] Is perdet beneficia, qui cito se perdidisse credit; at qui instat et onerat priora sequentibus, etiam ex duro et inmemori pectore gratiam extundit. Non audebit aduersus multa oculos adtollere; quocumque se conuertit memoriam suam fugiens, ibi te uideat: beneficiis illum tuis cinge. Quorum quae uis quaeue proprietas sit, dicam, si prius illa, quae ad rem non pertinent, transilire mihi permiseris, quare tres Gratiae et quare sorores sint, et quare manibus inplexis, et quare ridentes  et uirgines solutaque ac perlucida ueste. Alii quidem uideri uolunt unam esse, quae det beneficium, alteram, quae accipiat, tertiam, quae reddat; alii tria beneficorum esse genera, promerentium, reddentium, simul accipientium reddentiumque. Sed utrumlibet ex istis iudica uerum: quid ista nos scientia iuuat? Quid ille consertis manibus in se redeuntium chorus? Ob hoc, quia ordo beneficii per manus transeuntis nihilo minus ad dantem reuertitur et totius speciem perdit, si usquam interruptus est, pulcherrimus, si cohaeret et uices seruat. In eo est aliqua tamen maioris dignatio, sicut promerentium. Voltus hilari sunt, quales solent esse, qui dant uel accipiunt beneficia; iuuenes, quia non debet beneficiorum memoria senescere; uirgines, quia incorrupta sunt et sincera et omnibus sancta; in quibus nihil esse adligati decet nec adstricti: solutis itaque tunicis utuntur; perlucidis autem, quia beneficia conspici uolunt. Sit aliquis usque eo Graecis emancipatus, ut haec dicat necessaria; nemo tamen erit, qui etiam illud ad rem iudicet pertinere, quae nomina illis Hesiodus inposuerit. Aglaien maximam natu adpellauit, mediam Euphrosynen, tertiam Thaliam. Horum nominum interpretationem, prout cuique uisum est, deflectit et ad rationem aliquam conatur perducere, cum Hesiodus puellis suis, quod uoluit, nomen inposuerit. Itaque Homerus uni mutauit, Pasithean adpellauit et in matrimonium promisit, ut scias non esse illas uirgines Vestales. Inueniam alium poetam, apud quem praecingantur et spissis aut Phryxianis prodeant. Ergo et Mercurius una stat, non quia beneficia ratio conmendat uel oratio, sed quia pictori ita uisum est. Chrysippus quoque, penes quem subtile illud acumen est et in imam penetrans ueritatem, qui rei agendae causa loquitur et uerbis non ultra, quam ad intellectum satis est, utitur, totum librum suum his ineptiis replet, ita ut de ipso officio dandi, accipiendi, reddendi beneficii pauca admodum dicat; nec his fabulas, sed haec fabulis inserit. Nam praeter ista, quae Hecaton transcribit, tres Chrysippus Gratias ait Iouis et Eurynomes filias esse, aetate autem minores quam Horas, sed meliuscula facie et ideo Veneri datas comites. Matris quoque nomen ad rem iudicat pertinere: Eurynomen enim dictam, quia late patentis patrimonii sit beneficia diuidere; tamquam matri post filias soleat nomen inponi aut poetae uera nomina reddant. Quemadmodum nomenclatori memoriae loco audacia est et, cuicumque nomen non potest reddere, inponit, ita poetae non putant ad rem pertinere uerum dicere, sed aut necessitate coacti aut decore corrupti id quemque uocari iubent, quod belle facit ad uersum. Nec illis fraudi est, si aliud in censum detulerunt; proximus enim poeta suum illas ferre nomen iubet. Hoc ut scias ita esse, ecce Thalia, de qua cum maxime agitur, apud Hesiodum Charis est, apud Homerum Musa.
[4] Sed ne faciam, quod reprehendo, omnia ista, quae ita extra rem sunt, ut ne circa rem quidem sint, relinquam. Tu modo nos tuere, si quis mihi obiciet, quod Chrysippum in ordinem coegerim, magnum mehercules uirum, sed tamen Graecum, cuius acumen nimis tenue retunditur et in se saepe replicatur; etiam cum agere aliquid uidetur, pungit, non perforat. Hic uero quod acumen est? De beneficiis dicendum est et ordinanda res, quae maxime humanam societatem adligat; danda lex uitae, ne sub specie benignitatis inconsulta facilitas placeat, ne liberalitatem, quam nec deesse oportet nec superfluere, haec ipsa obseruatio restringat, dum temperat; docendi sunt , libenter accipere, libenter reddere et magnum ipsis certamen proponere, eos, quibus obligati sunt, re animoque non tantum aequare sed uincere, quia, qui referre gratiam debet, numquam consequitur, nisi praecessit; hi docendi sunt nihil inputare, illi plus debere. Ad hanc honestissimam contentionem beneficiis beneficia uincendi sic nos adhortatur Chrysippus, ut dicat uerendum esse, ne, quia Charites Iouis filiae sunt, parum se grate gerere sacrilegium sit et tam bellis puellis fiat iniuria. Tu me aliquid eorum doce, per quae beneficentior gratiorque aduersus bene merentes fiam, per quae obligantium obligatorumque animi certent, ut, qui praestiterunt, obliuiscantur, pertinax sit memoria debentium. Istae uero ineptiae poetis relinquantur, quibus aures oblectare propositum est et dulcem fabulam nectere. At qui ingenia sanare et fidem in rebus humanis retinere, memoriam officiorum ingerere animis uolunt, serio loquantur et magnis uiribus agant; nisi forte existimas leui ac fabuloso sermone et anilibus argumentis prohiberi posse rem perniciosissimam, beneficiorum nouas tabulas.
[5] Sed quemadmodum superuacua transcurram, ita exponam necesse est hoc primum nobis esse discendum, quid accepto beneficio debeamus. Debere enim se  alius pecuniam, quam accepit, alius consulatum, alius sacerdotium, alius prouinciam. Ista autem sunt meritorum signa, non merita. Non potest beneficium manu tangi: res animo geritur. Multum interest inter materiam beneficii et beneficium; itaque nec aurum nec argentum nec quicquam eorum, quae pro maximis accipiuntur, beneficium est, sed ipsa tribuentis uoluntas. Inperiti autem id, quod oculis incurrit et quod traditur possideturque, solum notant, cum contra illud, quod in re carum atque pretiosum . Haec, quae tenemus, quae aspicimus, in quibus cupiditas nostra haeret, caduca sunt, auferre nobis et fortuna et iniuria potest; beneficium etiam amisso eo, per quod datum est, durat; est enim recte factum, quod inritum nulla uis efficit. Amicum a piratis redemi, hunc alius hostis excepit et in carcerem condidit: non beneficium, sed usum beneficii mei sustulit. Ex naufragio alicui raptos uel ex incendio liberos reddidi, hos uel morbus uel aliqua fortuita iniuria eripuit: manet etiam sine illis, quod in illis datum est. Omnia itaque, quae falsum beneficii nomen usurpant, ministeria sunt, per quae se uoluntas amica explicat. Hoc in aliis quoque rebus euenit, ut aliubi sit species rei, aliubi ipsa res. Imperator aliquem torquibus, murali et ciuica donat: quid habet per se corona pretiosum? quid praetexta? quid fasces? quid tribunal et currus? Nihil horum honor est, sed honoris insigne. Sic non est beneficium id, quod sub oculos uenit, sed beneficii uestigium et nota.
[6] Quid est ergo beneficium? Beneuola actio tribuens gaudium capiensque tribuendo in id, quod facit, prona et sponte sua parata. Itaque non, quid fiat aut quid detur, refert, sed qua mente, quia beneficium non in eo, quod fit aut datur, consistit, sed in ipso dantis aut facientis animo. Magnum autem esse inter ista discrimen uel ex hoc intellegas licet, quod beneficium utique bonum est, id autem, quod fit aut datur, nec bonum nec malum est. Animus est, qui parua extollit, sordida inlustrat, magna et in pretio habita dehonestat; ipsa, quae adpetuntur, neutram naturam habent, nec boni nec mali: refert, quo illa rector inpellat, a quo forma rebus datur. Non est beneficium ipsum, quod numeratur aut traditur, sicut ne in uictimis quidem, licet opimae sint auroque praefulgeant, deorum est honor sed  recta ac pia uoluntate uenerantium. Itaque boni etiam farre ac fitilla religiosi sunt; mali rursus non effugiunt inpietatem, quamuis aras sanguine multo cruentauerint.
[7] Si beneficia in rebus, non in ipsa bene faciendi uoluntate consisterent, eo maiora essent, quo maiora sunt, quae accipimus. Id autem falsum est; non numquam enim magis nos obligat, qui dedit parua magnifice, qui ‘regum aequauit opes animo’, qui exiguum tribuit sed libenter, qui paupertatis suae oblitus est, dum meam respicit, qui non uoluntatem tantum iuuandi habuit sed cupiditatem, qui accipere se putauit beneficium, cum daret, qui dedit tamquam  recepturus, recepit, tamquam non dedisset, qui occasionem, qua prodesset, et occupauit et quaesiit. Contra ingrata sunt, ut dixi, licet re ac specie magna uideantur, quae danti aut extorquentur aut excidunt, multoque gratius uenit, quod facili quam quod plena manu datur. Exiguum est, quod in me contulit, sed amplius non potuit; at hic quod dedit, magnum est, sed dubitauit, sed distulit, sed, cum daret, gemuit, sed superbe dedit, sed circumtulit et placere non ei, cui praestabat, uoluit; ambitioni dedit, non mihi.
[8] Socrati cum multa pro suis quisque facultatibus offerrent, Aeschines, pauper auditor: ‘Nihil’ inquit ‘dignum te, quod dare tibi possim, inuenio et hoc uno modo pauperem esse me sentio. Itaque dono tibi, quod unum habeo, me ipsum. Hoc munus rogo, qualecumque est, boni consulas cogitesque alios, cum multum tibi darent, plus sibi reliquisse.’ Cui Socrates: ‘Quidni tu’ inquit ‘magnum munus mihi dederis, nisi forte te paruo aestimas? Habebo itaque curae, ut te meliorem tibi reddam, quam accepi.’ Vicit Aeschines hoc munere Alcibiadis parem diuitiis animum et omnem iuuenum opulentorum munificentiam.
[9] Vides, quomodo animus inueniat liberalitatis materiam etiam inter angustias? Videtur mihi dixisse: ‘Nihil egisti, fortuna, quod me pauperem esse uoluisti; expediam dignum nihilo minus huic uiro munus, et quia de tuo non possum, de meo dabo.’ Neque est, quod existimes illum uilem sibi fuisse: pretium se sui fecit. Ingeniosus adulescens inuenit, quemadmodum Socraten sibi daret. Non quanta quaeque sint, sed a quali profecta, prospiciendum. Callidus non difficilem aditum praebuit inmodica cupientibus spesque inprobas nihil re adiuturus uerbis fouit; at peior opinio, si lingua asper, uoltu grauis cum inuidia fortunam suam explicuit. Colunt enim detestanturque felicem et, si potuerint, eadem facturi odere facientem. Coniugibus alienis ne clam quidem sed aperte ludibrio habitis suas aliis permisere. Rusticus, inhumanus ac mali moris et inter matronas abominandus conuicio est, si quis coniugem suam in sella prostare uetuit et uulgo admissis inspectoribus uehi perspicuam undique. Si quis nulla se amica fecit insignem nec alienae uxori annuum praestat, hunc matronae humilem et sordidae libidinis et ancillariolum uocant. Inde decentissimum sponsaliorum genus est adulterium et in consensu uiduitas caelibatusque: nemo uxorem duxit, nisi qui abduxit. Iam rapta spargere, sparsa fera et acri auaritia recolligere certant, nihil pensi habere, paupertatem alienam contemnere, suam  quam ullum aliud uereri malum, pacem iniuriis perturbare, inbecilliores ui ac metu premere. Nam prouincias spoliari et nummarium tribunal audita utrimque licitatione alteri addici non mirum, quoniam, quae emeris, uendere gentium ius est.
[10] Sed longius nos inpetus euehit prouocante materia; itaque sic finiamus, ne in nostro saeculo culpa subsidat. Hoc maiores nostri questi sunt, hoc nos querimur, hoc posteri nostri querentur, euersos mores, regnare nequitiam, in deterius res humanas et omne nefas labi; at ista eodem stant loco stabuntque, paulum dumtaxat ultro aut citro mota, ut fluctus, quos aestus accedens longius extulit, recedens interiore litorum uestigio tenuit. Nunc in adulteria magis quam in alia peccabitur, abrumpetque frenos pudicitia; nunc conuiuiorum uigebit furor et foedissimum patrimoniorum exitium, culina; nunc cultus corporum nimius et formae cura prae se ferens animi deformitatem; nunc in petulantiam et audaciam erumpet male dispensata libertas; nunc in crudelitatem priuatam ac publicam ibitur bellorumque ciuilium insaniam, qua omne sanctum ac sacrum profanetur; habebitur aliquando ebrietati honor, et plurimum meri cepisse uirtus erit. Non expectant uno loco uitia, sed mobilia et inter se dissidentia tumultuantur, pellunt in uicem fuganturque; ceterum idem semper de nobis pronuntiare debebimus, malos esse nos, malos fuisse, - inuitus adiciam, et futuros esse. Erunt homicidae, tyranni, fures, adulteri, raptores, sacrilegi, proditores; infra omnia ista ingratus est, nisi quod omnia ista ab ingrato sunt, sine quo uix ullum magnum facinus adcreuit. Hoc tu caue tamquam maximum crimen ne admittas, ignosce tamquam leuissimo, si admissum est. Haec est enim iniuriae summa: beneficium perdidisti. Saluum est enim tibi ex illo, quod est optimum: dedisti. Quemadmodum autem curandum est, ut in eos potissimum beneficia conferamus, qui grate responsuri erunt, ita quaedam, etiam si male de illis sperabitur, faciemus tribuemusque, non solum si iudicabimus ingratos fore, sed si sciemus fuisse. Tamquam si filios alicui restituere potero magno periculo liberatos sine ullo meo, non dubitabo. Dignum etiam inpendio sanguinis mei tuebor et in partem discriminis ueniam; indignum si eripere latronibus potero clamore sublato, salutarem uocem homini non pigebit emittere.
[11] Sequitur, ut dicamus, quae beneficia danda sint et quemadmodum. Primum demus necessaria, deinde utilia, deinde iocunda, utique mansura. Incipiendum est autem a necessariis; aliter enim ad animum peruenit, quod uitam continet, aliter, quod exornat aut instruit. Potest in eo aliquis fastidiosus esse aestimator, quo facile cariturus est, de quo dicere licet: ‘Recipe, non desidero; meo contentus sum.’ Interim non reddere tantum libet, quod acceperis, sed abicere. Ex his, quae necessaria sunt, quaedam primum optinent locum, sine quibus non possumus uiuere, quaedam secundum, sine quibus non debemus, quaedam tertium, sine quibus nolumus. Prima huius notae sunt: hostium manibus eripi et tyrannicae irae et proscriptioni et aliis periculis, quae uaria et incerta humanam uitam obsident. Quidquid horum discusserimus, quo maius ac terribilius erit, hoc maiorem inibimus gratiam; subit enim cogitatio, quantis sint liberati malis, et lenocinium est muneris antecedens metus. Nec tamen ideo debemus tardius quemquam seruare, quam possumus, ut muneri nostro timor inponat pondus. Proxima ab his sunt, sine quibus possumus quidem uiuere, sed ut mors potior sit, tamquam libertas et pudicitia et mens bona. Post haec habebimus coniunctione ac sanguine usuque et consuetudine longa cara, ut liberos, coniuges, penates, cetera, quae usque eo animus sibi adplicuit, ut ab illis quam uita diuelli grauius existimet. Subsecuntur utilia, quorum uaria et lata materia est; hic erit pecunia non superfluens sed ad sanum modum habendi parata; hic erit honor et processus ad altiora tendentium; nec enim utilius quicquam est quam sibi utilem fieri. Iam cetera ex abundanti ueniunt delicatos factura; in his sequemur, ut opportunitate grata sint, ut non uolgaria, quaeque aut pauci habuerint aut pauci intra hanc aetatem aut hoc modo, quae, etiam si natura pretiosa non sunt, tempore aut loco fiant. Videamus, quid oblatum maxime uoluptati futurum sit, quid frequenter occursurum habenti, ut totiens nobiscum quotiens cum illo sit; utique cauebimus, ne munera superuacua mittamus, ut feminae aut seni arma uenatoria, ut rustico libros, ut studiis ac litteris dedito retia. Aeque ex contrario circumspiciemus, ne, dum grata mittere uolumus, suum cuique morbum exprobratura mittamus, sicut ebrioso uina et ualetudinario medicamenta. Maledictum enim incipit esse, non munus, in quo uitium accipientis adgnoscitur.
[12] Si arbitrium dandi penes nos est, praecipue mansura quaeremus, ut quam minime mortale munus sit. Pauci enim sunt tam grati, ut, quid acceperint, etiam si non uident, cogitent. Ingratos quoque memoria cum ipso munere incurrit, ubi ante oculos est et obliuisci sui non sinit, sed auctorem suum ingerit et inculcat. Eo quidem magis duratura quaeramus, quia numquam admonere debemus; ipsa res euanescentem memoriam excitet. Libentius donabo argentum factum quam signatum; libentius statuas quam uestem et quod usus breuis deterat. Apud paucos post rem manet gratia; plures sunt, apud quos non diutius in animo sunt donata, quam in usu. Ego, si fieri potest, consumi munus meum nolo; extet, haereat amico meo, conuiuat. Nemo tam stultus est, ut monendus sit, ne cui gladiatores aut uenationem iam munere edito mittat et uestimenta aestiua bruma, hiberna solstitio. Sit in beneficio sensus communis; tempus, locum obseruet, personas, quia momentis quaedam grata et ingrata sunt. Quanto acceptius est, si id damus, quod quis non habet, quam cuius copia abundat? quod diu quaerit nec inuenit, quam quod ubique uisurus est? Munera non tam pretiosa quam rara et exquisita sint, quae etiam apud diuitem sibi locum faciant, sicut gregalia quoque poma et post paucos dies itura in fastidium delectant, si prouenere maturius. Illa quoque non erunt sine honore, quae aut nemo illis alius dedit aut nos nulli alii.
[13] Alexandro Macedoni, cum uictor Orientis animos supra humana tolleret, Corinthii per legatos gratulati sunt et ciuitate illum sua donauerunt. Cum risisset hoc Alexander officii genus, unus ex legatis: ‘Nulli’ inquit ‘ciuitatem umquam dedimus alii quam tibi et Herculi.’ Libens accepti non dilutum honorem et legatos inuitatione aliaque humanitate prosecutus cogitauit, non qui sibi ciuitatem darent, sed cui dedissent; et homo gloriae deditus, cuius nec naturam nec modum nouerat, Herculis Liberique uestigia sequens ac ne ibi quidem resistens, ubi illa defecerant, ad socium honoris sui respexit a dantibus, tamquam caelum, quod mente uanissima conplectebatur, teneret, quia Herculi aequabatur. Quid enim illi simile habebat uesanus adulescens, cui pro uirtute erat felix temeritas? Hercules nihil sibi uicit; orbem terrarum transiuit non concupiscendo, sed iudicando, quid uinceret, malorum hostis, bonorum uindex, terrarum marisque pacator; at hic a pueritia latro gentiumque uastator, tam hostium pernicies quam amicorum, qui summum bonum duceret terrori esse cunctis mortalibus, oblitus non ferocissima tantum, sed ignauissima quoque animalia timeri ob malum uirus.
[14] Ad propositum nunc reuertamur. Beneficium qui quibuslibet dat, nulli gratum dat; nemo se stabularii aut cauponis hospitem iudicat nec conuiuam dantis epulum, ubi dici potest: ‘Quid enim in me contulit? Nempe hoc, quod et in illum uix bene notum sibi et in illum etiam inimicum ac turpissimum hominem. Numquid enim me dignum iudicauit? morbo suo morem gessit.’ Quod uoles gratum esse, rarum effice: quis patitur sibi inputari ? Nemo haec ita interpretetur, tamquam reducam liberalitatem et frenis artioribus reprimam; illa uero, in quantum libet, exeat, sed eat, non erret. Licet ita largiri, ut unusquisque, etiam si cum multis accepit, in populo se esse non putet. Nemo non habeat aliquam familiarem notam, per quam speret se propius admissum; dicat: ‘Accepi idem, quod ille, sed ultro. Accepi, quod ille, sed ego intra breue tempus, cum ille diu meruisset. Sunt, qui idem habeant, sed non eisdem uerbis datum, non eadem comitate tribuentis. Ille accepit, cum rogasset; ego non rogaram. Ille accepit, sed facile redditurus, sed cuius senectus et libera orbitas magna promittebat; mihi plus dedit, quamuis idem dederit, quia sine spe recipiendi dedit.’ Quemadmodum meretrix ita inter multos se diuidet, ut nemo non aliquod signum familiaris animi ferat, ita, qui beneficia sua amabilia esse uult, excogitet, quomodo et multi obligentur et tamen singuli habeant aliquid, quo se ceteris praeferant.
[15] Ego uero beneficiis non obicio moras; quo plura maioraque fuerint, plus adferent laudis. At sit iudicium; neque enim cordi esse cuiquam possunt forte ac temere data. Quare si quis existimat nos, cum ista praecipimus, benignitatis fines introrsus referre et illi minus laxum limitem aperire, ne perperam monitiones nostras exaudit. Quam enim uirtutem magis ueneramur? cui magis stimulos addimus? quibusue tam conuenit haec adhortatio quam nobis societatem generis humani sancientibus? Quid ergo est? Cum sit nulla honesta uis animi, etiam si a recta uoluntate incepit, nisi quam uirtutem modus fecit, ueto liberalitatem nepotari. Tunc iuuat accepisse beneficium et supinis quidem manibus, ubi illud ratio ad dignos perducit, non quolibet casus et consilii indigens inpetus defert; quod ostentare libet et inscribere sibi. Beneficia tu uocas, quorum auctorem fateri pudet? At illa quanto gratiora sunt quantoque in partem interiorem animi numquam exitura descendunt, cum delectant cogitantem magis a quo, quam quid acceperis? Crispus Passienus solebat dicere quorundam se iudicium malle quam beneficium, quorundam beneficium malle quam iudicium, et subiciebat exempla: ‘Malo’ aiebat ‘diui Augusti iudicium, malo Claudii beneficium.’ Ego uero nullius puto expetendum esse beneficium, cuius uile iudicium est. Quid ergo? non erat accipiendum a Claudio, quod dabatur? Erat, sed sicut a fortuna, quam scires posse statim malam fieri. Quid ista inter se mixta diuidimus? Non est beneficium, cui deest pars optima, datum esse iudicio; alioqui pecunia ingens, si non ratione nec recta uoluntate donata est, non magis beneficium est quam thesaurus. Multa sunt autem, quae oportet accipere nec debere.
 
LIBER II
[1] Inspiciamus, Liberalis uirorum optime, id quod ex priori parte adhuc superest, quemadmodum dandum sit beneficium; cuius rei expeditissimam uideor monstraturus uiam: sic demus, quomodo uellemus accipere. Ante omnia libenter, cito, sine ulla dubitatione; ingratum est beneficium, quod diu inter dantis manus haesit, quod quis aegre dimittere uisus est et sic dare, tamquam sibi eriperet. Etiam si quid interuenit morae, euitemus omni modo, ne deliberasse uideamur; proximus est a negante, qui dubitauit, nullamque iniit gratiam. Nam cum in beneficio iucundissima sit tribuentis uoluntas, quia nolentem se tribuisse ipsa cunctatione testatus est, non dedit sed aduersus ducentem male retinuit; multi autem sunt, quos liberales facit frontis infirmitas. Gratissima sunt beneficia parata, facilia, occurrentia, ubi nulla mora fuit nisi in accipientis uerecundia. Optimum est antecedere desiderium cuiusque, proximum sequi; illud melius, occupare ante quam rogemur, quia, cum homini probo ad rogandum os concurrat et subfundatur rubor, qui hoc tormentum remittit, multiplicat munus suum. Non tulit gratis, qui, cum rogasset, accepit, quoniam quidem, ut maioribus nostris grauissimis uiris uisum est, nulla res carius constat, quam quae precibus empta est. Vota homines parcius facerent, si palam facienda essent; adeo etiam deos, quibus honestissime supplicamus, tacite malumus et intra nosmet ipsos precari.
[2] Molestum uerbum est, onerosum, demisso uoltu dicendum, rogo. Huius facienda est gratia amico et quemcumque amicum sis promerendo facturus; properet licet, sero beneficium dedit, qui roganti dedit. Ideo diuinanda cuiusque uoluntas et, cum intellecta est, necessitate grauissima rogandi liberanda est; illud beneficium iucundum uicturum in animo scias, quod obuiam uenit. Si non contigit praeuenire, plura rogantis uerba intercidamus; ne rogati uideamur sed certiores facti, statim promittamus facturosque nos, etiam ante quam interpellemur, ipsa festinatione adprobemus. Quemadmodum in aegris opportunitas cibi salutaris est et aqua tempestiue data remedii locum optinuit, ita, quamuis leue et uolgare beneficium est, si praesto fuit, si proximam quamque horam non perdidit, multum sibi adicit gratiamque pretiosi sed lenti et diu cogitati muneris uincit. Qui tam parate facit, non est dubium, quin libenter faciat; itaque laetus facit et induit sibi animi sui uoltum.
[3] Ingentia quorundam beneficia silentium aut loquendi tarditas imitata grauitatem et tristitiam corrupit, cum promitterent uoltu negantium; quanto melius adicere bona uerba rebus bonis et praedicatione humana benignaque conmendare, quae praestes! Vt ille se castiget, quod tardior in rogando fuit, adicias licet familiarem querellam: ‘Irascor tibi, quod, cum aliquid desiderasses, non olim scire me uoluisti, quod tam diligenter rogasti, quod quemquam adhibuisti. Ego uero gratulor mihi, quod experiri animum meum libuit; postea, quidquid desiderabis, tuo iure exiges; semel rusticitati tuae ignoscitur.’ Sic efficies, ut animum tuum pluris aestimet quam illud, quidquid est, ad quod petendum uenerat. Tunc est summa uirtus tribuentis, tunc benignitas, ubi ille, qui discessit, dicet sibi: ‘Magnum hodie lucrum feci; malo, quod illum talem inueni, quam si multiplicatum hoc ad me, de quo loquebar, alia uia peruenisset; huic eius animo numquam parem gratiam referam.’
[4] At plerique sunt, qui beneficia asperitate uerborum et supercilio in odium adducunt eo sermone usi, ea superbia, ut inpetrasse paeniteat. Aliae deinde post rem promissam secuntur morae; nihil autem est acerbius, quam ubi quoque,  inpetrasti, rogandum est. Repraesentanda sunt beneficia, quae a quibusdam accipere difficilius est quam inpetrare. Hic rogandus est, ut admoneat, ille, ut consummet; sic unum munus per multorum manus teritur, ex quo gratiae minimum apud promittentem remanet, quia auctori detrahit, quisquis post illum rogandus est. Hoc itaque curae hebebis, si grate aestimari, quae praestabis, uoles, ut beneficia tua inlibata, ut integra ad eos, quibus promissa sunt, perueniant, sine ulla, quod aiunt, deductione. Nemo illa intercipiat, nemo detineat; nemo in eo, quod daturus es, gratiam suam facere potest, ut non tuam minuat.
[5] Nihil aeque amarum quam diu pendere; aequiore quidam animo ferunt praecidi spem suam quam trahi. Plerisque autem hoc uitium est ambitione praua differendi promissa, ne minor sit rogantium turba, quales regiae potentiae ministri sunt, quos delectat superbiae suae longum spectaculum, minusque se iudicant posse, nisi diu multumque singulis, quid possint, ostenderint. Nihil confestim, nihil semel faciunt; iniuriae illorum praecipites, lenta beneficia sunt. Quare uerissimum existima, quod ille comicus dixit:
Quid? tu non intellegis
          tantum te gratiae demere, quantum morae adicis?
Inde illae uoces, quas ingenuus dolor exprimit: ‘Fac, si quid facis’ et: ‘Nihil tanti est; malo mihi iam neges.’ Vbi in taedium adductus animus incipit beneficium odisse, dum expectat, potest ob id gratus esse? Quemadmodum acerbissima crudelitas est, quae trahit poenam, et misericordiae genus est cito occidere, quia tormentum ultimum finem sui secum adfert, quod antecedit tempus, maxima uenturi supplicii pars est, ita maior est muneris gratia, quo minus diu pependit. Est enim etiam bonarum rerum sollicita expectatio, et cum plurima beneficia remedium alicuius rei adferant, qui aut diutius torqueri patitur, quem protinus potest liberare, aut tardius gaudere, beneficio suo manus adfert. Omnis benignitas properat, et proprium est libenter facientis cito facere; qui tarde et diem de die extrahens profuit, non ex animo fecit. Ita duas res maximas perdidit, et tempus et argumentum amicae uoluntatis; tarde uelle nolentis est.
[6] In omni negotio, Liberalis, non minima portio est, quomodo quidque aut dicatur aut fiat. Multum celeritas adiecit, multum abstulit mora. Sicut in telis eadem ferri uis est, sed infinitum interest, utrum excusso lacerto torqueantur an remissa manu effluant, gladius idem et stringit et transforat, quam presso articulo uenerit, refert,  idem est, quod datur, sed interest, quomodo detur. Quam dulce, quam pretiosum est, si gratias sibi agi non est passus, qui dedit, si dedisse, dum dat, oblitus est! Nam corripere eum, cui cum maxime aliquid praestes, dementia est et inserere contumeliam meritis. Itaque non sunt exasperanda beneficia nec quicquam illis triste miscendum. Etiam si quid erit, de quo uelis admonere, aliud tempus eligito.
[7] Fabius Verrucosus beneficium ab homine duro aspere datum panem lapidosum uocabat, quem esurienti accipere necessarium sit, esse acerbum. Ti. Caesar rogatus a Nepote Mario praetorio, ut aeri alieno eius succurreret, edere illum sibi nomina creditorum iussit; hoc non est donare sed creditores conuocare. Cum edita essent, scripsit Nepoti iussisse se pecuniam solui adiecta contumeliosa admonitione; effecit, ut Nepos nec aes alienum haberet nec beneficium: liberauit illum a creditoribus, sibi non obligauit. Aliquid Tiberius secutus est; puto, noluit plures esse, qui idem rogaturi concurrerent. Ista fortasse efficax ratio fuerit ad hominum inprobas cupiditates pudore reprimendas, beneficium uero danti tota alia sequenda est uia. Omni genere, quod des, quo sit acceptatius, adornandum est; hoc uero non est beneficium dare, deprehendere est.
[8] Et ut in transitu de hac quoque parte dicam, quid sentiam, ne principi quidem satis decorum est donare ignominiae causa. ‘Tamen’ inquit ‘effugere Tiberius ne hoc quidem modo, quod uitabat, potuit; nam aliquot postea, qui idem rogarent, inuenti sunt, quos omnes iussit reddere in senatu aeris alieni causas, et ita illis certas summas dedit.’ Non est illud liberalitas, censura est; auxilium est, principale tributum est: beneficium non est, cuius sine rubore meminisse non possum. Ad iudicem missus sum; ut inpetrarem, causam dixi.
[9] Praecipiunt itaque omnes auctores sapientiae quaedam beneficia palam danda, quaedam secreto: palam, quae consequi gloriosum, ut militaria dona, ut honores et quidquid aliud notitia pulchrius fit; rursus, quae non producunt nec honestiorem faciunt, sed succurrunt infirmitati, egestati, ignominiae, tacite danda sunt, ut nota sint solis, quibus prosunt.
[10] Interdum etiam ipse, qui iuuatur, fallendus est, ut habeat nec, a quo acceperit, sciat. Arcesilan aiunt amico pauperi et paupertatem suam dissimulanti, aegro autem et ne hoc quidem confitenti deesse sibi in sumptum ad necessarios usus, clam succurrendum iudicasse; puluino eius ignorantis sacculum subiecit, ut homo inutiliter uerecundus, quod desiderabat, inueniret potius quam acciperet. ‘Quid ergo? ille nesciet, a quo acceperit?’ Primum nesciat, si hoc ipsum beneficii pars est; deinde multa alia faciam, multa tribuam, per quae intellegat et illius auctorem; denique ille nesciet accepisse se, ego sciam me dedisse. ‘Parum est’ inquis. Parum, si fenerare cogitas; sed si dare, quo genere accipienti maxime profuturum erit, dabis. Contentus eris te teste; alioqui non bene facere delectat sed uideri bene fecisse. ‘Volo utique sciat.’ Debitorem quaeris. ‘Volo utique sciat.’ Quid? si illi utilius est nescire, si honestius, si gratius, non in aliam partem abibis? ‘Volo sciat.’ Ita tu hominem non seruabis in tenebris? Non nego, quotiens patitur res, respiciendum gaudium ex accipientis uoluntate; sin adiuuari illum et oportet et pudet, si, quod praestamus, offendit, nisi absconditur, beneficium in acta non mitto. Quidni? ego illi non sum indicaturus me dedisse, cum inter prima praecepta ac maxime necessaria sit, ne umquam exprobrem, immo ne admoneam quidem. Haec enim beneficii inter duos lex est: alter statim obliuisci debet dati, alter accepti numquam.
[11] Lacerat animum et premit frequens meritorum conmemoratio. Libet exclamare, quod ille triumuirali proscriptione seruatus a quodam Caesaris amico exclamauit, cum superbiam eius ferre non posset: ‘Redde me Caesari!’ Quousque dices: ‘Ego te seruaui, ego eripui morti’? istud, si meo arbitrio memini, uita est, si tuo, mors est; nihil tibi debeo, si me seruasti, ut haberes, quem ostenderes. Спрашиваешь меня о циркумдуцисе? quousque obliuisci fortunae meae non sinis? semel in triumpho ductus essem. Non est dicendum, quid tribuerimus: qui admonet, repetit; non est instandum, non est memoria renouanda, nisi ut aliud dando prioris admoneas. Ne aliis quidem narrare debemus; qui dedit beneficium, taceat, narret, qui accepit. Dicetur enim, quod illi ubique iactanti beneficium suum: ‘Non negabis’ inquit ‘te recepisse’; et cum respondisset: ‘Quando?’ ‘Saepe quidem’ inquit ‘et multis locis, id est, quotiens et ubicumque narrasti.’ Quid opus est eloqui, quid alienum occupare officium? est, qui istud facere honestius possit, quo narrante et hoc laudabitur, quod ipse non narras. Ingratum me iudicas, si istud te tacente nemo sciturus est. Quod adeo non est conmittendum, ut etiam, si quis coram nobis narrabit, respondendum sit: ‘Dignissimus quidem ille est maioribus beneficiis, sed ego magis uelle me scio omnia illi praestare quam adhuc praestitisse’; et haec ipsa non uerniliter nec ea figura, qua quidam reiciunt, quae magis ad se uolunt adtrahere. Deinde adicienda omnis humanitas. Perdet agricola, quod sparsit, si labores suos destituit in semine; multa cura sata perducuntur ad segetem; nihil in fructum peruenit, quod non a primo usque ad extremum aequalis cultura prosequitur. Eadem beneficiorum condicio est. Numquid ulla maiora possunt esse, quam quae in liberos patres conferunt? haec tamen inrita sunt, si in infantia deserantur, nisi longa pietas munus suum nutrit. Eadem ceterorum beneficiorum condicio est: nisi illa adiuueris, perdes; parum est dedisse, fouenda sunt. Si gratos uis habere, quos obligas, non tantum des oportet beneficia, sed ames. Praecipue, ut dixi, parcamus auribus; admonitio taedium facit, exprobratio odium. Nihil aeque in beneficio dando uitandum est quam superbia. Quid opus adrogantia uoltus, quid tumore uerborum? ipsa res te extollit. Detrahenda est inanis iactatio; res loquentur nobis tacentibus. Non tantum ingratum, sed inuisum est beneficium superbe datum.
[12] C. Caesar dedit uitam Pompeio Penno, si dat, qui non aufert; deinde absoluto et agenti gratias porrexit osculandum sinistrum pedem. Qui excusant et negant id insolentiae causa factum, aiunt socculum auratum, immo aureum, margaritis distinctum ostendere eum uoluisse. Ita prorsus: quid hic contumeliosum est, si uir consularis aurum et margaritas osculatus est alioquin nullam partem in corpore eius electurus, quam purius oscularetur? Homo natus in hoc, ut mores liberae ciuitatis Persica seruitute mutaret, parum iudicauit, si senator, senex, summis usus honoribus in conspectu principum supplex sibi eo more iacuisset, quo hostes uicti hostibus iacuere; inuenit aliquid infra genua, quo libertatem detruderet. Non hoc est rem publicam calcare, et quidem, licet id aliquis non putet ad rem pertinere, sinistro pede? Parum enim foede furioseque insolens fuerat, qui de capite consularis uiri soccatus audiebat, nisi in os senatoris ingessisset imperator epigros suos.
[13] O superbia, magnae fortunae stultissimum malum! ut a te nihil accipere iuuat! ut omne beneficium in iniuriam conuertis! ut te omnia dedecent! quoque altius te subleuasti, hoc depressior es ostendisque tibi non datum adgnoscere ista bona, quibus tantum inflaris; quidquid das, corrumpis. Libet itaque interrogare, quid se tanto opere resupinet, quid uoltum habitumque oris peruertat, ut malit personam habere quam faciem? Iucunda sunt, quae humana fronte, certe leni placidaque tribuuntur, quae cum daret mihi superior, non exultauit supra me, sed quam potuit benignissimus fuit descenditque in aequum et detraxit muneri suo pompam, si obseruauit idoneum tempus, ut in occasione potius quam in necessitate succurreret. Vno modo istis persuadebimus, ne beneficia sua insolentia perdant, si ostenderimus non ideo uideri maiora, quod tumultuosius data sunt; ne ipsos quidem ob id cuiquam posse maiores uideri; uanam esse superbiae magnitudinem et quae in odium etiam amanda perducat.
[14] Sunt quaedam nocitura inpetrantibus, quae non dare sed negare beneficium est; aestimabimus itaque utilitatem potius quam uoluntatem petentium. Saepe enim noxia concupiscimus, nec dispicere, quam perniciosa sint, licet, quia iudicium interpellat adfectus; sed cum subsedit cupiditas, cum inpetus ille flagrantis animi, qui consilium fugat, cecidit, detestamur perniciosos malorum munerum auctores. Vt frigidam aegris negamus et lugentibus ac sibi iratis ferrum, ut amentibus, quidquid contra se usurus ardor petit, sic omnium, quae nocitura sunt, inpense ac submisse, non numquam etiam miserabiliter rogantibus perseuerabimus non dare. Cum initia beneficiorum suorum spectare tum etiam exitus decet et ea dare, quae non tantum accipere, sed etiam accepisse delectet. Multi sunt, qui dicant: ‘Scio hoc illi non profuturum, sed quid faciam? rogat, resistere precibus eius non possum; uiderit: de se, non de me queretur.’ Falsum est: immo de te et merito quidem; cum ad mentem bonam redierit, cum accessio illa, quae animum inflammabat, remiserit, quidni eum oderit, a quo in damnum ac periculum suum adiutus est? Exorari in perniciem rogantium saeua bonitas est. Quemadmodum pulcherrimum opus est etiam inuitos nolentesque seruare, ita rogantibus pestifera largiri blandum et adfabile odium est. Beneficium demus, quod in usu magis ac magis placeat, quod numquam in malum uertat. Pecuniam non dabo, quam numeraturum adulterae sciam, nec in societate turpis facti aut consilii inueniar; si potero, reuocabo, si minus, non adiuuabo scelus. Siue illum ira, quo non debebit, inpellet, siue ambitionis calor abducet a tutis, in nullum malum uires a  sumere ipsas patiar nec conmittam, ut possit quandoque dicere: ‘Ille amando me occidit.’ Saepe nihil interest inter amicorum munera et hostium uota; quidquid illi accidere optant, in id horum intempestiua indulgentia inpellit atque instruit. Quid autem turpius quam quod euenit frequentissime, ut nihil intersit inter odium et beneficium?
[15] Numquam in turpitudinem nostram reditura tribuamus. Cum summa amicitiae sit amicum sibi aequare, utrique simul consulendum est: dabo egenti, sed ut ipse non egeam; succurram perituro, sed ut ipse non peream, nisi si futurus ero magni hominis aut magnae rei merces. Nullum beneficium dabo, quod turpiter peterem. Nec exiguum dilatabo nec magna pro paruis accipi patiar; nam ut qui, quod , inputat, gratiam destruit, ita qui, quantum det, ostendit, munus suum conmendat, non exprobrat. Respiciendae sunt cuique facultates suae uiresque, ne aut plus praestemus, quam possumus, aut minus. Aestimanda est eius persona, cui damus; quaedam enim minora sunt, quam ut exire a magnis uiris debeant, quaedam accipiente maiora sunt. Vtriusque itaque personam confer et ipsum inter illas, quod donabis, examina, numquid aut danti graue sit aut parum, numquid rursus, qui accepturus est, aut fastidiat aut non capiat.
[16] Vrbem cuidam Alexander donabat, uesanus et qui nihil animo nisi grande conciperet. Cum ille, cui donabatur, se ipse mensus tanti muneris inuidiam refugisset dicens non conuenire fortunae suae: ‘Non quaero’ inquit, ‘quid te accipere deceat, sed quid me dare.’ Animosa uox uidetur et regia, cum sit stultissima. Nihil enim per se quemquam decet; refert, qui det, cui, quando, quare, ubi, et cetera, sine quibus facti ratio non constabit. Гигантское животное! si illum accipere hoc non decet, nec te dare; habetur personarum ac dignitatium portio et, cum sit ubique uirtus modus, aeque peccat, quod excedit, quam quod deficit. Liceat istud sane tibi et te in tantum fortuna sustulerit, ut congiaria tua urbes sint (quas quanto maioris animi fuit non capere quam spargere!): est tamen aliquis minor, quam  in sinu eius condenda sit ciuitas.
[17] Ab Antigono Cynicus petit talentum: respondit plus esse, quam quod Cynicus petere deberet; repulsus petit denarium: respondit minus esse, quam quod regem deceret dare. ‘Turpissima eiusmodi cauillatio est: inuenit, quomodo neutrum daret. In denario regem, in talento Cynicum respexit, cum posset et denarium tamquam Cynico dare et talentum tamquam rex. Vt sit aliquid maius, quam quod Cynicus accipiat, nihil tam exiguum est, quod non honeste regis humanitas tribuat.’ Si me interrogas, probo; est enim intolerabilis res poscere nummos et contemnere. Indixisti pecuniae odium; hoc professus es, hanc personam induisti: agenda est. Iniquissimum est te pecuniam sub gloria egestatis adquirere. Adspicienda ergo non minus sua cuique persona est quam eius, de quo iuuando quis cogitat. Volo Chrysippi nostri uti similitudine de pilae lusu, quam cadere non est dubium aut mittentis uitio aut excipientis; tum cursum suum seruat, ubi inter manus utriusque apte ab utroque et iactata et excepta uersatur. Necesse est autem lusor bonus aliter illam conlusori longo, aliter breui mittat. Eadem beneficii ratio est: nisi utrique personae, dantis et accipientis, aptatur, nec ab hoc exibit nec ad illum perueniet, ut debet. Si cum exercitato et docto negotium est, audacius pilam mittemus; utcumque enim uenerit, manus illam expedita et agilis repercutiet; si cum tirone et indocto, non tam rigide nec tam excusse sed languidius et in ipsam eius derigentes manum remisse occurremus. Idem faciendum est in beneficiis: quosdam doceamus et satis iudicemus, si conantur, si audent, si uolunt. Facimus autem plerumque ingratos et, ut sint, fauemus, tamquam ita demum magna sint beneficia nostra, si gratia illis referri non potuit; ut malignis lusoribus propositum est conlusorem traducere, cum damno scilicet ipsius lusus, qui non potest, nisi consentitur, extendi. Multi sunt tam prauae naturae, ut malint perdere, quae praestiterunt, quam uideri recepisse, superbi et inputatores; quanto melius quantoque humanius id agere, ut illis quoque partes suae constent, et fauere, ut gratia sibi referri possit, benigne omnia interpretari, gratias agentem non aliter, quam si referat, audire, praebere se facilem ad hoc, ut, quem obligauit, etiam exolui uelit! Male audire solet fenerator, si acerbe exigit, aeque, si in recipiendo tardus ac difficilis moras quaerit. Beneficium tam recipiendum est quam non exigendum. Optimus ille, qui facile dedit, numquam exegit, reddi gauisus est, bona fide, quid praestitisset, oblitus, qui accipientis animo recepit.
[18] Quidam non tantum dant beneficia superbe, sed etiam accipiunt, quod non est conmittendum; iam enim transeamus ad alteram partem tractaturi, quomodo se gerere homines in accipiendis beneficiis debeant. Quodcumque ex duobus constat officium, tantundem ab utroque exigit: qualis pater esse debeat, cum inspexeris, scies non minus operis illic superesse, ut dispicias, qualem esse oporteat filium; sunt aliquae partes mariti, sed non minores uxoris. In uicem ista, quantum exigunt, praestant et parem desiderant regulam, quae, ut ait Hecaton, difficilis est; omne enim honestum in arduo est, etiam quod uicinum honesto est; non enim tantum fieri debet, sed ratione fieri. Hac duce per totam uitam eundum est, minima maximaque ex huius consilio gerenda; quomodo haec suaserit, dandum. Haec autem hoc primum censebit non ab omnibus accipiendum. A quibus ergo accipiemus? Vt breuiter tibi respondeam: ab his, quibus dedissemus. Videamus, num etiam maiore dilectu quaerendus sit, cui debeamus, quam cui praestemus. Nam ut non sequantur ulla incommoda (secuntur autem plurima), graue tamen tormentum est debere, cui nolis; contra iucundissimum ab eo accepisse beneficium, quem amare etiam post iniuriam possis, ubi amicitiam alioqui iucundam causa fecit et iustam. Illud uero homini uerecundo et probo miserrimum est, si eum amare oportet, quem non iuuat. Totiens admoneam necesse est non loqui me de sapientibus, quos, quidquid oportet, et iuuat, qui animum in potestate habent et legem sibi, quam uolunt, dicunt, quam dixerunt, seruant, sed de inperfectis hominibus honestam uiam sequi uolentibus, quorum adfectus saepe contumaciter parent. Itaque eligendum est, a quo beneficium accipiam; et quidem diligentius quaerendus beneficii quam pecuniae creditor. Huic enim reddendum est, quantum accepi, et, si reddidi, solutus sum ac liber; at illi et plus soluendum est, et nihilo minus etiam relata gratia cohaeremus; debeo enim, cum reddidi, rursus incipere, manetque amicitia;  non reciperem indignum, sic ne in beneficiorum quidem sacratissimum ius, ex quo amicitia oritur. ‘Non semper’ inquit ‘mihi licet dicere: nolo; aliquando beneficium accipiendum est et inuito. Dat tyrannus crudelis et iracundus, qui munus suum fastidire te iniuriam iudicaturus est: non accipiam? eodem loco latronem pone, piratam, regem animum latronis ac piratae habentem. Quid faciam? parum dignus est, cui debeam?’ Cum eligendum dico, cui debeas, uim maiorem et metum excipio, quibus adhibitis electio perit. Si liberum est tibi, si arbitrii tui est, utrum uelis an non, id apud te ipse perpendes; si necessitas tollit arbitrium, scies te non accipere, sed parere. Nemo id accipiendo obligatur, quod illi repudiare non licuit; si uis scire, an uelim, effice, ut possim nolle. ‘Vitam tamen tibi dedit.’ Non refert, quid sit, quod datur, nisi a uolente, nisi uolenti datur; si seruasti me, non ideo seruator es. Venenum aliquando pro remedio fuit; non ideo numeratur inter salubria. Quaedam prosunt nec obligant: tuber quidam tyranni gladio diuisit, qui ad occidendum eum uenerat; non ideo illi tyrannus gratias egit, quod rem, quam medicorum manus reformidauerant nocendo sanauit.
[19] Vides non esse magnum in ipsa re momentum, quoniam non uidetur dedisse beneficium, qui a malo animo profuit; casus enim beneficium est, hominis iniuria. Leonem in amphitheatro spectauimus, qui unum e bestiariis agnitum, cum quondam eius fuisset magister, protexit ab inpetu bestiarum; num ergo beneficium est ferae auxilium? minime, quia nec uoluit facere nec faciendi animo fecit. Quo loco feram posui, tyrannum pone: et hic uitam dedit et illa, nec hic nec illa beneficium. Quia non est beneficium accipere cogi, non est beneficium debere, cui nolis. Ante des oportet mihi arbitrium mei, deinde beneficium.
[20] Disputari de M. Bruto solet, an debuerit accipere ab diuo Iulio uitam, cum occidendum eum iudicaret. Quam rationem in occidendo secutus sit, alias tractabimus; mihi enim, cum uir magnus in aliis fuerit, in hac re uidetur uehementer errasse nec ex institutione Stoica se egisse; qui aut regis nomen extimuit, cum optimus ciuitatis status sub rege iusto sit, aut ibi sperauit libertatem futuram, ubi tam magnum praemium erat et imperandi et seruiendi, aut existimauit ciuitatem in priorem formam posse reuocari amissis pristinis moribus futuramque ibi aequalitatem ciuilis iuris et staturas suo loco leges, ubi uiderat tot milia hominum pugnantia, non an seruirent, sed utri. Quanta uero illum aut rerum naturae aut urbis suae tenuit obliuio, qui uno interempto defuturum credidit alium, qui idem uellet, cum Tarquinius esset inuentus post tot reges ferro ac fulminibus occisos! Sed uitam accipere debuit, ob hoc tamen  habere illum parentis loco, quia in ius dandi beneficii iniuria uenerat; non enim seruauit is, qui non interfecit, nec beneficium dedit, sed missionem.
[21] Illud magis uenire in aliquam disputationem potest, quid faciendum sit captiuo, cui redemptionis pretium homo prostituti corporis et infamis ore promittit. Patiar me ab inpuro seruari? seruatus deinde quam illi gratiam referam? uiuam cum obsceno? non uiuam cum redemptore? Quid ergo placeat, dicam: etiam a tali accipiam pecuniam, quam pro capite dependam, accipiam autem tamquam creditum, non tamquam beneficium; soluam illi pecuniam et, si occasio fuerit seruandi periclitantem, seruabo; in amicitiam, quae similes iungit, non descendam, nec seruatoris illum loco numerabo sed feneratoris, cui sciam reddendum, quod accepi. Est aliquis dignus, a quo beneficium accipiam, sed danti nociturum est; ideo non accipiam, quia ille paratus est mihi cum incommodo aut etiam periculo suo prodesse. Defensurus est me reum, sed illo patrocinio regem sibi facturus inimicum; inimicus sum, si, cum ille pro me periclitari uelit, ego, quod facilius est, non facio, ut sine illo pericliter. Ineptum et friuolum hoc Hecaton ponit exemplum Arcesilai, quem ait a filio familiae adlatam pecuniam non accepisse, ne ille patrem sordidum offenderet; quid fecit laude dignum, quod furtum non recepit, quod maluit non accipere quam reddere? Quae est enim alienam rem non accipere moderatio? Si exemplo magni animi opus est, utamur Graecini Iulii, uiri egregii, quem C. Caesar occidit ob hoc unum, quod melior uir erat, quam esse quemquam tyranno expedit. Is cum ab amicis conferentibus ad inpensam ludorum pecunias acciperet, magnam pecuniam a Fabio Persico missam non accepit et obiurgantibus iis, qui non aestimant mittentes, sed missa, quod repudiasset: ‘Ego’ inquit ‘ab eo beneficium accipiam, a quo propinationem accepturus non sum?’ Cum illi Rebilus consularis, homo eiusdem infamiae, maiorem summam misisset instaretque, ut accipi iuberet: ‘Rogo’ inquit ‘ignoscas; et a Persico non accepi.’ Vtrum hoc munera accipere est an senatum legere?
[22] Cum accipiendum iudicauerimus, hilares accipiamus profitentes gaudium, et id danti manifestum sit, ut fructum praesentem capiat; iusta enim causa laetitiae est laetum amicum uidere, iustior fecisse; quam grate ad nos peruenisse indicemus effusis adfectibus, quos non ipso tantum audiente sed ubique testemur. Qui grate beneficium accipit, primam eius pensionem soluit.
[23] Sunt quidam, qui nolint nisi secreto accipere; testem beneficii et conscium uitant; quos scias licet male cogitare. Quomodo danti in tantum producenda notitia est muneris sui, in quantum delectatura est, cui datur, ita accipienti adhibenda contio est; quod pudet debere, ne acceperis. Quidam furtiue gratias agunt et in angulo et ad aurem; non est ista uerecundia, sed infitiandi genus; ingratus est, qui remotis arbitris agit gratias. Quidam nolunt nomina secum fieri nec interponi pararios nec signatores aduocari,  chirographum dare; idem faciunt, qui dant operam, ut beneficium in ipsos conlatum quam ignotissimum sit. Verentur palam ferre, ut sua potius uirtute quam alieno adiutorio consecuti dicantur; rariores in eorum officiis sunt, quibus uitam aut dignitatem debent, et, dum opinionem clientium timent, grauiorem subeunt ingratorum.
[24 Alii pessime locuntur de optime meritis. Tutius est quosdam offendere quam demeruisse; argumentum enim nihil debentium odio quaerunt; atqui nihil magis praestandum est, quam ut memoria nobis meritorum haereat, quae subinde reficienda est, quia nec referre potest gratiam, nisi qui meminit, , qui meminit,> eam refert. Nec delicate accipiendum est nec submisse et humiliter; nam qui neclegens est in accipiendo, cum omne beneficium recens pateat, quid faciat, cum prima eius uoluptas refrixit? Alius accipit fastidiose, tamquam qui dicat: ‘Non quidem mihi opus est, sed quia tam ualde uis, faciam tibi mei potestatem’; alius supine, ut dubium praestanti relinquat, an senserit; alius uix labra diduxit et ingratior, quam si tacuisset, fuit. Loquendum est pro magnitudine rei inpensius et illa adicienda: ‘Plures, quam putas, obligasti’ (nemo enim non gaudet beneficium suum latius patere); ‘nescis, quid mihi praestiteris, sed scire te oportet, quanto plus sit, quam existimas’ (statim gratus est, qui se onerat); ‘numquam tibi referre gratiam potero; illud certe non desinam ubique confiteri me referre non posse.’
[25] Nullo magis Caesarem Augustum demeruit et ad alia inpetranda facilem sibi reddidit Furnius, quam quod, cum patri Antonianas partes secuto ueniam inpetrasset, dixit: ‘Hanc unam, Caesar, habeo iniuriam tuam: effecisti, ut et uiuerem et morerer ingratus.’ Quid est tam grati animi, quam nullo modo sibi satis facere, quam ne ad spem quidem exaequandi umquam beneficii accedere? His atque eiusmodi uocibus id agamus, ut uoluntas nostra non lateat, sed aperiatur et luceat. Verba cessent licet: si, quemadmodum debemus, adfecti sumus, conscientia eminebit in uoltu. Qui gratus futurus est, statim, dum accipit, de reddendo cogitet. Chrysippus quidem ait illum uelut in certamen cursus conpositum et carceribus inclusum opperiri debere tempus suum, ad quod uelut dato signo prosiliat; et quidem magna illi contentione opus est, magna celeritate, ut consequatur antecedentem.
[26] Videndum est nunc, quid maxime faciat ingratos. Facit aut nimius sui suspectus et insitum mortalitati uitium se suaque mirandi aut auiditas aut inuidia. Incipiamus a primo. Nemo non benignus est sui iudex; inde est, ut omnia meruisse se existimet et in solutum accipiat nec satis suo pretio se aestimatum putet. ‘Hoc mihi dedit, sed quam sero, sed post quot labores? quanto consequi plura potuissem, si illum aut illum ita me colere maluissem? non hoc speraueram; in turbam coniectus sum; tam exiguo dignum
[27] me iudicauit? honestius praeteriri fuit.’ Cn. Lentulus augur, diuitiarum maximum exemplum, ante quam illum libertini pauperem facerent, hic, qui quater miliens sestertium suum uidit (proprie dixi; nihil enim amplius quam uidit), ingenii fuit sterilis, tam pusilli quam animi. Cum esset auarissimus, nummos citius emittebat quam uerba: tanta illi inopia erat sermonis. Hic cum omnia incrementa sua diuo Augusto deberet, ad quem adtulerat paupertatem sub onere nobilitatis laborantem, princeps iam ciuitatis et pecunia et gratia subinde  Augusto solebat queri dicens a studiis se abductum; nihil tantum in se congestum esse, quantum perdidisset relicta eloquentia. At illi inter alia hoc quoque diuus Augustus praestiterat, quod illum derisu et labore inrito liberauerat. Non patitur auiditas quemquam esse gratum; numquam enim inprobae spei, quod datur, satis est, et maiora cupimus, quo maiora uenerunt, multoque concitatior est auaritia in magnarum opum congestu conlocata, ut flammae infinito acrior uis est, quo ex maiore incendio emicuit. Aeque ambitio non patitur quemquam in ea mensura honorum conquiescere, quae quondam eius fuit inpudens uotum: nemo agit de tribunatu gratias, sed queritur, quod non est ad praeturam usque perductus; nec haec grata est, si deest consulatus; ne hic quidem satiat, si unus est. Vltra se cupiditas porrigit et felicitatem suam non intellegit, quia non, unde uenerit, respicit, sed quo tendat.
[28] Omnibus his uehementius et inportunius malum est inuidia, quae nos inquietat, dum conparat: ‘Hoc mihi praestitit, sed illi plus, sed illi maturius’; et deinde nullius causam agit, contra omnes sibi fauet. Quanto est simplicius, quanto prudentius beneficium acceptum augere, scire neminem tanti ab alio, quanti a se ipso aestimari! ‘Plus accipere debui, sed illi facile non fuit plus dare; in multos diuidenda liberalitas erat; hoc initium est, boni consulamus et animum eius grate excipiendo euocemus; parum fecit, sed saepius faciet; illum mihi praetulit, et me multis; ille non est mihi par uirtutibus nec officiis, sed habuit suam Venerem; querendo non efficiam, ut maioribus dignus sim, sed ut datis indignus. Plura illis hominibus turpissimis data sunt; quid ad rem? quam raro fortuna iudicat? Cottidie querimur malos esse felices; saepe, quae agellos pessimi cuiusque transierat, optimorum uirorum segetem grando percussit; fert sortem suam quisque ut in ceteris rebus ita in amicitiis.’ Nullum est tam plenum beneficium, quod non uellicare malignitas possit, nullum tam angustum, quod non bonus interpres extendat. Numquam deerunt causae querendi, si beneficia a deteriore parte spectaueris.
[29] Vide, quam iniqui sint diuinorum munerum aestimatores et quidem professi sapientiam: queruntur, quod non magnitudine corporum aequemus elephantos, uelocitate ceruos, leuitate aues, inpetu tauros, quod solida sit cutis beluis, decentior dammis, densior ursis, mollior fibris, quod sagacitate nos narium canes uincant, quod acie luminum aquilae, spatio aetatis corui, multa animalia nandi facilitate. Et cum quaedam ne coire quidem in idem natura patiatur, ut uelocitatem corporum et uires, ex diuersis ac dissidentibus bonis hominem non esse conpositum iniuriam uocant et neclegentes nostri deos, quod non bona ualetudo etiam uitiis inexpugnabilis data sit, quod non futuri scientia. Vix sibi temperant, quin eo usque inpudentiae prouehantur, ut naturam oderint, quod infra deos sumus, quod non in aequo illis stetimus. Quanto satius est ad contemplationem tot tantorumque beneficiorum reuerti et agere gratias, quod nos in hoc pulcherrimo domicilio uoluerunt secundas sortiri, quod terrenis praefecerunt! Aliquis ea animalia conparat nobis, quorum potestas penes nos est? Quidquid nobis negatum est, dari non potuit. Proinde, quisquis es iniquus aestimator sortis humanae, cogita, quanta nobis tribuerit parens noster, quanto ualentiora animalia sub iugum miserimus, quanto uelociora consequamur, quam nihil sit mortale non sub ictu nostro positum. Tot uirtutes accepimus, tot artes, animum denique, cui nihil non eodem, quo intendit, momento peruium est, sideribus uelociorem, quorum post multa saecula futuros cursus antecedit; tantum deinde frugum, tantum opum, tantum rerum aliarum super alias aceruatarum. Circumeas licet cuncta et, quia nihil totum inuenies, quod esse te malles, ex omnibus singula excerpas, quae tibi dari uelles: bene aestimata naturae indulgentia confitearis necesse est in deliciis te illi fuisse. Ita est: carissimos nos habuerunt di inmortales habentque, et, qui maximus tribui honos potuit, ab ipsis proximos conlocauerunt. Magna accepimus, maiora non cepimus.
[30] Haec, mi Liberalis, necessaria credidi, et quia loquendum aliquid de maximis beneficiis erat, cum de minutis loqueremur, et quia inde manat etiam in cetera huius detestabilis uitii audacia. Cui enim respondebit grate, quod munus existimabit aut magnum aut reddendum, qui summa beneficia spernit? cui salutem, cui spiritum debebit, qui uitam accepisse se a dis negat, quam cottidie ab illis petit? Quicumque ergo gratos esse docet, et hominum causam agit et deorum, quibus nullius rei indigentibus, positis extra desiderium, referre nihilo minus gratiam possumus. Non est, quod quisquam excusationem mentis ingratae ab infirmitate atque inopia petat et dicat: ‘Quid enim faciam et quomodo? quando superioribus dominisque rerum omnium gratiam referam?’ Referre facile est, si auarus es, sine inpendio, si iners,  opera. Eodem quidem momento, quo obligatus es, si uis, cum quolibet paria fecisti, quoniam, qui libenter beneficium accipit, reddidit.
[31] Hoc ex paradoxis Stoicae sectae minime mirabile, ut mea fert opinio, aut incredibile est eum, qui libenter accipit, beneficium reddidisse. Nam cum omnia ad animum referamus, fecit quisque, quantum uoluit; et cum pietas, fides, iustitia, omnis denique uirtus intra se perfecta sit, etiam si illi manum exerere non licuit, gratus quoque homo esse potest uoluntate. Quotiens, quod proposuit, quisque consequitur, capit operis sui fructum. Qui beneficium dat, quid proponit? prodesse ei, cui dat, et uoluptati esse. Si, quod uoluit, effecit peruenitque ad me animus eius ac mutuo gaudio adfecit, tulit, quod petit. Non enim in uicem aliquid sibi reddi uoluit; aut non fuit beneficium, sed negotiatio. Bene nauigauit, qui quem destinauit portum tenuit; teli iactus certae manus peregit officium, si petita percussit; beneficium qui dat, uult excipi grate: habet, quod uoluit, si bene acceptum est. Sed sperauit emolumenti aliquid: non fuit hoc beneficium, cuius proprium est nihil de reditu cogitare. Quod accipiebam, eo animo accepi, quo dabatur: reddidi. Alioqui pessima optimae rei condicio est: ut gratus sim, ad fortunam mittor. Si illa inuita respondere non possum, sufficit animus animo. ‘Quid ergo? non, quidquid potuero, et faciam, ut reddam, et temporum rerumque occasionem sequar et inplere eius sinum cupiam, a quo aliquid accepi?’ Sed malo loco beneficium est, nisi et excussis manibus esse grato licet.
[32] ‘Qui accepit’ inquit ‘beneficium, licet animo benignissimo acceperit, nondum consummauit officium suum; restat enim pars reddendi; sicut in lusu est aliquid pilam scite ac diligenter excipere, sed non dicitur bonus lusor, nisi qui apte et expedite remisit, quam acceperat.’ Exemplum hoc dissimile est; quare? quia huius rei laus in corporis motu est et in agilitate, non in animo; explicari itaque totum debet, de quo oculis iudicatur. Nec tamen ideo non bonum lusorem dicam, qui pilam, ut oportebat, excepit, si per ipsum mora, quo minus remitteret, non fuit. ‘Sed quamuis’ inquit ‘arti ludentis nihil desit, quia partem quidem fecit, sed partem, quam non fecit, potest facere, lusus ipse inperfectus est, qui consummatur uicibus mittendi ac remittendi.’ Nolo diutius hoc refellere; existimemus ita esse, desit aliquid lusui, non lusori; sic et in hoc, de quo disputamus, deest aliquid rei datae, cui par alia debetur, non animo, qui animum parem sibi nanctus est et, quantum in illo est, quod uoluit, effecit.
[33] Beneficium mihi dedit, accepi non aliter, quam ipse accipi uoluit: iam habet, quod petit, et quod unum petit, ergo gratus sum. Post hoc usus mei restat et aliquod ex homine grato commodum; hoc non inperfecti officii reliqua pars est, sed perfecti accessio. Facit Phidias statuam; alius est fructus artis, alius artificii: artis est fecisse, quod uoluit, artificii fecisse cum fructu; perfecit opus suum Phidias, etiam si non uendidit. Triplex illi fructus est operis sui: unus conscientiae; hunc absoluto opere percipit; alter famae; tertius utilitatis, quem adlatura est aut gratia aut uenditio aut aliqua commoditas. Sic beneficii fructus primus ille est conscientiae: hunc percipit, qui, quo uoluit, munus suum pertulit; secundus  est et famae et eorum, quae praestari in uicem possunt. Itaque cum benigne acceptum est beneficium, qui dedit, gratiam quidem iam recepit, mercedem nondum; debeo itaque, quod extra beneficium est, ipsum quidem bene accipiendo persolui.
[34] ‘Quid ergo?’ inquit ‘rettulit gratiam, qui nihil fecit?’ Primum fecit: bono animo bonum optulit et, quod est amicitiae, ex aequo. Post deinde aliter beneficium, aliter creditum soluitur; non est, quod expectes, ut solutionem tibi ostendam; res inter animos geritur. Quod dico, non uidebitur durum, quamuis primo contra opinionem tuam pugnet, si te commodaueris mihi et cogitaueris plures esse res quam uerba. Ingens copia est rerum sine nomine, quas non propriis adpellationibus notamus, sed alienis commodatisque: pedem et nostrum dicimus et lecti et ueli et carminis, canem et uenaticum et marinum et sidus; quia non sufficimus, ut singulis singula adsignemus, quotiens opus est, mutuamur. Fortitudo est uirtus pericula iusta contemnens aut scientia periculorum repellendorum, excipiendorum, prouocandorum; dicimus tamen et gladiatorem fortem uirum et seruum nequam, quem in contemptum mortis temeritas inpulit. Parsimonia est scientia uitandi sumptus superuacuos aut ars re familiari moderate utendi; parcissimum tamen hominem uocamus pusilli animi et contracti, cum infinitum intersit inter modum et angustias. Haec alia sunt natura, sed efficit inopia sermonis, ut et hunc et illum parcum uocemus, ut et ille fortis dicatur cum ratione fortuita despiciens et hic sine ratione in pericula excurrens. Sic beneficium est et actio, ut diximus, benefica et ipsum, quod datur per illam actionem, ut pecunia, ut domus, ut praetexta; unum utrique nomen est, uis quidem ac potestas longe alia.
[35] Itaque adtende, iam intellegis nihil me, quod opinio tua refugiat, dicere: illi beneficio, quod actio perficit, relata gratia est, si illud beneuole excipimus; illud alterum, quod re continetur, nondum reddidimus, sed uolemus reddere. Voluntati uoluntate satis fecimus, rei rem debemus. Itaque, quamuis rettulisse illum gratiam dicamus, qui beneficium libenter accipit, iubemus tamen et simile aliquid ei, quod accepit, reddere. A consuetudine quaedam, quae dicimus, abhorrent, deinde alia uia ad consuetudinem redeunt: negamus iniuriam accipere sapientem, tamen, qui illum pugno percusserit, iniuriarum damnabitur; negamus stulti quidquam esse, et tamen eum, qui rem aliquam stulto subripuit, furti condemnabimus; insanire omnes dicimus, nec omnes curamus elleboro; his ipsis, quos uocamus insanos, et suffragium et iuris dictionem conmittimus. Sic dicimus eum, qui beneficium bono animo accipit, gratiam rettulisse, nihilo minus illum in aere alieno relinquimus gratiam relaturum, etiam cum rettulit. Exhortatio est illa, non infitiatio  beneficia timeamus, ne ut intolerabili sarcina pressi deficiamus animo. ‘Bona mihi donata sunt et fama defensa, detractae sordes, spiritus  et libertas spiritu potior: et quomodo referre gratiam potero? quando ille ueniet dies, quo illi animum meum ostendam?’ Hic ipse est, quo ille suum ostendit. Excipe beneficium, amplexare, gaude, non quod accipias, sed quod reddas debiturusque sis; non adibis tam magnae rei periculum, ut casus ingratum facere te possit. Nullas tibi proponam difficultates, ne despondeas animum, ne laborum ac longae seruitutis expectatione deficias; non differo te, de praesentibus fiat. Numquam eris gratus, nisi statim es. Следовательно, фация? non arma sumenda sunt: fortasse erunt; non maria emetienda: fortasse etiam uentis minantibus solues. Vis reddere beneficium? benigne accipe; rettulisti gratiam, non ut soluisse te putes, sed ut securior debeas.
 
LIBER III
[1] Non referre beneficiis gratiam et est turpe et apud omnes habetur, Aebuti Liberalis; ideo de ingratis etiam ingrati queruntur, cum interim hoc omnibus haeret, quod omnibus displicet, adeoque in contrarium itur, ut quosdam habeamus infestissimos non post beneficia tantum sed propter beneficia. Hoc prauitate naturae accidere quibusdam non negauerim, pluribus, quia memoriam tempus interpositum subducit. Nam quae recentia apud illos uiguerunt, ea interiecto spatio obsolescunt; de quibus fuisse mihi tecum disputationem scio, cum tu illos non ingratos uocares sed oblitos, tamquam ea res ingratum excuset, quae facit, aut, quia hoc accidit alicui, non sit ingratus, cum hoc non accidat nisi ingrato. Multa sunt genera ingratorum, ut furum, ut homicidarum, quorum una culpa est, ceterum in partibus uarietas magna; ingratus  qui beneficium accepisse se negat, quod accepit, ingratus est, qui dissimulat, ingratus, qui non reddit, ingratissimus omnium, qui oblitus est. Illi enim si non soluunt, tamen debent, et extat apud illos uestigium certe meritorum intra malam conscientiam inclusorum; aliquando ad referendam gratiam conuerti ex aliqua causa possunt, si illos pudor admonuerit, si subita honestae rei cupiditas, qualis solet ad tempus etiam in malis pectoribus exurgere, si inuitauerit facilis occasio; hic numquam fieri gratus potest, cui beneficium totum elapsum est. Et utrum tu peiorem uocas, apud quem gratia beneficii intercidit, an apud quem etiam memoria? Vitiosi oculi sunt, qui lucem reformidant, caeci, qui non uident; et parentes suos non amare inpietas est, non adgnoscere insania.
[2] Quis tam ingratus est, quam qui, quod in prima parte animi positum esse debuit et semper occurrere, ita seposuit et abiecit, ut in ignorantiam uerteret? adparet illum non saepe de reddendo cogitasse, cui obrepsit obliuio. Denique ad reddendam gratiam et uirtute opus est et tempore et facultate et adspirante fortuna; qui meminit, sine inpendio gratus est. Hoc, quod non operam exigit, non opes, non felicitatem, qui non praestat, nullum habet, quo lateat, patrocinium; numquam enim uoluit gratus esse, qui beneficium tam longe proiecit, ut extra conspectum suum poneret. Quemadmodum, quae in usu sunt et manum cottidie tactumque patiuntur, numquam periculum situs adeunt, illa, quae ad oculos non reuocantur, sed extra conuersationem ut superuacua iacuerunt, sordes ipsa colligunt uetustate, ita, quidquid frequens cogitatio exercet ac renouat, memoriae numquam subducitur, quae nihil perdit, nisi ad quod non saepe respexit.
[3] Praeter hanc causam aliae quoque sunt, quae nobis merita non numquam maxima euellant. Prima omnium ac potentissima, quod nouis semper cupiditatibus occupati non, quid habeamus, sed quid petamus,  in id, quod adpetitur, intentis, quidquid est domi, uile est. Sequitur autem, ut, ubi quod acceperis leue nouorum cupiditas fecit, auctor quoque eorum non sit in pretio. Amauimus aliquem et suspeximus et fundatum ab illo statum nostrum professi sumus, quamdiu nobis placebant ea, quae consecuti sumus; deinde inrumpit animum aliorum admiratio, et ad ea inpetus factus est, uti mortalibus mos est ex magnis maiora cupiendi: protinus excidit, quidquid ante apud nos beneficium uocabatur, nec ea intuemur, quae nos aliis praeposuere, sed ea sola, quae fortuna praecedentium ostentat. Non potest autem quisquam et inuidere et gratias agere, quia inuidere querentis et maesti est, gratias agere gaudentis. Deinde quia nemo nostrum nouit nisi id tempus, quod cum maxime transit, ad praeterita rari animum retorquent; sic fit, ut praeceptores eorumque beneficia intercidant, quia totam pueritiam reliquimus; sic fit, ut in adulescentiam nostram conlata pereant, quia ipsa numquam retractatur. Nemo, quod fuit, tamquam in praeterito sed tamquam in perdito ponit, ideoque caduca memoria est futuro inminentium.
[4] Hoc loco reddendum est Epicuro testimonium, qui adsidue queritur, quod aduersus praeterita simus ingrati, quod, quaecumque percipimus bona, non reducamus nec inter uoluptates numeremus, cum certior nulla sit uoluptas, quam quae iam eripi non potest. Praesentia bona nondum tota in solido sunt, potest illa casus aliquis incidere; futura pendent et incerta sunt; quod praeteriit, inter tuta sepositum est. Quomodo gratus esse quisquam aduersus beneficia potest, qui omnem uitam suam transilit praesentium totus ac futurorum? Memoria gratum facit; memoriae minimum tribuit, quisquis spei plurimum.
[5] Quemadmodum, mi Liberalis, quaedam res semel perceptae haerent, quaedam, ut scias, non est satis didicisse (intercidit enim eorum scientia, nisi continuetur), geometriam dico et sublimium cursum et si qua alia propter suptilitatem lubrica sunt, ita beneficia quaedam magnitudo non patitur excidere, quaedam minora sed numero plurima et temporibus diuersa effluunt, quia, ut dixi, non subinde illa tractamus nec libenter, quid cuique debeamus, recognoscimus. Audi uoces petentium: nemo non uicturam semper in animo suo memoriam dixit, nemo non deditum se et deuotum professus est, et si quod aliud humilius uerbum, quo se obpigneraret, inuenit. Post exiguum tempus idem illi uerba priora quasi sordida et parum libera euitant; perueniunt deinde eo, quo, ut ego existimo, pessimus quisque atque ingratissimus peruenit, ut obliuiscantur. Adeo enim ingratus est, qui oblitus est, ut ingratus sit, cui beneficium in mentem uenit.
[6] Hoc tam inuisum uitium an inpunitum esse debeat, quaeritur, et an haec lex, quae in scholis exercetur, etiam in ciuitate ponenda sit, qua ingrati datur actio; quae uidetur aequa omnibus. ‘Quidni? cum urbes quoque urbibus, quae praestitere, exprobrent et  maiores conlata a posteris exigant.’ Nostri maiores, maximi scilicet uiri, ab hostibus tantum res repetierunt, beneficia magno animo dabant, magno perdebant; excepta Macedonum gente non est in ulla data aduersus ingratum actio. Magnumque hoc argumentum est dandam non fuisse, quia aduersus maleficium omne consensimus, et homicidii, ueneficii, parricidii, uiolatarum religionum aliubi atque aliubi diuersa poena est, sed ubique aliqua, hoc frequentissimum crimen nusquam punitur, ubique inprobatur; neque absoluimus illud, sed cum difficilis esset incertae rei aestimatio, tantum odio damnauimus et inter ea reliquimus, quae ad iudices deos mittimus.
[7] Rationes autem multae mihi occurrunt, propter quas crimen hoc in legem cadere non debeat. Primum omnium pars optima beneficii periit, si actio sicut certae pecuniae aut ex conducto et locato datur. Hoc enim in illo speciosissimum est, quod dedimus uel perdituri, quod totum permisimus accipientium arbitrio; si adpello, si ad iudicem uoco, incipit non beneficium esse, sed creditum. Deinde cum res honestissima sit referre gratiam, desinit esse honesta, si necessaria est; non magis enim laudabit quisquam gratum hominem, quam eum, qui depositum reddidit aut, quod debebat, citra iudicem soluit. Ita duas res, quibus in uita humana nihil pulchrius est, corrumpimus, gratum hominem et beneficium; quid enim aut in hoc magnificum est, si beneficium non dat, sed commodat, aut in illo, qui reddit, non quia uult, sed quia necesse est? Non est gloriosa res gratum esse, nisi tutum est ingratum fuisse. Adice nunc, quod huic uni legi omnia fora uix sufficient. Quis erit, qui non agat? quis, cum quo non agatur? omnes sua extollunt, omnes etiam minima, quae in alios contulere, dilatant. Praeterea, quaecumque in cognitionem cadunt, conprendi possunt et non dare infinitam licentiam iudici; ideo melior uidetur condicio causae bonae, si ad iudicem quam si ad arbitrum mittitur, quia illum formula includit et certos, quos non excedat, terminos ponit, huius libera et nullis adstricta uinculis religio et detrahere aliquid potest et adicere et sententiam suam, non prout lex aut iustitia suadet, sed prout humanitas aut misericordia inpulit, regere. Ingrati actio non erat iudicem adligatura sed  regno liberrimo positura. Quid sit enim beneficium, non constat, deinde, quantum sit; refert, quam benigne illud interpretetur iudex. Quid sit ingratus, nulla lex monstrat; saepe et qui reddidit, quod accepit, ingratus est, et qui non reddidit, gratus. De quibusdam et inperitus iudex demittere tabellam potest, ubi fecisse aut non fecisse pronuntiandum est, ubi prolatis cautionibus controuersia tollitur, ubi inter disputantes ratio ius dicit; ubi uero animi coniectura capienda est, ubi id, de quo sola sapientia decernit, in controuersiam incidit, non potest sumi ad haec iudex ex turba selectorum, quem census in album et equestris hereditas misit.
[8] Itaque non haec parum idonea res uisa est, quae deduceretur ad iudicem, sed nemo huic rei satis idoneus iudex inuentus est; quod non admiraberis, si excusseris, quid habiturus fuerit difficultatis, quisquis in eiusmodi reum exisset. Donauit aliquis magnam pecuniam, sed diues, sed non sensurus inpendium; donauit alius, sed toto patrimonio cessurus; summa eadem est, beneficium idem non est. Etiamnunc adice: hic pecuniam pro addicto dependit, sed cum illam domo protulisset; ille dedit eandem, sed mutuam sumpsit aut rogauit et se obligari ingenti merito passus est; eodem existimas loco esse illum, qui beneficium ex facili largitus est, et hunc, qui accepit, ut daret? Tempore quaedam magna fiunt, non summa: beneficium est donata possessio, cuius fertilitas laxare possit annonam, beneficium est unus in fame panis; beneficium est donare regiones, per quas magna flumina et nauigabilia decurrant, beneficium est arentibus siti et uix spiritum per siccas fauces ducentibus monstrare fontem. Quis inter se ista conparabit? quis expendet? Difficilis est sententia, quae non rem, sed uim rei quaerit; eadem licet sint, aliter data non idem pendent. Dedit hic mihi beneficium, sed non libenter, sed dedisse se questus est, sed superbius me, quam solebat, adspexit, sed tam tarde dedit, ut plus praestaturus fuerit, si cito negasset: horum quomodo iudex inibit aestimationem, cum sermo et dubitatio et uoltus meriti gratiam destruant?
[9] Quid, quod quaedam beneficia uocantur, quia nimis concupiscuntur, quaedam non sunt ex hac uolgari nota sed maiora, etiam si minus adparent? Beneficium uocas dedisse potentis populi ciuitatem, in quatuordecim deduxisse et defendisse capitis reum; quid utilia suasisse? quid retinuisse, ne in scelus rueret? quid gladium excussisse morituro? quid efficacibus remediis lugentem et, quos desiderabat, uolentem sequi ad uitae consilium reduxisse? quid adsedisse aegro et, cum ualetudo eius ac salus momentis constaret, excepisse idonea cibo tempora et cadentes uenas uino refecisse et medicum adduxisse morienti? Haec quis aestimabit? quis dissimilibus beneficiis iubebit beneficia pensari? ‘Donaui tibi domum’; sed ego tuam supra te ruere praedixi. ‘Dedi tibi patrimonium’; sed ego naufrago tabulam. ‘Pugnaui pro te et uolnera excepi’; at ego uitam tibi silentio dedi. Cum aliter beneficium detur, aliter reddatur, paria facere difficile est.
[10] Dies praeterea beneficio reddendo non dicitur, sicut pecuniae creditae; itaque potest, qui nondum reddidit, reddere. Dic enim, intra quod tempus deprendatur ingratus. Maxima beneficia probationem non habent, saepe intra tacitam duorum conscientiam latent; an hoc inducimus, ut non demus beneficia sine teste? Quam deinde poenam ingratis constituimus? unam omnibus, cum disparia sint? inaequalem et pro cuiusque beneficio maiorem, minorem? Age, intra pecuniam uersabitur taxatio: quid, quod quaedam uitae beneficia sunt et maiora uita? His quae pronuntiabitur poena? minor beneficio? iniqua est; par et capitalis? quid inhumanius quam cruentos esse beneficiorum exitus?
[11] ‘Quaedam’ inquit ‘priuilegia parentibus data sunt; quomodo horum extra ordinem habita ratio est, sic aliorum quoque beneficorum haberi debet.’ Parentium condicionem sacrauimus, quia expediebat liberos tolli; sollicitandi ad hunc laborem erant incertam adituri fortunam. Non poterat illis dici, quod beneficia dantibus dicitur: ‘Cui des, elige; ipse tecum, si deceptus es, querere; dignum adiuua.’ In liberis tollendis nihil iudicio tollentium licet, tota res uoti est; itaque, ut aequiore animo adirent aleam, danda aliqua illis potestas fuit. Deinde alia condicio parentium est, qui beneficia, quibus dederunt, dant nihilo minus daturique sunt, nec est periculum, ne dedisse ipsos mentiantur; in ceteris quaeri debet, non tantum an receperint, sed an dederint, horum in confesso merita sunt, et, quia utile est iuuentuti regi, inposuimus illi quasi domesticos magistratus, sub quorum custodia contineretur. Deinde omnium parentium unum erat beneficium, itaque aestimari semel potuit; alia diuersa sunt, dissimilia, infinitis inter se interuallis distantia; itaque sub nullam regulam cadere potuerunt, cum aequius esset omnia relinqui quam omnia aequari.
[12] Quaedam magno dantibus constant, quaedam accipientibus magna sunt, sed gratuita tribuentibus. Quaedam amicis data sunt, quaedam ignotis; plus est, quamuis idem detur, si ei datur, quem nosse a beneficio tuo incipis. Hic auxilia tribuit, ille ornamenta, ille solacia. Inuenies, qui nihil putet esse iocundius, nihil maius quam habere, in quo calamitas adquiescat; inuenies rursus, qui dignitati suae, quam securitati consuli malit; est, qui plus ei debere se iudicet, per quem tutior est, quam ei, per quem honestior. Proinde ista maiora aut minora erunt, prout fuerit iudex aut huc aut illo inclinatus animo. Praeterea creditorem mihi ipse eligo, beneficium saepe ab eo accipio, a quo nolo, et aliquando ignorans obligor: quid facies? ingratum uocabis eum, cui beneficium inscio et, si scisset, non accepturo inpositum est? non uocabis eum, qui utcumque acceptum non reddidit? Aliquis dedit mihi beneficium, sed idem postea fecit iniuriam: utrum uno munere ad patientiam iniuriarum omnium adstringor, an proinde erit, ac si gratiam rettulerim, quia beneficium suum ipse insequenti iniuria rescidit? Quomodo deinde aestimabis, utrum plus sit, quod accepit, an quo laesus est? Dies me deficiet omnes difficultates persequi temptantem.
[13] ‘Tardiores’ inquit ‘ad beneficia danda facimus non uindicando data nec infitiatores eorum adficiendo poena.’ Sed illud quoque tibi e contrario occurrat multo tardiores futuros ad accipienda beneficia, si periculum causae dicundae adituri erunt et innocentiam sollicitiore habituri loco. Deinde erimus per hoc ipsi quoque ad danda tardiores; nemo enim libenter dat inuitis, sed quicumque ad bene faciendum bonitate inuitatus est et ipsa pulchritudine rei, etiam libentius dabit nihil debituris nisi quod uolent. Minuitur enim gloria eius officii, cui diligenter cautum est.
[14] Deinde pauciora erunt beneficia, sed ueriora; quid autem mali est inhiberi beneficiorum temeritatem? Hoc enim ipsum secuti sunt, qui nullam legem huic constituerunt, ut circumspectius donaremus, circumspectius eligeremus eos, in quos merita conferuntur. Etiam atque etiam, cui des, considera: nulla actio erit, nulla repetitio. Erras, si existimas succursurum tibi iudicem; nulla lex te in integrum restituet, solam accipientis fidem specta. Hoc modo beneficia auctoritatem suam tenent et magnifica sunt; pollues illa, si materiam litium feceris. Aequissima uox est et ius gentium prae se ferens: ‘Redde, quod debes’; haec turpissima est in beneficio: ‘Redde!’ Quid? reddet uitam, quam debet? dignitatem? securitatem? sanitatem? Reddi maxima quaeque non possunt. ‘At pro iis’ inquit ‘aliquid, quod tanti sit.’ Hoc est, quod dicebam, interituram tantae rei dignitatem, si beneficium mercem facimus. Non est inritandus animus ad auaritiam, ad querellas, ad discordiam; sua sponte in ista fertur. Quantum possumus, resistamus et quaerenti occasiones amputemus.
[15] Vtinam quidem persuadere possemus, ut pecunias creditas tantum a uolentibus acciperent! utinam nulla stipulatio emptorem uenditori obligaret nec pacta conuentaque inpressis signis custodirentur, fides potius illa seruaret et aecum colens animus! Sed necessaria optimis praetulerunt et cogere fidem quam expectare malunt. Adhibentur ab utraque parte testes; ille per tabulas plurium nomina interpositis parariis facit; ille non est interrogatione contentus, nisi reum manu sua tenuit. O turpem humani generis fraudis ac nequitiae publicae confessionem! anulis nostris plus quam animis creditur. In quid isti ornati uiri adhibiti sunt? in quid inprimunt сигна? nempe ne ille neget accepisse se, quod accepit. Hos incorruptos uiros et uindices ueritatis existimas? по его мнению, статические денежные потери не являются постоянными. Ita non honestius erat a quibusdam fidem falli, quam ab omnibus perfidiam timeri? Hoc unum deest auaritiae, ut beneficia sine sponsore non demus. Generosi animi est et magnifici iuuare, prodesse; qui dat beneficia, deos imitatur, qui repetit, feneratores. Quid illos, dum uindicamus, in turbam sordidissimam redigimus?
[16] ‘Plures’ inquit ‘ingrati erunt, si nulla aduersus ingratum datur actio.’ Immo pauciores, quia maiore dilectu dabuntur beneficia. Deinde non expedit notum omnibus fieri, quam multi ingrati sint; pudorem enim rei tollet multitudo peccantium, et desinet esse probri loco commune maledictum. Numquid iam ulla repudio erubescit, postquam inlustres quaedam ac nobiles feminae non consulum numero sed maritorum annos suos conputant et exeunt matrimonii causa, nubunt repudii? Tamdiu istuc timebatur, quamdiu rarum erat; quia nulla sine diuortio acta sunt, quod saepe audiebant, facere didicerunt. Numquid iam ullus adulterii pudor est, postquam eo uentum est, ut nulla uirum habeat, nisi ut adulterum inritet? Argumentum est deformitatis pudicitia. Quam inuenies tam miseram, tam sordidam, ut illi satis sit unum adulterorum par, nisi singulis diuisit horas? et non sufficit dies omnibus, nisi apud alium gestata est, apud alium mansit. Infrunita et antiqua est, quae nesciat matrimonium uocari unum adulterium. Quemadmodum horum delictorum iam euanuit pudor, postquam res latius euagata est, ita ingratos plures efficies et auidiores, si numerare se coeperint.
[17] ‘Quid ergo? inpunitus erit ingratus?’ Quid ergo, inpunitus erit inpius? quid malignus? quid auarus? что такое inpotens? что такое crudelis? Inpunita tu credis esse, quae inuisa sunt, aut ullum supplicium grauius existimas publico odio? Poena est, quod non audet ab ullo beneficium accipere, quod non audet ulli dare, quod omnium designatur oculis aut designari se iudicat, quod intellectum rei optimae ac dulcissimae amisit. An tu infelicem uocas, qui caruit acie, cuius aures morbus obstruxit, non uocas miserum eum, qui sensum beneficiorum amisit? Testes ingratorum omnium deos metuit, urit illum et angit intercepti beneficii conscientia; denique satis haec ipsa poena magna est, quod rei, ut dicebam, iocundissimae fructum non percipit. At quem iuuat accepisse, aequali perpetuaque uoluptate fruitur et animum eius, a quo accepit, non rem intuens gaudet. Gratum hominem semper beneficium delectat, ingratum semel. Conparari autem potest utriusque uita, cum alter tristis sit et sollicitus, qualis esse infitiator ac fraudulentus solet, apud quem non parentium, qui debet, honor est, non educatoris, non praeceptorum, alter laetus, hilaris, occasionem referendae gratiae expectans et ex hoc ipso adfectu gaudium grande percipiens nec quaerens, quomodo decoquat, sed quemadmodum plenius uberiusque respondeat non solum parentibus et amicis, sed humilioribus quoque personis? Nam etiam si a seruo suo beneficium accepit, aestimat, non a quo, sed quid acceperit.
[18] Quamquam quaeritur a quibusdam, sicut ab Hecatone, an beneficium dare seruus domino possit. Sunt enim, qui ita distinguant, quaedam beneficia esse, quaedam officia, quaedam ministeria; beneficium esse, quod alienus det (alienus est, qui potuit sine reprehensione cessare); officium esse filii, uxoris, earum personarum, quas necessitudo suscitat et ferre opem iubet; ministerium esse serui, quem condicio sua eo loco posuit, ut nihil eorum, quae praestat, inputet superiori. [Lacuna?] Praeterea seruum qui negat dare aliquando domino beneficium, ignarus est iuris humani; refert enim, cuius animi sit, qui praestat, non cuius status. Nulli praeclusa uirtus est; omnibus patet, omnes admittit, omnes inuitat, et ingenuos et libertinos et seruos et reges et exules; non eligit domum nec censum, nudo homine contenta est. Quid enim erat tuti aduersus repentina, quid animus magnum promitteret sibi, si certam uirtutem fortuna amitteret? Si non dat beneficium seruus domino, nec regi quisquam suo nec duci suo miles; quid enim interest, quali quis teneatur imperio, si summo tenetur? Nam si seruo, quo minus in nomen meriti perueniat, necessitas obstat et patiendi ultima timor, idem istuc obstabit et ei, qui regem habet, et ei, qui ducem, quoniam sub dispari titulo paria in illos licent. Atqui dant regibus suis, dant imperatoribus beneficia: ergo et dominis. Potest seruus iustus esse, potest fortis, potest magni animi: ergo et beneficium dare potest; nam et hoc uirtutis est. Adeo quidem dominis serui beneficia possunt dare, ut ipsos saepe beneficii sui fecerint.
[19] Non est dubium, quin seruus beneficium dare possit cuilibet; quare ergo non et domino suo possit? ‘Quia non potest’ inquit ‘creditor domini sui fieri, si pecuniam illi dederit. Alioqui cottidie dominum suum obligat: peregrinantem sequitur, aegro ministrat, rus eius labore summo colit; omnia tamen ista, quae alio praestante beneficia dicerentur, praestante seruo ministeria sunt. Beneficium enim id est, quod quis dedit, cum illi liceret et non dare; seruus autem non habet negandi potestatem; ita non praestat, sed paret, nec id se fecisse iactat, quod non facere non potuit.’ Iam sub ista ipsa lege uincam et eo perducam seruum, ut in multa liber sit; interim dic mihi, si tibi ostendero aliquem pro salute domini sui sine respectu sui dimicantem et confossum uolneribus reliquias tamen sanguinis ab ipsis uitalibus fundentem et, ut ille effugiendi tempus habeat, moram sua morte quaerentem, hunc tu negabis beneficium dedisse, quia seruus est? Si tibi ostendero aliquem, ut secreta domini prodat, nulla tyranni pollicitatione corruptum, nullis territum minis, nullis cruciatibus uictum auertisse, quantum potuerit, suspiciones quaerentis et inpendisse spiritum fidei, hunc tu negabis beneficium domino dedisse, quia seruus est? Vide, ne eo maius sit, quo rarius est exemplum uirtutis in seruis, eoque gratius, quod, cum fere inuisa imperia sint et omnis necessitas grauis, commune seruitutis odium in aliquo domini caritas uicit. Ita non ideo beneficium non est, quia a seruo profectum est, sed ideo maius, quia deterrere ab illo ne seruitus quidem potuit.
[20] Errat, si quis existimat seruitutem in totum hominem descendere. Pars melior eius excepta est: corpora obnoxia sunt et adscripta dominis, mens quidem sui iuris, quae adeo libera et uaga est, ut ne ab hoc quidem carcere, cui inclusa est, teneri queat, quo minus inpetu suo utatur et ingentia agat et in infinitum comes caelestibus exeat. Corpus itaque est, quod domino fortuna tradidit; hoc emit, hoc uendit; interior illa pars mancipio dari non potest. Ab hac quidquid uenit, liberum est; nec enim aut nos omnia iubere possumus aut in omnia serui parere coguntur: contra rem publicam imperata non facient, nulli sceleri manus commodabunt.
[21] Quaedam sunt, quae leges nec iubent nec uetant facere; in iis seruus materiam beneficii habet. Quam diu praestatur, quod a seruo exigi solet, ministerium est; ubi plus, quam quod seruo necesse est, beneficium est; ubi in adfectum amici transit, desinit uocari ministerium. Est aliquid, quod dominus praestare seruo debeat, ut cibaria, ut uestiarium; nemo hoc dixit beneficium; at indulsit, liberalius educauit, artes, quibus erudiuntur ingenui, tradidit: beneficium est. Idem e contrario fit in persona serui: quidquid est, quod seruilis officii formulam excedit, quod non ex imperio, sed ex uoluntate praestatur, beneficium est, si modo tantum est, ut hoc uocari potuerit quolibet alio praestante.
[22] Seruus, ut placet Chrysippo, perpetuus mercennarius est. Quemadmodum ille beneficium dat, ubi plus praestat, quam  quod operas locauit, sic seruus, ubi beneuolentia erga dominum fortunae suae modum transit et altius aliquid ausus, quod etiam felicius natis decori esset, spem domini antecessit, beneficium est intra domum inuentum. An aecum uidetur tibi, quibus, si minus debito faciant, irascimur, non haberi gratiam, si plus debito solitoque fecerint? Vis scire, quando non sit beneficium? ubi dici potest: ‘Quid, si nollet?’ Vbi uero id praestitit, quod nolle licuit, uoluisse laudandum est. Inter se contraria sunt beneficium et iniuria; potest dare beneficium domino, si a domino iniuriam accipere. Atqui de iniuriis dominorum in seruos qui audiat positus est, qui et saeuitiam et libidinem et in praebendis ad uictum necessariis auaritiam conpescat. Quid ergo? beneficium dominus a seruo accipit? immo homo ab homine. Denique, quod in illius potestate fuit, fecit: beneficium domino dedit; ne a seruo acceperis, in tua potestate est. Quis autem tantus est, quem non fortuna indigere etiam infimis cogat?
[23 Multa iam beneficiorum exempla referam et dissimilia et quaedam inter se contraria. Dedit aliquis domino suo uitam, dedit mortem, seruauit periturum et, hoc si parum est, pereundo seruauit; alius mortem domini adiuuit, alius decepit. Claudius Quadrigarius in duodeuicensimo annalium tradit, cum obsideretur Grumentum et iam ad summam desperationem uentum esset, duos seruos ad hostem transfugisse et operae pretium fecisse. Deinde urbe capta passim discurrente uictore illos per nota itinera ad domum, in qua seruierant, praecucurrisse et dominam suam ante egisse; quaerentibus, quaenam esset, dominam et quidem crudelissimam ad supplicium ab ipsis duci professos esse. Eductam deinde extra muros summa cura celasse, donec hostilis ira consideret; deinde, ut satiatus miles cito ad Romanos mores rediit, illos quoque ad suos redisse et dominam sibi ipsos dedisse. Manu misit utrumque e uestigio illa nec indignata est ab his se uitam accepisse, in quos uitae necisque potestatem habuisset. Potuit sibi hoc uel magis gratulari; aliter enim seruata munus notae et uolgaris clementiae habuisset, sic seruata nobilis fabula et exemplum duarum urbium fuit. In tanta confusione captae ciuitatis cum sibi quisque consuleret, omnes ab illa praeter transfugas fugerunt; at hi, ut ostenderent, quo animo facta esset prior illa transitio, a uictoribus ad captiuam transfugerunt personam parricidarum ferentes; quod in illo beneficio maximum fuit, tanti iudicauerunt, ne domina occideretur, uideri dominam occidisse. Non est, mihi crede, condicio seruilis animi egregium factum fama sceleris emisse.
Vettius, praetor Marsorum, ducebatur ad Romanum imperatorem; seruus eius gladium militi illi ipsi, a quo trahebatur, eduxit et primum dominum occidit, deinde: ‘Tempus est’ inquit ‘me et mihi consulere! iam dominum manu misi’, atque ita traiecit se uno ictu. Da mihi quemquam, qui magnificentius dominum seruauerit.
[24] Corfinium Caesar obsidebat, tenebatur inclusus Domitius; imperauit medico eidemque seruo suo, ut sibi uenenum daret. Cum tergiuersantem uideret: ‘Quid cunctaris’ inquit, ‘tamquam in tua potestate totum istud sit? mortem rogo armatus.’ Tum ille promisit et medicamentum innoxium bibendum illi dedit; quo cum sopitus esset, accessit ad filium eius et: ‘Iube’ inquit ‘me adseruari, dum ex euentu intellegas, an uenenum patri tuo dederim.’ Vixit Domitius et seruatus a Caesare est; prior tamen illum seruus seruauerat.
[25] Bello ciuili proscriptum dominum seruus abscondit et, cum anulos eius sibi aptasset ac uestem induisset, speculatoribus occurrit nihilque se deprecari, quo minus imperata peragerent, dixit et deinde ceruicem porrexit. Quanti uiri est pro domino eo tempore mori uelle, quo rara erat fides dominum mori nolle! in publica crudelitate mitem inueniri, in publica perfidia fidelem! cum praemia proditionis ingentia ostendantur, praemium fidei mortem concupiscere!
[26] Nostri saeculi exempla non praeteribo. Суб- тиб. Caesare fuit accusandi frequens et paene publica rabies, quae omni ciuili bello grauius togatam ciuitatem confecit; excipiebatur ebriorum sermo, simplicitas iocantium; nihil erat tutum; omnis saeuiendi placebat occasio, nec iam reorum expectabantur euentus, cum esset unus. Cenabat Paulus praetorius in conuiuio quodam imaginem Tib. Caesaris habens ectypa et eminente gemma. Rem ineptissimam fecero, si nunc uerba quaesiero, quemadmodum dicam illum matellam sumpsisse; quod factum simul et Maro ex notis illius temporis uestigatoribus notauit et seruus eius, quoi nectebantur insidiae, ei ebrio anulum extraxit. Et cum Maro conuiuas testaretur admotam esse imaginem obscenis et iam subscriptionem conponeret, ostendit in manu sua seruus anulum. Si quis hunc seruum uocat, et illum conuiuam uocabit.
[27] Sub diuo Augusto nondum hominibus uerba sua periculosa erant, iam molesta. Rufus, uir ordinis senatorii, inter cenam optauerat, ne Caesar saluus rediret ex ea peregrinatione, quam parabat; et adiecerat idem omnes et tauros et uitulos optare. Fuerunt, qui illa diligenter audirent. Vt primum diluxit, seruus, qui cenanti ad pedes steterat, narrat, quae inter cenam ebrius dixisset, et hortatur, ut Caesarem occupet atque ipse se deferat. Vsus consilio descendenti Caesari occurrit et, cum malam mentem habuisse se pridie iurasset, id ut in se et in filios suos recideret, optauit et Caesarem, ut ignosceret sibi rediretque in gratiam secum, rogauit. Cum dixisset se Caesar facere: ‘Nemo’ inquit ‘credet te mecum in gratiam redisse, nisi aliquid mihi donaueris’, petitque non fastidiendam etiam a propitio summam et inpetrauit. Caesar ait: ‘Mea causa dabo operam, ne umquam tibi irascar.’ Honeste fecit Caesar, quod ignouit, quod liberalitatem clementiae adiecit; quicumque hoc audierit exemplum, necesse est Caesarem laudet, sed cum seruum ante laudauerit. Non expectas, ut tibi narrem manu missum, qui hoc fecerat; nec tamen gratis: pecuniam pro libertate eius Caesar numerauerat.
[28] Post tot exempla num dubium est, quin beneficium aliquando a seruo dominus accipiat? Quare potius persona rem minuat, quam personam res ipsa cohonestet? Eadem omnibus principia eademque origo; nemo altero nobilior, nisi cui rectius ingenium et artibus bonis aptius. Qui imagines in atrio exponunt et nomina familiae suae longo ordine ac multis stemmatum inligata flexuris in parte prima aedium conlocant, non noti magis quam nobiles sunt? Vnus omnium parens mundus est, siue per splendidos siue per sordidos gradus ad hunc prima cuiusque origo perducitur. Non est, quod te isti decipiant, qui, cum maiores suos recensent, ubicumque nomen inlustre fecit, illo deum fulciunt. Neminem despexeris, etiam si circa illum obsoleta sunt nomina et parum indulgente adiuta fortuna. Siue libertini ante uos habentur siue serui siue exterarum gentium homines, erigite audacter animos et, quidquid in medio sordidi iacet, transilite; expectat uos in summo magna nobilitas. Quid superbia in tantam uanitatem adtollimur, ut beneficia a seruis indignemur accipere et sortem eorum spectemus obliti meritorum? Seruum tu quemquam uocas, libidinis et gulae seruus et adulterae, immo adulterarum commune mancipium? Seruum uocas quemquam tu? Quo tandem ab istis gerulis raperis cubile istud tuum circumferentibus? quo te penulati in militum quidem non uolgarem cultum subornati, quo, inquam, te isti efferunt? ad ostium alicuius ostiarii, ad hortos alicuius ne ordinarium quidem habentis officium; et deinde negas tibi a seruo tuo beneficium dari posse, cui osculum alieni serui beneficium est? Quae est tanta animi discordia? eodem tempore seruos despicis et colis, imperiosus intra limen atque inpotens, humilis foris et tam contemptus quam contemnens; neque enim ulli magis abiciunt animos, quam qui inprobe tollunt, nullique ad calcandos alios paratiores, quam qui contumelias facere accipiendo didicerunt.
[29] Dicenda haec fuerunt ad contundendam insolentiam hominum ex fortuna pendentium uindicandumque ius beneficii dandi seruis, ut filiis quoque uindicaretur. Quaeritur enim, an aliquando liberi maiora beneficia dare parentibus suis possint, quam acceperint. Illud conceditur multos filios maiores potentioresque extitisse quam parentes suos; aeque et illud meliores fuisse. Quod si constat, potest fieri, ut meliora tribuerint, cum et fortuna illis maior esset et melior uoluntas. ‘Quidquid’ inquit ‘est, quod det patri filius, utique minus est, quia hanc ipsam dandi facultatem patri debet. Ita numquam beneficio uincitur, cuius beneficium est ipsum, quod uincitur.’ Primum quaedam initium ab aliis trahunt et tamen initiis suis maiora sunt; nec ideo aliquid non est maius eo, quo coepit, quia non potuisset in tantum procedere, nisi coepisset. Nulla non res principia sua magno gradu transit. Semina omnium rerum causae sunt et tamen minimae partes sunt eorum, quae gignunt. Adspice Rhenum, adspice Euphraten, omnes denique inclutos amnes: quid sunt, si illos illic, unde effluunt, aestimes? quidquid est, quo timentur, quo nominantur, in processu parauerunt. Adspice trabes, siue proceritatem aestimes, altissimas, siue crassitudinem spatiumque ramorum, latissime fusas: quantulum est his conparatum illud, quod radix tenui fibra conplectitur? Tolle radicem: nemora non surgent, nec tanti montes uestientur. Innituntur fundamentis suis templa excelsa urbis; tamen, quae in firmamentum totius operis iacta sunt, latent. Idem in ceteris euenit: principia sua semper sequens magnitudo obruet. Non potuissem quicquam consequi, nisi parentum beneficium antecessisset; sed non ideo, quidquid consecutus sum, minus est eo, sine quo consecutus non essem. Nisi me nutrix aluisset infantem, nihil eorum, quae consilio ac manu gero, facere potuissem nec in hanc emergere nominis claritatem, quam ciuili ac militari industria merui; numquid tamen ideo maximis operibus praeferes nutricis officium? Atqui quid interest, cum aeque sine patris beneficio quam sine nutricis non potuerim ad ulteriora procedere? Quod si initio meo, quidquid iam possum, debeo, cogita non esse initium mei patrem, ne auum quidem; semper enim erit ulterius aliquid, ex quo originis proximae origo descendat. Atqui nemo dicet me plus debere ignotis et ultra memoriam positis maioribus quam patri; plus autem debeo, si hoc ipsum, quod genuit me pater meus, maioribus debet.
[30] ‘Quidquid praestiti patri, etiam si magnum est, infra aestimationem paterni muneris est, quia non esset, si non genuisset.’ Isto modo etiam, si quis patrem meum aegrum ac moriturum sanauerit, nihil praestare ei potero, quod non beneficio eius minus sit; non enim genuisset me pater, nisi sanatus esset. Sed uide, ne illud uerius sit aestimari, an id, quod potui, et id, quod feci, meum sit, mearum uirium, meae uoluntatis. Illud, quod natus sum, per se intuere, quale sit: animaduertis exiguum et incertum et boni malique communem materiam, sine dubio primum ad omnia gradum, sed non ideo maiorem omnibus, quia primus est. Seruaui patrem meum et ad summam prouexi dignitatem et principem urbis suae feci nec tantum rebus a me gestis nobilitaui, sed ipsi quoque gerendarum ingentem ac facilem nec tutam minus quam gloriosam dedi materiam; honores, opes, quidquid humanos ad se animos rapit, congessi, et cum supra omnes starem, infra illum steti. Dic nunc: ‘Hoc ipsum, quod ista potuisti, patris munus est’; respondebo tibi: ‘Est prorsus, si ad ista facienda nasci satis est; sed si ad bene uiuendum minima portio est uiuere et id tribuisti, quod cum feris mihi et animalibus quibusdam minimis, quibusdam etiam foedissimis commune est, noli tibi adserere, quod non ex tuis beneficiis, etiam  sine tuis, oritur.’
[31] Puta me uitam pro uita reddidisse: sic quoque munus tuum uici, cum ego dederim sentienti, cum sentiens me dare, cum uitam tibi non uoluptatis meae causa aut certe per uoluptatem dederim, cum tanto maius sit retinere spiritum quam accipere, quanto leuius mori ante mortis metum. Ego uitam dedi statim illa usuro, tu nescituro, an uiueret; ego uitam dedi mortem timenti, tu uitam dedisti, ut mori possem; ego tibi uitam dedi consummatam, perfectam, tu me expertem rationis genuisti, onus alienum. Vis scire, quam non sit magnum beneficium uitam sic dare? exposuisses; nempe iniuria erat genuisse. Quo quid colligo? minimum esse beneficium patris matrisque concubitum, nisi accesserunt alia, quae prosequerentur hoc initium muneris et aliis officiis ratum facerent. Non est bonum uiuere, sed bene uiuere. At bene uiuo. Sed potui et male; ita hoc tantum est tuum, quod uiuo. Si uitam inputas mihi per se, nudam, egentem consilii, et id ut magnum bonum iactas, cogita te mihi inputare muscarum ac uermium bonum. Deinde, ut nihil aliud dicam, quam bonis artibus me studuisse et cursum ad rectum iter uitae derexisse, in ipso beneficio tuo maius, quam quod dederas, recepisti; tu enim me mihi rudem, inperitum dedisti, ego tibi filium, qualem genuisse gauderes.
[32] Aluit me pater. Si idem praesto, plus reddo, quia non tantum ali se, sed a filio ali gaudet et maiorem ex animo meo quam ex ipsa re percipit uoluptatem, illius alimenta ad corpus tantum meum peruenerunt. Quid? si quis in tantum processit, ut aut eloquentia per gentes notesceret aut iustitia aut bellicis rebus et patri quoque ingentem circumfunderet famam tenebrasque natalium suorum clara luce discuteret, non inaestimabile in parentes suos beneficium contulit? An quisquam Aristonem et Gryllum nisi propter Xenophontem ac Platonem filios nosset? Софронискум Сократа истекает без патентов. Ceteros enumerare longum est, qui durant ob nullam aliam causam, quam quod illos liberorum eximia uirtus tradidit posteris. Vtrum maius beneficium dedit M. Agrippae pater ne post Agrippam quidem notus, an patri dedit Agrippa nauali corona insignis, unicum adeptus inter dona militaria decus, qui tot in urbe maxima opera excitauit, quae et priorem magnificentiam uincerent et nulla postea uincerentur? Vtrum Octauius maius beneficium dedit filio an patri diuus Augustus, quamuis illum umbra adoptiui patris abscondit? Quantam cepisset uoluptatem, si illum post debellata arma ciuilia uidisset securae paci praesidentem, non adgnoscens bonum suum nec satis credens, quotiens ad se respexisset, potuisse illum uirum in domo sua nasci! Quid nunc ceteros persequar, quos iam consumpsisset obliuio, nisi illos filiorum gloria e tenebris eruisset et adhuc in luce retineret? Deinde, cum quaeramus, non quis filius patri maiora beneficia reddiderit, quam a patre acceperat, sed an aliquis possit maiora reddere, etiam si, quae rettuli, exempla nondum satis faciunt nec beneficia parentium suorum superiaciunt: capit tamen hoc natura, quod nondum ulla aetas tulit. Si singula paternorum meritorum magnitudinem exuperare non possunt, plura in unum congesta superabunt.
[33] Seruauit in proelio patrem Scipio et praetextatus in hostes ecum concitauit. Parum est, quod, ut perueniret ad patrem, tot pericula maximos duces cum maxime prementia contempsit, tot obpositas difficultates, quod ad primam pugnam exiturus tiro per ueteranorum corpora cucurrit, quod annos suos transiluit? Adice, ut idem patrem reum defendat et conspirationi inimicorum potentium eripiat, ut alterum illi consulatum ac tertium aliosque honores etiam consularibus concupiscendos congerat, ut pauperi raptas belli iure opes tradat et, quod est militaribus uiris speciosissimum, diuitem illum spoliis etiam hostilibus faciat. Si adhuc parum est, adice, ut prouincias et extraordinaria imperia continuet, adice, ut dirutis maximis urbibus Romani imperii sine aemulo ad ortus occasusque uenturi defensor et conditor maiorem nobilitatem nobili uiro adiciat, dici Scipionis patrem: dubium est, quin generandi uolgare beneficium uicerit eximia pietas et uirtus ipsi urbi nescio utrum maius praesidium adferens an decus? Deinde, si hoc parum est, finge aliquem tormenta patris discussisse, finge in se transtulisse. Licet tibi, in quantum uelis, extendere beneficia filii, cum paternum munus et simplex sit et facile et danti uoluptarium, quod necesse est ille multis dederit, etiam quibus dedisse se nescit, in quo consortem habet, in quo spectauit legem, patriam, praemia patrum, domus ac familiae perpetuitatem, omnia potius quam eum, quoi dabat. Quid? si quis sapientiam consecutus hanc patri tradiderit, etiamnunc disputabimus, an maius aliquid iam dederit, quam acceperat, cum uitam beatam patri reddiderit, acceperit tantum uitam?
[34] ‘Sed patris’ inquit ‘beneficium est, quidquid facis, quidquid praestare illi potes.’ Et praeceptoris mei, quod institutis liberalibus profeci; ipsos tamen, qui tradiderunt illa, transcendimus, utique eos, qui prima elementa docuerunt, et quamuis sine illis nemo quicquam adsequi posset, non tamen, quantumcumque quis adsecutus est, infra illos est. Multum inter prima ac maxima interest, nec ideo prima maximorum instar sunt, quia sine primis maxima esse non possunt.
[35] Iam tempus est quaedam ex nostra, ut ita dicam, moneta proferre. Qui id beneficium dedit, quo est aliquid melius, potest uinci. Pater dedit filio uitam, est autem aliquid uita melius: ita pater uinci potest, quia dedit beneficium, quo est aliquid melius. Etiamnunc, qui dedit alicui uitam, si et semel et iterum liberatus est mortis periculo, maius accepit beneficium quam dedit; pater autem uitam dedit: potest ergo, si saepius periculo mortis liberatus a filio fuerit, maius beneficium accipere quam dedit. Qui beneficium accipit, maius accipit, quo magis eo indiget; magis autem indiget uita, qui uiuit, quam qui natus non est, ut qui ne indigere quidem omnino possit: maius ergo beneficium accipit pater, si uitam a filio accipit, quam filius a patre, quod natus est. ‘Patris beneficia uinci a filii beneficiis non possunt. Quare? Quia uitam accepit a patre, quam nisi accepisset, nulla dare beneficia potuisset.’ Hoc commune est patri cum omnibus, qui uitam alicui dederunt; non potuissent enim referre gratiam, nisi uitam accepissent. Ergo nec medico gratia in maius referri potest (solet enim et medicus uitam dare), nec nautae, si naufragum sustulit. Atqui et horum et aliorum, qui aliquo modo nobis uitam dederunt, beneficia uinci possunt: ergo et patrum possunt. Si quis mihi beneficium dedit, quod multorum beneficiis adiuuandum esset, ego autem illi beneficium dedi id, quod nullius egeret adiutorio, maius dedi quam accepi; pater filio uitam dedit perituram, nisi multa accessissent, quae illam tuerentur; filius patri si dedit uitam, dedit eam, quae nullius desideraret auxilium in hoc, ut permaneret: ergo maius beneficium accepit a filio pater, qui uitam accepit, quam ipse illi dedit.
[36] Haec non destruunt parentium uenerationem nec deteriores illis liberos faciunt, immo etiam meliores; natura enim gloriosa uirtus est et anteire priores cupit. Alacrior erit pietas, si ad reddenda beneficia cum uincendi spe uenerit. Ipsis patribus id uolentibus laetisque contigerit, quoniam pleraque sunt, in quibus nostro bono uincimur. Vnde certamen tam optabile? unde tantam felicitatem parentibus, ut fateantur ipsos liberorum beneficiis inpares? Nisi hoc ita iudicamus, excusationem damus liberis et illos segniores ad referendam gratiam facimus, quibus stimulos adicere debemus et dicere:
‘Hoc agite, optimi iuuenes! Proposita est inter parentes ac liberos honesta contentio, dederint maiora an receperint. Non ideo uicerunt, quia occupauerunt; sumite modo animum, qualem decet, et deficere nolite: uincetis optantes. Nec desunt tam pulchro certamini duces, qui ad similia uos cohortentur ac per uestigia sua ire ad uictoriam saepe iam partam ex parentibus iubeant.
[37] Vicit Aeneas patrem, ipse eius  infantia leue tutumque gestamen, grauem senio per media hostium agmina et per cadentis circa se urbis ruinas ferens, cum conplexus sacra ac penates deos religiosus senex non simplici uadentem sarcina premeret; tulit illum per ignes et (quid non pietas potest?) pertulit colendumque inter conditores Romani imperii posuit. Vicere Siculi iuuenes: cum Aetna maiore ui peragitata in urbes, in agros, in magnam insulae partem effudisset incendium, uexerunt parentes suos; discessisse creditum est ignes et utrimque flamma recedente limitem adapertum, per quem transcurrerent iuuenes dignissimi, qui magna tuto auderent. Vicit Antigonus, qui, cum ingenti proelio superasset hostem, praemium belli ad patrem transtulit et imperium illi Cypri tradidit; hoc est regnum nolle regnare, cum possis. Vicit patrem imperiosum quidem Manlius, qui, cum ante ad tempus relegatus esset a patre ob adulescentiam brutam et hebetem, ad tribunum plebis, qui patri suo diem dixerat, uenit petitoque tempore, quod ille dederat sperans fore proditorem parentis inuisi, (et bene meruisse se de iuuene credebat, cuius exilium pro grauissimo crimine inter alia Manlio obiciebat) nanctus adulescens secretum stringit occultatum sinu ferrum et: “Nisi iuras” inquit “te diem patri remissurum, hoc te gladio transfodiam. In tua potestate est, utro modo pater meus accusatorem non habeat.” Iurauit tribunus nec fefellit et causam actionis omissae contioni reddidit. Nulli alii licuit inpune tribunum in ordinem redigere.
[38] Alia ex aliis exempla sunt eorum, qui parentes suos periculis eripuerint, qui ex infimo ad summum protulerint et e plebe aceruoque ignobili numquam tacendos saeculis dederint. Nulla ui uerborum, nulla ingenii facultate exprimi potest, quantum opus sit, quam laudabile quamque numquam memoria hominum exiturum, posse hoc dicere: “Parentibus meis parui, cessi imperio eorum, siue aecum siue inicum ac durum fuit, obsequentem submissumque me praebui; ad hoc unum contumax fui, ne beneficiis uincerer.” Certate, obsecro uos, et fessi quoque restituite aciem. Felices, qui uincent, felices, qui uincentur! Quid eo adulescente praeclarius, qui sibi ipsi dicere poterit (neque enim est fas alteri dicere): “Patrem meum beneficiis uici”? Quid eo fortunatius sene, qui omnibus ubique praedicabit a filio se suo beneficiis uictum? Quid autem est felicius quam ibi cedere?’
LIBER IV
1. Ex omnibus, quae tractavimus, Aebuti Liberalis, potest videri nihil tam necessarium aut magis, ut ait Sallustius, cum cura dicendum, quam quod in manibus est : an beneficium dare et in vicem gratiam referre per se res expetendae sint. [2] Inveniuntur, qui honesta in mercedem colant quibusque non placeat virtus gratuita; quae nihil habet in se magnificum, si quicquam venale. Quid enim est turpius, quam aliquem computare, quanti vir bonus sit, cum virtus nec lucro invitet nec absterreat damno adeoque neminem spe ac pollicitatione corrumpam ut contra impendere in se iubeat et saepius in ultro tributis sit? Calcatis ad illam utilitatibus eundum est; quocumque vocavit, quocumque misit, sine respectu rei familiaris, interdum etiam sine ulla sanguinis sui parsimonia vadendum nec umquam imperium eius detractandum. [3] “ Quid consequar,” inquit, “ si hoc fortiter, si hoc grate fecero? “ Quod feceris; nihil tibi extra promittitur. Si quid commodi forte obvenerit, inter accessiones numerabis.  Rerum honestarum pretium in ipsis est. Si honestum per se expetendum est, beneficium autem honestum est, non potest alia eius condicio esse, cum eadem natura sit. Per se autem expetendum esse honestum saepe et abunde probatum est. 
2. In hac parte nobis pugna est cum Epicureis, delicata et umbratica turba in convivio suo philosophantium, apud quos virtus voluptatum ministra est, illis paret, illis deservit, illas supra se videt. “ Non est,” inquis, “ voluptas sine virtute.” [2] Sed quare ante virtutem est? De ordine putas disputationem esse? De re tota et de potestate eius ambigitur. Non est virtus, si sequi potest; primae partes eius sunt, ducere debet, imperare, summo loco stare; tu illam iubes signum petere! “ Quid,” inquit, “ tua refert? [3] Et ego sine virtute nego beatam vitam posse constare. Ipsam voluptatem, quam sequor, cui me emancipavi, remota illa improbo et damno. De hoc uno disputatur, utrum virtus summi boni causa sit an ipsa summum bonum.” Ut hoc unum quaeratur, ordinis tantum existimas mutationem? Ista vero confusio est et manifesta caecitas primis postrema praeferre. [4] Non indignor, quod post voluptatem ponitur virtus, sed quod omnino cum voluptate, contemptrix eius et  hostis et longissime ab illa resiliens, labori ac dolori familiarior, virilibus incommodis, quam isti effeminato bono. 
3. Inserenda haec, mi Liberalis, fuerunt, quia beneficium, de quo nunc agitur, dare virtutis est et turpissimum id causa ullius alterius rei dare, quam ut datum sit. Nam si recipiendi spe tribueremus, locupletissimo cuique, non dignissimo daremus; nunc vero diviti importuno pauperem praeferimus. Non est beneficium, quod ad fortunam spectat. [2] Praeterea, si, ut prodessemus, sola nos invitaret utilitas, minime beneficia distribuere deberent, qui facillime possent, locupletes et potentes et reges aliena ope non indigentes; di vero tot munera, quae sine intermissione diebus ac noctibus fundunt, non darent; in omnia enim illis natura sua sufficit plenosque et tutos et inviolabiles praestat; nulli ergo beneficium dabunt, si una dandi causa est se intueri ae suum commodum. [3] Istud non beneficium, sed fenus est circumspicere, non ubi optime ponas, sed ubi quaestuosissime habeas, unde facillime tollas. Quod cum longe a dis remotum sit, sequitur, ut inliberales sint; nam si una beneficii dandi causa sit dantis utilitas, nulla autem ex nobis utilitas deo speranda est, nulla deo dandi beneficii causa est.  
4. Scio, quid hoc loco respondeatur : “ Itaque non dat deus beneficia, sed securus et neclegens nostri, aversus a mundo aliud agit aut, quae maxima Epicuro felicitas videtur, nihil agit, nec magis illum beneficia quam iniuriae tangunt.” [2] Hoc qui dicit, non exaudit precantium voces et undique sublatis in caelum manibus vota facientium privata ac publica; quod profecto non fieret, nec in hunc furorem omnes profecto mortales consensissent adloquendi surda numina et inefficaces deos, nisi nossemus illorum beneficia nunc oblata ultro, nunc orantibus data, magna, tempestiva, ingentes minas interventu suo solventia. [3] Quis est autem tam miser, tam neclectus, quis tam duro fato et in poenam genitus, ut non tantam deorum munificentiam senserit? Ipsos illos complorantes sortem suam et querulos circumspice : invenies non ex toto beneficiorum caelestium expertes, neminem esse, ad quem non aliquid ex illo benignissimo fonte manaverit. Parum est autem id, quod nascentibus ex aequo distribuitur? Ut quae secuntur inaequali dispensata mensura transeamus, parum dedit natura, cum se dedit? 
5. “ Non dat deus beneficia.” Unde ergo ista, quae possides, quae das, quae negas, quae servas, quae rapis? Unde haec innumerabilia oculos, aures,  animum mulcentia? Unde illa luxuriam quoque instruens copia (neque enim necessitatibus tantummodo nostris provisum est; usque in delicias ama- mur)? [2] Tot arbusta non uno modo frugifera, tot herbae salutares, tot varietates ciborum per totum annum digestae, ut inerti quoque fortuita terrae alimenta praeberent? Iam animalia omnis generis, alia in sicco solidoque, alia in umido nascentia, alia per sublime demissa, ut omnis rerum naturae pars tributum aliquod nobis conferret? [3] Flumina haec amoenissimis flexibus campos cingentia, illa praebitura commercio viam vasto et navigabili cursu vadentia, ex quibus quaedam aestatis diebus mirabile incrementum trahunt, ut arida et ferventi subiecta caelo loca subita vis aestivi torrentis irriget? Quid mercatorum torrentium venae? Quid in ipsis litoribus aquarum calentium exundatio? Te, Lari maxime, teque, fluctibus et fremitu adsurgens, Benace, marino? 
6. Si pauca quis tibi donasset iugera, accepisse te diceres beneficium; immensa terrarum late patentium spatia negas esse beneficium? Si pecuniam tibi aliquis donaverit et arcam tuam, quoniam tibi id ma gnum videtur, impleverit, beneficium vocabis; tot metalla deus defodit, tot flumina emisit terra, super quae decurrunt sola, aurum vehentia; argenti, aeris,  ferri immane pondus omnibus locis obrutum, cuius investigandi tibi facultatem dedit, ac latentium divitiarum in summa terra signa disposuit : negas te accepisse beneficium? [2] Si domus tibi donetur, in qua marmoris aliquid resplendeat et tectum nitidi us auro aut coloribus sparsum, non mediocre munus vocabis. Ingens tibi domicilium sine ullo incendii aut ruinae metu struxit, in quo vides non tenues crustas et ipsa, qua secantur, lamna gracili ores, sed integras lapidis pretiosissimi moles, sed totas variae distinctaeque materiae, cuius tu parvula frusta miraris, tectum vero aliter nocte, aliter interdiu fulgens : negas te ullum munus accepisse? [3] Et cum ista, quae habes, magno aestimes, quod est ingrati hominis, nulli debere te iudicas? Unde tibi istum, quem trahis, spiritum? Unde istam, per quam actus vitae tuae disponis atque ordinas, lucem? Unde sanguinem, cuius cursu vitalis continetur calor? Unde ista palatum tuum saporibus exquisitis ultra satietatem lacessentia? Unde haec irritamenta iam lassae voluptatis? Unde ista quies, in qua putrescis ac marces? [4] Nonne, si gratus es, dices :  Deus nobis haec otia fecit, namque erit ille mihi semper deus, illius aram saepe tener nostris ab ovilibus inbuet agnus, ille meas errare boves, ut cernis, et ipsum ludere, quae vellem, calamo permisit agresti. [5] Ille deus est, non qui paucas boves, sed qui per totum orbem armenta dimisit, qui gregibus ubique passim vagantibus pabulum praestat, qui pascua hibernis aestiva substituit, qui non calamo tantum cantare et agreste atque inconditum carmen ad aliquam tamen observationem modulari docuit, sed tot artes, tot vocum varietates, tot sonos alios spiritu nostro, alios externo cantus edituros commentus est. [6] Neque enim nostra ista, quae invenimus, dixeris, non magis, quam quod crescimus, quam quod ad constitutum temporum sua corpori officia respondent : nunc puerilium dentium lapsus, nunc ad surgentem iam aetatem et in robustiorem gradum transeuntem pubertas et ultimus ille dens surgenti iuventae terminum ponens. Insita sunt nobis omnium aetatium, omnium artium semina, magisterque ex occulto deus producit ingenia. 
7. “ Natura,” inquit, “ haec mihi praestat.” Non intellegis te, cum hoc dicis, mutare nomen deo? Quid enim aliud est natura quam deus et divina ratio toti mundo partibusque eius inserta? Quotiens voles, tibi licet aliter hunc auctorem rerum nostrarum  compellare; et Iovem illum Optimum ac Maximum rite dices et Tonantem et Statorem, qui non, ut historici tradiderunt, ex eo, quod post votum susceptum acies Romanorum fugientium stetit, sed quod stant beneficio eius omnia, stator stabilitorque est. Hunc eundem et Fatum si dixeris, non mentieris; [2] nam cum fatum nihil aliud sit, quam series implexa causarum, ille est prima omnium causa, ex qua ceterae pendent. Quaecumque voles, illi nomina proprie aptabis vim aliquam effectumque caelestium rerum continentia : tot appellationes eius possunt esse, quot munera. 
8. Hunc et Liberum patrem et Herculem ac Mercurium nostri putant : Liberum patrem, quia omnium parens sit, cui primum inventa seminum vis est vitae consultura per voluptatem; Herculem, quia vis eius invicta sit quandoque lassata fuerit operibus editis, in ignem recessura; Mercurium, quia ratio penes illum est numerusque et ordo et scientia. Quocumque te flexeris, ibi illum videbis occurrentem tibi; [2] nihil ab illo vacat, opus suum ipse implet. Ergo nihil agis, ingratissime mortalium, qui te negas deo debere, sed naturae, quia nec natura sine deo est nec deus sine natura, sed idem est utrumque, distat officio. [3] Si, quod a Seneca accepisses, Annaeo te debere diceres vel Lucio, non creditorem mutares, sed nomen, quoniam, sive praenomen eius sive nomen dixisses  sive cognomen, idem tamen ille esset. Sic nune naturam voca, fatum, fortunam; omnia eiusdem dei nomina sunt varie utentis sua potestate. Et iustitia, probitas, prudentia, fortitudo, frugalitas unius animi bona sunt; quidquid horum tibi placuit, animus placet. 
9. Sed ne aliam disputationem ex obliquo habeam, plurima beneficia ac maxima in nos deus defert sine spe recipiendi, quoniam nec ille conlato eget nec nos ei quidquam conferre possumus; ergo beneficium per se expetenda res est. Una spectatur in eo accipientis utilitas; ad hanc accedamus sepositis commodis nostris. [2] “ Dicitis,” inquit, “ diligenter eligendos, quibus beneficia demus, quia ne agricolae quidem semina harenis committant; quod si verum est, nostram utilitatem in beneficiis dandis sequimur, quemadmodum in arando serendoque; neque enim serere per se res expetenda est. Praeterea quaeritis, ubi et quomodo detis beneficium, quod non esset faciendum, si per se beneficium dare expetenda res esset, quoniam, quocumque loco et quocumque modo da- retur, beneficium erat.” [3] Honestum propter nullam aliam causam quam propter ipsum sequimur; tamen, etiam si nihil aliud sequendum est, quaerimus, quid faciamus et quando et quemadmodum; per haec enim constat. Itaque, cum eligo, cui dem beneficium, id  ago, ut quandoque beneficium sit, quia, si turpi datur, nec honestum esse potest nec beneficium. 
10. Depositum reddere per se res expetenda est; non tamen semper reddam nec quolibet loco nec quolibet tempore. Aliquando nihil interest, utrum infitier an palam reddam. Intuebor utilitatem eius, cui redditurus sum, et nociturum illi depositum negabo. Idem in beneficio faciam. [2] Videbo, quando dem, cui dem, quemadmodum, quare. Nihil enim sine ratione faciendum est; non est autem beneficium, nisi quod ratione datur, quoniam ratio omnis honesti comes est. Quam saepe hominum donationem suam inconsultam obiurgantium hane exaudimus vocem: [3] “ Mallem perdidisse quam illi dedisse “! Turpissimum genus damni est inconsulta donatio multoque gravius male dedisse beneficium quam non recepisse; aliena enim culpa est, quod non recipimus; quod, cui daremus, non elegimus, nostra. [4] In electione nihil minus quam hoc, quod tu existimas, spectabo, a quo recepturus sim; elige enim eum, qui gratus, non qui redditurus sit, saepe autem et non redditurus gratus est et ingratus, qui reddidit. [5] Ad animum tendit aestimatio mea; ideo locupletem sed  indignum praeteribo, pauperi viro bono dabo; erit enim in summa inopia gratus et, cum omnia illi deerunt, supererit animus. 
11. Non lucrum ex beneficio capto, non voluptatem, non gloriam; uni placere contentus in hoc dabo, ut quod oportet faciam. Quod oportet autem non est sine electione. Quae qualis futura sit, interrogas? Eligam virum integrum, simplicem, memorem, gratum, alieni abstinentem, sui non avare tenacem, benevolum; hunc ego cum elegero, licet nihil illi fortuna tribuat, ex quo referre gratiam possit, ex sententia gesta res erit. [2] Si utilitas me et sordida computatio liberalem facit, si nulli prosum, nisi ut in vicem ille mihi prosit, non dabo beneficium proficiscenti in diversas longinquasque regiones, afuturo semper; non dabo sic adfecto, ut spes ei nulla sit convalescendi; non dabo ipse deficiens, non enim habeo recipiendi tempus. [3] Atqui ut scias rem per se expetendam esse bene facere, advenis modo in nostrum delatis portum, statim abituris, succurrimus; ignoto naufrago navem, qua revehatur, et damus et struimus. Discedit ille vix satis noto salutis auctore et numquam amplius in conspectum nostrum reversurus debitores nobis deos delegat precaturque, illi pro se gratiam referant; interim nos iuvat sterilis  beneficii conscientia. Quid? [4] cum in ipso vitae fine constitimus, cum testamentum ordinamus, non beneficia nihil nobis profutura dividimus? Quantum temporis consumitur, quam diu secreto agitur, quantum et quibus demus! Quid enim interest, quibus demus a nullo recepturi? [5] Atqui numquam diligentius damus, numquam magis iudicia nostra torquemus, quam ubi remotis utilitatibus solum ante oculos honestum stetit, tam diu officiorum mali iudices, quam diu illa depravat spes ac metus et inertissimum vitium, voluptas. Ubi mors interclusit omnia et ad ferendam sententiam incorruptum iudicem misit, quaerimus dignissimos, quibus nostra tradamus, nec quicquam cura sanctiore componimus, quam quod ad nos non pertinet. At mehercules tunc magna voluptas subit cogitantem : [6] “ Hunc ego locupletiorem faciam, et huius dignitati adiectis opibus aliquid splendoris adfundam.” Si non damus beneficia nisi recepturi, intestatis moriendum sit! 
12. “Dicitis,” inquit, “beneficium creditum insolubile esse; creditum autem non est res per se expetenda.” Cum creditum dicimus, imagine et translation utimur; sic enim et legem dicimus iusti iniustique regulam esse, et regula non est res per se expetenda. Ad haec verba demonstrandae rei causa descendimus; eum dico creditum, intellegitur tamquam creditum. Vis scire? Adicio insolubile, eum  creditum nullum non solvi aut possit aut debeat. [2] Adeo beneficium utilitatis causa dandum non est, ut saepe, quemadmodum dixi, cum damno ac periculo dandum sit. Sic latronibus circumventum defendo, ut tuto transire permittatur; reum gratia laborantem tueor et hominum potentium factionem in me converto, quas illi detraxero sordes, sub accusatoribus isdem fortasse sumpturus, cum abire in partem alteram possim et securus spectare aliena certamina; spondeo pro iudicato et suspensis amici bonis libellum deicio creditoribus eius me obligaturus; ut possim servare proscriptum, ipse proscriptionis periculum adeo. [3] Nemo Tusculanum aut Tiburtinum paraturus salubritatis causa et aestivi secessus, quoto anno empturus sit, disputat; cum erit, tuendum est. [4] Eadem in beneficio ratio est; nam cum interrogaveris, quid reddat, respondebo : bonam conscientiam. Quid reddat beneficium? Dic tu mihi, quid reddat iustitia, quid innocentia, quid magnitudo animi, quid pudicitia, quid temperantia; si quicquam praeter ipsas,  ipsas non petis. In quid mundus vices suas solvit? [5] In quid sol diem extendit et contrahit? Omnia ista beneficia sunt, fiunt enim nobis profutura. Quomodo mundi officium est circumagere rerum ordinem, quomodo solis loca mutare, ex quibus oriatur, in quae cadat, et haec salutaria nobis facere sine praemio, ita viri officium est inter alia et beneficium dare. Quare ergo dat? Ne non det, ne occasionem bene faciendi perdat. 
13. Vobis voluptas est inertis otii facere corpusculum et securitatem sopitis simillimam appetere et sub densa umbra latitare tenerrimisque cogitationibus, quas tranquillitatem vocatis, animi marcentis obiectare torporem et cibis potionibusque intra hortorum latebram corpora ignavia pallentia saginare; [2] nobis voluptas est dare beneficia vel laboriosa, dum aliorum labores levent, vel periculosa, dum alios periculis extrahant, vel rationes nostras adgravatura, dum aliorum necessitates et angustias laxent. [3] Quid mea interest, an recipiam beneficia? Etiam cum recepero, danda sunt. Beneficium eius commodum spectat, cui praestatur, non nostrum; alioquin nobis illud damus. Itaque multa, quae summam utilitatem aliis adferunt, pretio gratiam perdunt. Mercator  urbibus prodest, medicus aegris, mango venalibus; sed omnes isti, quia ad alienum commodum pro suo veniunt, non obligant eos, quibus prosunt. Non est beneficium, quod in quaestum mittitur. “ Hoc dabo et hoc recipiam “ auctio est. 
14. Non dicam pudicam, quae amatorem ut incenderet reppulit, quae aut legem aut virum timuit; ut ait Ovidius : Quae, quia non licuit, non dedit, illa dedit. Non immerito in numerum peccantium refertur, quae pudicitiam timori praestitit, non sibi. Eodem modo, qui beneficium ut reciperet dedit, non dedit. [2] Ergo et nos beneficium damus animalibus, quae aut usui aut alimento futura nutrimus! Beneficium damus arbustis, quae colimus, ne siccitate aut immoti et neclecti soli duritia laborent! [3] Nemo ad agrum colendum ex aequo et bono venit nec ad ullam rem, cuius extra ipsam fructus est; ad beneficium dandum non adducit cogitatio avara nec sordida, sed humana, liberalis, cupiens dare, etiam eum dederit, et augere novis ac recentibus vetera, unum habens propositum, quanto ei, cui praestat, bono futura sit; alioqui humile est, sine laude, sine gloria, prodesse, quia expedit. [4] Quid magnifici est se amare, sibi parcere, sibi adquirere? Ab omnibus istis vera beneficii  dandi cupido avocat, ad detrimentum iniecta manu trahit et utilitates relinquit ipso bene faciendi opere laetissima. 
15. Numquid dubium est, quin contraria sit beneficio iniuria? Quomodo iniuriam facere per se vitanda ac fugienda res est, sic beneficium dare per se expetenda. Illic turpitudo contra omnia praemia in scelus hortantia valet; ad hoc invitat honesti per se efficax species. [2] Non mentiar, si dixero neminem non amare beneficia sua, neminem non ita compositum animo, ut libentius eum videat, in quem multa congessit, cui non causa sit iterum dandi beneficii semel dedisse. Quod non accideret, nisi ipsa nos delectarent beneficia. Quam saepe dicentem audias : [3] “ Non sustineo illum deserere, cui dedi vitam, quem e periculo eripui. Rogat me, ut causam suam contra homines gratiosos agam; nolo, sed quid faciam? Iam illi semel, iterum adfui.” Non vides inesse isti rei propriam quandam vim, quae nos dare beneficia cogit, primum quia oportet, deinde quia dedimus? [4] Cui initio ratio non fuisset praestandi aliquid, ei praestamus ob hoc, quia praestitimus; adeoque ad beneficia nos non impellit utilitas, ut inutilia tueri ac  fovere perseveremus sola beneficii caritate, cui etiam infeliciter dato indulgere tam naturale est quam liberis pravis. 
16. Idem isti gratiam referre ipsos fatentur, non quia honestum est, sed quia utile. Quod non esse ita minore opera probandum est, quia, quibus argumentis collegimus beneficium dare per se rem ex- petendam esse, isdem etiam hoc colligimus. [2] Fixum illud est, a quo in cetera probationes nostrae exeunt, honestum ob nullam aliam causam, quam quia honestum sit, coli. Quis ergo controversiam facere audebit, an gratum esse honestum sit? Quis non ingratum detestetur, hominem sibi ipsum inutilem? Quid autem cum tibi narratur, “ Adversus summa beneficia amici sui ingratus est,” quomodo adficeris? Utrum tamquam rem turpem fecerit, an tamquam rem utilem sibi et profuturam omiserit? Puto, nequam hominem existimas, cui poena, non cui curatore opus sit; quod non accideret, nisi gratum esse per se expetendum honestumque esset. [3] Alia fortasse minus dignitatem suam praeferunt et, an sint honesta, interprete egent. Hoc expositum est pulchriusque, quam ut splendor eius dubie ac parum luceat. Quid tam laudabile, quid tam aequaliter in omnium animos receptum quam referre bene meritis gratiam? 
17. Ad hoc, dic mihi, quae causa nos perducit? Lucrum? Quod qui non contemnit, ingratus est.  Амбициозность? Et quae iactatio est solvisse, quod debeas? Metus? Nullus ingrato; huic enim uni rei non posuimus legem, tamquam satis natura cavisset. [2] Quomodo nulla lex amare parentes, indulgere liberis iubet (supervacuum est enim, in quod imus, impelli), quemadmodum nemo in amorem sui cohortandus est, quem adeo, dum nascitur, trahit, ita ne ad hoc quidem, ut honesta per se petat; placent suapte natura, adeoque gratiosa virtus est, ut insitum sit etiam malis probare meliora. Quis est, qui non beneficus videri velit, qui non inter scelera et iniurias opinionem bonitatis adfectet, qui non ipsis, quae impotentissime fecit, speciem aliquam induat recti velitque etiam his videri beneficium dedisse, quos laesit? [3] Gratias itaque agi sibi ab iis, quos adflixere, patiuntur bonosque se ac liberales fingunt, quia praestare non possunt. Quod non facerent, nisi illos honesti et per se expetendi amor cogeret moribus suis opinionem contrariam quaerere et nequitiam abdere, cuius fructus concupiscitur, ipsa vero odio pudorique est; nec quisquam tantum a naturae lege descivit et hominem exuit, ut animi causa malus sit. [4] Dic enim cuilibet ex istis, qui rapto vivunt, an ad illa, quae latrociniis et furtis consecuntur, malint ratione bona pervenire : optabit ille, cui grassari et transeuntes percutere  quaestus est, potius illa invenire quam eripere; neminem reperies, qui non nequitiae praemiis sine nequitia frui malit. Maximum hoc habemus naturae meritum, quod virtus lumen suum in omnium animos permittit; etiam, qui non secuntur illam, vident. 
18. Ut scias per se expetendam esse grati animi adfectionem, per se fugienda res est ingratum esse, quoniam nihil aeque concordiam humani generis dissociat ac distrahit quam hoc vitium. Nam quo alio tuti sumus, quam quod mutuis iuvamur officiis? Hoc uno instructior vita contraque incursiones subitas munitior est, beneficiorum commercio. [2] Fac nos singulos, quid sumus? Praeda animalium et victimae ac bellissimus et facillimus sanguis. Quoniam ceteris animalibus in tutelam sui satis virium est, quaecumque vaga nascebantur et actura vitam segregem, armata sunt, hominem imbecilla cutis cingit; non unguium vis, non dentium terribilem ceteris fecit, nudum et infirmum societas munit. Duas deus res dedit, quae illum obnoxium validissimum facerent, rationem et societatem; itaque, qui par esse nulli posset, si seduceretur, rerum potitur. [3] Societas illi dominium omnium animalium dedit; societas terris genitum in alienae naturae transmisit imperium et dominari etiam in mari iussit; hoc  morborum impetus arcuit, senectuti adminicula prospexit, solacia contra dolores dedit; hoc fortes nos facit, quod licet contra fortunam advocare. [4] Hanc societatem tolle, et unitatem generis humani, qua vita sustinetur, scindes; tolletur autem, si efficis, ut ingratus animus non per se vitandus sit, sed quia aliquid illi timendum est; quam multi enim sunt, quibus ingratis esse tuto licet! Denique ingratum voco, quisquis metu gratus est. 
19. Deos nemo sanus timet; furor est enim metuere salutaria, nec quisquam amat, quos timet. Tu denique. Epicure, deum inermem facis, omnia illi tela, omnem detraxisti potentiam et, ne cuiquam metuendus esset, proiecisti illum extra metum. [2] Hunc igitur insaeptum ingenti quidem et inexplicabili muro divisumque a contactu et a conspectu mortalium non habes quare verearis; nulla illi nec tribuendi nec nocendi materia est; in medio intervallo huius et alterius caeli desertus sine animali, sine homine, sine re ruinas mundorum supra se circaque se cadentium evitat non exaudiens vota nec nostri curiosus. [3] Atqui hunc vis videri colere non aliter quam parentem grato, ut opinor, animo; aut, si non vis gratus videri, quia nullum habes illius beneficium, sed te atomi et istae micae tuae forte ac temere conglobaverunt, cur colis? [4] “ Propter maiestatem,” inquis, “ eius  eximiam ac singularem naturam.” Ut concedam tibi, nempe hoc facis nullo pretio inductus, nulla spe; est ergo aliquid per se expetendum, cuius te ipsa dignitas ducit, id est honestum. Quid est autem honestius, quam gratum esse? Huius virtutis materia tam late patet quam vita. 
20. “ Sed inest,” inquit, “ huic bono etiam utilitas aliqua.” Cui enim virtuti non inest? Sed id propter se expeti dicitur, quod, quamvis habeat aliqua extra commoda, sepositis quoque illis ac remotis placet. Prodest gratum esse; ero tamen gratus, etiam si nocet. Безвозмездная услуга? [2] Ut haec res illi alios amicos, alia beneficia conciliet? Quid ergo? Si quis sibi offensas concitaturus est, si quis intellegit adeo per hoc se nihil consecuturum, ut multa etiam ex reposito adquisitoque perdenda sint, non libens in detrimenta descendit? [3] Ingratus est, qui in referenda gratia secundum datum videt, qui sperat, cum reddit. Ingratum voco, qui aegro adsidit, quia testamentum facturus est, cui de hereditate aut de legato vacat cogitare. Faciat licet omnia, quae facere bonus amicus et memor officii debet : si animo eius obversatur spes lucri, captator est et hamum iacit. Ut aves, quae laceratione corporum aluntur, lassa morbo pecora et casura ex proximo speculantur, ita hic imminet morti et circa cadaver volat.  
21. Gratus animus ipsa virtute propositi sui capitur. Vis scire hoc ita esse nec illum utilitate corrumpi? Duo genera sunt grati hominis. Dicitur gratus, qui aliquid pro eo, quod acceperat, reddidit; hic fortasse ostentare se potest, habet, quod iactet, quod proferat. Dicitur gratus, qui bono animo accepit beneficium, bono debet; hic intra conscientiam elusus est. [2] Quae illi contingere potest utilitas ex adfectu latenti? Atqui hic, etiam si ultra facere nil potest, gratus est. Amat, debet, referre gratiam cupit; quidquid ultra desideras, non ipse deest. [3] Artifex est etiam, cui ad exercendam artem instrumenta non suppetunt, nec minus canendi peritus, cuius vocem exaudiri fremitus obstrepentium non sinit. Volo referre gratiam : post hoc aliquid superest mihi, non ut gratus, sed ut solutus sim; saepe enim et qui gratiam rettulit, ingratus est, et qui non rettulit, gratus. Nam ut omnium aliarum virtutum, ita huius ad animum tota aestimatio redit; hic si in officio est, quidquid defuit, fortuna peccat. [4] Quomodo est disertus etiam qui tacet, fortis etiam qui compressis manibus vel etiam adligatis, quomodo gubernator etiam, qui in sicco est, quia consummatae scientiae nihil deest, etiam si quid obstat, quominus se utatur, ita gratus est etiam, qui vult tantum nec habet huius voluntatis suae ullum  alium quam se testem. Immo amplius adiciam : [5] est aliquando gratus etiam qui ingratus videtur, quem mala interpres opinio contrarium tradidit. Hic quid aliud sequitur quam ipsam conscientiam? Quae etiam obruta delectat, quae contioni ac famae reclamat et in se omnia reponit et, cum ingentem ex altera parte turbam contra sentientium adspexit, non numerat suffragia, sed una sententia vincit. [6] Si vero bonam fidem perfidiae suppliciis adfici videt, non descendit e fastigio et supra poenam suam consistit. “ Habeo,” inquit, “ quod volui, quod petii; nec paenitet nec paenitebit nec ulla iniquitate me eo fortuna perducet, ut hanc vocem audiat : ‘ Quid mihi volui? Quid nunc mihi prodest bona voluntas? ‘ “ Prodest et in eculeo, prodest et in igne; qui si singulis membris admoveatur et paulatim vivum corpus circumeat, licet ipsum cor plenum bona conscientia stillet : placebit illi ignis, per quem bona fides conlucebit. 
22. Nunc illud quoque argumentum quamvis dictum iam reducatur : quid est, quare grati velimus esse, cum morimur, quare singulorum perpendamus officia, quare id agamus in omnem vitam nostram memoria decernente, ne cuius officii videamur obliti? Nihil iam superest, quo spes porrigatur; in illo tamen  cardine positi abire e rebus humanis quam gratissimi volumus. [2] Est videlicet magna in ipso opere merces rei et ad adliciendas mentes hominum ingens honesti potentia, cuius pulchritudo animos circumfundit et delenitos admiratione luminis ac fulgoris sui rapit. [3] At multa hoc commoda oriuntur, et tutior est vita melioribus amorque et secundum bonorum iudicium aetasque securior, quam innocentia, quam grata mens prosequitur. Fuisset enim iniquissima rerum natura, si hoc tantum bonum miserum et anceps et sterile fecisset. Sed illud intuere, an ad istam virtutem, quae saepe tuta ac facili aditur via, etiam per saxa et rupes et feris ac serpentibus obsessum iter fueris iturus. [4] Non ideo per se non est expetendum, cui aliquid extra quoque emolumenti adhaeret; fere enim pulcherrima quaeque multis et adventiciis comitata sunt dotibus, sed illas trahunt, ipsa praecedunt. 
23. Num dubium est, quin hoc humani generis domicilium circumitus solis ac lunae vicibus suis temperet? Quin alterius calore alantur corpora, terrae relaxentur, immodici umores comprimantur, adligantis omnia hiemis tristitia frangatur, alterius tepore efficaci et penetrabili regatur maturitas frugum? Quin ad huius cursum fecunditas humana respondeat?  Quin ille annum observabilem fecerit circumactu suo, haec mensem minoribus se spatiis flectens? [2] Ut tamen detrahas ista, non erat ipse sol idoneum oculis spectaculum dignusque adorari, si tantum praeteriret? Non erat digna suspectu luna, etiam si otiosum sidus transcurreret? Ipse mundus, quotiens per noctem ignes suos fudit et tantum stellarum innumerabilium refulsit, quem non intentum in se tenet? Quis sibi illa tunc, cum miratur, prodesse cogitat? [3] Adspice ista tanto superne coetu labentia, quemadmodum velocitatem suam sub specie stantis atque immoti operis abscondant. Quantum ista nocte, quam tu in numerum ac discrimen dierum observas, agitur! Quanta rerum turba sub hoc silentio evolvitur! [4] Quantam fatorum seriem certus limes educit! Ista, quae tu non aliter, quam in decorem sparsa consideras, singula in opere sunt. Nec enim est, quod existimes septem sola discurrere, cetera haerere; paucorum motus comprehendimus, innumerabiles vero longiusque a conspectu seducti di eunt redeuntque, et ex his, qui oculos nostros patiuntur, plerique obscuro gradu pergunt et per occultum aguntur. 
24. Quid ergo? Non caperis tantae molis adspectu, etiam si te non tegat, non custodiat, non foveat generetque ac spiritu suo riget? Quemadmodum haec cum primum usum habeant et neces-  saria vitaliaque sint, maiestas tamen eorum totam mentem occupat, ita omnis illa virtus et in primis grati animi multum quidem praestat, sed non vult ob hoc diligi; amplius quiddam in se habet nec satis ab eo intellegitur a quo inter utilia numeratur. [2] Gratus est, quia expedit? Ergo et quantum expedit? Non recipit sordidum virtus amatorem; soluto ad illam sinu veniendum est. Ingratus hoc cogitat: “ Volebam gratiam referre, sed timeo impensam, timeo periculum, vereor offensam; faciam potius, quod expedit.” Non potest eadem ratio et gratum facere et ingratum; ut diversa illorum opera, ita diversa inter se proposita sunt. Ille ingratus est, quamvis non oporteat, quia expedit; hic gratus est, quamvis non expediat, quia oportet. 
25. Propositum est nobis secundum rerum naturam vivere et deorum exemplum sequi. Di autem, quodcumque faciunt, in eo quid praeter ipsam faciendi rationem secuntur? Nisi forte illos existimas fructum operum suorum ex fumo extorum et turis odore percipere! [2] Vide, quanta cotidie moliantur, quanta distribuant; quantis terras fructibus impleant, quam opportunis et in omnes oras ferentibus ventis maria permoveant, quantis imbribus repente deiectis solum molliant venasque fontium arentes redintegrent et infuso per occulta nutrimento novent. Omnia ista  sine mercede, sine ullo ad ipsos perveniente commodo faciunt. [3] Hoc nostra quoque ratio, si ab exemplari suo non aberrat, servet, ne ad res honestas conducta veniat. Pudeat ullum venale esse beneficium: gratuitos habemus deos! 
26. “ Si deos,” inquit, “ imitaris, da et ingratis beneficia; nam et sceleratis sol oritur et piratis patent maria.” Hoc loco interrogant, an vir bonus daturus sit beneficium ingrato sciens ingratum esse. Permitte mihi aliquid interloqui, ne interrogatione insi- diosa capiamur. [2] Duos ex constitutione Stoica accipe ingratos. Alter est ingratus, quia stultus est; stultus etiam malus est; quia malus est, nullo vitio caret : ergo et ingratus est. Sic omnes malos intemperantes dicimus, avaros,luxuriosos, malignos, non quia omnia ista singulis magna et nota vitia sunt, sed quia esse possunt; et sunt, etiam si latent. Alter est ingratus, qui volgo dicitur, in hoc vitium natura pro- pensus. [3] Illi ingrato, qui sic hac culpa non caret, quomodo nulla caret, dabit beneficium vir bonus; nulli enim dare poterit, si tales homines submoverit. Huic ingrato, qui beneficiorum fraudator est et in  hanc partem procubuit animo, non magis dabit beneficium, quam decoctori pecuniam credet aut depositum committet ei, qui iam pluribus abnegavit. 
27. Timidus dicitur aliquis, quia stultus est: et hoc malos sequitur, quos indiscreta et universa vitia circumstant; dicitur timidus proprie natura etiam ad inanes sonos pavidus. Stultus omnia vitia habet, sed non in omnia natura pronus est; alius in avaritiam, alius in luxuriam, alius in petulantiam inclinatur. [2] Itaque errant illi, qui interrogant Stoicos : “ Quid ergo? Achilles timidus est? Quid ergo? Aristides, cui iustitia nomen dedit, iniustus est? Quid ergo? Et Fabius, qui ‘ cunctando restituit rem,’ temerarius est? Quid ergo? Decius mortem timet? Mucius proditor est? Camillus desertor? “ Non hoc dicimus sic omnia vitia esse in omnibus, quomodo in quibusdam singula eminent, sed malum ac stultum nullo vitio vacare; ne audacem quidem timoris absol- vimus, ne prodigum quidem avaritia liberamus. [3] Quomodo homo omnes sensus habet nec ideo tamen omnes homines aciem habent Lynceo similem, sic, qui stultus est, non tam aeria et concitata habet omnia, quam quidam quaedam. Omnia in omnibus vitia sunt, sed non omnia in singulis extant. Hunc natura ad avaritiam impellit; hic vino, hic libidini deditus est aut, si nondum deditus, ita formatus, ut in hoc illum mores sui ferant.  Itaque, ut ad propositum revertar, nemo non ingratus est, qui malus : [4] habet enim omnia nequitiae semina; tamen proprie ingratus appellatur, qui ad hoc vitium vergit. Huic ergo beneficium non dabo. [5] Quomodo male filiae suae consulet, qui illam contumeliose et saepe repudiate collocavit, malus pater familiae habebitur, qui negotiorum gestorum damnato patrimonii sui curam mandaverit, quomodo dementissime testabitur, qui tutorem filio reliquerit pupillorum spoliatorem, sic pessime beneficia dare dicetur, quicumque ingratos eligit, in quos peritura conferat. 
28. “ Di quoque,” inquit, “ multa ingratis tribuunt.” Sed illa bonis paraverunt; contingunt autem etiam malis, quia separari non possunt. Satius est autem prodesse etiam malis propter bonos, quam bonis deesse propter malos. Ita, quae refers, diem, solem, hiemis aestatisque cursus et media veris autumnique temperamento imbres et fontium haustus, ventorum statos flatus pro universis in- venerunt; excerpere singulos non potuerunt. [2] Rex honores dignis dat, congiarium et indignis; frumentum publicum tam fur quam periurus et adulter accipiunt et sine dilectu morum, quisquis incisus est;  quidquid aliud est, quod tamquam civi, non tamquam bono datur, ex aequo boni ac mali ferunt. [3] Deus quoque quaedam munera universo humano generi dedit, a quibus excluditur nemo. Nec enim poterat fieri, ut ventus bonis viris secundus esset, contrarius malis, communi autem bono erat patere commercium maris et regnum humani generis relaxari; nec poterat lex casuris imbribus dici, ne in malorum improborum- que rura defluerent. Quaedam in medio ponuntur. [4] Tam bonis quam malis conduntur urbes; monumenta ingeniorum et ad indignos perventura publicavit editio; medicina etiam sceleratis opem monstrat; compositiones remediorum salutarium nemo sup- pressit, ne sanarentur indigni. [5] In iis exige censuram et personarum aestimationem, quae separatim tamquam digno dantur, non in his, quae promiscue turbam admittunt. Multum enim refert, utrum aliquem non excludas an eligas. Ius et furi dicitur; pace et homicidae fruuntur; sua repetunt etiam, qui aliena rapuerunt; percussores et domi ferrum exercentes murus ab hoste defendit; legum praesidio, qui pluri- mum in illas peccaverunt,proteguntur. [6] Quaedam non poterant ceteris contingere, nisi universis darentur; non est itaque, quod de istis disputes, ad quae publice  invitati sumus. Illud, quod iudicio meo ad aliquem pervenire debebit, ei, quem esse ingratum sciam, non dabo. 
29. “ Ergo,” inquit, “ nec consilium deliberanti dabis ingrato nec aquam haurire permittes nec viam monstrabis erranti? An haec quidem facies, sed nihil donabis? “ Distinguam istud, certe temptabo distinguere. [2] Beneficium est opera utilis, sed non omnis opera utilis beneficium est; quaedam enim tam exigua sunt, ut beneficii nomen non occupent. Duae res coire debent, quae beneficium efficiant. Primum rei magnitudo; quaedam enim sunt infra huius nominis mensuram. Quis beneficium dixit quadram panis aut stipem aeris abiecti aut ignis accendendi factam potestatem? Et interdum ista plus prosunt, quam maxima; sed tamen vilitas sua illis, etiam ubi temporis necessitate facta sunt neces- saria, detrahit pretium. [3] Deinde hoc, quod potentissimum est, oportet accedat, ut eius causa faciam, ad quem volam pervenire beneficium, dignumque eum iudicem et libens id tribuam percipiensque ex munere meo gaudium, quorum nihil est in istis, de quibus loquebamur; non enim tamquam dignis illa tribuimus, sed neclegenter tamquam parva, et non homini damus, sed humanitati. 
30. Aliquando daturum me etiam indignis quaedam non negaverim in honorem aliorum, sicut in  petendis honoribus quosdam turpissimos nobilitas industriis sed novis praetulit non sine ratione. Sacra est magnarum virtutum memoria, et esse plures bonos iuvat, si gratia bonorum non cum ipsis cadit. Ciceronem filium quae res consulem fecit nisi pater? [2] Cinnam nuper quae res ad consulatum recepit ex hostium castris, quae Sex. Pompeium aliosque Pompeios, nisi unius viri magnitudo tanta quondam, ut satis alte omnes suos etiam ruina eius attolleret? Quid nuper Fabium Persicum, cuius osculum etiam impudici denotabant, sacerdotem non in uno collegio fecit nisi Verrucosi et Allobrogici et illi trecenti, qui hostium incursioni pro re publica unam domum obiecerant? [3] Hoc debemus virtutibus, ut non praesentes solum illas, sed etiam ablatas e conspectu colamus; quomodo illae id egerunt, ut non in unam aetatem prodessent, sed beneficia sua etiam post ipsas relinquerent, ita nos non una aetate grati simus. Hic magnos viros genuit : dignus est beneficiis, qualis- cumque est; dignos dedit. [4] Hic egregiis maioribus ortus est : qualiscumque est, sub umbra suorum lateat. Ut loca sordida repercussu solis illustrantur, ita inertes maiorum suorum luce resplendeant.  
31. Excusare hoc loco tibi, mi Liberalis, deos volo. Interdum enim solemus dicere : “ Quid sibi voluit providentia, quae Arrhidaeum regno imposuit?” [2] Illi putas hoc datum? Patri eius datum est et fratri. “ Quare C12 Caesarem orbi terrarum praefecit, hominem sanguinis humani avidissimum, quem non aliter fluere in conspectu suo iubebat, quam si ore excepturus esset? “ Quid ergo? Tu hoc illi datum existimas? Patri eius Germanico datum, avo pro- avoque et ante hos aliis non minus claris viris, etiam si privati paresque aliis vitam exegerunt. Quid? [3] Tu, cum Mamercum Scaurum consulem faceres, ignorabas ancillarum illum suarum menstruum ore hiante exceptare? Numquid enim ipse dissimulabat? Numquid purus videri volebat? Referam tibi dictum eius in se, quod circumferri memini et ipso praesente laudari. [4] Pollioni Annio iacenti obsceno verbo usus dixerat se facturum id, quod pati malebat; et eum Pollionis adtractiorem vidisset frontem : “ Quidquid,” inquit, “ mali dixi, mihi et capiti meo! “ Hoc dictum suum ipse narrabat. Hominem tam palam obscenum ad fasces et ad tribunal admisisti? [5] Nempe dum veterem illum Scaurum senatus principem cogitas et indigne fers subolem eius iacere.  
32. Idem facere deos veri simile est, ut alios indulgentius tractent propter parentes avosque, alios propter futuram nepotum pronepotumque ac longe sequentium posterorum indolem; nota enim illis est operis sui series, omniumque illis rerum per manus suas iturarum scientia in aperto semper est; nobis ex abdito subit, et, quae repentina putamus, illis provisa veniunt ac familiaria. [2] “ Sint hi reges, quia maiores eorum non fuerunt, quia pro summo imperio habuerunt iustitiam, abstinentiam, quia non rem publicam sibi, sed se rei publicae dicaverunt. Regnent hi, quia vir bonus quidam ante proavus eorum fuit, qui animum supra fortunam gessit, qui in dissensione civili, quoniam ita expediebat rei publicae, vinci quam vincere maluit; referri gratia illi tam longo spatio non potuit; in illius respectum iste populo praesideat, non quia scit aut potest, sed quia alius pro illo meruit. [3] Hic corpore deformis est, adspectu foedus et ornamenta sua traducturus; iam me homines accusabunt, caecum ac temerarium dicent, nescientem, quo loco, quae summis atque excelsissimis debentur, ponam; at ego scio alii me istud dare, alii olim debitum solvere.  [4] Unde isti norunt illum quondam gloriae sequentis fugacissimum, eo voltu ad pericula euntem, quo alii e periculo redeunt, numquam bonum suum a publico distinguentem? ‘ Ubi,’ inquis, ‘ iste aut quis est? ‘ Unde vos scitis? Apud me istae expensorum acceptorumque rationes dispunguntur, ego, quid cui debeam, scio. Aliis post longam diem repono, aliis in antecessum ae prout occasio et rei publicae meae facultas tulit.” Ingrato ergo aliquando quaedam, sed non propter ipsum dabo. 
33. “ Quid? Si,” inquit, “ nescis, utrum ingratus sit an gratus, expectabis, donec scias, an dandi beneficii tempus non amittes? Expectare longum est (nam, ut ait Platon, difficilis humani animi coniectura est), non expectare temerarium est.” [2] Huic respondebimus numquam expectare nos certissimam rerum comprehensionem, quoniam in arduo est veri exploratio, sed ea ire, qua ducit veri similitudo. Omne hac via procedit officium. Sic serimus, sic navigamus, sic militamus, sic uxores ducimus, sic liberos tollimus; cum omnium horum incertus sit eventus, ad ea accedimus, de quibus bene sperandum esse credidimus. Quis enim pollicetur serenti proventum, naviganti portum, militanti victoriam, marito pudicam uxorem, patri pios liberos? Sequimur, qua ratio, non qua veritas traxit. [3] Expecta, ut nisi bene cessura non facias et nisi comperta veritate nil noveris : relicto omni actu vita consistit. Cum veri similia me in hoc  aut in illud impellant, non vera, ei beneficium dabo, quem veri simile erit gratum esse. 
34. “ Multa,” inquit, “ intervenient, propter quae et malus pro bono surrepat et bonus pro malo displiceat; fallaces enim sunt rerum species, quibus credidimus.” Quis negat? Sed nihil aliud invenio, per quod cogitationem regam. His veritas mihi vestigiis sequenda est, certiora non habeo; haec ut quam diligentissime aestimem, operam dabo nec cito illis adsentiar. [2] Sic enim in proelio potest accidere, ut telum meum in commilitonem manus dirigat aliquo errore decepta et hosti tamquam meo parcam; sed hoc et raro accidet et non vitio meo, cuius propositum est hostem ferire, civem defendere. Si sciam ingratum esse, non dabo beneficium. At obrepsit, at imposuit : nulla hic culpa tribuentis est, quia tamquam grato dedi. [3] “Si promiseris,” inquit, “ te daturum beneficium et postea ingratum esse scieris, dabis an non? Si facis sciens, peccas, das enim, cui non debes dare; si negas, et hoc modo peccas : non das ei, cui promisisti. Conscientia vestra hoc loco titubat et illud superbum promissum numquam sapientem facti sui paenitere nec umquam emendare, quod fecerit, nec mutare consilium,” [4] Non mutat sapiens consilium omnibus  his manentibus, quae erant, cum sumeret; ideo numquam illum paenitentia subit, quia nihil melius illo tempore fieri potuit, quam quod factum est, nihil melius constitui, quam constitutum est; ceterum ad omnia cum exceptione venit : “Si nihil inciderit, quod impediat.” Ideo omnia illi succedere dicimus et nihil contra opinionem accidere, quia praesumit animo posse aliquid intervenire, quod destinata pro- hibeat. [5] Imprudentium ista fiducia est fortunam sibi spondere; sapiens utramque partem eius cogitat; scit, quantum liceat errori, quam incerta sint humana, quam multa consiliis obstent; ancipitem rerum ac lubricam sortem suspensus sequitur, consiliis certis incertos eventus expendit. Exceptio autem, sine qua nihil destinat, nihil ingreditur, et hic illum tuetur. 
35. Promisi beneficium, nisi si quid incidisset, quare non deberem dare. Quid enim, si, quod illi pollicitus sum, patria sibi dare iusserit? Si lex lata erit, ne id quisquam faciat, quod ego me amico meo facturum promiseram? Promisi tibi in matrimonium filiam; postea peregrinus apparuisti; non est mihi cum externo conubium; eadem res me defendit, quae vetat. [2] Tunc fidem fallam, tunc inconstantiae crimen audiam, si, cum eadem omnia sint, quae erant promittente me, non praestitero promissum; alioquin, quidquid mutatur, libertatem facit de integro con-  sulendi et me fide liberat. Promisi advocationem : postea apparuit per illam causam praeiudicium in patrem meum quaeri; promisi me peregre exiturum : sed iter infestari latrociniis nuntiatur; in rem praesentem venturus fui : sed aeger filius, sed puerpera uxor tenet. [3] Omnia esse debent eadem, quae fuerunt, eum promitterem, ut promittentis fidem teneas; quae autem maior fieri mutatio potest, quam si te malum virum et ingratum comperi? Quod tamquam digno dabam, indigno negabo et nascendi quoque causam habebo deceptus. 
36. Inspiciam tamen et, quantum sit, de quo agitur; dabit mihi consilium promissae rei modus. Si exiguum est, dabo, non quia dignus es, sed quia promisi, nec tamquam munus dabo, sed verba mea redimam et aurem mihi pervellam. Damno castigabo promittentis temeritatem : “ Ecce, ut doleat tibi, ut postea consideratius loquaris! “ Quod dicere sole- mus, лингвариум дабо. [2] Si maius erit, non committam, quemadmodum Maecenas ait, ut sestertio centies obiurgatus sim. Inter se enim utrumque comparabo. Est aliquid in eo, quod promiseris, perseverare; est rursus multum in eo, ne indigno beneficium des; hoc tamen quantum est? Si leve, coniveamus; si vero magno mihi aut detrimento aut rubori futurum, malo  semel excusare, quare negaverim, quam semper, quare dederim. Totum, inquam, in eo est, quanti promissi mei verba taxentur. [3] Non tantum, quod temere promisi, retinebo, sed, quod non recte dedi, repetam; demens est, qui fidem praestat errori. 
37. Philippus Macedonum rex habebat militem manu fortem, cuius in multis expeditionibus utilem expertus operam subinde ex praeda aliquid illi virtutis causa donaverat et hominem venalis animae crebris auctoramentis accendebat. Hic naufragus in possessiones cuiusdam Macedonis expulsus est; quod ut nuntiatum est, accucurrit, spiritum eius recollegit, in villam illum suam transtulit, lectulo suo cessit, adfectum semianimemque recreavit, diebus triginta sua impensa curavit, refecit, viatico instruxit subinde dicentem : “ Gratiam tibi referam, videre tantum mihi imperatorem meum contingat.” [2] Narravit Philippo naufragium suum, auxilium tacuit et protinus petit, ut sibi cuiusdam praedia donaret. Ille quidam erat hospes eius, is ipse, a quo receptus erat, a quo sanatus. Multa interim reges in bello praesertim opertis oculis donant. “ Non sufficit homo iustus tot armatis cupiditatibus, non potest quisquam eodem tempore et bonum virum et bonum ducem agere. Quomodo tot milia hominum insatiabilia satiabuntur?  Quid habebunt, si suum quisque habuerit? [3] “ Haec Philippus sibi dixit, cum illum induci in bona, quae petebat, iussit. Expulsus bonis suis ille non ut rusticus iniuriam tacitus tulit contentus, quod non et ipse donatus esset, sed Philippo epistulam strictam ac liberam scripsit; qua accepta ita exarsit, ut statim Pausaniae mandaret, bona priori domino restitueret, ceterum improbissimo militi, ingratissimo hospiti, avidissimo naufrago stigmata inscriberet ingratum hominem testantia. [4] Dignus quidem fuit, cui non inscriberentur illae litterae, sed insculperentur, qui hospitem suum nudo et naufrago similem in id, in 15 quo iacuerat ipse, litus expulerat. Sed videbimus, quis modus poenae servandus fuerit; auferendum utique fuit, quod summo scelere invaserat. Quis autem poena eius moveretur? Id commiserat, propter quod nemo misereri misericors posset. 
38. Dabit tibi Philippus, quia promisit, etiam si non debet, etiam si iniuriam facturus est, etiam si scelus facturus est, etiam si uno facto praeclusurus est naufragis litora? Non est levitas a cognito et damnato errore discedere, et ingenue fatendum est : “ Aliud putavi, deceptus sum.” Haec vero superbae stultitiae perseverantia est: “ Quod semel dixi,  qualecumque est, fixum ratumque sit.” [2] Non est turpe cum re mutare consilium. Age, si Philippus possessorem illum eorum litorum reliquisset, quae naufragio ceperat, non omnibus miseris aqua et igni interdixerat? “ Potius,” inquit, “ intra fines regni mei tu litteras istas oculis inscribendas durissima fronte circumfer. I, ostende, quam sacra res sit mensa hospitalis; praebe in facie tua legendum istuc decretum, quo cavetur, ne miseros tecto iuvare capital sit. Magis ista constitutio sic rata erit, quam si illam in aes incidissem.” 
39. “ Quare ergo,” inquit, “ Zeno vester, cum quingentos denarios cuidam mutuos promisisset et ipse illum parum idoneum comperisset, amicis suadentibus, ne daret, perseveravit credere, quia pro- miserat? [2] “ Primum alia condicio est in credito, alia in beneficio. Pecuniae etiam male creditae exactio est; et appellare debitorem ad diem possum et, si foro cesserit, portionem feram; beneficium et totum perit et statim. Praeterea hoc mali viri est, illud mali patris familiae. Deinde ne Zeno quidem, si maior fuisset summa, credere perseverasset. Quingenti denarii sunt : illud quod dici solet, “ in morbo consumat “; fuit tanti non revocare promissum suum. [3] Ad cenam, quia promisi, ibo, etiam si frigus erit; non quidem, si nives cadent. Surgam ad  sponsalia, quia promisi, quamvis non concoxerim; sed non, si febricitavero. Sponsum descendam, quia promisi; sed non, si spondere me in incertum iube- bis, si fisco obligabis. Subest, inquam, tacita exceptio : “Si potero, si debebo, si haec ita erunt.” [4] Effice, ut idem status sit, cum exigis, qui fuit, cum promitterem; destituere levitas erit. Si aliquid intervenit novi, quid miraris, cum condicio promittentis mutata sit, mutatum esse consilium? Eadem mihi omnia praesta, et idem sum. Vadimonium promittimus, tamen deserti non in omnes datur actio : deserentem vis maior excusat. 
40. Idem etiam in illa quaestione responsum existima, an omni modo referenda sit gratia, et an beneficium utique reddendum sit. Animum praestare gratum debeo, ceterum aliquando me referre gratiam non patitur mea infelicitas, aliquando felicitas eius,cui debeo. [2] Quid enim regi, quid pauper diviti reddam, utique cum quidam recipere beneficium iniuriam iudicent et beneficia subinde aliis beneficiis onerent? Quid amplius in horum persona possum quam velle? Nec enim ideo beneficium novum reicere debeo, quia nondum prius reddidi. Accipiam tam libenter, quam dabitur, et praebebo me amico meo exercendae boni-  tatis suae capacem materiam. Qui nova accipere non vult, acceptis offenditur. Non refero gratiam: [3] quid ad rem? Non est per me mora, si aut occasio mihi deest aut facultas. Ille praestitit mihi, nempe cum occasionem haberet, cum facultatem. Utrum bonus vir est an malus? Apud bonum virum bonam causam habeo, apud malum non ago. [4] Ne illud quidem existimo faciendum, ut referre gratiam etiam invitis his, quibus refertur, properemus et instemus recedentibus. Non est referre gratiam, quod volens acceperis, nolenti reddere. Quidam, cum aliquod illis missum est munusculum, subinde aliud intempestive remittunt et nihil se debere testantur; reiciendi genus est protinus aliud in vicem mittere et munus munere expungere. [5] Aliquando et non reddam beneficium, cum possim. Quando? Si plus mihi detracturus ero quam illi conlaturus, si ille non erit sensurus ullam accessionem recepto eo, quo reddito mihi multum abscessurum erit. Qui festinat utique reddere, non habet animum grati hominis, sed debitoris; et, ut breviter, qui nimis cupit solvere, invitus debet; qui invitus debet, ingratus est.
LIBER V
1. In prioribus libris videbar consummasse propositum, cum tractassem, quemadmodum dandum esset beneficium, quemadmodum accipiendum; hi enim sunt huius officii fines. Quidquid ultra moror, non servio materiae, sed indulgeo, quae, quo ducit, sequenda est, non quo invitat; subinde enim nascetur, quo lacessat aliqua dulcedine animum, magis non supervacuum quam necessarium. [2] Verum, quia ita vis, perseveremus peractis, quae rem continebant, scrutari etiam ea, quae, si vis verum, conexa sunt, non cohaerentia; quae quisquis diligenter inspicit, nec facit operae pretium nec tamen perdit operam. [3] Tibi autem, homini natura optimo et ad beneficia propenso, Liberalis Aebuti, nulla eorum laudatio satis facit. Neminem umquam vidi tam benignum etiam levissimorum officiorum aestimatorem; iam bonitas tua eo usque prolapsa est, ut tibi dari putes beneficium, quod ulli datur; paratus es, ne quem beneficii paeniteat, pro ingratis dependere. [4] Ipse  usque eo abes ab omni iactatione, usque eo statim vis exonerare, quos obligas, ut, quidquid in aliquem confers, velis videri non praestare, sed reddere, ideoque plenius ad te sic data revertentur. Nam fere secuntur beneficia non reposcentem et, ut gloria fugientes magis sequitur, ita fructus beneficiorum gratius respondet, per quos esse etiam ingratis licet. [5] Per te vero non est mora, quominus beneficia, qui acceperunt, ultro repetant, nec recusabis conferre alia et suppressis dissimulatisque plura ac maiora adicere : propositum optimi viri et ingentis animi tam diu ferre ingratum, donec feceris gratum. Nec te ista ratio decipiet; succumbunt vitia virtutibus, si illa non cito odisse properaveris. 
2. Illud utique unice tibi placet velut magnifice dictum turpe esse beneficiis vinci. Quod an sit verum, non immerito quaeri solet, longeque aliud est, quam mente concipis. Numquam enim in rerum honestarum certamine superari turpe est, dummodo arma non proicias et victus quoque velis vincere. [2] Non omnes ad bonum propositum easdem adferunt vires, easdem facultates, eandem fortunam, quae optimorum quoque consiliorum dumtaxat exitus temperat; voluntas ipsa rectum petens laudanda est,  etiam si illam alius gradu velociori antecessit. Non ut in certaminibus ad spectaculum editis meliorem palma declarat, quamquam in illis quoque saepe deteriorem praetulit casus. [3] Ubi de officio agitur, quod uterque a sua parte esse quam plenissimum cupit, si alter plus potuit et ad manum habuit materiam sufficientem animo suo, si illi, quantum conatus est, fortuna permisit, alter autem voluntate par est, etiam si minora, quam accepit, reddidit aut omnia non reddidit, sed vult reddere et toto in hoc intentus est animo, non magis victus est, quam qui in armis moritur, quem occidere facilius hostis potuit quam avertere. [4] Quod turpe existimas, id accidere viro bono non potest, ut vincatur. Numquam enim succumbet, numquam renuntiabit; ad ultimum usque vitae diem stabit paratus et in hac statione morietur magna se accepisse prae se ferens, paria voluisse. 
3. Lacedaemonii vetant suos pancratio aut caestu decernere, ubi inferiorem ostendit victi confessio. Cursor cretam prior contigit; velocitate illum, non animo antecessit. Luctator ter abiectus perdidit palmam, non tradidit. Cum invictos esse Lacedaemonii cives suos magno aestimarent, ab iis certaminibus removerunt, in quibus victorem facit non iudex  nec per se ipse exitus, sed vox cedentis et tradere iubentis. [2] Hoc, quod illi in suis civibus custodiunt, virtus ac bona voluntas omnibus praestat, ne umquam vincantur, quoniam quidem etiam inter superantia animus invictus est. Ideo nemo trecentos Fabios victos dicit, sed occisos; et Regulus captus est a Poenis, non victus, et quisquis alius saevientis fortunae vi ac pondere oppressus non submittit animum. In beneficiis idem est. [3] Plura aliquis accepit, maiora, frequentiora; non tamen victus est. Beneficia fortasse beneficiis victa sunt, si inter se data et accepta computes; si dantem et accipientem comparaveris, quorum animi et per se aestimandi sunt, penes neutrum erit palma. Solet enim fieri, ut, etiam cum alter multis vulneribus confossus est, alter leviter quidem saucius pares exisse dicantur, quamvis alter videatur inferior. 
4. Ergo nemo vinci potest beneficiis, si scit debere, si vult referre : si, quem rebus non potest, animo aequat. Hic quam diu in hoc permanet, quam diu tenet voluntatem gratum animum signis approbandi, quid interest, ab utra parte munuscula plura numerentur? Tu multa dare potes, et ego tantum accipere possum; tecum stat fortuna, mecum bona voluntas;  tamen tam par tibi sum, quam multis armatissimis nudi aut leviter armati. [2] Nemo itaque beneficiis vincitur, quia tam gratus est quisque, quam voluit. Nam si turpe est beneficiis vinci, non oportet a praepotentibus viris accipere beneficium, quibus gratiam referre non possis, a principibus dico, a regibus, quos eo loco fortuna posuit, ex quo largiri multa possent pauca admodum et imparia datis recepturi. [3] Reges et principes dixi, quibus tamen potest opera navari et quorum illa excellens potentia per minorum consensum ministeriumque constat. At sunt quidam extra omnem subducti cupiditatem, qui vix ullis humanis desideriis continguntur; quibus nihil potest praestare ipsa fortuna. Necesse est a Socrate beneficiis vincar, necesse est a Diogene, qui per medias Macedonum gazas nudus incessit calcatis regis opibus. [4] O! ne ille tunc merito et sibi et ceteris, quibus ad dispiciendam veritatem non erat obfusa caligo, supra eum eminere visus est, infra quem omnia iacebant. Multo potentior, multo locupletior fuit omnia tunc possidente Alexandro; plus enim erat, quod hic nollet accipere, quam quod ille posset dare. 
5. Non est turpe ab his vinci; neque enim minus fortis sum, si cum invulnerabili me hoste committis, nec ideo minus ignis urere potest, si in materiam  incidit inviolabilem flammis, nec ideo ferrum secandi vim perdidit, si non recipiens ictum lapis solidusque et invictae adversus dura naturae dividendus est. Idem tibi de homine grato respondeo. Non turpiter vincitur beneficiis, si ab his obligatus est, ad quos aut fortunae magnitudo aut eximia virtus aditum redituris ad se beneficiis clusit. [2] A parentibus fere vincimur. Nam tam diu illos habemus, quam diu iudicamus graves et quam diu beneficia illorum non intellegimus. Cum iam aetas aliquid prudentiae collegit et apparere coepit propter illa ipsa eos amari a nobis debere, propter quae non amabantur, admonitiones, severitatem et inconsultae adulescentiae diligentem custodiam, rapiuntur nobis. Paucos usque ad verum fructum a liberis percipiendum perduxit aetas; ceteri filios onere senserunt. [3] Non est tamen turpe vinci beneficiis a parente; quidni non sit turpe, eum a nullo sit? Quibusdam enim et pares et impares sumus, pares animo, quem solum illi exigunt, quem nos solum promittimus, impares fortuna, quae si cui obstitit, quominus referret gratiam, non ideo illi tamquam victo erubescendum est. Non est turpe non consequi, dummodo sequaris. [4] Saepe necesse est ante alia beneficia petamus, quam priora reddidimus, nec ideo non petimus aut turpiter, quia non reddituri debebimus, quia non per nos erit mora, quominus gratissimi simus, sed interveniet aliquid  extrinsecus, quod prohibeat. Nos tamen nec vincemur animo nec turpiter his rebus superabimur, quae non sunt in nostra potestate. 
6. Alexander Macedonum rex gloriari solebat a nullo se beneficiis victum. Non est, quod nimius animi Macedonas et Graecos et Caras et Persas et nationes discriptas in exercitum suspiciat, nec hoc sibi praestitisse regnum a Thraciae angulo porrectum usque ad litus incogniti maris iudicet. Eadem re gloriari Socrates potuit, eadem Diogenes, a quo utique victus est, Quidni victus sit illo die, quo homo super mensuram iam humanae superbiae tumens vidit aliquem, cui nec dare quicquam posset nec eripere? [2] Archelaus rex Socratem rogavit, ut ad se veniret; dixisse Socrates traditur nolle se ad eum venire, a quo acciperet beneficia, cum reddere illi paria non posset. Primum in ipsius potestate erat non accipere; deinde ipse dare beneficium prior incipiebat, veniebat enim rogatus et id dabat, quod utique ille non erat Socrati redditurus. Etiamnunc Archelaus daturus erat aurum et argentum recepturus contemptum auri et argenti: non poterat referre Archelao Socrates  gratias? [3] Et quid tantum erat accepturus, quantum dabat, si ostendisset hominem vitae ac mortis peritum utriusque fines tenentem? Si regem in luce media errantem ad rerum naturam admisisset usque eo eius ignarum, ut, quo die solis defectio fuit,regiam eluderet et filium, quod in luctu ac rebus adversis moris est, tenderet? [4] Quantum fuisset beneficium, si timentem e latebris suis extraxisset et bonum animum habere iussisset dicens : “ Non est ista solis defectio, sed duorum siderum coitus, cum luna humiliore currens via infra ipsum solem orbem suum posuit et illum obiectu sui abscondit; quae modo partes eius exiguas, si in transcursu strinxit, obducit, modo plus tegit, si maiorem partem sui obiecit, modo excludit totius adspeetum, si recto libramento inter solem terrasque media successit. [5] Sed iam ista sidera hoc et illo diducet velocitas sua; iam recipient diem terrae, et hic ibit ordo per saecula dispositosque ac praedictos dies habet, quibus sol intercursu lunae vetetur omnes radios effundere. Paulum expecta; iam emerget, iam istam velut nubem relinquet, iam exsolutus im-  pedimentis lucem suam libere mittet.” [6] Socrates parem gratiam Archelao referre non posset, si illum regnare vetuisset? Parum scilicet magnum beneficium a Socrate accipiebat, si ullum dare Socrati potuisset. Следовательно, Сократ дикшит? Vir facetus et cuius per figuras sermo procederet, derisor omnium, maxime potentium, maluit illi nasute negare quam contumaciter aut superbe; dixit se nolle beneficia ab eo accipere, cui non posset paria reddere. Timuit fortasse, ne cogeretur accipere, quae nollet, timuit, ne quid indignum Socrate accipere. Dicet aliquis : “ Negasset, si vellet. [7] “ Sed instigasset in se regem insolentem et omnia sua magno aestimari volentem. Nihil ad rem pertinet, utrum dare aliquid regi nolis an accipere a rege; in aequo utramque ponit repulsam, et superbo fastidiri acerbius est quam non timeri. Vis scire, quid vere voluerit? Noluit ire ad voluntariam servitutem is, cuius libertatem civitas libera ferre non potuit! 
7. Satis, ut existimo, hanc partem tractavimus, an turpe esset beneficiis vinci. Quod qui quaerit, scit non solere homines sibi ipsos dare beneficium; mani- festum enim fuisset non esse turpe a se ipsum vinci. [2] Atqui apud quosdam Stoicos et de hoc ambigitur, an  possit aliquis sibi beneficium dare, an debeat referre sibi gratiam. Quod ut videretur quaerendum, illa fecerunt : solemus dicere; “ gratias mihi ago “ et “ de nullo queri possum alio quam de me” et “ ego mihi irascor “ et “ ego a me poenas exigam “ et “ odi me,” multa praeterea eiusmodi, per quae unusquisque de se tamquam de altero loquitur. [3] “ Si nocere,” inquit, “ mihi possum, quare non et beneficium mihi dare possim? Praeterea quae, si in alium contulissem, beneficia vocarentur, quare, si in me contuli, non sint? Quod, si ab altero accepissem, deberem, quare, si mihi ipse dedi, non debeam? Quare sim adversus me ingratus, quod non minus turpe est quam in se sordidum esse et in se durum ae saevum et sui neclegentem? [4] Tam alieni corporis leno male audit quam sui. Nempe reprenditur adsentator et aliena subsequens verba, paratus ad falsa laudator; non minus placens sibi et se suspiciens, ut ita dicam, adsentator suus. Vitia non tantum, cum foris pec- eant, invisa sunt, sed cum in se retorquentur. [5] Quem magis admiraberis, quam qui imperat sibi, quam qui se habet in potestate? Gentes facilius est barbaras impatientesque arbitrii alieni regere, quam animum suum continere et tradere sibi. Platon, inquit, agit  Socrati gratias, quod ab illo didicit; quare Socrates sibi non agat, quod ipse se docuit? M. Cato ait : ‘ Quod tibi deerit, a te ipso mutuare.’ Quare donare mihi non possim, si commodare possum? Innumerabilia sunt, in quibus consuetudo nos dividit; [6] dicere solemus : ‘ Sine, loquar mecum ‘ et ‘ Ego mihi aurem pervellam.’ Quae si vera sunt, quemadmodum aliquis sibi irasci debet, sic et gratias agere; quomodo obiurgare se, sic et laudare se; quomodo damno sibi esse, sic et lucro potest. Iniuria et beneficium contraria sunt; si de aliquo dicimus : ‘ Iniuriam sibi fecit,’ poterimus dicere et : ‘ Beneficium sibi dedit.’ “ 
8. Natura prius est, ut quis debeat, deinde, ut gratiam referat; debitor non est sine creditore, non magis quam maritus sine uxore aut sine filio pater; aliquis dare debet, ut aliquis accipiat. Non est dare nec accipere in dexteram manum ex sinistra trans- ferre. [2] Quomodo nemo se portat, quamvis corpus suum moveat et transferat, quomodo nemo, quamvis pro se dixerit, adfuisse sibi dicitur nec statuam sibi tamquam patrono suo ponit, quomodo aeger, cum cura sua convaluit, mercedem a se non exigit, sic in omni negotio, etiam cum aliquid, quod prodesset sibi, fecerit, non tamen debebit referre gratiam sibi,  quia non habebit, cui referat. [3] Ut concedam aliquem dare sibi beneficium, dum dat, et recipit; ut concedam aliquem a se accipere beneficium, dum accipit, reddit. Domi, quod aiunt, versura fit et velut lusorium nomen statim transit; neque enim alius dat quam accipit, sed unus atque idem. Hoc verbum “ debere “ non habet nisi inter duos locum; quomodo ergo in uno consistet, qui se obligando liberat? [4] Ut in orbe ac pila nihil imum est, nihil summum, nihil extremum, nihil primum, quia motu ordo mutatur et quae sequebantur praecedunt et quae occidebant oriuntur, omnia, quomodocumque ierunt, in idem revertuntur, ita in homine existima fieri; cum illum in multa mutaveris, unus est. Cecidit se : iniuriarum cum quo agat, non habet; adligavit et clusit : de vi non tenetur; beneficium sibi dedit : danti protinus reddidit. [5] Rerum natura nihil dicitur perdere, quia, quidquid illi avellitur, ad illam redit, nec perire quicquam potest, quod, quo excidat, non habet, sed eodem re- volvitur, unde discedit. “ Quid simile,” inquis, “ hoc exemplum habet huic propositae quaestioni? “ [6] Dicam. Puta te ingratum esse : non perit bene-  ficium, habet illud, qui dedit. Puta te recipere nolle : apud te est, antequam redditur. Non potes quicquam amittere, quia, quod detrahitur, nihilo minus tibi adquiritur. Intra te ipsum orbis agitur; accipiendo das, dando accipis. 
9. “ Beneficium,” inquit, “ sibi dare oportet; ergo et referre gratiam oportet.” Primum illud falsum est, ex quo pendent sequentia; nemo enim sibi beneficium dat, sed naturae suae paret, a qua ad caritatem sui compositus est, unde summa illi cura est nocitura vitandi, profutura appetendi. [2] Itaque nec liberalis est, qui sibi donat, nec clemens, qui sibi ignoscit, nec misericors, qui malis suis tangitur. Quod aliis praestare liberalitas est, clementia, misericordia, sibi praestare natura est. Beneficium res voluntaria est, at prodesse sibi necessarium est. Quo quis plura beneficia dedit, beneficentior est; quis umquam laudatus est, quod sibi ipse fuisset auxilio? Quod se eripuisset latronibus? Nemo sibi beneficium dat, non magis quam hospitium; nemo sibi donat, non magis quam credit. [3] Si dat sibi quisque beneficium, semper dat, sine intermissione dat, inire beneficiorum suorum non potest numerum. Quando ergo gratiam referet, cum per hoc ipsum, quo gratiam refert, beneficium  det? Quomodo enim discernere poteris, utrum det sibi beneficium an reddat, cum intra eundem hominem res geratur? Liberavi me periculo : beneficium mihi dedi. Iterum me periculo libero : utrum do beneficium an reddo? [4] Deinde, ut primum illud concedam dare nos nobis beneficium, quod sequitur, non concedam; nam etiam si damus, non debemus. Quare? Quia statim recipimus. Accipere beneficium me oportet, deinde debere, deinde referre; debendi locus non est, quia sine ulla mora recipimus. Dat nemo nisi alteri, debet nemo nisi alteri, reddit nemo nisi alteri. Id intra unum non potest fieri, quod totiens duos exigit. 
10. Beneficium est praestitisse aliquid utiliter; verbum autem “ praestitisse “ ad alios spectat. Numquid non demens videbitur, qui aliquid sibi vendidisse se dicet? Quia venditio alienatio est et rei suae iurisque in ea sui ad alium translatio. Atqui, quemadmodum vendere, sic dare aliquid a se dimittere est et id, quod tenueris, habendum alteri tradere. Quod si est, beneficium nemo sibi dedit, quia nemo dat sibi; alioqui duo contraria in uno coeunt, ut sit idem dare et accipere. [2] Etiamnunc multum interest inter dare et accipere; quidni? eum ex diverso ista  verba posita sint. Atqui si quis sibi beneficium dat, nihil interest inter dare et accipere. Paulo ante dicebam quaedam ad alios pertinere et sic esse formata, ut tota significatio illorum discedat a nobis : frater sum, alterius, nemo est enim suus frater; par sum, sed alicui, quis enim par est sibi? Quod comparatur, sine altero non intellegitur; quod iungitur, sine altero non est; sic et, quod datur, sine altero non est, et beneficium sine altero non est. [3] Idem ipso vocabulo apparet, in quo hoc continetur, “ bene fecisse “; nemo autem sibi bene facit, non magis quam sibi favet, quam suarum partium est. Diutius hoc et pluribus exemplis licet prosequi. [4] Quidni? cum inter ea sit habendum beneficium, quae secundam personam desiderant. Quaedam, cum sint honesta, pulcherrima, summae virtutis, nisi in altero non habent locum. Laudatur et inter maxima humani generis bona fides colitur; num quis ergo dicitur sibi fidem praestitisse? 
11. Venio nunc ad ultimam partem. Qui gratiam refert, aliquid debet impendere, sicut, qui solvit, pecuniam; nihil autem impendit, qui gratiam sibi refert, non magis quam consequitur, qui beneficium a se accepit. Beneficium et gratiae relatio ultro citro ire debent; intra unum hominem non est vicissitudo. Qui gratiam refert, invicem prodest ei, a  quo consecutus est aliquid. Qui sibi gratiam refert, cui prodest? Sibi. Et quis non alio loco relationem gratiae, alio beneficium cogitat? Qui gratiam refert sibi, sibi prodest. Et quis umquam ingratus hoc noluit facere? Immo quis non ingratus fuit, ut hoc faceret? [2] “Si gratias,” inquit, “ nobis agere debemus, et gratiam referre debemus; dicimus autem : ‘ Ago gratias mihi, quod illam uxorem nolui ducere ‘ et ‘ quod cum illo non contraxi societatem.’ “ Cum hoc dicimus, laudamus nos et, ut factum nostrum comprobemus, gratias agentium verbis abutimur. [3] Beneficium est, quod potest, cum datum est, et non reddi; qui sibi beneficium dat, non potest non recipere, quod dedit; ergo non est beneficium. Alio tempore beneficium accipitur, alio redditur. In [4] beneficio et hoc est probabile, hoc suspiciendum, quod aliquis, ut alteri prodesset, utilitatis interim suae oblitus est, quod alteri dedit ablaturus sibi. Hoc non facit, qui beneficium sibi dat. [5] Beneficium dare socialis res est, aliquem conciliat, aliquem obligat , sibi dare non est socialis res, neminem conciliat, neminem obligat, neminem in spem inducit, ut dicat : “ Hic homo colendus est; illi beneficium dedit, dabit et mihi. [6] “ Beneficium est, quod quis non sua causa  dat, sed eius, cui dat; is autem, qui sibi beneficium dat, sua causa dat; non est ergo beneficium. 
12. Videor tibi iam illud, quod in principio dixeram, mentitus. Dicis me abesse ab eo, qui operae pretium facit, immo totam operam bona fide perdere. Expecta, et iam hoc verius dices, simul te ad has latebras perduxero, ex quibus cum evaseris, nihil amplius eris adsecutus, quam ut eas difficultates effugeris, in quas licuit non descendere. [2] Quid enim boni est nodos operose solvere, quos ipse, ut solveres, feceris? Sed quemadmodum quaedam in oblectamentum ac iocum sic inligantur, ut eorum solutio imperito difficilis sit, quae illi, qui implicuit, sine ullo negotio paret, quia commissuras eorum et moras novit, nihilo minus illa habent aliquam voluptatem (temptant enim acumen animorum et intentionem excitant), ita haec, quae videntur callida et insidiosa, securitatem ac segnitiam ingeniis auferunt, quibus modo campus, in quo vagentur, sternendus est, modo creperi aliquid et confragosi obiciendum, per quod erepant et sollicite vestigium faciant. [3] Dicitur nemo ingratus esse; id sic colligitur: “ Beneficium est, quod prodest; prodesse autem nemo homini malo potest, ut dicitis Stoici; ergo beneficium non accipit malus, ... ingratus est.  “ Etiamnunc beneficium honesta et probabilis res est; apud malum nulli honestae rei aut probabili locus est, ergo nec beneficio; quod si accipere non potest, ne reddere quidem debet, et ideo non fit ingratus. [4] “ Etiamnunc, ut dicitis, bonus vir omnia recte facit; si omnia recte facit, ingratus esse non potest. Malo viro beneficium nemo dare potest. Bonus beneficium reddit, malus non accipit; quod si est, nec bonus quisquam ingratus est nec malus. Ita ingratus in rerum natura est nemo, et hoc inane nomen.”4 [5] Unum est apud nos bonum, honestum. Id pervenire ad malum non potest; desinet enim malus esse, si ad illum virtus intraverit; quam diu autem malus est, nemo illi dare beneficium potest, quia mala bonaque dissentiunt nec in unum eunt. Ideo nemo illi prodest, quia, quidquid ad illum pervenit, id pravo usu corrumpitur. [6] Quemadmodum stomachus morbo vitiatus et colligens bilem, quoscumque accepit cibos, mutat et omne alimentum in causam doloris trahit, ita animus scaevus, quidquid illi commiseris, id onus suum et perniciem et occasionem miseriae facit. Felieissimis itaque opulentissimisque plurimum aestus subest minusque se inveniunt, quo in maiorem materiam inciderunt, qua fluctuarentur. [7] Ergo nihil potest ad malos pervenire, quod prosit, immo nihil, quod non noceat. Quaecumque enim illis con-  tigerunt, in naturam suam vertunt et extra speciosa profuturaque, si meliori darentur, illis pestifera sunt. Ideo nec beneficium dare possunt, quoniam nemo potest, quod non habet, dare; hic bene faciendi voluntate caret. 
13. Sed quamvis haec ita sint, accipere etiam malus tamen quaedam potest, quae beneficiis similia sint, quibus non redditis ingratus erit. Sunt animi bona, sunt corporis, sunt fortunae. Illa animi bona a stulto ac malo submoventur; ad haec admittitur, quae et accipere potest et debet reddere, et, si non reddit, ingratus est. Nec hoc ex nostra tantum constitutione. Peripatetici quoque, qui felicitatis humanae longe lateque terminos ponunt, aiunt minuta beneficia perventura ad malos; haec qui non reddit, in- gratus est. [2] Nobis itaque beneficia esse non placet, quae non sunt animum factura meliorem; commoda tamen illa esse et expetenda non negamus. Haec et viro bono dare malus potest et accipere a bono, ut pecuniam et vestem et honores et vitam; quae si non reddit, in ingrati nomen incidet. [3] “At quomodo ingratum vocas eo non reddito, quod negas esse beneficium? “ Quaedam, etiam si vera non sunt, propter similitudinem eodem vocabulo comprehensa sunt. Sic pyxidem et argenteam et auream dicimus; sic inlitteratum non ex toto rudem,  sed ad litteras altiores non perductum; sic, qui male vestitum et pannosum vidit, nudum vidisse se dicit. Beneficia ista non sunt, habent tamen beneficii speciem. [4] “ Quomodo ista sunt tamquam beneficia, sic et ille tamquam ingratus est, non ingratus.” Falsum est, quia illa beneficia et qui dat appellat et qui accipit. Ita, qui veri beneficii speciem fefellit, tam ingratus est quam veneficus, qui soporem, cum venenum esse crederet, miscuit. 
14. Cleanthes vehementius agit. “ Licet,” inquit, “ beneficium non sit, quod accepit, ipse tamen ingratus est, quia non fuit redditurus, etiam si ac- cepisset. [2] “ Sic latro est etiam antequam manus inquinet, quia ad occidendum iam armatus est et habet spoliandi atque interficiendi voluntatem; exercetur et aperitur opere nequitia, non incipit. Sacrilegi dant poenas, quamvis nemo usque ad deos manus porrigat. [3] “ Quomodo,” inquit, “ adversus malum ingratus est quisquam, cum a malo dari beneficium non possit? “ Ea scilicet ratione, quia ipsum, quod accepit, beneficium non erat, sed vocabatur; qui accipiet ab illo aliquid ex his, quae apud imperitos sunt, quorum et malis copia est, ipse quoque in simili materia gratus esse debebit et illa, qualiacumque sunt, cum pro bonis acceperit, pro bonis reddere.  [4] Aes alienum habere dicitur et qui aureos debet et qui corium forma publica percussum, quale apud Lacedaemonios fuit, quod usum numeratae pecuniae praestat. Quo genere obligatus es, hoc fidem ex- solve. [5] Quid sint beneficia, an et in hanc sordidam humilemque materiam deduci magnitudo nominis clari debeat, ad vos non pertinet; in alios quaeritur verum. Vos ad speciem veri componite animum et, dum honestum discitis, quidquid est, in quo nomen honesti iactatur, id colite. 
15. “ Quomodo,” inquit, “ nemo per vos ingratus est, sic rursus omnes ingrati sunt.” Nam, ut dicimus, omnes stulti mali sunt; qui unum autem habet vitium, omnia habet; omnes autem stulti et mali sunt; omnes ergo ingrati sunt. [2] Quid ergo? Non sunt? Non undique humano generi convicium fit? Non publica querella est perisse beneficia et paucissimos esse, qui de bene merentibus non invicem pessime mereantur? Nec est, quod hanc nostram tantum murmurationem putes pro pessimo pravoque numerantium, quidquid citra recti formulam cecidit. [3] Ecce nescioqui non ex philosophorum domo clamat, ex medio conventu populos gentesque damnatum vox mittitur :  Hoc iam amplius est : [4] beneficia in scelus versa sunt, et sanguini eorum non parcitur, pro quibus sanguis fundendus est; gladio ac venenis beneficia sequimur. Ipsi patriae manus adferre et fascibus illam suis premere potentia ac dignitas est; humili se ac depresso loco putat stare, quisquis non supra rem publicam stetit; accepti ab illa exercitus in ipsam convertuntur, et imperatoria contio est : [5] “ Pugnate contra coniuges, pugnate contra liberos! Aras, focos, penates armis incessite! “ Qui ne triumphatum quidem inire urbem iniussu senatus deberetis quibusque victorem exercitum reducentibus curia extra muros praeberetur, nunc civibus caesis perfusi cruore cognato urbem subrectis intrate vexillis. [6] Obmutescat inter militaria signa libertas, et ille victor pacatorque gentium populus remotis procul bellis, omni terrore compresso, intra muros obsessus aquilas suas horreat. 
16. Ingratus est Coriolanus, sero et post sceleris paenitentiam pius; posuit arma, sed in medio parricidio posuit. Ingratus Catilina; parum est illi capere patriam, nisi verterit, nisi Allobrogum in illam cohortes immiserit et trans Alpes accitus hostis vetera et ingenita  odia satiaverit ac diu debitas inferias Gallicis bustis duces Romanos persolverit. [2] Ingratus C. Marius ad consulatus a caliga perductus, qui, nisi Cimbricis caedibus Romana funera aequaverit, nisi civilis exitii et trucidationis non tantum dederit signum, sed ipse signum fuerit, parum mutatam ac repositam in priorem locum fortunam suam sentiet. [3] Ingratus L. Sulla, qui patriam duri oribus remediis, quam pericula erant, sanavit, qui, cum a Praenestina arce usque ad Collinam portam per sanguinem humanum incessisset, alia edidit in urbe proelia, alias caedes : legiones duas, quod crudele est, post victoriam, quod nefas, post fidem in angulo congestas contrucidavit et proscriptionem commentus est, di magni, ut, qui civem Romanum occidisset, impunitatem, pecuniam, tantum non civicam acciperet! [4] Ingratus Cn. Pompeius, qui pro tribus consulatibus, pro triumphis tribus, pro tot honoribus, quos ex maxima parte immaturus invaserat, hanc gratiam rei publicae reddidit, ut in possessionem eius alios quoque induceret quasi potentiae suae detracturus invidiam, si, quod nulli licere debebat, pluribus licuisset; dum extraordinaria concupiscit imperia, dum provincias, ut eligat, distribuit, dum ita cum tertio rem publicam  dividit, ut tamen in sua domo duae partes essent, eo redegit populum Romanum, ut salvus esse non posset nisi beneficio servitutis. [5] Ingratus ipse Pompei hostis ac victor; a Gallia Germaniaque bellum in urbem circumegit, et ille plebicola, ille popularis castra in circo Flaminio posuit propius, quam Porsinae fuerant. Temperavit quidem ius crudelitatemque victoriae; quod dicere solebat, praestitit: neminem occidit nisi armatum. Quid ergo est? Ceteri arma cruentius exercuerunt, satiata tamen aliquando abiecerunt; hic gladium cito condidit, numquam posuit. [6] Ingratus Antonius in dictatorem suum, quem iure caesum pronuntiavit, interfectores eius in provincias et imperia dimisit; patriam vero proscriptionibus, incursionibus, bellis laceratam post tot mala destinavit ne Romanis quidem regibus, ut, quae Achaeis, Rhodiis, plerisque urbibus claris ius integrum libertatemque cum immunitate reddiderat, ipsa tributum spadonibus penderet! 
17. Deficiet dies enumerantem ingratos usque in ultima patriae exitia. Aeque immensum erit, si percurrere coepero, ipsa res publica quam ingrata in optimos ac devotissimos sibi fuerit quamque non minus saepe peccaverit, quam in ipsam peccatum est. [2] Camillum in exilium misit, Scipionem dimisit;  exsulavit post Catilinam Cicero, diruti eius penates, bona direpta, factum, quidquid victor Catilina fecisset; Rutilius innocentiae pretium tulit in Asia latere; Catoni populus Romanus praeturam negavit, consulatum pernegavit. [3] Ingrati publice sumus. Se quisque interroget: nemo non aliquem queritur ingratum. Atqui non potest fieri, ut omnes querantur, nisi querendum est de omnibus : omnes ergo ingrati sunt. Ingrati sunt tantum? Et cupidi omnes et maligni omnes et timidi omnes, illi in primis, qui videntur audaces. Adice : et ambitiosi omnes sunt et impii omnes. Sed non est, quod irascaris; ignosce illis, omnes insaniunt. [4] Nolo te ad incerta revocare, ut dicam : “ Vide, quam ingrata sit iuventus! Quis non patris sui supremum diem, ut innocens sit, optat? Ut moderatus sit, expectat? Ut pius, cogitat? Quotus quisque uxoris optimae mortem timet, ut non et computet? Cui, rogo, litigatori defenso tam magni beneficii ultra res proximas memoria duravit? “ [5] Illud in confesso est : quis sine querella moritur? Quis extremo die dicere audet :

Vixi et quem dederat cursum fortuna peregi?

Quis non recusans, quis non gemens exit? Atqui hoc ingrati est non esse contentum praeterito tem-  pore. Semper pauci dies erunt, si illos numeraveris. [6] Cogita non esse summum bonum in tempore; quantumcumque est, boni consules. Ut prorogetur tibi dies mortis, nihil proficitur ad felicitatem, quoniam mora non fit beatior vita sed longior. [7] Quanto satius est gratum adversus perceptas voluptates non aliorum annos computare, sed suos benigne aestimare et in lucro ponere! “ Hoc me dignum iudicavit deus, hoc satis est; potuit plus, sed hoc quoque beneficium est.” Grati simus adversus deos, grati adversus homines, grati adversus eos, qui aliquid nobis praestiterunt, grati etiam adversus eos, qui nostris praestiterunt. 
18. “ In infinitum ius,” inquit, “ me obligas, cum dicis : ‘ et nostris ‘; itaque pone aliquem finem. Qui filio beneficium dat, ut dicis, et patri eius dat: primum, de quo quaero. Deinde illud utique mihi determinari volo : si et patri beneficium datur, numquid et fratri? Numquid et patruo? Numquid et avo? Numquid et uxori et socero? Dic mihi, ubi debeam desinere, quousque personarum senem sequar.” [2] Si agrum tuum coluero, tibi beneficium dedero; si domum tuam ardentem restinxero aut, ne concidat, excepero, tibi beneficium dabo; si servum tuum sanavero, tibi imputabo; si filium tuum servavero, non habebis beneficium meum?  
19. “ Dissimilia ponis exempla, quia, qui agrum meum colit, agro beneficium non dat sed mihi; et qui domum meam, quo minus ruat, fulcit, praestat mihi, ipsa enim domus sine sensu est; debitorem me habet, quia nullum habet; et qui agrum meum colit, non illum, sed me demereri vult. Idem de servo dicam : mei mancipii res est, mihi servatur; ideo ego pro illo debeo. Filius ipse beneficii capax est; itaque ille accipit, ego beneficio laetor et contingor, non obligor.” [2] Velim tamen, tu, qui debere te non putas, respondeas mihi. Filii bona valetudo, felicitas, patrimonium pertinet ad patrem; felicior futurus est, si salvum filium habuerit, infelicior, si amiserit. Quid ergo? Qui et felicior fit a me et infelicitatis maximae periculo liberatur, non accipit beneficium? [3] “ Non,” inquit; “ quaedam enim in alios conferuntur, sed ad nos usque permanant; ab eo autem exigi quidque debet, in quem confertur, sicut pecunia ab eo petitur, cui credita est, quamvis ad me illa aliquo modo venerit. Nullum beneficium est, cuius non commodum et proximos tangat, non num- quam etiam longius positos; [4] non quaeritur, quo beneficium ab eo, cui datum est, transierit, sed ubi  primo collocetur; a reo tibi ipso et a capite repetitio est.” Quid ergo? Oro te, non dicis : “ Filium mihi donasti, et, si hic perisset, victurus non fui “? Pro eius vita beneficium non debes, cuius vitam tuae praefers? Etiamnunc, cum filium tuum servavi, ad genua procumbis, dis vota solvis tamquam ipse ser- vatus; illae voces exeunt tibi : [5] “ Nihil mea interest, an me servaveris; duos servasti, immo me magis.” Quare ista dicis, si non accipis beneficium? “ Quia et, si filius meus pecuniam mutuam sumpserit, creditori numerabo, non tamen ideo ego debuero; quia et, si filius meus in adulterio deprensus erit, erubescam, non ideo ego ero adulter. [6] Dico me tibi obligatum pro filio, non quia sum, sed quia volo me offerre tibi debitorem voluntarium. At pervenit ad me summa ex incolumitate eius voluptas, summa utilitas, et orbitatis gravissimum vulnus effugi. Non quaeritur nunc, an profueris mihi, sed an beneficium dederis; prodest enim et animal et lapis et herba, nec tamen beneficium dant, quod numquam datur nisi a volente. [7] Tu autem non vis patri, sed filio dare, et interim ne nosti quidem patrem. Itaque cum dixeris: ‘ Patri ergo beneficium non dedi filium eius servando? ‘ contra oppone : ‘ Patri ergo beneficium  dedi, quem non novi, quem non cogitavi? ‘ Et quid quod aliquando eveniet, ut patrem oderis, filium serves? Beneficium ei videberis dedisse, cui tunc inimicissimus eras, cum dares? “ [8] Sed ut dialogorum altercatione seposita tamquam iuris consultus respondeam, mens spectanda est dantis; beneficium ei dedit, cui datum voluit. Si in patris honorem fecit, pater accepit beneficium; si filii in usum, pater beneficio in filium conlato non obligatur, etiam si fruitur. Si tamen occasionem habuerit, volet et ipse praestare aliquid, non tamquam solvendi necessitatem habeat, sed tamquam incipiendi causam. Repeti a patre beneficium non debet; si quid pro hoc benigne facit, iustus, non gratus est. [9] Nam illud finiri non potest : si patri do beneficium, et matri et avo et avunculo et liberis et adfinibus et amicis et servis et patriae. Ubi ergo beneficium incipit stare? Sontes enim ille inexplicabilis subit, cui difficile est modum imponere, quia paulatim surrepit et non desinit serpere. 
20. Illud solet quaeri: “ Fratres duo dissident; si alterum servo, an dem beneficium ei, qui fratrem invisum non perisse moleste laturus est.” Non est dubium, quin beneficium sit etiam invito prodesse, sicut non dedit beneficium, qui invitus profuit. [2] “ Beneficium,”  inquit, “ vocas, quo ille offenditur, quo torquetur? “ Multa beneficia tristem frontem et asperam habent, quemadmodum secare et urere, ut sanes, et vinclis coercere. Non est spectandum, an doleat aliquis beneficio accepto, sed an gaudere debeat; non est malus denarius, quem barbarus et ignarus formae publicae reiecit. Beneficium et odit et accepit, si modo id prodest, si is, qui dabat, ut prodesset, dedit. Nihil refert, an bonam rem malo animo quis accipiat. [3] Agedum, hoc in contrarium verte. Odit fratrem suum, quem illi habere expedit; hunc ego occidi: non est beneficium, quamvis ille dicat esse et gaudeat. Insidiosissime nocet, cui gratiae aguntur pro iniuria! [4] “ Video : prodest aliqua res et ideo beneficium est; nocet et ideo non est beneficium. Ecce, quod nec prosit nec noceat, dabo, et tamen beneficium erit. Patrem alicuius in solitudine exanimem inveni, corpus eius sepelivi. Nec ipsi profui (quid enim illius intererat, quo genere dilaberetur?) nec filio (quid enim illi per hoc commodi accessit?).” Dicam, quid consecutus sit : officio sollemni et necessario per me functus est; [5] praestiti patri eius, quod ipse praestare voluisset nec non et debuisset. Hoc tamen ita beneficium est, si non misericordiae et  humanitati dedi, ut quodlibet cadaver absconderem, sed si corpus adgnovi, si filio tunc hoc praestare me cogitavi. At si terram ignoto mortuo inieci, nullum in hoc habeo huius officii debitorem in publicum humanus. [6] Dicet aliquis : “ Quid tanto opere quaeris, cui dederis beneficium, tamquam repetiturus aliquando? Sunt, qui numquam iudicent esse repetendum, et has causas adferunt. Indignus etiam repetenti non reddet, dignus ipse per se referet. Praeterea, si bono viro dedisti, expecta, ne iniuriam illi facias appellando, tamquam sua sponte redditurus non fuisset. Si malo viro dedisti, plectere; beneficium vero ne corruperis creditum faciendo. Praeterea lex, quod non iussit repeti, vetuit.” [7] Verba sunt ista. Quam diu me nihil urguet, quam diu fortuna nihil cogit, perdam potius beneficium quam repetam. Sed si de salute liberorum agitur, si in periculum uxor deducitur, si patriae salus ac libertas mittit me etiam, quo ire nollem, imperabo pudori meo et testabor omnia me fecisse, ne opus esset mihi auxilio hominis ingrati; novissime recipiendi beneficii necessitas repetendi verecundiam vincet. Deinde, eum bono viro beneficium do, sic do tamquam numquam repetiturus, nisi fuerit necesse.  
21. “ Sed lex,” inquit, “ non permittendo exigere vetuit.” Multa legem non habent nec actionem, ad quae consuetudo vitae humanae omni lege valentior dat aditum. Nulla lex iubet amicorum secreta non eloqui; nulla lex iubet fidem etiam inimico praestare; quae lex ad id praestandum nos, quod alicui promisimus, adligat? Nulla. Querar tamen cum eo, qui arcanum sermonem non continuerit, et fidem datam nec servatam indignabor. [2] “ Sed ex beneficio,” inquit, “ creditum facis.” Minime; non enim exigo, sed repeto, et ne repeto quidem, sed admoneo. Num ultima quoque me necessitas in hoc aget, ut ad eum veniam, cum quo mihi diu luctandum sit? Si quis tam ingratus est, ut illi non sit satis admoneri, eum transibo nec dignum iudicabo, qui gratus esse cogatur. [3] Quomodo fenerator quosdam debitores non appellat, quos scit decoxisse et in quorum pudorem nihil superest, nisi quod pereat, sic ego quosdam ingratos palam ac pertinaciter praeteribo nec ab ullo beneficium repetam, nisi a quo non ablaturus ero, sed recepturus. 
22. Multi sunt, qui nec negare sciant, quod acceperunt, nec referre, qui nec tam boni sunt quam grati nec tam mali quam ingrati, segnes et tardi, lenta nomina, non mala. Hos ego non appellabo, sed commonefaciam et ad officium aliud agentes re-  ducam. Qui statim mihi sic respondebunt : “ Ignosce; non mehercules scivi hoc te desiderare, alioqui ultro obtulissem; rogo, ne me ingratum existimes; memini, quid mihi praestiteris.” Hos ego quare dubitem et sibi meliores et mihi facere? Quemcumque potuero, peccare prohibebo; [2] multo magis amicum, et ne peccet et ne in me potissimum peccet. Alterum illi beneficium do, si illum ingratum esse non patior; nec dure illi exprobrabo, quod praestiti, sed quam potuero mollissime. Ut potestatem referendae gratiae faciam, renovabo memoriam eius et petam beneficium; ipse me intelleget repetere. [3] Aliquando utar verbis durioribus, si emendari illum posse speravero; nam deploratum propter hoc quoque non exagitabo, ne ex ingrato inimicum faciam. [4] Quod si admonitionis quoque sugillationem ingratis remittimus, segniores ad reddenda beneficia faciemus; quosdam vero sanabiles et qui fieri boni possint, si quid illos momorderit, perire patiemur admonitione sublata, qua et pater filium aliquando correxit et uxor maritum aberrantem ad se reduxit et amicus languentem amici fidem erexit. 
23. Quidam, ut expergiscantur, non feriendi, sed commovendi sunt; eodem modo quorundam ad referendam gratiam fides non cessat, sed languet. Hanc pervellamus. “ Noli munus tuum in iniuriam vertere; iniuria est enim, si in hoc non repetis, ut ingratus sim. Quid, si ignoro, quid desideres? Quid,  si occupationibus districtus et in aha vocatus occasionem non observavi? Ostende mihi, quid possim, quid velis. Quare desperes, antequam temptes? [2] Quare properas et beneficium et amicum perdere? Unde scis, nolim an ignorem, animus an facultas desit mihi? Experire.” Admonebo ergo non amare, non palam, sine convicio, sic, ut se redisse in memoriam, non reduci putet. 
24. Causam dicebat apud divum Iulium ex veteranis quidam paulo violentior adversus vicinos suos et causa premebatur. “ Meministi,” inquit, “ imperator, in Hispania, talum extorsisse te circa Sucronem?” Cum Caesar meminisse se dixisset : “ Meministi quidem sub quadam arbore minimum umbrae spargente cum velles residere ferventissimo sole et esset asperrimus locus, in quo ex rupibus acutis unica illa arbor eruperat, quendam ex commilitonibus paenulam suam substravisse? “ [2] Cum dixisset Caesar : “ Quidni meminerim? Et quidem siti confectus, quia impeditus ire ad fontem proximum non poteram, repere manibus volebam, nisi commilito, homo fortis ac strenuus, aquam mihi in galea sua adtulisset “ — , “ Potes ergo,” inquit, “ imperator, adgnoscere illum hominem aut illam galeam? “ Caesar ait se non posse galeam adgnoscere, hominem pulchre posse,  et adiecit, puto obiratus, quod se a cognitione media ad veterem fabulam abduceret : [3] “ Tu utique ille non es.” “ Merito/’ inquit, “ Caesar, me non adgnoscis; nam cum hoc factum est, integer eram; postea ad Mundam in acie oculus mihi effossus est et in capite lecta ossa. Nec galeam illam, si videris, adgnosces; machaera enim Hispana divisa est.” Vetuit illi exhiberi negotium Caesar et agellos, in quibus vicinalis via causa rixae ac litium fuerat, militi suo donavit. 
25. Quid ergo? Non repeteret beneficium ab imperatore, cuius memoriam multitudo rerum confuderat, quem fortuna ingentes exercitus disponentem non patiebatur singulis militibus occurrere? Non est hoc repetere beneficium, sed resumere bono loco positum et paratum, ad quod tamen, ut sumatur, manus porrigenda est. Repetam itaque, quia hoc aut ex magna necessitate facturus ero aut illius causa, a quo repetam. [2] Ti. Caesar inter initia dicenti cuidam: “ Meministi—” antequam plures notas familiaritatis veteris proferret : “ Non memini,” inquit, “ quid fuerim.” Ab hoc quidni non esset repetendum beneficium? Optanda erat oblivio; aversabatur omnium amicorum  et aequalium notitiam et illam solam praesentem fortunam suam adspici, illam solam cogitari ac narrari volebat. Inquisitorem habebat veterem amicum! [3] Magis tempestive repetendum est beneficium quam petendum. Adhibenda verborum moderatio, ut nec gratus possit offendi nec ingratus dissimulare. Tacendum erat et expectandum, si inter sapientes viveremus; et tamen sapientibus quoque indicare melius fuisset, quid rerum nostrarum status posceret. [4] Deos, quorum notitiam nulla res effugit, rogamus, et illos vota non exorant, sed admonent. Dis quoque, inquam, Homericus ille sacerdos adlegat officia et aras religiose cultas. Moneri velle ac posse secunda virtus est. [5] Equus obsequens facile et parens huc illuc frenis leniter motis flectendus est. Paucis animus sui rector optimus; proximi sunt, qui admoniti in viam redeunt; his non est dux detrahendus. [6] Opertis oculis inest acies, sed sine usu; quam lumen diei iis immissum ad ministeria sua evocat. Instrumenta cessant, nisi illa in opus suum artifex movit. Inest interim animis voluntas bona, sed torpet modo deliciis ac situ, modo officii inscitia. Hanc utilem facere debemus nec irati relinquere in vitio, sed ut magistri patienter ferre  offensationes puerorum discentium memoriae labentis; quae quemadmodum saepe subiecto uno aut altero verbo ad contextum reddendae orationis adducta est, sic ad referendam gratiam admonitione revocanda est.
LIBER VI
1. Quaedam, Liberalis, virorum optime, exercendi tantum ingenii causa quaeruntur et semper extra vitam iacent; quaedam et, dum quaeruntur, oblectamento sunt et quaesita usui. Omnium tibi copiam faciam; tu illa, utcumque tibi visum erit, aut peragi iubeto aut ad explicandum ludorum ordinem induci. Quin his quoque, si abire protinus iusseris, non nihil actum erit; nam etiam quae discere supervacuum est, prodest cognoscere. Ex vultu igitur tuo pendebo; prout ille suaserit mihi, alia detinebo diutius, alia expellam et capite agam. 
2. An beneficium eripi posset, quaesitum est. Quidam negant posse; non enim res est, sed actio. Quomodo aliud est munus, aliud ipsa donatio, aliud qui navigat, aliud navigatio, et, quamvis in morbo aeger sit, non tamen idem est aeger et morbus, ita aliud est beneficium ipsum, aliud quod ad unum- quemque nostrum beneficio pervenit. Illud incorporale est, irritum non fit; [2] materia vero eius huc et  illuc iactatur et dominum mutat. Itaque eum eripis, ipsa rerum natura revocare, quod dedit, non potest. Beneficia sua interrumpit, non rescindit : qui moritur, tamen vixit; qui amisit oculos, tamen vidit. Quae ad nos pervenerunt, ne sint, effici potest, ne fuerint, non potest; pars autem beneficii et quidem certissima est, quae fuit. [3] Non numquam usu beneficii longiore prohibemur, beneficium quidem ipsum non eraditur. Licet omnes in hoc vires suas natura advocet, retro illi agere se non licet. Potest eripi domus et pecunia et mancipium et quidquid est, in quo haesit beneficii nomen; ipsum vero stabile et immotum est; nulla vis efficiet, ne hic dederit, ne ille acceperit. 
3. Egregie mihi videtur M. Antonius apud Rabirium poetam, cum fortunam suam transeuntem alio videat et sibi nihil relictum praeter ius mortis, id quoque, si cito occupaverit, exclamare : Hoc habeo, quodcumque dedi. O! quantum habere potuit, si voluisset! Hae sunt divitiae certae in quacumque sortis humanae levitate uno loco permansurae; quae cum maiores fuerint, hoc minorem habebunt invidiam. Quid tamquam tuo parcis? Прокуроры. [2] Omnia ista, quae vos tumidos et supra humana elatos oblivisci  cogunt vestrae fragilitatis, quae ferreis claustris custoditis armati, quae ex alieno sanguine rapta vestro defenditis, propter quae classes cruentaturas maria deducitis, propter quae quassatis urbes ignari, quantum telorum in aversos fortuna comparet, propter quae ruptis totiens adfinitatis, amicitiae, collegii foederibus inter contendentes duos terrarum orbis elisus est, non sunt vestra. In depositi causa sunt iam iamque ad alium dominum spectantia; aut hostis illa aut hostilis animi successor invadet. [3] Quaeris, quomodo illa tua facias? Dona dando. Consule igitur rebus tuis et certam tibi earum atque inexpugnabilem possessionem para honestiores illas, non solum tutiores facturus. [4] Istud, quod suspicis, quo te divitem ac potentem putas, quam diu possides, sub nomine sordido iacet. Domus est, servus est, nummi sunt; cum donasti, beneficium est. 
4. Pateris,” inquit, “ nos aliquando beneficium non debere ei, a quo accepimus; ergo ereptum est.” Multa sunt, propter quae beneficium debere desinimus, non quia ablatum sed quia corruptum est. Aliquis reum me defendit, sed uxorem meam per vim stupro violavit; non abstulit beneficium, sed opponendo illi parem iniuriam solvit me debito, et,  si plus laesit, quam ante profuerat, non tantum gratia extinguitur, sed ulciscendi querendique libertas fit, ubi in comparatione beneficii praeponderavit iniuria; ita non aufertur beneficium, sed vincitur. Quid? [2] non tam duri quidam et tam scelerati patres sunt, ut illos aversari et eiurare ius fasque sit? Numquid ergo illi abstulerunt, quae dederant? Minime, sed impietas sequentium temporum commendationem omnis prioris officii sustulit. Non beneficium tollitur, sed beneficii gratia, et efficitur, non ne habeam, sed ne debeam. Tamquam pecuniam aliquis mihi credidit, sed domum meam incendit. Pensatum est creditum damno; nec reddidi illi, nec tamen debeo. [3] Eodem modo et hic, qui aliquid benigne adversus me fecit, aliquid liberaliter, sed postea multa superbe, contumeliose, crudeliter, eo me loco posuit, ut proinde liber adversus eum essem, ac si nihil accepissem; vim beneficiis suis attulit. [4] Colonum suum non tenet quamvis tabellis manentibus, qui segetem eius proculcavit, qui succidit arbusta, non quia recepit, quod pepigerat, sed quia, ne reciperet, effecit. Sic debitori suo creditor saepe damnatur, ubi plus ex alia causa abstulit, quam ex crediti petit. [5] Non tantum inter creditorem et debitorem iudex sedet, qui dicat:  “ Pecuniam credidisti. Quid ergo est? Pecus abegisti, servum eius occidisti, argentum, quod non emeras, possides; aestimatione facta debitor discede, qui creditor veneras “; inter beneficia quoque et iniurias ratio confertur. [6] Saepe, inquam, beneficium manet nec debetur; si secuta est dantem paenitentia, si miserum se dixit, quod dedisset, si, cum daret, suspiravit, vultum adduxit, perdere se credidit, non donare, si sua causa aut certe non mea dedit, si non desiit insultare, gloriari, ubique iactare et acerbum munus suum facere, manet beneficium, quamvis non debeatur, sicuti quaedam pecuniae, de quibus ius creditori non dicitur, debentur, sed non exiguntur. 
5. Dedisti beneficium, iniuriam postea fecisti; et beneficio gratia debebatur et iniuriae ultio; nec ego illi gratiam debeo nec ille mihi poenam : alter ab altero absolvitur. Cum dicimus : [2] “ Beneficium illi reddidi,” non hoc dicimus illud nos, quod acceperamus, reddidisse, sed aliud pro illo. Reddere est enim rem pro re dare; quidni? cum omnis solutio non idem reddat, sed tantundem. Nam et pecuniam dicimur reddidisse, quamvis numeraverimus pro argenteis aureos, quamvis non intervenerint nummi, sed delegatione et verbis perfecta solutio sit. [3] Videris mihi dicere : “ Perdis operam; quorsus  enim pertinet scire me, an maneat, quod non debetur? Iuris consultorum istae acutae ineptiae sunt, qui hereditatem negant usu capi posse sed ea, quae in hereditate sunt, tamquam quicquam aliud sit here- ditas, quam ea, quae in hereditate sunt. [4] Illud potius mihi distingue, quod potest ad rem pertinere, cum idem homo beneficium mihi dedit et postea fecit iniuriam, utrum et beneficium illi reddere debeam et me ab illo nihilo minus vindicare ac veluti duobus nominibus separatim respondere an alterum alteri contribuere et nihil negotii habere, ut beneficium iniuria tollatur, beneficio iniuria. Illud enim video in hoc foro fieri; quid in vestra schola iuris sit, vos sciatis. [5] Separantur actiones nec de eo, quod agimus, et de eo, quod nobiscum agitur, confunditur formula. Si quis apud me pecuniam deposuerit, idem postea furtum mihi fecerit, et ego cum illo furti agam et ille mecum depositi.” 
6. Quae proposuisti, mi Liberalis, exempla certis legibus continentur, quas necesse est sequi. Lex legi non miscetur, utraque sua via it. Depositum habet actionem propriam tam mehercules quam furtum. Beneficium nulli legi subiectum est, me arbitro utitur; licet mihi inter se comparare, quantum profuerit mihi quisque aut quantum nocuerit,  tum pronuntiare, utrum plus debeatur mihi an de- beam. [2] In illis nihil est nostrae potestatis, eundum est, qua ducimur; in beneficio tota potestas mea est, ego iudico. Itaque non separo illa nec diduco, sed iniurias et beneficia ad eundem iudicem mitto. Alioqui iubes me eodem tempore et amare et odisse et queri et gratias agere, quod natura non recipit. Potius comparatione facta inter se beneficii et iniuriae videbo, an mihi etiam ultro debeatur. [3] Quomodo, si quis scriptis nostris alios superne imprimit versus, priores litteras non tollit, sed abscondit, sic beneficium superveniens iniuria apparere non patitur. 
7. Vultus tuus, cui regendum me tradidi, colligit rugas et trahit frontem, quasi longius exeam. Videris mihi dicere : Quo tantum mihi dexter abis? Huc derige cursum, litus ama. Non possum magis. Itaque, si huic satis factum existimas, illo transeamus, an ei debeatur aliquid, qui nobis invitus profuit. Hoc apertius potui dicere, nisi propositio deberet esse confusior, ut distinctio statim subsecuta ostenderet utrumque quaeri, et an ei deberemus, qui nobis, dum non vult, profuit, et an ei, qui, dum nescit. Nam si quis coactus aliquid boni fecit; [2]  quin nos non obliget, manifestius est, quam ut ulla in hoc verba impendenda sint. Et haec quaestio facile expedietur et si qua similis huic moveri potest, si totiens illo cogitationem nostram converterimus beneficium nullum esse, nisi quod ad nos primum aliqua cogitatio defert, deinde amica et benigna. [3] Itaque nec fluminibus gratias agimus, quamvis aut magna navigia patiantur et ad subvehendas copias largo ac perenni alveo currant aut piscosa et amoena pinguibus arvis interfluant; nec quisquam Nilo beneficium debere se iudicat, non magis quam odium, si immodicus superfluxit tardeque decessit; nec ventus beneficium dat, licet lenis et secundus adspiret, nec utilis et salubris cibus. Nam qui beneficium mihi daturus est, debet non tantum prodesse, sed velle. Ideo nec mutis animalibus quicquam debetur : et quam multos e periculo velocitas equi rapuit! nec arboribus : et quam multos aestu laborantes ra- morum opacitas texit! [4] Quid autem interest, utrum mihi, qui nescit, profuerit, an qui scire non potuit, cum utrique velle defuerit? Quid interest, utrum me iubeas navi aut vehiculo aut lanceae debere beneficium an ei, qui aeque quam ista propositum bene faciendi nullum habuit, sed profuit casu?  
8. Beneficium aliquis nesciens accipit, nemo a nesciente. Quomodo multos fortuita sanant nec ideo remedia sunt, et in flumen alicui cecidisse frigore magno causa sanitatis fuit, quomodo quorundam flagellis quartana discussa est et metus repentinus animum in aliam curam avertendo suspectas horas fefellit nec ideo quicquam horum, etiam si saluti fuit, salutare est, sic quidam nobis prosunt, dum nolunt, immo quia nolunt; non tamen ideo illis beneficium debemus, quod perniciosa illorum consilia fortuna deflexit in melius. [2] An existimas me debere ei quicquam, cuius manus, cum me peteret, percussit hostem meum, qui nocuisset, nisi errasset? Saepe testis, dum aperte peierat, etiam veris testibus abrogavit fidem et reum velut factione circumventum misera- bilem reddidit. [3] Quosdam ipsa, quae premebat, potentia eripuit, et iudices, quem damnaturi erant causae, damnare gratiae noluerunt. Non tamen hi beneficium reo dederunt, quamvis profuerint, quia, quo missum sit telum, non quo pervenerit, quaeritur, et beneficium ab iniuria distinguit non eventus sed animus. [4] Adversarius meus, dum contraria dicit et iudicem superbia offendit et in unum testem temere  rem demittit, causam meam erexit; non quaero, an pro me erraverit : contra me voluit. 
9. Nempe, ut gratus sim, velle debeo idem facere, quod ille, ut beneficium daret, debuit. Num quid est iniquius homine, qui eum odit, a quo in turba calcatus aut respersus aut, quo nollet, impulsus est? Atqui quid est aliud, quod illum querellae eximat, cum in re sit iniuria, quam nescisse, quid faceret? [2] Eadem res efficit, ne hic beneficium dederit, ne ille iniuriam fecerit; et amicum et inimicum voluntas facit. Quam multos militiae morbus eripuit! Quosdam, ne ad ruinam domus suae occurrerent, inimicus vadimonio tenuit; ne in piratarum manus pervenirent, quidam naufragio consecuti sunt; nec his tamen beneficium debemus, quia extra sensum officii casus est, nec inimico, cuius nos lis servavit, dum vexat ac detinet. [3] Non est beneficium, nisi quod a bona voluntate proficiscitur, nisi illud adcognoscit, qui dedit. Profuit aliquis mihi, dum nescit: nihil illi debeo. Profuit, cum vellet nocere : imitabor ipsum. 
10. Ad primum illum revertamur. Ut gratiam referam, aliquid facere me vis? Ipse, ut beneficium mihi daret, nihil fecit! Ut ad alterum transeamus,  vis me huic gratiam referre, ut, quod a nolente accepi, volens reddam? Nam quid de tertio loquar, qui ab iniuria in beneficium delapsus est? [2] Ut beneficium tibi debeam, parum est voluisse te dare; ut non debeam, satis est noluisse. Beneficium enim voluntas nuda non efficit, sed, quod beneficium non esset, si optimae ac plenissimae voluntati fortuna defuisset, id aeque beneficium non est, nisi fortunam voluntas antecessit. Non enim profuisse te mihi oportet, ut ob hoc tibi obliger, sed ex destinato profuisse. 
11. Cleanthes exemplo eiusmodi utitur : “ Ad quaerendum,” inquit, “ et accersendum ex Academia Platonem duos pueros misi. Alter totam porticum perscrutatus est, alia quoque loca, in quibus illum inveniri posse sperabat, percucurrit et domum non minus lassus quam irritus redit; [2] alter apud proximum circulatorem resedit et, dum vagus atque erro vernaculis congregatur et ludit, transeuntem Platonem, quem non quaesierat, invenit. Illum, inquit, laudabimus puerum, qui, quantum in se erat, quod iussus est, fecit; hunc feliciter inertem castigabimus.” [3] Voluntas est, quae apud nos ponit officium; cuius vide quae condicio sit, ut me debito obstringat. Parum est illi velle, nisi profuit; parum est profuisse,  nisi voluit. Puta enim aliquem donare voluisse nec donasse; animum quidem eius habeo, sed beneficium non habeo, quod consummat et res et animus. [4] Quemadmodum ei, qui voluit mihi quidem pecuniam credere, sed non dedit, nihil debeo, ita ei, qui voluit mihi beneficium dare, sed non potuit, amicus quidem ero sed non obligatus; et volam illi aliquid praestare (nam et ille voluit mihi), ceterum, si benigniore usus fortuna praestitero, beneficium dedero, non gratiam rettulero. Ille mihi gratiam referre debebit; hinc initium fiet, a me numerabitur. 
12. Intellego iam, quid velis quaerere; non opus est te dicere; vultus tuus loquitur. “ Si quis sua nobis causa profuit, eine,” inquis, “ debetur aliquid? Hoc enim saepe te conquerentem audio, quod quaedam homines sibi praestant, aliis imputant.” Dicam, mi Liberalis; sed prius istam quaestiunculam dividam et rem aequam ab iniqua separabo. [2] Multum enim interest, utrum aliquis beneficium nobis det sua causa an et sua. Ille, qui totus ad se spectat et nobis prodest, quia aliter prodesse sibi non potest, eo mihi loco est, quo, qui pecori suo hibernum et aestivum pabulum prospicit; eo loco est, quo, qui captivos suos, ut commodius veneant, pascit et ut opimos boves saginat  ac defricat, quo lanista, qui familiam summa cura exercet atque ornat. Multum, ut ait Cleanthes, a beneficio distat negotiatio. 
13. Rursus non sum tam iniquus, ut ei nihil debeam, qui, cum mihi utilis esset, fuit et sibi; non enim exigo, ut mihi sine respectu sui consulat, immo etiam opto, ut beneficium mihi datum vel magis danti profuerit, dum modo id, qui dabat duos intuens dederit et inter me seque diviserit. [2] Licet id ipse ex maiore parte possideat, si modo me in consortium admisit, si duos cogitavit, ingratus sum, non solum iniustus, nisi gaudeo hoc illi profuisse, quod proderat mihi. Summae malignitatis est non vocare beneficium, nisi quod dantem aliquo incommodo adfecit. [3] Alteri illi, qui beneficium dat sua causa, respondebo : “ Usus me quare potius te mihi profuisse dicas quam me tibi? “ “ Puta,” inquit, “ aliter fieri non posse me magistratum, quam si decem captos cives ex magno captivorum numero redemero; nihil debebis mihi, cum te servitute ac vinculis liberavero? Atqui mea id causa faciam.” Adversus hoc respon- deo : “ Aliquid istic tua causa facis, aliquid mea : [4] tua, quod redimis, mea, quod me redimis; tibi enim ad utilitatem tuam satis est quoslibet redemisse.  Itaque debeo, non quod redimis me, sed quod eligis; poteras enim et alterius redemptione idem consequi, quod mea. Utilitatem rei partiris mecum et me in beneficium recipis duobus profuturum. Praefers me aliis; hoc totum mea causa facis. [5] Itaque, si praetorem te factura esset decem captivorum redemptio, decem autem soli captivi essemus, nemo quicquam tibi deberet ex nobis, quia nihil haberes, quod cuiquam imputares, a tua utilitate seductum. Non sum invidus beneficii interpres nec desidero illud mihi tantum dari, sed et mihi.” 
14. “ Quid ergo? “ inquit; “ si in sortem nomina vestra coici iussissem, et tuum nomen inter redimen- dos exisset, nihil deberes mihi? [2] “ Immo deberem, sed exiguum; quid sit hoc, dicam. Aliquid istic mea causa facis, quod me ad fortunam redemptionis admittis; quod nomen meum exit, sorti debeo, quod exire potuit, tibi. Aditum mihi ad beneficium tuum dedisti, cuius maiorem partem fortunae debeo, sed hoc ipsum tibi, quod fortunae debere potui. [3] Illos ex toto praeteribo, quorum mercennarium beneficium est, quod qui dat, non computat, cui sed quanti daturus sit, quod undique in se conversum est. Vendit mihi aliquis frumentum; vivere non possum, nisi emero; sed non debeo vitam, quia emi. [4] Nec,  quam necessarium fuerit, aestimo, sine quo victurus non fui, sed quam ingratum, quod non habuissem, nisi emissem, in quo invehendo mercator non cogitavit, quantum auxilii adlaturus esset mihi, sed quantum lucri sibi. Quod emi, non debeo. 
15. “ Isto modo,” inquit, “ nec medico quicquam debere te nisi mercedulam dicis nec praeceptori, quia aliquid numeraveris. Atqui omnium horum apud nos magna caritas, magna reverentia est.” Adversus hoc respondetur quaedam pluris esse, quam emuntur. [2] Emis a medico rem inaestimabilem, vitam ac bonam valetudinem, a bonarum artium praeceptore studia liberalia et animi cultum; itaque his non rei pretium, sed operae solvitur, quod deserviunt, quod a rebus suis avocati nobis vacant; mercedem non meriti, sed occupationis suae ferunt. [3] Aliud tamen dici potest verius, quod statim ponam, si prius, quomodo istud refelli possit, ostendero. “ Quaedam,” inquit,” pluris sunt, quam venierunt, et ob hoc aliquid mihi extra pro illis quamvis empta sunt, debes.” [4] Primum quid interest, quanti sint, cum de pretio inter ementem vendentemque convenerit? Deinde non emi illud suo pretio, sed tuo. “ Pluris est,” inquis, “ quam venit”; sed pluris venire non potuit. Pretium autem rei cuiusque pro tempore est; eum bene ista  laudaveris, tanti sunt, quanto pluris venire non possunt; propterea nihil venditori debet, qui bene emit. [5] Deinde, etiam si pluris ista sunt, non tamen ullum istic tuum munus est, ut non ex usu effectuve, sed ex con- suetudine et annona aestimetur. [6] Quod tu pretium ponis traicienti maria et per medios fluctus, cum terra e conspectu recessit, certam secanti viam et prospiciens futuras tempestates et securis omnibus subito iubenti vela substringi, armamenta demitti, paratos ad incursum procellae et repentinum impetum stare? Huic tamen tantae rei praemium vectura persolvit! [7] Quanti aestimas in solitudine hospitium, in imbre tectum, in frigore balneum aut ignem? Scio tamen, quanti ista consecuturus deversorium subeam! Quantum nobis praestat, qui labentem domum suscipit et agentem ex imo rimas insulam incredibili arte suspendit! Certo tamen et levi pretio fultura conducitur. [8] Murus nos ab hostibus tutos et a subitis latronum incursionibus praestat; notum est tamen, illas turres pro securitate publica propugnacula habituras excitaturus faber quid in diem mereat. 
16. Infinitum erit, si latius exempla conquiram, quibus appareat parvo magna constare. Quid ergo? Quare et medico et praeceptori plus quiddam debeo  nec adversus illos mercede defungor? Quia ex medico et praeceptore in amicum transeunt et nos non arte, quam vendunt, obligant, sed benigna et familiari voluntate. [2] Itaque medico, si nihil amplius quam manum tangit et me inter eos, quos perambulat, ponit sine ullo adfectu facienda aut vitanda praecipiens, nihil amplius debeo, quia me non tamquam amicum videt, sed tamquam imperatorem. [3] Ne praeceptorem quidem habeo cur venerer, si me in grege discipulorum habuit, si non putavit dignum propria et peculiari cura, si numquam in me derexit animum, et, cum in medium effunderet, quae sciebat, non didici, sed excepi. Quid ergo est, quare istis multum debeamus? [4] Non quia pluris est, quod vendiderunt, quam emimus, sed quia nobis ipsis aliquid praestiterunt. Ille magis pependit, quam medico necesse est; pro me, non pro fama artis extimuit; non fuit contentus remedia monstrare : et admovit; inter sollicitos adsedit, ad suspecta tempora occurrit; nullum ministerium illi oneri, nullum fastidio fuit; [5] gemitus meos non securus audivit; in turba multorum invocantem ego illi potissima curatio fui; tantum aliis vacavit, quantum mea valetudo permiserat : huic ego non tamquam medico sed tamquam amico ob-  ligatus sum. [6] Alter rursus docendo et laborem et taedium tulit; praeter illa, quae a praecipientibus in commune dicuntur, aliqua instillavit ac tradidit, hortando bonam indolem erexit et modo laudibus fecit animum, modo admonitionibus discussit de- sidiam; [7] tum ingenium latens et pigrum iniecta, ut ita dicam, manu extraxit; nec, quae sciebat, maligne dispensavit, quo diutius esset necessarius, sed cupit, si posset, universa transfundere : ingratus sum, nisi illum inter gratissimas necessitudines diligo. 
17. Sordidissimorum quoque artificiorum institoribus supra constitutum aliquid adiecimus, si nobis illorum opera enixior visa est; et gubernatori et opifici vilissimae mercis et in diem locanti manus suas corollarium adspersimus. In optimis vero artibus, quae vitam aut conservant aut excolunt, qui nihil se plus existimat debere, quam pepigit, ingratus est. [2] Adice, quod talium studiorum traditio miscet animos; hoc cum factum est, tam medico quam praeceptori pretium operae solvitur, animi debetur. 
18. Platon cum flumen nave transisset nec ab illo quicquam portitor exegisset, honori hoc suo datum credens dixit positum illi esse apud Platonem officium; deinde paulo post, cum alium atque alium gratis  eadem sedulitate transveheret, negavit illi iam apud Platonem positum officium. [2] Nam ut tibi debeam aliquid pro eo, quod praestas, debes non tantum mihi praestare, sed tamquam mihi; non potes ob id quemquam appellare, quod spargis in populum. Quid ergo? Nihil tibi debebitur pro hoc? Tamquam ab uno nihil; cum omnibus solvam, quod cum omnibus debeo. 
19. “ Negas,” inquit, “ ullum dare beneficium eum, qui me gratuita nave per flumen Padum tulit? “ Nego. Aliquid boni facit, beneficium non dat; facit enim aut sua causa aut utique non mea; ad summam ne ipse quidem se mihi beneficium iudicat dare, sed aut rei publicae aut viciniae aut ambitioni suae praestat et pro hoc aliud quoddam commodum expectat, quam quod a singulis recepturus est. “ Quid ergo? [2] “ inquit, “ si princeps civitatem dederit omnibus Gallis, si immunitatem Hispanis, nihil hoc nomine singuli debebunt? “ Quidni debeant? debebunt autem non tamquam proprium beneficium, sed tamquam publici partem. “ Nullam,” inquit, “ habuit cogitationem illo tempore mei, quo universis proderat; [3] noluit mihi civitatem proprie dare nec in me direxit animum; ita quare ei debeam, qui me sibi non sub- stituit, cum facturus esset, quod fecit? [4] “ Primum, cum cogitavit Gallis omnibus prodesse, et mihi cogi-  tavit prodesse; eram enim Gallus et me etiam si non mea, publica tamen nota comprendit. Deinde ego quoque illi non tamquam proprium debebo, sed tamquam commune munus; unus ex populo non tamquam pro me solvam, sed tamquam pro patria conferam. [5] Si quis patriae meae pecuniam credat, non dicam me illius debitorem nec hoc aes alienum profitebor aut candidatus aut reus; ad exsolvendum tamen hoc dabo portionem meam. Sic istius muneris, quod universis datur, debitorem me nego, quia mihi quidem dedit sed non propter me, et mihi quidem, sed nesciens, an mihi daret; nihilo minus aliquid mihi dependendum sciam, quia ad me quoque circumitu longo pervenit. Propter me debet factum esse, quod me obliget. 
20. “ Isto,” inquit, “ modo nec lunae nec soli quicquam debes; non enim propter te moventur.” Sed cum in hoc moveantur, ut universa conservent, et pro me moventur; universorum enim pars sum. Adice nunc, quod nostra et horum condicio dissimilis est; [2] nam qui mihi prodest, ut per me prosit sibi, non dedit beneficium, quia me instrumentum utilitatis suae fecit; sol autem et luna, etiam si nobis prosunt sua causa, non in hoc tamen prosunt,  ut per nos prosint sibi; quid enim nos conferre illis possumus? 
21. “ Sciam,” inquit, “ solem ac lunam nobis velle prodesse, si nolle potuerint; illis autem non licet non moveri. Ad summam consistant et opus suum intermittant.” Hoc vide quot modis refellatur. Non ideo minus vult, qui non potest nolle; [2] immo maximum argumentum est firmae voluntatis ne mutari quidem posse. Vir bonus non potest non facere, quod facit; non enim erit bonus, nisi fecerit; ergo nec bonus vir beneficium dat, quia facit, quod debet, non potest autem non facere, quod debet. Praeterea multum interest, utrum dicas : [3] “ Non potest hoc non facere,” quia cogitur, an : “ Non potest nolle.” Nam si necesse est illi facere, non debeo ipsi beneficium, sed cogenti; si necesse est illi velle ob hoc, quia nihil habet melius, quod velit, ipse se cogit; ita, quod tamquam coacto non deberem, tamquam cogenti debeo. [4] “ Desinant,” inquit, “ velle.” Hoc loco tibi illud occurrat : Quis tam demens est, ut eam neget voluntatem esse, cui non est periculum desinendi vertendique se in contrarium, cum ex diverso nemo aeque videri debeat velle, quam cuius voluntas usque eo  certa est, ut aeterna sit? An, si is quoque vult, qui potest statim nolle, is non videbitur velle, in cuius naturam non cadit nolle? 
22. “ Agedum,” inquit, “ si possunt, resistant.” Hoc dicis : “ Omnia ista ingentibus intervallis diducta et in custodiam universi disposita stationes suas deserant; subita confusione rerum sidera sideribus incurrant, et rupta rerum concordia in ruinam divina labantur, contextusque velocitatis citatissimae in tot saecula promissas vices in medio itinere destituat, et, quae nunc alternis eunt redeuntque opportunis libramentis mundum ex aequo temperantia, repentino concrementur incendio, et ex tanta varietate solvantur atque eant in unum omnia; ignis cuncta possideat, quem deinde pigra nox occupet, et profunda vorago tot deos sorbeat.” Est tanti, ut tu coarguaris, ista concidere? Prosunt tibi etiam invito euntque ista tua causa, etiam si maior illis alia ac prior causa est. 
23. Adice nunc, quod non externa cogunt deos, sed sua illis in lege aeterna voluntas est. Statuerunt, quae non mutarent; itaque non possunt videri facturi aliquid, quamvis nolint, quia, quidquid desinere non  possunt, perseverare voluerunt, nec umquam primi consilii deos paenitet. [2] Sine dubio stare illis et desciscere in contrarium non licet, sed non ob aliud, quam quia vis sua illos in proposito tenet; nec imbecillitate permanent, sed quia non libet ab optimis aberrare et sic ire decretum est. [3] In prima autem illa constitutione, cum universa disponerent, etiam nostra viderunt rationemque hominis habuerunt; itaque non possunt videri sua tantum causa decurrere et explicare opus suum, quia pars operis et nos sumus. Debemus ergo et soli et lunae et ceteris caelestibus beneficium, quia, etiam si potiora illis sunt, in quae oriuntur, nos tamen in maiora ituri iuvant. [4] Adice, quod ex destinato iuvant, ideoque obligati sumus, quia non in beneficium ignorantium incidimus, sed haec, quae accipimus, accepturos scierunt; et quamquam maius illis propositum sit maiorque actus sui fructus, quam servare mortalia, tamen in nostras quoque utilitates a principio rerum praemissa mens est et is ordo mundo datus, ut appareat curam nostri non inter ultima habitam. [5] Debemus parentibus nostris pietatem, et multi non, ut gignerent, coierant.  Di non possunt videri nescisse, quid effecturi essent, eum omnibus alimenta protinus et auxilia providerint, nec eos per neclegentiam genuere, quibus tam multa generabant. Cogitavit nos ante natura, quam fecit, nec tam leve opus sumus, ut illi potuerimus excidere. [6] Vide, quantum nobis permiserit, quam non intra homines humani imperii condicio sit; vide, in quantum corporibus vagari liceat, quae non coercuit fine terrarum, sed in omnem partem sui misit; vide, animi quantum audeant, quemadmodum soli aut noverint deos aut quaerant et mente in altum elata divina comitentur : scies non esse hominem tumultuarium et incogitatum opus. [7] Inter maxima rerum suarum natura nihil habet, quo magis glorietur, aut certe, cui glorietur. Quantus iste furor est controversiam dis muneris sui facere! Quomodo adversus eos hic erit gratus, quibus gratia referri sine impendio non potest, qui negat se ab iis accepisse, a quibus cum maxime accepit, qui et semper daturi sunt et numquam re- cepturi? [8] Quanta autem perversitas ob hoc alicui non debere, quia etiam infitianti benignus est, et continuationem ipsam sedemque beneficiorum argumentum vocare necessario dantis! “Nolo! Sibi habeat! Quis illum rogat? “ et omnes alias impudentis animi voces his adstrue. Non ideo de te minus meretur is,  cuius liberalitas ad te etiam, dum negas, pervenit, cuiusque beneficiorum vel hoc maximum est, quod etiam querenti daturus est. 
24. Non vides, quemadmodum teneram liberorum infantiam parentes ad salubrium rerum patientiam cogant? Flentium corpora ac repugnandum diligens cura fovent et, ne membra libertas immatura detorqueat, in rectum exitura constringunt et mox liberalia studia inculcant adhibito timore nolentibus; ad ultimum audacem iuventam frugalitati, pudori, moribus bonis, si parum sequitur, coactam applicant. [2] Adulescentibus quoque ac iam potentibus sui, si remedia metu aut intemperantia reiciunt, vis adhibetur ac severitas. Itaque beneficiorum maxima sunt, quae a parentibus accepimus, dum aut nescimus aut nolumus. 
25. His ingratis et repudiantibus beneficia, non quia nolunt, sed ne debeant, similes sunt ex diverso nimis grati, qui aliquid incommodi precari solent iis, quibus obligati sunt, aliquid adversi, in quo adfectum me- morem accepti beneficii approbent. [2] An hoc recte faciant et pia voluntate, quaeritur; quorum animus simillimus est pravo amore flagrantibus, qui amicae suae optant exilium, ut desertam fugientemque comi-  tentur, optant inopiam, ut magis desiderant donent, optant morbum, ut adsideant, et, quidquid inimicus optaret, amantes vovent. Fere idem itaque exitus est odii et amoris insani. [3] Tale quiddam et his accidit, qui amicis incommoda optant, quae detrahant, et ad beneficium iniuria veniunt, cum satius sit vel cessare, quam per scelus officio locum quaerere. [4] Quid, si gubernator a dis tempestates infestissimas et procellas petat, ut gratior ars sua periculo fiat? Quid, si imperator deos oret, ut magna vis hostium circumfusa castris fossas subito impetu compleat et vallum trepidante exercitu vellat et in ipsis portis infesta signa constituat, quo maiore cum gloria rebus lassis pro- fligatisque succurrat? [5] Omnes isti beneficia sua detestabili via ducunt, qui deos contra eum advocant, cui ipsi adfuturi sunt, et ante illos sterni quam erigi volunt. Inhumana ista perverse grati animi natura est contra eum optare, cui honeste deesse non possis. 
26. “ Non nocet,” inquit, “ illi votum meum, quia simul opto et periculum et remedium.” Hoc dicis non nihil te peccare sed minus, quam si sine remedio periculum optares. Nequitia est ut extrahas mer-  gere, evertere ut suscites, ut emittas includere. Non est beneficium iniuriae finis, nec umquam id detraxisse meritum est, quod ipse, qui detraxit, intulerat. [2] Non vulneres me malo quam sanes. Potes inire gratiam, si, quia vulneratus sum, sanas, non, si vulneras, ut sanandus sim. Numquam cicatrix nisi conlata vulneri placuit, quod ita coisse gaudemus, ut non fuisse mallemus. Si hoc ei optares, cuius nullum beneficium haberes, inhumanum erat votum; quanto inhumanius ei optas, cui beneficium debes! 
27. Simul,” inquit, “ ut possim ferre illi opem, precor.” Primum, ut te in media parte voti tui occupem, iam ingratus es; nondum audio, quid illi velis praestare, scio, quid illum velis pati. Sollicitudinem illi et metum et maius aliquod imprecaris malum. Optas, ut ope indigeat : hoc contra illum est; optas, ut ope tua indigeat : hoc pro te est. Non succurrere vis illi, sed solvere : qui sic properat, solvi vult, non solvere. [2] Ita, quod unum in voto tuo honestum videri poterat, ipsum turpe et ingratum est, nolle debere; optas enim, non ut tu facultatem habeas referendae gratiae, sed ut ille necessitatem implorandae. Superiorem te facis et, quod nefas est, bene meritum  ad pedes tuos mittis. Quanto satius est honesta voluntate debere, quam rationem per malam solvere! [3] Si infitiareris, quod acceperas, minus peccares; nihil enim, nisi quod dederat, amitteret. Nunc vis illum subici tibi, iactura rerum suarum et status mutatione in id devocari, ut infra beneficia sua iaceat. Gratum te putabo? Coram eo, cui prodesse vis, opta! Votum tu istud vocas, quod inter gratum et inimicum potest dividi, quod non dubites adversarium et hostem fecisse, si extrema taceantur? [4] Hostes quoque optaverunt capere quasdam urbes, ut servarent, et vincere quosdam, ut ignoscerent, nec ideo non hostilia vota, in quibus, quod mitissimum est, post crudelitatem venit. [5] Denique qualia esse iudicas vota, quae nemo minus tibi volet, quam is, pro quo fiunt, succedere? Pessime cum eo agis, cui vis a dis noceri, a te succurri, inique cum ipsis dis; illis enim durissimas partes imponis, tibi humanas; ut tu prosis, di nocebunt. [6] Si accusatorem submitteres, quem deinde removeres, si aliqua illum lite implicares, quam subinde discuteres, nemo de tuo scelere dubitaret. Quid  interest, utrum istuc fraude temptetur an voto, nisi quod potentiores illi adversarios quaeris? Non est, quod dicas : “ Quam enim illi iniuriam facio? [7] “ Votum tuum aut supervacuum est aut iniuriosum, immo iniuriosum, etiam si irritum. Quidquid non efficis, dei munus est, iniuria vero, quidquid optas. Sat est; tibi non aliter debemus irasci, quam si profeceris. 
28. “ Si vota,” inquit, “ valuissent, et in hoc valuissent, ut tutus esses.” Primum certum mihi optas periculum sub incerto auxilio. Deinde utrumque certum puta : quod nocet, prius est. [2] Praeterea tu condicionem voti tui nosti, me tempestas occupavit portus ac praesidii dubium. Quantum tormentum existimas, etiam si accepero, eguisse? Etiam si servatus fuero, trepidasse? Etiam si absolutus fuero, causam dixisse? Nullius metus tam gratus est finis, ut non gratior sit solida et inconcussa securitas. [3] Opta, ut reddere mihi beneficium possis, cum opus erit, non, ut opus sit. Si esset in tua potestate, quod optas, ipse fecisses. 
29. Quanto hoc honestius votum est : “ Opto, in eo statu sit, quo semper beneficia distribuat, numquam desideret; sequatur illum materia, qua tam benigne utitur, largiendi iuvandique; numquam illi sit dandorum beneficiorum inopia, datorum paeni-  tentia; naturam per se pronam ad misericordiam, humanitatem, clementiam irritet ac provocet turba gratorum, quos illi et habere contingat nec experiri necesse sit; ipse nulli implacabilis sit, ipsi nemo placandus; tam aequali in eum fortuna indulgentia perseveret, ut nemo in illum possit esse nisi conscientia gratus.” [2] Quanto haec iustiora vota sunt, quae te in nullam occasionem differunt, sed gratum statim faciunt! Quid enim prohibet referre gratiam prosperis rebus? Quam multa sunt, per quae, quidquid debemus, reddere etiam felicibus possumus! Fidele consilium, adsidua conversatio, sermo comis et sine adulatione iucundus, aures, si deliberari velit, diligentes, tutae, si credere, convictus familiaritas. Neminem tam alte secunda posuerunt, ut non illi eo magis amicus desit, quia nihil absit. 
30. Ista tristis et omni voto submovenda occasio ac procul repellenda. Ut gratus esse possis, iratis dis opus est? Ne ex hoc quidem peccare te intellegis, quod melius cum eo agitur, cui ingratus es? Propone animo tuo carcerem, vincula, sordes, servitutem, bellum, egestatem; haec sunt occasiones voti tui. Si quis tecum contraxit, per ista dimittitur! [2] Quin  potius eum potentem esse vis, cui plurimum debes, et beatum? Quid enim, ut dixi, vetat te referre etiam summa felicitate praeditis gratiam? Cuius plena tibi occurret et varia materia. Quid? tu nescis debitum etiam locupletibus solvi? [3] Nec te invitum distringam. Omnia sane excluserit opulenta felicitas, monstrabo tibi, cuius rei inopia laborent magna fastigia, quid omnia possidentibus desit : scilicet ille, qui verum dicat et hominem inter mentientes stupentem ipsaque consuetudine pro rectis blanda audiendi ad ignorantiam veri perductum vindicet a consensu concentuque falsorum. [4] Non vides, quemadmodum illos in praeceps agat extincta libertas et fides in ob- sequium servile submissa? [5] Dum nemo ex animi sui sententia suadet dissuadetque, sed adulandi certamen est et unum amicorum omnium officium, una contentio, quis blandissime fallat, ignoravere vires suas, et, dum se tam magnos, quam audiunt, credunt, attraxere supervacua et in discrimen rerum omnium perventura bella, utilem et necessariam rupere concordiam, secuti iram, quam nemo revocabat, multorum san- guinem hauserunt fusuri novissime suum; [6] dum vindicant inexplorata pro certis flectique non minus existimant turpe quam vinci et perpetua credunt,  quae in summum perducta maxime nutant, ingentia super se ac suos regna fregerunt; nec intellexerunt in illa scena vanis et cito diffluentibus bonis refulgente ex eo tempore ipsos nihil non adversi expectare debuisse, ex quo nihil veri audire potuerunt. 
31. Cum bellum Graeciae indiceret Xerxes, animum tumentem oblitumque, quam caducis confideret, nemo non impulit. Alius aiebat non laturos nuntium belli et ad primam adventus famam terga ver- suros; [2] alius nihil esse dubii, quin illa mole non vinci solum Graecia, sed obrui posset; magis verendum, ne vacuas desertasque urbes invenirent et profugis hostibus vastae solitudines relinquerentur non habi- turis, ubi tantas vires exercere possent; [3] alius vix illi rerum naturam sufficere, angusta esse classibus maria, militi castra, explicandis equestribus copiis campestria, vix patere caelum satis ad emittenda omni manu tela. [4] Cum in hunc modum multa undique iactarentur, quae hominem nimia aestimatione sui furentem concitarent, Demaratus Lacedaemonius solus dixit ipsam illam, qua sibi placeret, multitudinem indigestam et gravem metuendam esse ducenti; non enim vires  habere, sed pondus; immodica numquam regi posse, nec diu durare, quidquid regi non potest. “ [5] “In primo,” inquit, “ statim monte Lacones obiecti dabunt sui experimentum. Tot ista gentium milia trecenti morabuntur; haerebunt in vestigio fixi et commissas sibi angustias armis tuebuntur, corporibus obstruent; tota illos Asia non movebit loco; tantas minas belli et paene totius generis humani ruentis impetum paucissimi sistent. [6] Cum te mutatis legibus suis natura transmiserit, in semita haerebis et aestimans futura damna, cum computaveris, quanti Thermopylarum angusta constiterint; scies te fugari posse, cum sciens posse retineri. [7] Cedent quidem tibi pluribus locis velut torrentis modo ablati, cuius cum magno terrore prima vis defluit; deinde hinc atque illinc coorientur et tuis te viribus prement. [8] Verum est, quod dicitur, maiorem belli apparatum esse, quam qui recipi ab his regionibus possit, quas oppugnare constituis, sed haec res contra nos est. Ob hoc ipsum te Graecia vincet, quia non capit; uti toto te non potes. [9] Praeterea, quae una rebus salus est, occurrere ad primos rerum impetus et inclinatis opem ferre non poteris nec fulcire ac firmare labentia; multo ante vincens, quam victum esse te sentias.  [10] Ceterum non est, quod exercitum tuum ob hoc sustineri non putes posse, quia numerus eius duci quoque ignotus est; nihil tam magnum est, quod perire non possit, cui nascitur in perniciem, ut alia quiescant, ex ipsa magnitudine sua causa.” [11] Acciderunt, quae Demaratus praedixerat. Divina atque humana impellentem et mutantem, quidquid obstiterat, trecenti stare iusserunt, stratusque passim per totam Graeciam Perses intellexit, quantum ab exercitu turba distaret. Itaque Xerxes pudore quam damno miserior Demarato gratias egit, quod solus sibi verum dixisset, et permisit petere, quod vellet. [12] Petit ille, ut Sardis, maximam Asiae civitatem, curru vectus intraret rectam capite tiaram gerens; id solis datum regibus. Dignus fuerat praemio, ante quam peteret; sed quam miserabilis gens, in qua nemo fuit, qui verum diceret regi, nisi qui non dicebat sibi! 
32. Divus Augustus filiam ultra impudicitiae male- dictum impudicam relegavit et flagitia principalis domus in publicum emisit : admissos gregatim adulteros, pererratam nocturnis comissationibus civitatem, forum ipsum ac rostra, ex quibus pater legem de adulteriis tulerat, filiae in stupra placuisse, cotidianum ad Marsyam concursum, cum ex adultera in quae-  stuariam versa ius omnis licentiae sub ignoto adultero peteret. [2] Haec tam vindicanda principi quam tacenda, quia quarundam rerum turpitudo etiam ad vindicantem redit, parum potens irae publicaverat. Deinde, cum interposito tempore in locum irae subisset verecundia, gemens, quod non illa silentio pressisset, quae tam diu nescierat, donec loqui turpe esset, saepe exclamavit : “ Horum mihi nihil accidisset, si aut Agrippa aut Maecenas vixisset! “ Adeo tot habenti milia hominum duos reparare difficile est. [3] Caesae sunt legiones et protinus scriptae; fracta classis et intra paucos dies natavit nova; saevitum est in opera publica ignibus, surrexerunt meliora consumptis. Tota vita Agrippae et Maecenatis vacavit locus. Quid? Putem defuisse similes, qui adsumerentur, an ipsius vitium fuisse, quia maluit queri quam quaerere? [4] Non est, quod existimemus Agrippam et Maecenatem solitos illi vera dicere; qui si vixissent, inter dissimulantes fuissent. Regalis ingenii mos est in praesentium contumeliam amissa laudare et his virtutem dare vera dicendi, a quibus iam audiendi periculum non est. 
33. Sed ut me ad propositum reducam, vides, quam facile sit gratiam referre felicibus et in summo hu-  manarum opum positis. Dic illis, non quod volunt audire, sed quod audisse semper volent; plenas aures adulationibus aliquando vera vox intret; da con- silium utile. Quaeris, quid felici praestare possis? [2] Effice, ne felicitati suae credat, ut sciat illam multis et fidis manibus continendam. Parum in illum contuleris, si illi stultam fiduciam permansurae semper potentiae excusseris docuerisque mobilia esse, quae dedit casus, et maiore cursu fugere, quam veniunt, nec iis portionibus, quibus ad summa perventum est, retro iri, sed saepe inter maximam fortunam et ulti- mam nihil interesse? [3] Nescis, quantum sit pretium amicitiae, si non intellegis multum te ei daturum, cui dederis amicum, rem non domibus tantum, sed saeculis raram, quae non aliubi magis deest, quam ubi creditur abundare. Quid? [4] Istos tu libros, quos vix nomenclatorum complectitur aut memoria aut manus, amicorum existimas esse? Non sunt isti amici, qui agmine magno ianuam pulsant, qui in primas et secundas admissiones digeruntur. 
34. Consuetudo ista vetus est regibus regesque simulantibus populum amicorum discribere, et proprium superbiae magno aestimare introitum ac tactum sui liminis et pro honore dare, ut ostio suo propius adsideas, ut gradum prior intra domum ponas, in qua  deinceps multa sunt ostia, quae receptos quoque ex- cludant. [2] Apud nos primi omnium C.3 Gracchus et mox Livius Drusus instituerunt segregare turbam suam et alios in secretum recipere, alios cum pluribus, alios universos. Habuerunt itaque isti amicos primos, ha- buerunt secundos, numquam veros. [3] Amicum vocas, cuius disponitur salutatio? Aut potest huius tibi fides patere, qui per fores maligne apertas non intrat, sed illabitur? Huic pervenire usque ad libertatem destringendam licet, cuius vulgare et publicum verbum et promiscuum ignotis “ Have! “ non nisi suo ordine emittitur? [4] Ad quemcumque itaque istorum veneris, quorum salutatio urbem concutit, scito, etiam si animadverteris obsessos ingenti frequentia vicos et commeantium in utramque partem catervis itinera compressa, tamen venire te in locum hominibus plenum, amicis vacuum. [5] In pectore amicus, non in atrio quaeritur; illo recipiendus, illic retinendus est et in sensus recondendus. Hoc doce : gratus es. 
35. Male de te existimas, si inutilis es nisi adflicto, si rebus bonis supervacuus es. Quemadmodum te et in dubiis et in adversis et in laetis sapienter geris, ut dubia prudenter tractes, adversa fortiter, laeta moderate, ita in omnia utilem te exhibere amico potes.  Adversa eius nec deserueris nec optaveris; multa nihilo minus, ut non optes, in tanta varietate, quae tibi materiam exercendae fidei praebeant, incident. [2] Quemadmodum, qui optat divitias alicui in hoc, ut illarum ipse partem ferat, quamvis pro illo videatur optare, sibi prospicit, sic, qui optat amico aliquam necessitatem, quam adiutorio suo fideque discutiat, quod est ingrati, se illi praefert et tanti existimat illum miserum esse, ut ipse gratus sit, ob hoc ipsum ingratus; exonerare enim se vult et gravi sarcina liberare. [3] Multum interest, utrum properes referre gratiam, ut reddas beneficium, an ne debeas. Qui reddere vult, illius se commodo aptabit et idoneum illi venire tempus volet; qui nihil aliud quam ipse liberari vult, quomodocumque ad hoc cupiet per- venire, quod est pessimae voluntatis. [4] “ Ista,” inquit, “ festinatio nimium grati est! “ Id apertius exprimere non possum, quam si repetivero, quod dixi. Non vis reddere acceptum beneficium, sed effugere. Hoc dicere videris : “ Quando isto carebo? Quocumque modo mihi laborandum est, ne isti obligatus sim.” Si optares, ut illi de suo solveres, multum abesse videreris a grato. Hoc, quod optas, iniquius  est; exsecraris enim illum et caput sanctum tibi dira precatione defigis. [5] Nemo, ut existimo, de immanitate animi tui dubitaret, si aperte illi paupertatem, si captivitatem, si famem ac metum imprecareris; at quid interest, utrum vox ista sit voti tui an vis? Aliquid enim horum optas. I nunc et hoc esse grati puta, quod ne ingratus quidem faceret, qui modo non usque in odium, sed tantum usque ad infitiationem beneficii perveniret! 
36. Quis pium dicet Aenean, si patriam capi voluerit, ut captivitati patrem eripiat? Quis Siculos iuvenes ut bona liberis exempla monstrabit, si optaverint, ut Aetna immensam ignium vim super solitum ardens et incensa praecipitet datura ipsis occasionem exhibendae pietatis ex medio parentibus incendio raptis? [2] Nihil debet Scipioni Roma, si Punicum bellum, ut finiret, aluit; nihil Deciis, quod morte patriam servaverunt, si prius optaverant, ut devotioni fortissimae locum ultima rerum necessitas faceret. Gravissima infamia est medici opus quaerere; multi, quos auxerant morbos et irritaverant, ut gloria maiore sanarent, non potuerunt discutere aut cum magna miserorum vexatione vicerunt. 
37. Callistratum aiunt (ita certe Hecaton auctor est), cum in exilium iret, in quod multos cum illo  simul seditiosa civitas et intemperanter libera expulerat, optante quodam, ut Atheniensibus necessitas restituendi exules esset, abominatum talem reditum. [2] Rutilius noster animosius, cum quidam illum consolaretur et diceret instare arma civilia, brevi futurum, ut omnes exules reverterentur : “ Quid tibi,” inquit, “ mali feci, ut mihi peiorem reditum quam exitum optares? Ut malo, patria exilio meo erubescat, quam reditu maereat! “ Non est istud exilium, cuius neminem non magis quam damnatum pudet. [3] Quemadmodum illi servaverunt bonorum civium officium, qui reddi sibi penates suos noluerunt clade communi, quia satius erat duos iniquo malo adfici quam omnes publico, ita non servat grati hominis adfectum, qui bene de se merentem difficultatibus vult opprimi, quas ipse submoveat, quia, etiam si bene cogitat, male precatur. Ne in patrocinium quidem, nedum in gloriam est incendium extinxisse, quod feceris. 
38. In quibusdam civitatibus impium votum sceleris vicem tenuit. Demades certe Athenis eum, qui necessaria funeribus venditabat, damnavit, cum probasset magnum lucrum optasse, quod contingere illi sine multorum morte non poterat. Quaeri tamen solet, an merito damnatus sit. Fortasse optavit, non ut multis venderet, sed ut care, ut parvo sibi con-  starent, quae venditurus esset. [2] Cum constet negotiatio eius ex empto et vendito, quare votum eius in unam partem trahis, cum lucrum ex utraque sit? Praeterea omnes licet, qui in ista negotiatione sunt, damnes; omnes enim idem volunt, id est, intra se optant. Magnam partem hominum damnabis; cui enim non ex alieno incommodo lucrum? [3] Miles bellum optat, si gloriam; agricolam annonae caritas erigit; eloquentiae pretium excitat litium numerus; medicis gravis annus in quaestu est; institores delicatarum mercium iuventus corrupta locupletat; nulla tempestate tecta, nullo igne laedantur : iacebit opera fabrilis. Unius votum deprensum est, omnium simile est. [4] An tu Arruntium et Haterium et ceteros, qui captandorum testamentorum artem professi sunt, non putas eadem habere quae dissignatores et libitinarios vota? Illi tamen, quorum mortes optent, nesciunt, hi familiarissimum quemque, ex quo propter amicitiam spei plurimum est, mori cupiunt. Illorum damno nemo vivit, hos, quisquis differt, exhaurit; optant ergo non tantum, ut accipiant, quod turpi servitute meruerunt, sed etiam, ut tributo gravi libe- rentur. [5] Non est itaque dubium, quin hi magis, quod damnatum est in uno, optent, quibus, quisquis morte profuturus est, vita nocet. Omnium tamen istorum  tam nota sunt vota quam impunita. Denique se quisque consulat et in secretum pectoris sui redeat et inspiciat, quid tacitus optaverit. Quam multa sunt vota, quae etiam sibi fateri pudet! Quam pauca, quae facere coram teste possimus! 
39. Sed non, quidquid reprehendendum, etiam damnandum est, sicut hoc votum amici, quod in manibus est, male utentis bona voluntate et in id vitium incidentis, quod devitat; nam dum gratum animum festinat ostendere, ingratus est. Hoc ait : [2] “ In potestatem meam recidat, gratiam meam desideret, sine me salvus, honestus, tutus esse non possit, tam miser sit, ut illi beneficii loco sit, quidquid redditur.” Haec dis audientibus : “ Circumveniant illum domesticae insidiae, quas ego possim solus opprimere, instet potens inimicus et gravis, infesta turba nec inermis, creditor urgueat, accusator.” 
40. Vide, quam sis aecus! Horum optares nihil, si tibi beneficium non dedisset. Ut alia taceam, quae graviora committis pessima pro optimis referendo, hoc certe delinquis, quod non expectas suum cuiusque rei tempus, quod aeque peccat, qui non sequitur, quam qui antecedit. Quomodo beneficium non semper recipiendum est, sic non utique reddendum. [2] Si mihi non desideranti redderes, ingratus esses; quanto ingratior es, qui desiderare me cogis! Ожидаю! Quare subsidere apud te munus meum non  vis? Quare obligatum moleste te fers? Quare quasi cum acerbo feneratore signare rationem parem properas? Quid mihi negotium quaeris? Quid in me deos immittis? Quomodo exigeres, qui sic reddis? 
41. Ante omnia ergo, Liberalis, hoc discamus, beneficia debere secure et occasiones reddendorum observare, non manu facere. Ipsam hanc cupiditatem primo quoque tempore liberandi se meminerimus ingrati esse; nemo enim libenter reddit, quod invitus debet, et, quod apud se esse non vult, onus iudicat esse, non munus. [2] Quanto melius ac iustius in promptu habere merita amicorum et offerre, non ingerere, nec obaeratum se iudicare, quoniam beneficium commune vinculum est et inter se duos adligat! Dic : “ Nihil moror, quominus tuum revertatur; opto, hilaris accipias. Si necessitas alterutri nostrum imminet fatoque quodam datum est, ut aut tu cogaris beneficium recipere aut ego alterum accipere, det potius, qui solet. Ego paratus sum : Nulla mora in Turno est; ostendam hunc animum, cum primum tempus advenerit; interim di testes sunt.” 
42. Soleo, mi Liberalis, notare hunc in te adfectum et quasi manu prendere verentis et aestuantis, ne in ullo officio sis tardior. Non decet gratum animum  sollicitudo, contra summa fiducia sui et ex conscientia veri amoris dimissa omnis anxietas. Tam convicium est : “ Recipe “ quam : “ Debes.” Hoc primum beneficii dati sit ius, ut recipiendi tempus eligat, qui dedit. “ At vereor, ne homines de me sequius loquantur.” Male agit, qui famae, non conscientiae gratus est. Duos istius rei iudices habes, illum, quem non debes timere, et te, quem non potes. “ Quid ergo? Si nulla intervenerit occasio, semper debebo? “ Debebis; sed palam debebis, sed libenter debebis, sed cum magna voluptate apud te depositum intueberis. Paenitet accepti beneficii, quem nondum redditi piget. Quare, qui tibi dignus visus est, a quo acciperes, indignus videatur, cui diu debeas? 
43. In magnis erroribus sunt, qui ingentis animi credunt proferre, donare, plurium sinum ac domum implere, cum ista interdum non magnus animus faciat, sed magna fortuna; nesciunt, quanto interim maius ac difficilius sit capere, quam fundere. Nam, ut nihil alteri detraham, quoniam utrumque, ubi virtute fit, par est, non minoris est animi beneficium debere quam dare; eo quidem operosius hoc quam illud, quo maiore diligentia custodiuntur accepta, quam dantur. [2] Itaque non est trepidandum, quam  cito reponamus, nec procurrendum intempestive, quia aeque delinquit, qui ad referendam gratiam suo tempore cessat, quam qui alieno properat. Positum est illi apud me; nec illius nomine nec meo timeo. Bene illi cautum est; non potest hoc beneficium perdere nisi mecum, immo ne mecum quidem. Egi illi gratias, id est, rettuli. [3] Qui nimis de reddendo beneficio cogitat, nimis cogitare alterum de recipiendo putat. Praestet se in utrumque facilem. Si vult recipere beneficium, referamus reddamusque laeti; si illud apud nos custodiri mavult, quid thensaurum eius eruimus? Quid custodiam recusamus? Dignus est cui, utrum volet, liceat. Opinionem quidem et famam eo loco habeamus, tamquam non ducere sed sequi debeat.
LIBER VII
1. Bonum, mi Liberalis, habeas animum volo : In manibus terrae; non hic te carmine longo atque per ambages et longa exorsa tenebo. Reliqua hic liber cogit, et exhausta materia circumspicio, non quid dicam, sed quid non dixerim; boni tamen consules, quidquid ibi superest, cum tibi superfuerit. [2] Si voluissem lenocinari mihi, debuit paulatim opus crescere et ea pars in finem reservari, quam quilibet etiam satiatus appeteret. Sed quidquid maxime necessarium erat, in primum congessi; nunc, si quid effugit, recolligo. Nec mehercules, si me interroges, nimis ad rem existimo pertinere, ubi dicta sunt, quae Tegunt mores, prosequi cetera non in remedium animi, sed in exercitationem ingenii inventa. [3] Egregie enim hoc dicere Demetrius Cynicus, vir meo iudicio magnus, etiam si maximis comparetur, solet plus prodesse, si pauca praecepta sapientiae  teneas, sed illa in promptu tibi et in usu sint, quam si multa quidem didiceris, sed illa non habeas ad manum. [4] “ Quemadmodum,” inquit, “ magnus luctator est, non qui omnes numeros nexusque perdidicit, quorum usus sub adversario rarus est, sed qui in uno se aut altero bene ac diligenter exercuit et eorum occasiones intentus expectat (neque enim refert, quam multa sciat, si scit, quantum victoriae satis est), sic in hoc studio multa delectant, pauca vincunt. [5] Licet nescias, quae ratio oceanum effundat ac revocet, quare septimus quisque annus aetati signum imprimat, quare latitudo porticus ex remoto sperantibus non servet portionem suam, sed ultima in angustiis coeant et columnarum novissime intervalla iungantur, quid sit, quod geminorum conceptum separet, partum iungat, utrum unus concubitus spargatur in duos an totiens concepti sint, cur pariter natis fata diversa sint maximisque rerum spatiis distent, quorum inter ortus minimum interest : non multum tibi nocebit transisse, quae nec licet scire nec prodest. Involuta veritas in alto latet. [6] Nec de malignitate naturae queri possumus, quia nullius rei difficilis inventio est, nisi cuius hic unus inventae fructus est invenisse; quidquid nos meliores beatosque facturum est, aut in aperto aut in proximo posuit. [7] Si animus fortuita contempsit, si se supra  metus sustulit nec avida spe infinita complectitur, sed didicit a se petere divitias; si deorum hominumque formidinem eiecit et scit non multum esse ab homine timendum, a deo nihil; si contemptor omnium, quibus torquetur vita, dum ornatur, eo perductus est, ut illi liqueat mortem nullius mali materiam esse, multorum finem; si animum virtuti consecravit et, quacumque vocat illa, planum putat; si sociale animal et in commune genitus mundum ut unam omnium domum spectat et conscientiam suam dis aperuit semperque tamquam in publico vivit se magis veritus quam alios : subductus ille tempestatibus in solido ac sereno stetit consummavitque scientiam utilem ac necessariam. Reliqua oblectamenta otii sunt; licet enim iam in tutum retracto animo ad haec quoque excurrere cultum, non robur, ingeniis adferentia.” 
2. Haec Demetrius noster utraque manu tenere pro fidentem iubet, haec nusquam dimittere, immo adfigere et partem sui facere eoque cotidiana meditatione perduci, ut sua sponte occurrant salutaria et ubique ac statim desiderata praesto sint et sine ulla mora veniat illa turpis honestique distinctio. [2] Sciat nec malum esse ullum nisi turpe nec bonum nisi honestum. Hac regula vitae opera distribuat; ad hanc legem et agat cuncta et exigat miserrimosque  mortalium iudicet, in quantiscumque opibus refulgebunt, ventri ac libidini deditos quorumque animus inerti otio torpet. Dicat sibi ipse : “ Voluptas fragilis est, brevis, fastidio obiecta, quo avidius hausta est citius in contrarium recidens, cuius subinde necesse est aut paeniteat aut pudeat, in qua nihil est magnificum aut quod naturam hominis dis proximi deceat, res humilis, membrorum turpium aut vilium mini- sterio veniens, exitu foeda. [3] Illa est voluptas et homine et viro digna non implere corpus nec saginare nec cupiditates irritare, quarum tutissima est quies, sed perturbatione carere et ea, quam hominum inter se rixantium ambitus concutit, et ea, quae intolerabilis ex alto venit, ubi de dis famae creditum est vitiisque illos nostris aestimavimus.” [4] Hanc voluptatem aequalem, intrepidam, numquam sensuram sui taedium percipit hic, quem deformamus cum maxime, ut ita dicam, divini iuris atque humani peritus. Hic praesentibus gaudet, ex futuro non pendet; nihil enim firmi habet, qui in incerta propensus est. Magnis itaque curis exemptus et distorquentibus mentem nihil sperat aut cupit nec se mittit in dubium suo contentus. [5] Et ne illum existimes parvo esse contentum, omnia illius sunt, non sic, quemadmodum Alexandri fuerunt, cui, quamquam in litore rubri maris steterat, plus de-  erat, quam qua venerat. Illius ne ea quidem erant, quae tenebat aut vicerat, cum in oceano Onesicritus praemissus explorator erraret et bella in ignoto mari quaereret. [6] Non satis apparebat inopem esse, qui extra naturae terminos arma proferret, qui se in profundum inexploratum et immensum aviditate caeca prosus immitteret? Quid interest, quot eripuerit regna, quot dederit, quantum terrarum tributo premat? Tantum illi deest, quantum cupit. 
3. Nec hoc Alexandri tantum vitium fuit, quem per Liberi Herculisque vestigia felix temeritas egit, sed omnium, quos fortuna irritavit implendo. Cyrum et Cambysen et totum regni Persici stemma percense. Quem invenies, cui modum imperii satietas fecerit, qui non vitam in aliqua ulterius procedendi cogitatione finierit? Nec id mirum est; quidquid cupiditati contingit, penitus hauritur et conditur, nec interest, quantum eo, quod inexplebile est, congeras. [2] Unus est sapiens, cuius omnia sunt nec ex difficili tuenda. Non habet mittendos trans maria legatos nec metanda in ripis hostilibus castra, non opportunis castellis disponenda praesidia; non opus est legione nec equestribus turmis. Quemadmodum di immortales regnum inermes regunt et illis rerum suarum ex edito tranquilloque tutela est, ita hic officia sua,  quamvis latissime pateant, sine tumultu obit et omne humanum genus potentissimus eius optimusque infra se videt. Derideas licet : [3] ingentis spiritus res est, cum Orientem Occidentemque lustraveris animo, quo etiam remota et solitudinibus interclusa penetrantur, cum tot animalia, tantam copiam rerum, quas natura beatissime fundit, adspexeris, emittere hanc dei vocem : “ Haec omnia mea sunt! “ Sic fit, ut nihil cupiat, quia nihil est extra omnia. 
4. “ Hoc ipsum,” inquis, “ volui! тенео те! Volo videre, quomodo ex his laqueis, in quos tua sponte decidisti, expliceris. Dic mihi. Quemadmodum potest aliquis donare sapienti, si omnia sapientis sunt? Nam id quoque, quod illi donat, ipsius est. Itaque non potest beneficium dari sapienti, cui, quidquid datur, de suo datur; atqui dicitis sapienti posse donari. Idem autem me scito et de amicis interrogare. Omnia dicitis illis esse communia; ergo nemo quicquam donare amico potest; donat enim illi communia.” [2] Nihil prohibet aliquid et sapientis esse et etiam eius, qui possidet, cui datum et adsignatum est. Iure civili omnia regis sunt, et tamen illa, quorum ad regem pertinet universa possessio, in singulos dominos discripta sunt, et unaquaeque res habet possessorem  suum. Itaque dare regi et domum et mancipium et pecuniam possumus nec donare illi de suo dicimur; ad regem enim potestas omnium pertinet, ad singulos proprietates. [3] Fines Atheniensium aut Campanorum vocamus, quos deinde inter se vicini privata terminatione distinguunt; et totus ager utique ullius rei publicae est, pars deinde suo domino quaeque censetur; ideoque donare agros nostros rei publicae possumus, quamvis illius esse dicantur, quia aliter illius sunt, aliter mei. [4] Numquid dubium est, quin servus cum peculio domini sit? Dat tamen domino suo munus. Non enim ideo nihil habet servus, quia non est habiturus, si dominus illum habere noluerit; nec ideo non est munus, cum volens dedit, quia potuit eripi, etiam si noluisset. [5] Quemadmodum probemus omnia? Nunc enim omnia sapientis esse inter duos convenit; illud, quod quaeritur, colligendum est, quomodo liberalitatis materia adversus eum supersit, cuius universa esse concessimus. [6] Omnia patris sunt, quae in liberorum manu sunt; quis tamen nescit donare aliquid et filium patri? Omnia deorum sunt; tamen et dis donum posuimus et stipem iecimus. Non ideo, quod  habeo, meum non est, si meum tuum est; potest enim idem meum esse et tuum. [7] “Is,” inquit, “ cuius prostitutae sunt, leno est; omnia autem sapientis sunt; inter omnia et prostitutae sunt; ergo prostitutae sapientis sunt. Leno autem est, cuius prostitutae sunt; ergo sapiens leno est,” Sic illum vetant emere, dicunt enim : [8] “ Nemo rem suam emit; omnia autem sapientis sunt; ergo sapiens nihil emit.” Sic vetant mutuum sumere, quia nemo usuram pro pecunia sua pendat. Innumerabilia sunt, per quae cavillantur, cum pulcherrime, quid a nobis dicatur, intellegant. 
5. Etenim sic omnia sapientis esse dico, ut nihilo minus proprium quisque in rebus suis dominium habeat, quemadmodum sub optimo rege omnia rex imperio possidet, singuli dominio. Tempus istius probandae rei veniet; interim hoc huic quaestioni sat est me id, quod aliter sapientis est, aliter meum est, posse donare sapienti. [2] Nec mirum est aliquid ei, cuius est totum, posse donari. Conduxi domum a te; in hac aliquid tuum est, aliquid meum : res tua est, usus rei tuae meus est. Itaque nec fructus tanges colono tuo prohibente, quamvis in tua pos-  sessione nascantur, et, si annona carior fuerit aut fames. Heu! frustra magnum alterius spectabis acervum in tuo natum, in tuo positum, in horrea iturum tua. [3] Nec conductum meum, quamquam sis dominus, intrabis nec servum tuum, mercennarium meum, abduces et, cum a te raedam conduxero, beneficium accipies, si tibi in vehiculo tuo sedere permisero. Vides ergo posse fieri, ut aliquis accipiendo, quod suum est, munus accipiat. 
6. In omnibus istis, quae modo rettuli, uterque eiusdem rei dominus est. Quo modo? Quia alter rei dominus est, alter usus. Libros dicimus esse Ciceronis; eosdem Dorus librarius suos vocat, et utrumque verum est. Alter illos tamquam auctor sibi, alter tamquam emptor adserit; ac recte utriusque dicuntur esse, utriusque enim sunt, sed non eodem modo. Sic potest Titus Livius a Doro accipere aut emere libros suos. [2] Possum donare sapienti, quod viritim meum est, licet illius sint omnia; nam cum regio more cuncta conscientia possideat, singularum autem rerum in unumquemque proprietas sit sparsa, et accipere munus et debere et emere et conducere potest. [3] Caesar omnia habet, fiscus eius privata tan-  tum ac sua; et universa in imperio eius sunt, in patrimonio propria. Quid eius sit, quid non sit, sine diminutione imperii quaeritur; nam id quoque, quod tamquam alienum abiudicatur, aliter illius est. Sic sapiens animo universa possidet, iure ac dominio sua. 
7. Bion modo omnes sacrilegos esse argumentis colligit, modo neminem. Cum omnes de saxo deiecturus est, dicit : “ Quisquis id, quod deorum est, sustulit et consumpsit atque in usum suum vertit, sacrilegus est; omnia autem deorum sunt; quod quisque ergo tollit, deorum tollit, quorum omnia sunt; ergo, quisquis tollit aliquid, sacrilegus est. [2] “ Deinde, cum effringi templa et expilari impune Capitolium iubet, dicit nullum sacrilegum esse, quia, quidquid sublatum est, ex eo loco, qui deorum erat, in eum transfertur locum, qui deorum est. [3] Hic respondetur omnia quidem deorum esse, sed non omnia dis dedicata; in iis observari sacrilegium, quae religio numini adscripsit. Sic et totum mundum deorum esse immortalium templum, solum quidem amplitudine illorum ac magnificentia dignum : tamen a sacris profana discerni; non omnia licere in angulo,  cui fani nomen impositum est, quae sub caelo et conspectu siderum licent. Iniuriam sacrilegus deo quidem non potest facere, quem extra ictum sua divinitas posuit, sed punitur, quia tamquam deo fecit : opinio illum nostra ac sua obligat poenae. [4] Quomodo ergo sacrilegus videtur, qui aliquid aufert sacri, etiam si, quocumque transtulit, quod surripuerat, intra terminos mundi est, sic et sapienti furtum potest fieri; auferetur enim illi non ex iis, quae universa habet, sed ex iis, quibus dominus inscriptus est, quae viritim ei serviunt. [5] Illam alteram possessionem adgnoscet, hanc nolet habere, si poterit, emittetque illam vocem, quam Romanus imperator emisit, cum illi ob virtutem et bene gestam rem publicam tantum agri decerneretur, quantum arando uno die circumire potuisset : “ Non opus est,” inquit, “ vobis eo cive, cui plus opus sit quam uni civi.” Quanto maioris viri putas respuisse hoc munus, quam meruisse! Multi enim fines aliis abstulerunt, sibi nemo constituit! 
8. Ergo cum animum sapientis intuemur potentem omnium et per universa dimissum, omnia illius esse dicimus, cum ad hoc ius cotidianum, si ita res tulerit, capite censebitur. Multum interest, possessio eius  animo ac magnitudine aestimetur an censu. [2] Haec universa habere, de quibus loqueris, abominabitur. Non referam tibi Socraten, Chrysippum, Zenonem et ceteros magnos quidem viros, maiores quidem, quia in laudem vetustorum invidia non obstat. Paulo ante Demetrium rettuli, quem mihi videtur rerum natura nostris tulisse temporibus, ut ostenderet nec illum a nobis corrumpi nec nos ab illo corripi posse, virum exactae, licet neget ipse, sapientiae firmaeque in iis, quae proposuit, constantiae, eloquentiae vero eius, quae res fortissimas deceat, non concinnatae nec in verba sollicitae, sed ingenti animo, prout impetus tulit, res suas prosequentis. [3] Huic non dubito quin providentia et talem vitam et talem dicendi facultatem dederit, ne aut exemplum saeculo nostro aut convicium deesset. Demetrio si res nostras aliquis deorum possidendas velit tradere sub lege certa, ne liceat donare, adfirmaverim repudiaturum dicturumque : 
9. “ Ego vero me ad istud inextricabile pondus non adligo nec in altam faecem rerum hunc expeditum hominem demitto. Quid ad me defers populorum omnium mala? Quae ne daturus quidem acciperem, quoniam multa video, quae me donare non deceat. Volo sub conspectu meo ponere, quae gentium oculos regumque praestringunt, volo intueri pretia sanguinis animarumque vestrarum. [2] Prima mihi luxuriae spolia  propone, sive illa Vis per ordinem expandere sive, ut est melius, in unum acervum dare. Video elaboratam scrupulosa distinctione testudinem et foedissimorum pigerrimorumque animalium testas ingentibus pretiis emptas, in quibus ipsa illa, quae placet, varietas subditis medicamentis in similitudinem veri Coloratur. Video istic mensas et aestimatum lignum senatorio censu, eo pretiosius, quo illud in plures nodos arboris infelicitas torsit. [3] Video istic crystallina, quorum accendit fragilitas pretium; omnium enim rerum voluptas apud imperitos ipso, quo fugari debet, periculo crescit. Video murrea pocula; parum scilicet luxuria magno fuerit, nisi, quod vomant, capacibus gemmis inter se propinaverint. [4] Video uniones non singulos singulis auribus comparatos; iam enim exercitatae aures oneri ferundo sunt; iunguntur inter se et insuper alii binis superponuntur. Non satis muliebris insania viros superiecerat, nisi bina ac terna patrimonia auribus singulis pependissent. [5] Video sericas vestes, si vestes vocandae sunt, in quibus nihil est, quo defendi aut corpus aut denique pudor possit, quibus sumptis parum liquido nudam se non esse iurabit. Hae ingenti summa ab ignotis etiam ad commercium gentibus accersuntur, ut matronae nostrae ne adulteris quidem plus sui in cubiculo, quam in publico ostendant. 
10. “ Quid agis, avaritia? Quot rerum caritate  aurum tuum victum est! Omnia ista, quae rettuli, in maiore honore pretioque sunt. Nunc volo tuas opes recognoscere, lamnas utriusque materiae, ad quam cupiditas nostra caligat. [2] At mehercules terra, quae, quidquid utile futurum nobis erat, protulit, ista defodit et mersit et ut noxiosis rebus ac malo gentium in medium prodituris toto pondere incubuit. Video ferrum ex isdem tenebris esse prolatum, quibus aurum et argentum, ne aut instrumentum in caedes mutuas deesset aut pretium. [3] Et tamen adhuc ista aliquam materiam habent; est, in quo errorem oculorum animus subsequi possit. Video istic diplomata et syngraphas et cautiones, vacua habendi simulacra, umbracula avaritiae quaedam laborantis, per quae decipiat animum inanium opinione gaudentem. Quid enim ista sunt, quid fenus et calendarium et usura, nisi humanae cupiditatis extra naturam quaesita nomina? [4] “Possum de rerum natura queri, quod aurum argentumque non interius absconderit, quod non illis maius, quam quod detrahi posset, pondus iniecerit : quid sunt istae tabellae, quid computationes et venale tempus et sanguinulentae centesimae? Voluntaria mala ex constitutione nostra pendentia, in quibus nihil est, quod subici oculis, quod teneri manu possit, inanis avaritiae somnia. [5] O miserum, si quem delectat  patrimonii sui liber magnus et vasta spatia terrarum colenda per vinctos et immensi greges pecorum per provincias ac regna pascendi et familia bellicosis nationibus maior et aedificia privata laxitatem urbium magnarum vincentia! [6] Cum bene ista, per quae divitias suas disposuit ac fudit, circumspexerit superbumque se fecerit, quidquid habet, ei, quod cupit, comparet : pauper est. Dimitte me et illis divitiis meis redde. Ego regnum sapientiae novi, magnum, securum; ego sic omnia habeo, ut omnium sint.” 
11. Itaque cum C.1 Caesar illi ducenta donaret, ridens reiecit ne dignam quidem summam iudicans, qua non accepta gloriaretur. Di deaeque, quam pusillo animo illum aut honorare voluit aut corrum- pere! Reddendum egregio viro testimonium est; [2] ingentem rem ab illo diei audivi, cum miraretur Gai dementiam, quod se putasset tanti posse mutari. “ Si temptare,” inquit, “ me constituerat, toto illi fui experiendus imperio.” 
12. Sapienti ergo donari aliquid potest, etiam si sapientis omnia sunt. Aeque nihil prohibet, cum omnia amicis dicamus esse communia, aliquid amico donari. Non enim milli sic cum amico communia omnia sunt, quomodo cum socio, ut pars mea sit, pars illius, sed quomodo patri matrique communes liberi  sunt, quibus cum duo sunt, non singuli singulos habent, sed singuli binos. [2] Primum omnium iam efficiam, ut, quisquis est iste, qui me in societatem vocat, sciat se nihil mecum habere commune. Quare? Quia hoc inter sapientes solum consortium est, inter quos amicitia est; ceteri non magis amici sunt quam socii. [3] Deinde pluribus modis communia sunt. Equestria omnium equitum Romanorum sunt; in illis tamen meus fit proprius locus, quem occupavi; hoc si cui cessi, quamvis illi communi re cesserim, tamen aliquid dedisse videor. Quaedam quorundam sub certa condicione sunt. [4] Habeo in equestribus locum, non ut vendam, non ut locem, non ut habitem, in hoc tantum, ut spectem; propterea non mentior, si dico habere me in equestribus locum. Sed cum in theatrum veni, si plena sunt equestria, et iure habeo locum illic, quia sedere mihi licet, et non habeo, quia ab his, cum quibus mihi ius loci commune est, occupatus est. [5] Idem inter amicos puta fieri. Quidquid habet amicus, commune est nobis, sed illius proprium est, qui tenet; uti iis illo nolente non possum. “ Derides me,” inquis; “ si, quod amici est, meum est, liceat mihi vendere.” Non licet; nam nec equestria, et  tamen communia tibi cum ceteris equitibus sunt. [6] Non est argumentum ideo aliquid tuum non esse, quia vendere non potes, quia consumere, quia mutare in deterius aut melius; tuum enim est etiam, quod sub lege certa tuum est. 
13. ... accepi, sed certe non minus. Ne traham longius, beneficium maius esse non potest; ea, per quae beneficium datur, possunt esse maiora et plura, in quae se denique benevolentia effundat et sic sibi indulgeat, quemadmodum amantes solent, quorum plura oscula et complexus artiores non augent amorem, sed exercent. 
14. Haec quoque, quae venit, quaestio profligata est in prioribus; itaque breviter perstringetur; possunt enim in hanc, quae aliis data sunt, argumenta transferri. Quaeritur, an, qui omnia fecit, ut beneficium redderet, reddiderit. [2] “ Ut scias,” inquit, “ illum non reddidisse, omnia fecit, ut redderet; apparet ergo non esse id factum, cuius faciendi occasionem non habuit. Et creditori suo pecuniam non solvit is, qui, ut solveret, ubique quaesivit nec in- venit.” [3] Quaedam eius condicionis sunt, ut effectum praestare debeant; quibusdam pro effectu est omnia temptasse, ut efficerent. Si omnia fecit, ut sanaret, peregit partes suas medicus; etiam damnato reo  oratori constat eloquentiae officium, si omni vi usus est; laus imperatoria etiam victo duci redditur, si et prudentia et industria et fortitudo muneribus suis functa est. [4] Omnia fecit, ut beneficium redderet, obstitit illi felicitas tua; nihil incidit durius, quod veram amicitiam experiretur; locupleti donare non potuit, sano adsidere, felici succurrere : gratiam rettulit, etiam si tu beneficium non recepisti. Praeterea huic intentus semper et huius rei tempus opperiens, qui in hoc multum curae, multum sedulitatis impendit, plus laboravit, quam cui cito referre gratiam contigit. [5] Debitoris exemplum dissimile est, cui parum est pecuniam quaesisse, nisi solvit; illic enim stat acerbus super caput creditor, qui nullum diem gratis occidere patiatur; hic benignissimus, qui, te cum viderit concursantem et sollicitum atque anxium, dicat : “ Mitte hane de pectore curam; desine tibi molestus instare. Omnia a te habeo; iniuriam mihi facis, si me quicquam desiderare amplius iudicas; plenissime ad me pervenit animus tuus.” 2 “ Dic,” inquit, “ mihi : si reddidisset beneficium, diceres illum gratiam rettulisse; eodem ergo loco est, qui reddidit et qui non reddidit? “  Contra nunc illud pone : si oblitus esset accepti beneficii, si ne temptasset quidem gratus esse, negares illum gratiam rettulisse; at hic se diebus noctibusque lassavit et omnibus aliis renuntiavit officiis huic uni imminens et operatus, ne qua se fugeret occasio; eodem ergo loco erunt ille, qui curam referendae gratiae abiecit, et hic, qui numquam ab illa recessit? Iniquus es, si rem a me exigis, cum videas animum non defuisse. 
15. Ad summam puta, cum captus esses, me pecuniam mutuatum rebus meis in securitatem creditoris oppositis navigasse hieme tam saeva per infesta latrociniis litora, emensum, quidquid periculorum adferre potest etiam pacatum mare; peragratis omnibus solitudinibus, cum, quos nemo non fugiebat, ego quaererem, tandem ad piratas perveni; iam te alius redemerat : negabis me gratiam rettulisse? Etiamne, si in illa navigatione pecuniam, quam saluti tuae contraxeram, naufragus perdidi, etiamne, si in vincula, quae detrahere tibi volui, ipse incidi, negabis me rettulisse gratiam? [2] At mehercules Athenienses Harmodium et Aristogitonem tyrannicidas vocant, et Mucio manus in hostili ara relicta instar occisi Porsinae fuit, et semper contra fortunam luctata virtus etiam citra effectum pro-  positi operis enituit. Plus praestitit, qui fugientes occasiones secutus est et alia atque alia captavit, per quae referre gratiam posset, quam quem sine ullo sudore gratum prima fecit occasio. [3] “ Duas,” inquit, “ res ille tibi praestitit, voluntatem et rem; tu quoque illi duas debes.” Merito istud diceres ei, qui tibi reddidit voluntatem otiosam, huic vero, qui et vult et conatur et nihil intemptatum relinquit, id non potes dicere; utrumque enim prae- stat, quantum in se est. [4] Deinde non semper numero numerus aequandus est, aliquando una res pro duabus valet; itaque in locum rei succedit tam propensa voluntas et cupida reddendi. Quod si animus sine re ad referendam gratiam non valet, nemo adversus deos gratus est, in quos voluntas sola confertur. 5 “ Dis,” inquit, “ nihil aliud praestare possumus.” Sed si huic quoque, cui referre gratiam debeo, nihil aliud praestare possum, quid est, quare non eo adversus hominem gratus sim, quo nihil amplius in deos confero? 
16. Si tamen quaeris, quid sentiam, et vis signare responsum, hic beneficium recepisse se iudicet, ille se sciat non reddidisse; hic illum dimittat, ille se teneat; hic dicat : “ Habeo,” ille respondeat : “ Debeo. [2] “ In omni quaestione propositum sit nobis  bonum publicum; praecludendae sunt excusationes ingratis, ad quas refugere non possint et sub quibus infitiationem suam tegere. “ Omnia feci.” Fac etiamnunc. Quid? [3] tu tam imprudentes iudicas maiores nostros fuisse, ut non intellegerent iniquissimum esse eodem loco haberi eum, qui pecuniam, quam a creditore acceperat, libidini aut aleae adsumpsit, et eum, qui incendio aut latrocinio aut aliquo casu tristiore aliena cum suis perdidit? Nullam excusationem receperunt, ut homines scirent fidem utique praestandam; satius enim erat a paucis etiam iustam excusationem non accipi quam ab omnibus aliquam temptari. Omnia fecisti, ut redderes; [4] hoc illi satis sit, tibi parum. Nam quemadmodum ille, si enixam et sedulam operam transire pro irrita patitur, cui gratia referatur, indignus est, ita tu ingratus es, nisi ei, qui voluntatem bonam in solutum accipit, eo libentius debes, quia dimittens. Non rapias hoc nec testeris; occasiones reddendi nihilo minus quaeras. Redde illi, quia repetit, huic, quia remittit; illi, quia bonus est, huic, quia malus. [5] Ideoque hanc quaestionem non est quod ad te iudices pertinere, an, quod beneficium quis a sapiente accepit, reddere debeat, si ille desiit esse sapiens et  in malum versus est. Redderes enim et depositum, quod a sapiente accepisses, etiam malo, redderes creditum. Quid est, cur non et beneficium? Quia mutatus est, ille te mutet? Quid? [6] Si quid a sano accepisses, aegro non redderes, cum plus semper imbecillo amico debeamus? Et hic aeger est animo; adiuvetur, feratur. Stultitia morbus est animi. 
17. Drstinguendum hoc, quo magis intellegatur, existimo. Duo sunt beneficia : unum, quod dare nisi sapiens sapienti non potest; hoc est absolutum et verum beneficium; alterum vulgare, plebeium, cuius inter nos imperitos commercium est. [2] De hoc non est dubium, quin illi, qualiscumque est, debeam reddere, sive homicida sive fur sive adulter evasit. Habent scelera leges suas; melius istos iudex quam ingratus emendat. Nemo te malum, quia est, faciat. Malo beneficium proiciam, bono reddam, huic, quia debeo, illi, ne debeam. 
18. De altero beneficii genere dubitatur, quod si accipere non potui nisi sapiens, ne reddere quidem nisi sapienti possum. “ Puta enim me reddere : ille  non potest recipere, non est iam huius rei capax, scientiam utendi perdidit. Quid, si me remittere maneo pilam iubeas? Stultum est dare alicui, quod accipere non possit.” 6 Ut respondere ab ultimo incipiam : non dabo ulli, quod accipere non poterit; reddam, etiam si recipere non poterit. Obligare enim non possum nisi accipientem; liberari tantum, si reddidi, possum. Ille uti illo non poterit? Viderit; penes illum erit culpa, non penes me. 
19. “ Reddere est,” inquit, “ accepturo tradidisse. Quid enim? si cui vinum debeas et hoc ille te infundere reticulo iubeat aut cribro, reddidisse te dices? Aut reddere voles, quod, dum redditur, inter duos pereat? “ [2] Reddere est id, quod debeas, ei, cuius est, volenti dare. Hoc unum mihi praestandum est. Ut quidem habeat, quod a me accepit, iam ulterioris est curae; non tutelam illi, sed fidem debeo, multoque satius est illum non habere, quam me non reddere. [3] Et creditori statim in macellum laturo, quod acceperit, reddam; etiam si mihi adulteram, cui monerem, delegaverit, solvam; et, si nummos, quos accipiet, in sinum suum discinctus infundet, dabo. Reddendum enim mihi est, non servandum, cum reddidero,  ac tuendum; beneficii accepti, non redditi, custodiam debeo. Dum apud me est, salvum sit; ceterum, licet accipientis manibus effluat, dandum est reposcenti. Reddam bono, cum expediet, malo, cum petet. [4] “ Tale,” inquit, “ illi beneficium, quale accepisti, non potes reddere; accepisti enim a sapiente, stulto reddis.” Non; reddo illi, quale nunc potest recipere, nec per me fit, quod deterius id, quod accepi, reddam, sed per illum, cui, si ad sapientiam redierit, reddam, quale accepi; dum in malis est, reddam, quale ab illo potest accipi. [5] “ Quid? si,” inquit, “ non tantum malus factus est, sed ferus, sed immanis, qualis Apollodorus aut Phalaris,et huic beneficium,quod acceperas,reddes?” Mutationem sapientis tantam natura non patitur. Non in pessima ab optimis lapsus; necesse est etiam in malo vestigia boni teneat; numquam tantum virtus extinguitur, ut non certiores animo notas im- primat, quam ut illas eradat ulla mutatio. [6] Ferae inter nos educatae si in silvas eruperunt, aliquid mansuetudinis pristinae retinent tantumque a placidissimis absunt, quantum a veris feris et numquam humanam manum passis. Nemo in summam ne- quitiam incidit, qui umquam haesit sapientiae; altius  infectus est, quam ut ex toto elui et transire in colorem malum possit. [7] Deinde interrogo, utrum iste ferus sit animo tantum, an et in perniciem publicam excurrat? Proposuisti enim mihi Phalarim et alterum tyrannum, quorum si naturam habet intra se malus, quidni ego isti beneficium suum reddam, ne quid mihi cum illo iuris sit amplius? [8] Si vero sanguine humano non tantum gaudet, sed pascitur, sed et suppliciis omnium aetatium crudelitatem insatiabilem exercet nec ira sed aviditate quadam saeviendi furit, si in ore parentium liberos iugulat, si non contentus simplici morte distorquet nec urit solum perituros, sed excoquit, si arx eius cruore semper recenti madet, parum est huic beneficium non reddere! Quidquid erat, quo mihi cohaereret, intercisa iuris humani societas abscidit. [9] Si praestitisset quidem aliquid mihi, sed arma patriae meae inferret, quidquid meruerat, perdidisset, et referre illi gratiam scelus haberetur. Si non patriam meam impugnat, sed suae gravis est et sepositus a mea gente suam exagitat, abscindit, nihilo minus illum tanta pravitas animi, etiam si non inimicum, invisum mihi efficit, priorque mihi ac potior eius officii ratio est, quod humano generi, quam quod uni homini debeo.  
20. Sed quamvis hoc ita sit et ex eo tempore omnia mihi in illum libera sint, ex quo corrumpendo fas omne, ut nihil in eum nefas esset, effecerit, illum mihi servandum modum credam, ut, si beneficium illi meum neque vires maiores daturum est in exitium commune nec confirmaturum, quas habet, id autem erit, quod illi reddi sine pernicie publica possit, red- dam. Servabo filium eius infantem; [2] quid hoc beneficium obest cuiquam eorum, quos crudelitas eius lacerat? Pecuniam, quae satellitem stipendio teneat, non subministrabo. Si marmora et vestes desideraverit, nihil oberit cuiquam id, quo luxuria eius in- struitur; militem et arma non suggeram. [3] Si pro magno petet munere artifices scenae et scorta et quae feritatem eius emolliant, libens offeram. Cui triremes et aeratas non mitterem, lusorias et cubiculatas et alia ludibria regum in mari lascivientium mittam. Et si ex toto desperata eius sanitas fuerit, eadem manu beneficium omnibus dabo, illi reddam; quoniam ingeniis talibus exitus remedium est optimumque est abire ei, qui ad se numquam rediturus est. [4] Sed haec rara nequitia est semper portenti loco habita, sicut hiatus terrae et e cavernis maris ignium eruptio; itaque ab illa recedamus, de iis loquamur vitiis, quae detestamur sine horrore. [5] Huic homini malo, quem invenire in quolibet foro possum, quem singuli timent, reddam beneficium,  quod accepi. Non oportet mihi nequitiam eius prodesse; quod meum non est, redeat ad dominum. Бонус или малус, какая разница? Diligenter istud excuterem, si non redderem, sed darem. 
21. Hic locus fabulam poscit. Pythagoricus quidam emerat a sutore phaecasia, rem magnam, non praesentibus nummis. Post aliquot dies venit ad tabernam redditurus et, cum elusam diu pulsaret, fuit, qui diceret : “ Quid perdis operam? Sutor ille, quem quaeris, elatus, combustus est; quod nobis fortasse molestum est, qui in aeternum nostros amittimus, tibi minime, qui scis futurum, ut renascatur,” 10 iocatus in Pythagoricum. At philosophus noster tres aut quattuor denarios non invita manu domum rettulit subinde concutiens; deinde, cum reprehendisset hanc suam non reddendi tacitam voluptatem, intellegens arrisisse illud lucellum sibi redit ad eandem tabernam et ait : “ Ille tibi vivit; redde, quod debes.” Deinde per clostrum, qua se commissura laxaverat, quattuor denarios in tabernam inseruit ac misit poenas a se exigens improbae cupiditatis, ne alieno adsuesceret. 
22. Quod debes, quaere, cui reddas, et, si nemo poscet, ipse te appella. Malus an bonus, ad te non pertinet; redde et accusa. Oblitus es, quem-  admodum inter vos officia divisa sint : illi oblivio imperata est, tibi meminisse mandavimus. Errat tamen, si quis existimat, cum dicimus eum, qui beneficium dedit, oblivisci oportere, excutere nos illi memoriam rei praesertim honestissimae; quaedam praecipimus ultra modum, ut ad verum et suum re- deant. Cum dicimus : [2] “ Meminisse non debet,” hoc volumus intellegi : “ Praedicare non debet nec iactare nec gravis esse.” Quidam enim beneficium, quod dederunt, omnibus circulis narrant; hoc sobrii locuntur, hoc ebrii non continent, hoc ignotis ingerunt, hoc amicis committunt; ut haec nimia et exprobratrix memoria subsideret, oblivisci eum, qui dedit, iussimus et plus imperando, quam praestari poterat, silentium suasimus. 
23. Quotiens parum fiduciae est in iis, quibus imperes, amplius exigendum est, quam sat est, ut praestetur, quantum sat est. In hoc omnis hyperbole extenditur, ut ad verum mendacio veniat. Itaque ille, cum dixit : Qui candore nives anteirent, cursibus auras, quod non poterat fieri, dixit, ut crederetur, quantum plurimum posset. Et qui dixit : His inmobilior scopulis, violentior amne, ne hoc quidem se persuasurum putavit aliquem tam immobilem esse quam scopulum. [2] Numquam tantum  sperat hyperbole, quantum audet, sed incredibilia adfirmat, ut ad credibilia perveniat. Cum dicimus : “ Qui beneficium dedit, obliviscatur,” hoc dicimus : “ Similis sit oblito; memoria eius non appareat nec incurrat.” Cum dicimus beneficium repeti non oportere, non ex toto repetitionem tollimus; [3] saepe enim opus est malis exactore, etiam bonis admonitione. Quid ergo? Occasionem ignoranti non ostendam? Necessitates illi meas non detegam? Quare nescisse se aut mentiatur aut doleat? Interveniat aliquando admonitio, sed verecunda, quae non poscat nec in ius vocet. 
24. Socrates amicis audientibus : “ Emissem,” inquit, “ pallium, si nummos haberem.” Neminem poposcit, omnes admonuit. A quo acciperet, ambitus fuit; quidni esset? Quantulum enim erat, quod Socrates accipiebat! At multum erat eum fuisse, a quo Socrates acciperet. Num illos castigare mollius potuit? [2] “ Emissem,” inquit, “ pallium, si num- mos haberem.” Post hoc quisquis properaverit, sero dat; iam Socrati defuit. Propter acerbos exactores repetere prohibemus, non, ut numquam fiat, sed ut parce. 
25. Aristippus aliquando delectatus unguento : “ Male,” inquit, “ istis effeminatis eveniat, qui rem tam bellam infamaverunt.” Item dicendum est :  “ Male istis improbis et importunis beneficiorum suorum quadriplatoribus eveniat, qui tam bellam rem, admonitionem inter amicos, sustulerunt! “ Ego tamen utar hoc iure amicitiae et beneficium ab eo repetam, a quo petissem, qui alterius beneficii loco accepturus est potuisse reddere. [2] Numquam ne querens quidem dicam : eiectum litore, egentem excepi et regni demens in parte locavi. Non est ista admonitio, convicium est; hoc est in odium beneficia perducere, hoc est efficere, ut in- gratum esse aut liceat aut iuvet. Satis abundeque est submissis et familiaribus verbis memoriam re- vocare : si bene quid de te merui, fuit aut tibi quicquam dulce meum. Ille in vicem dicat : “ Quidni merueris? Eiectum litore, egentem excepisti.” 
26. “Sed nihil,” inquit, “ proficimus; dissimulat, oblitus est : quid facere debeam? “ Quaeris rem maxime necessariam et in qua hanc materiam consummati decet, quemadmodum ingrati ferendi sint. [2] Placido animo, mansueto, magno. Numquam te tam inhumanus et immemor et ingratus offendat, ut non tamen dedisse delectet; numquam in has voces iniuria impellat : “ Vellem, non fecissem.” Beneficii tui tibi etiam infelicitas placeat; semper illum pae-  nitebit, si te ne nunc quidem paenitet. Non est, quod indigneris, tamquam aliquid novi acciderit; magis mirari deberes, si non accidisset. [3] Alium labor, alium impensa deterret, alium periculum, alium turpis verecundia, ne, dum reddit, fateatur accepisse, alium ignorantia officii, alium pigritia, alium occupatio. Adspice, quemadmodum immensae hominum cupiditates hient semper et poscant; non miraberis ibi neminem reddere, ubi nemo satis accepit. [4] Quis est istorum tam firmae mentis ac solidae, ut tuto apud eum beneficia deponas? Alius libidine insanit, alius abdomini servit; alius lucri totus est, cuius summam, non vias, spectat; alius invidia laborat, alius caeca ambitione et in gladios irruente. Adice torporem mentis ac senium et contraria huic inquieti pectoris agitationem tumultusque perpetuos; adice aestimationem sui nimiam et tumorem, ob quae contemnendus est, insolentem. Quid contumaciam dicam in perversa nitentium, quid levitatem semper aliquo transilientem? [5] Hoc accedat temeritas praeceps et numquam fidele consilium daturus timor et mille errores, quibus volvimur : audacia timidissimorum, discordia familiarissimorum et, publicum malum, incertissimis fidere, fastidire possessa, quae consequi  posse spes non fuit. Inter adfectus inquietissimos rem quietissimam, fidem, quaeris? 
27. Si tibi vitae nostrae vera imago succurret, videre videberis tibi captae cum maxime civitatis faciem, in qua omisso pudoris rectique respectu vires in concilio sunt velut signo ad permiscenda omnia dato. Non igni, non ferro abstinetur; soluta legibus scelera sunt; ne religio quidem, quae inter arma hostilia supplices texit, ullum impedimentum est ruentium in praedam. [2] Hic ex privato, hic ex publico, hic ex profano, hic ex sacro rapit; hic effringit, hic transilit; hic non contentus angusto itinere ipsa, quibus arcetur, evertit et in lucrum ruina venit; hic sine caede populatur, hic spolia cruenta manu gestat; nemo non fert aliquid ex altero. In hae aviditate generis humani o ne tu nimis fortunae communis oblitus es, qui quaeris inter rapientes referentem! [3] Si indignans ingratos esse, indignare luxuriosos, indignare avaros, indignare impudicos, indignare aegros deformes, senes pallidos! Est istuc grave vitium, est intolerabile et quod dissociet homines, quod concordiam, qua imbecillitas nostra fulcitur, scindat ac dissipet, sed usque eo vulgare est, ut illud ne qui queritur quidem effugerit. 
28. Cogita tecum, an, quibuscumque debuisti,  gratiam rettuleris, an nullum umquam apud te perierit officium, an omnium te beneficiorum memoria comitetur. Videbis, quae puero data sunt, ante adulescentiam elapsa, quae in iuvenem conlata sunt, non perdurasse in senectutem. Quaedam perdidimus, quaedam proiecimus, quaedam e conspectu nostro paulatim exierunt, a quibusdam oculos aver- timus. [2] Ut excusem tibi imbecillitatem, imprimis vas fragile est memoria et rerum turbae non sufficit; necesse est, quantum recipit, emittat et antiquissima recentissimis obruat. Sic factum est, ut minima apud te nutricis esset auctoritas, quia beneficium eius longius aetas sequens posuit; sic factum est, ut praeceptoris tibi non esset ulla veneratio; sic evenit, ut circa consularia occupato comitia aut sacerdotiorum candidato quaesturae suffragator excideret. Fortasse vitium, de quo querens, si te diligenter excusseris, in sinu invenies. Inique publico crimini irasceris, stulte tuo; ut absolvaris, ignosce. [3] Meliorem illum facies ferendo, utique peiorem exprobrando. Non est, quod frontem eius indures; sine, si quid est pudoris residui, servet. Saepe dubiam verecundiam vox conviciantis clarior rupit. Nemo id esse, quod iam videtur, timet; deprenso pudor demitur. 
29. “ Perdidi beneficium.” Numquid, quae con-  secravimus, perdidisse nos dicimus? Inter consecrata beneficium est, etiam si male respondit, bene conlatum. Non est ille, qualem speravimus; simus nos, quales fuimus, ei dissimiles. Damnum non tunc factum : apparuit. Ingratus non sine nostro pudore protrahitur, quoniam quidem querella amissi bene- ficti non bene dati signum est. [2] Quantum possumus, causam eius apud nos agamus : “ Fortasse non potuit, fortasse ignoravit, fortasse facturus est.” Quaedam nomina bona lentus et sapiens creditor fecit, qui sustinuit ac mora fovit. Idem nobis faciundum est; nutriamus fidem languidam. 
30. “ Perdidi beneficium.” Stulte non nosti detrimenti tui tempora! Perdidisti, sed cum dares; nunc palam factum est. Etiam in his, quae videntur in perdito, moderatio plurimum profuit , ut corporum ita animorum molliter vitia tractanda sunt. Saepe, quod explicari pertinacia potuit, violentia trahentis abruptum est. Quid opus est maledictis? Quid querellis? Quid insectatione? Quare illum liberas? Quare dimittis? Si ingratus est, iam nihil debet. [2] Quae ratio est exacerbare eum, in quem magna contuleris, ut ex amico dubio fiat non dubius inimicus et patrocinium sibi nostra infamia quaerat, nec desit  vox: “ Nescio quid est, quod eum, cui tantum debuit, ferre non potuit; subest aliquid “? Nemo non superioris dignitatem querendo, etiam si non inquinavit, adspersit; nec quisquam fingere contentus est levia, cum magnitudine mendacii fidem quaerat. 
31. Quanto illa melior via, qua servatur illi species amicitiae et, si reverti ad sanitatem velit, etiam amicitia! Vincit malos pertinax bonitas, nec quisquam tam duri infestique adversus diligenda animi est, ut etiam in iniuria bonos non amet, quibus hoc quoque coepit debere, quod impune non solvit. Ad illa itaque cogitationes tuas flecte : [2] “Non est relata mihi gratia; quid faciam? Quod di, omnium rerum optimi auctores, qui beneficia ignoranti dare incipiunt, ingratis perseverant. [3] Alius illis obicit neclegentiam nostri, alius iniquitatem; alius illos extra mundum suum proicit et ignavos hebetesque sine luce, sine ullo opere destituit; alius solem, cui debemus, quod inter laborem quietemque tempus divisimus, quod non tenebris mersi confusionem aeternae noctis effugimus, qui annum cursu suo temperat et corpora alit, sata evocat, percoquit fructus, saxum aliquod aut fortuitorum ignium globum et quidvis potius quam deum appellat. [4] Nihilo minus tamen more optimorum parentium, qui maledictis suorum in- fantium arrident, non cessant di beneficia congerere  de beneficiorum auctore dubitantibus, sed aequali tenore bona sua per gentes populosque distribuunt; unam potentiam, prodesse, sortiti spargunt opportunis imbribus terras, maria flatu movent, siderum cursu notant tempora, hiemes aestatesque interventu lenioris spiritus molliunt, errorem labentium ani- marum placidi ac propitii ferunt. Imitemur illos; [5] demus, etiam si multa in irritum data sunt; demus nihilo minus aliis, demus ipsis, apud quos facta iactura est. Neminem ad excitandas domos ruina deterruit, et, eum penates ignis absumpsit, fundamenta tepente adhuc area ponimus et urbes haustas saepius eidem solo credimus; adeo ad bonas spes pertinax animus est. Terra marique humana opera cessarent, nisi male temptata retemptare libuisset. 
32. Ingratus est: non mihi fecit iniuriam, sed sibi; ego beneficio meo, cum darem, usus sum. Nec ideo pignus dabo, sed diligentius; quod in hoc perdidi, ab aliis recipiam. Sed huic ipsi beneficium dabo iterum et tamquam bonus agricola cura cultuque sterilitatem soli vincam; perit mihi beneficium, iste hominibus. Non est magni animi beneficium dare et perdere; hoc est magni animi perdere et dare.
О СПОКОЙСТВИИ УМА — De Tranquillitate Animi
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.
XII.
XIII.
XIV.
XV.
XVI.
XVII.

Я.
1 Inquirenti mihi in me quaedam uitia apparebant, Seneca, in aperto posita, quae manu prehenderem, quaedam obscuriora et in recessu, quaedam non continua, sed ex interuallis redeuntia, quae uel molestissima dixerim, ut hostes uagos et ex occasionibus assilientes, per quos neutrum licet, nec tamquam in bello paratum esse nec tamquam in pace securum.
2 Illum tamen habitum in me maxime deprehendo (quare enim non uerum ut medico fatear?), nec bona fide liberatum me iis quae timebam et oderam, nec rursus obnoxium. In statu ut non pessimo, ita maxime querulo et moroso positus sum nec aegroto nec ualeo. 3 Non est quod dicas omnium uirtutum tenera esse principia, tempore illis duramentum et robur accedere. Non ignoro etiam quae in speciem laborant, dignitatem dico et eloquentiae famam et quicquid ad alienum suffragium uenit, mora conualescere: et quae ueras uires parant et quae ad placendum fuco quodam subornantur exspectant annos donec paulatim colorem diuturnitas ducat. Sed ego uereor ne consuetudo, quae rebus affert constantiam, hoc uitium mihi altius figat: tam malorum quam bonorum longa conuersatio amorem induit.
4 Haec animi inter utrumque dubii, nec ad recta fortiter nec ad praua uergentis, infirmitas qualis sit, non tam semel tibi possum quam per partes ostendere. Dicam quae accidant mihi; tu morbo nomen inuenies. 5 Tenet me summus amor parsimoniae, fateor: placet non in ambitionem cubile compositum, non ex arcula prolata uestis, non ponderibus ac mille tormentis splendere cogentibus expressa, sed domestica et uilis, nec seruata nec sumenda sollicite; 6 placet cibus quem nec parent familiae nec spectent, non ante multos imperatus dies nec multorum manibus ministratus, sed parabilis facilisque, nihil habens arcessiti pretiosiue, ubilibet non defuturus, nec patrimonio nec corpori grauis, non rediturus qua intrauerit; 7 placet minister incultus et rudis uernula, argentum graue rustici patris sine ullo nomine artificis, et mensa non uarietate macularum conspicua nec per multas dominorum elegantium successiones ciuitati nota, sed in usum posita, quae nullius conuiuae oculos nec uoluptate moretur nec accendat inuidia. 8 Cum bene ista placuerunt, praestringit animum apparatus alicuius paedagogii, diligentius quam in tralatu uestita et auro culta mancipia et agmen seruorum nitentium, iam domus etiam qua calcatur pretiosa et, diuitiis per omnes angulos dissipatis, tecta ipsa fulgentia, et assectator comesque patrimoniorum pereuntium populus. Quid perlucentes ad imum aquas et circumfluentes ipsa conuiuia, quid epulas loquar scaena sua dignas? 9 Circumfudit me ex longo frugalitatis situ uenientem multo splendore luxuria et undique circumsonuit: paulum titubat acies, facilius aduersus illam animum quam oculos attollo; recedo itaque non peior, sed tristior, nec inter illa friuola mea tam altus incedo, tacitusque morsus subit et dubitatio numquid illa meliora sint. Nihil horum me mutat, nihil tamen non concutit.
10 Placet imperia praeceptorum sequi et in mediam ire rem publicam; placet honores fascesque non scilicet purpura aut uirgis abductum capessere, sed ut amicis propinquisque et omnibus ciuibus, omnibus deinde mortalibus paratior utiliorque sim: promptus, imperitus, sequor Zenona, Cleanthen, Chrysippum, quorum tamen nemo ad rem publicam accessit, et nemo non misit. 11 Vbi aliquid animum insolitum arietari percussit, ubi aliquid occurrit aut indignum, ut in omni uita humana multa sunt, aut parum ex facili flens, aut multum temporis res non magno aestimandae poposcerunt, ad otium conuertor, et, quemadmodum pecoribus, fatigatis quoque, uelocior domum gradus est. 12 Placet intra parietes rursus uitam coercere: nemo ullum auferat diem, nihil dignum tanto impendio redditurus; sibi ipse animus haereat, se colat, nihil alieni agat, nihil quod ad iudicem spectet; ametur expers publicae priuataeque curae tranquillitas. 13 Sed, ubi lectio fortior erexit animum et aculeos subdiderunt exempla nobilia, prosilire libet in forum, commodare alteri uocem, alteri operam, etiam si nihil profuturam, tamen conaturam prodesse, aliculus coercere in foro superbiain male secundis rebus elati.
14 In studiis puto mehercules melius esse res ipsas intueri et harum causa loqui, ceterum uerba rebus permittere, ut qua duxerint, hac inelaborata sequatur oratio. Quid opus est saeculis duratura componere? Vis tu non id agere, ne te posteri taceant! Morti natus es: minus molestiarum habet funus tacitum. Itaque occupandi temporis causa in usum tuum, non in praeconium, aliquid simplici stilo scribe: minore labore opus est studentibus in diem. 15 Rursus, ubi se animus cogitationum magnitudine leuauit, ambitiosus in uerba est altiasque ut spirare, ita eloqui gestit, et ad dignitatem rerum exit oratio. Oblitus tum legis pressiorisque iudicii, sublimius feror et ore iam non meo.
16 Ne singula diutius persequar, in omnibus rebus haec me sequitur bonae mentis infirmitas, cui ne paulatim defluam uereor, aut, quod est sollicitius, ne semper casuro similis pendeam et plus fortasse sit quam quod ipse peruideo. Familiariter enim domestica aspicimus, et semper iudicio fauor officit. 17 Puto multos potuisse ad sapientiam peruenire, nisi putassent se peruenisse, nisi quaedam in se dissimulassent, quaedam opertis oculis transiluissent. Non est enim quod magis aliena iudices adulatione nos perire quam nostra. Quis sibi uerum dicere ausus est? quis non, inter laudantium blandientiumque positus greges, plurimum tamen sibi ipse assentatus est? 18 Rogo itaque, si quod habes remedium quo hanc fluctuationem meam sistas, dignum me putes qui tibi tranquillitatem debeam. Non esse periculosos hos motus animi nec quicquam tumultuosi afferentes scio; ut uera tibi similitudine id de quo queror cxprimam, non tempestate uexor, sed nausea: detrahe ergo quicquld hoc est mali, et succurre in conspectu terrarum laboranti.
II. 
1 Quaero mehercules iamdudum, Serene, ipse tacitus, cui talem affectum animi similem putem, nec ulli propius admouerim exemplo quam eorum qui, ex longa et graui ualetudine expliciti, motiunculis leuibusque interim offensis perstringuntur et, cum reliquias effugerunt, suspicionibus tamen inquietantur medicisque iam sani manum porrigunt et omnem calorem corporis sui calumniantur. Horum, Serene, non parum sanum est corpus, sed sanitati parum assueuit, sicut est quidam tremor etiam tranquilli maris motusque, cum ex tempestate requieuit. 2 Opus est itaque non illis durioribus, quae iam transcucurrimus, ut alicubi obstes tibi, alicubi irascaris, alicubi instes grauis, sed illo quod ultimum uenit, ut fidem tibi habeas et recta ire te uia credas, nihil auocatus transuersis multorum uestigiis passim discurrentium, quorundam circa ipsam errantium uiam. 3 Quod desideras autem magnum et summum est deoque uicinum, non concuti.
Hanc stabilem animi sedem Graeci euthymian uocant, de qua Democriti uolumen egregium est, ego tranquillitatem uoco: nec enim imitari et transferre uerba ad illorum formam necesse est; res ipsa de qua agitur aliquo signanda nomine est, quod appellationis graecae uim debet habere, non faciem. 4 Ergo quaerimus quomodo animus semper aequali secundoque cursu eat propitiusque sibi sit et sua laetus aspiciat et hoc gaudium non interrumpat, sed placido statu maneat, nec attollens se umquam nec deprimens. Id tranquillitas erit. Quomodo ad hanc perueniri possit in uniuersum quaeramus; sumes tu ex publico remedio quantum uoles. 5 Totum interim uitium in medium protrahendum est, ex quo agnoscet quisque partem suam. Simul tu intelleges quanto minus negotii habeas cum fastidio tui quam ii quos, ad professionem speciosam alligatos et sub ingenti titulo laborantes, in sua simulatione pudor magis quam uoluntas tenet.
6 Omnes in eadem causa sunt, et hi qui leuitate uexantur ac taedio assiduaque mutatione propositi, quibus semper magis placet quod reliquerunt, et illi qui marcent et oscitantur. Adice eos qui non aliter quam quibus difficilis somnus est uersant se et hoc atque illo modo componunt, donec quietem lassitudine inueniant: statum uitae suae reformando subinde, in eo nouissime manent, in quo illos non mutandi odium, sed senectus ad nouandum pigra deprehendit. Adice et illos, qui non constantiae uitio parum lenes sunt, sed inertiae, et uiuunt non quomodo uolunt, sed quomodo coeperunt. 7 Innumerabiles deinceps proprietates sunt, sed unus effectus uitii, sibi displicere. Hoc oritur ab intemperie animi et cupiditatibus timidis aut parum prosperis, ubi aut non audent quantum concupiscunt aut non consequuntur, et in spem toti prominent. Semper instabiles mobilesque sunt, quod necesse est accidere pendentibus. Ad uota sua omni uia tendunt et inhonesta se ac difficilia docent coguntque, et, ubi sine praemio labor est, torquet illos irritum dedecus, nec dolent praua, sed frustra uoluisse. 8 Tunc illos et paenitentia coepti tenet et incipiendi timor, subrepitque illa animi iactatio non inuenientis exitum, quia nec imperare cupiditatibus suis nec obsequi possunt, et cunctatio uitae parum se explicantis et inter destituta uota torpentis animi situs. 9 Quae omnia grauiora sunt ubi odjo infelicitatis operosae ad otium perfugerunt ac secreta studia, quae pati non potest animus ad ciuilia erectus agendique cupidus et natura inquies, parum scilicet in se solaciorum habens. Ideo, detractis oblectationibus quas ipsae occupationes discurrentibus praebent, domum, solitudinem, parietes non fert; inuitus aspicit se sibi relictum.
10 Hinc illud est taedium et displicentia sui et nusquam residentis animi uolutatio et otii sui tristis atque aegra patientia, utique ubi causas fateri pudet et tormenta introrsus egit uerecundia, in angusto inclusae cupiditates sine exitu se ipsae strangulant; inde maeror marcorque et mille fluctus mentis incertae, quam spes inchoatae suspensam habent, deploratae tristem; inde ille affectus otium suum detestantium querentiumque nihil ipsos habere quod agant, et alienis incrementis inimicissima inuidia (alit enim liuorem infelix inertia et omnes destrui cupiunt, quia se non potuere prouehere); 11 ex hac deinde auersatione alienorum processuum et suorum desperatione obirascens fortunae animus et de saeculo querens et in angulos se retrahens et poenae incubans suae, dum illum taedet sui pigetque. Natura enim humanus animus agilis est et pronus ad motus. Grata omnis illi excitandi se abstrahendique materia est, gratior pessimis quibusque ingeniis, quae occupationibus libenter deteruntur: ut ulcera quaedam nocituras manus appetunt et tactu gaudent et foedam corporum scabiem delectat quicquid exasperat, non aliter dixerim his mentibus, in quas cupiditates uelut mala ulcera eruperunt, uoluptati esse laborem uexationemque. 12 Sunt enim quaedam quae corpus quoque nostrum cum quodam dolore delectent, ut uersare se et mutare nondum fessum latus et alio atque alio positu uentilari: qualis ille homericus Achilles est, modo pronus, modo supinus, in uarios habitus se ipse componens, quod proprium aegri est, nihil diu pati et mutationibus ut remediis uti.
13 Inde peregrinationes suscipiuntur uagae et litora pererrantur et modo mari se, modo terra experitur semper praesentibus infesta leuitas: “Nunc Campaniam petamus.” Iam delicata fastidio sunt: “Inculta uideantur, Bruttios et Lucaniae saltus persequamur.” Aliquid tamen inter deserta amoeni requiritur, in quo luxuriosi oculi longo locorun horrentium squalore releuentur: “Tarentum petatur laudatusque portus et hiberna caeli mitioris et regio uel antiquae satis opulenta turbae.... Iam flectamus cursum ad Vrbem: nimis diu a plausu et fragore aures uacauerunt, iuuat iam et humano sanguine frui.” 14 Aliud ex alio iter suscipitur et spectacula spectaculis mutantur. Vt ait Lucretius:
Hoc se quisque modo semper fugit.
Sed quid prodest, si non effugit? Sequitur se ipse et urget grauissimus comes. 15 Itaque scire debemus non locorum uitium esse quo laboramus, sed nostrum: infirmi sumus ad omne tolerandum, nec laboris patientes nec uoluptatis nec nostri nec ullius rei diutius. Hoc quosdam egit ad mortem: quod proposita saepe mutando in eadem reuoluebantur et non reliquerant nouitati locum, fastidio esse illis coepit uita et ipse mundus, et subiit illud tabidarum deliciarum: “Quousque eadem?”
III. 
1 Aduersus hoc taedium quo auxillo putem utendum quaeris. Optimum erat, ut ait Athenodorus, actione rerum et rei publicae tractatione et officiis ciuilibus se detinere. Nam, ut quidam sole atque exercitatione et cura corporis diem educunt athletisque longe utilissimum est lacertos suos roburque, cui se uni dicauerunt, maiore temporis parte nutrire, ita nobis, animum ad rerum ciuilium certamen parantibus, in opere esse nostro longe pulcherrimum est: nam, cum utilem se efficere ciuibus mortalibusque propositum habeat, simul et exercetur et proficit qui in mediis se officiis posuit, communia priuataque pro facultate administrans. 2 “Sed, quia in hac, inquit, tam insana hominum ambitione, tot calumniatoribus in deterius recta torquentibus, parum tuta simplicitas est et plus futurum semper est quod obstet quam quod succedat, a foro quidem et publico recedendum est. Sed habet ubi se etiam in priuato laxe explicet magnus animus, nec, ut leonum animaliumque impetus caueis coercetur, sic hominum, quorum maximae in seducto actiones sunt. 3 Ita tamen delituerit, ut, ubicumque otium suum absconderit, prodesse uelit singulis uniuersisque ingenio, uoce, consilio. Nec enim is solus rei publicae prodest, qui candidatos extrahit et tuetur reos et de pace belloque censet; sed qui iuuentutem exhortatur, qui in tanta bonorum praeceptorum inopia uirtutem insinuat animis, qui ad pecuniam luxuriamque cursu ruentes prensat ac retrahit et, si nihil aliud, certe moratur, in priuato publicum negotium agit. 4 An ille plus praestat, qui inter peregrinos et ciues aut urbanus praetor adeuntibus assessoris uerba pronuntiat, quam qui quid sit iustitia, quid pietas, quid patientia, quid fortitudo, quid mortis contemptus, quid deorum intellectus, quam gratuitum bonum sit bona conscientia? 5 Ergo, si tempus in studia conferas quod subduxeris offlciis, non deserueris nec munus detractaueris: neque enim ille solus militat qui in acie stat et cornu dextrum laeuumque defendit, sed et qui portas tuetur et statione minus periculosa, non otiosa tamen fungitur uigiliasque seruat et armamentario praeest quae ministeria, quamuis incruenta sint, in numerum stipendiorum ueniunt. 6 Si te ad studia reuocaueris, omne uitae fastidium effugeris, nec noctem fieri optabis taedio lucis, nec tibi grauis eris nec aliis superuacuus; multos in amicitiam attrahes affluetque ad te optimus quisque. Numquam enim, quamuis obscura, uirtus latet, sed mittit sui signa: quisquis dignus fuerit uestigiis illam colliget. 7 Nam, si omnem conuersationem tollimus et generi humano renuntiamus uiuimusque in nos tantum conuersi, sequetur hanc solitudinem omni studio carentem inopia rerum agendarum: incipiemus aedificia alia ponere, alia subuertere, et mare summouere et aquas contra difficultatem locorum educere, et male dispensare tempus quod nobis natura consumendum dedit. 8 Alii parce illo utimur, alii prodige; alii sic impendimus ut possimus rationem reddere, alii ut nullas habeamus reliquias, qua re nihil turpius est. Saepe grandis natu senex nullum aliud habet argumentuum quo se probet diu uixisse, praeter aetatem.”
IV. 
1 Mihi, carissime Serene, nimis uidetur summisisse temporibus se Athenodorus, nimis cito refugisse. Nec ego negauerim aliquando cedendum, sed sensim relato gradu et saluis signis, salua militari dignitate: sanctiores tutioresque sunt hostibus suis qui in fidem cum armis ueniunt. 2 Hoc puto uirtuti faciendum studiosoque uirtutis: si praeualebit fortuna et praecidet agendi facultatem, non statim auersus inermisque fugiat, latebras quaerens, quasi ullus locus sit quo non possit fortuna persequi, sed parcius se inferat officiis et cum dilectu inueniat aliquid in quo utilis ciuitati sit. 3 Militare non licet: honores petat. Priuato uiuendum est: sit orator. Silentium indictum est: tacita aduocatione ciues iuuet. Periculosum etiam ingressu forum est: in domibus, in spectaculis, in conuiuiis bonum contubernalem, fidelem amicum, temperantem conuiuam agat. Officia ciuis amisit: hominis exerceat. 4 Ideo magno animo nos non unius urbis moenibus clusimus, sed in totius orbis commercium emisimus patriamque nobis mundum professi sumus, ut liceret latiorem uirtuti campum dare. Praeclusum tibi tribunal est et rostris prohiberis aut comitiis: respice post te quantum latissimarum regionum pateat, quantum populorum. Numquam ita tibi magna pars obstruetur, ut non maior relinquatur. 5 Sed uide ne totum istud tuum uitium sit. Non uis enim nisi consul aut prytanis aut ceryx aut sufes administrare rem publicam. Quid si militare nolis nisi imperator aut tribunus? Etiam si alii primam frontem tenebunt, te sors inter triarios posuerit, inde uoce, adhortatione, exemplo, animo milita: praecisis quoque manibus, ille in proelio inuenit quod partibus conferat, qui stat tamen et clamore iuuat. 6 Tale quiddam facias: si a prima te rei publicae parte fortuna summouerit, stes tamen et clamore iuues, et, si quis fauces oppresserit, stes tamen et silentio iuues. Numquam inutilis est opera ciuis boni: auditus est uisusque. Vultu, nutu, obstinatione tacita incessuque ipso prodest. 7 Vt salutaria quaedam citra gustum tactumque odore proficiunt, ita uirtus utilitatem etiam ex longinquo et latens fundit: siue spatiatur et se utitur suo iure, siue precarios habet excessus cogiturque uela contrahere, siue otiosa mutaque est et anguste circumsaepta, siue adaperta, in quocumque habitu est, proficit. Quid tu parum utile putas exemplum bene quiescentis? 8 Longe itaque optimum est miscere otium rebus, quotiens actuosa uita impedimentis fortuitis aut ciuitatis condicione prohibebitur; numquam enim usque eo interclusa sunt omnia, ut nulli actioni locus honestae sit.
V.
1 Numquid potes inuenire urbem miseriorem quam Atheniensium fuit, cum illam triginta tyranni diuellerent? Mille trecentos ciues, optimum quemque, occiderant, nec finem ideo faciebant, sed irritabat se ipsa saeuitia. In qua ciuitate erat Areos pagos, religiosissimum iudicium, in qua senatus populusque senatui similis, coibat cotidie carnificum triste collegium et infelix curia tyrannis augusta. Poteratne illa ciuitas conquiescere, in qua tot tyranni erant quot satellites essent? Ne spes quidem ulla recipiendae libertatis animis poterat offerri, nec ulli remedio locus apparebat contra tantam uim malorum: unde enim miserae ciuitati tot Harmodios? 2 Socrates tamen in medio erat, et lugentes patres consolabatur, et desperantes de re publica exhortabatur, et diuitibus opes suas metuentibus exprobrabat seram periculosae auaritiae paenitentiam, et imitari uolentibus magnum circumferebat exemplar, cum inter triginta dominos liber incederet. 3 Hunc tamen Athenae ipsae in carcere occiderunt, et qui tuto insultauerat agmini tyrannorum, eius libertatem libertas non tulit: ut scias et in afflicta re publica esse occasionem sapienti uiro ad se proferendum, et in florenti ae beata petulantium, inuidiam, mille alia inertia uitia regnare. 4 Vtcumque ergo se res publica dabit, utcumque fortuna permittet, ita aut explicabimus nos aut contrahemus, utique mouebimus nec alligati metu torpebimus. Immo ille uir fuerit, qui, periculis undique imminentibus, armis circa et catenis frementibus, non alliserit uirtutem nec absconderit: non est enim seruare se obruere. 5 Vt opinor, Curius Dentatus aiebat malle esse se mortuum quam uiuere: ultimum malorum est e uiuorum numero exire antequam moriaris. Sed faciendum erit, si in rei publicae tempus minus tractabile incideris, ut plus otio ac litteris uindices, nec aliter quam in periculosa nauigatione subinde portum petas, nec exspectes donec res te dimittant, sed ab illis te ipse diiungas.
VI. 
1 Inspicere autem debebimus primum nosmet ipsos, deinde ea quae aggrediemur negotia, deinde eos quorum causa aut cum quibus. 2 Ante omnia necesse est se ipsum aestimare, quia fere plus nobis uidemur posse quam possumus: alius eloquentiae fiducia prolabitur, alius patrimonio suo plus imperauit quam ferre posset, alius infirmum corpus laborioso pressit officio. 3 Quorundam parum idonea est uerecundia rebus ciuilibus, quae firmam frontem desiderant; quorundam contumacia non facit ad aulam; quidam non habent iram in potestate, et illos ad temeraria uerba quaelibet indignatio effert; quidam urbanitatem nesciunt continere nec periculosis abstinent salibus: omnibus his utilior negotio quies est. Ferox impatiensque natura irritamenta nociturae libertatis euitet. 4 Considerandum est utrum natura tua agendis rebus an otioso studio contemplationique aptior sit, et eo inclinandum quo te uis ingenii feret: Isocrates Ephorum iniecta manu a foro subduxit, utiliorem componendis monumentis historiarum ratus. Male enim respondent coacta ingenia; reluctante natura, irritus labor est.
5 Aestimanda sunt deinde ipsa quae aggredimur, et uires nostrae cum rebus quas tentaturi sumus comparandae. Debet enim semper plus esse uirium in actore quam in opere: necesse est opprimant onera quae ferente maiora sunt. 6 Quaedam praeterea non tam magna sunt quam fecunda multumque negotiorum ferunt: et haec refugienda sunt, ex quibus noua occupatio multiplexque nascetur. Nec accedendum eo unde liber regressus non sit: iis admouenda manus est, qùorum finem aut facere aut certe sperare possis relinquenda, quae latius actu procedunt nec ubi proposueris desinunt. 7 Hominum utique dilectus habendus est, an digni sint quibus partern uitae nostrae impendamus, an ad illos temporis nostri iactura perueniat: quidam enim ultro officia nobis nostra imputant. 8 Athenodorus ait ne ad cenam quidem se iturum ad eum qui sibi nihil pro hoc debiturus sit. Puto, intellegis multo minus ad eos iturum qui cum amicorum officiis paria mensa faciunt, qui fericula pro congiariis numerant, quasi in alienum honorem intemperantes sint. Deme illis testes spectatoresque, non delectabit popina secreta....
VII. 
1 Nihil tamen aeque oblectaucrit animum quam amicitia fidelis et dulcis. Quantum bonum est, ubi praeparata sunt pectora in quae tuto secretum omne descendat, quorum conscientiam minus quam tuam timeas, quorum sermo sollicitudinem leniat, sententia consilium expediat, hilaritas tristitiam dissipet, conspectus ipse delectet! Quos scilicet uacuos, quantum fieri poterit, a cupiditatibus eligemus: serpunt enim uitia et in proximum quemque transiliunt et contactu nocent. 2 Itaque, ut in pestilentia curandum est ne correptis iam corporibus et morbo flagrantibus assideamus, quia pericula trahemus afflatuque ipso laborabimus, ita in amicorum legendis ingeniis dabimus operam ut quam minime inquinatos assumamus: initium morbi est aegris sana miscere. Nec hoc praeceperim tibi, ut neminem nisi sapientem sequaris aut attrahas: ubi enim istum inuenies, quem tot saeculis quaerimus? Pro optimo est minime malus. 3 Vix tibi esset facultas dilectus felicioris, si inter Platonas et Xenophontas et illum Socratici fetus prouentum bonos quaereres, aut si tibi potestas Catonianae fieret actatis, quae plerosque dignos tulit qui Catonis saeculo nascerentur (sicut multos peiores quam umquam alias maximorumque molitores scelerum; utraque enim turba opus erat, ut Cato posset intellegi: habere debuit et bonos, quibus se approbaret, et malos, in quibus uim suam experiretur). Nunc uero, in tanta bonorum egestate, minus fastidiosa fiat electio. 4 Praecipue tamen uitentur tristes et omnia deplorantes, quibus nulla non causa in querellas placet. Constet illi licet fides et beneuolentia, tranquillitati tamen inimicus est comes perturbatus et omnia gemens.
VIII. 
1 Transeamus ad patrimonia, maximam humanarum aerumnarum materiam. Nam, si omnia alia quibus angimur compares, mortes, aegrotationes, metus, desideria, dolorum laborumque patientiam, cum iis quae nobis mala pecunia nostra exhibet, haec pars multum praegrauabit. 2 Itaque cogitandum est quanto leuior dolor sit non habere quam perdere, et intellegemus paupertati eo minorem tormentorum quo minorem damnorum esse materiam. Erras enim si putas animosius detrimenta diuites ferre: maximis minimisque corporibus par est dolor uulneris. 3 Bion eleganter ait non minus molestum esse caluis quam comatis pilos uelli. Idem scias licet de pauperibus locupletibusque, par illis esse tormentum: utrique enim pecunia sua obhaesit nec sine sensu reuelli potest. Tolerabilius autem est, ut dixi, faciliusque non adquirere quam amittere, ideoque laetiores uidebis quos numquam fortuna respexit quam quos deseruit. 4 Vidit hoc Diogenes, uir ingentis animi, et effecit ne quid sibi eripi posset. Tu istud paupertatem, inopiam, egestatem uoca, quod uoles ignominiosum securitati nomen impone: putabo hunc non esse felicem, si quem mihi alium inueneris cui nihil pereat. Aut ego fallor, aut regnum est inter auaros, circumscriptores, latrones, plagiarios unum esse cui noceri non possit. 5 Si quis de felicitate Diogenis dubitat, potest idem dubitare et de deorum immortalium statu, an parum beate degant quod nec praedia nec horti sint nec alieno colono rura pretiosa nec grande in foro faenus. Non te pudet, quisquis diuitiis astupes? Respice agedum mundum: nudos uidebis deos, omnia dantes, nihil habentes. Hunc tu pauperem putas an diis immortalibus similem, qui se fortuitis omnibus exuit? 6 Feliciorem tu Demetrium Pompeianum uocas, quem non puduit locupletiorem esse Pompeio? Numerus illi cotidie seruorum uelut imperatori exercitus referebatur, cui iamdudum diuitiae esse debuerant duo uicarii et cella laxior. 7 At Diogeni seruus unicus fugit nec eum reducere, cum monstraretur, tanti putauit: “Turpe est, inquit, Manen sine Diogene posse uiuere, Diogenen sine Mane non posse.” Videtur mihi dixisse: “Age tuum negotium, Fortuna, nihil apud Diogenen iam tui est: fugit mihi seruus, immo liber abii.” 8 Familia petit uestiarium uictumque; tot uentres auidissimorum animalium tuendi sunt, emenda uestis et custodiendae rapacissimae manus et flentium detestantiumque ministeriis utendum. Quanto ille felicior, qui nihil ulli debet nisi cui facillime negat, sibi! 9 Sed, quoniam non est nobis tantum roboris, angustanda certe sunt patrimonia, ut minus ad iniurias fortunae simus expositi. Habiliora sunt corpora in bello quae in arma sua contrahi possunt quam quae superfunduntur et undique magnitudo sua uulneribus obicit; optimus pecuniae modus est, qui nec in paupertatem cadit lice procul a paupertate discedit.
IX. 
1 Placebit autem haec nobis mensura si prius parsimonia placuerit, sine qua nec ullae opes sufficiunt nec ullae non satis patent, praesertim cum in uicino remedium sit et possit ipsa paupertas in diuitias se, aduocata frugalitate, conuertere. 2 Assuescamus a nobis remouere pompam et usus rerum, non ornamenta metiri. Cibus famem domet, potio sitim, libido qua necesse est fluat. Discamus membris nostris inniti, cultum uictumque non ad noua exempla componere, sed ut maiorum mores suadent. Discamus continentiam augere, luxuriam coercere, gloriam temperare, iracundiam lenire, paupertatem aequis oculis aspicere, frugalitatem colere, etiam si multos pudebit rei eius, desideriis naturalibus paruo parata remedia adhibere, spes effrenatas et animum in futura imminentem uelut sub uinculis habere, id agere, ut diuitias a nobis potius quam a fortuna petamus. 3 Non potest umquam tanta uarietas et iniquitas casuum ita depelli, ut non multum procellarum irruat magna armamenta pandentibus. Cogendae in artum res sunt, ut tela in uanum cadant, ideoque exsilia interim calamitatesque in remedium cessere et leuioribus incommodis grauiora sanata sunt. Vbi parum audit praecepta animus nec curari mollius potest, quidni consulatur, si et paupertas et ignominia et rerum euersio adhibetur? Malo malum opponitur. Assuescamus ergo cenare posse sine populo et seruis paucioribus seruire et uestes parare in quod inuentae sunt et habitare contractius. Non in cursu tantum circique certamine, sed in his spatiis uitae interius flectendum est. 4 Studiorum quoque, quae liberalissima impensa est, tamdiu rationem habet quamdiu modum. Quo innumerabiles libros et bibliothecas, quarum dominus uix tota uita indices perlegit? Onerat discentem turba, non instruit, multoque satius est paucis te auctoribus tradere quam errare per multos. 5 Quadraginta milia librorum Alexandriae arserunt. Pulcherrimum regiae opulentiae monumentum alius laudauerit, sicut et Liuius, qui elegantiae regum curaeque egregium id opus ait fuisse. Non fuit elegantia illud aut cura, sed studiosa luxuria, immo ne studiosa quidem, quoniam non in studium, sed in spectaculum comparauerant, sicut plerisque ignaris etiam puerilium litterarum libri non studiorum instrumenta, sed cenationum ornamenta sunt. Paretur itaque librorum quantum satis sit, nihil in apparatum. 6 (Honestius, inquis, huc se impensae quam in Corinthia pictasque tabulas effuderint.) Vitiosum est ubique quod nimium est. Quid habes cur ignoscas homini armaria e citro atque ebore captanti, corpora conquirenti aut ignotorum auctorum aut improbatorum et inter tot milia librorum oscitanti, cui uoluminum suorum frontes maxime placent titulique? 7 Apud desidiosissimos ergo uidebis quicquid orationum historiarumque est, tecto tenus exstructa loculamenta: iam enim, inter balnearia et thermas, bibliotheca quoque ut necessarium domus ornamentum expolitur. Ignoscerem plane, si studiorum nimia cupidine erraretur; nunc ista conquisita, cum imaginibus suis discripta, sacrorum opera ingeniorum in speciem et cultum parietum comparantur.
X.
1 At in aliquod genus uitae difficile incidisti et tibi ignoranti uel publica fortuna uel priuata laqueum impegit, quem nec soluere possis nec rumpere. Cogita compeditos primo aegre ferre onera et impedimenta crurum; deinde, ubi non indignari illa, sed pati proposuerunt, necessitas fortiter ferre docet, consuetudo facile. Inuenies in quolibet genere uitae oblectamenta et remissiones et uoluptates, si uolueris mala putare leuia potius quam inuidiosa facere. 2 Nullo melius nomine de nobis natura meruit, quae, cum sciret quibus aerumnis nasceremur, calamitatum mollimentum consuetudinem inuenit, cito in familiaritatem grauissima adducens. Nemo duraret, si rerum aduersarum eandem uim assiduitas haberet quam primus ictus. 3 Omnes cum fortuna copulati sumus: aliorum aurea catena est ac laxa, aliorum arta et sordida, sed quid refert? Eadem custodia uniuersos circumdedit alligatique sunt etiam qui alligauerunt, nisi forte tu leuiorem in sinistra catenam putas. Alium honores, alium opes uinciunt; quosdam nobilitas, quosdam humilitas premit; quibusdam aliena supra caput imperia sunt, quibusdam sua; quosdam exsilia uno loco tenent, quosdam sacerdotia. Omnis uita seruitium est. 4 Assuescendum est itaque condicioni suae et quam minimum de illa querendum et quicquid habet circa se commodi apprehendendum: nihil tam acerbum est, in quo non aequus animus solacium inueniat. Exiguae saepe areae in multos usus discribentis arte patuerunt, et quamuis angustum pedem dispositio fecit habitabilem. Adhibe rationem difficultatibus: possunt et dura molliri et angusta laxari et grauia scite ferentes minus premere.
5 Non sunt praeterea cupiditates in longinquum mittendae, sed in uicinum illis egredi permittamus, quoniam includi ex toto non patiuntur. Relictis iis quae aut non possunt fieri aut difficulter possunt, prope posita speique nostrae alludentia sequamur, sed sciamus omnia aeque leuia esse, extrinsecus diuersas facies habentia, introrsus pariter uana. Nec inuideamus altius stantibus: quae excelsa uidebantur praerupta sunt.
6 Illi rursus quos sors iniqua in ancipiti posuit tutiores erunt superbiam detrahendo rebus per se superbis et fortunam suam quam maxime poterunt in planum deferendo. Multi quidem sunt quibus necessario haerendum sit in fastigio suo, ex quo non possunt nisi cadendo descendere; sed hoc ipsum testentur maximum onus suum esse, quod aliis graues esse cogantur, nec subleuatos se, sed suffixos. Iustitia, mansuetudine, humanitate, larga et benigna manu praeparent multa ad secundos casus praesidia, quorum spe securius pendeant. 7 Nihil tamen aeque nos ab his animi fluctibus uindicauerit quam semper aliquem incrementis terminum figere, nec fortunae arbitrium desinendi dare, sed ipsos multo quidem citra consistere. Sic et aliquae cupiditates animum acuent et finitae non in immensum incertumque producent.
XI. 
1 Ad imperfectos et mediocres et male sanos hic meus sermo pertinet, non ad sapientem. Huic non timide nec pedetentim ambulandum est: tanta enim fiducia sui est, ut obuiam fortunae ire non dubitet nec umquam loco illi cessurus sit. Nec habet ubi illam timeat, quia non mancipia tantum possessionesque et dignitatem, sed corpus quoque suum et oculos et manum et quicquid cariorem uitam facit seque ipsum inter precaria numerat, uiuitque ut commodatus sibi et reposcentibus sine tristitia redditurus. 2 Nec ideo uilis est sibi, quia scit se suum non esse; sed omnia tam diligenter faciet, tam circumspecte, quam religiosus homo sanctusque solet tueri fidei commissa. 3 Quandoque autem reddere iubebitur, non queretur cum fortuna, sed dicet: “Gratias ago pro eo quod possedi habuique. Magna quidem res tuas mercede colui, sed, quia ita imperas, do, cedo gratus libensque. Si quid habere me tui uolueris etiamnunc, seruabo; si aliud placet, ego uero factum signatumque argentum, domum familiamque meam reddo, restituo.” Appellauerit natura, quae prior nobis credidit, et huic dicemus: “Recipe animum meliorem quam dedisti; non tergiuersor nec refugio. Paratum habes a uolente quod non sentienti dedisti: aufer.” 4 Reuerti unde ueneris quid graue est? Male uiuet quisquis nesciet bene mori. Huic itaque primum rei pretium detrahendum est et spiritus inter uilia numerandus. Gladiatores, ut ait Cicero, inuisos habemus, si omni modo uitam impetrare cupiunt; fauemus, si contemptum eius prae se ferunt. Idem euenire nobis scias: saepe enim causa moriendi est timide mori. 5 Fortuna illa, quae ludos sibi facit: “Quo, inquit, te reseruem, malum et trepidum animal? Eo magis conuulneraberis et confodieris, quia nescis praebere iugulum. At tu et uiues diutius et morieris expeditius, qui ferrum non subducta ceruice nec manibus oppositis, sed animose recipis.” 6 Qui mortem timebit, nihil umquam pro homine uiuo faciet; at qui sciet hoc sibi cum conciperetur statim condictum, uiuet ad formulam et simul illud quoque eodem animi robore praestabit, ne quid ex iis quae eueniunt subitum sit. Quicquid enim fieri potest quasi futurum sit prospiciendo malorum omnium impetus molliet, qui ad praeparatos exspectantesque nihil afferunt noui, securis et beata tantum spectantibus graues ueniunt. 7 Morbus est, captiuitas, ruina, ignis: nihil horum repentinum est. Sciebam in quam tumultuosum me contubernium natura clusisset. Totiens in uicinia mea conclamatum est; totiens praeter limen immaturas exsequias fax cereusque praecessit; saepe a latere ruentis aedificii fragor sonuit; multos ex iis quos forum, curia, sermo mecum contraxerat, nox abstulit et iunctas sodalium manus copuatas interscidit: mirer ad me aliquando pericula accessisse, quae circa me semper errauerint? 8 Magna pars hominum est quae nauigatura de tempestate non cogitat. Numquam me in re bona mali pudebit auctoris: Publilius, tragicis comicisque uehementior ingeniis quotiens mimicas ineptias et uerba ad summam caueam spectantia reliquit, Inter multa alia cothurno, non tantum sipario fortiora et hoc ait:
Cuiuis potest accidere quod cuiquam potest.
Hoc si quis in medullas demiserit et omnia aliena mala, quorum ingens cotidie copia est, sic aspexerit tamquam liberum illis et ad se iter sit, multo ante se armabit quam petatur. Sero animus ad periculorum patientiam post pericula instruitur. 9 “Non putaui hoc futurum” et: “Vmquam tu hoc euenturum credidisses?” Quare autem non? Quae sunt diuitiae quas non egestas et fames et mendicitas a tergo sequatur? quae dignitas, cuius non praetextam et augurale et lora patricia sordes comitentur et exprobratio notae et mille maculae et extrema contemptio? quod regnum est, cui non parata sit ruina et proculcatio et dominus et carnifex? nec magnis ista interuallis diuisa, sed horae momentum interest inter solium et aliena genua. 10 Scito ergo omnem condicionem uersabilem esse et quicquid in ullum incurrit posse in te quoque incurrere. Locuples es: numquid diuitior Pompeio? Cui cum Gaius, uetus cognatus, hopes nouus, aperuisset Caesaris domum ut suam cluderet, defuit panis, aqua. Cum tot flumina possideret in suo orientia, in suo cadentia, mendicauit stillicidia; fame ac siti periit in palatio cognati, dum illi heres publicum funus esurienti locat. 11 Honoribus summis functus es: numquid aut tam magnis aut tam insperatis aut tam uniuersis quam Seianus? Quo die illum senatus deduxerat, populus in frusta diuisit. In quem quicquid congeri poterat dii hominesque contulerant, ex eo nihil superfuit quod carnifex traheret. 12 Rex es: non ad Croesum te mittam, qui rogum suum et escendit iussus et exstingui uidit, factus non regno tantum, etiam morti suae superstes; non ad Iugurtham, quem populus romanus intra annum quam timuerat spectauit: Ptolemaeum Africae regem, Armeniae Mithridaten inter Gaianas custodias uidimus; alter in exsilium missus est, alter ut meliore fide mitteretur optabat. In tanta rerum sursum ac deorsum euntium uersatione, si non quicquid fieri potest pro futuro habes, das in te uires rebus aduersis, quas infregit quisquis prior uidit.
XII. 
1 Proximum ab his erit ne aut in superuacuis aut ex superuacuo laboremus, id est ne quae aut non possumus consequi concupiscamus aut adepti uanitatem cupiditatum nostrarum sero post multum sudorem intellegamus, id est ne aut labor irritus sit sine effectu aut effectus labore indignus. Fere enim ex his tristitia sequitur, si aut non successit aut successus pudet. 2 Circumcidenda concursatio, qualis est magnae parti hominum domos et theatra et fora pererrantium: alienis se negotiis offerunt, semper aliquid agentibus similes. Horum si aliquem exeuntem e domo interrogaueris: “Quo tu? quid cogitas?” respondebit tibi: “Non mehercules scio, sed aliquos uidebo, aliquid agam.” 3 Sine proposito uagantur, quaerentes negotia, nec quae destinauerunt agunt, sed in quae incucurrerunt. Inconsultus illis uanusque cursus est, qualis formicis per arbusta repentibus, quae in summum cacumen et inde in imum inanes aguntur. His plerique similem uitam agunt, quorum non immerito quis inquietam inertiam dixerit. 4 Quorundam quasi ad incendium currentium misereberis: usque eo impellunt obuios et se aliosque praecipitant, cum interim cucurrerunt aut salutaturi aliquem non resalutaturum aut funus ignoti hominis prosecuturi, aut ad iudicium saepe litigantis, aut ad sponsalia saepe nubentis, et lecticam assectati quibusdam locis etiam tulerunt. Dein, domum cum superuacua redeuntes lassitudine, iurant nescire se ipsos quare exierint, ubi fuerint, postero die erraturi per eadem illa uestigia. 5 Omnis itaque labor aliquo referatur, aliquo respiciat. Non industria inquietos, ut insanos falsae rerum imagines agitant: nam ne illi quidem sine aliqua spe mouentur; proritat illos alicuius rei species, cuius uanitatem capta mens non coarguit. 6 Eodem modo unumquemque ex his qui ad augendam turbam exeunt inanes et leues causae per urbem circumducunt, nihilque habentem in quod laboret lux orta expellit, et cum, multorum frustra liminibus illisus, nomenclatores persalutauit, a multis exclusus, neminem ex omnibus difficilius domi quam se conuenit. 7 Ex hoc malo dependet illud taeterrimum uitium, auscultatio et publicorum secretorumque inquisitio, et multarum rerum scientia quae nec tuto narrantur nec tuto audiuntur.
XIII. 
1 Hoc secutum puto Democritum ita coepisse: “Qui tranquille uolet uiuere nec priuatim agat multa nec publice”, ad superuacua scilicet referentem: nam, si necessaria sunt, et priuatim et publice non tantum multa, sed innumerabilia agenda sunt, ubi uero nullum officium sollemne nos citat, inhibendae actiones. 2 Nam qui multa agit saepe fortunae potestatem sui facit; quam tutissimum est raro experiri, ceterum semper de illa cogitare et nihil sibi de fide eius promittere: “Nauigabo, nisi si quid inciderit” et: “Praetor fiam, nisi si quid obstiterit” et: “Negotiatio mihi respondebit, nisi si quid interuenerit.” 3 Hoc est quare sapienti nihil contra opinionem dicamus accidere: non illum casibus hominum excerpimus, sed erroribus, nec illi omnia ut uoluit cedunt, sed ut cogitauit. Imprimis autem cogitauit aliquid posse propositis suis resistere. Necesse est autem leuius ad animum peruenire destitutae cupiditatis dolorem, cui successum non utique promiseris.
XIV. 
1 Faciles etiam nos facere debemus, ne nimis destinatis rebus indulgeamus, transeamusque in ea in quae nos casus deduxerit, nec mutationem aut consilii aut status pertimescamus, dummodo nos leuitas, inimicissimum quieti uitium, non excipiat. Nam et pertinacia necesse est anxia et misera sit, cui fortuna saepe aliquid extorquet, et leuitas multo grauior, nusquam se continens. Vtrumque infestum est tranquillitati, et nihil mutare posse et nihil pati. 2 Vtique animus ab omnibus externis in se reuocandus est: sibi confidat, se gaudeat, sua suspiciat, recedat quantum potest ab alienis, et se sibi applicet; damna non sentiat, etiam aduersa benigne interpretetur. 3 Nuntiato naufragio, Zenon noster, cum omnia sua audiret submersa: “Iubet, inquit, me fortuna expeditius philosophari.” Minabatur Theodoro philosopho tyrannus mortem, et quidem insepultam: “Habes, inquit, cur tibi placeas, hemina sanguinis in tua potestate est; nam quod ad sepulturam pertinet, o te ineptum, si putas mea interesse supra terram an infra putrescam.” 4 Canus Iulius, uir in primis magnus, cuius admirationi ne hoc quidem obstat quod nostro saeculo natus est, cum Gaio diu altercatus, postquam abeunti Phalaris ille dixit: “Ne forte inepta spe tibi blandiaris, duci te iussi. Gratias, inquit, ago, optime princeps.” 5 Quid senserit dubito; multa enim mihi occurrunt. Contumeliosus esse uoluit et ostendere quanta crudelitas esset, in qua mors beneficium erat? An exprobrauit illi cotidianam dementiam? Agebant enim gratias et quorum liberi occisi et quorum bona ablata erant. An tamquam libertatem libenter accepit? Quicquid est, magno animo respondit. 6 Dicet aliquis: potuit post hoc iubere illum Gaius uiuere. Non timuit hoc Canus: nota erat Gaii in talibus imperiis fides. Credisne illum decem medios usque ad supplicium dies sine ulla sollicitudine exegisse? Verisimile non est quae uir ille dixerit, quae fecerit, quam in tranquillo fuerit. 7 Ludebat latrunculis. Cum centurio, agmen periturorum trahens, illum quoque excitari iuberet, uocatus numerauit calculos et sodali suo: “Vide, inquit, ne post mortem meam mentiaris te uicisse.” Tum, annuens centurioni: “Testis, inquit, eris uno me antecedere.” Lusisse tu Canum illa tabula putas? Illusit. 8 Tristes erant amici, talem amissuri uirum: “Quid maesti, inquit, estis? Vos quaeritis an immortales animae sint; ego iam sciam.” Nec desiit ueritatem in ipso fine scrutari et ex morte sua quaestionem habere. 9 Prosequebatur illum philosophus suus, nec iam procul erat tumulus in quo Caesari deo nostro fiebat cotidianum sacrum. Это: “Quid, inquit, Cane, nunc cogitas? aut quae tibi mens est? - Obseruare, inquit Canus, proposui illo ue1ocissimo momento an sensurus sit animus exire se.” Promisitque, si quid explorasset, circumiturum amicos et indicaturum quis esset animarum status. 10 Ecce in media tempestate tranquillitas, ecce animus aeternitate dignus, qui fatum suum in argumentum ueri uocat, qui, in ultimo illo gradu positus, exeuntem animam percontatur, nec usque ad mortem tantum, sed aliquid etiam ex ipsa morte discit: nemo diutius philosophatus est. Non raptim relinquetur magnus uir et cum cura dicendus: dabimus te in omnem memoriam, clarissimum caput, Gaianae cladis magna portio!
XV. 
1 Sed nihil prodest priuatae tristitiae causas abiecisse: occupat enim nonnumquam odium generis humani, et occurrit tot scelerum felicium turba. Cum cogitaueris quam sit rara simplicitas et quam ignota innocentia et uix umquam, nisi cum expedit, fides, et libidinis lucra damnaque pariter inuisa, et ambitio usque eo iam se suis non continens terminis ut per turpitudinem splendeat, agitur animus in noctem et, uelut euersis uirtutibus, quas nec sperare licet nec habere prodest, tenebrae oboriuntur. 2 In hoc itaque flectendi sumus, ut omnia uulgi uitia non inuisa nobis, sed ridicula uideantur, et Democritum potius imitemur quam Heraclitum: hic enim, quotiens in publicum processerat, flebat, ille ridebat; huic omnia quae agimus miseriae, illi ineptiae uidebantur. Eleuanda ergo omnia et facili animo ferenda: humanius est deridere uitam quam deplorare. 3 Adice quod de humano quoque genere melius meretur qui ridet illud quam qui luget: ille et spei bonae aliquid relinquit, hic autem stulte deflet quae corrigi posse desperat; et uniuersa contemplanti maioris animi est qui risum non tenet quam qui lacrimas, quando leuissimum affectum animi mouet et nihil magnum, nihil seuerum, ne miserum quidem ex tanto paratu putat. 4 Singula propter quae laeti ac tristes sumus sibi quisque proponat, et sciet uerum esse quod Bion dixit, omnia hominum negotia simillima initiis esse nec uitam illorum magis sanctam aut seueram esse quam conceptum. 5 Sed satius est publicos mores et humana uitia placide accipere, nec in risum nec in lacrimas excidentem; nam alienis malis torqueri aeterna miseria est, alienis delectari malis uoluptas inhumana. 6 Sicut est illa inutilis humanitas, flere, quia aliquis filium efferat, et frontem suam fingere, in suis quoque malis ita gerere se oportet, ut dolori tantum des quantum natura poscit, non quantum consuetudo. Plerique cum lacrimas fundunt ut ostendant, et totiens siccos oculos habent quotiens spectator defuit, turpe iudicantes non fiere cum omnes faciant: adeo penitus hoc se malum fixit, ex aliena opinione pendere, ut in simulationem etiam res simplicissima, dolor, ueniat.
XVI. 
1 Sequetur pars quae solet non immerito contristare et in sollicitudinem adducere. Vbi bonorum exitus mali sunt, ubi Socrates cogitur in carcere mori, Rutilius in exsilio uiuere, Pompeius et Cicero clientibus suis praebere ceruicem, Cato ille, uirtutum uiua imago, incumbens gladio, simul de se ac de re publica palam facere, necesse est torqueri tam iniqua praemia fortunam persoluere. Et quid sibi quisque tunc speret, cum uideat pessima optimos pati? 2 Quid ergo est? Vide quomodo quisque illorum tulerit et, si fortes fuerunt, ipsorum illos animo desidera, si muliebriter et ignaue perierunt, nihil periit. Aut digni sunt quorum uirtus tibi placeat, aut indigni quorum desideretur ignauia. Quid enim est turpius quam si maximi uiri timidos fortiter moriendo faciunt? 3 Laudemus totiens dignum laudibus et dicamus: “Tanto fortior! tanto felicior! Omnes effugisti casus, liuorem, morbum; existi ex custodia; non tu dignus mala fortuna diis nisus es, sed indignus in quem iam aliquid fortuna posset.” Subducentibus uero se et in ipsa morte ad uitam respectantibus manus iniciendae sunt. 4 Neminem flebo laetum, neminem flentem: ille lacrimas meas ipse abstersit, hic suis lacrimis effecit ne ullis dignus sit. Ego Herculem fleam quod uiuus uritur, aut Regulum quod tot clauis configitur, aut Catonem quod uulnera iterat sua? Omnes isti leui temporis impensa inuenerunt quomodo aeterni fierent, et ad immortalitatem moriendo uenerunt.
XVII. 
1 Est et illa sollicitudinum non mediocris materia, si te anxie componas nec ullis simpliciter ostendas, qualis multorum uita est, ficta, ostentationi parata: torquet enim assidua obseruatio sui et deprehendi aliter ac solet metuit. Nec umquam cura soluimur, ubi totiens nos aestimari putamus quotiens aspici. Nam et multa incidunt quae inuitos denudant, et, ut bene cedat tanta sui diligentia, non tamen iucunda uita aut secura est semper sub persona uiuentium. 2 At illa quantum habet uoluptatis sincera et per se inornata simplicitas, nihil obtendens moribus suis! Subit tamen et haec uita contemptus periculum, si omnia omnibus patent: sunt enim qui fastidiant quicquid propius adierunt. Sed nec uirtuti periculum est ne admota oculis reuilescat, et satius est simplicitate contemni quam perpetua simulatione torqueri. Modum tamen rei adhibeamus: multum interest, simpliciter uiuas an neglegenter.
3 Multum et in se recedendum est: conuersatio enim dissimilium bene composita disturbat et renouat affectus et quicquid imbecillum in animo nec percuratum est exulcerat. Miscenda tamen ista et alternanda sunt, solitudo et frequentia. Illa nobis faciet hominum desiderium, haec nostri, et erit altera alterius remedium: odium turbae sanabit solitudo, taedium solitudinis turba.
4 Nec in eadem intentione aequaliter retinenda mens est, sed ad iocos deuocanda. Cum puerulis Socrates ludere non erubescebat, et Cato uiuo laxabat animum curis publicis fatigatum, et Scipio triumphale illud ac militare corpus mouebat ad numeros, non molliter se infringens, ut nunc mos est etiam incessu ipso ultra muliebrem mollitiam fluentibus, sed ut antiqui illi uiri solebant inter lusum ac festa tempora uirilem in modum tripudiare, non facturi detrimentum etiam si ab hostibus suis spectarentur. 5 Danda est animis remissio: meliores acrioresque requieti surgent. Vt fertilibus agris non est imperandum (cito enim illos exhauriet numquam intermissa fecunditas), ita animorum impetus assiduus labor franget; uires recipient paulum resoluti et remissi. Nascitur ex assiduitate laborum animorum hebetatio quaedam et languor.
6 Nec ad hoc tanta hominum cupiditas tenderet, nisi naturalem quandam uoluptatem haberet lusus iocusque. Quorum frequens usus omne animis pondus omnemque uim eripiet: nam et somnus refectioni necessarius est, hune tamen si per diem noctemque continues, mors erit. Multum interest, remittas aliquid an soluas. 7 Legum conditores festos instituerunt dies ut ad hilaritatem homines publice cogerentur, tamquam necessarium laboribus interponentes temperamentum, et magni iudicii uiri quidam sibi menstruas certis diebus ferias dabant, quiddam nullum non diem inter otium et curas diuidebant. Qualem Pollionem Asinium oratorem magnum meminimus, quem nulla res ultra decumam detinuit: ne epistulas quidem post eam horam 1egebat, ne quid nouae curae nasceretur, sed totius diei lassitudinem duabus illis horis ponebat. Quidam medio die interiunxerunt et in postmeridianas horas aliquid leuioris operae distulerunt. Maiores quoque nostri nouam relationem post horam decumam in senatu fieri uetabant. Miles uigilias diuidit, et nox immunis est ab expeditione redeuntium. 8 Indulgendum est animo dandumque subinde otium, quod alimenti ac uirium loco sit.
Et in ambulationibus apertis uagandum, ut caelo libero et multo spiritu augeat attollatque se animus; aliquando uectatio iterque et mutata regio uigorem dabunt, conuictusque et liberalior potio. Nonnumquam et usque ad ebrietatem ueniendum, non ut mergat nos, sed ut deprimat: eluit enim curas et ab imo animum mouet et, ut morbis quibusdam, ita tristitiae medetur, Liberque non ob licentiam linguae dictus est inuentor uini, sed quia liberat seruitio curarum animum et asserit uegetatque et audaciorem in omnes conatus facit. 9 Sed, ut libertatis, ita uini salubris moderatio est. Solonem Arcesilanque indulsisse uino eredunt; Catoni ebrietas obiecta est: facilius efficient crimen honestum quam turpem Catonem. Sed nec saepe faciendum est, ne animus malam consuetudinem ducat, et aliquando tamen in exsultationem libertatemque extrahendus tristisque sobrietas remouenda paulisper. 10 Nam, siue graeco poetae credimus, “aliquando et insanire iucundum est”; siue Platoni, “frustra poeticas fores compos sui pepulit”; siue Aristoteli, “nullum magnum ingenium sine mixtura dementiae fuit”. 11 Non potest grande aliquid et super ceteros loqui nisi mota mens. Cum uulgaria et solita contempsit instinctuque sacro surrexit excelsior, tunc demum aliquid cecinit grandius ore mortali. Non potest sublime quicquam et in arduo positum contingere, quamdiu apud se est: desciscat oportet a solito et efferatur et mordeat frenos et rectorem rapiat suum, eoque ferat quo per se timuisset escendere.
12 Habes, Serene carissime, quae possint tranquillitatem tueri, quae restituere, quae subrepentibus uitiis resistant. Illud tamen scito, nihil horum satis esse ualidum rem imbecillam seruantibus, nisi intenta et assidua cura circumit animum labentem.
О ПРОВИДЕНСЕ — De Providentia
Содержание
Я.
II.
III.
IV.
V.
VI.

Я.
1. Quaesisti a me, Lucili, quid ita, si prouidentia mundus ageretur, multa bonis uiris mala acciderent. Hoc commodius in contextu operis redderetur, cum praeesse uniuersis prouidentiam probaremus et interesse nobis deum; sed quoniam a toto particulam reuelli placet et unam contradictionem manente lite integra soluere, faciam rem non difficilem, causam deorum agam. 2. Superuacuum est in praesentia ostendere non sine aliquo custode tantum opus stare nec hunc siderum coetum discursumque fortuiti impetus esse, et quae casus incitat saepe turbari et cito arietare, hanc inoffensam uelocita tem procedere aeternae legis imperio tantum rerum terra marique gestantem, tantum clarissimorum luminum et ex disposito relucentium; non esse materiae errantis hunc ordinem nec quae temere coierunt tanta arte pendere ut terrarum grauissimum pondus sedeat inmotum et circa se properantis caeli fugam spectet, ut infusa uallibus maria molliant terras nec ullum incrementum fluminum sentiant, ut ex minimis seminibus nascantur ingentia. 3. Ne illa quidem quae uidentur confusa et incerta, pluuias dico nubesque et elisorum fulminum iactus et incendia ruptis montium uerticibus effusa, tremores labantis soli aliaque quae tumultuosa pars rerum circa terras mouet, sine ratione, quamuis subita sint, accidunt, sed suas et illa causas habent non minus quam quae alienis locis conspecta miraculo sunt, ut in mediis fluctibus calentes aquae et noua insularum in uasto exilientium mari spatia. 4. Iam uero si quis obseruauerit nudari litora pelago in se recedente eademque intra exiguum tempus operiri, credet caeca quadam uolutatione modo contrahi undas et introrsum agi, modo erumpere et magno cursu repetere sedem suam, cum interim illae portionibus crescunt et ad horam ac diem subeunt ampliores minoresque, prout illas lunare sidus elicuit, ad cuius arbitrium oceanus exundat. Suo ista tempori reseruentur, eo quidem magis quod tu non dubitas de prouidentia sed quereris. 5. In gratiam te reducam cum dis aduersus optimos optimis. Neque enim rerum natura patitur ut umquam bona bonis noceant; inter bonos uiros ac deos amicitia est conciliante uirtute. Amicitiam dico? immo etiam necessitudo et similitudo, quoniam quidem bonus tempore tantum a deo differt, discipulus eius aemulatorque et uera progenies, quam parens ille magnificus, uirtutum non lenis exactor, sicut seueri patres, durius educat. 6. Itaque cum uideris bonos uiros acceptosque dis laborare sudare, per arduum escendere, malos autem lasciuire et uoluptatibus fluere, cogita filiorum nos modestia delectari, uernularum licentia, illos disciplina tristiori contineri, horum ali audaciam. Idem tibi de deo liqueat: bonum uirum in deliciis non habet, experitur indurat, sibi illum parat.
II.
1. ‘Quare multa bonis uiris aduersa eueniunt?’ Nihil accidere bono uiro mali potest: non miscentur contraria. Quemadmodum tot amnes, tantum superne deiectorum imbrium, tanta medicatorum uis fontium non mutant saporem maris, ne remittunt quidem, ita aduersarum impetus rerum uiri fortis non uertit animum: manet in statu et quidquid euenit in suum colorem trahit; est enim omnibus externis potentior. 2. Nec hoc dico, non sentit illa, sed uincit, et alioqui quietus placidusque contra incurrentia attollitur. Omnia aduersa exercitationes putat. Quis autem, uir modo et erectus ad honesta, non est laboris adpetens iusti et ad officia cum periculo promptus? Cui non industrio otium poena est? 3. Athletas uidemus, quibus uirium cura est, cum fortissimis quibusque confligere et exigere ab iis per quos certamini praeparantur ut totis contra ipsos uiribus utantur; caedi se uexarique patiuntur et, si non inueniunt singulos pares, pluribus simul obiciuntur. 4. Marcet sine aduersario uirtus: tunc apparet quanta sit quantumque polleat, cum quid possit patientia ostendit. Scias licet idem uiris bonis esse faciendum, ut dura ac difficilia non reformident nec de fato querantur, quidquid accidit boni consulant, in bonum uertant; non quid sed quemadmodum feras interest. 5. Non uides quanto aliter patres, aliter matres indulgeant? illi excitari iubent liberos ad studia obeunda mature, feriatis quoque diebus non patiuntur esse otiosos, et sudorem illis et interdum lacrimas excutiunt; at matres fouere in sinu, continere in umbra uolunt, numquam contristari, numquam flere, numquam laborare. 6. Patrium deus habet aduersus bonos uiros animum et illos fortiter amat et ‘operibus’ inquit ‘doloribus damnis exagitentur, ut uerum colligant robur.’ Languent per inertiam saginata nec labore tantum sed motu et ipso sui onere deficiunt. Non fert ullum ictum inlaesa felicitas; at cui adsidua fuit cum incommodis suis rixa, callum per iniurias duxit nec ulli malo cedit, sed etiam si cecidit de genu pugnat. 7. Miraris tu, si deus ille bonorum amantissimus, qui illos quam optimos esse atque excellentissimos uult, fortunam illis cum qua exerceantur adsignat? Ego uero non miror, si aliquando impetum capiunt spectandi magnos uiros conluctantis cum aliqua calamitate. 8. Nobis interdum uoluptati est, si adulescens constantis animi inruentem feram uenabulo excepit, si leonis incursum interritus pertulit, tantoque hoc spectaculum est gratius quanto id honestior fecit. Non sunt ista quae possint deorum in se uultum conuertere, puerilia et humanae oblectamenta leuitatis: 9. ecce spectaculum dignum ad quod respiciat intentus operi suo deus, ecce par deo dignum, uir fortis cum fortuna mala compositus, utique si et prouocauit. Non uideo, inquam, quid habeat in terris Iuppiter pulchrius, si  conuertere animum uelit, quam ut spectet Catonem iam partibus non semel fractis stantem nihilo minus inter ruinas publicas rectum. 10. ‘Licet’ inquit ‘omnia in unius dicionem concesserint, custodiantur legionibus terrae, classibus maria, Caesarianus portas miles obsideat, Cato qua exeat habet: una manu latam libertati uiam faciet. Ferrum istud, etiam ciuili bello purum et innoxium, bonas tandem ac nobiles edet operas: libertatem quam patriae non potuit Catoni dabit. Aggredere, anime, diu meditatum opus, eripe te rebus humanis. Iam Petreius et Iuba concucurrerunt iacentque alter alterius manu caesi, fortis et egregia fati conuentio, sed quae non deceat magnitudinem nostram: tam turpe est Catoni mortem ab ullo petere quam uitam.’ 11. Liquet mihi cum magno spectasse gaudio deos, dum ille uir, acerrimus sui uindex, alienae saluti consulit et instruit discedentium fugam, dum studia etiam nocte ultima tractat, dum gladium sacro pectori infigit, dum uiscera spargit et illam sanctissimam animam indignamque quae ferro contaminaretur manu educit. 12. Inde crediderim fuisse parum certum et efficax uulnus: non fuit dis inmortalibus satis spectare Catonem semel; retenta ac reuocata uirtus est ut in difficiliore parte se ostenderet; non enim tam magno animo mors initur quam repetitur. Quidni libenter spectarent alumnum suum tam claro ac memorabili exitu euadentem? mors illos consecrat quorum exitum et qui timent laudant.
III.
1. Sed iam procedente oratione ostendam quam non sint quae uidentur mala: nunc illud dico, ista quae tu uocas aspera, quae aduersa et abominanda, primum pro ipsis esse quibus accidunt, deinde pro uniuersis, quorum maior dis cura quam singulorum est, post hoc uolentibus accidere ac dignos malo esse si nolint. His adiciam fato ista sic ire et eadem lege bonis euenire qua sunt boni. Persuadebo deinde tibi ne umquam boni uiri miserearis; potest enim miser dici, non potest esse. 2. Difficillimum ex omnibus quae proposui uidetur quod primum dixi, pro ipsis esse quibus eueniunt ista quae horremus ac tremimus. ‘Pro ipsis est’ inquis ‘in exilium proici, in egestatem deduci, liberos coniugem ecferre, ignominia adfici, debilitari?’ Si miraris haec pro aliquo esse, miraberis quosdam ferro et igne curari, nec minus fame ac siti. Sed si cogitaueris tecum remedii causa quibusdam et radi ossa et legi et extrahi uenas et quaedam amputari membra quae sine totius pernicie corporis haerere non poterant, hoc quoque patieris probari tibi, quaedam incommoda pro iis esse quibus accidunt, tam mehercules quam quaedam quae laudantur atque adpetuntur contra eos esse quos delectauerunt, simillima cruditatibus ebrietatibusque et ceteris quae necant per uoluptatem. 3. Inter multa magnifica Demetri nostri et haec uox est, a qua recens sum; sonat adhuc et uibrat in auribus meis: ‘nihil’ inquit ‘mihi uidetur infelicius eo cui nihil umquam euenit aduersi.’ Non licuit enim illi se experiri. Vt ex uoto illi fluxerint omnia, ut ante uotum, male tamen de illo di iudicauerunt: indignus uisus est a quo uinceretur aliquando fortuna, quae ignauissimum quemque refugit, quasi dicat: ‘quid ergo? istum mihi aduersarium adsumam? Statim arma summittet; non opus est in illum tota potentia mea, leui comminatione pelletur, non potest sustinere uultum meum. Alius circumspiciatur cum quo conferre possimus manum: pudet congredi cum homine uinci parato. 4. ‘ Ignominiam iudicat gladiator cum inferiore componi et scit eum sine gloria uinci qui sine periculo uincitur. Idem facit fortuna: fortissimos sibi pares quaerit, quosdam fastidio transit. Contumacissimum quemque et rectissimum adgreditur, aduersus quem uim suam intendat: ignem experitur in Mucio, paupertatem in Fabricio, exilium in Rutilio, tormenta in Regulo, uenenum in Socrate, mortem in Catone. Magnum exemplum nisi mala fortuna non inuenit. 5. Infelix est Mucius quod dextra ignes hostium premit et ipse a se exigit erroris sui poenas, quod regem quem armata manu non potuit exusta fugat? Quid ergo? felicior esset, si in sinu amicae foueret manum? 6. Infelix est Fabricius quod rus suum, quantum a re publica uacauit, fodit? quod bellum tam cum Pyrrho quam cum diuitiis gerit? quod ad focum cenat illas ipsas radices et herbas quas in repurgando agro triumphalis senex uulsit? Quid ergo? felicior esset, si in uentrem suum longinqui litoris pisces et peregrina aucupia congereret, si conchyliis superi atque inferi maris pigritiam stomachi nausiantis erigeret, si ingenti pomorum strue cingeret primae formae feras, captas multa caede uenantium? 7. Infelix est Rutilius quod qui illum damnauerunt cau sam dicent omnibus saeculis? quod aequiore animo passus est se patriae eripi quam sibi exilium? quod Sullae dictatori solus aliquid negauit et reuocatus tantum non retro cessit et longius fugit? ‘Viderint’ inquit ‘isti quos Romae deprehendit felicitas tua: uideant largum in foro sanguinem et supra Seruilianum lacum (id enim proscriptionis Sullanae spoliarium est) senatorum capita et passim uagantis per urbem percussorum greges et multa milia ciuium Romanorum uno loco post fidem, immo per ipsam fidem trucidata; uideant ista qui exulare non possunt.’ 8. Quid ergo? felix est L. Sulla quod illi descendenti ad forum gladio summouetur, quod capita sibi consularium uirorum patitur ostendi et pretium caedis per quaestorem ac tabulas publicas numerat? Et haec omnia facit ille, ille qui legem Corneliam tulit. 9. Veniamus ad Regulum: quid illi fortuna nocuit quod illum documentum fidei, documentum patientiae fecit? Figunt cutem claui et quocumque fatigatum corpus reclinauit, uulneri incumbit; in perpetuam uigiliam suspensa sunt lumina: quanto plus tormenti tanto plus erit gloriae. Vis scire quam non paeniteat hoc pretio aestimasse uirtutem? refige illum et mitte in senatum: eandem sententiam dicet. 10. Feliciorem ergo tu Maecenatem putas, cui amoribus anxio et morosae uxoris cotidiana repudia deflenti somnus per symphoniarum cantum ex longinquo lene resonantium quaeritur? Mero se licet sopiat et aquarum fragoribus auocet et mille uoluptatibus mentem anxiam fallat, tam uigilabit in pluma quam ille in cruce; sed illi solacium est pro honesto dura tolerare et ad causam a patientia respicit, hunc uoluptatibus marcidum et felicitate nimia laborantem magis iis quae patitur uexat causa patiendi. 11. Non usque eo in possessionem generis humani uitia uenerunt ut dubium sit an electione fati data plures nasci Reguli quam Maecenates uelint; aut si quis fuerit qui audeat dicere Maecenatem se quam Regulum nasci maluisse, idem iste, taceat licet, nasci se Terentiam maluit. 12. Male tractatum Socratem iudicas quod illam potionem publice mixtam non aliter quam medicamentum inmortalitatis obduxit et de morte disputauit usque ad ipsam? Male cum illo actum est quod gelatus est sanguis ac paulatim frigore inducto uenarum uigor constitit? 13. Quanto magis huic inuidendum est quam illis quibus gemma ministratur, quibus exoletus omnia pati doctus exsectae uirilitatis aut dubiae suspensam auro niuem diluit! Hi quidquid biberunt uomitu remetientur tristes et bilem suam regustantes, at ille uenenum laetus et libens hauriet. 14. Quod ad Catonem pertinet, satis dictum est, summamque illi felicitatem contigisse consensus hominum fatebitur, quem sibi rerum natura delegit cum quo metuenda conlideret. ‘Inimicitiae potentium graues sunt: opponatur simul Pompeio, Caesari, Crasso. Graue est a deterioribus honore anteiri: Vatinio postferatur. Graue est ciuilibus bellis interesse: toto terrarum orbe pro causa bona tam infeliciter quam pertinaciter militet. Graue est manus sibi adferre: faciat. Quid per haec consequar? ut omnes sciant non esse haec mala quibus ego dignum Catonem putaui.’
IV.
1. Prosperae res et in plebem ac uilia ingenia deueniunt; at calamitates terroresque mortalium sub iugum mittereproprium magni uiri est. Semper uero esse felicem et sine morsu animi transire uitam ignorare est rerum naturae alteram partem. 2. Magnus uir es: sed unde scio, si tibi fortuna non dat facultatem exhibendae uirtutis? Descendisti ad Olympia, sed nemo praeter te: coronam habes, uictoriam non habes; non gratulor tamquam uiro forti, sed tamquam consulatum praeturamue adepto: honore auctus es. 3. Idem dicere et bono uiro possum, si illi nullam occasionem difficilior casus dedit in qua [una] uim animi sui ostenderet: ‘miserum te iudico, quod numquam fuisti miser. Transisti sine aduersario uitam; nemo sciet quid potueris, ne tu quidem ipse.’ Opus est enim ad notitiam sui experimento; quid quisque posset nisi temptando non didicit. Itaque quidam ipsi ultro se cessantibus malis optulerunt et uirtuti iturae in obscurum occasionem per quam enitesceret quaesierunt. 4. Gaudent, inquam, magni uiri aliquando rebusaduersis, non aliter quam fortes milites bello; Triumphum ego murmillonem sub Ti. Caesare de raritate munerum audiui querentem: ‘quam bella’ inquit ‘aetas perit!’ Auida est periculi uirtus et quo tendat, non quid passura sit cogitat, quoniam etiam quod passura est gloriae pars est. Militares uiri gloriantur uulneribus, laeti fluentem meliori casu sanguinem ostentant: idem licet fecerint qui integri reuertuntur ex acie, magis spectatur qui saucius redit. 5. Ipsis, inquam, deus consulit quos esse quam honestissimos cupit, quotiens illis materiam praebet aliquid animose fortiterque faciendi, ad quam rem opus est aliqua rerum difficultate: gubernatorem in tempestate, in acie militem intellegas. Vnde possum scire quantum aduersus paupertatem tibi animi sit, si diuitiis diffluis? Vnde possum scire quantum aduersus ignominiam et infamiam odiumque populare constantiae habeas, si inter plausus senescis, si te inexpugnabilis et inclinatione quadam mentium pronus fauor sequitur? Vnde scio quam aequo animo laturus sis orbitatem, si quoscumque sustulisti uides? Audiui te, cum alios consolareris: tunc conspexissem, si te ipse consolatus esses, si te ipse dolere uetuisses. 6. Nolite, obsecro uos, expauescere ista quae di inmortales uelut stimulos admouent animis: calamitas uirtutis occasio est. Illos merito quis dixerit miseros qui nimia felicitate torpescunt, quos uelut in mari lento tranquillitas iners detinet: quidquid illis inciderit, nouum ueniet. 7. Magis urgent saeua inexpertos, graue est tenerae ceruici iugum; ad suspicionem uulneris tiro pallescit, audacter ueteranus cruorem suum spectat, qui scit se saepe uicisse post sanguinem. Hos itaque deus quos probat, quos amat, indurat recognoscit exercet; eos autem quibus indulgere uidetur, quibus parcere, molles uenturis malis seruat. Erratis enim si quem iudicatis exceptum: ueniet  ad illum diu felicem sua portio; quisquis uidetur dimissus esse dilatus est. 8. Quare deus optimum quemque aut mala ualetudine aut luctu aut aliis incommodis adficit? quia in castris quoque periculosa fortissimis imperantur: dux lectissimos mittit qui nocturnis hostes adgrediantur insidiis aut explorent iter aut praesidium loco deiciant. Nemo eorum qui exeunt dicit ‘male de me imperator meruit’, sed ‘bene iudicauit’. Idem dicant quicumque iubentur pati timidis ignauisque flebilia: ‘digni uisi sumus deo in quibus experiretur quantum humana natura posset pati.’ 9. Fugite delicias, fugite eneruantem felicitatem qua animi permadescunt et, nisi aliquid interuenit quod humanae sortis admoneat,  uelut perpetua ebrietate sopiti. Quem specularia semper ab adflatu uindicaverunt, cuius pedes inter fomenta subinde mutata tepuerunt, cuius cenationes subditus et parietibus circumfusus calor temperauit, hunc leuis aura non sine periculo stringet. 10. Cum omnia quae excesserunt modum noceant, periculosissima felicitatis intemperantia est: mouet cerebrum, in uanas mentem imagines euocat, multum inter falsum ac uerum mediae caliginis fundit. Quidni satius sit perpetuam infelicitatem aduocata uirtute sustinere quam infinitis atque inmodicis bonis rumpi? lenior ieiunio mors est, cruditate dissiliunt. 11. Hanc itaque rationem di sequuntur in bonis uiris quam in discipulis suis praeceptores, qui plus laboris ab iis exigunt in quibus certior spes est. Numquid tu inuisos esse Lacedaemoniis liberos suos credis, quorum experiuntur indolem publice uerberibus admotis? Ipsi illos patres adhortantur ut ictus flagellorum fortiter perferant, et laceros ac semianimes rogant, perseuerent uulnera praebere uulneribus. 12. Quid mirum, si dure generosos spiritus deus temptat? numquam uirtutis molle documentum est. Verberat nos et lacerat fortuna: patiamur. Non est saeuitia, certamen est, quod  saepius adierimus, fortiores erimus: solidissima corporis pars est quam frequens usus agitauit. Praebendi fortunae sumus, ut contra illam ab ipsa duremur: paulatim nos sibi pares faciet, contemptum periculorum adsiduitas periclitandi dabit. 13. Sic sunt nauticis corpora ferendo mari dura, agricolis manus tritae, ad excutienda tela militares lacerti ualent, agilia sunt membra cursoribus: id in quoque solidissimum est quod exercuit. Ad contemnendam patientiam malorum animus patientia peruenit; quae quid in nobis efficere possit scies, si aspexeris quantum nationibus nudis et inopia fortioribus labor praestet. 14. Omnes considera gentes in quibus Romana pax desinit, Germanos dico et quidquid circa Histrum uagarum gentium occursat: perpetua illos hiemps, triste caelum premit, maligne solum sterile sustentat; imbrem culmo aut fronde defendunt, super durata glacie stagna persultant, in alimentum feras captant. 15. Miseri tibi uidentur? nihil miserum est quod in naturam consuetudo perduxit; paulatim enim uoluptati sunt quae necessitate coeperunt. Nulla illis domicilia nullaeque sedes sunt nisi quas lassitudo in diem posuit; uilis et hic quaerendus manu uictus, horrenda iniquitas caeli, intecta corpora: hoc quod tibi calamitas uidetur tot gentium uita est. 16. Quid miraris bonos uiros, ut confirmentur, concuti? non est arbor solida nec fortis nisi in quam frequens uentus incursat; ipsa enim uexatione constringitur et radices certius figit: fragiles sunt quae in aprica ualle creuerunt. Pro ipsis ergo bonis uiris est, ut esse interriti possint, multum inter formidolosa uersari et aequo animo ferre quae non sunt mala nisi male sustinenti.
V.
1. Adice nunc quod pro omnibus est optimum quemque, ut ita dicam, militare et edere operas. Hoc est propositum deo quod sapienti uiro, ostendere haec quae uulgus adpetit, quae reformidat, nec bona esse nec mala; apparebit autem bona esse, si illa non nisi bonis uiris tribuerit, et mala esse, si tantum malis inrogauerit. 2. Detestabilis erit caecitas, si nemo oculos perdiderit nisi cui eruendi sunt; itaque careant luce Appius et Metellus. Non sunt diuitiae bonum; itaque habeat illas et Elius leno, ut homines pecuniam, cum in templis consecrauerint, uideant et in fornice. Nullo modo magis potest deus concupita traducere quam si illa ad turpissimos defert, ab optimis abigit. 3. ‘At iniquum est uirum bonum debilitari aut configi aut alligari, malos integris corporibus solutos ac delicatos incedere.’ Quid porro? non est iniquum fortes uiros arma sumere et in castris pernoctare et pro uallo obligatis stare uulneribus, interim in urbe securos esse praecisos et professos inpudicitiam? Quid porro? non est iniquum nobilissimas uirgines ad sacra facienda noctibus excitari, altissimo somno inquinatas frui? 4. Labor optimos citat: senatus per totum diem saepe consulitur, cum illo tempore uilissimus quisque aut in campo otium suum oblectet aut in popina lateat aut tempus in aliquo circulo terat. Idem in hac magna re publica fit: boni uiri laborant, inpendunt, inpenduntur, et uolentes quidem; non trahuntur a fortuna, sequuntur illam et aequant gradus; si scissent, antecessissent. 5. Hanc quoque animosam Demetri fortissimi uiri uocem audisse me memini: ‘hoc unum’ inquit ‘de uobis, di inmortales, queri possum, quod non ante mihi notam uoluntatem uestram fecistis; prior enim ad ista uenissem ad quae nunc uocatus adsum. Vultis liberos sumere? уобисиллос сустули. Vultis aliquam partem corporis? sumite: non magnam rem promitto, cito totum relinquam. Vultis spiritum? quidni nullam moram faciam quo minus recipiatis quod dedisti? A uolente feretis quidquid petieritis. Quid ergo est? maluissem offerre quam tradere. Quid opus fuit auferre? accipere potuistis; sed ne nunc quidem auferetis, quia nihil eripitur nisi retinenti.’ 6. Nihil cogor, nihil patior inuitus, nec seruio deo sed assentior, eo quidem magis quod scio omnia certa et in aeternum dicta lege decurrere. 7. Fata nos ducunt et quantum cuique temporis restat prima nascentium hora disposuit. Causa pendet ex causa, priuata ac publica longus ordo rerum trahit: ideo fortiter omne patiendum est quia non, ut putamus, incidunt cuncta sed ueniunt. Olim constitutum est quid gaudeas, quid fleas, et quamuis magna uideatur uarietate singulorum uita distingui, summa in unum uenit: accipimus peritura perituri. 8. Quid itaque indignamur? quid querimur? ad hoc parati sumus. Vtatur ut uult suis natura corporibus: nos laeti ad omnia et fortes cogitemus nihil perire de nostro. Quid est boni uiri? praebere se fato. Grande solacium est cum uniuerso rapi; quidquid est quod nos sic uiuere, sic mori iussit, eadem necessitate et deos alligat. Inreuocabilis humana pariter ac diuina cursus uehit: ille ipse omnium conditor et rector scripsit quidem fata, sed sequitur; semper paret, semel iussit. 9. ‘Quare tamen deus tam iniquus in distributione fati fuit ut bonis uiris paupertatem et uulnera et acerba funera adscriberet?’ Non potest artifex mutare materiam: ~hoc passa est~. Quaedam separari a quibusdam non possunt, cohaerent, indiuidua sunt. Languida ingenia et in somnum itura aut in uigiliam somno simillimam inertibus nectuntur elementis: ut efficiatur uir cum cura dicendus, fortiore fato opus est. Non erit illi planum iter: sursum oportet ac deorsum eat, fluctuetur ac nauigium in turbido regat. Contra fortunam illi tenendus est cursus; multa accident dura, aspera, sed quae molliat et conplanet ipse. Ignis aurum probat, miseria fortes uiros. 10. Vide quam alte escendere debeat uirtus: scies illi non per secura uadendum.
Ardua prima uia est et quam uix mane recentes
enituntur equi; medio est altissima caelo,
unde mare et terras ipsi mihi saepe uidere
sit timor et pauida trepidet formidine pectus.
ultima prona uia est et eget moderamine certo;
tunc etiam quae me subiectis excipit undis,
ne ferar in praeceps, Tethys solet ima uereri.
11. Haec cum audisset ille generosus adulescens, ‘placet’ inquit ‘uia, escendo; est tanti per ista ire casuro.’ Non desinit acrem animum metu territare:
utque uiam teneas nulloque errore traharis,
per tamen aduersi gradieris cornua tauri
Haemoniosque arcus uiolentique ora leonis.
Post haec ait: ‘iunge datos currus: his quibus deterreri me putas incitor; libet illic stare ubi ipse Sol trepidat.’ Humilis et inertis est tuta sectari: per alta uirtus it.
VI.
1. ‘Quare tamen bonis uiris patitur aliquid mali deus fieri?’ Ille uero non patitur. Omnia mala ab illis remouit, scelera et flagitia et cogitationes inprobas et auida consilia et libidinem caecam et alieno imminentem auaritiam; ipsos tuetur ac uindicat: numquid hoc quoque aliquis a deo exigit, ut bonorum uirorum etiam sarcinas seruet? Remittunt ipsi hanc deo curam: externa contemnunt. 2. Democritus diuitias proiecit, onus illas bonae mentis existimans: quid ergo miraris, si id deus bono uiro accidere patitur quod uir bonus aliquando uult sibi accidere? Filios amittunt uiri boni: quidni, cum aliquando et occidant? In exilium mittuntur: quidni, cum aliquando ipsi patriam non repetituri relinquant? Occiduntur: quidni, cum aliquando ipsi sibi manus adferant? 3. Quare quaedam dura patiuntur? ut alios pati doceant; nati sunt in exemplar. Puta itaque deum dicere: ‘quid habetis quod de me queri possitis, uos quibus recta placuerunt? Aliis bona falsa circumdedi et animos inanes uelut longo fallacique somnio lusi: auro illos et argento et ebore adornaui, intus boni nihil est. 4. Isti quos pro felicibus aspicis, si non qua occurrunt sed qua latent uideris, miseri sunt, sordidi turpes, ad similitudinem parietum suorum extrinsecus culti; non est ista solida et sincera felicitas: crusta est et quidem tenuis. Itaque dum illis licet stare et ad arbitrium suum ostendi, nitent et inponunt; cum aliquid incidit quod disturbet ac detegat, tunc apparet quantum altae ac uerae foeditatis alienus splendor absconderit. 5. Vobis dedi bona certa mansura, quanto magis uersauerit aliquis et undique inspexerit, meliora maioraque; permisi uobis metuenda contemnere, cupiditates fastidire; non fulgetis extrinsecus, bona uestra introrsus obuersa sunt. Sic mundus exteriora contempsit spectaculo sui laetus. Intus omne posui bonum; non egere felicitate felicitas uestra est. 6. “At multa incidunt tristia horrenda, dura toleratu.” Quia non poteram uos istis subducere, animos uestros aduersus omnia armaui: ferte fortiter. Hoc est quo deum antecedatis: ille extra patientiam malorum est, uos supra patientiam. Contemnite paupertatem: nemo tam pauper uiuit quam natus est. Contemnite dolorem: aut soluetur aut soluet. Contemnite mortem: quae uos aut finit aut transfert. Contemnite fortunam: nullum illi telum quo feriret animum dedi. 7. Ante omnia caui ne quis uos teneret inuitos; patet exitus: si pugnare non uultis, licet fugere. Ideo ex omnibus rebus quas esse uobis necessarias uolui nihil feci facilius quam mori. Prono animam loco posui: ~trahitur~ adtendite modo et uidebitis quam breuis ad libertatem et quam expedita ducat uia. Non tam longas in exitu uobis quam intrantibus moras posui; alioqui magnum in uos regnum fortuna tenuisset, si homo tam tarde moreretur quam nascitur. 8. Omne tempus, omnis uos locus doceat quam facile sit renuntiare naturae et munus illi suum inpingere; inter ipsa altaria et sollemnes sacrificantium ritus, dum optatur uita, mortem condiscite. Corpora opima taurorum exiguo concidunt uulnere et magnarum uirium animalia humanae manus ictus inpellit; tenui ferro commissura ceruicis abrumpitur, et cum articulus ille qui caput collumque committit incisus est, tanta illa moles corruit. 9. Non in alto latet spiritus nec utique ferro eruendus est; non sunt uulnere penitus inpresso scrutanda praecordia: in proximo mors est. Non certum ad hos ictus destinaui locum: quacumque uis peruium est. Ipsum illud quod uocatur mori, quo anima discedit a corpore, breuius est quam ut sentiri tanta uelocitas possit: siue fauces nodus elisit, siue spiramentum aqua praeclusit, siue in caput lapsos subiacentis soli duritia comminuit, siue haustus ignis cursum animae remeantis interscidit, quidquid est, properat. Ecquid erubescitis? quod tam cito fit timetis diu!’
Биография

"Смерть Сенеки" Луки Джордано, 1684 год. В 65 году нашей эры Сенека оказался втянутым в последствия заговора Пизониев, заговора с целью убийства Нерона. Хотя маловероятно, что он был виновен, Нерон приказал ему покончить с собой. Он последовал традиции, перерезав несколько вен, чтобы истечь кровью до смерти, и его жена Помпея Паулина попыталась разделить его судьбу. 

Средневековая гравюра на дереве, изображающая самоубийство Сенеки и попытку самоубийства его жены Помпеи Паулины, ок. 1541
ВВЕДЕНИЕ В СЕНЕКУ Джона У. Басора

ПРОИСХОДИВШИЙ из богатой и талантливой испанской семьи Аннейцев, Луций Анней Сенека, второй сын Сенеки-ритора, стал самым важным общественным и литературным деятелем Рима в эпоху Нерона. Его матерью была Хельвия, женщина с врожденным умом, некоторой культурой и множеством добродетелей. Старший брат, Новат, известный после усыновления как Галлион, был губернатором Ахайи при Клавдии и упоминается в христианских летописях (Деяния xviii. 12-17) с незаслуженной ненавистью как римский чиновник, перед которым предстал апостол Павел. Мела, младший брат, более замкнутый по характеру, но оцениваемый своим отцом как самый способный из троих, живет только как отец знаменитого сына — эпического поэта Лукана, чьи не по годам развитые и яркие способности сделали его вундеркиндом в своей выдающейся, но злополучной семье, ни один глава которой не пережил катастрофу пизонианского заговора. Лукан, его отец и оба его дяди были объектами мести Нерона.
Карьера самого Сенеки была отмечена впечатляющими поворотами судьбы, на фоне которых он предстает загадочной, а порой и жалкой фигурой — жертвой как враждебности, так и благосклонности императора. Родившийся в Кордубе около 4 года до нашей эры, он был привезен в Рим еще ребенком на руках. Там, тщательно воспитанный и получивший обширную подготовку в области риторики и философии, он начал сенаторскую карьеру и получил должность квестора, вероятно, при Тиберии. Говорят, что своим красноречием в сенате он возбудил зависть Калигулы и избежал смерти только потому, что, как утверждалось, он уже был обречен на смерть из-за плохого состояния здоровья. О его плохом здоровье мы много слышим в его сочинениях, но он пережил Калигулу и не упускал возможности безжалостно отомстить ему своим пером. При Клавдии его постигла настоящая катастрофа. Через посредство императрицы Мессалины Сенека, ныне зарекомендовавший себя как литератор и, по-видимому, светский человек, был обвинен в интриге с печально известной Юлией Ливиллой, сестрой Калигулы, которую ее дядя сразу же после восшествия на престол отозвал из ссылки, и оба были сосланы. После того как он провел восемь утомительных и раздражительных лет на унылой Корсике, в течение которых, однако, находил некоторое утешение в писательстве и учебе, Агриппина, ныне жена Клавдия, отозвала его в 49 году н.э. и назначила наставником своего маленького сына, будущего императора Нерона. Год спустя он стал претором. С этого времени судьба Сенеки была связана с судьбой Нерона. Он рос в почете, богатстве и власти и в течение пяти лет после восшествия на престол Нерона был, наряду с Бурром, добродетельным старым преторианцем, признанным доверенным лицом и наставником императора. Но постепенно его влияние ослабло, и после смерти Бурруса в 62 году н.э. он безуспешно искал безвестности на пенсии. Три года спустя, обвиненный в соучастии в заговоре Пизона, он был вынужден покончить с собой и встретил смерть с достоинством и стойкостью духа.
Короче говоря, особое значение Сенеки заключается в том, что он возродил предмет философии в латинской литературе, одухотворил и гуманизировал стоицизм и стал выразителем нового стиля, который эксплуатировал короткие предложения, риторику и декламацию. Искусственность его заостренного стиля нашла отклик у многих критиков, как ранних, так и поздних. Калигула называл свои речи — ныне не дошедшие до нас — “призовыми декламациями, песком без извести”, архаист Геллий осуждает его влияние, а Фронтон - его литературное жеманство. Квинтилиан с большей проницательностью предъявляет более суровые обвинения своему вкусу, чем своим методам, ибо именно в излишествах риторики он чаще всего оскорбляет других. То, что он был самым блестящим писателем, а также самым независимым мыслителем своего времени, сейчас мало кто будет отрицать.
В философии интересы Сенеки были чисто этическими. Он был смелым, но непоследовательным моралистом — скорее проповедником, чем образцом стоической добродетели. Его речи, в конце концов, представляют собой проповеди стоиков, неформальные по структуре, слишком часто лишенные признаков упорядоченного изложения, но обычно эффективные благодаря быстроте своей привлекательности. Будучи якобы приверженцем стоического материализма, он демонстрирует независимость эклектика и становится особенно примечательным в своей концепции божества и родственной доктрине братства людей, в которых он вышел далеко за рамки своего времени. Хотя, используя стоическую доктрину о Единстве множества богов (поскольку, хотя добродетелей много, Добродетель одна), он вносит путаницу своей терминологией, тем не менее, он постоянно приближается к представлению о Боге как о нравственном и духовном существе, благотворном Провидении, инстинктивно проявляющем отеческое отношение к человечеству. С этой концепцией тесно связано горькое осуждение гладиаторских боев, рабства и любых форм жестокости человека по отношению к ближним.
Сенека был обширным автором как прозы, так и стихов. Помимо нескольких эпиграмм, с его именем связаны десять дошедших до нас трагедий, хотя одна, "Октавия", судя по внутренним свидетельствам, безошибочно принадлежит перу более позднего поэта. Остальные девять пьес представляют собой уникальные и примечательные образцы римской трагедии, адаптированные по греческим оригиналам, из которых, однако, они выглядят не более чем риторическими пародиями. Но их влияние на драматическую литературу Италии, Франции и Англии, хотя и искажающее, было глубоким. Его дошедшие до нас прозаические произведения включают значительную группу произведений, имеющих моральную направленность, квазинаучный трактат - "Естественные вопросы" в семи книгах — и "Апоколоцинтоз", сатирическую пародию на апофеоз императора Клавдия. К группе моральных сочинений относятся двадцать книг "Посланий Моралеса", составляющих единое целое по своей форме, и серия более формальных сочинений, которые, будучи разработаны с учетом смутного осознания второго лица, склонного к аргументации, также объединены сходством формы. Эти квазидиалоги представляют собой двенадцать трактатов, сгруппированных в Амброзианской рукописи под названием Dialogia и традиционно известных как Диалоги, De Clementia, первоначально в трех книгах, и семь книг De Beneficiis, которые для нашей цели было удобно объединить под общим названием Нравственные очерки.
Хронология сочинений Сенеки в большинстве случаев сомнительна. Из эссе, включенных в этот том, De Providentia и De Constantia ассоциируются у Вальца с ранними годами изгнания (41-42 гг. н.э.), но столь же мудрое предположение соотнесет их позже. Когда Сенека писал "Де Ира", Калигула, несомненно, был мертв, а Новат, которому она была посвящена, еще не был усыновлен Юнием Галлионом. Она демонстрирует ожесточенную враждебность к Калигуле и вполне могла быть написана, когда память о его бесчинствах была свежа. Из-за намека на эпоху Нерона (глава 9.1), Де Клеменция может быть определенно отнесена к 55 или 56 году нашей эры.
Что касается Луцилия, которому адресованы "De Providentia", " Естественные вопросы" и "Послания", то сам Сенека сообщает случайные сведения. Уроженец, вероятно, Неаполя или Помпей, он собственной энергией дослужился до звания всадника и был назначен прокуратором Сицилии. Он изучал философию со склонностью к эпикурейству и писал как прозу, так и стихи. Его имя приобрело некоторое значение в истории литературы как предполагаемый автор Этны, философской поэмы, приписываемой в рукописях Вергилию. Моложе Сенеки, он, по-видимому, поддерживал с ним долгую дружбу особой преданности. Если, как предполагает Вальц, De Providentia относится к ранним годам изгнания, то собственная судьба Сенеки вполне могла вызвать у Луцилия вопросы о путях Провидения, которые послужили поводом для написания этого эссе. Рассматривая свой предмет, Сенека развивает тезис о том, что никакое зло не может постигнуть хорошего человека, интерпретируя невзгоды не как зло, а как благоприятные возможности, предоставляемые благожелательным божеством для испытания добродетели. Беседа завершается выдержанным риторическим пассажем, в котором стоически одобряется самоубийство как разумный уход от слишком тяжких испытаний.
Анней Серен, юный друг или родственник Сенеки, которому адресованы "О Констанции" и два других трактата, как говорят, был префектом ночных стражей Нерона (praefectus Neronis vigilum). Он упоминается Тацитом как близкий друг Сенеки, который демонстративно скрывал неосмотрительность Нерона в его романе с Актеей. Сенека питал к нему глубочайшую привязанность и с отеческой заботой давал ему философские советы. Очевидно, он был эпикурейцем. Хотя он был намного моложе Сенеки, он умер первым, вероятно, в 62 году н.э. Сенека описывает его преждевременную кончину в одном из своих писем (lxiii. 14) и с чувством говорит о горечи своего горя.
Само эссе отличается исключительной упорядоченностью. Подтвердив превосходство стоиков над другими философскими школами, автор берет в качестве своего текста стоический парадокс о том, что мудрый человек не может получить никакого вреда. Далее он пытается облегчить ситуацию, рассказывая об истинной внутренней стороне судьбы мудреца. Проводя различие между “травмой” и “оскорблением”, он последовательно демонстрирует неуязвимость мудреца к обоим, и после условной похвалы точке зрения Эпикура завершает дискуссию обоснованием позиции стоиков.
О брате Сенеки Новате, которому адресован De Ira , кое-что уже было сказано. Его очень любили за его дружелюбие, он был выдающимся декламатором, если верить Иерониму, и в неизвестное время был усыновлен ритором Юнием Галлионом. Он достиг консульства, был губернатором Ахайи в 52 году н.э. и умер от собственной руки в 66 году.
Сенека усердно пользовался авторитетами, и для подробного исследования гнева имелось в наличии несколько; Сотион, его магистр философии, написал περί όργης, и, вполне возможно, был одним из них. Хотя расположение эссе заметно несовершенно, а его стиль насыщен риторикой, богатство иллюстративного материала придает ему необычный интерес. Книга I. рассматривает внешние аспекты, вред и различные определения гнева; Книга II. обсуждает его происхождение, природу и средства правовой защиты; Книга III. повторяет многое из того, что было сказано ранее, и продолжает новую тему о том, как сдерживать гнев других.
The Послание о милосердии, адресованное императору Нерону, было написано сразу после того, как юному принцу исполнилось восемнадцать лет, и должно было привести его к идеалу милосердного и популярного правителя. Это интересное свидетельство собственной общественной мудрости Сенеки, его склонности к лести и его метода обращения со своим трудным учеником. К сожалению, более половины работы было утеряно.
Наиболее важной рукописью Диалогов является Амвросианский кодекс, находящийся в Милане и относящийся к десятому или одиннадцатому веку. Это было обозначено как A, а показания его более поздних корректоров - как A -. Дополнительной рукописью, доступной для De Ira, является Лаврентийский кодекс (обозначен как L) двенадцатого или тринадцатого века. Лучшей рукописью о Клеменции является Назарианский кодекс (обозначен N) из Палатинской коллекции Ватикана. Это относится к восьмому или девятому веку. Двумя другими, относящимися к XII веку, являются Codex Amplonianus из Эрфурта (обозначен как A), который не завершен, и Codex Parisinus 8542 (обозначен как T). В критических примечаниях O используется для обозначения консенсуса по N, A и другим основным рукописям. Для получения полного описания можно обратиться к изданиям Hermes и Hosius.
Для перевода были приняты следующие тексты: для Диалогов - "Гермеса", Лейпциг, 1905, для "Де Клеменции" - " Хосиуса", Лейпциг, 1900. За исключением незначительных изменений в пунктуации и орфографии, расхождения с ними были должным образом зафиксированы в критических замечаниях.

Дж. В. Б.
ПРИНСТОН, Нью-Джерси
Каталог Delphi Classics

Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.
Только на нашем веб-сайте читатели могут приобрести специальное издание Полного собрания наших сочинений по частям. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, поэтический сборник, научно-популярная книга и многое другое разделены на отдельные тома. Это позволяет вам читать отдельные романы и т.д. И точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите нашу страницу page.
Содержание серии

Серия Первая
Антон Чехов
Чарльз Диккенс
Д.Х. Лоуренс
Диккенсиана Том I
Эдгар Аллан По
Элизабет Гаскелл
Федор Достоевский
Джордж Элиот
Герберт Г. Уэллс
Генри Джеймс
Иван Тургенев
Джек Лондон
Джеймс Джойс
Джейн Остин
Джозеф Конрад
Лев Толстой
Луиза Мэй Олкотт
Марк Твен
Оскар Уайльд
Роберт Льюис Стивенсон
Сэр Артур Конан Дойл
Сэр Вальтер Скотт
Бронте
Томас Харди
Вирджиния Вулф
Уилки Коллинз
Уильям Мейкпис Теккерей

Серия Вторая
Александр Пушкин
Александр Дюма (английский)
Эндрю Лэнг
Энтони Троллоп
Брэм Стокер
Кристофер Марло
Даниэль Дефо
Эдит Уортон
Ф. Скотт Фицджеральд
Г. К. Честертон
Гюстав Флобер (английский)
Х. Райдер Хаггард
Герман Мелвилл
Оноре де Бальзак (англ.)
Дж. В. фон Гете (англ.)
Жюль Верн
Л. Фрэнк Баум
Льюис Кэрролл
Марсель Пруст (английский)
Натаниэль Хоторн
Николай Гоголь
О. Генри
Редьярд Киплинг
Тобиас Смоллетт
Виктор Гюго
Уильям Шекспир

Серия Третья
Эмброуз Бирс
Энн Рэдклифф
Бен Джонсон
Чарльз Левер
Эмиль Золя
Форд Мэдокс Форд
Джеффри Чосер
Джордж Гиссинг
Джордж Оруэлл
Ги де Мопассан
Г. П. Лавкрафт
Хенрик Ибсен
Генри Дэвид Торо
Генри Филдинг
Дж. М. Барри
Джеймс Фенимор Купер
Джон Бьюкенен
Джон Голсуорси
Джонатан Свифт
Кейт Шопен
Кэтрин Мэнсфилд
Л. М. Монтгомери
Лоуренс Стерн
Мэри Шелли
Шеридан Ле Фаню
Вашингтон Ирвинг

Серия Четвертая
Арнольд Беннетт
Артур Мейчен
Беатрикс Поттер
Брет Харт
Капитан Фредерик Марриат
Чарльз Кингсли
Чарльз Рид
Г. А. Хенти
Эдгар Райс Берроуз
Эдгар Уоллес
Э. М. Форстер
Э. Несбит
Джордж Мередит
Харриет Бичер - Стоу
Джером К. Джером
Джон Раскин
Мария Эджворт
М. Э. Брэддон
Мигель де Сервантес
М. Р. Джеймс
Р. М. Баллантайн
Роберт Э. Ховард
Сэмюэл Джонсон
Стендаль
Стивен Крейн
Зейн Грей

Серия Пятая
Элджернон Блэквуд
Анатоль Франс
Бомон и Флетчер
Чарльз Дарвин
Эдвард Бульвер-Литтон
Эдвард Гиббон
Э. Ф. Бенсон
Фрэнсис Ходжсон Бернетт
Фридрих Ницше
Джордж Бернард Шоу
Джордж Макдональд
Хилер Беллок
Джон Баньян
Джон Вебстер
Маргарет Олифант
Максим Горький
Оливер Голдсмит
Рэдклифф Холл
Роберт В. Чемберс
Сэмюэл Батлер
Сэмюэл Ричардсон
Сэр Томас Мэлори
Томас Карлайл
Уильям Харрисон Эйнсворт
Уильям Дин Хауэллс
Уильям Моррис

Серия Шестая
Энтони Хоуп
Афра Бен
Артур Моррисон
Баронесса Эмма Орчи
Капитан Мейн Рид
Шарлотта М. Йонг
Шарлотта Перкинс Гилман
Э. В. Хорнунг
Эллен Вуд
Фрэнсис Берни
Фрэнк Норрис
Фрэнк Р. Стоктон
Холл Кейн
Гораций Уолпол
"Тысяча и одна ночь"
Р. Остин Фримен
Рафаэль Сабатини
Саки
Сэмюэл Пепис
Сэр Исаак Ньютон
Стэнли Дж . Уэйман 
Томас Де Квинси
Томас Миддлтон
Вольтер
Уильям Хэзлитт
Уильям Хоуп Ходжсон

Серия Седьмая
Адам Смит
Бенджамин Дизраэли
Конфуций
Дэвид Юм
Э. М. Делафилд
Э. Филлипс Оппенгейм
Эдмунд Берк
Эрнест Хемингуэй
Фрэнсис Троллоп
Галилео Галилей
Гай Бутби
Ганс Христиан Андерсен
Ян Флеминг
Иммануил Кант
Карл Маркс
Кеннет Грэм
Литтон Стрейчи
Мэри Уолстонкрафт
Мишель де Монтень
Рене Декарт
Ричард Марш
Сакс Ромер
Сэр Ричард Бертон
Тэлбот Манди
Томас Бабингтон Маколей
У. У. Джейкобс

Серия Восьмая
Анна Кэтрин Гринартур Шопенгауэр, братья Гримм, С. Льюис Шарль и Мэри Ламбелизабет фон АрнимЕрнест Брама, Фрэнсис Бэконджилберт и Салливан Грант, Аллен Генри Сенкевич, Хью УолполеДжан-Жак Руссо, Джон Локджон, Джон Мюрджозеф Эддисон, Лафкадио Херн, лорд Дансанимари КореллиНикколо Макиавелли, Ричард Бринсли Шеридансигмунд Отец Фрейда Теодор Драйзвальтер. Сомерсет Моэм

Древняя классика
Ахилл Татий
Эсхил
Аммиан Марцеллин
Аполлодор
Аппиан
Апулей
Аполлоний Родосский
Аристофан
Аристотель
Арриан
Августин
Авл Геллий
Беда
Кассий Дион
Катон
Катулл
Цицерон
Климент Александрийский
Корнелий Непосс
Демосфен
Диодор Сицилийский
Диоген Лаэрций
Еврипид
Фронтий
Геродот
Гесиод
Гиппократ
Гомер
Гораций
Исократ
Иосиф Флавий
Юлий Цезарь
Ювенал
Ливий
Лонг
Лукан
Лукиан
Лукреций
Марк Аврелий
Марциал
Нонн
Овидий
Павсаний
Петроний
Пиндар
Платон
Плавт
Плиний Старший
Плиний Младший
Плотин
Плутарх
Полибий
Прокопий
Проперций
Птолемей
Квинт Курций Руф
Квинт Смирней
Саллюстий
Сафо
Сенека Младший
Септуагинта
Сидоний
Софокл
Статий
Страбон
Светоний
Тацит
Теренций
Феокрит
Фукидид
Тибулл
Вергилий
Ксенофонт

Серия Дельфийских поэтов
А. Э. Хаусман
Александр Поуп
Альфред, лорд Теннисон
Алджернон Чарльз Суинберн
Эндрю Марвелл
Беовульф
Шарлотта Смит
Кристина Россетти
Д. Х. Лоуренс (поэзия)
Данте Алигьери (английский)
Данте Габриэль Россетти
Антология поэзии Delphi
Эдгар Аллан По (поэзия)
Эдмунд Спенсер
Эдвард Лир
Эдвард Томас
Эдвин Арлингтон Робинсон
Элла Уилер Уилкокс
Элизабет Барретт Браунинг
Эмили Дикинсон
Эзра Паунд
Фридрих Шиллер (английский)
Джордж Чэпмен
Джордж Герберт
Джерард Мэнли Хопкинс
Гертруда Стайн
Хафез
Генрих Гейне
Генри Говард, граф Суррей
Генри Уодсворт Лонгфелло
Исаак Розенберг
Джеймс Рассел Лоуэлл
Йохан Людвиг Лоуэлл
Джон Клэр
Джон Донн
Джон Драйден
Джон Китс
Джон Мильтон
Джон Уилмот, граф Рочестер
Джозеф Аддисон
Ли Хант
Лорд Байрон
Людовико Ариосто
Луис де Камоэнс
Мэтью Арнольд
Мэтью Прайор
Майкл Дрейтон
Николай Некрасов
Перси Биши Шелли
Петрарка
Ральф Уолдо Эмерсон
Роберт Браунинг
Роберт Бернс
Роберт Фрост
Роберт Саути
Руми
Руперт Брук
Сэмюэл Тейлор Кольридж
Сэр Филип Сидни
Сэр Томас Уайатт
Сэр Уолтер Роли
Томас Чаттертон
Томас Грей
Томас Харди (поэзия)
Томас Худ
Томас Мур
Торквато Тассо
T. S. Элиот
У. Б. Йейтс
Уолтер Сэвидж Лэндор
Уолт Уитмен
Уилфред Оуэн
Уильям Блейк
Уильям Каупер
Уильям Вордсворт

Мастера искусства
Альбрехт Дюрер
Амедео Модильяни
Артемизия Джентилески
Камиль Писсарро
Каналетто
Караваджо
Каспар Давид Фридрих
Клод Лоррен
Клод Моне
Данте Габриэль Россетти
Диего Веласкес
Эдгар Дега
Эдуард Мане
Эдвард Мунк
Эжен Делакруа
Франсиско Гойя
Джотто
Джованни Беллини
Гюстав Курбе
Густав Климт
Дж. М. У. Тернер
Йоханнес Вермеер
Джон Констебл
Леонардо да Винчи
Микеланджело
Поль Сезанн
Поль Гоген
Пауль Клее
Питер Пауль Рубенс
Пьеро делла Франческа
Пьер-Огюст Ренуар
Питер Брейгель Старший
Сандро Боттичелли
Рафаэль
Рембрандт ван Рейн
Томас Гейнсборо
Тинторетто
Тициан
Винсент ван Гог
Василий Кандинский
Алфавитный список названий

А. Э. Хаусман
Ахилл Татий
Адам Смит
Эсхил
Albrecht Dürer
Александр Поуп
Александр Пушкин
Александр Дюма (английский)
Альфред, лорд Теннисон
Алджернон Блэквуд
Алджернон Чарльз Суинберн
Эмброуз Бирс
Amedeo Modigliani
Ammianus Marcellinus
Анатоль Франс
Эндрю Лэнг
Эндрю Марвелл
Энн Рэдклифф
Анна Кэтрин Грин
Энтони Хоуп
Энтони Троллоп
Антон Чехов
Афра Бен
Аполлодор
Аполлоний Родосский
Аппиан
Apuleius
Аристофан
Аристотель
Арнольд Беннетт
Арриан
Артемизия Джентилески
Arthur Machen
Артур Моррисон
Arthur Schopenhauer
Августин
Aulus Gellius
Баронесса Эмма Орчи
Беатрикс Поттер
Бомонт и Флетчер
Беда
Бен Джонсон
Бенджамин Дизраэли
Беовульф
Брэм Стокер
Брет Харт
К. С. Льюис
Камиль Писсарро
Canaletto
Капитан Фредерик Марриэт
Капитан Мэйн Рид
Caravaggio
Caspar David Friedrich
Cassius Dio
Катон
Катулл
Чарльз и Мэри Лэмб
Чарльз Дарвин
Чарльз Диккенс
Чарльз Кингсли
Чарльз Левер
Чарльз Рид
Шарлотта М. Йонг
Шарлотта Перкинс Гилман
Шарлотта Смит
Кристина Россетти
Кристофер Марлоу
Цицерон
Клод Лоррен
Клод Моне
Климент Александрийский
Конфуций
Cornelius Nepos
Д. Х. Лоуренс (поэзия)
Д.Х. Лоуренс
Даниэль Дефо
Данте Алигьери (английский)
Dante Gabriel Rossetti
Dante Gabriel Rossetti
Дэвид Хьюм
Дельфийская поэтическая Антология
Демосфен
Диккенсиана , Том I
Diego Velázquez
Diodorus Siculus
Диоген Лаэртий
Э. Ф. Бенсон
Э. М. Делафилд
Э. М. Форстер
Э. Несбит
E. Phillips Oppenheim
Э. В. Хорнунг
Эдгар Аллан По
Эдгар Аллан По (поэзия)
Эдгар Дега
Эдгар Райс Берроуз
Эдгар Уоллес
Эдит Уортон
Эдмунд Берк
Эдмунд Спенсер
Édouard Manet
Эдвард Мунк
Эдвард Бульвер-Литтон
Эдвард Гиббон
Эдвард Лир
Эдвард Томас
Эдвин Арлингтон Робинсон
Элизабет Барретт Браунинг
Элизабет Гаскелл
Elizabeth von Arnim
Элла Уилер Уилкокс
Эллен Вуд
Émile Zola
Эмили Дикинсон
Эрнест Брама
Эрнест Хемингуэй
Eugène Delacroix
Еврипид
Эзра Паунд
Ф. Скотт Фицджеральд
Форд Мэдокс Форд
Фрэнсис Берни
Фрэнсис Ходжсон Бернетт
Фрэнсис Троллоп
Фрэнсис Бэкон
Франсиско Гойя
Фрэнк Норрис
Фрэнк Р. Стоктон
Friedrich Nietzsche
Friedrich Schiller (English)
Фронтий
Федор Достоевский
Г. А. Хенти
Г. К. Честертон
Galileo Galilei
Джеффри Чосер
Джордж Бернард Шоу
Джордж Чэпмен
Джордж Элиот
Джордж Гиссинг
Джордж Герберт
Джордж Макдональд
Джордж Мередит
Джордж Оруэлл
Джерард Мэнли Хопкинс
Gertrude Stein
Гилберт и Салливан
Giotto
Giovanni Bellini
Грант Аллен
Gustav Klimt
Гюстав Курбе
Гюстав Флобер (английский)
Гай Бутби
Guy de Maupassant
Герберт Уэллс
Г. П. Лавкрафт
Х. Райдер Хаггард
Хафез
Холл Кейн
Ганс Христиан Андерсен
Харриет Бичер - Стоу
Heinrich Heine
Henrik Ibsen
Генри Дэвид Торо
Генри Филдинг
Генри Говард, граф Суррей
Генри Джеймс
Генри Уодсворт Лонгфелло
Henryk Sienkiewicz
Герман Мелвилл
Геродот
Гесиод
Илэр Беллок
Гиппократ
Гомер
Honoré de Balzac (English)
Гораций
Гораций Уолпол
Хью Уолпол
Ян Флеминг
Immanuel Kant
Isaac Rosenberg
Исократ
Иван Тургенев
Дж . М. Барри
Дж . М. У. Тернер
J. W. von Goethe (English)
Джек Лондон
Джеймс Фенимор Купер
Джеймс Джойс
Джеймс Рассел Лоуэлл
Джейн Остин
Jean-Jacques Rousseau
Джером К. Джером
Йохан Людвиг Рунеберг
Johannes Vermeer
Джон Бьюкен
Джон Баньян
Джон Клэр
Джон Констебль
John Donne
Джон Драйден
Джон Голсуорси
Джон Китс
Джон Локк
Джон мильтон
Джон Мьюир
Джон Раскин
Джон Вебстер
Джон Уилмот, граф Рочестер
Джонатан Свифт
Джозеф Аддисон
Джозеф Аддисон
Джозеф Конрад
Иосиф Флавий
Jules Verne
Юлий Цезарь
Ювеналий
Карл Маркс
Кейт Шопен
Кэтрин Мэнсфилд
Кеннет Грэм
Л. Фрэнк Баум
Л. М. Монтгомери
Лафкадио Херн
Лоуренс Стерн
Ли Хант
Лев Толстой
Leonardo da Vinci
Льюис Кэрролл
Ливи
Длинный
Лорд Байрон
Лорд Дансени
Луиза Мэй Олкотт
Лукан
Люциан
Lucretius
Ludovico Ariosto
Luís de Camões
Литтон Стрейчи
М. Э. Брэддон
М. Р. Джеймс
Марсель Пруст (английский)
Марк Аврелий
Маргарет Олифант
Мария Эджворт
Мари Корелли
Марк Твен
Воинственный
Мэри Шелли
Мэри Уолстонкрафт
Мэтью Арнольд
Мэтью Прайор
Максим Горький
Майкл Дрейтон
Michel de Montaigne
Michelangelo
Miguel de Cervantes
Натаниэль Хоторн
Niccolò Machiavelli
Николай Гоголь
Николай Некрасов
Ноннус
О. Генри
Оливер Голдсмит
Тысяча и одна ночь
Оскар Уайльд
Уида
Овидий
Paul Cézanne
Поль Гоген
Пауль Кли
Pausanias
Перси Биши Шелли
Питер Пауль Рубенс
Петрарка
Петроний
Piero della Francesca
Pierre-Auguste Renoir
Питер Брейгель Старший
Пиндар
Платон
Plautus
Плиний Старший
Плиний Младший
Плотин
Плутарх
Полибий
Прокопий
Propertius
Птолемей
Quintus Curtius Rufus
Quintus Smyrnaeus
Р. Остин Фримен
Р. М. Баллантайн
Рэдклифф- Холл
Рафаэль Сабатини
Ральф Уолдо Эмерсон
Рафаэль
Rembrandt van Rijn
René Descartes
Ричард Бринсли Шеридан
Ричард Марш
Роберт Браунинг
Роберт Бернс
Роберт Э. Говард
Роберт фрост
Роберт Льюис Стивенсон
Роберт Саути
Роберт В. Чемберс
Редьярд Киплинг
Руми
Руперт Брук
Саки
Саллюстий
Сэмюэл Батлер
Сэмюэл Джонсон
Сэмюэл Пепис
Сэмюэл Ричардсон
Сэмюэл Тейлор Кольридж
Сандро Боттичелли
Сапфо
Саксофон Ромера
Сенека Младший
Септуагинта
Шеридан Ле Фаню
Sidonius
Sigmund Freud
Сэр Артур Конан Дойл
Сэр Исаак Ньютон
Сэр Филип Сидни
Сэр Ричард Бертон
Сэр Томас Мэлори
Сэр Томас Уайатт
Сэр Уолтер Рэли
Сэр Вальтер Скотт
Софокл
Стэнли Дж . Уэйман
Statius
Стендаль
Стивен Крейн
Страбон
Светоний
Т. С. Элиот
Tacitus
Тэлбот Манди
Теренс
Бронте
Братья Гримм
Феокрит
Теодор Драйзер
Томас Бабингтон Маколей
Томас Карлайл
Томас Чаттертон
Томас Де Квинси
Томас Гейнсборо
Томас Грей
Томас Харди
Томас Харди (поэзия)
Томас Худ
Томас Миддлтон
Томас Мур
Фукидид
Тибулл
Tintoretto
Тициан
Тобиас Смоллетт
Torquato Tasso
Виктор гюго
Винсент ван Гог
Вергилий
Вирджиния Вулф
Вольтер
У. Б. Йейтс
У. Сомерсет Моэм
W. W. Jacobs
Уолт Уитмен
Walter Pater
Уолтер Сэвидж Лэндор
Вашингтон Ирвинг
Василий Кандинский
Уилфред Оуэн
Уилки Коллинз
Уильям Блейк
Уильям Каупер
Уильям Дин Хауэллс
Уильям Харрисон Эйнсворт
Уильям Хэзлитт
Уильям Хоуп Ходжсон
Уильям Мейкпис Теккерей
Уильям Моррис
Уильям Шекспир
Уильям Вордсворт
Ксенофонт
Зейн Грей
www.delphiclassics.com
Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!
Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:
Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks
Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics
Ознакомьтесь с нашими интересными досками объявлений на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics /

Рим — где Сенека умер в 65 году нашей эры