Местонахождение: Дельта Альфа Сьерра, июнь 2017 г.
Он думал, что, возможно, ему придется убить ее.
Она поднималась по пологому склону из песка и осыпей. Поскольку там росли колючие кусты и пучки пожелтевшей травы, ее домашний скот шел впереди нее под присмотром двух собак, которые поочередно шли рядом с ней по пятам и бросались пресекать попытки более независимых коз отделиться от группы. Мысль о том, чтобы расправиться с ней, приводила его в отчаяние.
По его мнению, его описали бы как доброго парня: двадцати шести лет и четырех месяцев от роду, без каких-либо проявлений мстительности, жестокости или насилия, которые можно было бы назвать беспричинными, которые попали в его личное дело. Наслаждался своей работой, и начальство считало его хорошим в ней специалистом. Он привык быстро принимать решения о том, с чем ему приходилось сталкиваться. Он лежал, съежившись в шкуре, которую соорудил, в ночной темноте, несколько звезд давали ему достаточно света, чтобы зарыться под толщу земли и камней. Он использовал выкопанную землю для возведения неглубокого парапета и был защищен замаскированной сеткой, которая, как он надеялся, предотвратит отражение света от линз принесенной с собой оптики. Проблема, с которой он столкнулся, заключалась в том, что козы и собаки, казалось, намеревались двигаться по прямой линии, которая заканчивалась у его шкуры. Если бы они продолжали идти, четыре дюжины коз, две собаки и одна девушка прошли бы прямо по нему. Козы разбегались, собаки поднимали истерический лай, она кричала, и кавалерия – ее, а не его – приближалась.
Его обучали убивать, и у него были как набор, так и опыт.
Его решение. Не то, которым можно было бы поделиться, которое пинали по комнате для совещаний. Парням в подразделении и девушкам нравилось думать о себе как об элитном сообществе индивидуумов, не стесненных установленными процедурами. Предполагалось, что они должны думать, взвешивать последствия, а затем действовать. Инструкторы вдалбливали в него приемы нанесения ударов кулаками, выбивания глаз, рубящих ударов пяткой, пинок по яйцам, все, что могло вывести противника из строя, и он сделал тысячи выстрелов на дальность из своего штурмового оружия и был в зданиях, где практиковалась стрельба из пистолета на ближнюю дистанцию. У него были с собой перцовые баллончики и гранаты, которые дымили или светошумели. Ему казалось неизбежным, что она поднимается по склону навстречу ему; она могла добраться до него через пять минут или через десять, если козы найдут корм.
Мобильный телефон был в чехле, вшитом в рукав его туники. Коротковолновый радиоприемник лежал наверху рюкзака, который он нес в шкуре. Он мог бы отправить сообщение, сообщающее Руководству, что его вот-вот скомпрометируют, и, возможно, ему пришлось бы срочно ретироваться. Солнце стояло у него за спиной и отбрасывало тени, но земля над и под выбранным им выступом была хорошо освещена. С его снаряжением у него не было ни малейшего шанса ускользнуть незамеченным. Это были козлы шами. Он достаточно знал сирийскую культуру, ему читали лекции по ней, чтобы признать, что это были ценные животные. Они были высокими, с прекрасной шерстью, рыжей, черной и коричневой, и с характерными висячими ушами, в основном белыми. Они были высшего качества и ценились за качество сыра и йогурта, приготовленных из молока, взятого из их пышного вымени. Этих коз не оставили бы на попечение слабоумного ребенка, ни того, кто уселся бы на камень и унесся в фантастический мир мальчиков или девочек, мира или войны, из ... Она была яркой и выглядела яркой, и были моменты, когда солнечный свет падал на ее лицо. Она брела за стадом и иногда наклонялась, чтобы погладить своих собак по головам, и казалась настороже, и он видел обожание в глазах собак, когда они смотрели на нее.
Зачем ему могло понадобиться убивать ее?
Потому что это была Сирия, и деревня, из которой она приехала, находилась у подножия склона, рядом с главным шоссе, и находилась в получасе езды от линии фронта, которая не была стабилизирована. Как сообщили в управлении накануне вечером, дорога имела ‘особое стратегическое значение’. В стороне от дороги, вне поля зрения и брошенная там как своего рода запоздалая мысль, находилась деревня: вероятно, на протяжении веков здесь жило сообщество людей, живших за счет сельского хозяйства "из рук в руки". Теперь, в самом конце войны, это было скопление неопрятных одноэтажных бетонных блоков, построенных без плана планировки, с водой из колодца и перебоями с электричеством, которое, вероятно, поступало из опасного крана к магистральному кабелю, идущему с севера на юг по обочине дороги. Конечно, это было бы видно с вертолетов или беспилотных летательных аппаратов, но, казалось, на нем не было видно агонии боевых действий, которые перекатывались взад и вперед по этому забытому Богом ландшафту. Она рано вышла из своей хижины и пошла с собаками к забаррикадированному загону, где животных держали в темное время суток, и отправилась на поиски еды для них. Остальная часть деревни теперь проснулась и была в движении. Контроль сказал, что необходимо узнать о деревне, о том, кто ее посетил, о том, кому она предана: за ней должны следить на местах, потому что спутники и беспилотные летательные аппараты выполняют свою работу несовершенно. Человеческий разум правил, и это было ремеслом. В чем заключалась его лояльность? Он должен был выяснить. Были альтернативы ее убийству.
Он мог бы сейчас выскочить из своей норы, как испуганный кролик, взвалить рюкзак и винтовку, повесив бинокль на шею, и взобраться на вершину склона, и забыть о ней, и о собаках, и о козах, и не обращать внимания на весь ад, разворачивающийся у него за спиной, и начать топать по безликой земле, без укрытия и без малейшего шанса на то, что спасательный чинук, британский или американский, доберется до него в течение пятнадцати минут. Альтернативой было немедленное требование к банде Херефорда покинуть свой укромный бивуак, оставляя за собой следы пыли, когда они пришли, чтобы вытащить его . . . и все дело было прервано. Что не принимало во внимание то, что произошло бы, когда залаяли собаки, а она закричала, и мальчишки в деревне – некоторые из них уже бродили, потягивались, плевались и мочились у ворот своего усыпанного камнями футбольного поля – услышали их, услышали ее. У большинства за плечами висели штурмовые винтовки. У некоторых домов стояли велотренажеры, а пикапы Toyota и Nissan были припаркованы как попало. Появлялись женщины, несущие свертки с одеждой к реке, которая протекала в дальнем конце деревни, недалеко от футбольной площадки, и одна из них заметила девушку и крикнула ей, и она ответила сладким певучим голосом, раздался кудахтающий смех и замахали руками. Когда собаки приходили в бешенство, и когда она кричала, тогда орды Аида бросались в погоню. В течение двух-трех минут, еще до того, как "Чинук" поднялся в воздух, и до того, как ребята из Херефорда завели свои двигатели, его бы выследили.
Не так-то просто было убить ее и заставить замолчать, а не обрушить весь ад на свою голову. Он бы проявил себя. Для его подразделения большой катастрофой было поставить под угрозу миссию, будучи обнаруженным . . . и еще большей катастрофой было попасть в плен или быть убитым. Лучше, конечно, быть убитым, хотя его снаряжение стоило бы целое состояние для такой деревенской общины, как эта. Что бы они сделали? Каковы шансы, что они приготовят ему чашку чая, угостят сарни с беконом и отвезут за пятьдесят миль через пустыню на Передовую оперативную базу, где он работал? Каковы шансы, что они оценят его как ценный предмет, утвердят в качестве британского солдата и, связав, как рождественскую индейку, повезут по главному шоссе на юг, туда, где, как считалось, иранские парни разбивают гарнизонный лагерь? Лучше быть убитым, прикинул он, чем переданным им . . . может, выживет, чтобы рассказать эту историю, может, нет. А курсы по сопротивлению допросам, которые они прослушали, обещали заключенным лишь вкус развязки.
А другие мальчики, Арни и Сэм, окажут ли они ему огневую поддержку, если он убьет ее и ему понадобится поддержка ближнего боя? Маловероятный сценарий состоял в том, что двое мужчин, с которыми он ехал на "Чинуке", попадут на полковую доску почета за героическое спасение. Арни, скорее всего, находился в полумиле к западу, откуда открывался вид примерно на футбольное поле, а Сэм находился на дальней стороне дорожного перекрестка, и ни один из них не мог его разглядеть. Он не умел обращаться со словами, не имел образования в области тестирования – что было необязательно для его профессии. Он не знал слова, которое суммировало бы степень катастрофы, с которой он столкнулся, когда она поднималась на холм . . . Она остановилась. Ведущие козы были на расстоянии броска камня от него, а она - на расстоянии броска камня дальше. Она наклонилась, затем опустилась на колени, начала срывать небольшие полевые цветы, которые каким-то образом выросли среди камней и гравия, и ему показалось, что на ее лице отразилась безмятежность. Она встала и осторожно взяла цветы, золотые и фиолетовые, затем пошла дальше, потому что козы обгоняли ее, когда взбирались по склону. Сквозь сетку он хорошо ее разглядел. Высокая девушка с прямой спиной, эбеновые волосы выбиваются из-под бордового шарфа. Темные брови, темные глаза, волевой нос и рот, который, казалось, двигался, как будто кто-то имитировал песню или рассказывал историю. На ней был жакет из плотного красного материала и платье, которое было ярче, чем ее жакет, и он увидел обнаженную плоть под подолом и увидел ее босоножки. В одной руке она сжимала легкую палочку, в другой держала свои цветы.
Его долгом было не допустить, чтобы его схватили; чтобы сохранить свою свободу, он стрелял - или убивал. Он мог бы навинтить глушитель на ствол своей винтовки или табельного пистолета, но козы разбежались бы, собаки набросились бы на него, мальчики внизу услышали бы приглушенные выстрелы, а женщины, которые пошли к реке, почувствовали бы хаос. Он предположил, что мог бы задушить ее.
Ей могло быть девятнадцать или двадцать лет. Она бы провела свою жизнь на свежем воздухе с козами и собаками. Она была бы сильной, дралась бы, как загнанная в угол кошка, и его шансы задушить ее, надавливая на трахею до тех пор, пока ее сопротивление не прекратится, были невелики. Он начал убеждать себя, что у него очень мало вариантов. Он использовал свой мобильный телефон, чтобы отправить сообщение. Банально, коротко, возможно, он был скомпрометирован. Возможно, ему придется пробивать себе путь к отступлению, не очень хорошо и не определенно. У нее был приятный голос, и он представил себе ощущение ее кожи под давлением, затем конвульсии, когда она отбивается от него, и он был уверен, что сможет вытащить свой пистолет из кобуры и ударить ее до бесчувствия. Цветы ярко горели у нее в пальцах, а губы все еще шевелились . . . Предположительно, он был высокопоставленным специалистом в мире тайной разведки, одним из лучших в команде, и ему верили в успех. Он понятия не имел, что ему делать. Его винтовка была заряжена, но поставлена на предохранитель. Он порылся в одном из внешних карманов рюкзака в поисках перцового баллончика и дымовой шашки.
Если бы он не убил ее, если бы она подняла тревогу и заставила мальчиков бежать вверх по склону или гоняться за ними на велосипедах и пикапах, и если бы его схватили, то его имя было бы опорочено в подразделении. Мало кто стал бы хорошо отзываться о нем , если бы его убили и потеряли его снаряжение . ... Он пытался контролировать свое дыхание, положив большой палец на предохранитель винтовки, его тело изогнулось, готовое вырваться из того места, где он был спрятан, собрать свое снаряжение и пуститься наутек. Он чувствовал запах коз. Он потерял ее из виду, потому что их носы и рты заполнили поле его зрения, а одна коза ухватилась за сетку и пыталась ее прожевать, а он цеплялся за нее. Он услышал тихое рычание одной из собак. Звук, который он издавал, был похож на далекий гром, и он подумал, что шерсть у него на загривке встанет дыбом, а затем почувствовал запах его дыхания, но это было отодвинуто в сторону, когда пришло еще больше коз, чтобы покормиться его сеткой. Он цеплялся за нее.
Она была над ним и использовала выступ его шкуры в качестве сиденья. Казалось, она ткнула палкой в коз, которые были у его сетки; они отошли, но он все еще слышал настороженное рычание собаки. Он едва осмеливался дышать. Ее лодыжки были перед ним. Он увидел покрытую шрамами кожу, выпуклости костей и засохшие ссадины там, где ее сандалии натерлись бы во время дождя. Ее лодыжки были крепкими и сильными, и он сомневался, что, несмотря на все свои физические тренировки, смог бы уверенно обогнать ее. В ботинках он пошевелил пальцами ног, чтобы предотвратить судорогу, но в носу у него начало щекотать, и он сглотнул, пытаясь подавить желание чихнуть. Он гадал, была ли это пыль у него в горле или в одну из ноздрей заползло насекомое. Одной рукой он держал винтовку, держа большой палец на предохранителе, другая рука оторвалась от рукоятки пистолета, и он с болезненной медлительностью опустил ее, прикрывая рот и нос, и задумался, сможет ли он, если придется, подавить чих, превратив его в что-то вроде ворчания. Может быть, это тот же звук, что издает коза, может быть похож на рычание из собачьей глотки. Его тело напряглось, дыхание задержалось, ему нужно было сглотнуть, и он мог смотреть только на ее лодыжки. Чья-то рука опустилась и почесала ее ступню. Она тихонько напевала себе под нос, но не песню радости, а жалобу. Тихим чистым голоском.
Он планировал убить ее, но не знал, как и когда. Момент наступил без предупреждения. Над ним посмеялись.
Она чихнула. И еще раз. Она сделала то, чего он пытался избежать. Она опустила голову. Он увидел, как ее шарф и волосы под ним свободно упали на землю перед его шкурой. Он увидел ее рот и глаза, и они, казалось, задержались на том месте, где сетка была сильнее всего разорвана в том месте, где ее прогрызли козы, и он услышал ее смешок. Легкая трель смеха сменила ее песню. Это было так, как будто она дразнила. Он мог бы поклясться, что она знала, что он был там, знала, что он представлял лишь малейшую опасность, знала, что она не предаст его. В ее глазах вспыхнул огонек, а губы широко сжались. Она свистнула, затем приподнялась. Она позвала собак и возобновила свою песню. Он почувствовал печаль в ее словах. Время от времени она издавала кудахтающие звуки, которые возвращали к ней коз, и она со смаком прихлопнула нескольких из них. Она двинулась дальше. Когда она скрылась из виду, она могла бы махнуть мальчикам внизу, тем, у кого были колеса и штурмовые винтовки, или она могла бы подать знак женщинам в неглубоких заводях реки, указав на то место, где он прятался. ... Дальше по дороге, в сторону иранцев, он услышал звуки артиллерийской стрельбы, и ему показалось, что были также звуки более крупных взрывов, которые, должно быть, производили русские ударные самолеты. В этих краях война редко бывала далеко, и он подумал, что деревне повезло, что до сих пор она оставалась в стороне. Ее собаки следовали за ней по пятам, и она шла хорошо, вприпрыжку, чтобы поддерживать контакт со своими козами. Возможно, преждевременно, но он снова написал. Сообщалось, что возможная опасная ситуация отступила, процедура эксфильтрации не была оправдана. Она ушла влево от его укрытия и шла вдоль края склона, и иногда он слышал обрывки ее песни. Она не оглядывалась.
Солнце поднималось, день клонился к закату, и у него оставалось несколько часов, чтобы убить время до наступления сумерек, когда он пойдет направо от деревни, к перекрестку дорог, и поищет место, где можно было бы установить камеру. Он брал образцы почвы и пыли с бетонных блоков, чтобы объемное изображение объектива имело ту же текстуру, что и при создании устройства. Затем, под покровом ночи, он отправлялся к месту встречи, где либо ребята из Херефорда ждали бы Арни, Сэма и его самого, либо заходил "Чинук". Несколько раз он видел ее, но она ни разу не оглянулась на то место, где на ее губах играло озорство, где ее глаза сияли от удовольствия играть с ним.
Убил бы он ее ради выполнения задания? Лишил бы ее жизни, если бы это помогло ему выйти на свободу? Мог бы, а мог и не чувствовать, что ему повезло, что это решение было принято без него.
Глава 1
Для Газа остров стал его новым домом. Он работал в саду с ожесточением и неистовой интенсивностью. Для незнакомца, любого, кто не знает, где он был, почему он там оказался и что он пережил, это было своего рода преувеличенным усилием пришельца облегчить себе путь к принятию. Приехал мужчина, обустроил дом, предложил себя на случайную работу и снизил существующие расценки на ремонтные работы, попытался подружиться со всеми и предложил фамильярность, которая была почти языческой для отдаленного сообщества Вестрей. Если бы Гэз был одним из них, добиваясь, чтобы его приняли во внутреннее племенное сердце острова – а их было предостаточно, – он едва ли продержался бы первую зиму. Это были мужчины и женщины, которые приплыли на лодке весной и думали, что это будет исполнением их желаний, и говорили о прошлой жизни, пока их не прогнали. Они едва пережили первый из осенних штормов, которые набирали силу в Атлантике, прежде чем обрушиться на Оркнейский архипелаг, завывая и бесконечно колотя по зданиям. Первые штормы принесли уровень осадков, неизвестный новым поселенцам. На смену унылой летней мороси пришел почти горизонтальный дождь, проливной и пугающий. Работы становилось все меньше, но почтовый фургон все еще с трудом передвигался по размокшим дорогам и разносил счета за коммунальные услуги, а еда была дорогой, и ... обычно к Рождеству их не было. Очень немногие доживали свою первую зиму, возвращаясь на материк на раскачивающемся пароме, пережив яростные течения Пентленд-Ферт, высаживались в Скрэбстере и говорили: "Слава Богу, что выбрались оттуда. Довольно мило, когда светит солнце. Несчастные люди, все погружены в себя и не протягивают руку помощи и радушия. И погода, это что-то другое; чертовски ужасный ветер и дождь. Старше, мудрее и рад вырваться на свободу. Гэз провел на Уэстрее, тонком и искривленном пальце суши, выступающем в море и могущем похвастаться восемнадцатью квадратными милями измученной штормами земли, с идиллическими пляжами и отвесными гранитными утесами, две погожие зимы, и он ценил каждый день, проведенный там, и это место имело для него особое значение.
Гэз работал в саду загородного коттеджа на полпути между самыми известными руинами острова, замком Нолтленд, и единственным отелем в Пьероволле. С северной стороны коттеджа открывался достаточно приличный вид на залив и якорную стоянку. Сочетание мягкой зимы, сильного течения Гольфстрим и яркого солнечного света в сочетании с пропитанной дождями землей означало, что ему предстояло целый день подстригать неровный газон, подстригать живые изгороди и пропалывать грядки. Владельцы, семья из Глазго, должны были приехать через неделю и остаться еще на две недели, ожидая, что сад будет ухожен. Некоторые случайные жители разрешали скошивать траву пасущимся овцам, другие возражали против отложений экскрементов и требовали, чтобы это место было подстрижено, и были готовы заплатить за эту привилегию. Гэз косил бы все утро. Его тень падала ему за спину, когда он рисовал аккуратные линии на траве, и он не терял времени даром, потому что прогноз, как всегда, был переменным и предупреждал о надвигающихся шквалах, которых в ближайшие дни ожидалось еще больше. Он был практичным человеком, хорошо владел собой и с радостью работал самостоятельно, потому что таков был стиль его прежней жизни . ... Она была старой, та жизнь, и он надеялся, что она осталась далеко позади, но иногда казалось, что она преследует его по пятам - и таится в его сознании. Остров был его убежищем. Это было выздоровление. С тех пор как он прибыл сюда, у него был один день за раз: пеший пассажир на пароме от материка до Стромнесса, затем автобусы и паромы, а затем тряское путешествие по воздуху: его это не беспокоило, потому что в его жизни было много беспокойных перелетов.
У него было достаточно контрактов на садоводство, чтобы продержаться короткие летние месяцы, а когда наступила осень и ветры набрали силу, он смог переехать внутрь; он был тщательным декоратором, постоянным и кропотливым. Те, у кого были вторые дома на острове и кто редко приезжал сюда, казалось, наслаждались запахом свежей краски, когда соизволили приехать. Он также умел проводить основную электрику, менять проводку и элементарную сантехнику. Газ научился быть один и решать проблемы путем быстрого анализа и принятия решений. Ему не нужно было передавать трудности по инстанциям, но он мог отремонтировать перегоревший источник питания, починить протекающие краны и бачки, а также разобрать и обслужить косилку. Эти навыки не выделяли его на острове. Они были частью тамошнего образа жизни. Для него разобрать и собрать газонокосилку было не легче и не сложнее, чем любой универсальный пулемет, и изоляция, в которой он жил один в своем арендованном коттедже, ничем не отличалась от той, которую он испытывал на тайных наблюдательных постах. Это был мир, который он оставил позади, но их демоны преследовали его.
В тот день не было назначено ни одного круизного катера. Слышался рокот прилива, отбрасывающего камни за пределы кладбища острова, и ловцы устриц приходили и уходили, крича при виде какой-то воображаемой опасности, и пасся скот, и тюлени спали на камнях и в морских водорослях. Он был готов к опасности, жил с ней почти всю свою сознательную жизнь. Но в прежние времена он был среди мужчин и женщин, которые разделяли риски и могли говорить о них с юмором висельника. Это был мир, из которого он бежал, когда путешествовал на север, неся свой рюкзак на пароме и никогда не оглядываясь на уменьшающуюся береговую линию материка. Оставляя это затерянным в тумане и надеясь, что воспоминания станут такими же расплывчатыми и в конечном счете будут забыты.
Он понял, и это вызвало бы сардоническую улыбку на его лице, что с самого начала был загадочной фигурой в сообществе Вестрей. Как и предполагалось. В магазине, своим соседям на ближайшей ферме и более отдаленным, а в тех редких случаях, когда он заходил в бар отеля, и своим клиентам он ничего не рассказывал о своем прошлом. Его скрытность позволяла слухам распространяться на свободе. Некоторые задавали ему вопросы уклончиво, другие были более прямыми и добивались информации: он не был грубым, никогда не был бесцеремонным или пренебрежительным, но всегда уклонялся от ответа. Он был хорош в этом; его предыдущая жизнь научила его соблюдать секретность. В первую зиму дорожка от его железных ворот была постоянно забита приглашениями вступить в любой из множества клубов, которые помогали жителям острова пережить тьму долгой зимы. На второй год к нему в дверь постучались лишь немногие, за исключением самых настойчивых. Теперь он был предоставлен самому себе, его терпели, принимали и приветствовали с определенной теплотой и пониманием того, что он, должно быть, человек "с прошлым", который, возможно, сбежал от старого эпизода в своей жизни. О нем говорили, его расспрашивали, и он улыбался, менял тему и усердно работал, что было необходимым талантом для того, чтобы его приняли на Вестрее, население которой несколько меньше 600 человек. Почтальон, конечно, знал немного больше, чем большинство. Его по-прежнему преследовали коричневые конверты, на которых стояло его имя: Гэри Болдуин.
Никто на острове не называл его ‘Гэри", и в этом обществе он не был ‘мистером Болдуином’. Он представился как Газ, так его называли с давних времен. Ему не платили картой или чеком, но просили наличные, на которые он покупал еду и мелкое оборудование для своей работы. Он был среднего роста, со средними чертами лица, волосы у него были среднего цвета, глаза казались ничем не примечательными, и в его внешности не было никаких выделяющихся черт. Незамеченность была отличительной чертой его мастерства. Он говорил тихим голосом, и за две долгих зимы и одно полное лето никто на острове не слышал, чтобы он повышал голос ни от смеха, ни от гнева: у него был бирмингемский акцент, предположительно Уэст-мидлендский, но не ярко выраженный. В детстве, живя в безымянной многоэтажке в районе Астон, он ничего не знал о своем отце и не имел ни малейшего представления о том, кем была его мать. Была целая череда "дядюшек", которые навещали его или поселяли на временное жительство, и легион социальных работников, которые звонили. Ему было пять лет, когда его жизнь изменилась . ... приехала "тетя’, родственница его матери. Его немногочисленные пожитки были упакованы в небольшой чемодан из искусственной кожи. У входа в квартал был припаркован забрызганный "лендровер". Тучная пара в костюмах "кордс" и "твид", тяжело дыша, направилась к двери. Как ему сказали, они были друзьями тети, и он ушел с ними, а его мать пожала плечами и отвернулась. Он помнил все, что было в квартире с двумя кроватями, но острая память на детали была навыком, который он должен был практиковать в своей работе . ... что он делал до пережитого, болезни, затем бегства в поисках убежища.
Ветер налетал на него, когда он управлял газонокосилкой, и шторм приближался. Слишком много воспоминаний, и с каждым разом у него становилось все меньше возможностей убежать от них.
- Доброе утро, Живодер.
“ И тебе доброго утра, Бут. Хорошо себя чувствуешь?
- Не так уж плохо, спасибо.
- Рад это слышать.
Живодер отдал свое пальто старшине роты Колдстримов, давно ушедшему в отставку, который нес службу у дверей столовой на верхнем этаже, где офицеры разведки, бывшие и нынешние, собирались, чтобы обменяться историями. Он передал свой телефон, принял квитанцию за него и выразил уважение, с которым к нему относился сержант, а затем повернулся лицом к олд Буту, своему давнему коллеге, о котором теперь говорят, что у него слабое здоровье. Он заглянул в комнату, начал кивать в знак приветствия и отпустил безвольную руку Бута. Джерард Коу – когда-то довольно успешный игрок в Мексиканском заливе – был в баре и слишком быстро похудел - и увидел других, с кем ему захотелось бы поговорить. Как раз вовремя, а не поздно, потому что это было бы актом неуважения, и он был вознагражден зрительным контактом Артура Дженнингса, низко склонившегося в своем инвалидном кресле, но сохранившего невозмутимый вид. Это был первый вторник месяца, закрытая дата, когда заседал Круглый стол.
Живодер отодвинулся от Ботинка, но мягко улыбнулся ему в качестве прощального подарка. Он подумал, что Бут взял взаймы время и, возможно, пробудет у них недолго, но его репутация была хорошо отшлифована, такой же яркой, как у Коу, как и у всех них, ветеранов шпионажа, которые приходили – только по приглашению и доступ к ним ревниво охранялся – в комнату наверху в викторианском здании на Кеннингтон-роуд. Они были частью Секретной разведывательной службы, с хорошими связями, но к ним по-прежнему относились с вполне обоснованным подозрением, держались на расстоянии вытянутой руки, финансировались по доверенности, их редко видели в здании в начале улицы с видом на Темзу. Он добрался до Артура Дженнингса, чья пергаментная кожа, казалось, потрескалась от удовольствия, а глаза увлажнились от восторга. Живодер присел на корточки рядом с инвалидным креслом и позволил когтям Дженнингса вцепиться ему в плечо.
Они были там, по меньшей мере дюжина из них в тот день, из-за Дженнингса. Он был их отцом-основателем: сделал себе имя (для немногих избранных, которые что-либо знали о нем), работая в Бейруте. Он стал легендой манипулирования, успеха и необычайной бравады, смешанной с безжалостностью, которая показалась бы жестокой любому человеку с брезгливой натурой, – и был божеством в жизни Живодера. Круглого стола не было бы, если бы не вечерняя попойка под руководством Дженнингса – бесконечный запас прокисшего бренди. Рефреном было то, что их Служба потеряла свое преимущество, они больше не любили рисковать, отказались от роли отчаянных. Служба, по их словам, ‘увядает на корню", и необходимо что-то сделать, чтобы исправить эту слабость. Ассоциация мужчин-единомышленников и нескольких женщин была создана вокруг изображения круглого стола, а на этом столе – нарисованный старинной фарфоровой рукой – лежал ‘огромный окровавленный меч с острым лезвием, обнаженный’. Артур Дженнингс, в те дни обладавший хорошим голосом и без заметных алкогольных помех, процитировал Альфреда, лорда Теннисона. Ибо многие мелкие корольки до прихода Артура Правили в этом проходе и, постоянно воюя Друг с другом, опустошали всю землю; И все же время от времени языческое воинство набегало за море и разоряло то, что осталось.
Комната наверху с ее заляпанными никотином гравюрами, панелями и безвкусно выкрашенными деревянными панелями на окнах не была Камелотом, но делала свою работу за них, и Колдстример и его люди хорошо бы проверили ее на наличие записывающих устройств. На первый взгляд, их встреча имела не больше значения, чем встреча Ротари или Пробуса в маленьком торговом городке, но такой вид не оправдал бы ожиданий тех, кто занял бы свое место за столом, где в центре возвышался меч, купленный по дешевке у театрального костюмера на Грик–стрит. Они верили в ‘потерю влияния’ Службы, верили, что новоиспеченные выпускники, которые сейчас доминируют в здании штаб-квартиры, не желают преодолевать "лишнюю милю", были привязаны к строгим правилам анализа. ‘Оползень должен быть остановлен на месте", - сказал Артур Дженнингс. Теннисон написал , И так выросли огромные пространства дикой природы, Где зверя было все больше и больше, А человека все меньше и меньше, пока не пришел Артур. Артур Дженнингс – теперь хрупкий, но не слабохарактерный – вызвал образ великолепного и торжествующего нового мира шпионажа, компромиссов, обмана и, прежде всего, успеха. Они стоили недорого, были сдержанными, полезными. Они работали, как сказал Артур Дженнингс, "на опережение" – некоторые утверждения были на грани оправдания, но многое было правдой. Все их участники с псевдонимами Tennyson's knights на обложке постороннему человеку показалось бы, что они ведут себя как школьники, но одно очко было бы упущено. Или несколько пунктов.
И их нельзя было отрицать. Они привлекали перебежчиков из-за культурных и военных границ. Агентов держали на коротком поводке, им редко позволяли уйти от предательства. В его память поднимали бокал, когда сотрудник был схвачен, подвергнут пыткам, в конечном итоге казнен или умер во время суровых допросов, а когда бокал опустошался, досье забывалось, и жертва становилась быстро тускнеющим воспоминанием. Все было так, как было раньше.
За шведским столом Живодер выслушивал сплетни коллег - не нескромные, но ценные, обменивался крупицами недавно освоенного ремесла и оценивал слабые и сильные стороны врагов. В центре их круглого стола была узкая щель, и когда их приглашали поесть, в нее опускали театральный меч. Можно было бы сказать, что Благодать – не религиозного характера, а цитата Оруэлла: Люди спокойно спят по ночам в своих постелях только потому, что грубые люди готовы применить насилие к тем, кто может причинить нам вред. Это был гимн группы наряду с исторической поэзией и, казалось, давал достаточное оправдание для изменения официальных Правил ведения боевых действий. Затем Артуру Дженнингсу помогали перегнуться через стол, и он, пыхтя и отдуваясь, вытаскивал меч из щели – инсценировка Экскалибура, а затем начиналось дело и обмен секретами.
Артур Дженнингс, приблизив губы к уху Живодера, спросил хриплым рычанием: “Занят? Что у тебя есть? В курсе дела?”
“ На данный момент нет, Артур. Вроде как припарковался на стоянке.
“ Это придет . . .”
“ То, что я всегда говорю, Артур . ... Просыпаешься утром и не знаешь, что принесет новый день – ясное голубое небо и все такое прочее”.
“Хороший мальчик”.
Их призвала к порядку Хилари, прилично выглядящая женщина, чьим последним агентом был пилот китайских ВВС в звене перехватчиков, ныне мертвый, но ценный, пока он был жив. Его бы избили до суда, затем вывели во двор тюрьмы, поставили на колени пинками, а затем выстрелили в затылок из пистолета 38-го калибра. Он проделал для нее хорошую работу и заслужил ее похвалы. В зале раздались аплодисменты, Живодер встал и осторожно снял руку Артура Дженнингса со своего плеча . ... Все происходило так, как этого меньше всего ожидали, и под таким "ясным голубым небом", и тогда безделье превращалось в спринт.
Особый талант Живодера заключался в выжимании полезности из актива до тех пор, пока бедняга не будет высушен, прикончен и осужден, причем без всякого милосердия.
В кабинете на первом этаже на Лубянке Лаврентий был проинформирован о своей новой работе. Он был одет в военную форму, на груди у него были ленточки с боевыми наградами, и он прилетел с севера накануне.
Для своей матери Лаврентий был героем, и она сочувственно шипела каждый раз, когда он подносил руку к бороздке на щеке, которая, как он сказал ей, была результатом того, что он полз под огнем через заграждения из колючей проволоки. Теперь, став майором, он был для своего непосредственного начальства перспективной фигурой, к которой следовало относиться с уважением. Его коллеги в тех подразделениях ФСБ, где он был известен, считали его влиятельным и перспективным офицером, которому нельзя было перечить и которого нельзя было обижать. Для своего отца, номинально ушедшего в отставку в звании бригадного генерала, он был пропуском в династию, обладавшую финансовыми преимуществами, и возможностью установить прочные связи с нынешней верхушкой режима.
Лаврентию было тридцать два года. Его отцу было тридцать восемь, когда он родился, далеко отсюда, в предсмертных муках провалившейся афганской кампании, а его матери было тридцать шесть. У него были трудные роды, и этот опыт не повторился. Единственный сын, единственный ребенок, одиноко идущий по ускоренному пути, все их усилия были направлены на то, чтобы продвинуть его в элитных школах и колледже.
Он прослужил два года на севере, далеко за полярным кругом, потому что отец потребовал предоставить ему такую возможность. Это было отвратительное место, ужасные люди и почти такое же мрачное, как песок, дерьмо и компания на его предыдущей должности . . . Будущее выглядело лучше.
Он вернется в Москву. Возглавит новый отдел, подчиняясь непосредственно старшему офицеру управления, который когда-то был начальником штаба его отца. У него были бы хорошие "возможности". Он понимал, что эта новая работа принесет значительную финансовую выгоду: наблюдение за частным предпринимательством в столице. С властью, как он хорошо знал, пришла способность сеять страх. Он будет убеждаться в этой истине каждый день и стал свидетелем этого сейчас, когда сидел в едва обставленной комнате, а полковник заискивал перед ним.
Он был высоким, светловолосым, без лишнего веса, и занятия в тренажерном зале стали необходимой терапией за те два года, что он провел на севере. Бледно-голубые глаза, обычно скрытые опущенными веками, квадратная и сильная челюсть, загар на лице, испорченный гребаным шрамом на щеке. У него было прошлое, о котором знали очень немногие, была скрытая тень, которая тяготила его . . . Они говорили о том, как это будет, и он почувствовал дружбу, которую ему предлагали.
Ему нелегко было принять дружбу. Лаврентий был краток, по существу, деловит. Хвалили его работу, то, чего он достиг на севере, и, конечно же, его послужной список в зоне боевых действий. Была дана высокая оценка его предыдущей работе с сотрудниками иностранных посольств в Москве и их местным персоналом, а также его "расследованиям" иностранных журналистов, которые возвращались домой с признаками поломок, ускорявшими их прибытие в Шереметьево и вылет рейса. Он взял кофе и воду. Ни алкоголя, ни сигарет. В ящике стола полковника должна была быть пачка, а также бутылка и стаканы. Он не примет никаких одолжений от этого человека, ему не нужен ни малейший багаж. Дела были решены; он возвращался на север, собирал вещи, затем переезжал на юг. Не мог бы он, пожалуйста, передать своему отцу – бригадному генералу Волкову (это имя означало "волк" и было вполне уместным) – добрые пожелания и наилучшие пожелания?
Лаврентий не стал связывать себя обязательствами, пожал плечами, потрогал пальцем свой шрам, встал и вышел.
Ее имя Файза означало, что она была ‘победоносной", победительницей. Посетитель ткнул пальцем в "фирменное блюдо кухни" в меню обеда, которое она ему предложила. Мало что в ее жизни в тот день, как и в любой другой день за предыдущие два года, говорило Файзе о том, что она не стояла на якоре на самом дне существования, не была жестокой неудачницей. Ее имя было знакомо в далеких центральных пустынях того немногого, что осталось от Сирии, ее бывшей родины, после разрушений войны.
Четверо мужчин за столом приходили в бар три дня подряд, и каждый раз она подавала им напитки, а затем еду. Должно быть, она им понравилась, и они давали ей хорошие чаевые. Они были норвежцами, приехали в Гамбург посмотреть демонстрацию двигателя, пригодного для приведения в действие двадцатиметрового рыболовного траулера, в тот вечер собирались домой, пришли на свой последний обед. Не то чтобы им нужно было просматривать меню, потому что они всегда выбирали одно и то же – шницельс пивом "Фленсбургер". Они смотрели на открытый айпад, лежащий на столе. Все хором потребовали принести еще пива . . Возможно, она понравилась им из сочувствия. Она была мигранткой вдали от дома и – для них это было очевидно – ущербной.
Она записала их заказ в свой блокнот, но внезапно выражение ее лица застыло, когда она уставилась на их iPad. Там была фотография двух мужчин в форме. Позади них стояла полная фигура с улыбкой на лице и в военном берете. Ее внимание привлекла ближайшая фигура. На плече у него были офицерские знаки отличия - камуфляжная гимнастерка, расстегнутая у горла. Его волосы были спрятаны под высокой фуражкой с золотой тесьмой и значком на синем фоне и макушкой темно-травянисто-зеленого цвета. Он уставился в объектив, на нее, и его глаза проникли в ее сознание. На губах не было улыбки, губы пересохли, выражение лица выражало презрение, возможно, высокомерие, и там, где плоть была сшита неумело, виднелась узкая полоска, идущая почти от мочки левого уха и вниз по левой щеке, исчезая в складках воротника туники . . .
Кровь отхлынула от ее лица, рука зажала рот, по шее пробежал холодок, и она почувствовала то место на подбородке, где открылась рана и грязь и пыль впитались до того, как ее обработали. Норвежцы сочувствовали ей, признавали, что ее никогда не назовут "хорошенькой", у нее была рана на подбородке, которая уйдет с ней в могилу ... поскольку шрам на лице офицера на фотографии останется на всю оставшуюся жизнь.
- С тобой все в порядке, малыш?
“ Ты видел привидение? Что это?
“Хех, в чем проблема?”
Она взяла себя в руки, официантка-мигрантка в баре на боковой улочке, отходящей от главной улицы, ведущей к вокзалу, выдавила слабую улыбку. Она спросила их на своем запинающемся немецком, где была сделана фотография. Она пыталась говорить небрежно, но у нее не получилось, слезы исказили изображение на iPad. Они все уставились на него, ошеломленные ее реакцией. Что это был за сайт? Ей сказали. Что это была за фотография? Это тоже сказали. Кто был мужчина, стоявший ближе всех к камере? Учитывая его звание, но без имени . ... А затем один из них вежливо указал на стаканы на столе и постучал по своим часам, показывая, что время ограничено, если они должны поесть и выпить, прежде чем сесть на рейс, который доставит их через Копенгаген за полярный круг домой.
Она принесла их заказ: четыре тарелки с шницелем и еще четыре стакана фленсбургеров. Она сказала менеджеру, что ей нужно выйти из бара. Она много работала, спала на чердаке здания. Она работала сверхурочно, что, как она знала, противоречило европейскому законодательству. Ей платили меньше минимальной ставки. Поднялся шум, но затем ее работодатель заметил сталь в ее глазах и дал свое разрешение – но ненадолго, вернуться ближе к вечеру. Другая девушка принесла пиво к столу, и норвежцы прервали разговор и уставились, как она выходит из бара под дождь, без пальто, без зонтика, но с заданием . ... рана на ее подбородке никогда не будет забыта, как и морщина на левой щеке военного.
Она шла быстрым шагом, лужи на тротуаре плескались у нее под ногами, промокая лодыжки. Она знала, куда пойдет и что скажет, и ей было бы стыдно за себя, если бы она не воспользовалась шансом.
Дельта Альфа Сьерра, май 2019 года, первый час
Первый свет казался грязным матовым пятном. Дул шторм. Звуки взрывов были отдаленными.
Позже пойдет дождь, не такой, как дома, когда из тусклых облаков обрушивается гроза, а проливной, пронизывающий одежду и снаряжение и проникающий в его шкуру. Гэз, имевший звание капрала в малоизвестном и малоизвестном подразделении, вместе с двумя другими был высажен на рассвете вертолетом – и последние четыре мили прошел пешком.
Впереди, за которым трудно было уследить, виднелись очертания нескольких зданий, составлявших деревню. Поскольку его название, Дейр аль-Сиярки, обычно писалось только тем, что военные классифицировали как ‘каракули червя’, он был указан буквами алфавита НАТО. Там, где он был, был позывной. В случае угрозы Газ или любой другой мог нажать кнопку паники и передать экстренный вызов из Дельта Альфа Сьерра, зная, что большой птице будет поручено немедленно отреагировать и, скорее всего, она прилетит с парой "Апачей", летящих рядом при огневой поддержке. Он чувствовал настороженность, осторожность, которая сопутствовала одиночеству в роли разведчика. Это должно было быть проще простого, сказали они на брифинге на Передовой оперативной базе.
Газ жил на жаргоне, на языке подразделения Специального разведывательного полка, в котором он служил, и считался – он признавал это, но скромно - одним из лучших в разведке ближних целей. Речь шла о батарейке для камеры. Слишком многое в его работе определялось миниатюризацией батареек, тем, как долго они прослужат и как часто эти чертовы штуковины требовали замены. Для получения снимков хорошего качества, передаваемых обратно на брелок, требовалась емкость аккумулятора, которую невозможно было бы поддерживать, если бы камера и ее объектив располагались на минимальном пространстве: этот фотоаппарат находился в выдолбленном бриз-блоке. Не идеально, лучшее часто не было самым простым. Он оценил бой в семи, возможно, восьми милях дальше по дороге и подумал, что там могут быть использованы минометы или малокалиберная артиллерия, но из-за ужасающей интенсивности это выбило его из колеи.
Он шел в темноте, ветер обжигал его тело грязью. Остальные к этому времени должны были быть на дальней стороне деревни, к югу от нее и к западу. Камера была встроена в низкую стену, некогда служившую основанием надстройки рядом с главным шоссе, где кто-то, вероятно, пытался устроить остановку с прохладительными напитками. Возможно, они также продавали фрукты, овощи, воду в бутылках или сигареты; война лишила бы начинающего предпринимателя возможности разбогатеть. Дорога проходила в обход двух нечетких линий фронта – ничейной зоны боевых действий. Казалось, прошли месяцы с тех пор, как он был здесь, чтобы извлечь хотя бы один брикетный блок и вернуть его на Базу, с тех пор, как техники поработали над цветом и текстурой бетонной пыли, с тех пор, как была установлена камера для наблюдения за дорогой. Они – персонал и разведка на Базе – хотели получать предупреждения о любом зондирующем продвижении иранцев вверх по дороге, потому что это был их сектор. Газ приезжал каждые две-три недели. Он модифицировал и углубил свою шкуру и превратил ее, как признался с долей гордости, в произведение искусства: его искусством был Особый разведывательный полк. Иногда наемные убийцы, Херефордский стрелковый клуб, привозили их, но чаще всего вертолеты забирали их и оставляли проходить последний этап. Всегда в темноте и в непогоду, не обсуждается. Он приходил ночью, отлеживался весь день, затем уходил вперед, когда солнце садилось за деревню, делал работу, а затем убирался ко всем чертям, забирая все, что было в шкуре, включая свои отходы и упаковку от еды. Четыре пикапа с выключенными фарами съехали с главного шоссе и понеслись по наклонной дороге в сторону деревни. Собаки залаяли и бросились на колеса.
Поездка в деревню, замена батареек и сбор снимков с камеры стали почти рутиной . . .
Также обычным было бы присутствие девушки, ее коз и собак. Не то чтобы они разговаривали или прикасались друг к другу, и едва ли встречались глазами. Все, что он знал об этой девушке, было перечислено на допросах в ФОБ. Дважды он отодвигал шкуру, но она приходила искать его, и козы всегда собирались поближе и хрюкали, и он улавливал веселье в ее улыбке. Казалось, было легче вернуться в свое первое укрытие, самое лучшее, и позволить козам пастись рядом с ним, и слышать ее жалобные песни, и знать, что собаки будут охранять ее ценой своей жизни. На этом расстоянии, менее чем в четверти мили, он увидел, как деревенская молодежь заглушает двигатели пикапов, выпрыгивает и разбегается по дверным проемам. Газу было достаточно легко поверить, что они поехали по дороге в иранский лагерь, постреляли по нему и получили удовольствие от этого опыта, а затем вернулись обратно, и последующая стрельба, последовавшая за ними, была бы случайной, а не прицельной и разочарованной. Это были плохие новости, все равно что дергать старого льва за хвост и верить, что зверь слишком изъеден молью и беззуб, чтобы отреагировать. Плохие новости и, вероятно, станут серьезной ошибкой. Стрельба приближалась, он был уверен в этом. У него в сумке "Берген" был новый, полностью заряженный аккумулятор, а также достаточно воды и сухих продуктов, чтобы продержаться весь день, и его охватила паника . ... Но собаки затихли, а стрельба из минометов и артиллерии, казалось, все еще слышалась где-то далеко. Гэзу было непривычно испытывать дурные предчувствия, и он надеялся избавиться от них. Ветер неуклонно усиливался и поднимал вихри песка и крупы.
Это из-за шторма. С тех пор как Гэз приехал на остров, ему стало лучше, чем было раньше. Место, куда он бежал, было почти убежищем.
Сила изменившейся погоды не достигнет Вестрея в течение трех-четырех дней, но предварительные предупреждения уже распространились по обнаженным склонам холмов, где паслись овцы и крупный рогатый скот, и по длинным каменным стенам, которые сломали бы хребты строителям более века назад. Там, где было развешано белье, горизонтально развевались рубашки и нательное белье, простыни и полотенца, а в подвесных кабелях зазвучало пение.
Психиатр, нанятый для него подразделением, сказал, что дни черного пса в значительной степени неизбежны. Сильнодействующее лекарство могло заблокировать им доступ к его разуму, но привело бы его в состояние вегетативного коллапса. Хотел ли он этого? Или предпочел бы жить с демонами? Он отказался от лекарств, и следующим лучшим, что предложил психиатр, был перелет на большие расстояния; уехать в отдаленное место, где не знали его истории болезни, где он мог бы проводить часы дня в сельском хозяйстве и разнорабочем. Он ударил девушку. Девушка, Дебби, думала, что они были парой, отношения развивались в ее сознании быстрее, чем он рассчитывал, пока он был на задании. Достаточно милая девушка, считающая его выгодной партией; давление на него нарастает, но он не может говорить о "чем" и "где" его работы, и воспоминания проносятся в его голове, а она не понимает. Он ударил ее по лицу, всхлипывая при этом, и ему повезло, что он не сломал ей переносицу и не оставил ее изуродованной: если бы он это сделал, это, скорее всего, было бы тюремным заключением . ... его затолкали бы в закрытый фургон, посадили в проволочную клетку и вывезли через ворота за высокую стену, и он присоединился бы к множеству бывших военнослужащих, для которых дни черных псов были классифицированы как посттравматическое стрессовое расстройство. Отделение, его бывший дом и единственная оставшаяся в живых семья, настояло на том, чтобы за него заступилась психиатр, привлекательная женщина с обаятельной улыбкой, искусная изменить предубеждения магистрата. Он должен уйти. Он должен ухватиться за этот шанс. Он должен найти место, где стресс не гложет его день и ночь. По ее совету он принес вполне искренние извинения девушке с пристани, отправился на крайний север и погрузился в работу в саду, мелкий ремонт имущества и выгул собак . ... но все пошло наперекосяк, когда подул штормовой ветер.
Он тяжело опустился на свою лопату, уязвимый и слабый, тень того, кем он был раньше. Шторм заставил колокольчики воспоминаний зазвенеть у него в голове с такой силой, что череп мог расколоться на части. Стресса следует избегать, сказала психиатр и ударила кулаком по ладони другой руки, избегать, как чумы. Он должен бежать от стресса, сказала она, а не позволять ему противостоять ему. Если бы он был свободен от этого надолго, годы, а не месяцы, тогда был бы шанс, что он смог бы оставить этот опыт позади, всего лишь шанс.
В своей камере она отсчитывала дни. У Наташи оставалось обслуживать только тех, кого можно было пересчитать по пальцам одной руки. На ней были грязная туника и серая тюремная юбка. Она была грязной от грязи и пота и прятала волосы под легкой шерстяной шапочкой.
Ей дали четырехмесячный срок, и все это время она должна была отбывать в мрачной тюрьме из красного кирпича в старом Мурманске. Вероятно, одно из первых зданий, возведенных в городе на заливе к западу от Кольского полуострова, на крайнем северо-западе российской суши. В камере воняло мочой, фекалиями и менструальной кровью пяти женщин, с которыми она делила ее. Там были убийца и владелица борделя, отказавшаяся дать взятку полицейскому, продавец порошка героина и воровка, которая пробралась в номера отеля Radisson для иностранцев в центре города, а также девушка, похожая внешне на нее саму, которая нарисовала лозунги, осуждающие президента как вора. На прошлой неделе Наташе часто говорили , что ее будет не хватать . ... Она была хрупкой, костлявой, с плоской грудью и плоским животом, и у нее могла быть доза ВИЧ, а могла и нет, но она не потрудилась провериться. Ее будет не хватать, потому что у нее была улыбка, с которой могли сравниться немногие модели с обложек модных журналов, и этой улыбкой она заставляла их смеяться. У нее был мимический нюх на детали, и из их камеры доносились взрывы смеха, когда она изображала ключевых членов тюремного персонала, и она была, по-тихому, анархична в своем чувстве неповиновения: не политического, а просто для того, чтобы указать на напыщенную глупость свода правил.
Ее поймали на продаже сигарет и травки на Мурманском железнодорожном вокзале. Ее парень был с ней, но бежал быстрее, а на земле был снег, и солдат поскользнулся, потом поднялся на ноги, и она поставила ему подножку, а ее парень убежал. Она не назвала Тимофея. Это был не брак по любви, а отношения по расчету и утешению, и им пришлось бы избить ее за один шаг до потери сознания, чтобы она назвала его имя. Дни шли своим чередом, и теперь Наташа рассказывала о проблеме со своими волосами, и они смеялись до упаду. Если ее волосы, светлые, как у уборщицы, станут фиолетовыми или лиственнично-зелеными в конце недели, когда она выйдет на свободу. Это было бы серьезное решение, зеленое или фиолетовое – но могло зависеть только от того, что легче снять с полки в магазине Магнитов на Полярных Зорях, и Тимофей ждал бы снаружи, а они ушли бы – и она не вернулась бы, не в тюрьму. Они бросили ей вызов. Она была непреклонна, красила волосы, продавала палантины, "скунс" и "смэк", могла задрать юбку в полицейской машине за наличные, но ничего серьезного.
“Лучше поверьте в это. . . . Вы меня больше не увидите, никто из вас, никогда. Ничего серьезного, ничего, что могло бы их потрясти, поэтому я не вернусь. ” Она сверкнула улыбкой. “Считаю часы до того момента, когда я освобожусь и смогу снова насладиться чудесами и красотой улиц Мурманска”.
Зимой в Мурманске шесть недель нет солнца, только смесь полной темноты и угольно-серого мрака. Лето в Мурманске длится шесть недель, когда солнце никогда не заходит и город купается в вечном свете. Далеко к северу от полярного круга в Мурманске также могут быть дожди в январе и снег в июле: город-противоположность.
Население Мурманска сокращается почти на 300 000 человек, и оно широко распространено среди людей, передающихся половым путем, свирепых сезонных комаров, наркомании и архитектуры времен Сталина, Хрущева и Брежнева. Наследие Путина - это пара современных отелей с низкой заполняемостью и высокими расценками.
Мурманск, когда-нибудь, но не завтра, может иметь блестящее финансовое будущее как центр разведки нефти и газа, за исключением того, что Отечество, представленное правящим классом в московском Кремле, не может украсть необходимые инфраструктурные технологии – даже со своей армией опытных хакеров - у инженеров Запада. Не из-за отсутствия попыток. Пока это отложено, цель города - стать домом для Северного флота ВМФ.
Мурманск был основан как военно-морская база в 1916 году, в последние муки царского правления, потому что глубокий залив, на котором был построен город, никогда не замерзал, даже глубокой зимой. Государственные ресурсы богаты, когда речь заходит о флотах подводных лодок-"охотников-убийц" и ракетоносцев большой дальности. В стратегическом плане Мурманск является крупным игроком в международных военных играх, а ядерные ракеты хранятся в бункерах, вырытых в вечномерзлом грунте. Когда Советский Союз, казалось, был обречен на поражение во Второй мировой войне, а немецкая военная машина приблизилась к ценным никелевым и железорудным рудникам региона, британские, американские и канадские конвои пробивались сквозь бомбовые и торпедные атаки, чтобы доставить военные припасы в Мурманск и стабилизировать линию фронта на юге во время 900-дневной блокады Ленинграда. Предполагается, что в жизни и атмосфере города доминируют впечатления, и на утесе над унылыми жилыми кварталами был установлен памятник Алеше в память о погибших при защите порта и его ресурсов.
На главной улице Мурманска - проспекте Ленина, спроектированном в грандиозном масштабе общественных зданий времен правления Иосифа Сталина, расположен новый дворец ФСБ с офисами площадью 15 000 квадратных метров и камерами предварительного заключения, расположенными на восьми этажах. По словам представителя ФСБ, огромные размеры здания оправданы из-за угроз безопасности в регионе. По слухам, это токсичная свалка ядерных отходов, где ведется современная война, поэтому вполне естественно, что полиция безопасности направила в Мурманск своих лучших сотрудников.
“ Мурманск? Живодер пробормотал в трубку.
В здании, расположенном на полпути между пабом, где он посетил в тот день обед за круглым столом, и штаб-квартирой SIS, члену его штаба позвонили из британского консульства в Гамбурге, северном портовом городе Германии. Это было бы быстро отфильтровано по нескольким каналам агентства: спусковыми крючками были бы война в Сирии; деревня Дейр аль-Сиярки с позывным Дельта Альфа Сьерра; массовое убийство; дата; обвинение; фотография из норвежского любительского комментария на русском и английском языках, отправленного из портового города недалеко от границы с Россией - фотография и донос. У Кнакера была глубокая и плодотворная беседа за обедом с человеком, который организовал проникновение в политическую элиту КНДР, и с женщиной, которая скомпрометировала высокопоставленного чиновника казначейства Корпуса стражей исламской революции, сторонников Кудса, и он испытывал законную гордость за это достижение. Обоим активам грозило, по мнению Кнакера, "неопределенное будущее", и оба должны быть сохранены на своих местах. Колдстример незаметно вызвал его из-за стола. Зазвонил телефон с резкой просьбой забрать его. Кнакер ответил на звонок, перевел телефон в безопасный режим и получил информацию о том, что официантка сирийского происхождения пришла в консульство и сказала. Он помнил ее, и было бы трудно не вспомнить.
- Она точно опознала себя?
Ему сказали, что девушка была непреклонна.
“Забудьте фотографию этого русского офицера. Нам прислали ее изображение?”
Так и было. Фотография девушки, предоставленная сотрудником консульства, была на экране перед Алисой, и Фи хорошо ее видела.
“ У нее есть шрам на подбородке? Размером с пятидесятипенсовую монету?
Так и было. Рана зажила, но не очень хорошо.
Живодер проскользнул обратно внутрь. Он прошептал извинения Артуру Дженнингсу и был мягко расспрошен. Что-то интересное? Он сказал, что это может быть. Его спросили, были ли это те ублюдки, обычные. Это были всегда они, всегда одни и те же ублюдки, всегда ребята с Лубянки. Артур Дженнингс держал в руке нож для сыра и вонзил его в стол, разорвав пластиковую обшивку, наблюдая, как он дрожит.
Он ушел , оставив слабую усмешку на губах основателя Круглого стола . ... Он был Ловкачом из-за своей репутации, чтобы набрать поврежденный персонал, получить от негодяя последнее задание. Как человек, который объезжал фермы или цыганские таборы, забирал хромых лошадей и в последний раз ставил их между оглоблями кареты, затягивал сбрую, щелкал кнутом. Кошачий корм, если не получится, или, если все пройдет хорошо, возможно, в другой сезон будет пастись в загоне. И кто будут его новые соседи по постели? Обычный повод для беспокойства, когда миссия находится на зачаточной стадии: кто поможет ей в выполнении, а кто встанет на ее пути, кто союзник, а кто враг? Незнакомцы появлялись из любого воображаемого тумана. Могли помочь, могли помешать. С его работой всегда так. Он прокручивал в уме это слово, шагая по тротуару: Мурманск. У него был как раз подходящий для этого человек.
Он держал телефон в руке. Чего он с нетерпением ждал, как талисмана, несмотря на отчаяние позднего дня и раннего вечера, когда гроза сгущалась над горизонтом на западе, так это приезда Эгги на следующее утро. Она прилетела бы самолетом с маленького острова-побратима Папы Вестрея или поплыла бы автостопом на открытой лодке, и то, и другое было бы неспокойно, но и то, и другое обычно курсировало в любую погоду.
“ Извини и все такое, Гэз, но ты же знаешь, как это бывает ... Просто отвратительная летняя доза гриппа. Лучше увидеть это и оставить в прошлом. Подожди несколько дней, и я избавлюсь от этого. Береги себя, мой большой мальчик. Пока-пока.
Телефон мурлыкал ему в ухо. Она не говорила, никогда, что любит его. Не говорила, что ей больно отказываться от поездки, чтобы увидеть его . ... Она делала керамику для продажи в отеле на острове Газа, мастерски рисовала простыми акварелями и создавала свои собственные открытки с иллюстрациями видов своего острова. Она была бы на четыре или пять лет старше Гэза, и он встретил ее, когда шторм повредил ее крышу, и ее пришлось частично восстанавливать, и погода была отвратительной, и потребовались сила, изобретательность и удача, чтобы удерживать брезент на месте, пока он выполнял работу, и она заплатила ему наличными, и он был очарован. Она пробыла на своем острове на три года дольше, чем он на Вестрее, так что была ветераном и принимала плохие времена вместе с хорошими; невозмутимая, безразличная к тому, что бросали в нее стихии, и, казалось, не разделяла ни одного из дней черного пса, которые он проводил. Прошли недели, прежде чем они поцеловались, и месяцы, прежде чем легли в его постель – вероятно, слишком много выпил в тот вечер в баре отеля Pierowall, но не пожалел об этом. В большинстве недель она приезжала на двадцатипятиминутном пароме или двухминутном самолете и приветствовала его, когда он встречал ее, как будто это была единственная вещь – поцелуй и объятия, – по которой она больше всего скучала с тех пор, как видела его в последний раз, но она звонила, отказывала ему и говорила, что это не имеет большого значения. Газ сказал ей, что она была самой важной женщиной, которую он знал в своей взрослой жизни, попытался рассказать ей о предыдущих отношениях – все это было в папке "катастрофа", – но на него зашикали. Она знала, что он был служащим солдатом, но не знала, что он делал и где был, и она не знала никаких подробностей обследования психиатра . ... и о ней он почти ничего не знал. Легче. Что он действительно знал, так это вердикт в его адрес, который она вынесла подруге в баре, которая рассказала ему об одном из редких случаев, когда он был там один, и эта женщина передала его описание Эгги. ‘ Довольно милый и чертовски полезный в этом заведении, но я его по-настоящему не знаю, потому что он бы этого не допустил. Парень, которого ты едва помнишь, видишь его и думаешь, что с ним все в порядке, но воспоминания какие-то расплывчатые. Что-то произошло, но я не знаю, что, и он мне не скажет, а я не спрашиваю. ’Что он узнал о днях "черного пса" из нескольких сеансов терапии, на которые он ходил до изгнания и путешествия на север, так это то, что никому, кроме него, было наплевать на то, через что пришлось пройти ему и другим страдальцам, и, выражаясь военными терминами, это все еще было "Взять себя в руки", и дни диагноза "отсутствие моральных устоев" все еще были впереди. Он нуждался в ней, и перед надвигающейся бурей он рассчитывал, что ее присутствие поможет ему пережить это. Иногда, когда погода была плохой и его бунгало, казалось, сотрясалось от порывов ветра, он садился на пол в холле, позволял сквознякам свистеть вокруг себя, натягивал одеяло на голову и просто дрожал. Иногда, если подземные толчки убивали его, ноги ослабевали, а голова раскалывалась от боли, он выходил – скорее всего, с открытой задней дверью – и тащился вверх по холму мимо руин Нолтленда и, возможно, начинал бежать, ломясь вперед в темноте, как они делали на занятиях фитнесом до того, как его приняли в подразделение, и он бежал, пока луч маяка не ловил его, а затем продолжал бежать, пока не оказывался на краю Нуп-Хед. Он слышал, как волны разбиваются о скалы примерно в 400 футах внизу, и раскачивался на каблуках, позволяя ветру нарушить его равновесие. Когда луч маяка снова поворачивался, он на мгновение останавливался на узких выступах слева от того места, где он стоял, и показывал ему белые тела олуш. Их никогда не срывало с насиженных мест, и, возможно, это было единственное место, где он мог пробиться через сеансы black dog. Рядом с олушами, на Нуп-Хед, росли кайры, китивейки и фульмары, а дальше направо, там, где земля понижалась к заливу, были старые кроличьи норы, переоборудованные под жилища для тупиков. Один раз – только один раз – ему показалось, что он споткнулся, и порыв ветра мог налететь на него под другим углом, и он накренился к краю и восстановил равновесие. Спас ли Гэз себя, восстановив опору? Изменился ли ветер и отвернулся от него? Боролся ли он, чтобы не сбросить себя со скалы? Смирился ли он с тем, что агония прекратится? Не уверен . . . И это прошло, и он повернулся и пошел обратно к разрушенному замку, а ветер бил ему в спину. Речь шла о контроле уровня стресса и его минимизации. Это было трудно сделать, но именно поэтому он бежал на остров.
Он сидел в своем кресле при выключенном свете, и бунгало поскрипывало, и было бы хорошо, если бы у него была собака, у ног или на коленях, и он надеялся уснуть – без сновидений и воспоминаний.
Глава 2
Четыре дня ада, а затем минута, в течение которой Газу показалось, что облако рассеялось.
Она должна была приехать первым делом на следующее утро, прокатиться на лодке, которая нуждалась в незначительном ремонте в гавани Пируолл, и привезти товары для сувенирного магазина отеля. На кухне он облачился в водонепроницаемую куртку, почти сухую со вчерашнего дня. Выходить на улицу в такой день было безумием, но он был человеком, преследуемым грузом обязательств, и должен был подняться на холм, за пределы замка, и починить изгородь для выгула, которая рухнула из-за прогнивших столбов. Он сделает это, потому что обещал, что это будет сделано, и тяжесть ветра сделает его усилия смехотворными, но он был движим, не мог избавиться от чувства долга.
В жизни Гэза Эгги играла две роли. Она была одновременно любовницей и сиделкой, компаньонкой и психотерапевтом. Она признала бы первое, но не знала о втором. Принося инструменты из сарая, который трясся, несмотря на закрепляющие его стальные тросы, он был опоясан ветром, и на него брызгал дождь. Ни один человек и ни одно животное не вызвались бы добровольно выйти на улицу в тот день. Газ думал, что любовь пришла к Эгги по билету "прими это или оставь", но для него она была драгоценна, а в его жизни ее было мало.
Друзьями его "тети" были Бетти и Бобби Райли, бездетные, у них была ферма площадью 200 акров к востоку от Стоук-он-Трент, недалеко от автомагистрали A50. Новая жизнь. Ничто не подготовило его, пятилетнего, к сельской жизни. Он пошел в деревенскую школу, приехав первым, потому что его забрали сразу после окончания дойки, и забрали последним, после второй дойки во второй половине дня. Непохожий на других детей и никогда не принадлежащий себе; каждая мать в радиусе нескольких миль прикрыла бы рот и сплетничала о ребенке, который сейчас живет на ферме Райли . . он знал, что некоторые говорили, что его купили за наличные. Грубая и обеспеченная жизнь, без излишеств и роскоши, и грубоватая нежность, проявленная к нему, но не открытая любовь. С ним обращались, по сути, как с собакой, обругали, взъерошили голову и отвели приличное место у камина зимой – своего рода любовь. Лучше всего он понял это, когда Бобби Райли вывел на улицу одну из старших собак с больными бедрами и обвисшими задними лапами, у которой было ружье с патронами в кармане и которая положила лопату у кухонной двери. Всего один снимок в утреннем тумане, и он вернулся к своему завтраку, ничего не сказав, кроме грязи на ботинках, запаха выделений на руках и опухших глаз. Такая любовь была проявлена к нему. О его матери тоже никогда не говорили, и он никогда не возвращался в многоэтажку. Сначала его отвозили в школу и обратно, потом он шел пешком в обе стороны, по крайней мере, час, потом катался на велосипеде. Потом была общеобразовательная школа в Стоуке и школьный автобус . ... там были девушки, и его высмеивали за его застенчивость. Что он действительно любил, будучи подростком, так это уединение и тишину фермы, и большую часть своего свободного времени проводил в лесу за пятнадцатиакровым участком. Он знал места обитания и повадки барсуков, лисиц, иногда оленей и кроликов: никого из них не убивал, никогда не пользовался силками, западнями или сетью.
Он усердно возился с поваленным забором. На Оркнейских островах было время, когда все барьеры, которые отмечали раздел собственности или обеспечивали содержание скота на собственном участке, представляли собой сухие каменные стены. Камень, существовавший там вечно, был валютой. Кладбище рядом с отелем было усеяно надгробиями, функциональными и достойными, дочиста вымытыми ветром и дождем. Многие из мужчин, похороненных в пределах шума моря и рядом с кричащими чайками, сократили бы свою жизнь строительством каменных стен, непосильной работой. На что ему, Гэзу, было жаловаться, когда он вбивал три новых столба в размокшую землю, а затем вставлял скобы на место? Мужчины и женщины, побывавшие там, где побывал он, – в афганской провинции Гильменд и в Сирии, – не жаловались, считали, что это унижает их достоинство . ... но это было раньше, а это было сейчас.
Он работал размеренно. Он не торопился. Закончив, он убирал ведро с инструментами в багажник пикапа и отправлялся домой. У него было радио, которое он редко слушал, и телевизор, который редко смотрели, и он приводил дом в настолько презентабельный вид, насколько это было необходимо, хотя Эгги этого бы и не заметила.
Однажды, не скоро, он, возможно, попытается поделиться с ней тем, что произошло во время шторма в далеком месте . ... но, возможно, и нет. Это открыло бы банку, выпустило бы червей на свободу. ‘Будь осторожен в своих желаниях’, - вот что мог бы сказать учитель, или сержант, или приставленный к нему психиатр. Когда-нибудь он может это сделать, но не скоро.
Нужно было убить время до того, как он отправится домой, до того, как придет она, выдержать шторм и укрыться от дождя. Он поехал в замок. У него не было никаких причин быть там. Он входил внутрь, что часто и делал, через низкий вход, ныряя под арки, и присаживался на корточки в том, что могло бы быть большим залом, где вершил суд человек, наделенный властью. Где такой человек считал бы себя в безопасном убежище, даже если бы его будущим была смерть на эшафоте . ... Он сидел там, размышлял, и от этого становилось лучше, потому что приходила Эгги, доза терапии, в которой он нуждался. Внутри этих укрепленных стен пятнадцатого века он нашел то, что искал, посчитав себя в безопасности от досягаемости своей истории.
Файза была занята в баре с посетителями. Ранние обеды для офисных работников и посетителей, которые стекались в Гамбург. Популярное место отдыха, а также выдающиеся артефакты гавани и традиционные ремесла города создавали особую атмосферу. Нетерпеливые посетители щелкнули пальцами, привлекая ее внимание, и в дверях появилась тень.
Дверь была распахнута настежь, как будто потенциальной покупательнице требовалось больше света, чтобы лучше видеть внутри, и порыв ветра, несущий пары дизельного топлива и запах улицы, взъерошил ее волосы, коснулся обнаженной кожи шеи и пощекотал шрам. Было много случаев, когда дверь бара открывалась, тяжелая и антикварная, и мужчины и женщины колебались там, но она чувствовала разницу. Ждала, что кто-то придет, четыре дня и четыре ночи. Она подняла глаза, уставилась на дверь, и увидела, что посетитель кричит ей: "Сколько еще времени пройдет, прежде чем она примет его заказ?" Сначала она не могла разглядеть лица, потому что за ним был свет. Бар был слабо освещен, потому что владелец считал, что это усиливает его атмосферу, а также копии корабельных фигур, свернутых канатов и имитаций огнестрельного оружия. Она знала, что это было то, чего она ждала.
Ей было нелегко в консульстве на Высоком Блайхене.
- Я не знаю, зачем вы пришли сюда. Мы всего лишь консульство.
Куда еще пойти?
- Людей того сорта, о которых вы просите, у нас здесь нет.
Необходимо передать сообщение, связаться с ответственными людьми.
“ И мы скоро закрываемся. Мы открыты не весь день.
Она сказала, почему ей нужно срочно поговорить с людьми, которые поймут.
“Я действительно не знаю, что мне делать, и в любом случае я должна забрать свою дочь из детского сада, а я работаю неполный рабочий день”.
Она взорвалась. Бормотание названий и деревня, которая называлась Дейр аль-Сиярки, ее палец, прижатый к шраму на подбородке, и никаких слез, только с трудом сдерживаемое спокойствие, и сдерживаемый гнев Файзы, должно быть, ударил в самое больное место. Подняли телефонную трубку. Сначала позвонила женщина с требованием прервать урок рисования и отправиться в детский сад, чтобы забрать ребенка. Второй звонок в Берлин, и задержки, и нетерпение, и очевидные переводы, и, наконец . . .
“... Я не знаю, с кем говорю, но не смейте опускать трубку при мне, просто не смейте. Здесь есть молодая леди с историей, от которой кровь застыла бы в жилах, и я верю каждому слову, которое она мне сказала. И вы послушаете ее, услышите меня, послушайте, и вы сделаете то, что необходимо. Итак, вот она.
Ничего не подготовила. Не знала, с чего начать, и услышала женский голос в трубке, который сопровождался металлическим жужжанием, и она предположила, что ее слова записываются. Ее редко подталкивали, не перебивали, и она рассказала это - большую часть из них. Она рассказала о мальчике, британском солдате, и о мужчине, которого она видела в тот день, когда была свидетельницей зверства, а теперь она увидела его фотографию на норвежском сайте в военной форме. Она рассказала все так, как помнила два года назад, и не сомневалась, что помнит каждый час, который это длилось, все это было остро в ее памяти, как лезвие ножа. Было записано ее имя, указан адрес на Ростокер-штрассе. Это будет передано дальше, но не было обещаний того внимания, которое может привлечь ее история. Началось ожидание. Она поблагодарила консула, который пожал плечами и держал ее за руку дольше, чем это было необходимо, словно давая понять, что сделано все возможное и что–то может произойти - или нет. Файза вернулась к работе и в течение четырех дней и четырех ночей каждый раз замечала, что старая деревянная дверь бара открыта.
Ее ожидание закончилось. Невысокий мужчина. Выглядела как бюрократка, и у нее был опыт общения с ними в Гамбурге, поскольку она выдержала все испытания, через которые прошла, чтобы получить статус беженки в Германии. Высокопоставленный чиновник в хорошем костюме, застиранной рубашке с неброским галстуком и начищенных ботинках. Она увидела его лицо, маленькие усики, очки в легкой стальной оправе и узнала его. Улыбка скользнула по его губам. Она вспомнила его по переносной кабине, Газа, которого забрали медики, и ее пальцы, зажимающие рану, потому что самодельная повязка, которую он сделал, чтобы прикрыть ее, ослабла. Затем на его лице появилась сочувственная улыбка, и она могла бы в это поверить, если бы не видела его глаз, холодных, как тогда, когда зима установилась на Северо-эльбском проливе: они прошлись по ней. Он прошел мимо нее, подошел к бару, спросил бы владельца, который указал бы на нее, сказал бы что-нибудь, но не вступал в дискуссию и не договаривался о ее времени. Подошел к столику, где одинокий посетитель засиживался за чашкой кофе, получил приглашение освободиться и, должно быть, на мгновение заглянул незваному гостю в глаза. Он указал на кресло напротив.
Она оставила блокнот для заказов на стойке, вытерла руки о фартук и подошла к нему. Он взял ее за руку. Сказала, как его зовут, что он приехал из Лондона, что ее рассказу потребовалось время, чтобы найти нужную ячейку, и извинилась за задержку.
“Если тебе нужно имя, чтобы называть меня к тому времени, это Живодер, не спрашивай о его происхождении. То, что я хочу сказать, очень просто . . . Мы не забываем. Проходят дни, месяцы, годы, и события кажутся затянутыми дымкой времени, за исключением того, что мы не забыли. У нас есть послание для таких преступников: никогда не недооценивайте длину наших рук. Скажите мне”.
Она указала на другой конец бара, показала ему, где они сидели, и рассказала о норвежских посетителях, их iPad и о том, что она видела, и описала фотографию.
Лаврентий, майор, шел по пустым комнатам квартиры. Рядом с ним была его мать. Заведение было удачно расположено в районе Арбат, где цены были высокими даже по нынешним московским стандартам. Для него это не имело значения. Купленный сразу и оцененный в 8000 долларов за квадратный метр, он имел просторную гостиную с обеденной зоной, кухню, две ванные комнаты, две спальни и небольшой балкон, который был бы хорош летом и не собирал бы слишком много снега зимой. Этим займется его мать; она закажет занавески и коврики, обставит квартиру вплоть до столовых приборов, посуды, постельного белья и полотенец; скорее всего, она выберет насадки для душа и проинструктирует о степени нагрева воды.
В комнатах для допросов в Лефортово он мог вызвать мужчину или женщину, которым нужно было напомнить об их статусе в новом обществе. Он мог сесть за свой стол после того, как человека заставили ждать полчаса или больше в вестибюле, после того, как его провели по коридорам без украшений, без указателей, где он находился в здании, после того, как его привели в комнату, усадили на жесткий стул с прямой спинкой и проигнорировали. Никакого признания, никакой вежливости. Мог заставить человека нервничать, испытывать неуверенность и падать моральный дух, при этом перед ним лежал закрытый файл, и казалось, что он занят у экрана компьютера, который, конечно, находился вне поля зрения испытуемого. Затем, в конце концов, начинал с холодного, односложного голоса и разыгрывал скучающего чиновника, отвечая на вопросы о личности, адресах домашней жизни и работе. Любое интервью, проводимое в укромных уголках старой Лефортовской тюрьмы, усиливало ощущение запугивания, незащищенности: как и предполагалось. Здание было частью легенды о государственном контроле над москвичами . . . там он был свободен от какого-либо надзора. Подозреваемый мог донести на него, пригрозив судебным иском, и жалобы были бы отклонены. Его работа заключалась в защите режима от иностранного шпионажа, в защите режима от диссидентов, подонков, внутренней агитации, в продолжении господства высокопоставленных лиц правящей группы и в продвижении по карьерной лестнице, которая привела бы его, Лаврентия Волкова, в их ряды. Очень просто. В комнатах для допросов Лефортовской тюрьмы он усердно работал над достижением этих целей. Он побывал в сирийском дерьме, и в благодарностях говорилось, что он проявил мужество, лидерство и изобретательность. Он был в городе Мурманске, и его послужной список там свидетельствовал об усердии, целеустремленной преданности целям ФСБ ... Угроза существовала, должна была существовать угроза, было важно, чтобы угроза существовала, была живой и сосредоточилась за пределами государства: через норвежскую границу, по шоссе Е105. Если бы угрозы не было, то работа ФСБ, Федеральной службы безопасности, была бы ненужной. Организацию можно было бы ликвидировать, а ее высокопоставленных офицеров отправить работать в промышленность или водить такси, и снова воцарилась бы анархия, как это было в дни, предшествовавшие приходу к власти президента. Под руководством Лаврентия Волкова этого не произошло, а тем временем он работал с усердием и самоотдачей, и его карьера процветала – как и карьера его отца, бригадного генерала.
Его мать болтала о заказах скандинавской мебели, не очень много, потому что новым культом был минимализм, и импортный телевизор, и немецкие кухонные гарнитуры, и . . . . Он никогда не критиковал свою мать, все еще помнил аромат, которым она пользовалась из Парижа, в тот день, когда он вернулся из Латакии, сирийского портового города, ныне захваченного российскими ВВС, и она обнимала его, как драгоценную игрушку, и духи ударили ему в ноздри, но он не подавился ими, сказал ей, как чудесно быть дома. после полугода службы. Он также никогда не противоречил своему отцу, занимавшему высокое положение, с лучшими связями, но участвовавшему в неудавшейся афганской интервенции. Его отец указал ему путь продвижения: перед кем он должен склонять голову в знак уважения, кто был пьяницей и дураком, которого следовало игнорировать, кто был пьяницей и идиотом, но к которому следовало прислушиваться, и кто был начинающим человеком, а кто был уязвимым и ускользал назад. И он никогда не жаловался на пристальное внимание двух своих помощников, Бориса и Микки, сержантов подразделения, которым когда-то командовал его отец, а теперь они среднего возраста и цепляются за последние строительные леса, водителей, ремонтников и уличный мусор, который он вскоре постарается выбросить. Его отец организовал их отзыв в военную форму для прохождения службы в Сирии, и предполагалось, что они "прикрывали ему спину" и следили за тем, чтобы он вернулся домой в кресле самолета, а не в сумке; никогда не жаловался на них, потому что они хранили тайну долгого дня в далекой деревне, были свидетелями. К их работе, неряшливой, неопрятной, претензий не было, по крайней мере, это было приемлемо.
Его мать сказала, что эта квартира - подходящее жилье для офицера ФСБ с наилучшими перспективами продвижения по службе, будущего . ... Он следил бы за иностранными дипломатами, за теми из западноевропейских стран, которые были наиболее враждебны, и руководил бы программами, направленными на то, чтобы сделать их неуверенными, параноидальными: угрозы домашним питомцам, кражи со взломом в домах и страх паразитов, который возникает в результате кражи со взломом, и открывание окон в разгар зимы, и замена сигнализации, и размещение порнофильмов на рабочем столе семьи, и преследование местных работников. Он сказал своей матери, что благодарен ей за внимание к его новому дому.
Снаружи Микки ссутулился за рулем "Мерседеса", а Борис наклонил голову, когда открывал дверцу для матери Лаврентия, но не для него, ему было отказано в уважении. Они были там, были свидетелями. Они пошли пообедать в новый итальянский ресторан.
Он должен был чувствовать себя сильным, способным контролировать свою судьбу, но не чувствовал.
Принтер выдал снимок.
Наклонившись вперед, вглядываясь в плечи в форме, широкополую фуражку со знаками отличия ФСБ, Фи сказала: “Я бы сказала, веселый парень”.
Элис указала пальцем. “И это морщина на его лице, на которую нам сказали обратить внимание, но вы могли бы пропустить ее, если бы не были рядом”.
“Я должен узнать его, проникнуться его видом”.
“ Не просто мельком. За ним нужно приглядеть.
Идущий на юг по Кеннингтон-лейн офис, подальше от чудовищного здания грязно-желтого цвета с зелеными лужайками, которое навсегда осталось Башнями Чаушеску и домом Службы, был известен тем, кто нуждался в такой информации, как Живодерский двор, или, проще говоря, как Ярд. Его дверь была зажата между входами в таксомоторную компанию и рыбный бар и находилась напротив ателье, специализирующегося на серьезных переделках. Казалось, разные клиенты приходили и уходили, и было бы трудно выделить именно эту дверь, без номера и таблички с именем, но со звонком и глазком, как и во всем остальном необычном. Так и было. Внутри, с телевизионным монитором в помощь и объективом, направленным на улицу, находился тот самый Колдстример, который отвечал за охрану на заседаниях Круглого стола. Если у него и было огнестрельное оружие, то это не признавалось, но, безусловно, у него были в пределах легкой досягаемости газовые баллончики, перцовый баллончик и светошумовые гранаты. Второй этаж выходил во Двор, и на окнах были постоянно опущены жалюзи, но за ними, вне поля зрения, находились стальные пластины. Одна зона открытой планировки и простой письменный стол, который принадлежал Кнакеру, и две рабочие поверхности, которые были территорией его единственных помощников – Фи и Элис. У других специалистов "Круглого стола" была комната дальше на этом этаже, а еще у двоих были верхние этажи, где имелись свободные спальные помещения. Кнакер обычно говорил, что заражения от сотрудников в главном здании можно было бы избежать, если бы эти "рыцари в доспехах" (или хулиганы) были отделены от стада.
– Дело не только в девушке - там, где Живодер.
- Совершенно верно, там был мальчик-разведчик.
“Чего мы от него ждем? Что он может для нас сделать?” Спросила Элис, закатывая глаза. Знал ответ, но был бы удивлен, услышав его произнесенным вслух.
И получил ответ. “Кажется, я припоминаю, что сегодня утром Живодер назвал это "стратегическим политическим преимуществом", тем, чего мы добиваемся. Причиняем вред этому парню, этому майору Лаврентию Волкову, прижимаем его и получаем от этого дивиденды. Зачем нам нужен этот оркнейский отшельник . . . Я имею в виду, мы не добьемся от Живодера никакого моралистического дерьма. Это для пользы, для начала и для конца – и для чего же еще? ”
“Наш парень устроил побег, ‘убегая от всего этого" и все такое. Больной человек . . .”
Фи пожала плечами. Они преуспели, нашли веб-сайт далеко на севере и недалеко от чувствительной российской границы, запросили хакерскую атаку и были экономны с теми, кому нужно было знать и почему. Была отправлена фотография, а также имя, звание и местонахождение, где этот офицер в настоящее время служил. На экране Фи появился файл. Там, где работали две женщины, до сих пор бизнес казался просто сферой торговли, которой Живодер был известен и которой наслаждался.
“Да, я слышал, что он был болен, наш парень. Он должен провести опознание, получить глазное яблоко, но мы бы не доверили ему выполнять тяжелую работу, убивать ублюдка. Скорее всего, он бы испугался . . . и в использовании сирийских ковбоев есть свои прелести. Какой удар для них, прямо по земле Кремля. Представьте, что слух об этом проникает во все эти угрюмые головы беженцев в лагерях для обездоленных: настало время труб и тимпанов. Какое ободрение для всех этих бедных попрошаек , которые считают себя неудачниками . ... и, возможно, конечной целью является начало участия русских в "трясине" как раз тогда, когда они собираются и готовы – миссия выполнена – отправиться домой. Это привлекательно и может быть сделано, но с самого начала парень должен пройти идентификацию. Вход и выход.”
“ Логично. Элис усмехнулась.
Он оставался неподвижен. Гэз подтянул колени и обхватил их руками, изо всех сил стараясь дышать ровно. Не нуждался в прогнозе, имел достаточный опыт штормов, чтобы знать, что в тот вечер он достигнет крещендо, затем оборвется и уйдет. Ночью он будет усиливаться. И черная собака подходила, фыркая, к его лодыжкам. Он оставался в похожем на гробницу зале замка, и мало света проникало в маленькие глазницы, где шумел ветер и плевался дождь. Острова были связаны с историей.
Если бы он не смирился с тем, что на островах господствовали давно минувшие события, он не смог бы остановиться на Вестрее. История для Гэза была актуальна, потому что она давала ему представление о иерархической структуре важности, о том, на чем стояла его собственная жизнь – и где он был, и что он делал, был свидетелем – и чего не сделал, вцепившись в свою заряженную винтовку. Не сделал ничего, что выделяло бы его, и больше не был игроком в формировании событий. Возможно, однажды скажет что-нибудь в этом духе Эгги. Мог бы попытаться нашептать ей на ухо немного философии, которая, как он надеялся, защитит его от собаки.
История была источником жизненной силы Оркнейских островов. Мужчины и женщины прожили свою жизнь, вырастили детей, похоронили своих родителей на продуваемой всеми ветрами земле с тех пор, как отступил Ледниковый период. Скара-Бре, поселение 5000-летней давности, было открыто, когда волны обрушились на берег и смыли песок, скрывавший цивилизацию. Кольцо Броджера и Несс Броджер считались уникальными в Европе, и стены там были построены сорок пять столетий назад толщиной в пятнадцать футов. Христиане пришли за 1400 лет до прибытия Газа, и места давно исчезнувшего и дисциплинированного народа были возрождены викингами, которые нацарапали имя женщины на стене в погребальной камере, назвав ее ‘самой красивой’, а святой был убит ударами топора по приказу ярла Хакона 900 лет назад, и его имя “Магнус” присвоено собору в Керкуолле. Средневековые катастрофы приходили и уходили, а в более современные времена морские катастрофы нанесли ущерб престижу Королевского военно- морского флота и предполагаемой безопасной якорной стоянке в Скапа-Флоу . ... затопление " ройял Оук " от торпед немецкой подводной лодки восемьдесят лет назад, на борту находилось 1200 человек, двое из трех утонули . Гэз знал сигнальный буй и местонахождение могилы святого, а также место последнего упокоения стольких людей, чьи жизни едва вошли в историю, но которые все равно опередили его, капрала Гэри Болдуина, Специального разведывательного полка (уволен по состоянию здоровья и непригоден к службе). Позади него была арка, и на камне было нацарапано послание, оставленное много сотен лет назад: Когда я увижу кровь, я пройду над тобой ночью. История островов захлестнула его с головой, но Эгги было на это наплевать. Вырезанные на камне слова религии также не произвели на нее впечатления, и она отвергла бы это обещание защиты и послание в убежище.
Она будет с ним ранним утром, а потом буря утихнет, и он будет спасен от демонов. Он глубоко дышал, пытаясь унять дрожь. ... Она не уважала историю. Не в первый и не во второй раз, в его постели в бунгало, но в третий раз, когда они были вместе. Ее инициатива и он, мокрый от нерешительности и нервничающий, потому что раздевание там выходило за рамки правил его жизни, а она сбрасывала и швыряла обрывки одежды в сторону скота, который приходил посмотреть на эти выходки. Секс под ударом Говара, и она сверху, а он снизу, и его тело впоследствии покрылось рубцами от укусов крапивы, а под ними были чистые каменные стены, осевшие в домах, построенных около 5500 лет назад. Те, кто жил там, не стали бы сдерживаться, и Эгги подражала им и взяла его с собой, научила и освободила его, и он представлял себе запахи костра, пота и грязи, вкус их стряпни, а море разбивалось о скалы под ними. Она рассмеялась, отстранилась от него, взяла резинку, сложила ее и аккуратно положила в свою сумку, чтобы выбросить, а затем отправилась на поиски своей одежды и оделась сама . ... В его жизни не было другой настоящей любви. Он думал, что их любовь у стен поселения, дверных проемов и магазинов была направлена на то, чтобы испытать его, посмотреть, считает ли она, что он стоит того, чтобы преследовать его, и никогда не говорила ему, как она его оценивает . ... Он мог представить себе каждый камень в ближайшей к нему стене, мог слышать крики моллюсков и крачек и мог почувствовать стыд того давнего дня, который породил отчаяние. Он ничего не делал в своем укрытии над деревней, был наблюдателем.
Это был ужасный шторм, который налетел на Вестрея с Атлантики, и почти такой же ужасный, как тот, что набирал силу над возвышенностями Джабаль-аль-Рувак и над верховьями Евфрата, но он верил, что находится в безопасности, и Эгги скоро будет с ним, и притяжение жестокой истории, недавней и давно ушедшей, но не утраченной, останется немного позади.
Дельта Альфа Сьерра, второй час
Ветер и дождь обрушились на Газа.
Только что рассвело, и он был сух, удобен, накормлен и готов принять своего обычного посетителя. Затем он засыпал, затем дремал, затем проводил последние послеполуденные часы, готовясь к наступлению сумерек и продвижению в темноте к стене, где стояла камера, и принимался за сложную работу по вскрытию вентиляционных блоков, извлечению батарейки и замене ее . ... почти рутинно, и он мог бы сделать это с закрытыми глазами и отключенным разумом. За исключением того, что он не спал и не дремал, и у него было сильное чувство, что впереди плохой день.
Он лежал в своей вырытой яме, укрывшись за парусиновой сеткой, в которую он вплел куски высушенного терновника. Солнце еще не взошло за его спиной, но всегда оставалась вероятность, что свет может отразиться от линз его бинокля. Газ был осторожен, принимал меры предосторожности. Не спешил, когда этого не требовалось, и соблюдал все основные законы для сохранения своей безопасности. Он считал, что взрывы боеприпасов, минометов и артиллерии приближаются, и иногда он видел яркие вспышки взрывов. Он винил людей из Спецназа.
Из-за расположения деревни Дейр-эль-Сиярки мобильные группы из Херефорда проводили здесь некоторое время. Деревня располагалась на естественной мертвой земле, и незнакомцам было трудно узнать о ее существовании. Она проходила рядом с главным шоссе, но была вне поля зрения. Деревня и ее жители предоставляли возможность тихого, но всестороннего наблюдения за дорогой. Не все было сделано с помощью электроники и спутниковой фотосъемки. Все еще существовала потребность в том, чтобы человек сидел на корточках, жевал траву и, казалось, был в полусне, считая движущуюся по дороге бронетехнику: видел, российская это бронетехника, иранская, бронетехника "Хезболлы" или сирийская, и идентифицировал войска в движении. Человек, жующий траву, или камера, встроенная в стену, проделали честную работу. Деревня пережила предыдущие кампании, когда ИГИЛ оттесняло правительственные войска, и была лучшей, когда оставалась анонимной и едва заметной на военной карте. Герои Херефорда привезли кое-какое старое оружие и немного потренировались с детьми, им было скучно, потом они были польщены, а затем наполнились глупой храбростью. Они бы – деревенские подростки – считали себя неуязвимыми, их обучало тактике одно из самых талантливых подразделений в мире, они бы считали себя выше уровня "би-би-си" ... Они бы той ночью пошли по дороге, черт возьми, Газу повезло, и расстреляли палаточный лагерь иранцев. Это все равно что взять ручку метлы, найти живую изгородь с осиным гнездом и хорошенько по ней ударить. Газ наблюдал за маневрами российских войск, иранских подразделений, ополченцев из Ливана и регулярных частей сирийского правительства. Его умение заключалось в том, чтобы оставаться неподвижным на склоне холма, никем не замеченным, вести наблюдение, записывать и докладывать: это была работа Специального разведывательного полка. У него была боевая винтовка и связка гранат, но он не собирался ими пользоваться. Он был там, чтобы заменить батарейку в камере, предполагалось, что он прибудет незамеченным, выполнит свое задание и ускользнет.
Он увидел девушку. С ней были собаки. Пожилые деревенские женщины уже направлялись к реке с ведрами в руках. Несколько парней были в пути, грузились в пикапы и, возможно, направлялись дальше по дороге, возможно, им нужно было на работу. Ее собаки всегда следовали за ней по пятам. Он знал эту девушку несколько месяцев, понял по дерзкой ее улыбке, озорству в глазах, что секрет его убежища ей известен. Хотя она часто сидела в паре футов от его сетки, достаточно близко, чтобы протянуть руку и коснуться его, достаточно близко, чтобы доверительно прошептать, они никогда не разговаривали, она с ним, он с ней – и это создавало своего рода комфорт. Гэз был уверен, что она вернулась в деревню и никогда не проболталась, что он был там, все еще там, никогда не хвасталась своим умением найти его. Он бы знал . ... Мальчишки из деревни вышли бы поглазеть на склон холма, а затем подошли бы ближе, охваченные любопытством . ... старейшина деревни пришел бы с фруктами и безалкогольным напитком ... и мальчикам из Херефорда сказали бы. В ходе допроса было бы сказано, что он скомпрометирован и возвращаться не следует. Она сохранила свой секрет, подошла к нему вплотную и показала свою дерзость, и держала это при себе – и он не знал почему.
Вместе с собаками она отправилась в загон олд-торна и откинула строительный поддон, который одновременно служил воротами, и козы резвились, сумасшедшие и возбужденные. Ему было интересно, поела ли она уже, что съела на завтрак . ... Иногда она приносила ему немного винограда и из складок своей юбки клала его рядом с его головой, а затем шла дальше с козами. Заиграла музыка, затем ее прервал запоздалый призыв к молитве. Она проигнорировала его и позволила козам и собакам вести ее . . Затем она услышала взрывы, и он увидел еще больше вспышек детонации. Жители деревни, некоторые полуодетые, высыпали из дверных проемов, склонили головы набок и прислушались. Каждое действие имело последствия, как учили Гэза, и он наблюдал и чувствовал, что день пройдет плохо, и мог видеть тусклые очертания бронетранспортеров, идущих по дороге колонной.
Возможно, тогда он смог бы переехать. . . упаковал свой "Берген", уложил снаряжение, привел в порядок шкуру. Выполз наружу и выбрался на плато, где земля была плоской, покрытой песком, и не было никакого укрытия, ни деревьев, кустарников, ни камней. Она не обращала внимания на дождь, ее волосы и плечи были закутаны в толстый шарф, в руках она держала легкую палку, а на талии у нее болтался пластиковый пакет с едой и водой. Он думал, что она услышала бы достаточно снарядов и минометных выстрелов, чтобы смириться с фатализмом: продолжила бы свой день и надеялась, что шторм из дождя, ветра или артиллерийских снарядов пройдет мимо нее. Он увидел, что конвой на большой скорости приближается по дороге, но все еще не доезжает до трассы, ведущей в деревню, ее легко не заметить, и Газ заметил, что на одном из джипов – в тусклом свете, под дождем и грязным ветром – был российский флаг, прикрепленный к радиоантенне.
Когда-то солдат советской армии, а теперь ветеран, Яша применил свои военные навыки к навыкам охотника. Десятилетия назад он потерял большую часть плоти, часть мышц и часть кости на левой ноге в результате взрыва одной из тех дерьмовых маленьких мин, которые афганцы разбросали недалеко от советской базы в Кундузе. Он мог ходить, в некотором роде, но не быстро.
Медведь тоже был ветераном и ранен.
Они смотрели друг на друга. Между ними было около сорока шагов, и медведь узнал бы, кто он такой. Он назвал это Жуковым: хорошее имя для медведя. Он был бы примерно двух с половиной метров в высоту и весил бы почти полтонны. Его шерсть была насыщенного коричневого цвета красного дерева, глаза казались черными и обладали безжизненным холодом, и Яша подумал, что зверь разорвал бы человека на куски длинными загнутыми когтями своей правой передней лапы. Любому мужчине пришлось бы выстрелить Жукову между глаз и уронить его мертвым грузом, если бы он был так близко . . любому мужчине, но не Яше. Ему было за шестьдесят, он был снайпером в мотопехотном полку, демобилизовался по инвалидности и приехал в Мурманск в поисках какой-либо формы охотничьей терапии, пока его рана, казалось, заживала, затем началась гангрена, казалось, улучшение, затем ухудшение. И у Жукова, его предполагаемого друга – единственного друга – здоровье было не лучше. Оба ущербные, оба подозрительные и замкнутые, и оба с легкой привычкой убивать.
Медведь, возможно, хотел покончить с жизнью охотника из-за того, что испытывал постоянную боль и был свирепого нрава, мог бы сделать это без труда. Возможно, Яша хотел убить Жукова из жалости, от скуки и потребности в безудержном возбуждении, и у него в руках была винтовка, взведенная, с поставленным на предохранитель патроном.
Но оба, по-разному, относились друг к другу с уважением. Он смирился с медведем, бродившим рядом с его хижиной, а медведь смирился со стариком, вторгшимся на его территорию в дикой тундре Кольского полуострова. Целых полчаса, под мелким дождем, они не сводили друг с друга глаз. Яша обычно первым прерывался и отправлялся домой, и он предполагал, что Жуков почувствует себя польщенным оказанной честью и возобновит поиски ягод, основного продукта его рациона. За год до этого Яша поехал в Мурманск, сходил к ветеринару, исписал пачку банкнот и попросил дозу транквилизатора. Насколько большого животного? Большого. Достаточно большой для коровы? Достаточно большой для лося. Чтобы усмирить его или вырубить? Чтобы заглушить, по крайней мере, пятнадцатиминутную дозу. Деньги заговорили, и вместе с дозой пришел дротик, который был заряжен в винтовку стрелка Драгунова. Он выстрелил в него с того же расстояния, что и сейчас, хорошо попав в левое плечо, и животное пошатнулось, зашаталось и зарычало, показав зубы и один коготь, но только один. Другая передняя лапа, чуть выше подушечек, была скручена в тугой узел из колючей проволоки, которая раздвинула мех и проколола кожу, образовав инфицированную рану, покрытую ржавчиной. Он мог бы застрелить его с все еще прикрепленной проволокой, мог бы положить конец его страданиям, но вместо этого поехал в Мурманск, сунул деньги ветеринарному врачу и сказал ему, что требуется усыпить взрослого самца лося. Он с опаской приблизился к распростертому существу, заметил злобу в его глазах и почувствовал, что оно борется с силой наркотика, проходящего через него. Он глубоко вздохнул, опустился на колени и плоскогубцами отодвинул проволоку, из которой потекла кровь. Он не был сентиментальным человеком и был знаком с болью, и это были те же самые плоскогубцы, которыми он вырвал один из своих собственных задних зубов, но слезы текли ручьем, пока он проводил эту грубую операцию. Пять проволочных петель освободились, рана открылась, и летние мухи роились, и тогда он увидел, что медведь уже отгрыз половину своей лапы и половину когтей, грыз их и беспокоился о них. Он смазал его дезинфицирующим средством и заметил, что дыхание медведя участилось, увидел первое подергивание задней лапы и первое движение языка по массивным пожелтевшим зубам. Он дал животному имя самого выдающегося из сталинских генералов, человека железной воли. . . Жуков. Он вернулся в свою каюту, свое убежище, которое нашел в виде обломков, утеплил и высушил, а также забаррикадировал дверь и окна. Медведь пришел на следующий день, а вечером следующего дня сел на задние лапы перед дверью, и Яша, заглянув в глазок, понял, что остальная часть его лапы теперь откушена. На высоте намотки проволоки был оставлен обрубок. Его вмешательство могло ничего не дать. Но мясо казалось чистым, и медведь регулярно фыркал, с шипением выдыхая, чтобы отогнать скопище мух, и он наблюдал за домом Яши, затем, казалось, удовлетворился тем, что нашел благодетеля, и ушел. С тех пор он видел медведя много раз, отметил прихрамывающую походку и изгиб раненой лапы, поскольку она меньше опиралась на землю, и то, как он сосал и сплевывал, чтобы удалить грязь: розовая плоть исчезла, сменившись грубым кожистым покровом. Охотнику был знаком единственный отпечаток лапы с подушечками и когтями, а перед ними гладкий след от обрубка, нанесенного самому себе. Это было прекрасное животное . ... Оно могло преследовать его, оно могло быть его другом. Но он убил бы его, если бы это было необходимо, если бы боль когда-нибудь стала невыносимой. Проволока должна была появиться в результате работы пограничных войск. Пограничные войска доставили проволоку, когда укрепляли забор, отделяющий Мурманский район на Кольском полуострове от территории Норвегии. Они бы ее выбросили. Он ненавидел их.
У охотника Яши не было женщины в городе по шоссе Е105. Не было у него там и собутыльника. Его деловым контактом был агент, который продавал привезенные им шкурки диких животных, населяющих тундру диких трав, карликовой березы и морошки. Он убивал своих животных ради трофейных голов, которые можно было повесить на стены в коттеджах и гостиницах и которые были популярны в Санкт-Петербурге и Москве. Он жил среди застенчивых, осторожных рысей, песцов и неуловимой росомахи, а также среди лосей, северных оленей и единственного медведя, Жукова, который очаровал его.
Медведь никогда не обращал на него внимания. Часто, выходя на улицу со своим ружьем и двигаясь молча по безлюдной местности, он чувствовал, что за ним следят. Он думал, что зверь доминирует над ним, и часто в своем доме-убежище он мягко разговаривал с ним, называл его тем именем, которым сам его наградил, заводил беседу и убеждался в собственном безумии. Оно наблюдало, оно обошло вокруг, повернулось к нему спиной и отвернулось, чтобы полакомиться ягодной веткой, и он потерял его из виду.
“Хех, Жуков, хех. Друг, я увижу тебя. Я надеюсь. У меня нет другого друга. Держись поближе и будь в безопасности”.
На главную железнодорожную станцию, рядом с гаванью и доками – дождь усилился – Тимофей приехал торговать.
Прибытие поезда с юга всегда поднимало ему настроение, и это было для него таким же хорошим местом для заработка, как и любое другое в Мурманске. Двадцать четыре часа от Санкт-Петербурга до Мурманского вокзала и тридцать шесть, если поезд прибыл из Москвы. Лучше всего было, когда молодые новобранцы военно-морского флота направлялись в Североморск, вверх по побережью. Они покупали. Тимофей был одет в тонкую ветровку, которая едва защищала от мелкого дождя, выцветшие джинсы и потертые и в пятнах кроссовки. Его светлые волосы были подстрижены как попало и не соответствовали стилю, но у него было волевое лицо с высокими скулами и выступающей челюстью, а в его глазах был такой отрешенный взгляд, как будто его внимание было далеко, когда он спешил пробраться в толпу молодых военных, которые потягивались, кашляли и курили, и которым разрешалось несколько минут сходить облегчиться перед заключительной частью их путешествия, к своим кораблям и казармам. В лучшие времена рядом с ним была бы Наташа, которая своей улыбкой привлекала бы парней в форме, жаждущих комфорта в виде обертки или таблетки. Он работал среди них, имел дело только с наличными, у него не было времени на сдачу, и он сунул деньги в задний карман; в правом боковом кармане его куртки лежали таблетки, а в левом боковом - клочки бумаги со скрученными концами. Это было нелегко для него, потому что он не только должен был заниматься бизнесом, но и избегать споров с ушлыми ребятами, которые хотели поторговаться, а также должен был отдавать себе отчет в том, что военная полиция будет искать его или ему подобных и набросится со своими дубинками и наручниками, если он будет слишком выделяться.
У него зазвонил телефон. Сначала он не обратил на это внимания. Был слишком занят торговлей. Он позволял телефону звонить столько, сколько осмеливался, потому что если бы он звонил слишком долго, то привлек бы внимание. Он положил в карман наличные, раздал таблетки, и в тот день они разошлись лучше, чем обертки. Он двигался быстро и слышал, как сержанты кричат детям, чтобы те садились в автобусы. Рядом с ним образовалась очередь, и его окружили покупатели. Он хорошо продавался, но у Наташи получилось бы лучше. Она была бы там со своей улыбкой, приподнятыми бровями, надутыми губами, и каждый ребенок мысленно раздел бы ее и стал бы нащупывать деньги, а она бы слегка покачивала бедрами. Все они были бы парнями-подводниками, если бы направлялись в Североморск, где стояли в доке "охотники-убийцы" . . и она много говорила о подводных лодках, и у нее были на то причины . ... а его телефон продолжал звонить глубоко в кармане, и у него не было времени ответить, и несколько сержантов проталкивались между детьми и тащили их к автобусам, и дождь стекал с его волос. Он продал все свои таблетки, и осталась только ладонь, полная оберток. Перед ним стоял старшина. Установился зрительный контакт. Мужчина считал Тимофея подонком. В его глазах и усмешке, казалось, читался вопрос, и он коснулся пальцами рукояти дубинки, прикрепленной к поясу. Что бы он предпочел? Предпочел бы он, чтобы дубинка ударила его по лопатке, а затем по берцовой кости, или предпочел бы вернуть незаметно подсунутый процент от своей добычи? Тимофей презирал людей, которые носили форму и обладали властью из-за побрякушек на груди. Он был свободолюбив: он ускользнул, а телефон все еще звонил в кармане.
Машина Тимофея была припаркована в переулке. Он ездил на маломощном Fiat 500, который давно перестал иметь какую-либо ценность, кроме как для сдачи в утиль. Машина была хороша для Тимофея и Наташи, выкрашена в тускло-серый цвет, ее почти не заметили, и сейчас она отвезет его к воротам тюрьмы, потому что именно в этот день она выйдет на свободу. Он не был на суде и не навестил ее в тюрьме. Ублюдкам было бы слишком легко, если бы он это сделал, назвал бы себя. Она бы не ожидала, что он приедет, и он окажется за углом, за пределами камер, а она выйдет через маленькую дверцу в больших воротах и уйдет, и, возможно, просто плюнет в канаву, и завернет за этот угол, и двигатель будет работать, а пассажирская дверь открыта. Она скользнула бы внутрь, подняла бы его руку и положила себе между ног, а он завел бы двигатель, и они уехали. Он скучал по ней, очень скучал.
Он снял трубку и услышал тяжелое, прерывистое дыхание. Отец Тимофея был пьяницей, дипломированным алкоголиком. Большинство его приятелей в квартале почти каждый день напивались дешевой водкой. Звучало так, будто у его отца была паническая атака, или он был напуган, или просто пьян.
“ Да . . .?”
Тишина, нарушаемая только бессвязным мычанием.
“ В чем дело? Ты слишком зол, чтобы сказать? Зачем ты звонил?
Ему ответили. Одно слово. Иностранное, неуклюжее на заплетающемся языке его отца, и очевидный страх сделал его звучание более невнятным. “Бесподобный”.
- Скажи это еще раз.
“Бесподобный”.
На языке Тимофея, отточенном в многоэтажке рядом с церковью Спаса на Водах, это слово было странным моментом.
Это был первый раз, когда Живодер сделал это, разбудив спящего.
Для этого потребовалось экстренное заседание комитета. Он разговаривал с ними по своему мобильному телефону, включенному в режим "безопасно", Элис провела презентацию, а Фи внесла свой вклад, представив четко выстроенные портреты личностей вовлеченных лиц. Вопрос ненадолго повис в воздухе . ... дата и обстоятельства вербовки семьи в тогдашнем советском военном порту Мурманск: ими не пользовались в течение полувека; затраты на поддержание их платежной структуры; и риск того, что то, что когда-то было надежной подписью, теперь может давно устареть, подобно чайнику, пришедшему в негодность из-за застарелого известкового налета . ... Комитет проголосовал четырьмя голосами против двух за просьбу Кнакера. Семья в Мурманске была, выражаясь современным языком, "пустой тратой места", ничего не вносила и должна была получить резкий хлопок по лодыжке, который пробудил бы их ото сна. Один из членов комитета сказал: ‘Разбудите спящего, и он рыгнет, пойдет посрать, посмотрит в зеркало и либо пробежит милю, либо станет тем человеком, которого вы всегда хотели видеть на борту. Одно из двух, но тебе придется разбудить его, чтобы узнать. Им нужно будет прислать агента для нанесения удара. Элис сказала, что такой человек был определен для изготовления ослиной ноги, а Фи сказал, что Живодер занимается своим делом и должен завернуть его утром. Они усердно работали над логистикой, расписанием поездок и увеличивали их количество. Прощальный укол: “Все это стоит того, затраченных усилий и пробуждения спящего?”
От Фи, проработавшей дюжину лет в Knacker: “Если это сработает, мы получим благодарного союзника, небольшого, но хорошо позиционированного, а поскольку у этих людей долгая память, дружба и благодарность сохранятся на протяжении поколений. В сердце Сирии у нас были бы активы , и мы могли бы контролировать передвижение сил Асада , русских , иранцев и " Хезболлы " . . . Если это не сработает, то мы почти ничего не потеряем, возможно, просто сожжем спящих. Мы должны смириться с этим ”.
От Элис, которая проработала во Дворе с Живодером пятнадцать лет: “Мы посылаем знакомого нам человека, и он связывается со спящим, его водят по кругу и он хорошо видит цель. Тогда все, что ему нужно сделать, это уточнить личность и сообщить свое местонахождение, и мы выведем его на чистую воду. У нас есть хороший кандидат на эту роль. Приезжает команда сопровождения, делает необходимое. Не подключен к нам. Прилично удален. Первые дни, но выглядит неплохо. Лучше, выглядит очень хорошо.”
Все перешло к Живодеру, все предсказуемо. Его девочки, Фи и Элис, могли бы удалить зубы в комитете без анестезии и были убедительны, и это была та операция, небольшая миссия, для которой люди из "Круглого стола" идеально подходили. Живодер предположил, что в архиве спрятано досье, содержащее сведения о множестве спящих в своих кроватях и тихо похрапывающих людей. Некоторые подписались бы на деньги, и одному Богу известно, что Живодер вряд ли был щедр с государственными средствами. Некоторые возненавидели бы любой крайне левый или крайне правый режим, с которым они сталкивались. Некоторые были бы скомпрометированы, острые крючья вонзились бы в их плоть, а он имел дело с вербовкой такого уровня в Ирландии, и люди плакали, чтобы освободиться от него, и им не вытирали глаза и не улыбались сочувствием, и большинство из них теперь были мертвы. А некоторые страдали от эгоизма и испытывали трепет от того, что жили во лжи и изменяли друзьям, соседям, работодателям и семье, и Кнакер умело тешил их тщеславие. Девочки хорошо поработали, откопав спящего, опознав его и запустив процесс. Кодовым словом для того, чтобы вытащить негодяя в Мурманске из его ямы, было Бесподобный.
Он взял такси. Девушка, милая душа, сказала, что вернется к работе официанткой. Он попросил показать аэропорт, уединенную часть среди складов.
С Северного моря надвигался шторм, который, должно быть, направлялся в устье Эльбы. Его высадили у складов. Стоял, оглядываясь по сторонам, и хотел, чтобы его поприветствовали. На него посветили фонариком.
- Ты тот, кого называют Живодером... Имя, которое мне дали?
“Это то, на что я отвечаю”.
Живодер предположил, что пилот был бывшим военным. Ни застиранной белой рубашки, ни золотых полосок на погонах, ни черного галстука-клипсы. На нем был цельный комбинезон тускло-оливкового цвета, без значка о звании, без ленточки и без именной бирки, но в темных очках, наполовину спрятанных в волосах. Они пошли вместе, завернули за угол и увидели с подветренной стороны ангара двухмоторную "Сессну". Кнакеру она показалась жалко маленькой, и он увидел, как крылья слегка трепещут на ветру.
- Твоя девушка сказала мне, куда мы направляемся.
-Хорошо.
“Я должен сказать, что сегодня вечером именно там такая погода”.
- Это правда?
“Лично я бы не стал пускать в это дело свою кошку. Мы можем немного столкнуться”.
- Мы войдем внутрь? - спросил я.
“Могу, но попробую. Не совсем выпуклый с альтернативными полосками. Но да, вероятно”.
Ветры хлестали по острову с силой щетки. Дождь начисто вымыл землю и, должно быть, тек реками по переулкам и создавал водопады с холмов. Дождь барабанил, а ветер завывал в проводах над головой.
На полу, рядом со своей кроватью, в позе эмбриона лежал Гэз.
Те, кто не был среди прибывших на остров, были знакомы со свирепостью штормов, обрушившихся на Вестрей и все другие Оркнейские острова. Несколько траулеров и краболовных лодок стояли на якоре недалеко от берега в бухте перед отелем и кладбищем. Фермеры позаботились бы о том, чтобы их домашний скот смог выдержать удар. Остров был задраен, и школа должна была закрыться на следующее утро . . . и работа разнорабочего была приостановлена. Его тело скомкало ковер, и он лежал на боку на твердой гладкой поверхности винила, покрывающего половицы. Никто на острове не знал, что Газ был солдатом, служил в районах отчаянных боевых действий в Сирии, Афганистане или Северной Ирландии. Он никогда не говорил об этом, менял тему, если его спрашивали о его прошлом, не упоминал о болезни или помощи психиатра, никому не рассказывал о девушке, которую ударили, и о женщине-полицейском, надевающей наручники, и о времени в камерах и на скамье подсудимых. Никогда не рассказывал о том дне, когда шторм – те же ветры и те же дожди – обрушился на долину и деревню недалеко от главного шоссе, которые, как считалось, имели значение для сбора разведданных. Он не знал, как Эгги доберется до дома утром, и ожидал, что у него в ухе зазвонит мобильный и он услышит ее голос, говорящий ему: "Извини и все такое, Гэз, просто не могу прийти". Это не будет длиться вечно. Скоро увидимся. . Она не звонила, а его телефон лежал рядом. В тот вечер он ничего не ел и не пил, был взрослым мужчиной и развалиной.
Сначала это было похоже на низкий рокот, отдаленную грозу, и грохот искажался ветром. Он напрягся, чтобы лучше слышать. Самолет с неподвижным крылом и, вероятно, кружит, чтобы определить местонахождение полосы на острове Вестрей. Кашель становится громче, двигатель работает на пределе своей мощности. Аэродинамический носок должен быть горизонтальным, а ветер дуть поперек взлетно-посадочной полосы. Газ оценил. ... Он бы сказал, что знал в лицо каждого островитянина, некоторых лучше, чем других, но знал каждого достаточно хорошо, чтобы кивать и махать рукой, включая детей и стариков, которые почти не покидали своих домов . ... и знал в лицо каждого жителя деревни, проживавшего в тот день в Дельта Альфа Сьерра, знал их ремесла, привычки и распорядок их дней, наблюдал за ними и прятался от них – и понял простую истину. Самолет, прилетающий в Вестрей такой ночью, в кромешной тьме, с минимумом навигационных огней и со стеклоочистителями на ветровом стекле кабины, едва способными очистить его от дождя и обеспечить пилоту необходимую видимость, означал вопрос жизни и смерти. Он выпрямился, а затем крадучись пересек пол, изобразив ползание леопарда, которое он довел до совершенства в прошлой жизни, незабытое, добрался до окна и отдернул занавеску. Он задавался вопросом, для кого прилетел самолет. Чрезвычайная ситуация: мужчина, женщина или ребенок окажутся в этом полумире, разделенном двумя крайностями - жизнью и смертью. Кто упал, у кого был инфаркт миокарда, кто стал жертвой инсульта, кто был в такой опасности, что врача и медсестру выслали из Керкуолла на материке на север, в Вестрей, рискуя собственным выживанием? Он увидел огни. Они были низкими и, казалось, колебались, опускались, кидались в сторону, затем прыгали, затем падали. Ему было интересно, кто из островитян пострадал от бедствия, потребовавшего бегства в такую непогоду. Или кто вот-вот родится?
Вопрос жизни и смерти для одного из них. Огни самолета, казалось, погасли, и двигатель взревел в ночи.
Глава 3
Затормозила машина. Он услышал, как открылась дверь, расплескались лужи, дверь захлопнулась. Машина тронулась с места. Его калитка, из-за отсутствия масла, застонала, когда ветер ударил в нее, и захлопнулась. Шаги по гравию.
На двери висел старый молоток, которым пользовались редко, но исправный. Два громких стука. Гэз знал, что отличает незнакомца: была ли входная дверь заперта в ночное время? Островитяне, те, у кого есть родословная, у кого, возможно, дедушка похоронен на кладбище на берегу, кто знал землю, ее людей и историю, не потрудились бы запереть дверь, повернуть ключ, задвинуть засов. В ту ночь Газ запер дверь, защищаясь от демонов, которые охотились на него. Он был в темноте, когда подъехала машина, осторожно подъезжавшая по дороге. В бунгало у него не было ничего, что стоило бы украсть, и у него редко бывало больше наличных, чем было в его кошельке. С таким же успехом он мог бы оставить дверь незапертой, но не сделал этого, и он считал себя в большей безопасности за недавно установленной врезкой ... Он осознал истину. Он думал, что приземление самолета ночью, в самый разгар шторма, было вопросом жизни и смерти. Но в дверь постучали. Жизнь и смерть Гэза. Его машина была припаркована сбоку от бунгало. Если бы островитянин руководил несколькими работами, в том числе службой такси Westray, то на четкий вопрос был бы дан определенный ответ. Был ли этот ординатор дома? Определенно был дома. Газ лежал на полу в холле. Ручку двери никто не пробовал, но он услышал нетерпение, выраженное в отрывистом кашле и плевке, затем проклятие, затем топот ног. Еще один стук, и еще, и переступание хлюпающих ботинок. Голос откуда-то издалека, тогда в нем было мало слов, ровно столько, чтобы подтолкнуть к его истории, рассказанной в Переносной кабине, где проводился разбор полетов. Не крик, а голос, соперничающий с воем ветра и потоками дождевой воды из-за переполнения водосточных желобов.
“ Давай, Гэз, открой эту чертову дверь. На улице идет дождь, если ты не знал. Я Живодер, встретил вас той ночью в "ФОБЕ", услышал вашу историю, показания очевидца. Прилетел через небольшой шквал и пришел повидаться с вами. Небольшое предложение . ... Как я уже сказал, идет дождь. Я уже наполовину утонул. Гэз, поторапливайся.
Он протянул руку к ключу в замке, нащупал косяк, пока цепочка не оказалась у него в пальцах. Дверь была заперта, но не на цепочку. Первые месяцы своего пребывания на Вестрее он был прикован цепью, но шесть месяцев назад отказался от этого уровня безопасности. Он застегнул цепь. Тогда, и только тогда, он повернул ключ и приоткрыл дверь, насколько позволяла цепочка. На ступеньках стоял мужчина. Лампа безопасности в конце передней стены бунгало освещала плечо промокшего плаща, но большая часть лица была в тени от полей фетровой шляпы, и с него ручьями стекал дождь.
“ Мы же не собираемся валять дурака, правда, Гэз? Скажи мне, что это не так. Ты ведь здесь, наверху, славишься гостеприимством? Выбраться из этого дерьма было бы небольшим милосердием”.
Конечно, Газ помнил его, помнил его лицо и звук его голоса, который был таким чертовски спокойным, и глаза, пронзавшие его насквозь, и помнил также двух женщин, которые маячили на заднем плане, одна за Живодером, другая за Газом: симпатичную женщину и женщину-мясника, ни на одном из них не было формы, у обеих были кожаные наплечные кобуры и пистолеты на груди. Прокрутилась пленка, и он рассказал свою историю, историю, которая чуть не уничтожила его, и он спрятался от нее.
- Не понимаю, какое у меня к вам дело.
“Будет легче, если я буду внутри, надеюсь, с зажженным огнем”.
“С прошлым покончено, я в нем не живу”.
“ Всего лишь небольшое дело, что-нибудь простое и быстрое. Лучше, если бы это было объяснено.
“ Тебе следует уйти. ” Голос Гэза дрогнул. - Тебе следует уйти.
“ Небольшое дельце, которым будешь руководить ты, Гэз. Что-нибудь стоящее. Я говорил тебе, что здесь идет дождь, или я забыл тебе сказать, и немного дует ветер.
“Я двигаюсь дальше. У меня новая жизнь”.
- Будет лучше, если я скажу тебе с глазу на глаз, на что мы смотрим. Не хотел бы, чтобы ты думал, Гэз, что в моей жизни нет ничего большего, чем подниматься ночью во время сильного шторма, чтобы повидаться со старыми приятелями или вспомнить старые войны. Никогда не был силен в ностальгии. Собираюсь ли я взламывать дверь, ломать ее? Нет ... но с удовольствием помогу тебе с обратной дорогой ”.
“ Не могли бы вы уйти? Пожалуйста, уходите.
“ Прочти свои записи, Гэз, и диагноз. Я мог бы принести тебе больше пользы, чем если бы ты сидел на заднице в темноте, пугаясь собственной тени. Думаю, я мог бы поставить перед тобой какую–нибудь цель, получше - краткосрочную или долгосрочную, - чем принимать таблетки и прятаться.
- Мне ничего от тебя не нужно.
“ Я видел эту девушку сегодня. Приятный ребенок. Привлекательная, если бы не шрам. Храбрая, как львица, конечно. Не загнанная в угол и не жалеющая себя. Мне нужно напоминать тебе о том, что она сделала? Что ты думаешь, Гэз? Провалы в памяти, не так ли?”
“ Просто уходи. Возвращайся туда, откуда пришел.
“Забудь, что это вообще произошло? Будь милым. Забудь то место? Забудь, что было сделано? Забудь преступников? Продолжать косить траву, чинить протекающие крыши и делать какую-нибудь стандартную сантехнику или электрику? Газ, есть вариант отвернуться от этого. Или мне следует сказать тебе, чего я от тебя хочу?
- Тебе нечего мне сказать.
“ Дождь определенно идет сюда. ... Девушка по имени Файза помогла нам найти русского, который был связным, и мы провели проверку. У меня есть имя и место работы, и именно там ты нужен нам на борту, Газ. Нам нужно, чтобы ты делал то, что у тебя хорошо получается ”.
“ Я не слушаю. Я ничего не слышу.
“Мне холодно, Газ, и я промокла, но это слишком важно для меня, чтобы беспокоиться о себе. Он в Мурманске, русский, сбросивший груз вины . . . Все, что мы хотим от тебя, - это чтобы ты зашел туда, применил несколько навыков, которыми ты знаменит. Взгляни на него, опознай наверняка, мелочь с медным дном. Выходите после того, как отметите его. Он майор ФСБ и думает, что с ним все в порядке, почему бы и нет? Но он был бы неправ, и это не ваша проблема, это моя. Это не такая уж большая просьба, Гэз, и ты был бы хорошо вознагражден: не деньгами, которые не оскорбили бы тебя, а гордостью, уважением и осознанием того, что ты не ушел, когда представился шанс. Сними цепочку с двери, будь хорошим парнем.
“Возвращайся туда, откуда пришел”.
“Я оказываю тебе услугу. Серьезно. Не можешь провести остаток жизни, забившись в угол. Шанс вернуть себе уважение. Подумай об этом. Приезжай и забери меня, когда подумаешь ... в Мурманск, да? С такой работой мы справляемся хорошо. За пределами Мурманска? Мы собираем все это воедино. Просто подумай об этом”.
- Уходи. - У Гэза перехватило горло.
- Чашечка кофе была бы кстати, пока ты думаешь.
Мужчина сел. Вытянул руку, чтобы не упасть, его пальцы оказались под лужей, опустился и сел. Дождь окатил его, и он протянул руку, чтобы поправить шляпу, чтобы ее не сорвал ветер.
- Ты получил мой ответ. Уходи.
Газ закрыл дверь. Он оставил цепочку, но повернул ключ в замке. Погода этой ночью была такой же плохой, как и в тот день в деревне. Ослабеет ли он в своей решимости? Через несколько минут мужчина уйдет, будет колотить в дверь отеля "Пьероволл", требуя комнату и тепло, и тогда он не ослабеет, но он вспомнил девушку и то, как это было.
Живодер сел на тропинку.
Гравий впился в его плоть. Дождевая вода плескалась вокруг него, ботинки были полны воды, брюки и куртка плотно прилегали к телу, плащ больше не давал ему защиты, и он низко надвинул фетровую шляпу на глаза. Он был уверен в себе.
Были времена, когда Джеймс Лайонел Уикс, Живодер всех, кто был для него важен, за исключением Мод, выломал бы дверь и схватил за горло человека, который увиливал, и сжал бы так, чтобы причинить боль, и были времена, когда он засунул бы пальцы в задний карман, извлек пачку банкнот и заплатил бы ими без обиняков, сколько бы ни потребовалось. Он был знаком с победой и редко разочаровывался. Он не сомневался, что его цель ослабеет, что драмы можно избежать, а ведро дождевой воды на коже и ветер в лицо ускорят процесс. ... Всегда побеждал, и медленная улыбка растекалась по его губам, мешая капающей воде, когда он напоминал себе о шоке, ужасе, визгах других родителей, когда он подставил подножку своему ближайшему сопернику в школьной гонке до 10 лет в мешках, расплющил его и пересек ленту первым. Его собственные родители владели огородом в Уэст-Мидленде "Модные цветы и кактусы", которым теперь управлял младший брат Живодера. Последний раз он был там на похоронах своей матери семь лет назад ... В армию пошел в восемнадцать лет и после начальной подготовки перевелся в разведку . ... с небольшим отклонением. Поступил в Сассекский университет, провел неделю в одиночестве на факультете международных отношений и увидел своих сокурсников безногими и обоссанными, а также услышал, как лектор рассказывал о целях и преимуществах курса. Собрал свою сумку в студенческом общежитии, сел на автобус до города, миновал Купол и свернул прямо на Куинз-роуд, а затем толкнул дверь Призывного пункта и подписал бланк . . . ожидал и требовал, чтобы другие соответствовали его обязательствам . . . Репутация была создана быстро. Некоторые назвали его ‘эксцентричным", большинство оценили его как "трудного’, все согласились, что он "добился успеха", и имя Живодера появилось быстро, с первых дней "пидорского конца насилия в провинции’.