По Эдгар Аллан
Произведения Эдгара Аллана По, издание «ворон»; Эдгар Аллан По

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  Произведения Эдгара Аллана По
  Издание Ворона
  Содержание
  ТОМ 1.
  ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ ЭДГАРУ АЛЛАНУ ПО
  ЭДГАР АЛЛАН ПО
  СМЕРТЬ ЭДГАРА А. ПО
  НЕСРАВНЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НЕКОЕГО ГАНСА ПФАЛЯ (*1)
  Записки Хансу Пфалю
  ЗОЛОТОЙ ЖУК
  ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ В ОДНОМ — ГОМО-КАМЕЛЕОПАРД
  Примечания—Четыре зверя
  УБИЙСТВА НА УЛИЦЕ МОРГ
  ТАЙНА МАРИ РОЖЕ.(*1)
  ПРОДОЛЖЕНИЕ “УБИЙСТВ НА УЛИЦЕ МОРГ”.
  ПРИМЕЧАНИЯ—Мари Роже
  МИСТИФИКАЦИЯ С ВОЗДУШНЫМ ШАРОМ
  МИСС, НАЙДЕННАЯ В БУТЫЛКЕ
  ОВАЛЬНЫЙ ПОРТРЕТ
  ТОМ 2.
  ПОХИЩЕННОЕ ПИСЬМО
  ТЫСЯЧА ВТОРАЯ СКАЗКА ШАХЕРЕЗАДЫ
  ПАДЕНИЕ В ВОДОВОРОТ.
  ФОН КЕМПЕЛЕН И ЕГО ОТКРЫТИЕ
  МЕСМЕРИЧЕСКОЕ ОТКРОВЕНИЕ
  ФАКТЫ По ДЕЛУ месье ВАЛЬДЕМАРА
  ЧЕРНЫЙ КОТ.
  ПАДЕНИЕ ДОМА АШЕРОВ
  МОЛЧАНИЕ —БАСНЯ
  МАСКА КРАСНОЙ СМЕРТИ.
  БОЧОНОК АМОНТИЛЬЯДО.
  БЕС ИЗВРАЩЕННЫЙ
  ОСТРОВ ФЕЙ
  СВИДАНИЕ
  ЯМА И МАЯТНИК
  ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЕ ПОХОРОНЫ
  ВЛАДЕНИЯ АРНГЕЙМА
  КОТТЕДЖ ЛЭНДОРА
  УИЛЬЯМ УИЛСОН
  СЕРДЦЕ-ПРЕДАТЕЛЬ.
  БЕРЕНИКА
  ELEONORA
  ПРИМЕЧАНИЯ Ко ВТОРОМУ ТОМУ
  Ноты — Шехерезада
  Примечания—Maelstrom
  Примечания—Остров Фей
  Примечания — Домен Арнхайм
  Записки—Береника
  ТОМ 3.
  РАССКАЗ А. ГОРДОНА ПИМА
  ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА
  ГЛАВА 1
  ГЛАВА 2
  ГЛАВА 3
  ГЛАВА 4
  ГЛАВА 5
  ГЛАВА 6
  ГЛАВА 7
  ГЛАВА 8
  ГЛАВА 9
  ГЛАВА 10
  ГЛАВА 11
  ГЛАВА 12
  ГЛАВА 13
  ГЛАВА 14
  ГЛАВА 15
  ГЛАВА 16
  ГЛАВА 17
  ГЛАВА 18
  ГЛАВА 19
  ГЛАВА 20
  ГЛАВА 21
  ГЛАВА 22
  ГЛАВА 23
  ГЛАВА 24
  ГЛАВА 25
  ПРИМЕЧАНИЯ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ
  ЛИГЕЙЯ
  МОРЕЛЛА
  ПОВЕСТЬ О РВАНЫХ ГОРАХ
  ОЧКИ
  КОРОЛЬ ВРЕДИТЕЛЕЙ
  Сказка, Содержащая Аллегорию.
  ТРИ ВОСКРЕСЕНЬЯ На НЕДЕЛЕ
  ТОМ 4.
  ДЬЯВОЛ НА КОЛОКОЛЬНЕ
  ЛЬВИНЫЙ
  Фиксирование АБЗАЦА
  METZENGERSTEIN
  СИСТЕМА ДОКТОРА ТАРРА И ПРОФЕССОРА ФЕТЕРА
  ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ТИНГАМА БОБА, ЭСКВАЙРА
  ПОКОЙНЫЙ РЕДАКТОР ЖУРНАЛА “GOOSETHERUMFOODLE”. Собственной персоной
  КАК НАПИСАТЬ СТАТЬЮ о “БЛЭКВУДЕ”
  ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
  МИСТИФИКАЦИЯ
  БАЛОВСТВО
  СЧИТАЕТСЯ ОДНОЙ ИЗ ТОЧНЫХ НАУК.
  СТРАННЫЙ АНГЕЛ
  ФЕЕРИЯ.
  ТУГАЯ МЕЛЛОНТА
  РЕДАКТОРАМ "КНИГИ ЛЕДИ":
  НА БОРТУ ВОЗДУШНОГО ШАРА “ЖАВОРОНОК”
  ГЕРЦОГ ОМЛЕТСКИЙ.
  ПРОДОЛГОВАТАЯ КОРОБКА.
  ПОТЕРЯ ДЫХАНИЯ
  ЧЕЛОВЕК , КОТОРЫЙ БЫЛ ИЗРАСХОДОВАН
  РАССКАЗ О ПОСЛЕДНЕЙ КАМПАНИИ BUGABOO И KICKAPOO.
  ДЕЛОВОЙ ЧЕЛОВЕК
  ПЕЙЗАЖНЫЙ САД
  ШАХМАТИСТ МАЛЬЦЕЛЯ
  СИЛА СЛОВ
  РАЗГОВОР МОНОСА И УНЫ
  РАЗГОВОР ЭЙРОСА И ХАРМИОН
  ТЕНЬ —ПРИТЧА
  ТОМ 5.
  ФИЛОСОФИЯ МЕБЕЛИ.
  ПОВЕСТЬ Об ИЕРУСАЛИМЕ
  СФИНКС
  ЛЯГУШКА-ПОПРЫГУНЧИК
  ЧЕЛОВЕК Из ТОЛПЫ.
  НИКОГДА НЕ СТАВЬ НА КОН СВОЮ ГОЛОВУ
  Сказка с Моралью.
  ТЫ ТОТ САМЫЙ МУЖЧИНА
  ПОЧЕМУ МАЛЕНЬКИЙ ФРАНЦУЗ НОСИТ РУКУ НА ПЕРЕВЯЗИ
  БОН-БОН.
  НЕСКОЛЬКО СЛОВ С МУМИЕЙ.
  ПОЭТИЧЕСКИЙ ПРИНЦИП
  ДРЕВНЕАНГЛИЙСКАЯ ПОЭЗИЯ (*)
  СТИХИ
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  СТИХИ БОЛЕЕ ПОЗДНЕЙ ЖИЗНИ
  ВОРОН.
  КОЛОКОЛА.
  УЛАЛУМ
  ХЕЛЕН
  АННАБЕЛЬ ЛИ.
  ВАЛЕНТИНКА.
  ЗАГАДКА
  ДЛЯ ЭННИ
  К Черту...
  ФРЭНСИС С. ОСГУД
  ЭЛЬДОРАДО.
  МАРИИ ЛУИЗЕ (ШОУ)
  МАРИИ ЛУИЗЕ (ШОУ)
  ГОРОД В МОРЕ.
  СПЯЩИЙ.
  Примечания
  СТИХИ О МУЖЕСТВЕННОСТИ
  ЛЕНОР
  ТОМУ, КТО В РАЮ.
  КОЛИЗЕЙ.
  ДВОРЕЦ С ПРИВИДЕНИЯМИ.
  ЧЕРВЬ-ПОБЕДИТЕЛЬ.
  ТИШИНА
  СТРАНАГРЕЗ
  ГИМН
  В ЗАНТЕ
  СЦЕНЫ ИЗ “ПОЛИТИКА”
  НЕОПУБЛИКОВАННАЯ ДРАМА.
  СТИХИ ЮНОСТИ
  ВВЕДЕНИЕ К СТИХОТВОРЕНИЯМ—1831
  ПИСЬМО МИСТЕРУ Б.
  СОНЕТ—НАУКЕ
  АЛЬ-АРААФ (*)
  ТАМЕРЛАН
  ХЕЛЕН
  ДОЛИНА ВОЛНЕНИЙ
  ИЗРАФИЛ*
  ЧТОБЫ ...
  ЧТОБЫ ...
  К РЕКЕ...
  ПЕСНЯ
  ДУХИ УМЕРШИХ
  МЕЧТА
  Любовные романы
  СКАЗОЧНАЯСТРАНА
  К ОЗЕРУ ... ЧТОБЫ...
  ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА
  “САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ”.
  ИМИТАЦИЯ
  ГИМН АРИСТОГИТОНУ И ГАРМОДИЮ
  Перевод с греческого
  МЕЧТЫ
  “В ЮНОСТИ я ЗНАЛ ОДНОГО”
  Примечания
  СОМНИТЕЛЬНЫЕ СТИХИ
  ОДИН
  АЙСЕДОРЕ
  ДЕРЕВЕНСКАЯ УЛИЦА
  ЛЕСНАЯ ГРЕЗЫ
  Примечания
  Электронная книга произведений Эдгара Аллана По "Проект Гутенберг", издание "Ворон" Эдгара Аллана По
  Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других частей мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете скопировать его, раздать или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg, прилагаемой к этой книге, или онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, вам необходимо ознакомиться с законами страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.
  Название: Произведения Эдгара Аллана По
     Издание "Ворон"
  Автор: Эдгар Аллан По
  Дата выхода: 19 мая 2008 г. [Электронная книга № 25525]
   [Последнее обновление: 5 января 2022 г.]
  Язык: Английский
  Кодировка набора символов: UTF-8
  Продюсеры: Дэвид Уиджер и Карло Траверсо
  *** НАЧАЛО ПРОЕКТА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ГУТЕНБЕРГА "ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЭДГАРА АЛЛЕНА ПО" ***
  
  Произведения Эдгара Аллана По
  Эдгар Аллан По
  В ПЯТИ ТОМАХ
  Издание Ворона
  
  Содержание
  ТОМ 1.
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  ЖИЗНЬ ЭДГАРА ПО
  СМЕРТЬ ЭДГАРА ПО
  НЕСРАВНЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НЕКОЕГО ГАНСА ПФААЛЯ
  ЗОЛОТОЙ ЖУК
  ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ В ОДНОМ - ГОМО—КАМЕЛЕОПАРД
  УБИЙСТВА На УЛИЦЕ МОРГ
  ТАЙНА МАРИ РОЖЕ.(*1)
  МИСТИФИКАЦИЯ С ВОЗДУШНЫМ ШАРОМ
  Ср. НАЙДЕННЫЙ В БУТЫЛКЕ
  ОВАЛЬНЫЙ ПОРТРЕТ
  
  ТОМ 2.
  ПОХИЩЕННОЕ ПИСЬМО
  ТЫСЯЧА ВТОРАЯ ПОВЕСТЬ О ШАХЕРЕЗАДЕ
  ПОГРУЖЕНИЕ В ВОДОВОРОТ.
  ФОН КЕМПЕЛЕН И ЕГО ОТКРЫТИЕ
  МЕСМЕРИЧЕСКОЕ ОТКРОВЕНИЕ
  ФАКТЫ По ДЕЛУ месье ВАЛЬДЕМАРА
  ЧЕРНЫЙ КОТ.
  ПАДЕНИЕ ДОМА АШЕРОВ
  САЙЛЕНС —БАСНЯ
  "МАСКА КРАСНОЙ СМЕРТИ".
  БОЧОНОК АМОНТИЛЬЯДО.
  ЧЕРТЕНОК ИЗВРАЩЕННОГО
  ОСТРОВ ФЕЙ
  СВИДАНИЕ
  ЯМА И МАЯТНИК
  ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЕ ПОХОРОНЫ
  ВЛАДЕНИЯ АРНХАЙМА
  КОТТЕДЖ ЛЭНДОРА
  УИЛЬЯМ УИЛСО
  СЕРДЦЕ-ПРЕДАТЕЛЬ.
  БЕРЕНИС
  ЭЛЕОНОРА
  ПРИМЕЧАНИЯ НА ВТОРОЙ ТОМ
  
  ТОМ 3.
  Рассказ А. Гордона Пима
  Глава 1
  Глава 2
  Глава 3
  Глава 4
  Глава 5
  Глава 6
  Глава 7
  Глава 8
  Глава 9
  Глава 10
  Глава 11
  Глава 12
  Глава 13
  Глава 14
  Глава 15
  Глава 16
  Глава 17
  Глава 18
  Глава 19
  Глава 20
  Глава 21
  Глава 22
  Глава 23
  Глава 24
  Глава 25
  примечания к третьему тому
  
  Лигея
  Морелла
  сказка неровные горы
  в ОЧКИ
  ЦАРЬ ВРЕДИТЕЛЯМИ
  ТРИ ВОСКРЕСЕНЬЯ В НЕДЕЛЮ
  
  ТОМ 4.
  ДЬЯВОЛ НА КОЛОКОЛЬНЕ
  LIONIZING
  Х-КИ В ПУНКТЕ
  МЕТЦЕНГЕРШТЕЙН
  СИСТЕМА ДОКТОРА ТАРРА И ПРОФЕССОРА КРУГЛАЯ КВАДРАТНАЯ ДЛЯ ЛОШАДИНЫХ СКАЧЕК
  ЛИТЕРАТУРНОЙ ЖИЗНИ THINGUM БОБ, ЭСКВАЙР.
  КАК НАПИСАТЬ БЛЭКВУДА СТАТЬИ
  ЗАТРУДНИТЕЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ
  МИСТИФИКАЦИИ
  РАЗВРАТНЫЙ
  АНГЕЛ СТРАННЫЙ
  MELLONTA TAUTA
  ГЕРЦОГ ДЕ Л''OMELETTE
  ПРОДОЛГОВАТОЙ КОРОБКИ
  ЗАТРУДНЕНО ДЫХАНИЕ
  ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ БЫЛ ИЗРАСХОДОВАН
  ДЕЛОВОЙ ЧЕЛОВЕК
  ЛАНДШАФТ, САД
  MAELZEL ПО ШАХМАТИСТ
  СИЛА СЛОВА
  БЕСЕДА МОНОСА И УНЫ
  РАЗГОВОР EIROS И CHARMION
  ТЕНЬ—ПРИТЧА
  
  ТОМ 5.
  ФИЛОСОФИЯ МЕБЕЛИ
  ПОВЕСТЬ О ИЕРУСАЛИМЕ
  СФИНКСА
  ПРЫГ-СКОК
  ЧЕЛОВЕК ТОЛПЫ
  НИКОГДА НЕ СТАВЛЮ ДЬЯВОЛА ГОЛОВУ
  ТЫ ТОТ ЧЕЛОВЕК,
  ПОЧЕМУ МАЛЕНЬКИЙ ФРАНЦУЗ НОСИТ РУКУ НА ПЕРЕВЯЗИ
  БОН-БОН
  НЕСКОЛЬКО СЛОВ С МУМИЕЙ
  ПОЭТИЧЕСКИЙ ПРИНЦИП
  СТАРОЙ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ
  
  СТИХИ
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  СТИХИ О ЖИЗНИ
  ВОРОН
  КОЛОКОЛА
  УЛЯЛЮМ
  ХЕЛЕН
  АННАБЕЛЬ ЛИ
  ВАЛЕНТИНА
  ЗАГАДКА
  ДЛЯ АННИ
  В F--
  Фрэнсис С. Осгуд
  Эльдорадо
  с Марией-Луизой (показать)
  о Марии-Луизы (самовольном)
  город в море
  спящего
  отмечает,
  
  стихи мужественности
  Ленор
  один в раю
  Колизей
  "заколдованный замок"
  червь-победитель
  тишина
  сне-земли
  гимна
  на Закинф
  сцены из “завоевывают”
  стихи молодости
  введение в стихи—1831
  письмо г-Б—.
  СОНЕТ К НАУКЕ
  АЛЬ-AARAAF
  ТАМЕРЛАНА
  ХЕЛЕН
  ДОЛИНЕ ВОЛНЕНИЯ
  ИСРАФИЛ
  К --
  К --
  РЕКИ--
  ПЕСНЯ
  ДУХОВ УМЕРШИХ
  МЕЧТА
  РОМАНТИКА
  СКАЗОЧНОЙ СТРАНЕ
  ОЗЕРА-ЧТОБЫ ...
  ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА
  “САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ”.
  ИМИТАЦИЯ
  ГИМН АРИСТОГИТОН И ГАРМОДИЙ
  МЕЧТЫ
  “В МОЛОДОСТИ Я ЗНАЛ ОДНОГО”
  ОТМЕЧАЕТ,
  
  СОМНИТЕЛЬНЫЕ СТИХИ
  САМОСТОЯТЕЛЬНО
  , ЧТОБЫ ИСИДОР
  ДЕРЕВЕНСКОЙ УЛИЦЕ
  ЛЕСНОЙ ЗАДУМЧИВОСТИ
  ПРИМЕЧАНИЯ
  
  OceanofPDF.com
  ТОМ 1.
  OceanofPDF.com
  ЭДГАР АЛЛАН ПО
   С БЛАГОДАРНОСТЬЮ
  Подхвачен от какого—то несчастного хозяина, за которым немилосердная Катастрофа
   Следовала быстро и следовала все быстрее, пока его песни не стали одним бременем —
   Пока панихиды по его Надежде не стали этим печальным бременем
   “никогда-никогда больше!”
  Эта строфа из “Ворона” была рекомендована Джеймсом Расселом Лоуэллом в качестве надписи на памятнике в Балтиморе, который отмечает место упокоения Эдгара Аллана По, самой интересной и оригинальной фигуры в американской литературе. И чтобы подчеркнуть ту особую музыкальность гения По, которая привлекает каждого читателя, мистер Лоуэлл предложил этот дополнительный стих из “Дворца с привидениями”:
  И все с жемчужным и рубиновым сиянием
       Это была прекрасная дворцовая дверь,
   Через которую текло, текло, текло,
       И сверкающий все больше,
   Отряд Отголосков, чья сладкая обязанность
       Оставалось только петь,
   голосами непревзойденной красоты,
       Остроумие и мудрость их короля.
  Родился в бедности в Бостоне 19 января 1809 года, умер при мучительных обстоятельствах в Балтиморе 7 октября 1849 года, вся его литературная карьера, длившаяся едва ли пятнадцать лет, была жалкой борьбой за существование, его память злонамеренно искажена его первым биографом Грисволдом, насколько полно истина наконец победила ложь и как великолепно По стал самим собой. За "Ворона”, впервые опубликованную в 1845 году и в течение нескольких месяцев читаемую, декламируемую и пародируемую везде, где говорили на английском языке, полуголодный поэт получил 10 долларов! Менее чем через год его брат, поэт Н. П. Уиллис, обратился с трогательным призывом к почитателям гения от имени всеми забытого автора, его умирающей жены и ее преданной матери, жившей в то время в очень стесненных обстоятельствах в маленьком коттедже в Фордхэме, штат Нью-Йорк:
  “Перед вами один из лучших ученых, один из самых оригинальных гениев и один из самых трудолюбивых представителей литературной профессии нашей страны, чей временный перерыв в работе из-за телесной болезни немедленно ставит его в один ряд с обычными объектами общественной благотворительности. Нет промежуточного пункта остановки, нет уважительного убежища, где с деликатностью, свойственной гению и культуре, он мог бы заручиться помощью до тех пор, пока, с возвращением здоровья, он не возобновит свои труды и свое ничем не омраченное чувство независимости ”.
  И это была дань уважения американской публики мастеру, подарившему ей такие волшебные истории и тайны, как “Падение дома Ашеров“ и "Лигейя"; такие увлекательные мистификации, как “Несравненное приключение Ганса Пфаалля”, “Рукописи. Найдено в бутылке”, “Погружение в водоворот” и “Мистификация с воздушным шаром”; такие рассказы о совести, как “Уильям Уилсон”, “Черная кошка” и “Сердце-предатель”, в которых возмездие за раскаяние изображено с ужасающей точностью; такие рассказы о красоте природы, как “Остров Фей” и “Владения Арнгейма”; такие замечательные исследования логических рассуждений, как “Золотой жук”, “Убийства на улице Морг”, “Похищенное письмо” и другие. “Тайна Мари Роже”, последняя, констатация факта, демонстрирующая удивительную способность автора правильно анализировать тайны человеческого разума; такие рассказы об иллюзиях и подшучивании, как “Преждевременные похороны” и “Система доктора Тарра и профессора Фетера”; такие фрагменты феерии, как “Дьявол на колокольне” и “Странный ангел”; такие приключенческие рассказы, как “Повесть Артура Гордона Пима”; такие статьи с острой критикой и обзорами, которые вызвали у По восторженное восхищение Чарльза Диккенса, хотя они и сделали его многим другом. враги среди надутых второстепенных американских писателей, столь безжалостно разоблаченных им; такие прекрасные и мелодичные поэмы, как “Колокола”, “Дворец с привидениями”, “Тамерлан”, “Город в море” и “Ворон”. Какое наслаждение для измученных чувств читателя представляет это зачарованное царство чудес! Какая атмосфера красоты, музыки, цвета! Какие ресурсы воображения, конструирования, анализа и абсолютного искусства! Можно было бы почти посочувствовать Саре Хелен Уитмен, которая, признавшись в наполовину вере в старое суеверие о значении анаграмм, обнаружила в переставленных буквах имени Эдгара По слова “равный Богу”. Его разум, по ее словам, действительно был “Дворцом с Привидениями”, в котором эхом отдавались шаги ангелов и демонов.
  “Ни один человек, - писал сам По, - не записал, ни один человек не осмелился записать чудеса своей внутренней жизни”.
  В эти дни двадцатого века — щедрого признания — художественного, популярного и материального — гениальности, на какие награды не мог бы претендовать Эдгар По!
  Отец Эдгара, сын генерала Дэвида По, американского революционного патриота и друга Лафайета, женился на миссис Хопкинс, английской актрисе, и, встретив неодобрение родителей, сам выбрал профессию театрального деятеля. Несмотря на красоту и талант миссис По, молодой паре приходилось вести жалкую борьбу за существование. Когда Эдгар в возрасте двух лет осиротел, семья находилась в крайней нужде. Очевидно, будущему поэту предстояло остаться в мире бездомным и лишенным друзей. Но судьба распорядилась так, что несколько проблесков солнечного света озарили его жизнь, потому что малыша усыновил Джон Аллан, богатый купец из Ричмонда, штат Вирджиния. О брате и сестре, оставшихся детях, заботились другие.
  В своем новом доме Эдгар нашел всю роскошь и преимущества, которые могли предоставить деньги. Его баловали и показывали незнакомцам. В миссис Аллан обрел всю привязанность, какую только может подарить бездетная жена. Мистер Аллан очень гордился очаровательным, не по годам развитым мальчиком. В возрасте пяти лет мальчик с большим эффектом декламировал посетителям дома Аллан отрывки из английской поэзии.
  С восьмого по тринадцатый год он посещал школу Мэнор-Хаус в Сток-Ньюингтоне, пригороде Лондона. Это был преподобный доктор Брэнсби, глава школы, которого По так причудливо изобразил в “Уильяме Уилсоне”. Вернувшись в Ричмонд в 1820 году, Эдгар был отправлен в школу профессора Джозефа Х. Кларка. Он оказался способным учеником. Годы спустя профессор Кларк так писал:
  “В то время как другие мальчики писали просто механические стихи, По писал настоящие стихи; мальчик был прирожденным поэтом. Как ученый, он стремился преуспеть. Он отличался чувством собственного достоинства, без высокомерия. У него было чувствительное и нежное сердце, и он сделал бы все для друга. Его натура была полностью свободна от эгоизма”.
  В возрасте семнадцати лет По поступил в Университет Вирджинии в Шарлотсвилле. Он покинул это учебное заведение после одной сессии. Официальные документы подтверждают, что он не был исключен. Напротив, он добился похвальных результатов в студенческие годы, хотя и признается, что у него были долги и “неуправляемая страсть к игре в карты”. Эти долги, возможно, привели к его ссоре с мистером Алланом, которая в конечном итоге вынудила его прокладывать свой собственный путь в мире.
  В начале 1827 года По предпринял свое первое литературное предприятие. Он убедил Кэлвина Томаса, бедного и молодого печатника, опубликовать небольшой томик его стихов под названием “Тамерлан и другие стихотворения”. В 1829 году мы находим По в Балтиморе с другим рукописным сборником стихов, который вскоре был опубликован. Он назывался “Аль-Арааф, Тамерлан и другие стихотворения”. Ни одно из этих начинаний, похоже, не привлекло особого внимания.
  Вскоре после смерти миссис Аллан, которая произошла в 1829 году, По с помощью мистера Аллана добился поступления в Военную академию Соединенных Штатов в Вест-Пойнте. Любое очарование, которое, возможно, придавало кадетской жизни в глазах По, быстро исчезло, поскольку дисциплина в Вест-Пойнте никогда не была такой суровой, а условия содержания - такими плохими. По все больше и больше склонялся к литературе. Жизнь в академии с каждым днем становилась все более неприятной. Вскоре он начал намеренно пренебрегать учебой и своими обязанностями, его целью было добиться увольнения со службы в Соединенных Штатах. В этом он преуспел. 7 марта 1831 года По оказался на свободе. Второй брак мистера Аллана предоставил парня самому себе. Его литературная карьера должна была начаться.
  Первая настоящая победа По была одержана в 1833 году, когда он успешно поборолся за приз в 100 долларов, предложенный балтиморским периодическим изданием за лучший рассказ в прозе. “Рукопись. Найденная в бутылке” стала рассказом-победителем. По представил шесть рассказов в одном томе. “Наша единственная трудность, - говорит мистер Латроуб, один из судей, - заключалась в выборе материала из богатого содержания книги”.
  В течение пятнадцати лет своей литературной жизни По был связан с различными газетами и журналами Ричмонда, Филадельфии и Нью-Йорка. Он был верным, пунктуальным, трудолюбивым, основательным. Н. П. Уиллис, который некоторое время нанимал По в качестве критика и заместителя редактора в “Ивнинг Миррор”, писал так:
  “При высочайшем восхищении гением По и готовности оставить его в покое из-за чего-то большего, чем обычная нерегулярность, мы, по распространенным сведениям, ожидали очень капризного отношения к своим обязанностям, а иногда и сцен насилия и трудностей. Однако время шло, и он был неизменно пунктуален и трудолюбив. Мы видели только одно предчувствие этого человека — тихого, терпеливого, трудолюбивого и в высшей степени джентльменского человека.
  “Мы слышали от человека, который хорошо знал его (что следует указывать при всех упоминаниях о его прискорбных нарушениях), что после одного бокала вина вся его природа изменилась на противоположную, демон взял верх, и, хотя ни один из обычных признаков опьянения не был виден, его воля была явно безумной. Повторяем, у нас никогда не было шанса встретиться с этим перевернутым персонажем”.
  22 сентября 1835 года По женился в Балтиморе на своей двоюродной сестре Вирджинии Клемм. Ей едва исполнилось тринадцать лет, самому По было всего двадцать шесть. В то время он жил в Ричмонде и регулярно публиковал статьи в “Южном литературном вестнике”. Только год спустя невеста и ее овдовевшая мать последовали за ним туда.
  Преданность По своей малолетней жене была одной из самых прекрасных черт его жизни. Многие из его знаменитых поэтических произведений были вдохновлены ее красотой и обаянием. Чахотка сделала ее своей жертвой, и постоянные усилия мужа и матери были направлены на то, чтобы обеспечить ей все удобства и счастье, которые позволяли их скудные средства. Вирджиния умерла 30 января 1847 года, когда ей было всего двадцать пять лет. Друг семьи изображает сцену у смертного одра — мать и муж пытаются согреть ее, растирая ей руки и ноги, в то время как ее любимой кошке разрешили прижаться к ее груди, чтобы еще больше согреться.
  Эти стихи из “Аннабель Ли”, написанные По в 1849 году, в последний год его жизни, рассказывают о его скорби по поводу потери жены-ребенка:
  Я был ребенком, и она была ребенком,
       В королевстве у моря;
   Но мы любили любовью, которая была больше, чем любовь —
       Я и моя Аннабель Ли;
   С любовью, которую испытывают крылатые серафимы небес
       Желал ее и меня.
   И это было причиной того, что давным-давно
       В этом королевстве у моря.
   Из облака подул ледяной ветер
       Моя прекрасная Аннабель Ли;
   Так что пришли ее высокородные родственники
       И унес ее от меня,
   Чтобы запереть в гробнице
       В этом королевстве у моря.
  В разное время и в различных качестве По был связан с “Southern Literary Messenger" в Ричмонде, Вирджиния; "Graham's Magazine” и "Gentleman's Magazine“ в Филадельфии; ”Evening Mirror“, ”Broadway Journal“ и "Godey's Lady's Book" в Нью-Йорке. Повсюду жизнь По была полна неустанного труда. Никогда еще рассказы и поэмы не создавались с большей затратой ума и духа.
  Первоначальная зарплата По в "Южном литературном вестнике”, в который он внес первые наброски ряда своих самых известных рассказов, составляла 10 долларов в неделю! Два года спустя его зарплата составляла всего 600 долларов в год. Даже в 1844 году, когда его литературная репутация была надежно закреплена, он написал другу, выражая свою радость по поводу того, что журнал, в который он должен был внести свой вклад, согласился выплачивать ему 20 долларов ежемесячно за две страницы критики.
  Это были обескураживающие времена в американской литературе, но По никогда не терял веры. В конце концов, он должен был одерживать победу везде, где выдающиеся таланты завоевывают поклонников. Его гений не нашел лучшего описания, чем в этой строфе из стихотворения Уильяма Винтера, прочитанного на церемонии посвящения Актерского памятника По 4 мая 1885 года в Нью-Йорке:
  Он был голосом красоты и горя,
   Страсти, тайны и неизведанного ужаса;
   Чистый, как горы, покрытые вечными снегами,
   холодный, как стонущие вокруг них ледяные ветры,
   Темный, как пещеры, в которых грохочут земные раскаты грома,
   Дикий, как бури верхнего неба,
   Сладкий, как слабый, далекий небесный шепот ангела, доносящийся с высоты,
   И нежный, как слеза любви, когда молодость и красота умирают.
  За два с половиной десятка лет, прошедших после смерти По, он полностью овладел собой. На какое-то время злобные искажения Грисволда повлияли на общественную оценку По как человека и писателя. Но благодаря Дж. Х. Ингрэму, У. Ф. Гиллу, Юджину Дидье, Саре Хелен Уитмен и другим эти скандалы были развеяны, и По видят таким, каким он был на самом деле — не как человека без недостатков, это правда, но как самого прекрасного и оригинального гения американской литературы. С годами его слава растет. Его произведения переведены на многие иностранные языки. Его имя нарицательно во Франции и Англии — фактически, последняя нация часто высказывала упрек в том, что собственная страна По не сразу оценила его по достоинству. Но этот упрек, если он когда-либо был оправдан, безусловно, не соответствует действительности.
  W. H. R.
  OceanofPDF.com
  ЭДГАР АЛЛАН ПО
  Автор : Джеймс Рассел Лоуэлл
  Ситуация с американской литературой аномальна. У нее нет центра, а если и есть, то она подобна сфере Гермеса. Она разделена на множество систем, каждая из которых вращается вокруг своих нескольких солнц и часто представляет для остальных лишь слабый отблеск молочно-водяного пути. Наша столица, в отличие от Лондона или Парижа, не является великим центральным центром, из которого жизнь и энергия расходятся до самых краев, а больше напоминает изолированную пуповину, протянутую как можно ближе к центру страны и, кажется, скорее повествующую о былой полезности, чем удовлетворяющую какие-либо нынешние потребности. Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия - каждый имеет свою литературу, едва ли не более отчетливую, чем литература различных диалектов Германии; и у Молодой королевы Запада тоже есть своя собственная, о которой едва ли доходят какие-то внятные слухи до нас, жителей Атлантического океана.
  Пожалуй, нет задачи более сложной, чем справедливая критика современной литературы. Еще приятнее хвалить там, где это необходимо, чем там, где это заслужено, и дружба так часто соблазняет железное перо правосудия на расплывчатый росчерк, что она пишет то, что скорее похоже на эпитафию, чем на критику. И все же, если похвалу преподносить как милостыню, мы не могли бы бросить такую ядовитую похвалу в шляпу ни одному человеку. Тушь критика может в равной степени пострадать от слишком большого количества ореховых шариков или сахара. Но легче быть великодушным, чем справедливым, и мы могли бы с готовностью поверить в это сказочное направление к тайнику истины, если бы судили по количеству воды, которую мы обычно находим смешанной с ней.
  Выдающиеся переживания обычно ограничиваются внутренней жизнью людей с богатым воображением, но биография мистера По демонстрирует такие превратности и своеобразный интерес, какие редко встретишь. Отпрыск романтического брака, в раннем возрасте оставшийся сиротой, он был усыновлен мистером Алланом, богатым виргинцем, чье бесплодное брачное ложе казалось молодому поэту гарантией большого состояния.
  Получив классическое образование в Англии, он вернулся домой и поступил в Университет Вирджинии, где после экстравагантного курса, за которым последовала реформация на последнем этапе, он окончил его с высшими отличиями в своем классе. Затем последовала мальчишеская попытка присоединиться к судьбе восставших греков, которая закончилась в Санкт-Петербурге, где он попал в затруднительное положение из-за отсутствия паспорта, от которого его спас американский консул и отправил домой. Теперь он поступил в военную академию в Вест-Пойнте, из которой был уволен, узнав о рождении сына у своего приемного отца от второго брака, что опровергло его ожидания как наследника. Смерть мистера Аллана, в завещании которого его имя не было упомянуто, вскоре после этого развеяла все сомнения на этот счет, и он сразу же взял на себя обязательства по авторству в качестве поддержки. Однако до этого он опубликовал (в 1827 году) небольшой томик стихотворений, который вскоре выдержал три издания и вызвал большие надежды у многих компетентных судей относительно будущей известности его автора.
  То, что из самых ранних высказываний поэта нельзя извлечь определенного предзнаменования, подтверждается достаточным количеством примеров. Первые стихи Шекспира, хотя и полны энергии, молодости и живописности, дают лишь очень слабое представление о прямоте, сгущенности и бьющей через край морали его более зрелых произведений. Возможно, однако, что Шекспир вряд ли является подходящим примером, поскольку его “Венера и Адонис” были опубликованы, как мы полагаем, на двадцать шестом году его жизни. Латинские стихи Мильтона демонстрируют нежность, тонкое отношение к природе и тонкую оценку классических образцов, но не дают никакого намека на автора нового стиля в поэзии. Юношеские пьесы Поупа исполнены нараспев, совершенно не смягченные сверкающей злобностью и красноречивым безбожием его более поздних постановок. Неопытный намби-памби Коллинза умер, так и не проявив никаких признаков того энергичного и оригинального гения, который он проявил впоследствии. Мы никогда не думали, что мир потерял в “чудесном мальчике” Чаттертоне нечто большее, чем очень изобретательного имитатора темной и устарелой скуки. Там, где он становится оригинальным (как это называется), интерес к изобретательности пропадает, и он становится глупым. Обещания Кирка Уайта были подкреплены респектабельным именем мистера Саути, но, конечно же, без каких-либо полномочий от Apollo. Достоинством их является традиционное благочестие, которое, на наш взгляд, если бы оно вообще было высказано, было бы менее предосудительным в уединенном уголке дневника и в трезвом облачении прозы. Они не цепляются за память с ошеломляющей настойчивостью Уоттса; у них нет и интереса к его случайной простой, удачливой красоте. Бернс, к счастью, благодаря своему скромному положению спасенный от оскверняющего общества "Лучших образцов”, с самого начала писал хорошо и естественно. Если бы ему посчастливилось обладать образованным вкусом, у нас был бы цикл стихотворений, из которых, как и из его писем, мы могли бы кое-где отсеять зернышко от массы плевел. Юношеские усилия Кольриджа ничего не предвещают о том поэтическом гении, который породил одновременно самые смелые, нежные, оригинальные и наиболее одаренные воображением стихи современности. “Часы безделья” Байрона никогда не нашли бы читателя, если бы не бесстрашное и неутомимое любопытство. В первых вступлениях Вордсворта есть лишь смутное предчувствие создателя эпохи. Из ранних стихотворений Саути можно было бы извлечь более надежное предзнаменование. Они показывают терпеливого исследователя, прилежно изучающего историю и неутомимого исследователя красот предшественников, но они не дают никаких гарантий человека, который должен что-то добавить к запасу бытовых слов или к более редким и священным удовольствиям у камина или в беседке. Самые ранние образцы поэтического мышления Шелли также уже являются признаками той эфирной сублимации, при которой дух, кажется, воспаряет над областью слов, но покидает свое тело, стих, чтобы быть погребенным без надежды на воскрешение в их массе. Коули обычно рассматривается как чудо не по годам развитого развития. Но его ранняя безвкусица свидетельствует лишь о способности к рифмованию и метрическому расположению определенных общепринятых комбинаций слов, способности, полностью зависящей от тонкой физической организации и плохой памяти. Раннее стихотворение примечательно только тогда, когда оно демонстрирует усилие разума, и самые грубые стихи, в которых мы можем проследить некоторое представление о целях поэзии, стоят всех чудес гладкого юношеского стихосложения. Можно было бы сказать, что школьник мог бы приобрести привычные качели Поупа просто благодаря ассоциации с движением наклона игровой площадки.
  Ранние произведения мистера По показывают, что он мог видеть сквозь стихи скрытый за ними дух и что у него уже было ощущение, что вся жизнь и изящество одного должны зависеть от воли другого и регулироваться ею. Мы называем их самыми замечательными мальчишескими стихотворениями, которые мы когда-либо читали. Мы не знаем ни одного, которое могло бы сравниться с ними по зрелости намерений и хорошему пониманию воздействия языка и размера. Такие произведения ценны только тогда, когда они демонстрируют то, что мы можем выразить только противоречивой фразой о врожденном опыте. Мы копируем одно из более коротких стихотворений, написанное, когда автору было всего четырнадцать. Начинка немного размыта, но изящество и симметрия контура таковы, каких удается достичь немногим поэтам. В этом есть привкус амброзии.
  ХЕЛЕН
  Елена, твоя красота для меня
       Как тот приятный лай былых времен,
   Который мягко доносится над благоухающим морем,
       Усталый, измученный дорогой странник добрался
   До своего родного берега.
  
  По отчаянным морям, давно привыкшим бродить,
       Твои гиацинтовые волосы, твое классическое лицо,
   Твои манеры Наяды привели меня домой
       За славу, которой была Греция
  , И величие, которым был Рим.
  
   Lo! в той блестящей оконной нише
       Какой статуей я вижу тебя стоящей!
   Агатовая лампа в твоей руке,
       Ах! Психея, из регионов, которые
   являются Святой Землей!
  Именно склонность молодого поэта производит на нас впечатление. Здесь нет “испепеляющего презрения”, нет сердца, “испорченного” до того, как оно благополучно вошло в подростковый возраст, нет того салонного санкюлотства, которое ввел в моду Байрон. Все прозрачно и безмятежно, с приятной ноткой греческого Геликона. Мелодия в целом тоже замечательна. Это не из тех, которые можно продемонстрировать арифметически на кончиках пальцев. Он того более тонкого сорта, который может оценить только внутреннее ухо. Он кажется простым, как греческая колонна, из-за своего совершенства. В стихотворении “Лигейя”, под названием которого он намеревался олицетворить музыку природы, наш мальчик-поэт рисует нам следующую изысканную картину:
  Лигейя! Лигейя!
   Моя прекрасная,
       Чья самая суровая идея
   заставит мелоди бежать,
       Скажи, это твоя воля,
   Развеваться На ветру,
       Или, все еще капризничая,
   Как одинокий альбатрос,
       Действующий в ночь,
   Когда она в эфире,
       Чтобы с восторгом наблюдать за тамошней гармонией
  ?
  Джон Нил, сам гениальный человек, чья лира слишком долго капризно молчала, оценил высокие достоинства этих и подобных отрывков и составил гордый гороскоп для их автора.
  У мистера По было то неописуемое нечто, что люди согласились называть гениальностью. Ни один человек никогда не смог бы точно сказать нам, что это такое, и все же нет никого, кто не осознавал бы неизбежно его присутствие и его силу. Пусть талант корчится и корчится как может, у него нет такого магнетизма. Может быть, кости и сухожилия крупнее, но крыльев не хватает. Талант крепко прикован к земле, и у его самых совершенных работ все еще один фут глины. Гений претендует на родство с самой Природой, так что закат солнца покажется цитатой из Данте, и если Шекспира читать в присутствии самого моря, его стихи покажутся благороднее возвышенной критики океана. Талант может сам заводить друзей, но только гений может наделить свои творения божественной силой завоевывать любовь и почитание. Энтузиазм не может цепляться за то, что само по себе не вызывает энтузиазма, и у того, кто сам не обладает достаточным импульсивным рвением, чтобы быть учеником, никогда не будет учеников. Великий ум связан с безумием только постольку, поскольку им владеет и уносит их демон, в то время как талант надежно удерживает его, как это делал Парацельс, в эфесе своего меча. Для ока гения завеса духовного мира всегда раздвинута, чтобы он мог видеть служителей добра и зла, которые постоянно толпятся вокруг него. Ни один талантливый человек никогда не швырял чернильницей в дьявола.
  Когда мы говорим, что мистер По был гениален, мы не имеем в виду, что он продемонстрировал высочайшие достижения. Но сказать, что он вообще обладает этим, - значит сказать, что ему нужны только усердие, трудолюбие и почтение к оказанному ему доверию, чтобы добиться самых гордых триумфов и самых зеленых лавров. Если мы можем верить Лонгинусу и Аристотелю из наших газет, у нас слишком много гениев высочайшего порядка, чтобы делать место среди них вообще желательным, будь то из-за труднодостижимости или уединенности. Высочайшая вершина нашего Парнаса, по мнению этих джентльменов, безусловно, является наиболее густонаселенной частью страны, что, должно быть, делает ее неудобным местом жительства для людей с поэтическим темпераментом, если любовь к уединению, как утверждает древняя традиция, является необходимой частью их идиосинкразии.
  Мистер По обладает двумя главными качествами гения: способностью к энергичному, но тщательному анализу и поразительной плодовитостью воображения. Первая из этих способностей так же необходима художнику в словах, как знание анатомии художнику в красках или камне. Это позволяет ему по-настоящему мыслить, поддерживать правильное соотношение частей и рисовать правильный контур, в то время как вторые группируются, заполняются и раскрашиваются. Оба эти качества мистер По с исключительной отчетливостью продемонстрировал в своих прозаических произведениях, последнее преобладает в его ранних рассказах, а первое - в более поздних. Оценивая заслуги автора и отводя ему нишу среди наших домашних богов, мы имеем право рассматривать его со своей собственной точки зрения и оценивать его по нашим собственным стандартам. Но, оценивая количество силы, проявленной в его работах, мы должны руководствоваться его собственным замыслом и, поместив их рядом с его собственным идеалом, определить, чего нам не хватает. Мы расходимся с мистером По в его мнениях об объектах искусства. Он считает, что этот объект является созданием Красоты, и, возможно, мы не согласны с ним только в определении этого слова. Но в том, что мы будем говорить о его трудах, мы будем руководствоваться его собственным стандартом. Храм бога песни одинаково доступен со всех сторон, и в нем достаточно места для всех, кто приносит подношения или обращается к оракулу.
  В своих рассказах мистер По предпочел проявить свою силу главным образом в той туманной области, которая простирается от самых крайних пределов возможного до жутких пределов суеверия и нереальности. Он весьма примечательным образом сочетает в себе две способности, которые редко можно встретить соединенными: способность воздействовать на ум читателя неосязаемыми тенями тайны и мельчайшую детализацию, которая не оставляет незамеченной ни булавки, ни пуговицы. И то, и другое, по правде говоря, естественные результаты преобладающего качества его ума, о котором мы упоминали ранее, - анализа. Именно это отличает художника. Его разум сразу устремляется вперед к производимому эффекту. Решив вызвать у читателя определенные эмоции, он заставляет все второстепенные части строго стремиться к общему центру. Даже его тайна математична для его собственного ума. Для него X - это всегда известная величина. В любой картине, которую он рисует, он понимает химические свойства всех своих цветов. Какими бы расплывчатыми ни казались некоторые из его фигур, какими бы бесформенными ни были тени, для него очертания столь же ясны и отчетливы, как у геометрической диаграммы. По этой причине мистер По не питает симпатии к мистицизму. Мистик пребывает в тайне, окутан ею; она окрашивает все его мысли; особенно она воздействует на его зрительный нерв, и самые обычные вещи приобретают от этого радужный оттенок. Мистер По, с другой стороны, - зритель ab extra. Он анализирует, он препарирует, он наблюдает
  “с безмятежным взглядом,
   Чувствуя пульсацию самой машины”,
  ибо таковой она для него практически и является, с колесиками, шестеренками и поршневыми штоками, работающими для достижения определенной цели.
  Эта склонность его ума к анализу уравновешивает поэтическое и, наделяя его терпением быть внимательным, позволяет ему придать удивительную реальность своим самым нереальным фантазиям. Мономания, которую он рисует с большой силой. Он любит препарировать одну из этих раковых опухолей разума и прослеживать все тонкие разветвления ее корней. В создании образов ужаса он также добивается странного успеха, иногда туманным намеком донося до нас некое ужасное сомнение, которое является секретом всего ужаса. Он оставляет воображению задачу по завершению картины, задачу, в которой компетентна только она.
  “Ибо там было много воображаемой работы;
   Тщеславие было обманчивым, таким компактным, таким добрым,
   Что вместо образа Ахилла предстало его копье,
   зажатое в вооруженной руке; его самого позади
   никто не видел, кроме как мысленным взором”.
  Помимо достоинств концепции, произведения мистера По обладают также достоинством формы.
  Его стиль в высшей степени закончен, изящен и по-настоящему классичен. Было бы трудно найти живущего автора, который проявил бы такие разнообразные способности. В качестве примера его стиля мы бы сослались на один из его рассказов “Дом Ашеров”, вошедший в первый том его “Рассказов о гротеске и арабеске”. Она обладает для нас особым очарованием, и мы думаем, что никто не мог бы прочесть ее, не будучи сильно тронут ее безмятежной и мрачной красотой. Если бы ее автор не написал ничего другого, одного этого было бы достаточно, чтобы заявить о нем как о гениальном человеке и мастере классического стиля. В этой сказке встречается, пожалуй, самое прекрасное из его стихотворений.
  Великие мастера воображения редко прибегали к смутному и нереальному в качестве источников эффекта. Они использовали страх не сами по себе, а только в сочетании с другими качествами, как средство подчинения воображения своих читателей. Самая возвышенная муза когда-либо обладала очарованием домашнего очага. Секрет мистера По заключается главным образом в мастерстве, с которым он использовал странное очарование тайны и ужаса. В этом его успех настолько велик и поразителен, что заслуживает названия искусства, а не выдумки. Мы не можем назвать его материалы самыми благородными или чистейшими, но мы должны признать за ним высшие строительные достоинства.
  Как критик, мистер По был эстетически неполноценен. Безошибочный в своем анализе дикции, метров и сюжетов, он, казалось, не обладал способностью воспринимать более глубокую этику искусства. Его критические замечания, однако, отличаются научной точностью и последовательностью логики. В них есть точность и в то же время холодность математических демонстраций. И все же они составляют поразительный освежающий контраст с расплывчатыми обобщениями и яркими личностями того времени. Если им не хватает теплоты, они также лишены пристрастия. Они особенно ценны, поскольку иллюстрируют великую истину, которую слишком часто упускают из виду, о том, что аналитическая способность является второстепенным качеством критика.
  В целом, можно считать несомненным, что мистер По достиг личного возвышения в нашей литературе, которое он сохранит. Он продемонстрировал силу и оригинальность. Он сделал то, что можно было сделать только один раз с успехом или безопасностью, и имитация или повторение чего вызвало бы усталость.
  OceanofPDF.com
  СМЕРТЬ ЭДГАРА А. ПО
  Н . П . Уиллис
  Древняя басня о двух антагонистических духах, заключенных в одном теле, одинаково могущественных и поочередно полностью подчиняющих себе одного человека, то есть населяемых как дьяволом, так и ангелом, по-видимому, воплотилась, если все, что мы слышим, правда, в характере необыкновенного человека, имя которого мы написали выше. Однако наше собственное впечатление о характере Эдгара А. По в некоторой важной степени отличается от того, которое обычно передается в сообщениях о его смерти. Давайте, прежде чем рассказать о том, что мы знаем о нем лично, скопируем графический и в высшей степени законченный портрет, написанный пером доктора Руфуса У. Грисволда, который появился в недавнем номере “Трибюн”:
  “Эдгар Аллен По мертв. Он скончался в Балтиморе в воскресенье, 7 октября. Это сообщение поразит многих, но мало кого оно опечалит. Поэт был известен, лично или по репутации, по всей этой стране; у него были читатели в Англии и в нескольких государствах Континентальной Европы; но у него было мало друзей или их вообще не было; и сожаление о его смерти будет вызвано главным образом тем соображением, что в его лице литературное искусство потеряло одну из своих самых ярких, но непостоянных звезд.
  Временами его беседа была почти сверхъестественной по своему красноречию. Его голос был модулирован с поразительным мастерством, а его большие и по-разному выразительные глаза выглядели спокойными или бросали огненный огонь в глаза слушателей, в то время как его собственное лицо пылало или было неизменной бледностью, по мере того как воображение разгоняло его кровь или возвращало ее замерзшей к сердцу. Его образы были из миров, которые не могут увидеть смертные, кроме как с помощью видения гения. Внезапно отталкиваясь от предложения, точно и резко определенного, в терминах предельной простоты и ясности, он отвергал формы обычной логики и посредством кристаллического процесса наращивания выстраивал свои зрительные демонстрации в формах самого мрачного и ужасного величия или в формах самой воздушной и восхитительной красоты, так подробно и отчетливо, но так быстро, что внимание, которое было ему отдано, было приковано до тех пор, пока оно не застыло среди его чудесных творений, пока он сам не рассеял чары и не вернул своих слушателей к обычному и низменному существованию с помощью вульгарных фантазий или демонстраций своей красоты. самая низменная страсть.
  “Он всегда был мечтателем, обитающим в идеальных мирах на небесах или в аду, населенных созданиями и случайностями его мозга. Он ходил по улицам, в безумии или меланхолии, с губами, шевелящимися в невнятных проклятиях, или с глазами, поднятыми в страстной молитве (никогда за себя, ибо он чувствовал или делал вид, что чувствует, что он уже проклят, но) за их счастье, которые в данный момент были объектами его идолопоклонства; или с его взглядами, обращенными к сердцу, терзаемому тоской, и с лицом, окутанным мраком, он выдерживал самые жестокие бури и всю ночь, в промокшей одежде и с руками, защищающимися от ветра и дождя. , говорил бы так, как если бы духи, которых в такие моменты только он мог вызвать из Айдена, рядом с вратами которого его встревоженная душа стремилась забыть о бедах, которым подвергала его его конституция, — рядом с Айденом, где были те, кого он любил, — Айденом, который он, возможно, никогда не увидит, но мельком, когда его врата откроются, чтобы принять менее вспыльчивых и более счастливых натур, чье предназначение грешить не предполагало гибели.
  Казалось, что он, за исключением тех случаев, когда какое-то порывистое стремление подчиняло его волю и поглощало все его способности, всегда носил в себе воспоминание о какой-то всепоглощающей печали. Замечательная поэма ‘Ворон’, вероятно, была гораздо ближе, чем предполагали даже те, кто был с ним очень близок, к отражению и отголоску его собственной истории. Он принадлежал той птице
  “Несчастный мастер, за которым безжалостная катастрофа
   следовала быстро и следовала все быстрее, пока его песни не стали одним бременем —
   Пока панихиды по его надежде не стали этим печальным бременем
       О "Никогда—никогда больше".
  “Каждый подлинный автор в большей или меньшей степени оставляет в своих произведениях, каким бы ни был их замысел, следы своего личного характера: элементы своего бессмертного существа, в котором индивид переживает личность. Читая страницы "Падения дома Ашеров’ или "Месмерических откровений’, мы видим в торжественном и величавом мраке, который окутывает одну из них, и в тонком метафизическом анализе того и другого указания на особенности того, что было самым замечательным и своеобразным в интеллектуальной натуре автора. Но мы видим здесь только лучшие стороны его натуры, только символы его более справедливого поступка, ибо его суровый опыт лишил его всякой веры в мужчину или женщину. Он составил свое мнение о бесчисленных сложностях социального мира, и вся система для него была обманом. Это убеждение дало направление его проницательному и от природы неприятному характеру. Тем не менее, хотя он считал, что общество сплошь состоит из негодяев, острота его интеллекта была не того рода, которая позволяла ему справляться со злодейством, в то время как это постоянно приводило его к тому, что он переигрывал, не добиваясь успеха в честности. Во многих отношениях он был похож на Фрэнсиса Вивиана из романа Бульвера ‘Кэкстоны’. Страсть в нем охватила многие из худших эмоций, препятствующих человеческому счастью. Вы не могли возразить ему, но быстро разозлились; вы не могли говорить о богатстве, но его щеки побледнели от гложущей зависти. Поразительные природные достоинства этого бедного мальчика — его красота, его готовность, отважный дух, который витал вокруг него подобно огненной атмосфере, — превратили его врожденную уверенность в себе в высокомерие, которое превратило само его требование восхищения в предубеждение против него. Вспыльчивый, завистливый — достаточно плохой, но не самый худший, поскольку все эти выступающие стороны были покрыты холодным, отталкивающим цинизмом, его страсти выражались в насмешках. Ему казалось, что у него нет никакой моральной восприимчивости; и, что было еще более примечательным в гордой натуре, он почти ничего не понимал в истинном вопросе чести. У него было, до болезненной крайности, то желание возвыситься, которое вульгарно называется честолюбием, но не желание уважения или любви своего вида; только твердое желание преуспеть — не блистать, не служить — преуспеть, чтобы он мог иметь право презирать мир, который оскорблял его самомнение.
  “Мы предположили влияние его целей и превратностей судьбы на его литературу. Это было более заметно в его поздних работах, чем в ранних. Почти все, что он написал за последние два—три года, включая большую часть его лучших стихотворений, было в некотором смысле биографическим; в завесах его воображения те, кто взял на себя труд проследить его шаги, могли разглядеть, хотя и слегка скрытую, фигуру самого себя ”.
  По поводу пренебрежительной части вышеприведенного хорошо написанного очерка давайте честно скажем:
  Примерно четыре или пять лет назад, редактируя ежедневную газету в этом городе, мистер По несколько месяцев работал у нас в качестве критика и заместителя редактора. Это было наше первое личное знакомство с ним. Он жил со своей женой и матерью в Фордхэме, в нескольких милях от города, но с девяти утра до выхода вечерней газеты находился за своим столом в офисе. С глубочайшим восхищением его гением и готовностью позволить ему искупить нечто большее, чем обычную неправильность, мы, по распространенным сведениям, ожидали очень капризного отношения к его обязанностям, а иногда и сцен насилия и трудностей. Однако время шло, и он был неизменно пунктуален и трудолюбив. С его бледным, красивым и интеллектуальным лицом, напоминающим о том, какая в нем была гениальность, конечно, было невозможно не относиться к нему всегда с почтительной вежливостью, и на наши случайные просьбы о том, чтобы он не углублялся в критику слишком глубоко или чтобы он вычеркнул отрывок, слишком сильно окрашенный его негодованием против общества и человечества, он с готовностью и вежливостью соглашался — гораздо уступчивее, чем большинство людей, как нам казалось, в столь непростительно деликатных вопросах. Имея перспективу возглавить другое периодическое издание, он, наконец, добровольно отказался от своей работы у нас, и за весь этот значительный период мы видели только один образ этого человека — спокойного, терпеливого, трудолюбивого и в высшей степени джентльменского человека, вызывающего величайшее уважение и добрые чувства своими неизменными манерами и способностями.
  Поскольку он жил в деревне, мы никогда не встречались с мистером По в часы досуга; но впоследствии он часто навещал нас по месту работы, и мы часто встречали его на улице — неизменно все того же печального, обаятельного и утонченного джентльмена, каким мы всегда его знали. Вплоть до дня его смерти мы знали только по слухам о каком-либо другом развитии его манер или характера. Мы слышали от человека, который хорошо знал его (о чем следует упомянуть при всех упоминаниях о его прискорбных нарушениях), что после одного-единственного бокала вина вся его природа изменилась на противоположную, демон взял верх, и, хотя ни один из обычных признаков опьянения не был виден, его воля была явно безумной. Обладая в такие моменты своими мыслительными способностями к возбужденной деятельности и ища знакомств с помощью своего обычного вида и памяти, он легко казался олицетворяющим лишь другую сторону своего природного характера, и, соответственно, был обвинен в оскорбительном высокомерии и недобросердечии. Повторяем, у нас никогда не было возможности увидеть его в этом перевернутом образе. Мы знаем это понаслышке и упоминаем об этом в связи с этим печальным недостатком физического сложения, который ставит это почти на почву временного и почти безответственного помешательства.
  Высокомерие, тщеславие и порочность сердца, в которых обычно обвиняли мистера По, по-видимому, полностью относятся к этой обратной стороне его характера. Под той степенью опьянения, которая действовала на него только демонизируя его чувство правоты, он, несомненно, говорил и делал многое, что было совершенно несовместимо с его лучшей натурой; но, когда он был самим собой и каким мы его знали только, его скромность и непритворное смирение в отношении его собственных заслуг были постоянным обаянием его характера. Его письма, большую часть которых, к сожалению, отняли у нас постоянные просьбы об автографах, очень ярко демонстрировали это качество. Например, в одной из небрежно написанных заметок, которой мы случайно сохранили, он говорит о “Вороне" — этой необыкновенной поэме, которая наэлектризовала мир читателей с богатым воображением и стала прообразом отдельной школы поэзии, — и, очевидно, всерьез приписывает ее успех нескольким словам похвалы, которыми мы предваряли ее в этой статье. Приведу дословную копию записки, чтобы пролить свет на его вменяемый характер:
  ФОРДХЭМ, 20 1849 г.
  “MY DEAR WILLIS" — Стихотворение, которое я прилагаю и которое, как я тщеславен, надеюсь, вам в некотором отношении понравится, только что опубликовано в газете, время от времени писать для которой меня вынуждает чистая необходимость. Время идет, и за это хорошо платят, но, несомненно, за это должно быть заплачено десять центов; ибо, что бы я ни отправил, я чувствую, что предаю могиле Капулетти. Могу ли я просить вас извлечь стихи, сопровождающие это, из могилы и опубликовать их в ‘Домашнем дневнике’? Если вы можете настолько меня обяжете, что скопируете их, я не думаю, что будет необходимо указывать "Из ...", это было бы слишком плохо; и, возможно, "Из последней ... статьи" подойдет.
  Я не забыл, как твое “подходящее слово" создало "Ворона" и "Улалуме" (что, кстати, люди оказали мне честь, приписав тебе), поэтому я бы попросил тебя (если бы я осмелился) сказать что-нибудь из этих строк, если они тебе понравятся.
  “Искренне ваш,
  ЭДГАР А. П.ОЭ“.
  В качестве двойного доказательства его искреннего стремления сделать для себя все возможное, а также доверчивости и благодарности, в которых ему было отказано, мы приводим еще одну из трех его заметок, которые нам удалось сохранить:
  “ФОРДХЭМ, 22 января 1848 года.
  -ЯСЛЫШУ EAR MR. УИЛЛИС— Я собираюсь предпринять попытку восстановить свое положение в литературном мире и чувствую, что могу рассчитывать на вашу помощь.
  “Моя общая цель - основать журнал под названием ‘Стилус’, но он был бы бесполезен для меня, даже если бы был создан, если бы не вышел полностью из-под контроля издателя. Поэтому я намереваюсь завести дневник, который во всех отношениях будет моим собственным. С этой целью я должен для начала составить список по крайней мере из пятисот подписчиков; у меня уже есть почти двести. Я предлагаю, однако, отправиться на Юг и Запад, к моим личным друзьям и литераторам — старым знакомым по колледжу и Вест—Пойнту - и посмотреть, что я могу сделать. Чтобы получить возможность сделать первый шаг, я предлагаю прочитать лекцию в Библиотеке Общества в четверг, 3 февраля, и, чтобы не было повода для ссор, моя тема будет совсем не литературной. Я выбрал общий текст: "Вселенная".
  Изложив вам, таким образом, факты этого дела, я оставляю все остальное на усмотрение вашего собственного такта и великодушия. С благодарностью, с величайшей благодарностью,
  - Всегда твой друг,
  ЭДГАР А. П.ОЭ.
  Какими бы краткими и случайными ни были эти письма, мы думаем, что они в достаточной степени доказывают существование тех самых качеств, в которых мистеру По было отказано, - скромности, готовности к упорству, веры в дружбу других и способности к сердечной и благодарной дружбе! Таким он, несомненно, был, когда был в здравом уме. Таким он неизменно казался нам, за все время, что нам довелось лично узнать о нем, благодаря дружбе, длившейся пять или шесть лет. И настолько легче поверить в то, что мы видели и знали, чем в то, о чем мы слышим только то, что мы вспоминаем о нем, но с восхищением и уважением; эти описания его, когда он морально невменяем, кажутся нам портретами, написанными в болезни, человека, которого мы знали только здоровым.
  Но есть другое, более трогательное и гораздо более убедительное доказательство того, что в Эдгаре А. По была доброта. Чтобы раскрыть это, мы обязаны отважиться на то, чтобы приподнять завесу, которая свято скрывает горе и утонченность бедности; но мы думаем, что это можно извинить, если таким образом мы сможем оживить память о поэте, даже если это не окажет более необходимой и непосредственной услуги ближайшему звену, разорванному его смертью.
  Мы впервые узнали о переезде мистера По в этот город благодаря звонку, который мы получили от дамы, представившейся нам матерью его жены. Она искала для него работу и извинилась за свое поручение, сославшись на то, что он болен, что ее дочь - признанный инвалид и что их обстоятельства были таковы, что она взяла это на себя. Лицо этой дамы, ставшее прекрасным и святым благодаря, очевидно, полному посвящению своей жизни лишениям и печальной нежности, ее нежный и скорбный голос, взывающий к мольбе, ее давно забытые, но привычно и бессознательно утонченные манеры и ее умоляющее и в то же время благодарное упоминание о притязаниях и способностях своего сына сразу же свидетельствовали о присутствии на земле одного из тех ангелов, какими могут быть женщины, попавшие в беду. Мистер По писал с невероятным трудом и в стиле, который слишком сильно превышал популярный уровень, чтобы за него хорошо платили. Он постоянно испытывал денежные затруднения и, вместе со своей больной женой, часто испытывал недостаток в самом необходимом для жизни. Зима за зимой, в течение многих лет, самым трогательным зрелищем для нас во всем этом городе был этот неутомимый служитель гения, худо и недостаточно одетый, ходящий из кабинета в кабинет со стихотворением или статьей на какую-нибудь литературную тему для продажи, иногда просто умоляющий прерывающимся голосом, что он болен, и умоляющий за него, не упоминающий ничего, кроме того, что “он был болен”, какова бы ни была причина, по которой он ничего не написал, и никогда, среди всех ее слез и рассказов о горе, с ее губ не сорвалось ни единого слова, которое могло бы выразить сомнение в нем или жалоба или уменьшение гордости за свой гений и благие намерения. Ее дочь умерла полтора года назад, но она не бросила его. Она продолжала быть его ангелом—попечителем - жила с ним, заботилась о нем, оберегала его от разоблачения, и когда он был унесен искушением, среди горя и одиночества от безответных чувств, и очнулась от своего самозабвения, распростертая в нужде и страдании, умоляя о нем по-прежнему. Если женская преданность, рожденная первой любовью и питаемая человеческой страстью, освящает свой объект, как это позволено делать, то что же не говорит подобная преданность — чистая, бескорыстная и святая, как наблюдение невидимого духа, — о том, кто ее вдохновил?
  Перед нами письмо, написанное этой леди, миссис Клемм, в то утро, когда она узнала о смерти объекта своей неустанной заботы. Это всего лишь просьба, с которой мы хотели бы обратиться к ней, но мы скопируем несколько ее слов — священных, как и их конфиденциальность, — чтобы подтвердить правдивость картины, которую мы нарисовали выше, и придать силы призыву, который мы хотим обратиться к ней:
  “Сегодня утром я узнал о смерти моего дорогого Эдди.... Не могли бы вы сообщить мне какие-нибудь обстоятельства или подробности?... О, не оставляй своего бедного друга в его горьком горе!... Попроси мистера... приехать, так как я должна передать ему послание от моего бедного Эдди.... Мне нет нужды просить вас заметить его смерть и хорошо отзываться о нем. Я знаю, что вы заметите. Но скажи, каким любящим сыном он был для меня, своей бедной безутешной матери...”
  Чтобы с уважением оградить могилу, какой может быть выбор между оставленным богатством и почестями мира и историей о незаслуженной преданности такой женщины! Рискуя тем, что мы делаем, из деликатности предавая это огласке, мы чувствуем — не считая других причин, — что миру будет лучше, если он узнает, что существует такая помощь его заблудшим и одаренным. То, что мы сказали, найдет отклик в сердцах некоторых людей. Есть те, кто будет рад узнать, как с заботой и болью оберегали лампу, чей свет поэзии озарял их далекое признание, чтобы они могли послать ей, которая омрачена его угасанием еще больше, чем они, какой-нибудь знак своего сочувствия. Она обездолена и одинока. Если кто-нибудь, далекий или близкий, пришлет нам то, что может помочь и ободрить ее на всю оставшуюся жизнь, мы с радостью передадим это в ее руки.
  OceanofPDF.com
  НЕСРАВНЕННЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НЕКОЕГО ГАНСА ПФАЛЯ (*1)
  Судя по последним сообщениям из Роттердама, этот город, похоже, находится в состоянии сильного философского возбуждения. В самом деле, там происходили явления столь совершенно неожиданной природы, столь совершенно новые, столь радикально расходящиеся с предвзятыми мнениями, что не оставляют у меня сомнений в том, что задолго до этого вся Европа будет в смятении, вся физика в брожении, весь разум и астрономия вместе взятые на уши.
  Похоже, что в... день... (я не уверен в дате) огромная толпа людей с целями, не упомянутыми конкретно, собралась на большой площади Биржи в хорошо кондиционированном городе Роттердам. День был теплый — необычно для этого времени года — почти не ощущалось дуновения ветерка; и толпа была в неплохом настроении оттого, что время от времени на нее обрушивались кратковременные дружеские дожди, которые падали с больших белых облаков, порывисто расчерчивавших голубой свод небосвода. Тем не менее около полудня в собрании возникло легкое, но заметное волнение: зазвучал гул десяти тысяч языков, и мгновение спустя десять тысяч лиц были обращены к небесам, десять тысяч трубок одновременно вылетели из уголков десяти тысяч ртов, и крик, который нельзя было сравнить ни с чем, кроме рева Ниагары, долго, громко и яростно разносился по всем окрестностям Роттердама.
  Происхождение этого гвалта вскоре стало достаточно очевидным. Было видно, как из-за огромной массы одной из тех резко очерченных облачных масс, о которых уже упоминалось, медленно выплывает на открытое пространство голубое пространство, странная, разнородная, но, по-видимому, твердая субстанция, столь причудливой формы, столь причудливо составленная, что ее никак нельзя было понять и никогда не вызывала должного восхищения у сонма крепких бюргеров, которые стояли внизу, разинув рты. Что бы это могло быть? Во имя всех ворон и дьяволов Роттердама, что бы это могло предвещать? Никто не знал, никто не мог себе представить; ни у кого — даже у бургомистра Минхеера Супербуса Фон Андердука — не было ни малейшей зацепки, с помощью которой можно было бы разгадать тайну; поэтому, поскольку ничего более разумного предпринять было нельзя, все до единого осторожно вернули трубку в уголок рта и, скосив правый глаз в сторону феномена, затянулись, сделали паузу, походили вразвалку и многозначительно хмыкнули — затем вернулись вразвалку, хмыкнули, сделали паузу и, наконец, снова затянулись.
  Тем временем, однако, все ниже и ниже к прекрасному городу приближался объект такого большого любопытства и причина такого сильного задымления. Всего через несколько минут он оказался достаточно близко, чтобы его можно было безошибочно разглядеть. Казалось, что это — да! несомненно, это был разновидность воздушного шара; но, несомненно, в Роттердаме никогда раньше не видели такого воздушного шара. Ибо кто, позвольте спросить, когда-нибудь слышал о воздушном шаре, сделанном целиком из грязных газет? Ни один человек в Голландии, конечно; и все же здесь, под самым носом у людей, или, скорее, на некотором расстоянии над их носами, была идентичная вещь, о которой идет речь, и составленная, насколько я знаю из лучших источников, из точного материала, который никто никогда прежде не знал, чтобы его использовали для подобной цели. Это было вопиющим оскорблением здравого смысла бюргеров Роттердама. Что касается формы явления, то она была еще более предосудительной. Быть немногим или ничем не лучше, чем огромным дураком, перевернутым с ног на голову. И это сходство ни в коей мере не уменьшилось, когда при ближайшем рассмотрении была замечена большая кисточка, свисающая с ее вершины, а вокруг верхнего края или основания конуса - круг из маленьких инструментов, напоминающих колокольчики для овец, которые непрерывно позвякивали в такт мелодии Бетти Мартин. Но все еще хуже. На конце этой фантастической машины, подвешенной на голубых лентах, вместо автомобиля висела огромная темно-коричневая бобровая шляпа с чрезвычайно широкими полями и полусферической тульей с черной лентой и серебряной пряжкой. Однако несколько примечательно, что многие жители Роттердама клялись, что неоднократно видели эту шляпу раньше; и действительно, все собрание, казалось, смотрело на нее знакомыми глазами; в то время как вдова Греттель Пфааль, увидев ее, издала возглас радостного удивления и заявила, что это точно такая же шляпа самого ее доброго человека. Это обстоятельство тем более заслуживало внимания, что Пфааль с тремя товарищами действительно исчез из Роттердама около пяти лет назад очень внезапным и необъяснимым образом, и до даты написания этого повествования все попытки получить какие-либо сведения о них были безуспешными. Правда, несколько костей, которые, как считалось, принадлежали человеку, вперемешку с каким-то странного вида мусором, были недавно обнаружены в уединенном месте к востоку от Роттердама, и некоторые люди зашли так далеко, что вообразили, что на этом месте было совершено подлое убийство и что пострадавшими, по всей вероятности, были Ганс Пфааль и его сообщники. Но вернемся.
  Воздушный шар (ибо таковым, без сомнения, он и был) теперь опустился на высоту не более ста футов от земли, позволив толпе внизу достаточно отчетливо рассмотреть личность его обитателя. По правде говоря, это был очень забавный маленький кто-то. Ростом он был не более двух футов; но этой высоты, какой бы небольшой она ни была, было бы достаточно, чтобы нарушить равновесие и опрокинуть его через край его крошечной машинки, если бы не вмешательство круглого бортика, доходящего до груди и прикрепленного к шнурам воздушного шара. Тело маленького человечка было более чем пропорционально широким, придавая всей его фигуре в высшей степени абсурдную округлость. Его ног, конечно, вообще не было видно, хотя через дыру в днище машины, или, точнее, в верхней части шляпы, время от времени выглядывало роговое вещество подозрительного свойства. Его руки были невероятно большими. Его волосы были очень седыми и собраны сзади в косичку. Нос у него был необычайно длинный, кривой и вызывающий; глаза большие, блестящие и острые; подбородок и щеки, хотя и покрытые возрастными морщинами, были широкими, одутловатыми и двойными; но ни на одной части его головы нельзя было обнаружить никаких признаков ушей любого вида или характера. Этот странный маленький джентльмен был одет в свободный сюртук из небесно-голубого атласа и облегающие бриджи в тон, застегнутые на коленях серебряными пряжками. Его жилет был из какой-то ярко-желтой материи; белая кепка из тафты была небрежно сдвинута набок; и, в довершение всего, кроваво-красный шелковый платок обволакивал шею и изящно спадал на грудь фантастическим бантом невероятных размеров.
  Опустившись, как я уже говорил, примерно на сто футов от поверхности земли, маленький пожилой джентльмен внезапно ощутил приступ тревоги и, по-видимому, не испытывал ни малейшего желания приближаться к твердой земле. Поэтому, высыпав некоторое количество песка из холщового мешка, который он поднял с большим трудом, он в одно мгновение застыл на месте. Затем он поспешно и взволнованно извлек из бокового кармана своего сюртука большой сафьяновый бумажник. Он подозрительно повертел его в руке, затем посмотрел на него с выражением крайнего удивления и, очевидно, был поражен его весом. Наконец он открыл его и, достав оттуда огромное письмо, запечатанное красным сургучом и тщательно перевязанное красной лентой, позволил ему упасть точно к ногам бургомистра Супербуса фон Андердука. Его превосходительство наклонился, чтобы поднять его. Но аэронавт, все еще сильно расстроенный и, по-видимому, у него больше не было никаких дел, которые могли бы задержать его в Роттердаме, начал в этот момент хлопотливо готовиться к вылету; и поскольку было необходимо разгрузить часть балласта, чтобы он мог подняться снова, полдюжины мешков, которые он выбросил один за другим, не потрудившись вытряхнуть их содержимое, каждый из них, к величайшему сожалению, упал на спину бургомистра и перевернул его не менее двадцати одного раза на глазах у каждого жителя Роттердама. Однако не следует предполагать, что великий Недодук стерпел эту дерзость со стороны маленького старичка и остался безнаказанным. Напротив, говорят, что во время каждого из своих двадцати одного оборота он испускал не менее двадцати отчетливых и яростных затяжек из своей трубки, которую он крепко держал все это время изо всех сил и которую намерен крепко держать до дня своей смерти.
  Тем временем воздушный шар поднялся в воздух, как жаворонок, и, воспарив далеко над городом, наконец тихо опустился за облако, похожее на то, из которого он так странно вынырнул, и таким образом навсегда исчез из поля зрения добрых граждан Роттердама. Теперь все внимание было приковано к письму, распространение которого и последовавшие за ним последствия оказались столь пагубными как для личности, так и для личного достоинства его превосходительства, прославленного бургомистра Минхеера Супербуса фон Андердука. Этот чиновник, однако, не преминул во время своих обходных маневров уделить внимание важному вопросу обеспечения сохранности рассматриваемого пакета, который, как было замечено при осмотре, попал в самые надежные руки и фактически был адресован ему самому и профессору Руб-а-дабу в их официальном качестве президента и вице-президента Роттердамского астрономического колледжа. Соответственно, эти высокопоставленные лица вскрыли его на месте и обнаружили, что оно содержит следующее экстраординарное и действительно очень серьезное сообщение:
  “Их Превосходительствам Фон Андердуку и Руб-а-дабу, президенту и вице-президенту Государственного колледжа астрономов в городе Роттердаме.
  “Возможно, ваши превосходительства смогут припомнить скромного ремесленника по имени Ганс Пфааль, по роду занятий - кузнечика мехов, который вместе с тремя другими людьми исчез из Роттердама около пяти лет назад способом, который, должно быть, был сочтен всеми сторонами одновременно внезапным и крайне необъяснимым. Однако, если вашим превосходительствам будет угодно, я, автор этого сообщения, и есть тот самый Ганс Пфааль собственной персоной. Большинству моих сограждан хорошо известно, что в течение сорока лет я продолжал занимать маленькое квадратное кирпичное здание в начале переулка под названием Квашеная капуста, в котором я проживал на момент моего исчезновения. Мои предки тоже прожили там незапамятные времена — они, как и я, неуклонно следовали респектабельной и действительно прибыльной профессии починки мехов. Ибо, по правде говоря, до последних лет, когда головы всего народа были заняты политикой, честный гражданин роттердама не мог ни желать, ни заслуживать лучшего бизнеса, чем мой собственный. Кредит был хорошим, в работе никогда не было недостатка, и ни у кого не было недостатка ни в деньгах, ни в доброй воле. Но, как я уже говорил, вскоре мы начали ощущать влияние свободы, длинных речей, радикализма и всего подобного. У людей, которые раньше были самыми лучшими клиентами в мире, теперь вообще не было ни минуты времени подумать о нас. По их словам, они старались читать о революциях как можно больше и идти в ногу с развитием интеллекта и духом эпохи. Если требовалось раздуть огонь, его легко можно было раздуть газетой, и по мере того, как правительство слабело, я не сомневаюсь, что кожа и железо приобретали пропорциональную прочность, ибо за очень короткое время во всем Роттердаме не осталось ни пары мехов, которые когда-либо нуждались в прошивке или в помощи молотка. Это было положение вещей, с которым нельзя было мириться. Вскоре я стал беден как крыса, и, имея жену и детей, которых нужно было обеспечивать, мое бремя в конце концов стало невыносимым, и я проводил час за часом в размышлениях о наиболее удобном способе покончить со своей жизнью. Данс тем временем не оставил мне времени для размышлений. Мой дом был буквально осажден с утра до ночи, так что я начал бредить, пускать пену и биться, как тигр в клетке о прутья своего загона. В частности, там были трое парней, которые доставляли мне невыносимое беспокойство, постоянно дежурив у моей двери и угрожая мне законом. Этим троим я мысленно поклялся жестоко отомстить, если когда-нибудь буду настолько счастлив, что заполучу их в свои лапы; и я верю, что ничто на свете, кроме удовольствия от предвкушения, не помешало мне немедленно привести в исполнение свой план самоубийства, вышибив себе мозги мушкетоном. Однако я счел за лучшее скрыть свой гнев и обращаться с ними обещаниями и справедливыми словами до тех пор, пока по какому-нибудь благоприятному стечению обстоятельств мне не представится возможность отомстить.
  “Однажды, ускользнув от своих кредиторов и чувствуя себя более чем обычно подавленным, я долгое время без всякой цели бродил по самым темным улицам, пока, наконец, случайно не наткнулся на угол прилавка книготорговца. Увидев поблизости стул для посетителей, я упрямо опустился в него и, сам не зная зачем, открыл страницы первого тома, который оказался в пределах моей досягаемости. Это оказался небольшой брошюрный трактат по спекулятивной астрономии, написанный либо профессором Энке из Берлина, либо французом с несколько похожим именем. У меня был некоторый запас информации по вопросам такого рода, и вскоре я все больше и больше погружался в содержание книги, прочитав ее фактически дважды, прежде чем проснулся и вспомнил о том, что происходило вокруг меня. К этому времени начало смеркаться, и я направился к дому. Но трактат произвел на меня неизгладимое впечатление, и, прогуливаясь по темным улицам, я тщательно перебирал в памяти дикие и порой невразумительные рассуждения автора. Есть несколько особых отрывков, которые сильно и необычайно повлияли на мое воображение. Чем дольше я размышлял над ними, тем сильнее рос интерес, который был возбужден во мне. Ограниченный характер моего образования в целом и, в особенности, мое невежество в предметах, связанных с натурфилософией, не только не внушали мне уверенности в моей собственной способности понимать прочитанное или побуждали меня не доверять многим смутным представлениям, возникшим вследствие этого, но просто служили дальнейшим стимулом для воображения; и я был достаточно тщеславен или, возможно, достаточно разумен, чтобы сомневаться в том, что те грубые идеи, которые, зарождаясь в плохо организованных умах, имеют всю видимость, на самом деле часто не обладают всей силой, реальностью и другими неотъемлемыми свойствами инстинкта или интуиции; следует ли продолжать путь? сделав еще один шаг вперед, можно сказать, что сама глубина в вопросах чисто спекулятивного характера не может быть обнаружена как законный источник лжи и ошибок. Другими словами, я верил и продолжаю верить, что истина часто сама по себе поверхностна и что во многих случаях глубина кроется скорее в безднах, где мы ее ищем, чем в реальных ситуациях, где ее можно найти. Казалось, сама природа предоставила мне подтверждение этих идей. При созерцании небесных тел меня с силой поразило, что я не мог различить звезду с такой же точностью, когда смотрел на нее с серьезным, прямым и неослабевающим вниманием, как тогда, когда я позволял своему глазу смотреть только на ее окрестности. Конечно, в то время я не осознавал, что этот кажущийся парадокс был вызван тем, что центр зрительной области менее восприимчив к слабым световым впечатлениям, чем внешние участки сетчатки. Это знание и кое-что другого рода пришло ко мне позже, в течение насыщенных событиями пяти лет, в течение которых я отбросил предрассудки, связанные с моим прежним скромным положением в жизни, и забыл о кузнечном деле, занимавшемся совершенно другими профессиями. Но в ту эпоху, о которой я говорю, аналогия, которую случайное наблюдение за звездой предложило моим уже сделанным выводам, поразила меня силой положительного подтверждения, и тогда я окончательно определился с курсом, которого впоследствии придерживался.
  Когда я добрался домой, было уже поздно, и я сразу же лег спать. Однако мой разум был слишком занят, чтобы заснуть, и я всю ночь пролежал, погруженный в медитацию. Встав рано утром и снова ухитрившись ускользнуть от бдительности моих кредиторов, я поспешил к киоску книготорговца и потратил те немногие наличные деньги, которые у меня были, на покупку нескольких томов по механике и практической астрономии. Благополучно добравшись с ними до дома, я посвящал их прочтению каждую свободную минуту и вскоре достиг таких успехов в исследованиях подобного рода, какие считал достаточными для осуществления моего плана. В промежутках между этим периодом я прилагал все усилия, чтобы умиротворить трех кредиторов, которые доставляли мне столько беспокойства. В конце концов я в этом преуспел — частично продав достаточное количество моей домашней мебели, чтобы удовлетворить часть их требований, а частично пообещав выплатить остаток после завершения небольшого проекта, который, как я сказал им, у меня на уме и для помощи в котором я обратился к ним за услугами. С помощью этих средств — поскольку они были невежественными людьми — я без особого труда привлек их к своей цели.
  Устроив все таким образом, я ухитрился с помощью моей жены и с величайшей тайной и осторожностью распорядиться тем имуществом, которое у меня оставалось, и занять небольшими суммами под различными предлогами, не обращая никакого внимания на мои будущие средства погашения, немалое количество наличных денег. На накопленные таким образом средства я начал периодически закупать батистовый муслин, очень тонкий, кусками по двенадцать ярдов каждый; бечевку; много каучукового лака; большую и глубокую плетеную корзину, сделанную на заказ; и несколько других предметов, необходимых для постройки и оснащения воздушного шара необычайных размеров. Я велел своей жене сделать это как можно скорее и дал ей всю необходимую информацию относительно конкретного метода дальнейших действий. Тем временем я превратил бечевку в сеть достаточных размеров; оснастил ее обручем и необходимыми шнурами; купил квадрант, компас, подзорную трубу, обычный барометр с некоторыми важными модификациями и два астрономических инструмента, не столь широко известных. Затем я воспользовался возможностью переправить ночью в уединенное место к востоку от Роттердама пять окованных железом бочек, вместимостью около пятидесяти галлонов каждая, и одну большего размера; шесть тюбиков из-под консервов, диаметром три дюйма, правильной формы и длиной десять футов; некоторое количество особого металлического вещества, или полуметалла, названия которого я не буду давать, и дюжину полужидкостей очень распространенной кислоты. Газ, который будет образован из этих последних материалов, — это газ, который еще никогда не вырабатывался кем-либо, кроме меня, или, по крайней мере, никогда не применялся для каких-либо подобных целей. Я бы без труда раскрыл эту тайну, но она по праву принадлежит гражданину Нанца во Франции, который на условных условиях сообщил ее мне. Тот же самый человек, совершенно не подозревая о моих намерениях, представил мне метод изготовления воздушных шаров из мембраны определенного животного, через вещество которого выход газа был почти невозможен. Однако мне это показалось слишком дорогим, и в целом я не был уверен, что батистовый муслин с покрытием из каучука не был так же хорош. Я упоминаю об этом обстоятельстве, потому что считаю вероятным, что впоследствии этот человек может попытаться подняться на воздушном шаре с помощью нового газа и материала, о которых я говорил, и я не хочу лишать его чести сделать очень необычное изобретение.
  “На том месте, которое я намеревался занять каждой из бочек поменьше соответственно во время надувания воздушного шара, я тайно выкопал яму глубиной в два фута; отверстия образовали таким образом круг диаметром двадцать пять футов. В центре этого круга, предназначенного для установки большой бочки, я также выкопал яму глубиной в три фута. В каждое из пяти отверстий поменьше я поместил канистру, содержащую пятьдесят фунтов, а в большее - бочонок, вмещающий сто пятьдесят фунтов пушечного пороха. Все это — бочонок и канистры — я надлежащим образом соединил крытыми составами; и, пропустив в одну из канистр конец примерно четырехфутовой спички, я закрыл отверстие и поставил на него бочку, оставив другой конец спички торчать примерно на дюйм и едва видимым за бочкой. Затем я засыпал оставшиеся отверстия и установил над ними бочки в их предназначенном положении.
  “Помимо перечисленных выше предметов, я доставил на склад и там спрятал одно из усовершенствований господина Гримма в устройстве для конденсации атмосферного воздуха. Однако я обнаружил, что эта машина требует значительных переделок, прежде чем ее можно будет приспособить к тем целям, для которых я намеревался ее применить. Но, благодаря тяжелому труду и неослабевающей настойчивости, я, наконец, добился полного успеха во всех своих приготовлениях. Вскоре мой воздушный шар был готов. В нем должно было содержаться более сорока тысяч кубических футов газа; я подсчитал, что он легко поднимет меня наверх со всем моим снаряжением и, если я справлюсь правильно, со ста семьюдесятью пятью фунтами балласта в придачу. На него нанесли три слоя лака, и я обнаружил, что батистовый муслин полностью соответствует назначению самого шелка, такой же прочный и намного дешевле.
  Теперь, когда все было готово, я потребовал от своей жены клятвы хранить в тайне все мои действия со дня моего первого визита в лавку книготорговца; и, пообещав, со своей стороны, вернуться, как только позволят обстоятельства, я отдал ей те немногие деньги, которые у меня оставались, и попрощался с ней. На самом деле я не боялся за нее. Она была, что называется, знатной женщиной и могла управлять делами в мире без моей помощи. Думаю, по правде говоря, она всегда смотрела на меня как на праздного мальчишку, пустышку, ни на что не годного, кроме как строить воздушные замки, и была даже рада избавиться от меня. Была темная ночь, когда я попрощался с ней и, взяв с собой в качестве адъютантов трех кредиторов, доставивших мне столько хлопот, мы кружным путем доставили воздушный шар вместе с машиной и снаряжением на станцию, где были сданы остальные вещи. Там мы нашли их всех целыми и невредимыми, и я немедленно приступил к делу.
  “ Это было первого апреля. Ночь, как я уже говорил, была темной; не было видно ни одной звезды, а моросящий дождь, падавший с перерывами, доставлял нам большое неудобство. Но больше всего я беспокоился о воздушном шаре, который, несмотря на лак, которым он был защищен, начал становиться довольно тяжелым от влаги; порошок также мог повредиться. Поэтому я заставлял своих троих данов работать с большим усердием, отбивая лед вокруг центральной бочки и размешивая кислоту в остальных. Однако они не переставали приставать ко мне с вопросами о том, что я намерен делать со всем этим оборудованием, и выражали большое недовольство ужасным трудом, которому я их заставил подвергнуться. По их словам, они не могли понять, какая польза может быть от того, что они промокнут до нитки, просто приняв участие в таких ужасных заклинаниях. Мне стало не по себе, и я работал изо всех сил, потому что я искренне верю, что идиоты предположили, что я заключил договор с дьяволом, и что, короче говоря, то, что я сейчас делал, было не лучше, чем должно было быть. Поэтому я очень боялся, что они совсем меня покинут. Однако мне удалось успокоить их, пообещав выплатить все баллы в полном объеме, как только я смогу покончить с нынешним делом. Этим речам они, конечно, давали свое толкование; без сомнения, воображая, что в любом случае я стану обладателем огромного количества наличных денег; и при условии, что я выплачу им все, что мне причиталось, и немного больше, принимая во внимание их услуги, я осмелюсь сказать, что их очень мало заботило, что станет с моей душой или моим телом.
  “Примерно через четыре с половиной часа я обнаружил, что воздушный шар достаточно надут. Поэтому я прицепил машину и сложил в нее все свои принадлежности, не забыв о конденсатоотводчике, обильном запасе воды и большом количестве провизии, такой как пеммикан, в котором много питательных веществ содержится в сравнительно небольшом количестве. Я также захватил в машину пару голубей и кошку. Близился рассвет, и я подумал, что самое время отправляться в путь. Уронив на землю зажженную сигару как бы случайно, я воспользовался случаем, наклонившись, чтобы поднять ее, и незаметно поджег огрызок спички, конец которой, как я уже говорил, совсем немного выступал за нижний край одного из бочонков поменьше. Этот маневр совершенно не был замечен тремя экипажами; и, запрыгнув в машину, я немедленно перерезал единственный трос, удерживавший меня на земле, и с удовлетворением обнаружил, что взлетел вверх, со всей легкостью неся сто семьдесят пять фунтов свинцового балласта и способный поднять еще столько же.
  Однако едва я достиг высоты пятидесяти ярдов, как вслед за мной с ревом и грохотом поднялся такой плотный ураган огня, дыма и серы, ног и рук, гравия, горящего дерева и пылающего металла, что у меня сжалось сердце, и я упал на дно машины, дрожа от нескрываемого ужаса. Действительно, теперь я понял, что совершенно перестарался с этим делом и что основные последствия шока мне еще предстояло пережить. Соответственно, менее чем через секунду я почувствовал, как вся кровь в моем теле прилила к вискам, и сразу же вслед за этим сотрясение, которое я никогда не забуду, внезапно разорвало ночь и, казалось, разорвало сам небосвод на части. Когда у меня впоследствии появилось время поразмыслить, я не преминул приписать чрезвычайную силу взрыва, с моей точки зрения, его истинной причине — моему положению непосредственно над ним и на линии его наибольшей мощности. Но в то время я думал только о сохранении своей жизни. Воздушный шар сначала сжался, затем яростно расширился, затем закружился с ужасающей скоростью и, наконец, шатаясь, как пьяный, с огромной силой перебросил меня через борт вагона и оставил болтаться на ужасающей высоте, головой вниз и лицом наружу, на куске тонкого шнура длиной около трех футов, который случайно просунулся в щель у основания плетеной конструкции и в котором, когда я падал, самым предусмотрительным образом запуталась моя левая нога. Невозможно — совершенно невозможно — составить себе сколько-нибудь адекватное представление об ужасе моего положения. Я судорожно хватал ртом воздух — дрожь, напоминающая приступ лихорадки, сотрясала каждый нерв и мускул моего тела — я почувствовал, как мои глаза вылезают из орбит — ужасная тошнота охватила меня — и, наконец, я потерял сознание.
  “Как долго я оставался в этом состоянии, сказать невозможно. Должно быть, однако, это было немалое время, потому что, когда ко мне частично вернулся смысл существования, я обнаружил, что уже рассвело, воздушный шар на огромной высоте над бескрайним океаном, и далеко за пределами бескрайнего горизонта не было видно ни следа суши. Однако мои ощущения после такого выздоровления ни в коем случае не были настолько мучительными, как можно было бы ожидать. Действительно, в том спокойном рассмотрении, с которым я начал относиться к своему положению, было много от зарождающегося безумия. Я поднес к глазам каждую из своих рук, одну за другой, и задался вопросом, что могло привести к набуханию вен и ужасной черноте ногтей. После этого я тщательно осмотрел свою голову, несколько раз встряхивая ее и ощупывая с пристальным вниманием, пока мне не удалось убедиться, что она не была, как я более чем наполовину подозревал, больше моего воздушного шара. Затем, со знанием дела, я порылся в обоих карманах своих штанов и, обнаружив там набор таблеток и футляр для зубочисток, попытался объяснить их исчезновение, но, не сумев этого сделать, почувствовал невыразимое огорчение. Теперь мне пришло в голову, что я испытываю сильное беспокойство в суставе левой лодыжки, и смутное осознание моего положения начало забрезжить в моем сознании. Но, как ни странно! Я не был ни удивлен, ни охвачен ужасом. Если я вообще испытывал какие-то эмоции, то это было своего рода хихикающее удовлетворение от той сообразительности, которую я собирался проявить, выпутываясь из этой дилеммы; и я ни на мгновение не рассматривал свою конечную безопасность как вопрос, подверженный сомнению. Несколько минут я оставался погруженным в глубочайшую медитацию. Я отчетливо помню, что часто сжимал губы, прикладывал указательный палец к носу и использовал другие жесты и гримасы, обычные для мужчин, которые, непринужденно расположившись в своих креслах, размышляют о сложных или важных вещах. Собравшись, как мне казалось, в достаточной мере с мыслями, я теперь с большой осторожностью и обдуманностью заложил руки за спину и расстегнул большую железную пряжку, которая прикреплялась к поясу моих невыразимых вещей. У этой пряжки было три зубца, которые, будучи несколько заржавленными, с большим трудом поворачивались вокруг своей оси. Однако после некоторых затруднений я расположил их под прямым углом к корпусу пряжки и был рад обнаружить, что они остаются прочными в этом положении. Зажав полученный таким образом инструмент в зубах, я принялся развязывать узел галстука. Мне пришлось несколько раз отдыхать, прежде чем я смог выполнить этот маневр, но в конце концов он был выполнен. Затем к одному концу галстука я пристегнул пряжку, а другой конец для большей надежности туго обвязал вокруг запястья. Невероятным напряжением мускульной силы я подтянул свое тело вверх и с первой же попытки мне удалось перекинуть пряжку через тележку и запутать ее, как я и предполагал, в круглом ободе плетеной конструкции.
  Теперь мое тело было наклонено к борту автомобиля под углом примерно в сорок пять градусов; но не следует понимать, что таким образом я находился всего на сорок пять градусов ниже перпендикуляра. Находясь так далеко от него, я все еще находился почти на одном уровне с плоскостью горизонта, поскольку из-за изменения положения, которое я приобрел, днище машины значительно выдвинулось вперед от моего положения, что, соответственно, представляло собой одну из самых неминуемых и смертельных опасностей. Следует, однако, помнить, что, когда я падал в первом случае из вагона, если бы я падал лицом к воздушному шару, а не отвернувшись от него наружу, как это было на самом деле; или если бы, во—вторых, веревка, на которой я был подвешен, случайно свисала с верхнего края, а не проходила через щель в днище вагона, - я говорю, что легко можно представить, что ни в одном из этих предполагаемых случаев я не смог бы сделать даже того, что я сделал сейчас, и чудесные приключения Ганса были бы невозможны. Пфааль был бы совершенно потерян для потомков, поэтому у меня были все основания быть благодарным; хотя, по правде говоря, я все еще был слишком глуп, чтобы вообще кем-либо быть, и висел, возможно, четверть часа таким необычным образом, не прилагая ни малейших дальнейших усилий и пребывая в необычайно спокойном состоянии идиотского наслаждения. Но это чувство не преминуло быстро угаснуть, и на смену ему пришли ужас, смятение и леденящее душу чувство полной беспомощности и разорения. На самом деле, кровь, так долго скапливавшаяся в сосудах моей головы и горла и которая до сих пор поддерживала мой дух во время безумия и бреда, теперь начала возвращаться по своим каналам, и отчетливость, которая, таким образом, была добавлена к моему восприятию опасности, просто лишила меня самообладания и мужества встретить ее лицом к лицу. Но эта слабость, к счастью для меня, длилась недолго. Вовремя пришел мне на помощь дух отчаяния, и с неистовыми криками и борьбой я всем телом рванулся вверх, пока, наконец, не ухватившись тисками за долгожданный бортик, я не перевалился через него всем телом и не упал головой вперед, содрогаясь внутри машины.
  Только некоторое время спустя я пришел в себя настолько, чтобы заняться обычными заботами на воздушном шаре. Затем я, однако, внимательно осмотрел его и, к моему великому облегчению, обнаружил, что он не пострадал. Все мои инструменты были в целости, и, к счастью, я не потерял ни балласт, ни провизию. Действительно, я так хорошо закрепил их на своих местах, что о подобном несчастном случае не могло быть и речи. Взглянув на часы, я обнаружил, что было шесть часов. Я все еще быстро поднимался, и мой барометр показывал нынешнюю высоту в три с тремя четвертями мили. Прямо подо мной в океане лежал маленький черный предмет, слегка продолговатой формы, примерно такого же размера и во всех отношениях очень похожий на одну из тех детских игрушек, которые называются домино. Наведя на него свою подзорную трубу, я ясно различил, что это британский девяносточетырехпушечный корабль с мелким ходом, сильно кренящийся в море носом на WSW. Кроме этого корабля, я не видел ничего, кроме океана, неба и солнца, которое уже давно взошло.
  “Настало время мне объяснить вашим превосходительствам цель моего опасного путешествия. Ваши превосходительства должны иметь в виду, что тяжелые обстоятельства в Роттердаме в конце концов подтолкнули меня к решению покончить с собой. Однако дело было не в том, что к самой жизни я испытывал какое-то положительное отвращение, а в том, что я был невыносимо измучен случайными невзгодами, сопутствовавшими моему положению. В таком состоянии ума, когда я хотел жить, но устал от жизни, трактат в киоске книготорговца дал простор моему воображению. Тогда я, наконец, принял решение. Я решил уехать, но при этом жить - покинуть мир, но продолжать существовать - короче говоря, чтобы отбросить загадки, я решил, несмотря ни на что, совершить перелет, если смогу, на Луну. Теперь, чтобы меня не сочли большим сумасшедшим, чем я есть на самом деле, я, насколько смогу, подробно изложу соображения, которые привели меня к мысли, что достижение такого рода, хотя, без сомнения, трудное и бесспорно полное опасностей, для смелого духа не было абсолютно за пределами возможного.
  “Первым, на что следовало обратить внимание, было фактическое расстояние Луны от земли. Итак, средний интервал между центрами двух планет составляет 59,9643 экваториальных радиуса Земли, или всего около 237 000 миль. Я говорю среднее значение или усредненный интервал, но следует иметь в виду, что форма орбиты Луны представляет собой эллипс с эксцентриситетом, составляющим не менее 0,05484 от большой полуоси самого эллипса, а центр земли расположен в его фокусе, и если бы я мог каким-либо образом встретиться с Луной, так сказать, в ее перигее, вышеупомянутое расстояние было бы существенно уменьшено. Но, не говоря уже в настоящее время об этой возможности, было совершенно очевидно, что, во всяком случае, из 237 000 миль мне пришлось бы вычесть радиус земли, скажем, 4000, и радиус Луны, скажем, 1080, всего 5080, оставляя фактический интервал, который необходимо преодолеть, при средних обстоятельствах, в 231 920 миль. Теперь я подумал, что это не такое уж необычное расстояние. Путешествие по суше неоднократно совершалось со скоростью тридцать миль в час, и действительно, можно ожидать гораздо большей скорости. Но даже при такой скорости мне потребовалось бы не более 322 дней, чтобы достичь поверхности Луны. Однако было много деталей, заставивших меня поверить, что моя средняя скорость передвижения, возможно, намного превысит тридцать миль в час, и, поскольку эти соображения не преминули произвести глубокое впечатление на мой разум, я упомяну их более подробно ниже.
  “Следующий момент, который следовало рассмотреть, был вопросом гораздо большей важности. По показаниям барометра мы находим, что при подъеме с поверхности земли на высоте 1000 футов под нами остается около одной тридцатой всей массы атмосферного воздуха, что на высоте 10 600 футов мы поднялись почти на треть; и что на высоте 18 000, что недалеко от высоты Котопахи, мы преодолели половину материала или, во всяком случае, половину весомого объема воздуха, присутствующего на нашем земном шаре. Также подсчитано, что на высоте, не превышающей сотой части диаметра Земли, то есть не превышающей восьмидесяти миль, разрежение было бы настолько чрезмерным, что животная жизнь никоим образом не могла бы поддерживаться, и, более того, самых тонких средств, которыми мы располагаем для определения присутствия атмосферы, было бы недостаточно, чтобы удостоверить нас в ее существовании. Но я не преминул заметить, что эти последние расчеты полностью основаны на наших экспериментальных знаниях о свойствах воздуха и механических законах, регулирующих его расширение и сжатие, в том, что можно назвать, сравнительно говоря, непосредственной близостью к самой земле; и в то же время считается само собой разумеющимся, что животная жизнь по существу неспособна к модификации на любом данном недостижимом расстоянии от поверхности. Итак, все подобные рассуждения и исходящие из таких данных, конечно, должны быть просто аналогичными. Самой большой высотой, когда-либо достигнутой человеком, была высота в 25 000 футов, достигнутая в воздухоплавательной экспедиции господ Гей-Люссака и Био. Это умеренная высота, даже по сравнению с восемьюдесятью милями, о которых идет речь; и я не мог отделаться от мысли, что этот предмет оставляет место для сомнений и большой простор для предположений.
  Но, на самом деле, при подъеме на любую заданную высоту весомое количество воздуха, преодолеваемое при любом дальнейшем подъеме, ни в коем случае не пропорционально поднятой дополнительной высоте (как можно ясно видеть из того, что было сказано ранее), а в соотношении, постоянно уменьшающемся. Поэтому очевидно, что, поднимаясь так высоко, как мы только можем, мы не можем, в буквальном смысле слова, достичь предела, за которым нельзя найти никакой атмосферы. Он должен существовать, утверждал я; хотя он может существовать в состоянии бесконечного разрежения.
  С другой стороны, я знал, что аргументы не были направлены на доказательство существования реального и определенного предела в атмосфере, за которым нет абсолютно никакого воздуха вообще. Но одно обстоятельство, которое было упущено из виду теми, кто ратует за такое ограничение, показалось мне, хотя и не является положительным опровержением их вероучения, все же заслуживающим очень серьезного изучения. При сравнении интервалов между последовательными приближениями кометы Энке к своему перигелию, после того как самым точным образом были учтены все возмущения, вызванные притяжением планет, оказывается, что периоды постепенно уменьшаются; то есть большая ось эллипса кометы становится короче, медленно, но совершенно равномерно уменьшаясь. Так вот, это именно то, что должно быть в случае, если мы предположим, что комета испытывает сопротивление со стороны чрезвычайно редкой эфирной среды, пронизывающей области ее орбиты. Ибо очевидно, что такая среда, замедляя скорость кометы, должна увеличивать ее центростремительную силу, ослабляя ее центробежную силу. Другими словами, притяжение солнца постоянно достигало бы большей силы, и комета приближалась бы с каждым оборотом. Действительно, нет другого способа объяснить рассматриваемое изменение. Но еще раз: — Наблюдается, что реальный диаметр туманности той же кометы быстро сокращается по мере ее приближения к солнцу и с такой же скоростью расширяется при ее удалении к своему афелию. Разве я не был прав, предположив вместе с М. Вальцем, что это кажущееся уплотнение объема происходит от сжатия той же самой эфирной среды, о которой я говорил ранее, и которая только плотнее пропорционально близости к солнцу? Явление линзовидной формы, также называемое зодиакальным светом, было предметом, заслуживающим внимания. Это сияние, столь заметное в тропиках и которое нельзя спутать ни с каким метеорным сиянием, простирается от горизонта наклонно вверх и обычно следует в направлении солнечного экватора. Мне, очевидно, показалось, что это природа редкой атмосферы, простирающейся от солнца наружу, по крайней мере, за пределы орбиты Венеры, и я полагал, что бесконечно дальше.(*2) Действительно, я не мог предположить, что эта среда ограничивается траекторией эллипса кометы или непосредственной близостью к Солнцу. Напротив, было легко представить, что она пронизывает все регионы нашей планетной системы, конденсируясь в то, что мы называем атмосферой на самих планетах и, возможно, на некоторых из них модифицируясь по соображениям, так сказать, чисто геологическим.
  Приняв такой взгляд на предмет, я больше не колебался. Допуская, что во время моего путешествия я встречусь с атмосферой, по существу такой же, как на поверхности земли, я предполагал, что с помощью очень остроумного аппарата г-на Гримма я легко смогу уплотнить ее в достаточном количестве для целей дыхания. Это устранило бы главное препятствие в путешествии на Луну. Я действительно потратил некоторое количество денег и большой труд на приспособление аппарата к намеченной цели и с уверенностью рассчитывал на его успешное применение, если мне удастся завершить путешествие в разумные сроки. Это возвращает меня к вопросу о скорости, с которой можно было бы путешествовать.
  “Известно, что воздушные шары на первой стадии своего отрыва от земли поднимаются со сравнительно умеренной скоростью. Итак, сила подъема полностью заключается в большей легкости газа в воздушном шаре по сравнению с атмосферным воздухом; и, на первый взгляд, не кажется вероятным, что по мере того, как воздушный шар набирает высоту и, следовательно, последовательно попадает в слои атмосферы с быстро уменьшающимися плотностями — я говорю, совсем не кажется разумным, что при этом его продвижении вверх первоначальная скорость должна ускоряться. С другой стороны, я не знал, что при каком-либо зарегистрированном восхождении наблюдалось уменьшение абсолютной скорости подъема; хотя так и должно было быть, хотя бы из-за чего-то другого, из-за утечки газа через баллоны, плохо сконструированные и покрытые не лучшим материалом, чем обычный лак. Следовательно, казалось, что эффекта такого бегства было достаточно только для того, чтобы уравновесить эффект некоторой ускоряющей силы. Теперь я рассудил, что при условии, что в моем путешествии я найду среду, которую я себе представлял, и при условии, что это окажется на самом деле тем, что мы называем атмосферным воздухом, это может иметь сравнительно небольшое значение при том, в каком экстремальном состоянии разрежения я его обнаружу — то есть в отношении моей способности подниматься — поскольку газ в баллоне не только сам был бы подвержен частично аналогичному разрежению (пропорционально возникновению которого я мог бы допустить утечку такого количества, которое потребовалось бы для предотвращения взрыва), но, будучи тем, чем он был, во всяком случае, был бы , по-прежнему особенно легче любого соединения, состоящего только из азота и кислорода. Тем временем сила тяготения постоянно уменьшалась бы пропорционально квадратам расстояний, и, таким образом, со значительно возрастающей скоростью я, наконец, прибыл бы в те отдаленные регионы, где сила притяжения земли была бы вытеснена силой притяжения Луны. В соответствии с этими идеями я не счел нужным обременять себя провизией больше, чем ее хватило бы на сорок дней.
  Однако оставалась еще одна трудность, которая вызывала у меня некоторое беспокойство. Было замечено, что при подъемах на воздушном шаре на любую значительную высоту, помимо боли, сопровождающей дыхание, испытывается сильное беспокойство в голове и теле, часто сопровождающееся кровотечением из носа и другими симптомами тревожного характера, которые становятся все более и более неудобными пропорционально достигнутой высоте.(* 3) Это было отражение несколько поразительного характера. Разве не было вероятности, что эти симптомы будут усиливаться бесконечно или, по крайней мере, пока не прекратятся самой смертью? В конце концов, я подумал, что нет. Их происхождение следовало искать в постепенном снижении обычного атмосферного давления на поверхность тела и последующем расширении поверхностных кровеносных сосудов, а не в какой—либо положительной дезорганизации системы животного, как в случае затрудненного дыхания, когда плотность атмосферы химически недостаточна для надлежащего обновления крови в желудочке сердца. Следовательно, если бы не отсутствие этого обновления, я не мог бы видеть причин, по которым жизнь не могла бы поддерживаться даже в вакууме; ибо расширение и сжатие грудной клетки, обычно называемое дыханием, является чисто мышечным действием и является причиной, а не следствием дыхания. Короче говоря, я предполагал, что по мере того, как тело привыкнет к недостатку атмосферного давления, ощущения боли постепенно уменьшатся — и, чтобы терпеть их, пока они продолжаются, я с уверенностью полагался на железную крепость своего телосложения.
  Итак, с позволения ваших превосходительств, я подробно изложил некоторые, хотя и далеко не все, соображения, которые привели меня к составлению проекта путешествия на Луну. Теперь я продолжу излагать вам результат попытки, столь очевидно смелой по замыслу и, во всяком случае, столь беспрецедентной в анналах человечества.
  Достигнув вышеупомянутой высоты, то есть трех миль и трех четвертей, я выбросил из машины некоторое количество перьев и обнаружил, что по-прежнему поднимаюсь с достаточной скоростью; следовательно, не было необходимости сбрасывать какой-либо балласт. Я был рад этому, так как хотел сохранить при себе столько груза, сколько мог унести, по причинам, которые будут объяснены в дальнейшем. Я до сих пор не испытывал никаких телесных неудобств, дышал с большой свободой и не чувствовал никакой боли в голове. Кот очень скромно лежал на моем пальто, которое я снял, и с беззаботным видом разглядывал голубей. Этим последним привязали за ноги, чтобы они не сбежали, и они усердно подбирали несколько рисовых зерен, рассыпанных для них на дне машины.
  В двадцать минут седьмого барометр показывал высоту 26 400 футов, или пять миль с небольшим. Перспектива казалась безграничной. Действительно, с помощью сферической геометрии очень легко вычислить, какую огромную площадь земли я видел. Выпуклая поверхность любого сегмента сферы по отношению ко всей поверхности самой сферы равна отношению синуса сегмента к диаметру сферы. Теперь, в моем случае, заданный синус — то есть толщина сегмента подо мной — был примерно равен моей высоте или высоте точки обзора над поверхностью. ‘Таким образом, как пять миль к восьми тысячам’ - это было бы пропорционально площади земли, видимой мной. Другими словами, я увидел целых шестнадцать сотых части всей поверхности земного шара. Море казалось невозмутимым, как зеркало, хотя с помощью подзорной трубы я мог видеть, что оно находится в состоянии сильного волнения. Корабля больше не было видно, он уплыл, по-видимому, на восток. Теперь я начал время от времени испытывать сильную боль в голове, особенно в области ушей, однако все еще дышал сносно свободно. Кошка и голуби, казалось, не испытывали никаких неудобств.
  “Без двадцати семь воздушный шар попал в длинную полосу плотных облаков, что доставило мне большие неприятности, повредив мой конденсационный аппарат и промочив меня до нитки. Это было, конечно, необычное повторение, поскольку я не верил, что облако такого рода может удерживаться на такой большой высоте. Однако я счел за лучшее выбросить два пятифунтовых куска балласта, сохранив при этом вес в сто шестьдесят пять фунтов. Сделав это, я вскоре преодолел трудности и сразу же понял, что значительно увеличил скорость своего восхождения. Через несколько секунд после того, как я покинул облако, яркая вспышка молнии пронеслась от одного его края до другого и заставила его вспыхнуть на всем своем огромном протяжении, подобно массе подожженных и тлеющих древесных углей. Следует помнить, что это происходило при ярком свете дня. Никакая фантазия не может представить величия, которое могло бы проявиться в подобном явлении, происходящем во тьме ночи. Подходящим образом можно было бы счесть сам Ад. Как бы то ни было, у меня волосы вставали дыбом, когда я всматривался вдаль, в зияющие бездны, позволяя воображению, так сказать, спуститься и бродить по странным сводчатым залам, и багровым пропастям, и красным призрачным пропастям отвратительного и непостижимого огня. Я действительно чудом спасся. Если бы воздушный шар оставался в облаке еще совсем недолго, то есть если бы неудобство промокания не заставило меня сбросить балласт, следствием этого была бы неминуемая гибель. Такие опасности, хотя и мало изученные, являются, пожалуй, самыми большими, с которыми приходится сталкиваться на воздушных шарах. Однако к этому времени я достиг слишком большого возвышения, чтобы больше беспокоиться на этот счет.
  Теперь я быстро поднимался, и к семи часам барометр показывал высоту не менее девяти с половиной миль. Мне стало очень трудно дышать. Моя голова тоже сильно болела; и, почувствовав некоторое время влагу на своих щеках, я, наконец, обнаружил, что это кровь, которая довольно быстро сочилась из барабанных перепонок моих ушей. Мои глаза тоже вызывали у меня сильное беспокойство. Когда я провел по ним рукой, мне показалось, что они в немалой степени выпятились из своих гнезд; и все предметы в машине, и даже сам воздушный шар, предстали моему взору искаженными. Эти симптомы оказались сильнее, чем я ожидал, и вызвали у меня некоторую тревогу. В этот момент я очень неосторожно и необдуманно выбросил из машины три пятифунтовых куска балласта. Достигнутая таким образом ускоренная скорость подъема слишком быстро и без достаточной градации привела меня в очень разреженный слой атмосферы, и результат едва не оказался фатальным для моей экспедиции и для меня самого. Внезапно меня охватил спазм, который длился более пяти минут, и даже когда он в какой-то мере прекратился, я мог отдышаться лишь через длительные промежутки времени и с придыханием — все это время обильно текло из носа и ушей и даже слегка из глаз. Голуби, казалось, были до крайности расстроены и пытались убежать, в то время как кошка жалобно мяукала и, высунув язык изо рта, раскачивалась взад-вперед по машине, словно под действием яда. Теперь я слишком поздно осознал, с какой опрометчивостью я сбросил балласт, и мое волнение было чрезмерным. Я ожидал не чего иного, как смерти, и смерти через несколько минут. Физические страдания, которым я подвергся, также способствовали тому, что я был почти неспособен прилагать какие-либо усилия для сохранения своей жизни. У меня действительно почти не осталось способности размышлять, и яростная боль в моей голове, казалось, сильно усилилась. Таким образом, я обнаружил, что вскоре мои чувства совсем ослабеют, и я уже схватился за одну из веревок клапана, намереваясь попытаться спуститься, когда воспоминание о трюке, который я сыграл с тремя кредиторами, и о возможных последствиях для меня, если я вернусь, на мгновение удержало меня. Я лег на дно вагона и попытался собраться с мыслями. В этом я преуспел настолько, что решился на эксперимент с потерей крови. Однако, не имея ланцета, я был вынужден провести операцию наилучшим доступным мне способом, и в конце концов мне удалось вскрыть вену на правой руке лезвием моего перочинного ножа. Едва кровь начала течь, как я почувствовал ощутимое облегчение, и к тому времени, когда я потерял примерно половину среднего объема крови, большинство наихудших симптомов полностью исчезли. Тем не менее я не счел целесообразным пытаться немедленно встать на ноги; но, перевязав руку, насколько это было возможно, я пролежал неподвижно около четверти часа. По истечении этого времени я поднялся и обнаружил, что стал более свободным от абсолютной боли любого рода, чем был в течение последнего часа с четвертью моего вознесения. Затрудненное дыхание, однако, уменьшилось в очень незначительной степени, и я обнаружил, что вскоре возникнет настоятельная необходимость воспользоваться моим конденсатором. Тем временем, посмотрев на кошку, которая снова уютно устроилась на моем пальто, я, к своему бесконечному удивлению, обнаружил, что она воспользовалась моим недомоганием, чтобы произвести на свет выводок из трех маленьких котят. Это было совершенно неожиданным увеличением числа пассажиров с моей стороны, но я был доволен этим событием. Это дало бы мне шанс подвергнуть своего рода проверке истинность предположения, которое больше, чем что-либо другое, повлияло на меня при попытке этого восхождения. Я предполагал, что постоянное поддержание атмосферного давления на поверхности земли было причиной, или почти причиной, боли, сопровождающей существование животных на расстоянии от поверхности. Если будет обнаружено, что котята испытывают беспокойство в равной степени со своей матерью, я должен считать свою теорию ошибочной, но неспособность сделать это я должен рассматривать как убедительное подтверждение моей идеи.
  “К восьми часам я действительно поднялся на семнадцать миль над поверхностью земли. Таким образом, мне казалось очевидным, что скорость моего подъема не только увеличивалась, но и что прогресс был бы заметен в незначительной степени, даже если бы я не сбросил балласт, что я и сделал. Боли в голове и ушах время от времени возвращались с новой силой, и у меня все еще продолжала время от времени идти кровь из носа; но, в целом, я страдал гораздо меньше, чем можно было ожидать. Однако с каждым мгновением я дышал все труднее и труднее, и каждый вдох сопровождался неприятным спазматическим сокращением грудной клетки. Теперь я распаковал конденсаторный аппарат и подготовил его к немедленному использованию.
  “Вид земли в этот период моего вознесения был действительно прекрасен. К западу, северу и югу, насколько я мог видеть, простиралась бескрайняя простыня внешне невозмутимого океана, который с каждым мгновением приобретал все более глубокий голубой оттенок и уже начал приобретать легкий вид выпуклости. На огромном расстоянии к востоку, хотя и вполне различимые, простирались острова Великобритании, все атлантическое побережье Франции и Испании с небольшой частью северной части Африканского континента. От отдельных зданий не осталось и следа, и самые гордые города человечества полностью исчезли с лица земли. От Гибралтарской скалы, превратившейся теперь в тусклое пятнышко, темное Средиземное море, усеянное сияющими островами, как небо усеяно звездами, простиралось на восток, насколько хватало моего зрения, пока вся масса его вод, казалось, наконец, не обрушилась стремглав в бездну горизонта, и я поймал себя на том, что на цыпочках прислушиваюсь к эху могучего водопада. Над головой раскинулось небо цвета мола, и на нем были ярко видны звезды.
  “Голуби примерно в это время, по-видимому, сильно страдали, и я решил предоставить им свободу. Сначала я отвязал одного из них, красивого серо-пестрого голубя, и посадил его на край плетеной корзины. Он казался крайне встревоженным, тревожно озирался по сторонам, хлопал крыльями и издавал громкое воркование, но его никак не удавалось убедить довериться себе, находясь вне машины. Наконец я поднял его и отбросил примерно на полдюжины ярдов от воздушного шара. Однако он не предпринял никакой попытки спуститься, как я ожидал, а с большим рвением пытался выбраться обратно, издавая при этом очень пронзительные крики. Наконец ему удалось вернуть себе прежнее положение на ободе, но едва он успел это сделать, как его голова упала на грудь, и он упал замертво внутри вагона. Второй случай оказался не таким неудачным. Чтобы помешать ему последовать примеру своего товарища и совершить возврат, я швырнул его вниз со всей силы и был рад обнаружить, что он продолжает снижаться с большой скоростью, используя свои крылья с легкостью и совершенно естественным образом. Через очень короткое время он скрылся из виду, и я не сомневаюсь, что он благополучно добрался домой. Пусс, которая, казалось, в значительной степени оправилась от своей болезни, теперь сытно поужинала мертвой птицей, а затем с видимым удовлетворением отправилась спать. Ее котята были довольно оживленными и до сих пор не проявляли ни малейших признаков какого-либо беспокойства.
  “В четверть девятого, будучи уже не в состоянии дышать без невыносимой боли, я немедленно приступил к установке по машине аппарата, принадлежащего конденсатору. Это устройство потребует некоторых небольших пояснений, и ваши превосходительства, пожалуйста, имейте в виду, что моей целью, в первую очередь, было полностью окружить себя и кэт баррикадой от чрезвычайно разреженной атмосферы, в которой я находился, с намерением ввести внутри этой баррикады, посредством моего конденсатора, количество той же самой атмосферы, достаточно конденсированной для целей дыхания. С этой целью я подготовил очень прочную, совершенно герметичную, но гибкую сумку на резинке. В эту сумку, которая имела достаточные размеры, определенным образом поместился весь автомобиль. Иными словами, он (мешок) был натянут по всему днищу машины, вверх по ее бокам и так далее, вдоль внешней стороны веревок, до верхнего края или обруча, к которому крепится сетка. Натянув мешок таким образом и образовав полную оболочку со всех сторон и снизу, теперь необходимо было закрепить его верхнюю часть или горловину, пропустив его материал через обруч сетки — другими словами, между сеткой и обручем. Но если бы сетка была отделена от обруча, чтобы обеспечить этот проход, что должно было поддерживать машину в то же время? Теперь сетка не крепилась к обручу постоянно, а прикреплялась с помощью ряда бегущих петель. Поэтому я расстегнул только несколько из этих петель за один раз, оставив машину подвешенной за остальные. Вставив таким образом часть ткани, образующей верхнюю часть сумки, я снова прикрепил петли — не к обручу, поскольку это было бы невозможно, поскольку теперь ткань мешала, — а к ряду больших пуговиц, прикрепленных к самой ткани, примерно на три фута ниже горловины сумки, причем промежутки между пуговицами были сделаны так, чтобы соответствовать промежуткам между петлями. После этого еще несколько петель были отстегнуты от края, введена дополнительная часть ткани, а затем освобожденные петли были соединены соответствующими пуговицами. Таким образом, можно было вставить всю верхнюю часть сумки между сеткой и обручем. Очевидно, что теперь обруч опустился бы внутрь машины, в то время как весь вес самой машины со всем ее содержимым удерживался бы только силой кнопок. На первый взгляд такая зависимость могла показаться неадекватной; но это было ни в коем случае не так, поскольку пуговицы были не только очень прочными сами по себе, но и настолько плотно прилегали друг к другу, что на любую из них приходилась лишь незначительная часть всего веса. Действительно, если бы машина и ее содержимое были в три раза тяжелее, чем они были на самом деле, я бы нисколько не беспокоился. Теперь я снова поднял обруч, прикрытый резинкой, и установил его почти на прежней высоте с помощью трех световых шестов, приготовленных специально для этого случая. Это было сделано, конечно, для того, чтобы сохранить мешок растянутым вверху и нижнюю часть сетки в надлежащем положении. Все, что теперь оставалось, - это заделать отверстие в ограждении; и это было легко выполнено, если собрать складки материала вместе и очень туго закрутить их изнутри с помощью своего рода стационарного жгута.
  “По бокам обшивки, таким образом натянутой вокруг автомобиля, были вставлены три круглые панели из толстого, но прозрачного стекла, через которые я мог без труда видеть все вокруг себя во всех горизонтальных направлениях. В той части ткани, которая образует днище, было также четвертое окно того же типа, соответствующее небольшому отверстию в полу самого вагона. Это позволяло мне видеть перпендикулярно вниз, но, обнаружив невозможность разместить какое-либо подобное приспособление над головой из-за своеобразного способа закрытия отверстия там и вытекающих из этого складок на ткани, я мог ожидать, что не увижу никаких объектов, расположенных прямо в моем зените. Это, конечно, не имело большого значения, потому что, даже если бы я смог разместить окно наверху, сам воздушный шар помешал бы мне каким-либо образом им воспользоваться.
  Примерно в футе под одним из боковых окон находилось круглое отверстие диаметром восемь дюймов, снабженное латунным ободком, приспособленным по внутреннему краю к виткам винта. В этот обод была ввинчена большая трубка конденсатора, корпус которого находился, конечно же, внутри камеры из жевательной резинки. Через эту трубку некоторое количество разреженной окружающей атмосферы, всасываемое посредством вакуума, создаваемого в корпусе машины, выводилось оттуда в состоянии конденсации и смешивалось с разреженным воздухом, уже находящимся в камере. Эта операция, повторенная несколько раз, наконец наполнила камеру атмосферой, пригодной для всех целей дыхания. Но в таком ограниченном пространстве он за короткое время обязательно стал бы грязным и непригодным для употребления из-за частого контакта с легкими. Затем он выбрасывался с помощью небольшого клапана в нижней части автомобиля — плотный воздух легко погружался в более разреженную атмосферу внизу. Чтобы избежать неудобств, связанных с созданием полного вакуума в любой момент внутри камеры, эта очистка производилась не сразу, а постепенно — клапан открывался только на несколько секунд, затем снова закрывался, пока насос конденсатора за один или два хода не заполнял место выброса атмосферы. Ради эксперимента я положила кошку и котят в маленькую корзинку и подвесила ее снаружи машины к кнопке внизу, закрывающейся клапаном, через который я могла покормить их в любой момент, когда это было необходимо. Я сделал это с некоторым риском и перед тем, как закрыть отверстие камеры, просунул руку под машину с помощью одного из упомянутых ранее шестов, к которому был прикреплен крюк.
  “К тому времени, когда я полностью завершил эти приготовления и наполнил камеру, как было объяснено, оставалось всего десять минут девятого. В течение всего периода моей работы таким образом я испытывал ужасные страдания от затрудненного дыхания и горько раскаивался в своей небрежности или, скорее, глупости, в которой я был виновен, откладывая до последнего момента дело такой важности. Но, наконец, добившись этого, я вскоре начал пожинать плоды своего изобретения. Я снова задышал совершенно свободно и непринужденно — и действительно, почему бы и нет? Я также был приятно удивлен, обнаружив, что в значительной степени избавился от жестоких болей, которые до сих пор мучили меня. Легкая головная боль, сопровождавшаяся ощущением полноты или растяжения в области запястий, лодыжек и горла, была почти единственным, на что я мог сейчас пожаловаться. Таким образом, казалось очевидным, что большая часть беспокойства, сопровождавшего снижение атмосферного давления, на самом деле прошла, как я и ожидал, и что большая часть боли, испытываемой в течение последних двух часов, должна была быть полностью отнесена на счет последствий недостаточного дыхания.
  Без двадцати девять, то есть незадолго до того, как я закрыл отверстие камеры, ртуть в барометре, который, как я упоминал ранее, был удлиненной конструкции, достигла своего предела, или пошла на убыль. Затем он указал высоту с моей стороны в 132 000 футов, или двадцать пять миль, и, следовательно, я обследовал в то время площадь земли, составляющую не менее трехсот двадцатой части всей ее поверхности. В девять часов я снова потерял из виду землю на востоке, но не раньше, чем осознал, что воздушный шар быстро дрейфует к Северо-западу. Выпуклость океана подо мной была действительно очень заметна, хотя мой обзор часто прерывали массы облаков, которые проплывали взад и вперед. Теперь я заметил, что даже самые легкие испарения никогда не поднимались выше чем на десять миль над уровнем моря.
  “В половине десятого я попробовал провести эксперимент, выбросив горсть перьев через клапан. Они не парили, как я ожидал, а падали вниз перпендикулярно, подобно пуле, скопом и с величайшей скоростью, скрывшись из виду через несколько секунд. Сначала я не знал, что и думать об этом экстраординарном явлении, не в силах поверить, что скорость моего подъема внезапно возросла с такой чудовищной скоростью. Но вскоре мне пришло в голову, что атмосфера теперь стала слишком разреженной, чтобы выдержать даже перья; что они действительно падали, как и казалось, с большой быстротой; и что я был удивлен одинаковой скоростью их падения и моей собственной высоты.
  “К десяти часам я обнаружил, что мне почти нечем занять свое непосредственное внимание. Дела шли как по маслу, и я полагал, что воздушный шар движется вверх со скоростью, мгновенно увеличивающейся, хотя у меня больше не было никаких средств установить прогрессию увеличения. Я не испытывал никакой боли или беспокойства и пребывал в лучшем расположении духа, чем когда-либо с момента моего отъезда из Роттердама, занимаясь то проверкой состояния моего разнообразного оборудования, то восстановлением атмосферы в камере. Этим последним пунктом я решил заниматься с регулярными интервалами в сорок минут, больше из соображений сохранения своего здоровья, чем из-за того, что столь частый ремонт был абсолютно необходим. Тем временем я не мог удержаться от предвкушения. Фантазия наслаждалась дикими и мечтательными областями Луны. Воображение, впервые почувствовав себя свободным, вольно блуждало среди постоянно меняющихся чудес темной и нестабильной страны. Теперь там были седые, освященные веками леса, скалистые обрывы и водопады, с громким шумом низвергающиеся в бездны без дна. Затем я внезапно очутился в тихом полуденном уединении, куда никогда не проникал небесный ветер, и где бескрайние луга маков и стройных, похожих на лилии цветов простирались на утомительную даль, все безмолвные и неподвижные навеки. Затем я снова отправился далеко вниз, в другую страну, где все было одним тусклым и расплывчатым озером с пограничной линией облаков. И из этой меланхоличной воды поднимался лес высоких восточных деревьев, похожий на пустыню грез. И я имею в виду, что тени деревьев, падавшие на озеро, не оставались на поверхности там, где они падали, а медленно и неуклонно опускались вниз и смешивались с волнами, в то время как из стволов деревьев постоянно выходили другие тени и занимали место своих погребенных таким образом братьев. “Значит, это и есть та самая причина, - сказал я задумчиво, - по которой воды этого озера с возрастом становятся все чернее и печальнее с течением времени”. Но подобные фантазии владели не только моим мозгом. Ужасы самой суровой и ужасающей природы слишком часто вторгались в мой разум и потрясали самые сокровенные глубины моей души одним предположением о их возможности. И все же я не позволил бы своим мыслям сколько-нибудь долго задерживаться на этих последних предположениях, справедливо рассудив, что реальных и ощутимых опасностей путешествия достаточно для моего безраздельного внимания.
  “В пять часов вечера, будучи занятым регенерацией атмосферы внутри камеры, я воспользовался этой возможностью понаблюдать за кошкой и котятами через клапан. Сама кошка, по-видимому, снова очень страдала, и я без колебаний приписал ее беспокойство главным образом затрудненному дыханию; но мой эксперимент с котятами закончился очень странно. Я, конечно, ожидал увидеть, как они проявляют чувство боли, хотя и в меньшей степени, чем их мать, и этого было бы достаточно, чтобы подтвердить мое мнение относительно обычной стойкости к атмосферному давлению. Но я не был готов к тому, что при ближайшем рассмотрении они, очевидно, пребывали в отличном состоянии здоровья, дышали с величайшей легкостью и совершенной регулярностью и не проявляли ни малейших признаков какого бы то ни было беспокойства. Я мог объяснить все это, только расширив свою теорию и предположив, что чрезвычайно разреженная атмосфера вокруг, возможно, и не является, как я считал само собой разумеющимся, химически недостаточной для жизненных целей, и что человек, родившийся в такой среде, возможно, не подозревает о каких-либо неудобствах, связанных с ее вдыханием, в то время как при перемещении в более плотные слои вблизи земли он может претерпеть пытки, аналогичные тем, которые я так недавно испытал. С тех пор я глубоко сожалею о том, что нелепый несчастный случай в это время привел к потере моей маленькой семьи кошек и лишил меня понимания этого вопроса, которое могло бы дать продолжение эксперимента. Когда я просунул руку через клапан с чашкой воды для старого кота, рукава моей рубашки запутались в петле, которая поддерживала корзину, и таким образом в одно мгновение оторвали ее от дна. Если бы все это действительно растворилось в воздухе, оно не могло бы исчезнуть из поля моего зрения более резким и мгновенным образом. Положительно, между отсоединением корзины и ее абсолютным исчезновением со всем, что в ней находилось, не могло пройти и десятой доли секунды. Мои добрые пожелания последовали за ним на землю, но, конечно, у меня не было никакой надежды, что кошка или котята когда-нибудь доживут до того, чтобы рассказать о своем несчастье.
  “В шесть часов я заметил, что большая часть видимой области земли к востоку покрыта густой тенью, которая продолжала надвигаться с большой скоростью, пока без пяти минут семь вся видимая поверхность не погрузилась в ночную тьму. Однако лишь спустя много времени лучи заходящего солнца перестали освещать воздушный шар; и это обстоятельство, хотя, конечно, полностью ожидалось, не преминуло доставить мне бесконечное удовольствие. Было очевидно, что утром я увижу восходящее светило по крайней мере на много часов раньше жителей Роттердама, несмотря на то, что они находятся намного дальше к востоку, и таким образом, день за днем, пропорционально высоте подъема, я буду наслаждаться солнечным светом все дольше и дольше. Теперь я решил вести дневник своего путешествия, непрерывно считая дни от одного до двадцати четырех часов, не принимая во внимание промежутки времени между наступлением темноты.
  “В десять часов, чувствуя сонливость, я решил прилечь на остаток ночи; но тут возникла трудность, которая, какой бы очевидной она ни казалась, ускользала от моего внимания вплоть до того самого момента, о котором я сейчас говорю. Если бы я лег спать, как я предполагал, как могла бы восстановиться атмосфера в камере за это время? Вдыхать его более часа, самое большее, было бы делом невозможным, или, если бы даже этот срок можно было продлить до часа с четвертью, могли бы последовать самые разрушительные последствия. Рассмотрение этой дилеммы вызвало у меня немалое беспокойство; и вряд ли кто-нибудь поверит, что после всех опасностей, которым я подвергся, я смотрю на это дело в столь серьезном свете, что оставляю всякую надежду осуществить свой окончательный замысел и в конце концов принимаю решение о необходимости спуска. Но это колебание было лишь кратковременным. Я размышлял о том, что человек - самый настоящий раб обычаев, и что многие моменты в рутине его существования считаются существенно важными, которые вообще таковыми являются только потому, что он сделал их привычными. Было совершенно очевидно, что я не мог обойтись без сна; но я мог легко заставить себя не испытывать неудобств от того, что меня будили с интервалом в час в течение всего периода моего отдыха. Потребовалось бы самое большее пять минут, чтобы восстановить атмосферу самым полным образом, и единственная реальная трудность заключалась в том, чтобы придумать способ пробудить себя в подходящий для этого момент. Но это был вопрос, решение которого, я готов признаться, доставило мне немало хлопот. Конечно, я слышал об одном студенте, который, чтобы не заснуть над книгами, держал в одной руке медный шар, грохот падения которого в таз из того же металла, стоявший на полу рядом с его стулом, эффективно разбудил бы его, если бы в какой-то момент им овладела сонливость. Мой собственный случай, однако, был действительно совсем другим и не оставлял мне места для какой-либо подобной идеи, поскольку я не хотел бодрствовать, а хотел, чтобы меня пробуждали ото сна через равные промежутки времени. Наконец я додумался до следующего средства, которое, каким бы простым оно ни казалось, было воспринято мной в момент открытия как изобретение, полностью равное изобретению телескопа, паровой машины или самого искусства книгопечатания.
  “Необходимо предположить, что воздушный шар на достигнутой теперь высоте продолжал свой курс вверх с ровным и неуклонным набором высоты, и, следовательно, машина следовала за ним с такой совершенной устойчивостью, что было бы невозможно обнаружить в ней ни малейшего колебания. Это обстоятельство очень помогло мне в проекте, который я теперь решил осуществить. Мой запас воды был доставлен на борт в бочонках по пять галлонов в каждом и очень надежно расставлен по салону машины. Я отстегнул одну из них и, взяв две веревки, туго привязал их по краю плетеной конструкции с одной стороны к другой; расположив их примерно на расстоянии фута друг от друга и параллельно друг другу, чтобы образовалось нечто вроде полки, на которую я поставил бочонок и зафиксировал его в горизонтальном положении. Примерно в восьми дюймах непосредственно под этими веревками и в четырех футах от днища машины я прикрепил еще одну полку, но сделанную из тонкой доски, поскольку это был единственный подобный кусок дерева, который у меня был. На этой последней полке, точно под одним из краев бочонка, стоял небольшой глиняный кувшинчик. Теперь я просверлил отверстие в торце бочонка над кувшином и вставил в него пробку из мягкого дерева, вырезанную сужающейся или конической формы. Эту пробку я вставлял или вытаскивал, в зависимости от обстоятельств, до тех пор, пока после нескольких экспериментов она не достигала той точной степени герметичности, при которой вода, сочащаяся из отверстия и падающая в кувшин внизу, заполняла его до краев в течение шестидесяти минут. В этом, конечно, можно было быстро и легко убедиться, отметив пропорцию наполненного кувшина за каждый данный момент времени. После всего этого остальная часть плана становится очевидной. Моя кровать была устроена на полу вагона таким образом, что моя голова, когда я лежал, находилась непосредственно под горлышком кувшина. Было очевидно, что по истечении часа кувшин, наполняясь, будет вынужден опрокидываться, причем опрокидываться через горлышко, которое находилось несколько ниже края. Было также очевидно, что вода, падающая таким образом с высоты более четырех футов, не могла поступить иначе, как упасть мне на лицо, и что верными последствиями были бы мгновенные пробуждения меня даже от самого крепкого сна в мире.
  Было уже около одиннадцати, когда я закончил эти приготовления, и я немедленно отправился спать, полностью уверенный в эффективности своего изобретения. И в этом вопросе я не был разочарован. Строго каждые шестьдесят минут мой верный хронометр будил меня, когда, вылив содержимое кувшина в пробку бочонка и выполнив обязанности кондитера, я снова ложился спать. Эти регулярные нарушения моего сна причиняли мне даже меньше неудобств, чем я ожидал; и когда я, наконец, проснулся, было семь часов, и солнце поднялось на много градусов над линией моего горизонта.
  “3 апреля. Я обнаружил воздушный шар на действительно огромной высоте, и кажущаяся выпуклость земли увеличилась в материальной степени. Подо мной в океане лежало скопление черных точек, которые, несомненно, были островами. Далеко на севере я заметил тонкую, белую и чрезвычайно яркую линию или прожилку на краю горизонта и без колебаний предположил, что это южный диск льдов Полярного моря. Мое любопытство было сильно возбуждено, так как я надеялся пройти гораздо дальше на север и, возможно, в какой-то момент окажусь прямо над самим Полюсом. Теперь я сокрушался, что моя большая высота в данном случае помешала бы мне провести настолько точную съемку, насколько я мог бы пожелать. Однако многое можно было выяснить. Больше ничего экстраординарного в течение дня не произошло. Вся моя аппаратура продолжала работать в полном порядке, и воздушный шар продолжал подниматься без каких-либо заметных колебаний. Стоял сильный холод, и мне пришлось плотнее закутаться в пальто. Когда на землю опустилась тьма, я отправился спать, хотя еще много часов после этого вокруг меня был яркий дневной свет. Водяные часы исправно выполняли свою работу, и я крепко проспал до следующего утра, за исключением периодических перерывов.
  4 апреля. Встал в добром здравии и расположении духа и был поражен странной переменой, произошедшей во внешнем виде моря. Он в значительной степени утратил глубокий голубой оттенок, который носил до сих пор, став теперь серовато-белым и с ослепительным для глаз блеском. Островов больше не было видно; то ли они скрылись за горизонтом на юго-востоке, то ли из-за того, что я поднимался все выше, они пропали из виду, сказать невозможно. Я, однако, склонялся к последнему мнению. Кромка льда на севере становилась все более и более заметной. Холод ни в коем случае не был таким сильным. Ничего важного не произошло, и я провел день за чтением, позаботившись о том, чтобы запастись книгами.
  OceanofPDF.com
  “5 апреля. Наблюдал необычное явление восхода солнца, в то время как почти вся видимая поверхность земли продолжала оставаться погруженной во тьму. Со временем, однако, свет распространился по всему, и я снова увидел линию льда на севере. Теперь она была очень отчетливой и казалась гораздо более темного оттенка, чем воды океана. Очевидно, я приближался к нему, и с большой скоростью. Мне показалось, что я снова различаю полоску земли на востоке и еще одну на западе, но уверенности не было. Погода умеренная. В течение дня ничего существенного не произошло. Рано лег спать.
  “6 апреля. Был удивлен, обнаружив кромку льда на очень умеренном расстоянии и огромное поле из того же материала, простирающееся до горизонта на севере. Было очевидно, что если аэростат сохранит прежний курс, он скоро окажется над Замерзшим океаном, и теперь я почти не сомневался, что в конце концов увижу Полюс. В течение всего дня я продолжал приближаться ко льду. Ближе к ночи границы моего горизонта очень внезапно и ощутимо расширились, несомненно, из-за того, что земля имеет форму сплюснутого сфероида, и моего прибытия над сплюснутыми областями вблизи полярного круга. Когда меня наконец настигла темнота, я лег спать в сильном беспокойстве, боясь пройти мимо объекта такого большого любопытства, когда у меня не будет возможности понаблюдать за ним.
  “7 апреля. Встал рано и, к моей великой радости, наконец увидел то, что без колебаний можно было принять за сам северный полюс. Это было там, вне всякого сомнения, и прямо у меня под ногами; но, увы! Теперь я поднялся на такое огромное расстояние, что ничего нельзя было с точностью разглядеть. В самом деле, судя по последовательности цифр, указывающих мои различные высоты, соответственно, в разные периоды времени, между шестью часами утра второго апреля и двадцатью минутами девятого утра того же дня (в это время барометр шел вниз), можно с уверенностью заключить, что сейчас, в четыре часа утра седьмого апреля, воздушный шар достиг высоты не менее 7254 миль над поверхностью моря. Эта высота может показаться огромной, но оценка, на основе которой она рассчитана, дала результат, по всей вероятности, намного ниже истинного. Во всяком случае, я, несомненно, видел весь большой диаметр земли; все северное полушарие лежало подо мной, как карта, спроецированная в ортогональном направлении, а сам большой круг экватора образовывал линию границы моего горизонта. Ваши превосходительства могут, однако, легко представить себе, что ограниченные районы, до сих пор не исследованные в пределах полярного круга, хотя и расположенные прямо подо мной и, следовательно, видимые без какого-либо видимого укорочения, сами по себе все же были сравнительно слишком малы и находились на слишком большом расстоянии от точки зрения, чтобы допустить какое-либо очень точное исследование. Тем не менее, то, что можно было увидеть, носило необычный и захватывающий характер. К северу от упомянутого ранее огромного края, который, с небольшими оговорками, можно назвать пределом человеческих открытий в этих регионах, продолжает простираться один сплошной или почти сплошной ледяной покров. На первых нескольких градусах этого своего продвижения его поверхность очень заметно уплощается, далее вдавливается в плоскость и, наконец, становясь изрядно вогнутой, заканчивается у самого Полюса резко очерченным круглым центром, видимый диаметр которого уменьшался под углом к шару примерно на шестьдесят пять секунд, и чей сумеречный оттенок, варьирующийся по интенсивности, всегда был темнее любого другого пятна на видимом полушарии, а иногда углублялся в самую абсолютную и непроницаемую черноту. Дальше этого мало что можно было выяснить. К двенадцати часам центр круга заметно уменьшился в окружности, а к семи часам вечера я совсем потерял его из виду; воздушный шар пролетел над западной оконечностью льда и быстро поплыл в направлении экватора.
  “8 апреля. Обнаружено ощутимое уменьшение видимого диаметра Земли, помимо существенного изменения ее общего цвета и внешнего вида. Вся видимая область приобрела в разной степени бледно-желтый оттенок, а в некоторых местах приобрела блеск, даже болезненный для глаза. Моему взгляду вниз также значительно мешала плотная атмосфера вблизи поверхности, заполненная облаками, между массами которых я мог лишь время от времени мельком увидеть саму землю. Эта трудность прямого видения более или менее беспокоила меня в течение последних сорока восьми часов; но моя нынешняя огромная высота как бы сблизила плавающие тела пара, и неудобство, конечно, становилось все более и более ощутимым по мере моего подъема. Тем не менее, я мог легко разглядеть, что воздушный шар сейчас завис над грядой великих озер на континенте Северная Америка и держал курс строго на юг, который должен был привести меня в тропики. Это обстоятельство не преминуло доставить мне самое искреннее удовлетворение, и я приветствовал его как счастливое предзнаменование окончательного успеха. Действительно, направление, которого я придерживался до сих пор, вселяло в меня беспокойство; ибо было очевидно, что, продолжай я двигаться дальше, у меня вообще не было бы возможности достичь Луны, орбита которой наклонена к эклиптике лишь на небольшой угол в 5 ® 8' 48".
  “9 апреля. Сегодня диаметр земли значительно уменьшился, и цвет поверхности с каждым часом приобретал более глубокий оттенок желтого. Воздушный шар уверенно держал курс на юг и в девять часов вечера оказался над северным краем Мексиканского залива.
  “10апреля. Сегодня около пяти часов утра я внезапно пробудился ото сна от громкого, потрескивающего и ужасающего звука, причину которого я никак не мог объяснить. Это было очень недолгое переживание, но пока оно длилось, оно не напоминало ничего в мире, с которым у меня был какой-либо предыдущий опыт. Излишне говорить, что я был чрезмерно встревожен, поскольку в первую очередь приписал этот шум лопнувшему воздушному шару. Однако я осмотрел все свои приборы с большим вниманием и не смог обнаружить ничего неисправного. Большую часть дня я провел, размышляя о столь экстраординарном происшествии, но не смог найти никакого способа объяснить его. Лег спать неудовлетворенный, в состоянии сильного беспокойства и возбуждения.
  “11апреля. Обнаружил поразительное уменьшение видимого диаметра земли и значительное увеличение, теперь наблюдаемое впервые, диаметра самой Луны, которой требовалось всего несколько дней для полнолуния. Теперь требовался длительный и непосильный труд, чтобы сконденсировать в камере достаточное количество атмосферного воздуха для поддержания жизни.
  “12 апреля. Произошло странное изменение направления полета воздушного шара, которое, хотя и было полностью ожидаемо, доставило мне самое недвусмысленное удовольствие. Достигнув на своем прежнем курсе примерно двадцатой параллели южной широты, он внезапно повернул под острым углом на восток и таким образом двигался в течение всего дня, оставаясь почти, если не совсем, в точной плоскости лунного эллипса. Что заслуживало внимания, так это весьма заметная тряска в машине была следствием этого изменения маршрута — тряска, которая в большей или меньшей степени сохранялась в течение многих часов.
  “13 апреля. Снова был очень встревожен повторением громкого треска, который напугал меня десятого числа. Долго думал над этим вопросом, но не смог прийти к какому-либо удовлетворительному выводу. Значительное уменьшение видимого диаметра земли, который теперь отклонялся от воздушного шара на угол немногим более двадцати пяти градусов. Луну вообще не было видно, так как я находился почти в зените. Я все еще продолжал двигаться в плоскости эллипса, но немного продвинулся на восток.
  “14 апреля. Чрезвычайно быстрое уменьшение диаметра Земли. Сегодня меня сильно впечатлила идея, что воздушный шар теперь действительно взбирается по линии апсид к точке перигея — другими словами, держит прямой курс, который приведет его непосредственно к Луне в той части ее орбиты, которая ближе всего к земле. Сама луна находилась прямо над головой и, следовательно, была скрыта от моего взгляда. Большая и продолжительная работа, необходимая для уплотнения атмосферы.
  “15 апреля. Даже очертания континентов и морей теперь нельзя было проследить на земле с какой-либо приближающейся отчетливостью. Около двенадцати часов я в третий раз услышал этот ужасающий звук, который так поразил меня раньше. Однако теперь он продолжался несколько мгновений и по мере продолжения набирал силу. Наконец, пока я, ошеломленный и охваченный ужасом, стоял в ожидании неизвестно каких ужасных разрушений, машина завибрировала с чрезмерной силой, и гигантская и пылающая масса какого-то материала, который я не мог различить, появилась с голосом тысячи раскатов грома, ревя и раскатываясь от воздушного шара. Когда мои страхи и изумление в некоторой степени улеглись, мне было нетрудно предположить, что это какой-то мощный вулканический обломок, выброшенный из того мира, к которому я так быстро приближался, и, по всей вероятности, один из того особого класса веществ, которые время от времени попадаются на земле и за неимением лучшего названия называются метеоритными камнями.
  “16апреля. Сегодня, посмотрев вверх, насколько это было возможно, поочередно в каждое из боковых окон, я, к своему великому удовольствию, увидел очень маленькую часть лунного диска, выступающую, так сказать, со всех сторон за пределы огромной окружности воздушного шара. Мое волнение было крайним, ибо теперь я почти не сомневался в том, что скоро достигну конца своего опасного путешествия. Действительно, работа, которую теперь требовал конденсатор, возросла до крайне тяжелой степени и почти не давала мне передышки от напряжения. О сне не могло быть и речи. Я сильно заболел, и мое тело дрожало от истощения. Человеческая природа не могла дольше выносить это состояние сильного страдания. Во время теперь уже короткого промежутка темноты поблизости от меня снова пролетел метеоритный камень, и частота этих явлений начала вызывать у меня большие опасения.
  “17 апреля. Это утро стало эпохальным в моем путешествии. Следует помнить, что тринадцатого числа земля повернулась на двадцать пять градусов. Четырнадцатого оно значительно уменьшилось; пятнадцатого наблюдалось еще более заметное уменьшение; и, ложась спать вечером шестнадцатого, я заметил угол не более семи градусов и пятнадцати минут. Каково же, должно быть, было мое изумление, когда утром этого дня, семнадцатого, я очнулся от короткого и беспокойного сна, обнаружив, что поверхность подо мной так внезапно и чудесным образом увеличилась в объеме, что кажущийся угловой диаметр уменьшился не менее чем на тридцать девять градусов! Я был как громом поражен! Никакие слова не могут дать адекватного представления о крайности, абсолютном ужасе и изумлении, которыми я был охвачен, одержим и совершенно подавлен. Колени у меня подогнулись— зубы застучали, волосы встали дыбом. ‘Значит, воздушный шарик действительно лопнул!’ Это были первые суматошные мысли, промелькнувшие в моей голове: ‘Воздушный шар определенно лопнул!— Я падал — падал с самой стремительной, самой беспрецедентной скоростью! Судя по огромному расстоянию, которое я уже преодолел так быстро, пройдет не более десяти минут, самое большее, прежде чем я коснусь поверхности земли и буду отброшен к аннигиляции!’ Но, наконец, размышление принесло мне облегчение. Я остановился, поразмыслил и начал сомневаться. Это было невозможно. Я ни в коем случае не мог спуститься так быстро. Кроме того, хотя я, очевидно, приближался к поверхности подо мной, это было со скоростью, никоим образом не соизмеримой со скоростью, которую я поначалу так ужасающе себе представлял. Это соображение успокоило мой разум, и в конце концов мне удалось взглянуть на явление с надлежащей точки зрения. На самом деле, изумление, должно быть, изрядно лишило меня чувств, когда я не мог разглядеть огромной разницы во внешнем виде между поверхностью подо мной и поверхностью моей матери-земли. Последний действительно был у меня над головой и полностью скрыт воздушным шаром, в то время как луна — сама луна во всем ее великолепии — лежала подо мной и у моих ног.
  “Оцепенение и удивление, вызванные в моем сознании этой необычайной переменой положения дел, были, возможно, в конце концов, той частью приключения, которая меньше всего поддавалась объяснению. Ибо само по себе перемещение было не только естественным и неизбежным, но и давно ожидалось как обстоятельство, которого следовало ожидать всякий раз, когда я прибуду в ту самую точку моего путешествия, где притяжение планеты должно быть заменено притяжением спутника — или, точнее, где притяжение воздушного шара к земле должно быть менее сильным, чем его притяжение к Луне. Разумеется, я очнулся от крепкого сна, когда все мои чувства были в смятении, и столкнулся с очень поразительным явлением, которого, хотя и ожидал, в данный момент не ожидал. Сама революция, конечно, должна была произойти легким и постепенным образом, и ни в коем случае не очевидно, что, если бы я даже бодрствовал во время этого события, я бы узнал об этом из—за каких-либо внутренних свидетельств инверсии, то есть из-за каких-либо неудобств или беспорядка, связанных как с моей личностью, так и с моим аппаратом.
  “Почти нет необходимости говорить, что, придя к надлежащему осознанию своего положения и выйдя из состояния ужаса, поглотившего все способности моей души, мое внимание было, в первую очередь, полностью направлено на созерцание общего физического вида луны. Он лежал подо мной, как карта, и хотя я полагал, что он все еще находится на немалом расстоянии, углубления на его поверхности предстали моему взору с поразительной и совершенно необъяснимой отчетливостью. Полное отсутствие океана, да и вообще какого-либо озера, реки или водоема вообще, с первого взгляда показалось мне самой необычной особенностью его геологического состояния. И все же, как ни странно, я увидел обширные ровные области определенно аллювиального характера, хотя гораздо большая часть видимого полушария была покрыта бесчисленными вулканическими горами конической формы, имевшими вид скорее искусственных, чем естественных выступов. Высота самого высокого из них не превышает трех с тремя четвертями миль по перпендикуляру; но карта вулканических районов Кампи-Флегрейи дала бы вашим превосходительствам лучшее представление об их общей поверхности, чем любое недостойное описание, которое я мог бы счесть уместным предпринять. Большая часть из них находилась в состоянии явного извержения, и я со страхом понял их ярость и мощь по повторяющимся ударам ошибочно называемых метеоритных камней, которые теперь устремлялись вверх на воздушном шаре со все более и более ужасающей частотой.
  “18 апреля. Сегодня я обнаружил огромное увеличение видимой массы Луны - и явно ускорившаяся скорость моего снижения начала наполнять меня тревогой. Следует помнить, что на самой ранней стадии моих размышлений о возможности полета на Луну существование в ее окрестностях атмосферы, плотность которой пропорциональна объему планеты, в значительной степени учитывалось в моих расчетах; и это тоже вопреки многим теориям, утверждающим обратное, и, можно добавить, вопреки общему неверию в существование какой-либо лунной атмосферы вообще. Но, в дополнение к тому, на чем я уже настаивал в отношении кометы Энке и зодиакального света, меня укрепили в моем мнении определенные наблюдения мистера Шретера из Лилиенталя. Он наблюдал луну, когда ей было два с половиной дня, вечером, вскоре после захода солнца, до того, как стала видна темная часть, и продолжал наблюдать за ней, пока она не стала видимой. Два острия казались сужающимися в очень резком слабом продолжении, каждый из которых демонстрировал свою самую дальнюю оконечность, слабо освещенную солнечными лучами, прежде чем стала видна какая-либо часть темного полушария. Вскоре после этого вся темная ветвь осветилась. Я подумал, что это продолжение острых выступов за пределы полукруга, должно быть, возникло из-за преломления солнечных лучей атмосферой Луны. Я вычислил также, что высота атмосферы (которая может достаточно преломлять свет в своем темном полушарии, чтобы создавать сумерки, более яркие, чем свет, отраженный от земли, когда луна находится примерно в 32 ® от новолуния), составляет 1356 парижских футов; исходя из этого, я предположил, что наибольшая высота, способная преломить солнечный луч, равна 5376 футам. Мои идеи на этот счет также получили подтверждение в отрывке из восемьдесят второго тома "Философских трудов", в котором утверждается, что при затенении спутников Юпитера третий исчез, пробыв примерно 1"или 2" времени неразличимым, а четвертый стал неразличимым вблизи края. (*4)
  “От сопротивления или, точнее, от поддержки атмосферы, существующей в состоянии воображаемой плотности, я, конечно, полностью зависел в безопасности моего окончательного спуска. Если бы тогда, в конце концов, оказалось, что я ошибся, мне, следовательно, не оставалось ничего лучшего, как ожидать финала моего приключения, чем быть разбитым на атомы о неровную поверхность спутника. И действительно, теперь у меня были все основания для ужаса. Расстояние до Луны было сравнительно небольшим, в то время как трудозатраты на конденсатор нисколько не уменьшились, и я не смог обнаружить никаких признаков уменьшения разрежения в воздухе.
  “19 апреля. Этим утром, к моей великой радости, около девяти часов, когда поверхность Луны была ужасно близко, а мои опасения обострились до предела, насос моего конденсатора, наконец, дал явные признаки изменения в атмосфере. К десяти у меня были основания полагать, что его плотность значительно возросла. К одиннадцати часам работы с аппаратом потребовалось совсем немного; и в двенадцать часов, с некоторыми колебаниями, я рискнул отвинтить жгут, когда, не обнаружив от этого никаких неудобств, я, наконец, открыл камеру для резинки и снял ее с машины. Как и следовало ожидать, спазмы и сильная головная боль были непосредственными последствиями столь поспешного и полного опасности эксперимента. Но эти и другие трудности, связанные с дыханием, поскольку они ни в коем случае не были настолько велики, чтобы подвергать мою жизнь опасности, я решил терпеть, насколько это было в моих силах, учитывая, что я немедленно оставлю их позади при приближении к более плотным слоям вблизи Луны. Этот подход, однако, все еще был крайне стремительным; и вскоре стало тревожно ясно, что, хотя я, вероятно, не обманулся в ожиданиях плотности атмосферы, пропорциональной массе спутника, все же я ошибался, предполагая, что этой плотности даже на поверхности достаточно для того, чтобы выдержать большой вес, заключенный в кабине моего воздушного шара. Тем не менее, это должно было быть так, и в такой же степени, как и на поверхности земли, фактическая тяжесть тел на любой планете предполагалась в соотношении с атмосферной конденсацией. Однако о том, что это было не так, достаточно свидетельствовало мое стремительное падение; почему это было не так, можно объяснить только ссылкой на те возможные геологические нарушения, на которые я ранее ссылался. Во всяком случае, теперь я был совсем близко от планеты и спускался с ужасающей стремительностью. Соответственно, я, не теряя ни минуты, выбросил за борт сначала свой балласт, затем бочонки с водой, затем конденсатор и камеру для резинки и, наконец, все предметы, находившиеся в машине. Но все было напрасно. Я продолжал падать с ужасающей быстротой и был теперь не более чем в полумиле от поверхности. Поэтому в качестве последнего средства, избавившись от пальто, шляпы и ботинок, я отсоединил от воздушного шара саму машину, которая имела немалый вес, и таким образом, вцепившись обеими руками в сетку, я едва успел заметить, что вся местность, насколько хватало глаз, была густо усеяна крошечными жилищами, прежде чем я кубарем полетел в самое сердце фантастического на вид города, в середину огромной толпы уродливых маленьких людей, которые ни один из них не произнес ни единого слога, ни единого слова. или не давали себе ни малейшего труда оказать мне помощь, но стояли, как кучка идиотов, нелепо ухмыляясь и искоса поглядывая на меня и мой воздушный шар, по-кимоно расставив руки. Я с презрением отвернулся от них и, взглянув вверх на землю, которую так недавно покинул и, возможно, покинул навсегда, увидел ее похожей на огромный тусклый медный щит диаметром около двух градусов, неподвижно установленный в небесах над головой и увенчанный по одному из краев полумесяцем из самого яркого золота. Не было обнаружено никаких следов суши или воды, и вся местность была покрыта переменными пятнами и опоясана тропическими и экваториальными поясами.
  Таким образом, да будет угодно вашим Превосходительствам, после ряда великих тревог, неслыханных опасностей и беспримерных побегов я, наконец, на девятнадцатый день моего отъезда из Роттердама благополучно прибыл к завершению путешествия, несомненно, самого необычного и важного из всех, когда-либо совершенных, предпринятых или задуманных любым жителем земли. Но о моих приключениях еще предстоит рассказать. И действительно, ваши превосходительства вполне могут себе представить, что после пятилетнего пребывания на планете, не только глубоко интересной по своему особому характеру, но вдвойне интересной из-за ее тесной связи в качестве спутника с миром, населенным человеком, я, возможно, получу сведения для частных ушей Американского колледжа астрономов, гораздо более важные, чем детали, какими бы замечательными они ни были, простого путешествия, которое так счастливо завершилось. На самом деле так оно и есть. У меня есть многое, очень многое, сообщить о чем мне доставило бы величайшее удовольствие. У меня есть много, чтобы сказать климата планеты; о его прекрасном чередований тепла и холода, от неподслащенной и палящее солнце в течение одной недели, и более полярной мерзлоты на следующий; постоянного переноса влаги, путем перегонки, как в вакууме, с точки под солнцем в точке, наиболее удаленной от нее; переменной зоны проточной водой; самих людей; их нравы, обычаи и политические учреждения; их своеобразные физические строительства; от их уродства; их хотят ушей, эти бесполезные придатки в атмосфере так причудливо изменены; их следствие незнания применение и свойства речи; их заменяют слова в единственном числе метод Интер-связи; о непонятной связи между каждой конкретной личности в Луну с конкретного человека на земле—связь с аналогичными, и в зависимости от того, что шары, планеты и спутники, и с помощью которых жизни и судьбы жителей одного переплетаются с жизнями и судьбами обитателей друга; и прежде всего, если это так, пожалуйста, ваши превосходительства, прежде всего, о тех темных и отвратительных тайнах, которые кроются во внешних областях Луны—регионов, которые, в силу почти чудесное соответствии спутника вращения вокруг своей оси с ее сидерический оборот вокруг Земли, никогда еще не была повернута, и, по Божьей милости, никогда не должны быть повернуты, должны контролироваться телескопы человека. Все это и многое — гораздо большее — я бы охотно описал подробно. Но, если быть кратким, я должен получить свою награду. Я страстно желаю вернуться к своей семье и в свой дом; и в качестве платы за любое дальнейшее сообщение с моей стороны — принимая во внимание свет, который я в моей власти пролить на многие очень важные области физической и метафизической науки, — я должен просить, через влияние вашего достопочтенного органа, прощения за преступление, в котором я был виновен в смерти кредиторов после моего отъезда из Роттердама. Это, таким образом, и является целью настоящей статьи. Его предъявитель, житель Луны, которого я убедил и должным образом проинструктировал стать моим посланником на землю, будет ожидать соизволения ваших Превосходительств и вернется ко мне с соответствующим прощением, если его можно будет каким-либо образом получить.
  “Имею честь быть и т.д., покорнейшим слугой ваших Превосходительств,
  - ЭйчИ ПВИНОВАТ.
  Закончив чтение этого весьма необычного документа, профессор Руб-а-дабл, как говорят, от крайнего изумления уронил трубку на землю, а мейнхеер Супербус Фон Андердук, сняв очки, протерев их и положив в карман, настолько забыл и о себе, и о своем достоинстве, что трижды повернулся на каблуках в квинтэссенции изумления и восхищения. В этом не было никаких сомнений — помилование должно быть получено. Так, по крайней мере, клятвенно заверил профессор Руб-а-дабл, и так в конце концов подумал прославленный фон Андердук, когда взял под руку своего собрата по науке и, не говоря ни слова, направился домой, чтобы обдумать меры, которые следует принять. Однако, добравшись до дверей жилища бургомистра, профессор осмелился предположить, что, поскольку посыльный счел нужным исчезнуть — без сомнения, до смерти напуганный свирепым видом жителей Роттердама, — от помилования будет мало толку, поскольку никто, кроме человека с Луны, не предпринял бы путешествия на такое огромное расстояние. Бургомистр согласился с правдивостью этого замечания, и, таким образом, дело было закрыто. Однако слухи и домыслы были иными. Опубликованное письмо породило множество сплетен и мнений. Некоторые сверхразумные люди даже выставили себя на посмешище, осудив все это дело как не что иное, как мистификацию. Но мистификация для такого рода людей, я полагаю, является общим термином для всего, что выше их понимания. Со своей стороны, я не могу представить, на каких данных они основали такое обвинение. Давайте посмотрим, что они говорят:
  Подчеркиваю. Что некоторые остряки в Роттердаме питают особую антипатию к определенным бургомистрам и астрономам.
  Вообще не понимаю.
  Во-вторых. Что странный маленький гном и фокусник с бутылками, оба уха которого за какой-то проступок были отрезаны близко к голове, уже несколько дней пропадает из соседнего города Брюгге.
  Ну и что из этого?
  В-третьих. Газеты, которыми был обклеен маленький воздушный шар, были голландскими и, следовательно, не могли быть изготовлены на Луне. Это были грязные бумаги — очень грязные, — и Глюк, печатник, готов был поклясться на Библии, что они были напечатаны в Роттердаме.
  Он ошибался — несомненно, ошибался.
  В-четвертых, что самого Ганса Пфааля, пьяного негодяя, и трех весьма праздных джентльменов, именовавших себя его кредиторами, видели не далее как два или три дня назад в пивной в пригороде, когда они только что вернулись с деньгами в карманах из поездки за море.
  Не верьте этому — не верьте ни единому слову из этого.
  Наконец-то. Что это широко распространенное мнение, или которое должно быть широко распространено, что Колледж астрономов в городе Роттердаме, а также другие колледжи во всех других частях света, — не говоря уже о колледжах и астрономах в целом, — мягко говоря, ничуть не лучше, не величественнее и не мудрее, чем они должны быть.
  ~~~ Конец текста ~~~
  Записки Хансу Пфалю
  (*1) ПРИМЕЧАНИЕ — Строго говоря, есть лишь небольшое сходство между приведенным отрывочным рассказом и знаменитой “Историей о Луне” мистера Локка; но поскольку оба носят характер мистификаций (хотя одна выдержана в шутливом тоне, другая - совершенно серьезна) и поскольку обе мистификации посвящены одному и тому же предмету, луне, — более того, поскольку обе пытаются придать правдоподобие с помощью научных подробностей, — автор “Ганса Пфааля” считает необходимым сказать в защиту, что его “моя любовь” была опубликована в “Южном литературном вестнике” примерно за три недели до выхода “Мистера Л.” в “Нью-Йорк Сан”. Полагая, что сходства, которого, возможно, не существует, некоторые нью-йоркские газеты скопировали "Ганса Пфааля" и сравнили его с "Лунной мистификацией", чтобы распознать автора одного в авторе другого.
  Поскольку гораздо больше людей на самом деле были обмануты "Лунной мистификацией”, чем пожелали бы признать этот факт, здесь может показаться забавным показать, почему никто не должен был быть обманут, - указать на те детали истории, которых должно было быть достаточно для установления ее реального характера. Действительно, каким бы богатым ни было воображение, проявленное в этом остроумном вымысле, ему недоставало большей части силы, которую могло бы придать ему более скрупулезное внимание к фактам и общим аналогиям. То, что общественность была введена в заблуждение, даже на мгновение, просто доказывает вопиющее невежество, которое так широко распространено в вопросах астрономического характера.
  Расстояние Луны от земли составляет, в круглых цифрах, 240 000 миль. Если мы хотим установить, насколько близко объектив, по-видимому, приблизил бы спутник (или любой удаленный объект), нам, конечно, нужно всего лишь разделить расстояние на увеличительную или, более строго, на проникающую в пространство способность стекла. Мистер Л. придает своей линзе мощность в 42 000 раз. Разделив это расстояние на 240 000 (реальное расстояние до Луны), мы получим пять миль и пять седьмых кажущегося расстояния. До сих пор вообще не было видно ни одного животного, не говоря уже о мельчайших деталях, описанных в рассказе. Г-н Л. говорит о том, что сэр Джон Гершель воспринимал цветы (папавер реас и др.) и даже определял цвет и форму глаз маленьких птиц. Незадолго до этого он также сам заметил, что линза не передает видимых объектов менее восемнадцати дюймов в диаметре; но даже это, как я уже сказал, придает стеклу слишком большую мощность. Мимоходом можно заметить, что это потрясающее стекло, как говорят, было отлито в оранжерее господина Дж. Хартли и Грант в Дамбартоне; но заведение господ Х. и Г. прекратило свою деятельность за много лет до публикации мистификации.
  На странице 13 издания брошюры, говоря о "волосатой вуали” над глазами одного из видов бизонов, автор говорит: “Проницательному уму доктора Гершеля сразу пришло в голову, что это было промыслительным приспособлением для защиты глаз животного от резких перепадов света и темноты, которым периодически подвергаются все обитатели нашей стороны Луны”. Но это нельзя считать очень “проницательным” наблюдением Доктора. У жителей нашей стороны Луны, очевидно, вообще нет темноты, поэтому не может быть ничего из упомянутых “крайностей”. В отсутствие солнца они получают свет от земли, равный свету тринадцати полных безоблачных лун.
  Повсюду топография, даже когда утверждается, что она соответствует Лунной карте Бланта, полностью расходится с этой или любой другой лунной картой и даже грубо расходится с самой собой. Стрелки компаса также находятся в неразберихе; автор, по-видимому, не знает, что на лунной карте они не соответствуют земным точкам; восток находится слева и т.д.
  Введенный, возможно, в заблуждение расплывчатыми названиями "Море Нубия", "Море спокойствия", "Море опаски" и т.д., которые давали темным пятнам бывшие астрономы, г-н Л. углубился в подробности, касающиеся океанов и других крупных водоемов на Луне; тогда как нет астрономической точки, более достоверно подтвержденной, чем то, что таких тел там не существует. При исследовании границы между светом и тьмой (в серпе или выпуклой луне), где эта граница пересекает любое из темных мест, линия разделения оказывается грубой и зазубренной; но, если бы эти темные места были жидкими, она, очевидно, была бы ровной.
  Описание крыльев человека-летучей мыши на странице 21 является всего лишь буквальной копией рассказа Питера Уилкинса о крыльях его "летающих островитян". Этот простой факт должен был вызвать подозрение, по крайней мере, так могло показаться.
  На странице 23 у нас есть следующее: “Какое огромное влияние, должно быть, оказал наш земной шар, в тринадцать раз больший, на этот спутник, когда он был эмбрионом в утробе времени, пассивным субъектом химического сродства!” Это очень хорошо; но следует заметить, что ни один астроном не сделал бы такого замечания, особенно в каком-либо научном журнале; ибо земля в предполагаемом смысле не только в тринадцать, но и в сорок девять раз больше Луны. Аналогичное возражение применимо ко всем заключительным страницам, где в качестве введения к некоторым открытиям на Сатурне корреспондент-философ приводит подробный отчет школьника об этой планете — и это для “Эдинбургского научного журнала”!
  Но есть один момент, в частности, который должен был бы выдать вымысел. Давайте представим, какой силой на самом деле обладает наблюдение животных на поверхности Луны — что в первую очередь привлекло бы внимание наблюдателя с земли? Конечно, ни их форма, ни размер, ни какая-либо другая подобная особенность, как только их замечательное положение. Казалось бы, они ходят, подняв пятки и опустив голову, на манер мух на потолке. У реального наблюдателя мгновенно вырвался бы возглас удивления (каким бы подготовленным ни было предыдущее знание) при необычности их положения; вымышленный наблюдатель даже не упомянул об этом предмете, но говорит о том, что видел все тела таких существ, когда очевидно, что он мог видеть только диаметр их голов!
  В заключение можно также отметить, что размер и особенно способности рукокрылых (например, их способность летать в столь разреженной атмосфере — если, конечно, Луна таковой обладает), как и большинство других представлений о существовании животных и растительности, в целом расходятся со всеми аналогичными рассуждениями на эти темы; и эта аналогия здесь часто сводится к убедительному доказательству. Пожалуй, едва ли нужно добавлять, что все предположения, приписываемые Брюстеру и Гершелю в начале статьи о “пропускании искусственного света через фокальный объект зрения” и т.д. и т.п., принадлежат к тому виду образного письма, которое, скорее всего, подпадает под название вздора.
  Существует реальный и совершенно определенный предел оптическим открытиям среди звезд - предел, природу которого нужно только изложить, чтобы понять. Если бы, действительно, отливка больших линз была всем, что требуется, изобретательность человека в конечном счете оказалась бы равной этой задаче, и мы могли бы получить их любого требуемого размера. Но, к несчастью, пропорционально увеличению размера линзы и, следовательно, проникающей способности, уменьшается свет, исходящий от объекта, вследствие рассеивания его лучей. И от этого зла нет средства в пределах человеческих возможностей; ибо объект видится только с помощью того света, который исходит от него самого, будь то прямой или отраженный. Таким образом, единственным “искусственным” светом, который мог бы помочь мистеру Локку, был бы некоторый искусственный свет, который он был бы в состоянии отбрасывать — не на "фокальный объект зрения”, а на реальный объект, подлежащий наблюдению, а именно: на Луну. Легко было подсчитать, что, когда свет, исходящий от звезды, становится настолько рассеянным, что становится таким же слабым, как естественный свет, исходящий от всех звезд, в ясную и безлунную ночь, тогда звезда больше не видна ни для каких практических целей.
  Телескоп графа Росса, недавно построенный в Англии, имеет зеркало с отражающей поверхностью 4071 квадратный дюйм; у телескопа Гершеля такое всего 1811. Металл "графа Росса" имеет диаметр 6 футов, толщину 5 1/2 дюйма по краям и 5 дюймов в центре. Вес - 3 тонны. Фокусное расстояние составляет 50 футов.
  Недавно я прочитал необычную и в какой-то степени остроумную книжечку, титульный лист которой гласит: “Человек танцует во сне или Химерическое путешествие, совершающееся в Мире во Сне, новый поворот в отношениях с Домиником Гонсалесом, Адъютант Эспаньола, автор "Летающего курьера". Mis en notre langve par J. B. D. A. Paris, chez Francois Piot, pres la Fontaine de Saint Benoist. Et chez J. Goignard, au premier pilier de la grand’salle du Palais, proche les Consultations, MDCXLVII.” Pp. 76.
  Автор утверждает, что перевел его произведение с английского некоего мистера Д'Ависсона (Дэвидсона?) хотя в заявлении есть ужасная двусмысленность. “J’ en ai eu,” says he “l’original de Monsieur D’Avisson, medecin des mieux versez qui soient aujourd’huy dans la cõnoissance des Belles Lettres, et sur tout de la Philosophic Naturelle. Je lui ai cette obligation entre les autres, de m’ auoir non seulement mis en main ce Livre en anglois, mais encore le Manuscrit du Sieur Thomas D’Anan, gentilhomme Eccossois, recommandable pour sa vertu, sur la version duquel j’ advoue que j’ ay tiré le plan de la mienne.”
  После нескольких незначащих приключений, во многом в духе Жиль Бласа, которые занимают первые тридцать страниц, автор рассказывает, что, заболев во время морского путешествия, команда бросила его вместе со слугой-негром на острове Святой Елены. Чтобы увеличить шансы добыть пищу, эти двое разделяются и живут как можно дальше друг от друга. Это приводит к дрессировке птиц, чтобы они служили почтовыми голубями между ними. Мало-помалу их приучают нести посылки определенного веса — и этот вес постепенно увеличивается. В конце концов возникает идея объединить силы большого числа птиц с целью поднять самого автора. Для этой цели сконструирован станок, и у нас есть его подробное описание, которое существенно дополняется гравировкой на стали. Здесь мы видим синьора Гонсалеса в оборках и огромном парике, сидящего верхом на чем-то, очень напоминающем метлу, и которого поднимает в воздух множество диких лебедей (ганза), от хвостов которых к машине тянулись веревки.
  Главное событие, подробно описанное в повествовании синьора, зависит от очень важного факта, о котором читатель остается в неведении почти до конца книги. Ганза, с которыми он так близко познакомился, на самом деле были обитателями не острова Святой Елены, а Луны. Оттуда у них с незапамятных времен вошло в обычай ежегодно мигрировать в какую-нибудь часть земли. В надлежащее время года они, конечно, вернулись бы домой; и автору, которому однажды понадобились их услуги для короткого путешествия, неожиданно везут прямо на носу, и за очень короткий промежуток времени он прибывает на спутник. Здесь он обнаруживает, среди прочих странных вещей, что люди наслаждаются чрезвычайным счастьем; что у них нет закона; что они умирают без боли; что их рост составляет от десяти до тридцати футов; что они живут пять тысяч лет; что у них есть император по имени Ирдонозур; и что они могут прыгать на высоту шестидесяти футов, когда, находясь вне гравитирующего влияния, летают с опахалами.
  Я не могу удержаться от того, чтобы не привести пример общей философии этого тома.
  Здесь я не должен забывать, что звезды появлялись только на той стороне земного шара, обращенной к Луне, и что чем ближе они были к ней, тем крупнее казались. У меня есть также я и земля. Что касается звезд, поскольку там, где я был, ночи не было, они всегда имели одинаковый вид: не яркие, как обычно, а бледные, почти как утренняя луна. Но немногие из них были видны, и эти в десять раз крупнее (насколько я мог судить), чем они кажутся жителям земли. Луна, которой требовалось два дня для полнолуния, была ужасающих размеров.
  Здесь я не должен забывать, что звезды появлялись только на той стороне земного шара, обращенной к Луне, и что чем ближе они были к ней, тем крупнее казались. Я также должен сообщить вам, что, была ли тихая погода или штормовая, я всегда оказывался непосредственно между Луной и землей. Я был убежден в этом по двум причинам: потому что мои птицы всегда летели по прямой; и потому что всякий раз, когда мы пытались отдохнуть, нас незаметно относило вокруг земного шара. Ибо я принимаю мнение Коперника, который утверждает, что она никогда не перестает вращаться с востока на запад, не по полюсам равноденствия, обычно называемым полюсами мира, а по полюсам Зодиака, вопрос, о котором я намерен поговорить здесь более подробно - позже, когда у меня будет время освежить в памяти астрологию, которую я изучал в Саламанке в молодости и с тех пор забыл ”.
  Несмотря на выделенные курсивом ошибки, книга не лишена некоторой претензии на внимание, поскольку представляет собой наивный образец текущих астрономических представлений того времени. Один из них предполагал, что “сила притяжения” простирается лишь на небольшое расстояние от поверхности земли, и, соответственно, мы обнаруживаем, что наш “вояджер” "незаметно облетает земной шар" и т.д.
  Были и другие “путешествия на Луну”, но ни одно из них не имело более высоких достоинств, чем только что упомянутое. Путешествие Бержерака совершенно бессмысленно. В третьем томе “American Quarterly Review” можно найти довольно развернутую критику некоего ”путешествия" подобного рода, о котором идет речь, — критику, в которой трудно сказать, что критик больше всего разоблачает глупость книги или свое собственное абсурдное невежество в астрономии. Я забыл название этого произведения, но средства для этого путешествия задуманы еще более прискорбно, чем даже ганза нашего друга синьора Гонсалеса. Искатель приключений, копая землю, случайно обнаруживает особый металл, к которому Луна испытывает сильное притяжение, и сразу же сооружает из него ящик, который, будучи освобожден от своих земных креплений, немедленно летит с ним на спутник. “Бегство Томаса О'Рурка” - это произведение духа, которое не совсем достойно презрения и было переведено на немецкий. Томас, герой, на самом деле был егерем ирландского пэра, чьи эксцентричности послужили поводом для этой истории. “Полет” совершается на спине орла с Голодного Холма, высокой горы в конце залива Бантри.
  В этих различных брошюрах цель всегда сатирическая; темой является описание лунных обычаев в сравнении с нашими. Ни в одном из них нет никаких попыток добиться правдоподобия в деталях самого путешествия. Авторы, по-видимому, в каждом конкретном случае совершенно неосведомлены в области астрономии. В “Гансе Пфаалле” замысел оригинален в том, что касается попытки правдоподобия, применения научных принципов (насколько позволяет причудливая природа предмета) к реальному прохождению между землей и Луной.
  (*2) Вероятно, зодиакальный свет - это то, что древние называли Трабами. Emicant Trabes quos docos vocant.Плиний, книга 2, стр. 26.
  (*3) Со времени первоначальной публикации Ханса Пфаалля я обнаружил, что мистер Грин, прославившийся воздушным шаром в Нассау, и другие аэронавты последнего времени отрицают утверждения Гумбольдта в этом отношении и говорят об уменьшении неудобств — в точном соответствии с теорией, изложенной здесь в простом шутливом духе.
  (*4) Гевелиус пишет, что он несколько раз обнаруживал при совершенно ясном небе, когда были заметны даже звезды шестой и седьмой величины, что на одной и той же высоте Луны, на одном и том же расстоянии от земли и в один и тот же превосходный телескоп луна и ее пятна не всегда казались одинаково отчетливыми. Из обстоятельств наблюдения очевидно, что причина этого явления не кроется ни в нашем воздухе, ни в трубе, ни на Луне, ни в глазах наблюдателя, но ее следует искать в чем-то (атмосфере?). существующее вокруг Луны.
  Кассини часто наблюдал, как Сатурн, Юпитер и неподвижные звезды при приближении к Луне для затенения меняли свою круглую форму на овальную; а при других затенениях он вообще не обнаружил изменения формы. Следовательно, можно было бы предположить, что в некоторые моменты времени, а в другие нет, Луну окружает плотная материя, в которой преломляются лучи звезд.
  OceanofPDF.com
  ЗОЛОТОЙ ЖУК
  Что за черт! что за черт! этот парень танцует как сумасшедший!
   Его укусил тарантул.
  — Все не Так.
  Много лет назад я сблизилась с мистером Уильямом Леграном. Он происходил из древнего гугенотского рода и когда-то был богат, но череда несчастий довела его до нищеты. Чтобы избежать унижения, вызванного его несчастьями, он покинул Новый Орлеан, город своих предков, и поселился на острове Салливан, недалеко от Чарльстона, Южная Каролина.
  Этот остров очень необычен. Он состоит практически из морского песка и имеет около трех миль в длину. Его ширина ни в какой точке не превышает четверти мили. Он отделен от основной суши едва заметным ручьем, пробивающимся сквозь заросли тростника и ила, - излюбленным местом отдыха болотных курочек. Растительность, как и можно было предположить, скудная или, по крайней мере, низкорослая. Здесь не видно деревьев какой-либо величины. У западной оконечности, где стоит форт Моултри и где расположено несколько жалких каркасных строений, в которых летом живут беглецы от чарльстонской пыли и лихорадки, действительно, можно встретить колючую пальметту; но весь остров, за исключением этой западной оконечности и линии твердого белого пляжа на морском побережье, покрыт густыми зарослями сладкого мирта, столь ценимого садоводами Англии. Кустарник здесь часто достигает высоты пятнадцати-двадцати футов и образует почти непроходимую рощицу, наполняющую воздух своим ароматом.
  В самой глубине этой рощицы, недалеко от восточной или более отдаленной оконечности острова, Легран построил себе небольшую хижину, которую он занимал, когда я впервые, по чистой случайности, познакомился с ним. Вскоре это переросло в дружбу, ибо в отшельнике было многое, вызывавшее интерес и уважение. Я нашел его хорошо образованным, с необычными способностями ума, но зараженным мизантропией и подверженным извращенным настроениям попеременного энтузиазма и меланхолии. У него было с собой много книг, но он редко пользовался ими. Его главными развлечениями были охота с ружьем и рыбная ловля или прогулки по пляжу и миртовым зарослям в поисках раковин или энтомологических образцов — его коллекции последних могла бы позавидовать Сваммердамм. В этих экскурсиях его обычно сопровождал старый негр по имени Юпитер, который был освобожден до семейных невзгод, но которого нельзя было заставить ни угрозами, ни обещаниями отказаться от того, что он считал своим правом ходить по стопам своего молодого “массы Уилла”. Не исключено, что родственники Леграна, считая его несколько неуравновешенным в интеллектуальном плане, ухитрились привить это упрямство Юпитеру с целью обеспечения надзора и опеки над странником.
  Зимы на широте острова Салливана редко бывают очень суровыми, а осенью это действительно редкое событие, когда разведение костра считается необходимым. Однако примерно в середине 18 октября выдался день замечательной прохлады. Незадолго до захода солнца я пробрался сквозь вечнозеленые заросли к хижине моего друга, которого я не навещал уже несколько недель — в то время я жил в Чарльстоне, на расстоянии девяти миль от острова, а возможности переезда и возвращения сильно отставали от современных. Подойдя к хижине, я постучал, как это было у меня по обыкновению, и, не получив ответа, поискал ключ там, где, как я знал, он был спрятан, отпер дверь и вошел. В очаге пылал прекрасный огонь. Это было в новинку, и ни в коем случае не неблагодарная новость. Я сбросил пальто, сел в кресло у потрескивающих поленьев и стал терпеливо ждать прихода моих хозяев.
  Вскоре после наступления темноты они прибыли и оказали мне самый сердечный прием. Юпитер, улыбаясь от уха до уха, суетился, готовя болотных курочек на ужин. Легран был в одном из своих приступов — как бы это еще назвать? — энтузиазма. Он нашел неизвестного двустворчатого моллюска, образующего новый род, и, более того, он выследил и добыл, с помощью Юпитера, скарабея, который, по его мнению, был совершенно новым, но относительно которого он хотел бы узнать мое мнение завтра.
  “А почему не сегодня вечером? - Спросил я, потирая руки над пламенем и посылая все племя скарабеев к дьяволу.
  “ Ах, если бы я только знал, что вы здесь! ” воскликнул Легран. “ Но я так давно вас не видел; и как я мог предвидеть, что вы нанесете мне визит именно этой ночью? Возвращаясь домой, я встретил лейтенанта Г. из форта и, совершив большую глупость, одолжил ему "жучок", так что вы не сможете увидеть его до утра. Оставайся здесь на ночь, а на рассвете я пришлю за ним Джапа. Это прекраснейшая вещь на свете!”
  —Что? -восходсолнца?
  “ Ерунда! нет!- ошибка. Он ярко-золотистого цвета, размером примерно с крупный орех гикори, с двумя черными как смоль пятнами на одном конце спины и еще одним, несколько более длинным, на другом. Антенны — это...
  — В нем нет ничего дурного, масса Уилл, я вам точно говорю, - перебил его Юпитер. - Этот жук - настоящий жук, цельная, дерзкая частичка его, внутри и все такое, отдели его крылышко - никогда в жизни я не чувствовал себя таким мелким жуком.
  “ Ну, предположим, что это так, Юп, ” ответил Легран, как мне показалось, несколько более серьезно, чем того требовало дело. - Разве это какая-то причина, по которой ты позволил птицам сгореть? Цвета, - тут он повернулся ко мне, — действительно почти достаточно, чтобы подтвердить идею Юпитера. Вы никогда не видели более яркого металлического блеска, чем излучают чешуйки, но об этом вы сможете судить только завтра. Тем временем я могу дать вам некоторое представление о форме.” Сказав это, он сел за маленький столик, на котором были ручка и чернила, но не было бумаги. Он поискал что-нибудь в ящике стола, но ничего не нашел.
  “Неважно, ” сказал он наконец, “ это подойдет”; и он вытащил из жилетного кармана клочок того, что я принял за очень грязный листок бумаги, и сделал на нем ручкой грубый рисунок. Пока он это делал, я оставался на своем месте у огня, потому что мне все еще было холодно. Когда рисунок был завершен, он протянул его мне, не вставая. Когда я получил его, послышалось громкое рычание, за которым последовало царапанье в дверь. Юпитер открыл ее, и большой ньюфаундленд, принадлежавший Леграну, ворвался внутрь, вскочил мне на плечи и осыпал меня ласками, так как я оказывал ему много внимания во время предыдущих визитов. Когда его забавы закончились, я взглянул на бумагу и, по правде говоря, был немало озадачен тем, что изобразил мой друг.
  “Нучтож!-воскликнуля. Я сказал, созерцая его в течение нескольких минут: “Это странный scarabæus, I must confess: new to me: never saw anything like it before—unless it was a skull, or a death’s-head—which it more nearly resembles than anything else that has come under my наблюдения”. В
  “Мертвая голова!” - эхом повторил Легран. “О — да— ну, на бумаге это выглядит примерно так же, без сомнения. Два верхних черных пятна похожи на глаза, да? а то, что длиннее внизу, похоже на рот, и тогда форма всего тела овальная.
  “ Может быть, и так, ” сказал я. “ но, Легран, боюсь, вы не художник. Я должен подождать, пока не увижу самого жука, если хочу составить хоть какое-то представление о его внешности ”.
  “Ну, я не знаю, — сказал он, слегка уязвленный, — я рисую сносно - по крайней мере,должен это делать, у меня были хорошие мастера, и я льщу себя надеждой, что я не совсем болван”.
  “Но, мой дорогой друг, значит, вы шутите, — сказал я. — Это очень сносный череп - более того, я могу сказать, что это очень превосходный череп, согласно вульгарным представлениям о подобных образцах физиологии, - и ваш скарабей, должно быть, самый странный скарабей в мире, если он похож на него. Что ж, у нас может возникнуть очень волнующее суеверие из-за этого намека. Я полагаю, вы назовете жука scarabæus caput hominis или как—нибудь в этом роде - в Естественной истории есть много похожих названий. Но где же антенны, о которых ты говорил?
  - Антенны! - воскликнул Легран, который, казалось, необъяснимо горячился по этому поводу. - Я уверен, вы должны увидеть антенны. Я сделал их такими же отчетливыми, как у оригинального насекомого, и полагаю, этого достаточно ”.
  “Ну, хорошо, — сказал я, — может быть, и так, но я все равно их не вижу”; и я протянул ему бумагу без дополнительных замечаний, не желая выводить его из себя; но я был очень удивлен тем оборотом, который приняли дела; его дурное настроение озадачило меня, а что касается рисунка жука, то там определенно не было видно антенн, и в целом действительно было очень похоже на обычные срезы мертвой головы.
  Он принял бумагу очень раздраженно и уже собирался скомкать ее, очевидно, чтобы бросить в огонь, когда случайный взгляд на рисунок, казалось, внезапно привлек его внимание. В одно мгновение его лицо сильно покраснело, в другое — стало чрезмерно бледным. Несколько минут он продолжал внимательно изучать рисунок с того места, где сидел. Наконец он встал, взял со стола свечу и уселся на морской сундук в самом дальнем углу комнаты. Здесь он снова внимательно изучил бумагу, поворачивая ее во все стороны. Однако он ничего не сказал, и его поведение сильно удивило меня; и все же я счел благоразумным не усугублять растущую угрюмость его характера никакими замечаниями. Вскоре он достал из кармана пальто бумажник, аккуратно положил в него бумагу и положил то и другое в письменный стол, который запер. Теперь его поведение стало более спокойным, но его первоначальный энтузиазм совершенно исчез. И все же он казался не столько угрюмым, сколько рассеянным. По мере того как вечер подходил к концу, он все больше и больше погружался в задумчивость, из которой никакие мои вылазки не могли его вывести. Я намеревался провести ночь в хижине, как часто делал раньше, но, видя, что мой хозяин в таком настроении, я счел уместным откланяться. Он не настаивал на том, чтобы я остался, но, когда я уходил, он пожал мне руку с еще большей, чем обычно, сердечностью.
  Примерно через месяц после этого (и в течение этого промежутка я ничего не видел о Легране) меня навестил в Чарльстоне его человек, Юпитер. Я никогда не видел старого доброго негра таким удрученным и испугался, что с моим другом случилось какое-то серьезное несчастье.
  “Ну, Джап, - сказал я, “ в чем теперь дело?— как поживает твой хозяин?”
  - Ну, по правде говоря, масса, он не так уж хорош, как мог бы быть.
  “ Не очень хорошо! Мне искренне жаль это слышать. На что он жалуется?
  “Черт, вот оно что! — он явно не в курсе, — но его все равно тошнит”.
  -Очень болен, Юпитер!— почему ты сразу не сказал? Он прикован к постели?
  “Нет, это не он! — он ничего не понял. — это просто из—за того, что у меня защемило ботинок. - я, должно быть, думаю о берри хебби из-за бедной массы Уилла”.
  “ Юпитер, я хотел бы понять, о чем ты говоришь. Ты говоришь, что твой хозяин болен. Разве он не сказал тебе, что его беспокоит?
  “ Что ж, масса, пусть ворф пока злится на материю — Масса ничего не скажет, что для него это не важно, - но что заставляло его ходить и смотреть в другую сторону, когда он то опускал голову, то выпрямлялся, и был бледен, как полотно? И если бы у него все время был сифон...
  - Хранит что, Юпитер?
  “Держит сифон с фигурами на грифельной доске — самыми странными фигурами, которые я когда-либо видел. Я собираюсь испугаться, говорю тебе. Больше никогда не спускай с него глаз. В тот день он заставил меня ускользнуть до восхода солнца и исчез на весь этот благословенный день. У меня была наготове большая палка, чтобы хорошенько его поколотить, когда он все—таки кончит, но я был дурак, что у меня совсем не хватило духу — он выглядел так ужасно ”.
  “Э?—что?— ах да! — в целом, я думаю, тебе лучше не быть слишком суровым с беднягой — не порой его, Юпитер, он не очень хорошо это выносит, — но неужели у тебя нет ни малейшего представления о том, что вызвало эту болезнь или, скорее, эту перемену в поведении? Случилось ли что-нибудь неприятное с тех пор, как мы виделись?
  — Нет, масса, они никому не доставляли удовольствия с того дня — это было до того дня, когда меня стали бояться, - когда ты был дерзким., - сказал он., - с того дня, когда ты был дерзким., - с того дня, когда ты был дерзким........................
  “ Как? что вы имеете в виду?
  — Ну, масса, я имею в виду де букашку прямо сейчас.
  -В чем дело?
  “Жук, я уверен, что этот гуль—жук где-нибудь укусит Массу за голову”.
  - А какие у тебя есть основания, Юпитер, для такого предположения?
  “Хватит когтей, масса, и маффа тоже. Я никогда не видел, чтобы болел чертов жук — он пинает и кусает все, что находится рядом с ним. Масса заставит его поволноваться, но я должен был отпустить его очень быстро, говорю вам — было время, когда он, должно быть, перекусил. Мне самому не нравилось смотреть на букашку, ни как, поэтому я не стал бы держать его за палец, но я вложил в него листок бумаги, который нашел. Я завернул его в бумагу и засунул обрывок в его муфту — так было принято”.
  - Значит, вы думаете, что вашего хозяина действительно укусил жук и что от этого укуса ему стало плохо?
  “Я ничего не думаю по этому поводу — я нюхаю. Что заставляло его так часто мечтать о де Гуле, если не порча из-за того, что его укусил де гуль-жук? Я слышал о них, прежде чем они исчезнут”.
  - Но откуда ты знаешь, что ему снится золото?
  “Откуда я знаю? почему, потому что он говорит об этом во сне — вот как я нюхаю”.
  - Что ж, Джап, возможно, ты прав, но какому счастливому стечению обстоятельств я должен приписать честь твоего сегодняшнего визита?
  - Что, собственно, имеет значение, масса?
  - Вы привезли какое-нибудь послание от мистера Леграна?
  - Нет, масса, я принес сюда писселя. - И тут Юпитер вручил мне записку, которая гласила следующее:
  “Мой DEAR- Почему я так долго тебя не видел?" Я надеюсь, вы не были настолько глупы, чтобы обидеться на какую-нибудь маленькую резкость с моей стороны; но нет, это невероятно. С тех пор как я увидел вас, у меня появилось много причин для беспокойства. Я должен вам кое-что сказать, но едва ли знаю, как это сказать и стоит ли мне это говорить вообще.
  “ Я уже несколько дней чувствую себя не совсем хорошо, и бедный старина Джап раздражает меня почти до предела своим доброжелательным вниманием. Вы бы поверили в это?— на днях он приготовил огромную палку, чтобы наказать меня за то, что я ускользнул от него и провел день, solus, среди холмов на материке. Я искренне верю, что только моя дурная внешность спасла меня от порки.
  “С тех пор, как мы встретились, я ничего не пополнял в своем кабинете.
  “ Если тебе будет удобно, приезжай с Юпитером. Do Приходи. Я хотел бы увидеться с вами сегодня вечером по важному делу. Уверяю вас, что это имеет первостепенное значение.
  “Всегда твой,
  ВИЛЛИАМ ЛЭГРАНД“.
  В тоне этой записки было что-то такое, что вызвало у меня сильное беспокойство. Весь ее стиль существенно отличался от стиля Леграна. О чем он мог мечтать? Что за новая причуда овладела его легковозбудимым мозгом? Каким "делом высшей важности” ему, возможно, придется заниматься? Рассказ Юпитера о нем не предвещал ничего хорошего. Я опасался, как бы продолжающееся давление несчастья в конце концов не поколебало рассудок моего друга. Поэтому, ни секунды не колеблясь, я приготовился сопровождать негра.
  Добравшись до пристани, я заметил косу и три лопаты, все явно новые, лежащие на дне лодки, в которой мы должны были сесть.
  “ Что все это значит, Джап? - Спросил я.
  - Это сайф, масса и спейд.
  - Совершенно верно, но что они здесь делают?
  - Он, де сайф и де спейд, выяснили, какую массу я куплю для него в городе, и у самого де деббила было много денег, которые мне пришлось потратить на них.
  - Но что, во имя всего таинственного, ваш “масса Уилл” собирается делать с косами и лопатами?
  “Это больше дэна, которого я знаю, и черт меня побери, если я не верю, что он тоже знает больше дэна. Но это все из-за ошибки”.
  Убедившись, что Юпитер не может быть удовлетворен, весь интеллект которого, казалось, был поглощен “de bug”, я сел в лодку и поднял паруса. При попутном сильном бризе мы вскоре вошли в небольшую бухту к северу от форта Моултри и, пройдя около двух миль, добрались до хижины. Было около трех часов дня, когда мы прибыли. Легран ждал нас в нетерпеливом ожидании. Он схватил меня за руку с нервной настойчивостью, которая встревожила меня и укрепила подозрения, которые уже возникли. Его лицо было бледным до ужаса, а глубоко посаженные глаза горели неестественным блеском. После нескольких расспросов о его здоровье я спросил его, не зная, что лучше сказать, получил ли он уже скарабея у лейтенанта Г.
  “ О да, ” ответил он, сильно покраснев. “ Я получил это от него на следующее утро. Ничто не должно побудить меня расстаться с этим скарабеем. Ты знаешь, что Юпитер совершенно прав на этот счет?
  “ В каком смысле? - Спросил я с печальным предчувствием в сердце.
  - Предположив, что это жучок из настоящего золота. Он сказал это с видом глубокой серьезности, и я почувствовал себя невыразимо потрясенным.
  “Этот жук должен принести мне состояние, ” продолжал он с торжествующей улыбкой, “ вернуть мне мои семейные владения. Стоит ли тогда удивляться, что я ценю его? Поскольку Фортуна сочла нужным даровать его мне, мне нужно только использовать его должным образом, и я получу золото, показателем которого оно является. Юпитер, принеси мне этого скарабея!”
  “ Что? жук, масса? Я бы на твоем месте не стал связываться с этим жуком — ты должен забрать его себе. После этого Легран встал с серьезным и величавым видом и принес мне жука из стеклянной витрины, в которую он был заключен. Это был прекрасный скарабей, в то время неизвестный натуралистам, — конечно, великая награда с научной точки зрения. На одном конце спины было два круглых черных пятна, а на другом - одно длинное. Чешуя была чрезвычайно твердой и блестящей, по виду напоминавшей полированное золото. Вес насекомого был весьма внушительным, и, принимая все во внимание, я едва ли мог винить Юпитера за его мнение относительно него; но что делать с согласием Леграна с этим мнением, я не мог сказать, хоть убей.
  — Я послал за вами, - сказал он высокопарным тоном, когда я закончил осмотр жука, - я послал за вами, чтобы получить ваш совет и помощь в продвижении взглядов Судьбы и жука...
  “ Мой дорогой Легран, ” воскликнул я, прерывая его, “ вы определенно нездоровы, и вам лучше принять некоторые небольшие меры предосторожности. Ты ляжешь в постель, а я останусь с тобой на несколько дней, пока ты не оправишься. У тебя жар и...
  - Пощупай мой пульс, - сказал он.
  Я почувствовал это и, по правде говоря, не обнаружил ни малейших признаков лихорадки.
  - Но вы можете быть больны, и при этом у вас нет температуры. Позвольте мне на этот раз выписать вам лекарство. Прежде всего, лягте в постель. В следующем...”
  “ Вы ошибаетесь, - вмешался он, - я чувствую себя настолько хорошо, насколько могу ожидать при том волнении, которое испытываю. Если ты действительно желаешь мне добра, ты избавишь меня от этого волнения”.
  -И как это можно сделать? - спросил я.
  “Очень легко. Мы с Юпитером отправляемся в экспедицию в горы, на большую землю, и в этой экспедиции нам понадобится помощь человека, которому мы можем доверять. Ты единственный, кому мы можем доверять. Добьемся мы успеха или потерпим неудачу, волнение, которое вы сейчас ощущаете во мне, в равной степени утихнет”.
  - Я горю желанием во что бы то ни стало услужить вам, - ответил я. - Но не хотите ли вы сказать, что этот адский жук имеет какое-то отношение к вашей экспедиции в горы?
  - Так и есть.
  - Тогда, Легран, я не могу участвовать в таком абсурдном разбирательстве.
  — Мне жаль, очень жаль, потому что нам придется попробовать это самим.
  “ Попробуйте сами! Этот человек, несомненно, сумасшедший! — но останьтесь!— как долго вы предполагаете отсутствовать?
  “ Вероятно, на всю ночь. Мы отправимся немедленно и вернемся, во всяком случае, к рассвету.
  - И обещаете ли вы мне, клянусь честью, что, когда этот ваш каприз закончится и история с насекомыми (боже милостивый!) разрешится к вашему удовлетворению, вы вернетесь домой и будете беспрекословно следовать моим советам, как совету вашего врача?
  - Да, я обещаю; а теперь давайте отправимся, ибо мы не можем терять времени.
  С тяжелым сердцем я последовал за своим другом. Мы отправились в путь около четырех часов — Легран, Юпитер, собака и я. У Юпитера были с собой коса и лопаты — все это он настоял на том, чтобы носить с собой, — скорее из страха, как мне показалось, доверить какое-либо из орудий в пределах досягаемости своего хозяина, чем от избытка трудолюбия или покладистости. Его поведение было до крайности упрямым, и “этот чертов жук” были единственными словами, которые сорвались с его губ за все время путешествия. Что касается меня, то я взял с собой пару потайных фонарей, в то время как Легран довольствовался скарабеем, которого он носил прикрепленным к концу веревки-хлыста, на ходу размахивая им взад-вперед с видом фокусника. Когда я увидел это последнее, явное свидетельство помрачения рассудка моего друга, я едва смог удержаться от слез. Однако я подумал, что лучше всего потакать его фантазиям, по крайней мере, пока или до тех пор, пока я не смогу принять какие-нибудь более энергичные меры с шансом на успех. Тем временем я пытался, но все напрасно, разузнать у него о цели экспедиции. Преуспев в том, чтобы уговорить меня сопровождать его, он, казалось, не желал поддерживать разговор на какую-либо второстепенную тему и на все мои вопросы не удостаивал иного ответа, кроме “посмотрим!”
  Мы пересекли ручей у оконечности острова на ялике и, поднявшись на возвышенности на берегу материка, двинулись в северо-западном направлении по участку местности, чрезвычайно дикой и пустынной, где не было видно ни следа человеческой ноги. Легран решительно шел впереди, останавливаясь лишь на мгновение, то тут, то там, чтобы свериться с тем, что казалось определенными ориентирами его собственного изобретения в прошлом случае.
  Таким образом, мы путешествовали около двух часов, и солнце уже садилось, когда мы въехали в местность, бесконечно более унылую, чем любая из когда-либо виденных. Это было своего рода плоскогорье, расположенное недалеко от вершины почти неприступного холма, густо поросшего лесом от основания до вершины и перемежавшегося с огромными утесами, которые, казалось, неплотно прилегали к почве и во многих случаях не могли обрушиться в долины внизу только благодаря поддержке деревьев, к которым они прислонялись. Глубокие овраги, тянувшиеся в разных направлениях, придавали этой сцене вид еще более суровой торжественности.
  Естественная площадка, на которую мы взобрались, густо заросла ежевикой, через которую, как мы вскоре обнаружили, было бы невозможно пробиться, если бы не коса; и Юпитер, по указанию своего хозяина, расчистил для нас тропинку к подножию невероятно высокого тюльпанного дерева, которое стояло на одном уровне с восемью или десятью дубами и намного превосходило их все, а также все другие деревья, которые я когда-либо видел, красотой своей листвы и формы, широким раскидом ветвей и высотой. общее величие его внешнего вида. Когда мы добрались до этого дерева, Легран повернулся к Юпитеру и спросил его, сможет ли он взобраться на него. Старик, казалось, был немного ошеломлен вопросом и несколько мгновений ничего не отвечал. Наконец он приблизился к огромному сундуку, медленно обошел его и внимательно осмотрел. Закончив осмотр, он просто сказал:
  - Да, масса, Юп залезет на любое дерево, которое увидит в своей жизни.
  - Тогда поднимайтесь как можно скорее, потому что скоро станет слишком темно, чтобы разглядеть, что мы делаем.
  - Как далеко мы поднимемся, масса? - спросил Юпитер.
  “ Сначала поднимись по главному стволу, а потом я скажу тебе, в какую сторону идти — и здесь - остановись! возьми этого жука с собой”.
  “Жук, масса Уилл! — воскликнул негр, в смятении отступая. -Зачем жук забрался на дерево? — будь я проклят, если заберусь!”
  — Если ты, Юп, такой большой негр, как ты, боишься взять в руки безобидного маленького дохлого жука, почему бы тебе не поднять его наверх на этой веревке, но, если ты каким-нибудь образом не возьмешь его с собой, мне придется проломить тебе голову этой лопатой.
  “ Что теперь имеет значение, масса? ” спросил Джап, явно пристыженный уступкой. “ Вечно хочется поднимать шум из-за старого негра. Было всего лишь забавно. Я боялся ошибки! что я думаю о ошибке?” Здесь он осторожно взялся за край бечевки и, держа насекомое как можно дальше от себя, насколько позволяли обстоятельства, приготовился взобраться на дерево.
  В молодости тюльпановое дерево, или Liriodendron Tulipferum, самое великолепное из американских лесных растений, имеет ствол необычайно гладкий и часто поднимается на большую высоту без боковых ответвлений; но в более зрелом возрасте кора становится узловатой и неровной, а на стволе появляется множество коротких ветвей. Таким образом, трудность вознесения в данном случае заключалась скорее в видимости, чем в реальности. Как можно теснее обхватив огромный цилиндр руками и коленями, хватаясь руками за одни выступы и упираясь голыми пальцами ног в другие, Юпитер, после одного или двух чудом избежавших падения прыжков, наконец втиснулся в первую большую развилку и, казалось, счел все дело практически завершенным. Риск, связанный с достижением, фактически уже миновал, хотя альпинист находился примерно в шестидесяти или семидесяти футах от земли.
  “ В какую сторону нам теперь идти, Масса Уилл? - спросил он.
  “Держитесь самой большой ветки - той, что с этой стороны”, — сказал Легран. Негр повиновался ему быстро и, по-видимому, без особых затруднений; он поднимался все выше и выше, пока его приземистая фигура не скрылась из виду сквозь густую листву, которая окутывала ее. Вскоре послышался его голос, похожий на приветствие.
  - Сколько у нас сливочной помадки для “го”?
  - На какой высоте вы находитесь? - спросил Легран.
  “Так темно, - ответил негр, - видно небо с верхушки дерева”.
  “ Не обращай внимания на небо, но прислушайся к моим словам. Посмотри вниз по стволу и сосчитай ветви под тобой с этой стороны. Сколько конечностей ты миновал?
  “Раз, два, дерево, четыре, фибра — я прошел по большой ветке фибры, масса, с этой стороны”.
  - Тогда поднимись на одну ветку выше.
  Через несколько минут голос послышался снова, объявляя, что седьмая конечность достигнута.
  - А теперь, Юп, - воскликнул Легран, явно сильно взволнованный, - я хочу, чтобы ты забрался по этой ветке как можно дальше. Если заметите что-нибудь странное, дайте мне знать ”. К этому времени те небольшие сомнения, которые у меня могли быть в безумии моего бедного друга, были окончательно развеяны. У меня не было другого выхода, кроме как заключить, что он страдает помешательством, и я всерьез забеспокоился о том, чтобы вернуть его домой. Пока я размышлял о том, что лучше всего сделать, снова послышался голос Юпитера.
  “Не бойся заходить так далеко за ягодой — это замазка для мертвых конечностей почти на всем пути”.
  - Ты сказал, что это была мертвая ветка, Юпитер? - дрожащим голосом воскликнул Легран.
  - Да, масса, он мертв, как дверной гвоздь, — прибитый к стене, — ушел из здешней жизни.
  “Что, во имя всего святого, мне делать?” - спросил Легран, по-видимому, в величайшем отчаянии.
  “ Ну же! ” сказал я, обрадованный возможностью вставить словечко. - Зачем возвращаться домой и ложиться спать. Ну же! — это отличный парень. Становится поздно, и, кроме того, ты помнишь свое обещание.
  - Юпитер, - крикнул он, не обращая на меня ни малейшего внимания, - ты меня слышишь?
  - Да, масса Уилл, я так ясно слышу, как вы кричите.
  - Тогда хорошенько порежьте дерево ножом и посмотрите, не кажется ли вам, что оно очень гнилое.
  “ Он гнилой, масса, конечно, гнилой, ” ответил негр через несколько мгновений, - но не такой уж гнилой, как можно было бы подумать. Я мог бы немного рискнуть в одиночку, это правда.
  “ Сам по себе!— что ты имеешь в виду?
  “ Почему я имею в виду бага. Это баг берри хебби. Вдруг я сброшу его с ног, и ни одна конечность не сломается под весом одного ниггера ”.
  “ Ах ты, адский негодяй! - воскликнул Легран с явным облегчением. - Что ты имеешь в виду, рассказывая мне подобную чушь? Как только ты уронишь жука, я сломаю тебе шею. Послушай, Юпитер, ты меня слышишь?
  - Да, масса, не нужно кричать на бедного ниггера в таком стиле.
  “ Ну! теперь слушай!— если ты отважишься забраться на ветку так далеко, как сочтешь безопасным, и не отпустишь жука, я подарю тебе серебряный доллар, как только ты спустишься”.
  — Я гвин, масса Уилл—деид, - очень быстро ответил негр. - А теперь отправляйся к концу.
  “До конца!- тут Легран буквально взвизгнул. - Вы говорите, что дошли до конца этой ветки?”
  “Скоро конец, масса, о—о-о-о-о-о! Боже мой, марси! что здесь происходит по древу?”
  - Ну! - воскликнул чрезвычайно обрадованный Легран. - в чем дело?
  “Зачем портить ничего, кроме черепа — кто-то оставил его голову на дереве, и вороны сожрали эбери, откусив от нее мясо”.
  — Вы говорите, череп! — очень хорошо. — как он прикреплен к конечности? - на чем он держится?
  “Конечно, масса, давай посмотрим. К чему этот странный сарказм, честное слово, — это огромный гвоздь в черепе, который крепит его к дереву.
  — Ну, а теперь, Юпитер, делай в точности, как я тебе говорю, слышишь?
  - Да, масса.
  “Тогда будь внимателен — найди левый глаз черепа”.
  “Хм! ху! это здорово! почему ты вообще не смеешь смотреть влево”.
  “ Будь проклята твоя глупость! ты отличаешь свою правую руку от левой?
  — Да, я это знаю, все про это знаю, я колю дрова левой рукой.
  “ Конечно! ты левша, и твой левый глаз находится с той же стороны, что и левая рука. Теперь, я полагаю, вы можете найти левый глаз черепа или то место, где раньше был левый глаз. Вы нашли его?”
  Наступила долгая пауза. Наконец негр спросил:
  “Левый глаз черепа находится на той же стороне, что и левая рука черепа?"—потому что у черепа совсем нет руки — не бери в голову! Теперь у меня есть левый глаз — вот левый глаз! что мы будем с этим делать?”
  “Пусть жук пролетит сквозь нее, насколько хватит веревки, но будь осторожен и не отпускай веревку”.
  “Все готово, масса Уилл; очень просто вытащить жука из норы — поищите его там, внизу!”
  Во время этой беседы не было видно ни малейшей части лица Юпитера; но жук, которому он позволил спуститься, теперь был виден на конце веревки и блестел, как шар из полированного золота, в последних лучах заходящего солнца, часть которых все еще слабо освещала возвышенность, на которой мы стояли. Скарабей свисал совершенно свободно с веток, и, если бы ему позволили упасть, он упал бы к нашим ногам. Легран немедленно взял косу и расчистил ею круглое пространство диаметром три или четыре ярда как раз под насекомым, и, сделав это, приказал Юпитеру отпустить бечевку и спуститься с дерева.
  Очень аккуратно вбив колышек в землю точно в том месте, куда упал жук, мой друг достал из кармана рулетку. Закрепив один конец этого шнура в той точке ствола дерева, которая была ближайшей к колышку, он разматывал его до тех пор, пока он не достиг колышка, а оттуда разматывал дальше, в направлении, уже установленном двумя точками дерева и колышка, на расстояние пятидесяти футов — Юпитер расчищал ежевику косой. В достигнутое таким образом место был вбит второй колышек, и вокруг него, как в центре, очертился грубый круг около четырех футов в диаметре. Взяв теперь лопату сам и отдав одну Юпитеру, а другую мне, Легран попросил нас приступить к раскопкам как можно быстрее.
  По правде говоря, я никогда не испытывал особого удовольствия от подобного развлечения и в тот конкретный момент охотнее всего отказался бы от него; ибо приближалась ночь, и я чувствовал сильную усталость от уже предпринятого упражнения; но я не видел способа избежать этого и боялся потревожить невозмутимость моего бедного друга отказом. Если бы я действительно мог положиться на помощь Юпитера, я бы без колебаний попытался силой доставить сумасшедшего домой; но я был слишком хорошо уверен в характере старого негра, чтобы надеяться, что он при любых обстоятельствах поможет мне в личном поединке со своим хозяином. Я не сомневался, что последний был заражен некоторыми из бесчисленных южных суеверий о зарытых деньгах и что его фантазия получила подтверждение в находке скарабеяили, возможно, в упрямстве Юпитера, утверждавшего, что это “жучок из настоящего золота”. Ум, склонный к безумию, был бы легко сбит с толку подобными предположениями — особенно если они совпадают с любимыми предвзятыми идеями, — и тогда я вспомнил речь бедняги о том, что жук является “показателем его состояния”. В целом, я был крайне раздосадован и озадачен, но, в конце концов, я решил превратить необходимость в достоинство — копать с доброй волей и, таким образом, скорее убедить провидца наглядной демонстрацией в ошибочности тех мнений, которых он придерживался.
  Когда зажгли фонари, мы все принялись за работу с усердием, достойным более разумного дела; и когда яркий свет упал на наши лица и инструменты, я не мог не подумать, какую живописную группу мы составляли и какими странными и подозрительными, должно быть, показались бы наши труды любому незваному гостю, который случайно наткнулся бы на наше местонахождение.
  Мы копали очень упорно в течение двух часов. Говорили мало; и наше главное смущение заключалось в тявканье собаки, которая проявляла чрезвычайный интерес к нашим действиям. В конце концов он стал таким беспокойным, что мы стали опасаться, как бы он не поднял тревогу среди каких-нибудь заблудившихся поблизости людей — или, скорее, так опасался Легран; что касается меня, то я был бы рад любому вмешательству, которое позволило бы мне вернуть странника домой. Наконец шум был весьма эффективно заглушен Юпитером, который, выбравшись из ямы с упрямым видом, завязал животному рот одной из своих подтяжек, а затем с мрачным смешком вернулся к своему занятию.
  Когда указанное время истекло, мы достигли глубины в пять футов, и все же никаких признаков каких-либо сокровищ обнаружено не было. Последовала общая пауза, и я начал надеяться, что фарс подошел к концу. Однако Легран, хотя и был явно сильно сбит с толку, задумчиво вытер лоб и продолжил. Мы выкопали весь круг диаметром в четыре фута, а теперь немного увеличили границу и углубились на глубину в два фута. По-прежнему ничего не появилось. Золотоискатель, которого я искренне жалел, наконец выбрался из ямы с выражением глубочайшего разочарования на каждом лице и начал медленно и неохотно надевать свое пальто, которое он сбросил в начале своей работы. Тем временем я не сделал ни единого замечания. Юпитер, по сигналу своего хозяина, начал собирать свои инструменты. Покончив с этим и сняв с собаки намордник, мы в глубоком молчании направились домой.
  Мы сделали, наверное, дюжину шагов в этом направлении, когда Легран, громко выругавшись, подошел к Юпитеру и схватил его за воротник. Изумленный негр широко раскрыл глаза и рот, выронил лопаты и упал на колени.
  “ Ты негодяй, ” сказал Легран, шипя по слогам сквозь стиснутые зубы, “ты адский черный негодяй! — Говори, я тебе говорю!— отвечай мне немедленно, без увиливаний! — Который... который у тебя левый глаз?”
  “О, боже мой, масса так и сделает! разве здесь нет моего левого глаза для сартинга? - взревел перепуганный Юпитер, положив руку на правый орган зрения и удерживая его там с отчаянным упорством, как будто в непосредственном страхе перед попыткой своего хозяина ударить.
  “ Я так и думал!— Я так и знал! ура! - закричал Легран, отпуская негра и выполняя серию виражей и караколей, к большому изумлению своего камердинера, который, поднявшись с колен, молча перевел взгляд со своего хозяина на меня, а затем с меня на своего хозяина.
  “Пойдем! нам пора возвращаться, - сказал тот. - Игра еще не закончена. - и он снова повел нас к тюльпановому дереву.
  “ Юпитер, ” сказал он, когда мы достигли его подножия, “ иди сюда! был ли череп прибит к конечности лицом наружу или лицом к конечности?
  - Лица не было видно, масса, так что эти вороны могли хорошенько вцепиться им в глаза, без всяких проблем.
  “Ну, тогда, это был этот глаз или тот, через который вы выпустили жука?” — здесь Легран прикоснулся к каждому глазу Юпитера.
  — Это был тот глаз, масса, левый глаз, как вы мне сказали, — и тут негр указал на свой правый глаз.
  — Этого достаточно - мы должны попробовать еще раз.
  Здесь мой друг, в безумии которого я теперь увидел, или мне показалось, что я увидел, определенные указания на методику, отодвинул колышек, отмечавший место падения жука, примерно на три дюйма к западу от его прежнего положения. Взяв теперь рулетку от ближайшей точки ствола к колышку, как и раньше, и продолжив протяжение по прямой до расстояния пятидесяти футов, мы наметили место, удаленное на несколько ярдов от того места, где мы копали.
  Теперь вокруг новой позиции был описан круг, несколько больший, чем в первом случае, и мы снова принялись за работу лопатами. Я ужасно устал, но, едва понимая, что вызвало такую перемену в моих мыслях, я больше не испытывал большого отвращения к навязанному труду. Я испытал необъяснимый интерес — нет, даже возбуждение. Возможно, во всем экстравагантном поведении Леграна было что—то такое - какая-то аура предусмотрительности или обдуманности, которая произвела на меня впечатление. Я жадно копал и время от времени ловил себя на том, что действительно ищу, с чем-то, очень похожим на ожидание, воображаемое сокровище, видение которого свело с ума моего несчастного спутника. В тот период, когда такие причудливые мысли наиболее полно овладели мной, и когда мы проработали около полутора часов, нас снова прервал яростный собачий вой. Поначалу его беспокойство, очевидно, было всего лишь результатом игривости или каприза, но теперь он заговорил горьким и серьезным тоном. Когда Юпитер снова попытался надеть на него намордник, он оказал яростное сопротивление и, прыгнув в яму, яростно разорвал когтями землю. Через несколько секунд он обнаружил груду человеческих костей, образующих два полных скелета, вперемешку с несколькими металлическими пуговицами и чем-то похожим на пыль от истлевшей шерстяной ткани. Одним или двумя взмахами лопаты лезвие большого испанского ножа перевернулось, и по мере того, как мы копали дальше, обнаружились три или четыре россыпи золотых и серебряных монет.
  При виде всего этого Юпитер едва сдерживал радость, но на лице его хозяина отразилось крайнее разочарование. Однако он призвал нас продолжать наши усилия, и едва эти слова были произнесены, как я споткнулся и упал вперед, зацепившись носком ботинка за большое железное кольцо, наполовину зарытое в рыхлую землю.
  Теперь мы работали всерьез, и никогда еще у меня не было десяти минут более сильного волнения. За это время мы откопали продолговатый деревянный ящик, который, судя по его идеальной сохранности и поразительной твердости, явно подвергался какому—то процессу минерализации - возможно, бихлорида ртути. Этот ящик был трех с половиной футов в длину, трех футов в ширину и двух с половиной футов в глубину. Она была прочно закреплена полосами кованого железа, скрепленными клепками и образующими нечто вроде открытой решетки по всему периметру. С каждой стороны сундука, ближе к верху, было по три железных кольца — всего шесть, — с помощью которых шесть человек могли крепко держаться за него. Наши максимальные совместные усилия привели лишь к тому, что сундук слегка сдвинулся с места. Мы сразу увидели невозможность снять такой большой вес. К счастью, единственное крепление крышки состояло из двух скользящих болтов. Мы отодвинули их— дрожа и задыхаясь от беспокойства. В одно мгновение перед нами сверкнуло сокровище неисчислимой ценности. Когда лучи фонарей упали в яму, от беспорядочной кучи золота и драгоценных камней вверх вырвалось сияние, которое совершенно ослепило наши глаза.
  Я не стану пытаться описать чувства, с которыми я смотрел. Преобладающим, конечно, было изумление. Легран казался измученным волнением и произнес очень мало слов. На несколько минут лицо Юпитера покрылось смертельной бледностью, насколько это возможно по природе вещей для лица любого негра. Он казался ошеломленным, как громом пораженный. Вскоре он упал на колени в яму и, погрузив свои обнаженные руки по локоть в золото, оставил их там, словно наслаждаясь роскошью купания. Наконец, глубоко вздохнув, он воскликнул, словно в монологе:
  “И это все из-за гуля-жука! из-за замазки гуля-жука! бедный маленький гули-букашка, что я выкинул в таком шабашном стиле! Ты не опозорился, ниггер? — ответь мне на это!”
  Наконец-то стало необходимо, чтобы я убедил и хозяина, и слугу в целесообразности изъятия сокровища. Становилось поздно, и нам пришлось приложить немало усилий, чтобы до рассвета все разместить. Было трудно сказать, что следует предпринять, и много времени ушло на раздумья — настолько путаными были идеи у всех. В конце концов мы облегчили коробку, удалив две трети ее содержимого, когда нам удалось, не без труда, поднять ее из отверстия. Вынутые вещи были сложены среди кустов ежевики, и собака осталась их охранять, получив строгий приказ от Юпитера ни под каким предлогом не двигаться с места и не открывать пасти до нашего возвращения. Затем мы поспешно направились с сундуком домой; благополучно, но после непосильных трудов, добрались до хижины в час ночи. Какими бы измотанными мы ни были, не в человеческой природе было предпринимать что-то большее немедленно. Мы отдыхали до двух и поужинали; сразу после этого отправились в горы, вооружившись тремя крепкими мешками, которые, по счастливой случайности, оказались на месте. Незадолго до четырех мы добрались до ямы, разделили между собой оставшуюся добычу поровну и, оставив ямы незаполненными, снова направились к хижине, где во второй раз сложили нашу золотую ношу, как раз когда первые слабые проблески зари забрезжили над верхушками деревьев на востоке.
  Теперь мы были совершенно разбиты, но сильное возбуждение того времени не давало нам покоя. После беспокойного сна продолжительностью около трех-четырех часов мы встали, словно по предварительному сговору, чтобы осмотреть наше сокровище.
  Сундук был полон до краев, и мы провели весь день и большую часть следующей ночи, изучая его содержимое. Не было ничего похожего на порядок или расстановку. Все вещи были свалены в беспорядочные кучи. Тщательно все рассортировав, мы обнаружили, что обладаем даже большим богатством, чем поначалу предполагали. В монетах было значительно больше четырехсот пятидесяти тысяч долларов — мы оценили стоимость монет настолько точно, насколько могли, по таблицам того периода. В них не было ни крупицы серебра. Все было золото старинного образца и большого разнообразия — французские, испанские и немецкие деньги, несколько английских гиней и несколько жетонов, которых мы никогда раньше не видели. Там было несколько очень крупных и тяжелых монет, настолько потертых, что мы ничего не могли разобрать на их надписях. Американских денег не было. Оценить стоимость драгоценных камней оказалось сложнее. Там были бриллианты — некоторые из них чрезвычайно крупные и изящные - всего сто десять, и ни одного маленького; восемнадцать рубинов замечательной яркости; триста десять изумрудов, все очень красивые; и двадцать один сапфир с опалом. Все эти камни были выломаны из оправы и выброшены в сундук. Сами оправы, которые мы выбрали среди прочего золота, по-видимому, были побиты молотками, как будто для предотвращения идентификации. Помимо всего этого, там было огромное количество украшений из чистого золота; почти двести массивных пальцев и серег; богатые цепочки — тридцать таких, насколько я помню; восемьдесят три очень больших и тяжелых распятия; пять золотых курильниц огромной ценности; огромная золотая чаша для пунша, украшенная богато вырезанными виноградными листьями и фигурами вакханок; рукояти двух мечей с изысканной чеканкой и множество других мелких предметов, которые я не могу вспомнить. Вес этих ценностей превышал триста пятьдесят фунтов стерлингов; и в эту оценку я не включил сто девяносто семь превосходных золотых часов; три из этого числа стоят по пятьсот долларов каждый, если не один. Многие из них были очень старыми и как хронометристы не представляли ценности; работы более или менее пострадали от коррозии, но все они были богато украшены драгоценными камнями и находились в футлярах большой ценности. В ту ночь мы оценили все содержимое сундука в полтора миллиона долларов; и после последующей утилизации безделушек и драгоценностей (некоторые были оставлены для нашего собственного использования) выяснилось, что мы сильно недооценили сокровище.
  Когда, наконец, мы завершили наше исследование и сильное возбуждение того времени в какой-то мере улеглось, Легран, видевший, что я умираю от нетерпения разгадать эту необычайнейшую загадку, подробно описал все обстоятельства, связанные с ней.
  - Ты помнишь, - сказал он, - тот вечер, когда я вручил тебе набросок скарабея, который я сделал. Вы помните также, что я очень рассердился на вас за то, что вы настаивали на том, что мой рисунок напоминает мертвую голову. Когда вы впервые сделали это утверждение, я подумал, что вы шутите; но впоследствии я вспомнил о странных пятнах на спинке насекомого и признался себе, что ваше замечание действительно имело под собой некоторое основание. И все же насмешка над моими графическими способностями раздражала меня — ведь я считаюсь хорошим художником, — и поэтому, когда вы вручили мне клочок пергамента, я был готов скомкать его и сердито бросить в огонь.
  - Вы имеете в виду клочок бумаги, - уточнил я.
  “ Нет; он во многом напоминал бумагу, и сначала я принял его за таковую, но когда я начал рисовать на нем, то сразу обнаружил, что это кусок очень тонкого пергамента. Ты же помнишь, там было довольно грязно. Так вот, когда я как раз комкал его, мой взгляд упал на рисунок, на который вы смотрели, и вы можете представить себе мое изумление, когда я действительно увидел фигуру мертвой головы как раз там, где, как мне показалось, я нарисовал жука. На мгновение я был слишком поражен, чтобы мыслить точно. Я знал, что мой дизайн сильно отличался от этого в деталях, хотя в общих чертах было определенное сходство. Вскоре я взял свечу и, усевшись в другом конце комнаты, принялся более внимательно изучать пергамент. Перевернув его, я увидел свой собственный набросок на обратной стороне, точно такой, каким я его сделал. Моей первой мыслью было простое удивление по поводу действительно поразительного сходства очертаний — по поводу странного совпадения, связанного с тем фактом, что неизвестный мне череп должен был находиться на другой стороне пергамента, непосредственно под моим изображением скарабея, и что этот череп не только по очертаниям, но и по размеру так близко напоминал мой рисунок. Я говорю, что необычность этого совпадения на какое-то время совершенно ошеломила меня. Это обычный эффект подобных совпадений. Разум изо всех сил пытается установить связь — последовательность причины и следствия — и, будучи неспособным сделать это, страдает своего рода временным параличом. Но когда я оправился от этого оцепенения, до меня постепенно дошло убеждение, которое поразило меня даже гораздо больше, чем само совпадение. Я начал отчетливо вспоминать, что на пергаменте не было рисунка, когда я делал свой набросок скарабея. Я был совершенно уверен в этом, потому что вспомнил, как переворачивал сначала одну сторону, потом другую в поисках самого чистого места. Если бы череп был тогда там, я, конечно, не мог бы его не заметить. Это действительно была тайна, которую я чувствовал, что невозможно объяснить; но даже в тот ранний момент, казалось, в самых отдаленных и потаенных уголках моего интеллекта слабо мерцало подобие светлячка представление о той истине, которую приключение прошлой ночи привело к столь великолепной демонстрации. Я немедленно встал и, надежно спрятав пергамент, отбросил все дальнейшие размышления до тех пор, пока не останусь один.
  “ Когда вы ушли, а Юпитер крепко уснул, я приступил к более методичному расследованию этого дела. В первую очередь я обдумал способ, которым пергамент попал в мое распоряжение. Место, где мы обнаружили скарабея, находилось на побережье материка, примерно в миле к востоку от острова, и лишь на небольшом расстоянии выше отметки прилива. Когда я взял его в руки, он резко укусил меня, из-за чего я выпустил его из рук. Юпитер со своей обычной осторожностью, прежде чем схватить подлетевшее к нему насекомое, огляделся в поисках листа или чего-нибудь в этом роде, за что можно было бы ухватиться. Именно в этот момент его взгляд, да и мой тоже, упал на клочок пергамента, который я тогда принял за бумагу. Он лежал, наполовину зарывшись в песок, краешком торчал вверх. Недалеко от того места, где мы его нашли, я заметил остатки корпуса того, что, по-видимому, было баркасом корабля. Обломки, по-видимому, пролежали там очень долго, поскольку сходство с обшивкой лодки едва можно было проследить.
  “ Ну, Юпитер взял пергамент, завернул в него жука и отдал мне. Вскоре после этого мы повернули домой и по дороге встретили лейтенанта Г.. Я показал ему насекомое, и он попросил меня позволить ему отнести его в форт. Получив мое согласие, он немедленно сунул его в карман своего жилета, без пергамента, в который оно было завернуто и который я продолжал держать в руке, пока он осматривал его. Возможно, он боялся, что я передумаю, и решил, что лучше сразу позаботиться о награде — вы же знаете, с каким энтузиазмом он относится ко всем предметам, связанным с естественной историей. В то же самое время, сам того не сознавая, я, должно быть, положил пергамент в свой собственный карман.
  Вы помните, что когда я подошел к столу, чтобы сделать набросок жука, я не нашел бумаги там, где она обычно хранилась. Я заглянул в ящик стола и ничего там не нашел. Я обшарил карманы, надеясь найти старое письмо, когда моя рука наткнулась на пергамент. Таким образом, я подробно описываю точный способ, которым она попала в мое распоряжение, поскольку обстоятельства произвели на меня особое впечатление.
  “Без сомнения, вы сочтете меня фантазером, но я уже установил своего рода связь. Я соединил два звена огромной цепи. На морском берегу стояла лодка, а недалеко от лодки лежал пергамент — не бумага — с изображенным на нем черепом. Вы, конечно, спросите: "Где тут связь?’ Я отвечу, что череп, или мертвая голова, является хорошо известной эмблемой пиратов. Флаг "мертвой головы" поднимается во всех сражениях.
  Я уже говорил, что это был пергамент, а не бумага. Пергамент долговечен - почти нетленен. Несущественные дела редко переносятся на пергамент, поскольку для простых целей рисования или письма он далеко не так хорошо приспособлен, как бумага. Это отражение придало мертвой голове некоторый смысл — некоторую уместность. Я не преминул обратить внимание и на форму пергамента. Хотя один из его углов был по какой-то случайности разрушен, можно было разглядеть, что первоначальная форма была продолговатой. Действительно, это была как раз такая бумажка, которую можно было бы выбрать для памятной записки — для записи чего-то, что надолго запомнится и будет бережно сохранено ”.
  “ Но, - вмешался я, - вы говорите, что черепа не было на пергаменте, когда вы рисовали жука. Как же тогда вы прослеживаете какую—либо связь между лодкой и черепом, поскольку этот последний, по вашему собственному признанию, должен был быть сконструирован (одному Богу известно, как и кем) в какой-то период после того, как вы нарисовали скарабея?”
  “Ах, вот тут-то и раскрывается вся тайна; хотя разгадать этот секрет на тот момент у меня было сравнительно мало трудностей. Мои шаги были уверенными и могли привести лишь к одному результату. Я рассуждал, например, так: когда я рисовал скарабея, на пергаменте не было видно черепа. Закончив рисунок, я отдал его вам и внимательно наблюдал за вами, пока вы не вернули его. Следовательно, вы не создавали череп, и никто другой не присутствовал при этом. Значит, это было сделано не силами человека. И тем не менее это было сделано.
  “На этой стадии моих размышлений я попытался вспомнить, и действительно вспомнил, со всей отчетливостью, каждый инцидент, произошедший в рассматриваемый период. Погода была прохладной (о редкая и счастливая случайность!), в очаге пылал огонь. Я разогрелся от физических упражнений и сел за стол. Вы, однако, придвинули стул поближе к камину. Как раз в тот момент, когда я вложил пергамент вам в руку и вы рассматривали его, вошел Волк, ньюфаундленд, и запрыгнул вам на плечи. Левой рукой вы ласкали его и не подпускали к себе, в то время как вашей правой, держащей пергамент, было позволено вяло упасть между ваших колен, в непосредственной близости от огня. В какой-то момент я подумал, что пламя охватило его, и собирался предостеречь вас, но, прежде чем я успел заговорить, вы вытащили его и занялись его осмотром. Когда я обдумал все эти подробности, я ни на минуту не усомнился в том, что причиной появления на пергаменте черепа, который, как я видел, был изображен на нем, была высокая температура. Вам хорошо известно, что существуют химические препараты, существовавшие с незапамятных времен, с помощью которых можно писать как на бумаге, так и на пергаменте, так что символы становятся видимыми только при воздействии огня. Иногда используется заффре, разваренный в царской водке и разбавленный водой, в четыре раза превышающей его вес; в результате получается зеленый оттенок. Концентрация кобальта, растворенного в селитряном спирте, придает красный цвет. Эти цвета исчезают через более или менее продолжительные промежутки времени после остывания материала, на котором написано, но снова становятся заметными при повторном воздействии тепла.
  Теперь я внимательно изучил мертвую голову. Ее внешние края — края рисунка, ближайшие к краю пергамента, — были гораздо отчетливее, чем у остальных. Было ясно, что действие калории было несовершенным или неравномерным. Я немедленно разожгла огонь и подвергла каждую часть пергамента раскалению. Сначала единственным эффектом было усиление слабых линий на черепе; но после настойчивого продолжения эксперимента в углу листа, по диагонали противоположном тому месту, где была очерчена мертвая голова, стал виден рисунок того, что я сначала принял за козла. Однако при более внимательном рассмотрении я убедился, что она предназначалась для ребенка ”.
  “Ha! ха! — сказал я. — Конечно, у меня нет права смеяться над вами — полтора миллиона денег — это слишком серьезно, чтобы смеяться, - но вы не собираетесь устанавливать третье звено в своей цепи - вы не найдете никакой особой связи между вашими пиратами и козой - пираты, как вы знаете, не имеют ничего общего с козами; они относятся к фермерским интересам.
  - Но я только что сказал, что это была фигура не козла.
  “Ну, тогда ребенок — почти то же самое”.
  “В значительной степени, но не совсем”, - сказал Легран. “Возможно, вы слышали о некоем капитане Кидде. Я сразу же воспринял фигуру животного как своего рода каламбур или иероглифическую подпись. Я говорю "подпись", потому что ее расположение на пергаменте наводило на эту мысль. Мертвая голова в противоположном по диагонали углу точно так же напоминала штамп или печать. Но я был крайне расстроен отсутствием всего остального — тела для моего воображаемого инструмента — текста для моего контекста ”.
  - Полагаю, вы ожидали найти письмо между печатью и подписью.
  “ Что-то в этом роде. Дело в том, что меня охватило непреодолимое предчувствие какой-то огромной удачи. Я едва ли могу сказать почему. Возможно, в конце концов, это было скорее желание, чем действительная вера; но знаете ли вы, что глупые слова Юпитера о том, что жук сделан из чистого золота, произвели поразительное впечатление на мое воображение? А потом череда несчастных случаев и совпадений — все это было так необычно. Замечаете ли вы, насколько простой случайностью было то, что эти события произошли в единственный день за весь год, когда было или может быть достаточно прохладно для разжигания огня, и что без огня или без вмешательства собаки в тот самый момент, когда она появилась, я бы никогда не узнал о мертвой голове и, следовательно, никогда не стал бы обладателем сокровища?”
  — Но продолжайте, я весь в нетерпении.
  “ Ну, вы, конечно, слышали множество ходячих историй - тысячи расплывчатых слухов о деньгах, зарытых где-то на атлантическом побережье Киддом и его сообщниками. Эти слухи, должно быть, имели под собой какое-то основание. И то, что слухи существовали так долго и так непрерывно, могло возникнуть, как мне показалось, только из-за того, что зарытые сокровища все еще оставались погребенными. Если бы Кидд какое-то время скрывал свою добычу, а потом вернул ее себе, слухи вряд ли дошли бы до нас в их нынешнем неизменном виде. Вы заметите, что все рассказанные истории о тех, кто ищет денег, а не о тех, кто их находит. Если бы пират вернул свои деньги, на этом дело прекратилось бы. Мне показалось, что какой—то несчастный случай - скажем, потеря записки с указанием местонахождения сокровища — лишил его средств вернуть его, и что этот несчастный случай стал известен его последователям, которые в противном случае никогда бы не узнали, что сокровище вообще было спрятано, и которые, занимаясь напрасными делами, потому что неуправляемые попытки вернуть его дали сначала рождение, а затем и всеобщее распространение слухам, которые сейчас так распространены. Вы когда-нибудь слышали о каких-нибудь важных сокровищах, найденных на побережье?
  -Никогда.
  Но то, что накопления Кидда были огромными, хорошо известно. Поэтому я считал само собой разумеющимся, что земля все еще хранит их; и вы вряд ли удивитесь, если я скажу вам, что у меня появилась надежда, почти граничащая с уверенностью, что найденный таким странным образом пергамент содержал утерянную запись о месте его хранения ”.
  - Но как вы поступили дальше?
  Я снова поднес пергамент к огню, увеличив температуру, но ничего не появилось. Теперь я подумал, что, возможно, слой грязи как-то связан с повреждением; поэтому я тщательно промыл пергамент, облив его теплой водой, и, сделав это, положил его в жестяную кастрюлю черепом вниз и поставил кастрюлю на печь с горящими углями. Через несколько минут, когда сковорода хорошенько разогрелась, я снял промазку и, к своей невыразимой радости, обнаружил, что она в нескольких местах испещрена чем-то похожим на фигуры, расположенные линиями. Я снова положила его на сковороду и оставила еще на минуту. Когда я сняла его, все было именно таким, как вы видите сейчас. ”
  Здесь Легран, повторно разогрев пергамент, представил его на мое обозрение. Между мертвой головой и козлом были грубо нанесены красной краской следующие символы:
  “53‡‡†305))6*;4826)4‡.)4‡);806*;48†8¶60))85;1‡(;:‡*8†83(88)5*†
   ;46(;88*96*?;8)*‡(;485);5*†2:*‡(;4956*2(5*—4)8¶8*;4069285);)
   6†8)4‡‡;1(‡9;48081;8:8‡1;48†85;4)485†528806*81(‡9;48;(88;4(‡?3
   4;48)4‡;161;:188;‡?;”
  “ Но, - сказал я, возвращая ему листок, - я, как всегда, нахожусь в таком же неведении. Если бы все драгоценности Голконды ждали меня после решения этой загадки, я совершенно уверен, что не смог бы их заслужить”.
  “И все же, ” сказал Легран, - решение ни в коем случае не так сложно, как можно было бы предположить при первом беглом ознакомлении с персонажами. Эти символы, как нетрудно догадаться, образуют шифр, то есть передают значение; но с другой стороны, исходя из того, что известно о Кидде, я не мог предположить, что он способен сконструировать какую-либо из более сложных криптографий. Я сразу решил, что это простая задача, которая, однако, может показаться грубому интеллекту моряка абсолютно неразрешимой без ключа”.
  - И вы действительно решили эту проблему?
  “ Охотно; я разгадал другие, в десять тысяч раз более сложные. Обстоятельства и определенный склад ума побудили меня заинтересоваться подобными загадками, и вполне можно усомниться в том, что человеческая изобретательность способна создать загадку такого рода, которую человеческая изобретательность не может разрешить при надлежащем применении. На самом деле, однажды установив связные и разборчивые символы, я едва ли задумывался о простой трудности определения их значения.
  “В данном случае — фактически во всех случаях секретного письма — первый вопрос касается языка шифра; поскольку принципы решения, особенно в том, что касается более простых шифров, зависят от гениальности конкретной идиомы и варьируются в зависимости от нее. В общем, нет альтернативы, кроме эксперимента (направленного вероятностями) на каждом языке, известном тому, кто пытается найти решение, до тех пор, пока не будет достигнуто истинное. Но теперь, когда перед нами шифр, все трудности были устранены подписью. Каламбур со словом ‘Кидд’ заметен только в английском языке. Если бы не это соображение, я бы начал свои попытки с испанского и французского, как языков, на которых пират с испанских островов самым естественным образом написал бы секрет такого рода. Как бы то ни было, я предположил, что криптография была английской.
  “Вы замечаете, что между словами нет разделения. Если бы разделение было, задача была бы сравнительно легкой. В таком случае мне следовало бы начать с сопоставления и анализа более коротких слов, и, если бы встречалось слово из одной буквы, как это наиболее вероятно, (например, a или I) Я должен был считать решение гарантированным. Но, поскольку разделения не было, моим первым шагом было определить преобладающие буквы, а также наименее частые. Подсчитав все, я построил таблицу таким образом:
  Символов 8 всего 33.
  ;        “     26.
                            4        “     19.
                          ‡ )        “     16.
                            *        “     13.
                            5        “     12.
                            6        “     11.
                          † 1        “      8.
                            0        “      6.
                          9 2        “      5.
                          : 3        “      4.
                            ?        “      3.
                            ¶        “      2.
                           -.        “      1.
  “Итак, в английском языке чаще всего встречается буква e. После этого последовательность выглядит следующим образом: а о и д ч н р с т у у к ф г л м ш б к п q x z. E преобладает настолько заметно, что редко можно увидеть отдельное предложение любой длины, в котором оно не является преобладающим символом.
  Итак, здесь, в самом начале, мы оставляем основу для чего-то большего, чем простое предположение. Общее использование, которое может быть сделано из таблицы, очевидно, но в этом конкретном шифре нам потребуется ее помощь лишь очень частично. Поскольку наш преобладающий символ - 8, мы начнем с предположения, что это e естественного алфавита. Чтобы проверить это предположение, давайте понаблюдаем, часто ли встречается 8 в парах — поскольку e в английском языке удваивается с большой частотой — в таких словах, например, как ‘meet", ".fleet’, ‘speed’, ‘seen", "been", "agree" и т. Д. В данном случае мы видим, что он удваивается не менее чем в пять раз, хотя криптография краткая.
  “Тогда давайте предположим, что 8 - это e. Теперь, из всех слов в этом языке, ‘the’ является самым обычным; давайте посмотрим, поэтому, нет ли здесь повторений каких-либо трех символов в том же порядке словосочетания, последним из которых является 8. Если мы обнаружим повторения таких букв, расположенных таким образом, они, скорее всего, будут представлять слово ‘the’. При ближайшем рассмотрении мы обнаруживаем не менее семи таких сочетаний, причем символы составляют ;48. Следовательно, мы можем предположить, что ; представляет t, 4 представляет h, а 8 представляет e— последнее теперь хорошо подтверждено. Таким образом, был сделан большой шаг.
  “Но, установив одно-единственное слово, мы можем установить чрезвычайно важный момент, то есть несколько зачинов и окончаний других слов. Обратимся, например, к предпоследнему экземпляру, в котором встречается комбинация;48 - недалеко от конца шифра. Мы знаем, что "the", непосредственно следующее за этим, является началом слова, и из шести символов, следующих за этим "the", нам известны не менее пяти. Давайте расположим эти символы, таким образом, теми буквами, которые, как мы знаем, они обозначают, оставляя место для неизвестного —
  это так.
  “Здесь мы можем сразу отбросить "th" как не образующую части слова, начинающегося с первой буквы "т"; поскольку, проведя эксперимент со всем алфавитом в поисках буквы, адаптированной к вакансии, мы видим, что не может быть образовано ни одно слово, частью которого мог бы быть этот th. Таким образом, мы сужаемся до
  тэ,
  и, при необходимости, как и раньше, просматривая алфавит, мы приходим к слову ‘дерево’ как единственно возможному прочтению. Таким образом, мы получаем еще одну букву, r, представленную (, со словами "дерево" рядом.
  “Заглядывая на короткое расстояние за пределы этих слов, мы снова видим сочетание; 48 и используем его как завершение того, что непосредственно предшествует. Таким образом, мы имеем такую договоренность:
  дерево ;4(‡?34),
  или, заменяя обычные буквы, если они известны, оно читается следующим образом:
  дерево рядом?3 часа спустя.
  “Теперь, если вместо неизвестных символов мы оставим пробелы или заменим их точками, мы прочитаем так:
  дерево, которое...
  когда слово "через’ сразу становится очевидным. Но это открытие дает нам три новые буквы, o, u и g, представленные ‡, ? и 3.
  “Внимательно изучая шифр в поисках комбинаций известных символов, мы находим, не очень далеко от начала, такое расположение,
  83(88, или эгри,
  что, очевидно, является завершением слова "степень" и дает нам еще одну букву, d, представленную символом †.
  “За четырьмя буквами слова "степень" мы видим комбинацию
  ;46(;88.
  “Переводя известные символы и обозначая неизвестное точками, как и раньше, мы читаем так:
  спасибо,
  расположение, сразу наводящее на мысль о слове "тринадцать", и снова дающее нам два новых символа, i и n, представленные цифрами 6 и *.
  Обращаясь теперь к началу криптографии, мы находим комбинацию,
  53‡‡†.
  “Переводя, как и раньше, мы получаем
  хорошо,
  что гарантирует нам, что первая буква - A, а первые два слова - "Хороший".
  “Настало время представить наш ключ, насколько это возможно, в табличной форме, чтобы избежать путаницы. Он будет выглядеть так:
  5 представляет собой
  
   8 “ e
   3 “ g
   4 “ h
   6 “ i
   * “ n
   ‡ “ o
   ( “ r “
   ; “ t “
   ? " u
  Таким образом, у нас представлено не менее одиннадцати наиболее важных букв, и нет необходимости вдаваться в подробности решения. Я сказал достаточно, чтобы убедить вас в том, что шифры такого рода легко поддаются расшифровке, и дать вам некоторое представление о причинах их разработки. Но будьте уверены, что образец, лежащий перед нами, относится к самому простому виду криптографии. Теперь остается только предоставить вам полный перевод символов на пергаменте в неразгаданном виде. Вот оно:
  - “Выпить по стаканчику в бишоп-приюте на месте дьявола, сорок один градус и тринадцать минут к северо-востоку, и у седьмой ветви северной магистрали, восточная сторона, выстрелить из левого глаза мертвой головы в пчелиную линию от дерева на расстоянии пятидесяти футов.”
  - Но, - сказал я, - “энигма”, похоже, все еще в таком же плохом состоянии, как и прежде. Как можно извлечь смысл из всего этого жаргона о ”дьявольских местах", "мертвых головах" и "отелях бишопа"?"
  “Я признаю, ” ответил Легран, “ что это дело все еще приобретает серьезный вид, если смотреть на него небрежно. Моей первой попыткой было разделить предложение на естественное членение, предусмотренное криптографом ”.
  - Ты имеешь в виду, расставить на нем знаки препинания?
  - Что-то в этом роде.
  “Но как это было возможно осуществить?”
  “Я подумал, что у автора было правило составлять свои слова вместе, не разделяя их, чтобы увеличить трудность решения. Так вот, не слишком проницательный человек, преследуя такую цель, почти наверняка переусердствовал бы в этом вопросе. Когда в ходе своего сочинения он доходил до перерыва в сюжете, который, естественно, требовал паузы или точки, он был чрезвычайно склонен ставить своих персонажей в этом месте более близко друг к другу, чем обычно. Если вы понаблюдаете за рукописью в данном случае, вы легко обнаружите пять таких случаев необычной скученности. Руководствуясь этим намеком, я разделил их следующим образом: ”Хорошее стекло в общежитии епископа в "Дьявольском троне" — сорок один градус и тринадцать минут -к северо—востоку и к северу —седьмая ветвь главной ветви с восточной стороны —выстрел из левого глаза мертвой головы -прямая линия от дерева через выстрел на расстоянии пятидесяти футов ".
  “Даже это разделение, - сказал я, - все еще оставляет меня в неведении”.
  “Это также оставило меня в неведении, - ответил Легран, - на несколько дней; в течение которых я усердно наводил справки в окрестностях острова Салливана о каком-либо здании, которое носило бы название ‘Бишоп-отель’; поскольку, конечно, я опустил устаревшее слово ‘хостел’. Не получив никакой информации по этому вопросу, я уже собирался расширить сферу своих поисков и перейти к более систематическим действиям, когда однажды утром мне совершенно внезапно пришло в голову, что этот ‘Епископский пансион’ может иметь какое-то отношение к старинной семье по фамилии Бессоп, которая с незапамятных времен владела старинным поместьем примерно в четырех милях к северу от острова. Поэтому я отправился на плантацию и возобновил свои расспросы среди местных негров постарше. Наконец одна из самых пожилых женщин сказала, что слышала о таком месте, как замок Бессопа, и подумала, что могла бы показать мне его, но это был не замок и не таверна, а высокая скала.
  Я предложил хорошо заплатить ей за хлопоты, и после некоторых колебаний она согласилась сопровождать меня на место. Мы нашли его без особого труда, когда, отпустив ее, я приступил к осмотру места. ‘Замок’ состоял из нерегулярного нагромождения утесов и скал, одна из последних была весьма примечательна своей высотой, а также своим изолированным и искусственным внешним видом. Я взобрался на его вершину, а затем почувствовал себя в полной растерянности относительно того, что делать дальше.
  Пока я был погружен в размышления, мой взгляд упал на узкий выступ на восточной стороне скалы, примерно в ярде ниже вершины, на которой я стоял. Этот выступ выступал примерно на восемнадцать дюймов и был не более фута в ширину, в то время как ниша в скале прямо над ним придавала ему грубое сходство с одним из стульев с полой спинкой, которыми пользовались наши предки. Я не сомневался, что именно здесь находится "место дьявола", упомянутое в рукописи, и теперь, казалось, я постиг всю тайну загадки.
  Я знал, что ‘хорошее стекло’ не могло относиться ни к чему, кроме телескопа, ибо слово ‘стекло’ редко употребляется моряками в каком-либо другом смысле. Теперь я сразу увидел, что здесь был телескоп, которым можно было пользоваться, и определенная точка зрения, не допускающая никаких вариаций, с которой им можно было пользоваться. Я также без колебаний поверил, что фразы ‘сорок один градус и тринадцать минут’ и "на северо-восток и на север" были предназначены для указания направления стекла. Сильно взволнованный этими открытиями, я поспешил домой, купил подзорную трубу и вернулся к скале.
  Я спустился на выступ и обнаружил, что удержаться на нем невозможно, кроме как в одном определенном положении. Этот факт подтвердил мое предвзятое мнение. Я продолжил пользоваться стаканом. Конечно, "сорок один градус и тринадцать минут" не могло означать ничего, кроме высоты над видимым горизонтом, поскольку горизонтальное направление было четко обозначено словами ‘северо-восток и север’. Это последнее направление я сразу же установил с помощью карманного компаса; затем, направив подзорную трубу настолько близко к углу возвышения в сорок один градус, насколько это было возможно по моим предположениям, я осторожно перемещал ее вверх или вниз, пока мое внимание не привлекла круглая трещина или отверстие в листве большого дерева, которое возвышалось над своими собратьями вдалеке. В центре этого разлома я заметил белое пятно, но сначала не смог различить, что это было. Отрегулировав фокус телескопа, я снова присмотрелся и теперь разглядел, что это человеческий череп.
  После этого открытия я был настолько оптимистичен, что счел загадку разгаданной; поскольку фраза ‘главная ветвь, седьмая ветвь, восточная сторона’ могла относиться только к положению черепа на дереве, в то время как ‘выстрел из левого глаза мертвой головы’ допускал также только одно толкование в отношении поиска зарытых сокровищ. Я понял, что цель состояла в том, чтобы выпустить пулю из левого глаза черепа, и что линия пчелы, или, другими словами, прямая линия, проведенная от ближайшей точки туловища через ”место выстрела" (или место, куда упала пуля) и оттуда простирающаяся на расстояние пятидесяти футов, указывала бы определенную точку - и под этой точкой я подумал, что, по крайней мере, возможно, что там спрятано ценное хранилище ".
  “Все это, - сказал я, “ чрезвычайно ясно и, хотя и остроумно, все же просто и недвусмысленно. Что было потом, когда вы вышли из отеля ”Бишоп"?
  “ Итак, тщательно сориентировавшись по дереву, я повернул домой. Однако в тот момент, когда я покинул "место дьявола’, круглая трещина исчезла; и впоследствии я не мог даже мельком увидеть ее, как бы ни поворачивался. Что кажется мне главной хитростью во всем этом деле, так это тот факт (поскольку повторный эксперимент убедил меня, что это факт), что круглое отверстие, о котором идет речь, видно только с той точки зрения, которую обеспечивает узкий выступ на поверхности скалы.
  В этой поездке в "Бишоп-отель" меня сопровождал Юпитер, который, без сомнения, уже несколько недель наблюдал за рассеянностью моего поведения и особенно заботился о том, чтобы не оставлять меня одного. Но на следующий день, встав очень рано, я ухитрился ускользнуть от него и отправился в горы на поиски дерева. После долгих трудов я нашел его. Когда я вернулся вечером домой, мой камердинер предложил меня выпороть. С остальным приключением, полагаю, вы знакомы так же хорошо, как и я.
  - Я полагаю, - сказал я, - что при первой попытке раскопок вы пропустили нужное место из-за глупости Юпитера, позволившего жуку провалиться через правый, а не через левый глаз черепа.
  “Совершенноверно. Эта ошибка привела к разнице примерно в два с половиной дюйма в "выстреле", то есть в положении колышка, ближайшего к дереву; и если бы сокровище находилось под "выстрелом’, ошибка была бы незначительной; но ‘выстрел’ вместе с ближайшей точкой дерева были всего лишь двумя точками для определения линии направления; конечно, ошибка, какой бы незначительной она ни была вначале, увеличивалась по мере продвижения по линии, и к тому времени, когда мы прошли пятьдесят футов, совершенно сбила нас со следа. Если бы не мое глубоко укоренившееся впечатление, что сокровище действительно где-то здесь зарыто, весь наш труд был бы напрасен ”.
  “ Но ваша высокопарность и ваше поведение при размахивании жуком - как чрезмерно странно! Я был уверен, что вы сумасшедший. И почему вы настояли на том, чтобы выпустить из черепа жука, а не пулю?
  “ Ну, откровенно говоря, я был несколько раздосадован вашими очевидными подозрениями, касающимися моего рассудка, и поэтому решил наказать вас тихо, по-своему, немного трезвой мистификации. По этой причине я размахивал жуком и по этой причине позволил ему упасть с дерева. Ваше замечание о его большом весе навело на последнюю мысль.
  “ Да, я понимаю; и теперь есть только один момент, который озадачивает меня. Что мы должны сделать со скелетами, найденными в яме?
  “ На этот вопрос я могу ответить не больше, чем вы сами. Однако, по-видимому, существует только один правдоподобный способ объяснить их — и все же ужасно верить в такое зверство, которое подразумевает мое предположение. Ясно, что Кидд — если Кидд действительно спрятал это сокровище, в чем я не сомневаюсь, — ясно, что ему должны были помогать в работе. Но, завершив этот труд, он, возможно, счел целесообразным удалить всех участников своего секрета. Возможно, пары ударов мотыгой было достаточно, пока его помощники возились в яме; возможно, потребовалась дюжина — кто скажет?”
  OceanofPDF.com
  ЧЕТЫРЕ ЗВЕРЯ В ОДНОМ — ГОМО-КАМЕЛЕОПАРД
  Chacun a ses vertus.
  —Ксеркс Кребийона.
  Антиоха Епифана очень часто считают Гогом пророка Иезекииля. Однако эту честь правильнее приписать Камбизу, сыну Кира. И действительно, характер сирийского монарха ни в коем случае не нуждается в каких-либо дополнительных украшениях. Его восшествие на престол или, скорее, узурпация верховной власти за сто семьдесят один год до пришествия Христа; его попытка разграбления храма Дианы в Эфесе; его непримиримая враждебность к евреям; осквернение Святая Святых; и его жалкая смерть в Табе после бурного одиннадцатилетнего правления - обстоятельства выдающегося рода, и поэтому историки его времени обращают на них больше внимания, чем на нечестивые, подлые, жестокие, глупые и причудливые достижения, составляющие общую сумму его деяний. личная жизнь и репутация.
  Давайте предположим, любезный читатель, что сейчас три тысячи восемьсот тридцатый год от рождества Христова, и давайте на несколько минут представим себя в этом самом гротескном обиталище человека, замечательном городе Антиохии. Конечно, в Сирии и других странах было шестнадцать городов с таким названием, не считая того, на который я более конкретно ссылаюсь. Но наша страна получила название Антиохия Эпидафна, от ее окрестностей до маленькой деревушки Дафна, где стоял храм этого божества. Он был построен (хотя по этому поводу ведутся некоторые споры) Селевком Никанором, первым царем страны после Александра Македонского, в память о своем отце Антиохе, и сразу же стал резиденцией сирийской монархии. Во времена расцвета Римской империи это была обычная резиденция префекта восточных провинций; и многие императоры царицы (среди которых можно упомянуть, в частности, Вера и Валента) проводили здесь большую часть своего времени. Но я вижу, что мы прибыли в сам город. Давайте поднимемся на эту стену и окинем взглядом город и соседнюю страну.
  “Что это за широкая и быстрая река, которая прокладывает свой путь с бесчисленными водопадами через гористую пустыню и, наконец, через заросли зданий?”
  Это Оронт, и это единственная вода в поле зрения, за исключением Средиземного моря, которое простирается, как широкое зеркало, примерно на двенадцать миль к югу. Каждый видел Средиземное море, но позвольте мне сказать вам, что мало кто заглядывал в Антиохию. Под немногими я подразумеваю немногих, кто, подобно вам и мне, в то же время пользовался преимуществами современного образования. Поэтому перестаньте смотреть на это море и обратите все свое внимание на массу домов, которые лежат под нами. Вы помните, что сейчас три тысячи восемьсот тридцатый год от рождества Христова. Будь это позже, например, в тысяча восемьсот сорок пятом году от рождества Христова, мы были бы лишены этого необыкновенного зрелища. В девятнадцатом веке Антиохия находится — то есть Антиохия будет находиться — в плачевном состоянии упадка. К тому времени он будет полностью разрушен в три разных периода тремя последовательными землетрясениями. Действительно, по правде говоря, то немногое, что от него может тогда остаться, окажется в таком запустении и разорении, что патриарх перенесет свою резиденцию в Дамаск. Это хорошо. Я вижу, что вы воспользовались моим советом и максимально используете свое время для осмотра помещений — в
  —порадуйте свой взор
   памятниками и предметами славы,
   которые больше всего прославляют этот город.—
  Прошу прощения; я забыл, что Шекспир не будет процветать еще тысячу семьсот пятьдесят лет. Но разве внешний вид Эпидафны не дает мне права назвать ее гротескной?
  “Он хорошо укреплен и в этом отношении в такой же степени обязан природе, как и искусству”.
  Совершенно верно.
  - Здесь огромное количество величественных дворцов.
  Есть.
  “А многочисленные храмы, роскошные и величественные, могут сравниться с самыми прославленными из древних”.
  Все это я должен признать. По-прежнему существует бесконечное количество глинобитных хижин и отвратительных лачуг. Мы не можем не замечать обилия грязи в каждой конуре, и, если бы не удушающий дым идолопоклоннических благовоний, я не сомневаюсь, что мы обнаружили бы самое невыносимое зловоние. Видели ли вы когда-нибудь улицы такими невыносимо узкими или дома такими удивительно высокими? Какие мрачные тени отбрасывают они на землю! Хорошо, что раскачивающиеся светильники в этих бесконечных колоннадах горят весь день; иначе у нас была бы тьма Египта во времена его опустошения.
  “Это, конечно, странное место! Что означает это необычное здание? Смотрите! он возвышается над всеми остальными и находится к востоку от того, что я принимаю за королевский дворец!
  Это новый Храм Солнца, которому поклоняются в Сирии под названием Элах Габала. Впоследствии очень известный римский император установит это богослужение в Риме, и оттуда произойдет псевдоним Гелиогабал. Осмелюсь сказать, вы хотели бы взглянуть на божественность храма. Вам не нужно смотреть на небеса; его Корабля-Солнца там нет - по крайней мере, не того Корабля-Солнца, которому поклоняются сирийцы. Это божество можно найти внутри вон того здания. Ему поклоняются под фигурой большого каменного столба, заканчивающегося на вершине конусом или пирамидой, что обозначается как Огонь.
  “Слушайте—смотрите!—кем могут быть эти нелепые существа, полуголые, с раскрашенными лицами, кричащие и жестикулирующие перед толпой?”
  Некоторые из них - шарлатаны. Другие, в частности, принадлежат к расе философов. Однако большая часть — особенно те, кто избивает население дубинками, — это главные придворные дворца, исполняющие, как и положено по долгу службы, некоторые похвальные шутки короля.
  “ Но что это у нас здесь? Боже мой! город кишит дикими зверями! Какое ужасное зрелище!— какая опасная особенность!”
  Ужасный, если вам угодно; но ни в малейшей степени не опасный. Каждое животное, если вы потрудитесь понаблюдать, очень тихо следует по пятам за своим хозяином. Некоторых, конечно, водят с веревкой на шее, но это в основном представители мелких или пугливых видов. Льва, тигра и леопарда совершенно не сдерживают. Они без труда освоили свою нынешнюю профессию и обслуживают своих соответствующих владельцев в качестве камердинеров. Это правда, бывают случаи, когда Природа утверждает свои попранные владения; но тогда пожирание воина или удушение посвященного быка — обстоятельства слишком незначительные, чтобы на них можно было лишь намекнуть в "Эпидафне".
  “Но что за необычайный шум я слышу? Несомненно, это громкий шум даже для Антиохии! Это свидетельствует о какой-то суматохе, представляющей необычный интерес”.
  Да-несомненно. Царь приказал устроить какое-нибудь новое зрелище — какое-нибудь гладиаторское представление на ипподроме — или, возможно, резню скифских пленников — или поджог своего нового дворца — или снос красивого храма — или, действительно, устроить костер с участием нескольких евреев. Шум нарастает. К небесам возносятся взрывы смеха. Воздух становится диссонирующим от духовых инструментов и ужасающим от рева миллиона глоток. Давайте спустимся, ради удовольствия, и посмотрим, что происходит! Сюда — будьте осторожны! Вот мы и на главной улице, которая называется улицей Тимарха. Людское море движется в нашу сторону, и нам будет трудно остановить этот прилив. Они текут по аллее Гераклида, которая ведет прямо от дворца; следовательно, царь, скорее всего, среди бунтовщиков. Да— я слышу крики герольда, возвещающего о своем приближении с помощью напыщенной восточной фразеологии. Мы мельком увидим его, когда он будет проходить мимо храма Ашимы. Давайте устроимся поудобнее в вестибюле святилища; он скоро будет здесь. А пока давайте рассмотрим это изображение. Что это? О! это бог Ашима собственной персоной. Вы замечаете, однако, что он не является ни ягненком, ни козлом, ни сатиром и не имеет большого сходства с аркадским паном. И все же все эти проявления были даны — прошу прощения — и будут даны — учеными будущих веков сирийскому Ашиме. Наденьте очки и скажите мне, что это такое. В чем дело?
  “ Боже мой! это обезьяна!
  Верно — павиан; но отнюдь не менее божество. Его имя является производным от греческого Simia — какие же большие дураки антиквары! Но смотрите! —смотрите! — вон бежит маленький оборванный мальчишка. Куда он идет? О чем он кричит? Что он говорит? О! он говорит, что царь прибывает с триумфом; что он одет по-государственному; что он только что закончил собственноручно предавать смерти тысячу закованных в цепи израильских пленников! За этот подвиг оборванец превозносит его до небес! Слушайте! сюда идет отряд, похожий по описанию. Они сочинили латинский гимн о доблести короля и поют его на ходу:
  Mille, mille, mille,
   Mille, mille, mille,
   Decollavimus, unus homo!
   Mille, mille, mille, mille, decollavimus!
   Mille, mille, mille,
   Vivat qui mille mille occidit!
   Tantum vini habet nemo
   Quantum sanguinis effudit!(*1)
  Который можно перефразировать таким образом:
  Тысячу, тысячу, тысячу,
  Тысячу, тысячу, тысячу,
   Мы одним воином убили!
   Тысяча, тысяча, тысяча, тысяча.
   Спой тысячу еще раз!
   Сохо!—давайте споем
   Долгих лет жизни нашему королю,
   Который сбил с ног более тысячи таких прекрасных!
   Сохо! — давайте реветь,
   Он дал нам больше
   Красных галлонов крови,
   Чем вся Сирия может дать вина!
  - Ты слышишь этот звук труб? - спросил я.
  Да, король грядет! Смотрите! люди в ужасе от восхищения и в благоговении возводят глаза к небесам. Он грядет!— он приближается! — вот он!
  “Кто? — где?—король? — не вижу его. Не могу сказать, что я его вижу”.
  Тогда ты, должно быть, слепой.
  “Очень возможно. И все же я не вижу ничего, кроме буйной толпы идиотов и безумцев, которые падают ниц перед гигантским камелеопардом и пытаются добиться поцелуя копыт животного. Смотрите! зверь очень справедливо пнул одного из толпы — и другого, и еще одного, и еще одного. Действительно, я не могу не восхищаться животным за то, как превосходно оно использует свои лапы”.
  Сброд, в самом деле!—да ведь это благородные и свободные граждане Эпидафны! Вы сказали, звери? — позаботьтесь о том, чтобы вас не подслушали. Разве вы не замечаете, что у животного облик человека? Да ведь, мой дорогой сэр, этот камелеопард - не кто иной, как Антиох Эпифан, Антиох Прославленный, царь Сирии и самый могущественный из всех автократов Востока! Это правда, что иногда его называют Антиохом Эпиманом - Антиохом безумцем, — но это потому, что не все люди способны оценить его заслуги. Также несомненно, что в настоящее время он укрылся в шкуре зверя и делает все возможное, чтобы сыграть роль камелеопарда; но это делается для лучшего поддержания его достоинства как короля. Кроме того, монарх гигантского роста, и поэтому платье не является ни неподобающим, ни слишком большим. Мы можем, однако, предположить, что он не надел бы его, если бы не какой-нибудь особо важный случай. Таково, с вашего позволения, массовое убийство тысячи евреев. С каким величественным достоинством монарх передвигается на четвереньках! Вы видите, что его хвост высоко поднят двумя его главными наложницами, Эллин и Аргелаис; и вся его внешность была бы бесконечно привлекательной, если бы не выпуклые глаза, которые, несомненно, вылезут у него из орбит, и странный цвет его лица, который стал неописуемым из-за количества выпитого им вина. Давайте последуем за ним на ипподром, куда он направляется, и послушаем триумфальную песнь, которую он начинает:
  Кто же царь, кроме Епифана?
   Скажи — ты знаешь?
   Кто король, кроме Епифана?
   Браво!—браво!
   Нет никого, кроме Епифана,
   Нет —нет никого:
   Так снесите храмы,
   И потушите солнце!
  Хорошо и энергично спето! Население приветствует его ‘Принцем поэтов’, а также ‘Славой Востока", "Усладой Вселенной" и ‘Самым замечательным из камелеопардов’. Они вызвали на бис его "излияние", и вы слышите?—он поет это снова. Когда он прибудет на ипподром, его увенчают поэтическим венком в преддверии его победы на приближающихся Олимпийских играх.
  “ Но, добрый Юпитер! что происходит в толпе позади нас?
  Позади нас, ты сказал? —О! ах!—Я понимаю. Друг мой, хорошо, что ты заговорил вовремя. Давайте как можно скорее окажемся в безопасном месте. Сюда! — давайте спрячемся в арке этого акведука, и я немедленно сообщу вам о причине переполоха. Все получилось так, как я и ожидал. Необычный вид камелеопарда и головы человека, по-видимому, оскорбил представления о приличиях, которых вообще придерживаются дикие животные, прирученные в городе. Результатом стал мятеж, и, как обычно бывает в таких случаях, все человеческие усилия будут бесполезны для усмирения толпы. Несколько сирийцев уже были съедены, но общий голос четвероногих патриотов, похоже, за то, чтобы съесть камелеопарда. ‘Принц поэтов’, таким образом, стоит на задних лапах, спасая свою жизнь. Его придворные бросили его в беде, и его наложницы последовали столь прекрасному примеру. ‘Отрада Вселенной’, ты в печальном положении! "Слава Востока", тебе грозит растерзание! Поэтому никогда не относись с такой жалостью к своему хвосту; он, несомненно, увязнет в грязи, и с этим ничего не поделаешь. Поэтому не оглядывайся назад, на его неизбежную деградацию; но наберись мужества, энергично двигай ногами и мчись на ипподром! Помни, что ты - Антиох Эпифан. Антиох Прославленный!— также ‘Принц поэтов", "Слава Востока", "Услада Вселенной" и "Самый замечательный из камелеопардов"! Небеса! какую силу скорости ты демонстрируешь! Какую способность к подтягиванию ног ты развиваешь! Беги, принц!—Браво, Эпифан! Молодец, Камелеопард!— Славный Антиох!—Он бежит!—он прыгает!—он летит! Как стрела из катапульты, он приближается к ипподрому! Он прыгает!—он визжит!— он там! Это хорошо, ибо, если бы ты, ‘Слава Востока’, задержался на полсекунды дольше, добравшись до ворот Амфитеатра, в Эпидафне не осталось бы ни одного медвежонка, который не откусил бы кусочек от твоей туши. Давайте отправимся — давайте откланяемся! — ибо мы обнаружим, что наши нежные современные уши не в состоянии вынести оглушительного шума, который вот-вот начнется в честь побега короля! Слушайте! это уже началось. Смотрите! — весь город перевернут вверх дном.
  “Несомненно, это самый густонаселенный город Востока! Какая дикая природа людей! какая мешанина представителей всех рангов и возрастов! какое разнообразие сект и наций! какое разнообразие костюмов! какое вавилонское столпотворение языков! какой звериный вой! какой звон инструментов! что за сборище философов!”
  Пойдем, нам пора уходить.
  “ Задержитесь на минутку! Я вижу огромный шум на ипподроме; что это значит, умоляю вас?
  Это?—О, ничего! Благородные и свободные граждане Эпидафны, будучи, как они заявляют, вполне удовлетворены верой, доблестью, мудростью и божественностью своего царя и, более того, будучи очевидцами его недавней сверхчеловеческой ловкости, считают своим долгом возложить на его чело (в дополнение к поэтической короне) венок победы в беге — венок, который, очевидно, он должен получить на праздновании следующей Олимпиады, и который, следовательно, они теперь дарят ему заранее.
  Примечания—Четыре зверя
  (*1) Флавий Воспик говорит, что приведенный здесь гимн был спет чернью по случаю победы Аврелиана в сарматской войне, когда он собственноручно сразил девятьсот пятьдесят врагов.
  OceanofPDF.com
  УБИЙСТВА НА УЛИЦЕ МОРГ
  Какую песню пели Сирены или какое имя принял Ахилл, когда прятался среди женщин, хотя эти вопросы и вызывают недоумение, они не выходят за рамки всех догадок.
  —Сэр Томас Браун.
  Ментальные особенности, о которых говорится как об аналитических, сами по себе мало поддаются анализу. Мы ценим их только по их эффектам. Мы знаем о них, среди прочего, что они всегда являются для своего обладателя, когда им чрезмерно владеют, источником живейшего наслаждения. Как сильный человек восхищается своими физическими способностями, получая удовольствие от упражнений, которые приводят в действие его мышцы, так и аналитик восхищается той моральной деятельностью, которая распутывает путаницу. Он получает удовольствие даже от самых тривиальных занятий, задействуя свой талант. Он любит загадки, головоломки, иероглифы; в своих решениях каждой из них проявляет такую проницательность, которая обычному восприятию кажется сверхъестественной. Его результаты, полученные благодаря самой сути метода, по правде говоря, полностью основаны на интуиции.
  Способность к повторному решению, возможно, сильно укрепляется математическими исследованиями, и особенно той их высшей ветвью, которая несправедливо и просто из-за своих ретроградных операций была названа, как будто по преимуществу, анализом. Однако вычислять само по себе не значит анализировать. Шахматист, например, выполняет одно, не прилагая усилий к другому. Из этого следует, что игра в шахматы в ее влиянии на психический характер понимается в значительной степени неправильно. Сейчас я не пишу трактат, а просто предваряю несколько своеобразное повествование наблюдениями, взятыми во многом наугад; поэтому я воспользуюсь случаем, чтобы заявить, что высшие силы рефлексивного интеллекта более решительно и с большей пользой задействуются при ненавязчивой игре в шашки, чем при всем изощренном легкомыслии шахмат. В последнем случае, когда фигуры имеют разные и причудливые движения, с различными и изменяющимися значениями, то, что является только сложным, ошибочно принимается (что не является необычной ошибкой) за то, что является глубоким. Здесь мощно задействовано внимание. Если оно ослабевает на мгновение, совершается оплошность, приводящая к травме или поражению. Поскольку возможные ходы не только разнообразны, но и эвольвентны, вероятность таких оплошностей возрастает многократно; и в девяти случаях из десяти побеждает скорее более сосредоточенный, чем более сообразительный игрок. В шашках, напротив, где ходы уникальны и имеют лишь небольшие вариации, вероятность непреднамеренности уменьшается, а простое внимание остается сравнительно незанятым, и преимущества, которые получает любая из сторон, достигаются благодаря превосходной проницательности. Чтобы быть менее абстрактным, давайте предположим игру в шашки, в которой количество фигур сведено к четырем королям и где, конечно, не следует ожидать никакой оплошности. Очевидно, что здесь победа может быть решена (при полном равенстве игроков) только каким-то повторным движением, результатом некоторого сильного напряжения интеллекта. Лишенный обычных ресурсов, аналитик проникается духом своего оппонента, отождествляет себя с ним и нередко таким образом с первого взгляда видит единственные методы (иногда действительно абсурдно простые), с помощью которых он может склонить к ошибке или поторопить с просчетом.
  Вист издавна был известен своим влиянием на то, что называется расчетливостью; известно, что люди высочайшего уровня интеллекта получали от него явно необъяснимое удовольствие, в то время как шахматы избегали как легкомысленное занятие. Вне всякого сомнения, нет ничего подобного, что так сильно напрягало бы аналитический факультет. Лучший шахматист христианского мира может быть немногим больше, чем лучшим игроком в шахматы; но мастерство игры в вист подразумевает способность добиваться успеха во всех тех более важных начинаниях, где разум борется с разумом. Когда я говорю "мастерство", я имею в виду то совершенство в игре, которое включает в себя понимание всех источников, из которых может быть получено законное преимущество. Они не только многообразны, но и многоформны и часто лежат в укромных уголках мысли, совершенно недоступных обычному пониманию. Внимательно наблюдать - значит отчетливо запоминать; и пока что сосредоточенный шахматист будет очень хорошо играть в вист; в то время как правила Хойла (сами по себе основанные на простом механизме игры) достаточно и в целом понятны. Таким образом, наличие цепкой памяти и умение действовать по “книге” - это баллы, которые обычно рассматриваются как общая сумма хорошей игры. Но мастерство аналитика проявляется в вопросах, выходящих за рамки простого правила. Он молча делает множество наблюдений и умозаключений. То же самое, возможно, делают и его товарищи; и разница в объеме полученной информации заключается не столько в достоверности вывода, сколько в качестве наблюдения. Необходимое знание - это знание о том, что следует наблюдать. Наш игрок нисколько не ограничивает себя; и поскольку целью является игра, он также не отвергает выводов из вещей, внешних по отношению к игре. Он изучает выражение лица своего партнера, тщательно сравнивая его с выражением лица каждого из своих противников. Он обдумывает способ распределения карт в каждой руке; часто считает козырь за козырем и честь за честью, наблюдая за взглядами, которыми их обладатели одаривают каждую. Он отмечает каждое изменение выражения лица по ходу пьесы, черпая запас мыслей из различий в выражении уверенности, удивления, триумфа или огорчения. По способу взятия взятки он судит, может ли взявший ее сделать еще одну в масти. Он распознает, что разыгрывается с помощью финта, по манере, с которой он брошен на стол. Случайное слово; случайное выпадение или переворачивание карты с сопутствующим беспокойством или небрежностью в отношении ее сокрытия; подсчет взяток с указанием порядка их расстановки; смущение, нерешительность, нетерпение или трепет — все это, по его очевидному интуитивному восприятию, указывает на истинное положение дел. После первых двух или трех сыгранных раундов он полностью владеет содержимым каждой раздачи, и с этого момента раскладывает свои карты с такой абсолютной точностью, как если бы остальные участники партии повернули свои карты лицевой стороной наружу.
  Аналитическую силу не следует путать с достаточной изобретательностью; ибо, хотя аналитик обязательно изобретателен, изобретательный человек часто поразительно неспособен к анализу. Созидательная, или объединяющая, способность, в которой обычно проявляется изобретательность и которой френологи (я полагаю, ошибочно) приписали отдельный орган, полагая ее примитивной способностью, так часто наблюдалась у тех, чей интеллект в остальном граничил с идиотизмом, что привлекла всеобщее внимание исследователей морали. Между изобретательностью и аналитическими способностями существует разница, действительно, гораздо большая, чем между фантазией и воображением, но по характеру очень строго аналогичная. На самом деле обнаружится, что изобретательные всегда отличаются фантазией, а по-настоящему обладающие воображением люди никогда не отличаются аналитичностью.
  Последующее повествование покажется читателю отчасти в свете комментария к только что выдвинутым положениям.
  Проживая в Париже весной и частью лета 18—го года, я там познакомился с неким месье К. Огюстом Дюпеном. Этот молодой джентльмен происходил из превосходной, даже прославленной семьи, но в результате ряда неблагоприятных событий дошел до такой нищеты, что энергия, присущая его характеру, иссякла, и он перестал вращаться в свете или заботиться о том, чтобы вернуть свое состояние. Благодаря любезности его кредиторов, в его владении все еще оставались небольшие остатки его наследства; и на доход, получаемый от этого, он умудрялся с помощью строгой экономии приобретать предметы первой необходимости, не беспокоясь о их избытке. Книги, действительно, были его единственной роскошью, а в Париже их легко достать.
  Наша первая встреча состоялась в малоизвестной библиотеке на улице Монмартр, где случайность, что мы оба искали один и тот же очень редкий и очень примечательный том, сблизила нас. Мы виделись снова и снова. Меня глубоко заинтересовала небольшая семейная история, которую он мне подробно изложил со всей той откровенностью, которой француз позволяет себе заниматься, когда его темой является "Я". Я также был поражен обширностью его начитанности; и, прежде всего, я почувствовал, как моя душа воспламенилась от дикого пыла и яркой свежести его воображения. Добиваясь в Париже того, к чему я тогда стремился, я чувствовал, что общество такого человека было бы для меня бесценным сокровищем; и в этом чувстве я откровенно ему признался. В конце концов было решено, что мы будем жить вместе во время моего пребывания в сити; и поскольку мои мирские обстоятельства были несколько менее затруднительными, чем его собственные, мне было позволено за счет аренды и меблировки в стиле, который соответствовал довольно фантастической мрачности нашего общего настроения, изъеденного временем и гротескного особняка, давно покинутого из-за суеверий, в которые мы не вникали, и готового рухнуть в уединенной и безлюдной части Сен-Жерменского предместья.
  Если бы рутина нашей жизни в этом месте была известна всему миру, нас сочли бы сумасшедшими - хотя, возможно, и безобидными по своей природе. Наше уединение было идеальным. Мы не допускали посетителей. Действительно, место нашего уединения тщательно держалось в секрете от моих бывших коллег; и прошло много лет с тех пор, как Дюпена перестали знать в Париже. Мы существовали только внутри самих себя.
  Причудой фантазии моего друга (ибо как еще я могу это назвать?) было влюбляться в ночь ради нее самой; и в эту причудливость, как и во все другие, я тихо влюбилась, отдаваясь его диким прихотям с совершенной самозабвенностью. Сама соболиная божественность не всегда пребывала бы с нами, но мы могли бы имитировать ее присутствие. С первыми лучами солнца мы закрыли все грязные ставни нашего старого здания, зажгли пару свечей, которые, сильно надушенные, отбрасывали только самые тусклые лучи. С их помощью мы затем погружали свои души в сновидения — читали, писали или беседовали, пока часы не предупредили нас о наступлении истинной Тьмы. Затем мы рука об руку выходили на улицы, продолжая обсуждать насущные темы дня, или бродили повсюду до позднего часа, ища среди диких огней и теней многолюдного города ту бесконечность душевного возбуждения, которую может дать спокойное наблюдение.
  В такие моменты я не мог не отметить и не восхититься (хотя, учитывая его богатую идеальность, я был готов ожидать этого) особыми аналитическими способностями Дюпена. Казалось, он тоже получал огромное удовольствие от этого упражнения — если не совсем от его демонстрации — и без колебаний признавался в полученном таким образом удовольствии. С тихим хихикающим смешком он хвастался мне, что большинство мужчин, по отношению к нему, носят окна на груди, и имел обыкновение подкреплять такие утверждения прямыми и очень поразительными доказательствами того, что он хорошо знаком со мной. Его манеры в эти моменты были холодными и отвлеченными; выражение его глаз было отсутствующим; в то время как его голос, обычно богатый тенор, возвышался до высоких частот, которые звучали бы раздражительно, если бы не обдуманность и полная отчетливость произношения. Наблюдая за ним в таких настроениях, я часто размышлял о старой философии Двухчастной Души и забавлялся воображением двойного Дюпена - творческого и решительного.
  Пусть никто не предполагает, исходя из того, что я только что сказал, что я подробно описываю какую-либо тайну или сочиняю какой-либо роман. То, что я описал у француза, было просто результатом возбужденного или, возможно, больного интеллекта. Но о характере его замечаний в рассматриваемые периоды лучше всего передаст идею пример.
  Однажды вечером мы прогуливались по длинной грязной улице неподалеку от Пале-Рояля. Поскольку оба, по-видимому, были заняты своими мыслями, ни один из нас не произнес ни слова по крайней мере в течение пятнадцати минут. Внезапно Дюпен разразился такими словами:
  - Он очень маленький парень, это правда, и ему больше подошел бы для Театра Варьете.
  “В этом не может быть никаких сомнений”, - невольно ответил я, не сразу заметив (настолько я был поглощен размышлениями) необычную манеру, с которой говоривший вмешался в мои размышления. Мгновение спустя я пришел в себя, и мое изумление было велико.
  “ Дюпен, ” сказал я серьезно, “ это выше моего понимания. Не колеблясь, скажу, что я поражен и едва ли могу доверять своим ощущениям. Как это возможно, что вы узнали, что я думаю о...? Тут я сделал паузу, чтобы окончательно убедиться, действительно ли он знает, о ком я думаю.
  “ ... из Шантийи, - сказал он, - почему вы медлите? Вы отмечали про себя, что его миниатюрная фигура не подходила ему для трагедии.
  Именно это и послужило предметом моих размышлений. Шантийи был бывшим сапожником с улицы Сен-Дени, который, помешавшись на сцене, попытался сыграть роль Ксеркса в так называемой трагедии Кребийона и, как известно, был пасквилен за свои старания.
  “Скажите мне, ради всего Святого, ” воскликнул я, “ какой метод — если метод существует, — с помощью которого вы смогли проникнуть в суть моей души в этом вопросе”. На самом деле я был поражен даже больше, чем хотел бы выразить.
  “Именно торговец фруктами, - ответил мой друг, - привел вас к заключению, что мастер подошв был недостаточно высок для Ксеркса и всего рода”.
  “Торговец фруктами! — вы меня удивляете. — Я не знаю ни одного торговца фруктами”.
  — Человек, который столкнулся с вами, когда мы вышли на улицу, возможно, это было пятнадцать минут назад.
  Теперь я вспомнил, что на самом деле торговец фруктами, несший на голове большую корзину яблок, чуть не сбил меня с ног случайно, когда мы переходили с улицы С на улицу, где мы стояли; но какое это имело отношение к Шантийи, я никак не мог понять.
  В отношении Дюпена не было ни капли шарлатанства. “Я объясню, - сказал он, - и чтобы вы могли все ясно понять, мы сначала проследим ход ваших размышлений, начиная с момента, когда я говорил с вами, и заканчивая встречей с тем фруктовщиком, о котором идет речь. Так работают более крупные звенья цепи — Шантийи, Орион, доктор Николс, Эпикур, Стереотомия, уличные камни, фруктовщик”.
  Мало найдется людей, которые в какой-то период своей жизни не развлекались бы тем, что повторяли шаги, по которым были сделаны конкретные выводы их собственного разума. Занятие часто бывает очень интересным; и тот, кто пытается заниматься им впервые, поражен кажущимся безграничным расстоянием и непоследовательностью между отправной точкой и целью. Каково же, должно быть, было мое изумление, когда я услышал, как француз произнес то, что он только что произнес, и когда я не мог не признать, что он сказал правду. Он продолжил:
  “ Мы говорили о лошадях, если я правильно помню, как раз перед тем, как покинуть улицу С ... Это была последняя тема, которую мы обсуждали. Когда мы переходили на эту улицу, продавец фруктов с большой корзиной на голове, быстро пробегая мимо нас, толкнул вас на груду булыжников, собранных в том месте, где ремонтировалась дамба. Вы наступили на один из незакрепленных фрагментов, поскользнулись, слегка растянули лодыжку, выглядели раздосадованными или угрюмыми, пробормотали несколько слов, повернулись, чтобы посмотреть на груду, а затем продолжили путь в тишине. Я не был особенно внимателен к тому, что вы делали, но в последнее время наблюдение стало для меня своего рода необходимостью.
  Ты не отрывал глаз от земли, с раздражением поглядывая на ямы и выбоины в тротуаре (так что я понял, что ты все еще думаешь о камнях), пока мы не добрались до маленькой аллеи под названием Ламартин, которая была вымощена, в порядке эксперимента, перекрытыми и склепанными блоками. Тут ваше лицо просветлело, и, заметив, что ваши губы шевелятся, я не мог усомниться, что вы пробормотали слово ‘стереотомия", термин, очень наигранно применяемый к этому виду тротуара. Я знал, что вы не могли сказать себе "стереотомия", не подумав об атомах и, следовательно, о теориях Эпикура; и поскольку, когда мы обсуждали эту тему не так давно, я упомянул вам, как необычно, но при этом с таким незначительным вниманием, смутные догадки этого благородного грека нашли подтверждение в поздней небулярной космогонии, я почувствовал, что вы не могли не обратить свой взор вверх, к большой туманности в Орионе, и я, конечно, ожидал, что вы это сделаете. Вы действительно посмотрели вверх, и теперь я был уверен, что правильно последовал вашим шагам. Но в той горькой тираде в адрес Шантийи, которая появилась во вчерашнем номере "Musée’, сатирик, сделав несколько постыдных намеков на смену имени сапожником после того, как он надел козырек, процитировал латинскую строчку, о которой мы часто беседовали. Я имею в виду линию
  Perdidit antiquum litera prima sonum.
  Я сказал вам, что это относится к "Ориону", ранее писавшемуся как "Урион"; и по некоторым резкостям, связанным с этим объяснением, я понял, что вы не могли этого забыть. Поэтому было ясно, что вы не преминете объединить две идеи Ориона и Шантийи. То, что вы их объединили, я понял по характеру улыбки, промелькнувшей на ваших губах. Ты подумал о жертвоприношении бедного сапожника. До сих пор ты шел сутулясь, но теперь я увидел, как ты выпрямился во весь рост. Тогда я был уверен, что вы подумали о миниатюрной фигурке Шантийи. В этот момент я прервал ваши размышления, чтобы заметить, что, поскольку на самом деле он был очень маленьким, этот Шантийи, ему лучше было бы работать в Театре Варьете.
  Вскоре после этого мы просматривали вечерний выпуск “Gazette des Tribunaux”, когда наше внимание привлекли следующие абзацы.
  -Необычные убийства.— Сегодня утром, около трех часов, жители квартала Сен-Рок были разбужены ото сна чередой ужасающих воплей, раздававшихся, по-видимому, с четвертого этажа дома на улице Морг, который, как известно, принадлежит только некоей мадам Л'Эспанэ и ее дочери, мадемуазель Камилле Л'Эспанэ. После некоторой задержки, вызванной бесплодной попыткой проникнуть обычным способом, ворота были взломаны ломом, и восемь или десять соседей вошли в сопровождении двух жандармов. К этому времени крики прекратились, но, когда компания устремилась вверх по первому лестничному пролету, послышались два или более грубых, гневно спорящих голоса, которые, казалось, доносились с верхнего этажа дома. Когда мы достигли второй лестничной площадки, эти звуки тоже прекратились, и все оставалось совершенно тихо. Группа рассредоточилась и поспешила из комнаты в комнату. Когда они добрались до большой задней комнаты на четвертом этаже (дверь которой, обнаружив запертую ключом изнутри, была взломана), им предстало зрелище, которое повергло всех присутствующих не столько в ужас, сколько в изумление.
  “В квартире царил дичайший беспорядок — мебель была сломана и разбросана во все стороны. В комнате была только одна кровать, да и та была снята и брошена посреди комнаты. На стуле лежала бритва, испачканная кровью. На камине лежали два или три длинных и густых локона седых человеческих волос, тоже испачканных кровью и, казалось, вырванных с корнем. На полу были найдены четыре наполеона, сережка с топазом, три большие серебряные ложки, три поменьше из "Альжирского металла" и два мешочка, в которых было около четырех тысяч франков золотом. Ящики бюро, стоявшего в углу, были открыты и, по-видимому, перерыты, хотя в них все еще оставалось много вещей. Под кроватью был обнаружен небольшой железный сейф (не под спинкой кровати). Он был открыт, ключ все еще торчал в дверце. В нем не было ничего, кроме нескольких старых писем и других бумаг, не имеющих большого значения.
  Здесь не было обнаружено никаких следов мадам Л'Эспанэ, но в камине было обнаружено необычное количество сажи, в дымоходе был произведен обыск, и (ужасно рассказывать!) оттуда вытащили труп дочери, лежавший головой вниз; таким образом, его протолкнули через узкое отверстие на значительное расстояние. Тело было довольно теплым. При осмотре было обнаружено множество ссадин, несомненно, вызванных силой, с которой его подняли и высвободили. На лице было множество серьезных царапин, а на горле - темные кровоподтеки и глубокие вмятины от ногтей, как будто покойный был задушен до смерти.
  После тщательного осмотра каждой части дома, ничего больше не обнаружив, группа направилась в небольшой мощеный дворик в задней части здания, где лежал труп пожилой леди с настолько полностью перерезанным горлом, что при попытке поднять ее голова отвалилась. Тело, так же как и голова, было страшно изуродовано — первое было настолько сильно, что едва сохраняло какое-либо подобие человечности.
  “Мы полагаем, что к этой ужасной тайне пока нет ни малейшего ключа”.
  В газете следующего дня появились эти дополнительные сведения.
  -Трагедия на улице Морг.—Многие люди были допрошены в связи с этим самым экстраординарным и ужасным делом” [слово ‘affaire’ еще не приобрело во Франции того легкомысленного значения, которое оно придает нам], “но ничего такого, что могло бы пролить свет на это. Ниже мы приводим все полученные существенные свидетельства.
  “Полин Дюбур, прачка, утверждает, что знала обоих покойных в течение трех лет, стирая для них в течение этого периода. Пожилая леди и ее дочь, казалось, были в хороших отношениях — очень привязаны друг к другу. Им отлично платили. Не могу ничего сказать об их образе жизни. Считала, что мадам Л. зарабатывала на жизнь предсказанием судьбы. Считалось, что у нее были отложены деньги. Никогда не встречала никого в доме, когда заходила за одеждой или забирала ее домой. Был уверен, что у них нет прислуги. Похоже, ни в одной части здания, кроме четвертого этажа, не было мебели.
  “Пьер Моро, табачник, утверждает, что у него была привычка продавать небольшие партии табака и нюхательный табак мадам Л'Эспанэ в течение почти четырех лет. Родилась по соседству и всегда проживала там. Покойная и ее дочь занимали дом, в котором были найдены трупы, более шести лет. Раньше его занимал ювелир, который сдавал верхние комнаты разным лицам. Дом принадлежал мадам Л. Она была недовольна злоупотреблением помещением со стороны своего арендатора и переехала в него сама, отказавшись сдавать какую-либо часть. Пожилая леди вела себя по-детски. Свидетель видел дочь пять или шесть раз в течение шести лет. Эти двое вели чрезвычайно уединенный образ жизни — считалось, что у них водятся деньги. Слышал, как среди соседей поговаривали, что мадам Л. предсказывает судьбу, — не поверил. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил в дверь, кроме старой леди и ее дочери, одного или двух привратников и раза восемь или десять врача.
  Многие другие люди, соседи, дали показания о том же. Никто не упоминался как часто посещающий дом. Неизвестно, были ли у мадам Л. и ее дочери какие-либо живые родственники. Ставни на окнах парадного входа открывались редко. Те, что в задней части дома, всегда были закрыты, за исключением большой задней комнаты на четвертом этаже. Дом был хорошим домом — не очень старым.
  “Исидор Мюсе, жандарм, утверждает, что его вызвали в дом около трех часов ночи и он обнаружил около двадцати или тридцати человек у ворот, пытавшихся проникнуть внутрь. В конце концов я взломал ее штыком, а не ломом. Открыть ее не составило особого труда, поскольку ворота были двойными или складными и не запирались ни снизу, ни сверху. Крики продолжались до тех пор, пока не взломали ворота, а затем внезапно прекратились. Казалось, это были крики какого—то человека (или людей) в сильной агонии - они были громкими и протяжными, а не короткими и быстрыми. Свидетель повел его вверх по лестнице. Дойдя до первой площадки, услышал два громко и сердито спорящих голоса — один грубый, другой гораздо более пронзительный - очень странный голос. Смог различить некоторые слова первого, который принадлежал французу. Был уверен, что это не женский голос. Мог различить слова "сакре" и "дьявол".Пронзительный голос принадлежал иностранцу. Не был уверен, принадлежал ли это голос мужчине или женщине. Не смог разобрать, что было сказано, но предположил, что это испанский язык. Состояние комнаты и тел было описано этим свидетелем так же, как мы описали их вчера.
  “Анри Дюваль, сосед и по профессии кузнец серебра, утверждает, что он был одним из тех, кто первым вошел в дом. Подтверждает показания Мюзета в целом. Как только они взломали вход, они снова закрыли дверь, чтобы не впустить толпу, которая собиралась очень быстро, несмотря на поздний час. Этот свидетель считает, что пронзительный голос принадлежал итальянцу. Был уверен, что это не француз. Не мог быть уверен, что это был мужской голос. Возможно, это была женщина. Не был знаком с итальянским языком. Не мог различить слов, но по интонации был убежден, что говоривший итальянец. Знал мадам Л. и ее дочь. Часто беседовал с обеими. Был уверен, что пронзительный голос не принадлежал ни одному из покойных.
  “ -Оденхаймер, ресторатор. Этот свидетель добровольно дал свои показания. Не говорит по-французски, был допрошен через переводчика. Является уроженцем Амстердама. Проходил мимо дома в момент криков. Они продолжались несколько минут — вероятно, десять. Они были долгими и громкими - очень ужасными и огорчающими. Был одним из тех, кто вошел в здание. Подтвердил предыдущие показания во всех отношениях, кроме одного. Был уверен, что пронзительный голос принадлежал мужчине — французу. Не мог разобрать произносимых слов. Они были громкими и быстрыми, произносимыми неравномерно, очевидно, как от страха, так и от гнева. Голос был резким — не столько визгливым, сколько хриплым. Не мог бы назвать это визгливым голосом. Грубый голос несколько раз повторил "сакре", "дьявол" и один раз "боже мой."
  -Жюль Миньо, банкир фирмы “Миньо и сыновья" на улице Делорен. Миньо-старший. У мадам Л'Эспанэ было кое-какое имущество. Весной того же года (восемь лет назад) она открыла счет в его банковском доме. Часто делала депозиты небольшими суммами. Ничего не проверяла до третьего дня перед своей смертью, когда она лично сняла сумму в 4000 франков. Эта сумма была выплачена золотом, и клерк отправился домой с деньгами.
  “Адольф Лебон, клерк "Миньо и сыновей", утверждает, что в указанный день, около полудня, он сопровождал мадам Л'Эспанэ до ее дома с 4000 франками, уложенными в две сумки. Когда дверь открылась, появилась мадемуазель Л. и взяла у него из рук одну из сумок, в то время как пожилая дама приняла у него другую. Затем он поклонился и удалился. В тот момент на улице не было видно ни одного человека. Это переулок - очень пустынный.
  “Уильям Берд, портной, утверждает, что он был одним из тех, кто вошел в дом. Англичанин. Прожил в Париже два года. Одним из первых поднялся по лестнице. Услышал спорящие голоса. Грубый голос принадлежал французу. Смог разобрать несколько слов, но сейчас не могу вспомнить все. Отчетливо слышались "сакре" и "Боже мой.’ В этот момент послышался звук, как будто несколько человек боролись — царапающий и шаркающий звук. Пронзительный голос был очень громким — громче, чем грубый. Уверен, что это был голос не англичанина. Похоже, что немца. Возможно, это был женский голос. Не понимает по-немецки.
  “Четверо из вышеназванных свидетелей, вызванных в суд, показали, что дверь комнаты, в которой было найдено тело мадемуазель Л., была заперта изнутри, когда группа подошла к ней. Все было совершенно тихо — ни стонов, ни каких-либо других звуков. После взлома двери не было видно ни одного человека. Окна, как в задней, так и в передней комнате, были опущены и прочно заперты изнутри. Дверь между двумя комнатами была закрыта, но не заперта. Дверь, ведущая из передней комнаты в коридор, была заперта на ключ изнутри. Маленькая комната в передней части дома, на четвертом этаже, в начале коридора, была открыта, дверь была приоткрыта. Эта комната была заставлена старыми кроватями, коробками и так далее. Все это было тщательно снято и обыскано. Ни в одной части дома не было ни дюйма, который не был бы тщательно обыскан. По дымоходам вверх и вниз были проведены зачистки. Дом был четырехэтажным, с мансардами (mansardes.). Люк на крыше был очень надежно прибит гвоздями — похоже, его не открывали уже много лет. Свидетели по-разному указывали время, прошедшее между тем, как раздались спорящие голоса, и взломом двери в комнату. Некоторые называли это всего лишь тремя минутами, некоторые — пятью. Дверь открылась с трудом.
  “Альфонсо Гарсио, владелец похоронного бюро, утверждает, что проживает на улице Морг. Является уроженцем Испании. Был одним из тех, кто вошел в дом. Не поднимался по лестнице. Нервничает и опасался последствий возбуждения. Слышал спорящие голоса. Грубый голос принадлежал французу. Не смог разобрать, что было сказано. Пронзительный голос принадлежал англичанину — в этом уверен. Не понимает английского языка, но судит по интонации.
  “Альберто Монтани, кондитер, утверждает, что он был одним из первых, кто поднялся по лестнице. Услышал голоса, о которых шла речь. Грубый голос принадлежал французу. Различил несколько слов. Говоривший, по-видимому, возражал. Не смог разобрать слов в пронзительном голосе. Говорил быстро и неровно. Думает, что это голос русского. Подтверждает общее свидетельство. Является итальянцем. Никогда не общался с уроженцем России.
  “Несколько свидетелей, вызванных сюда, показали, что дымоходы всех комнат на четвертом этаже были слишком узкими, чтобы пропустить человека. Под ‘подметалами’ подразумевались цилиндрические щетки для подметания, такие, какими пользуются те, кто чистит дымоходы. Этими щетками прошлись вверх и вниз по каждому дымоходу в доме. Здесь нет черного хода, по которому кто-либо мог бы спуститься, пока группа поднималась по лестнице. Тело мадемуазель Л'Эспанэ было так прочно зажато в дымоходе, что его не могли вытащить до тех пор, пока четверо или пятеро из группы не объединили свои силы.
  “Поль Дюма, врач, утверждает, что его вызвали осмотреть тела на рассвете. В это время они оба лежали на мешковине, набитой на кровати в комнате, где была найдена мадемуазель Л. Труп молодой леди был сильно избит и покрыт ссадинами. Тот факт, что его засунули в дымоход, в достаточной степени объясняет это появление. Горло было сильно натерто. Чуть ниже подбородка было несколько глубоких царапин вместе с серией багровых пятен, которые, очевидно, были отпечатками пальцев. Лицо было страшно обесцвечено, а глазные яблоки выпирали. Язык был частично прокушен. Под ложечкой был обнаружен большой синяк, образовавшийся, по-видимому, от удара коленом. По мнению месье Дюма, мадемуазель Л'Эспанэ была задушена до смерти каким-то неизвестным лицом или лицами. Труп матери был ужасно изуродован. Все кости правой ноги и руки были более или менее раздроблены. Левая большеберцовая кость сильно раздроблена, а также все ребра с левой стороны. Все тело было в ужасных синяках и обесцвечено. Невозможно было сказать, как были нанесены травмы. Тяжелая дубинка из дерева или широкий железный прут, стул - любое большое, тяжелое и тупое оружие дало бы такие результаты, если бы им владел очень сильный человек. Ни одна женщина не могла нанести удары каким-либо оружием. Голова покойного, которую видел свидетель, была полностью отделена от тела и к тому же сильно раздроблена. Горло, очевидно, было перерезано каким-то очень острым предметом — вероятно, бритвой.
  “Александра Этьена, хирурга, вызвали вместе с месье Дюма осмотреть тела. Подтвердил показания и мнения месье Дюма.
  “Больше ничего важного обнаружено не было, хотя были допрошены еще несколько человек. Столь загадочное и сбивающее с толку во всех своих подробностях убийство никогда прежде не совершалось в Париже — если вообще было совершено убийство. Во всем виновата полиция — необычное явление в делах такого рода. Однако нет и тени зацепки ”.
  В вечернем выпуске газеты сообщалось, что наибольшее волнение все еще продолжается в квартале Сен-Рок - что помещения, о которых идет речь, были тщательно повторно обысканы и начаты новые допросы свидетелей, но все безрезультатно. В постскриптуме, однако, упоминалось, что Адольф Лебон был арестован и заключен в тюрьму, хотя, по-видимому, ничто не вменяло ему в вину, кроме уже изложенных фактов.
  Дюпен казался необычайно заинтересованным ходом этого дела — по крайней мере, я так заключил по его поведению, поскольку он не сделал никаких замечаний. Только после объявления о том, что Ле Бон был заключен в тюрьму, он спросил меня о моем мнении относительно убийств.
  Я мог просто согласиться со всем Парижем в том, что они представляют собой неразрешимую загадку. Я не видел средств, с помощью которых можно было бы выйти на след убийцы.
  “Мы не должны судить о средствах, ” сказал Дюпен, “ по этой оболочке экспертизы. Парижская полиция, которую так превозносят за проницательность, хитра, но не более того. В их действиях нет никакого метода, кроме метода текущего момента. Они представляют собой обширный парад мер; но нередко они настолько плохо приспособлены к предлагаемым целям, что наводят нас на мысль о том, что месье Журден потребовал свой камерный халат для понимания музыкального смысла. Результаты, которых они достигают, нередко удивительны, но, по большей части, достигаются простым усердием и активностью. Когда эти качества оказываются бесполезными, их схемы терпят неудачу. Видок, например, был хорошим угадчиком и настойчивым человеком. Но, не имея грамотного мышления, он постоянно ошибался из-за самой интенсивности своих исследований. Он ухудшил зрение, поднеся предмет слишком близко. Возможно, он мог видеть одну или две точки с необычной четкостью, но при этом неизбежно терял из виду предмет в целом. Таким образом, существует такая вещь, как чрезмерная глубина. Истина не всегда находится в колодце. На самом деле, что касается более важного знания, я действительно считаю, что оно неизменно поверхностно. Глубина лежит в долинах, где мы ищем ее, а не на вершинах гор, где она находится. Способы и источники такого рода заблуждений хорошо проиллюстрированы созерцанием небесных тел. Смотреть на звезду краем глаза — рассматривать ее сбоку, повернув к ней внешние участки сетчатки (более восприимчивые к слабым световым впечатлениям, чем внутренние), - значит отчетливо видеть звезду, значит лучше всего оценить ее блеск — блеск, который тускнеет как раз по мере того, как мы полностью обращаем на нее наше зрение. В последнем случае на глаз действительно падает большее количество лучей, но в первом случае наблюдается более утонченная способность к восприятию. Чрезмерной глубиной мы сбиваем с толку и ослабляем мысль; и даже сама Венера может исчезнуть с небосвода при слишком длительном, слишком сосредоточенном или слишком прямом рассмотрении.
  Что касается этих убийств, давайте проведем для себя некоторые исследования, прежде чем составим мнение относительно них. Расследование доставит нам удовольствие” (я подумал, что это странный термин в таком применении, но ничего не сказал). “и, кроме того, Лебон однажды оказал мне услугу, за которую я неблагодарен. Мы поедем и осмотрим помещение собственными глазами. Я знаком с Г., префектом полиции, и у меня не возникнет трудностей с получением необходимого разрешения”.
  Разрешение было получено, и мы сразу же отправились на улицу Морг. Это одна из тех жалких улочек, которые пересекают улицу Ришелье и улицу Сен-Рок. Было уже далеко за полдень, когда мы добрались туда, так как этот квартал находится на большом расстоянии от того, в котором мы жили. Дом нашелся без труда, потому что с противоположной стороны улицы все еще было много людей, смотревших с бесцельным любопытством на закрытые ставни. Это был обычный парижский дом с воротами, с одной стороны которых находилась застекленная будка для часов, с раздвижной панелью в окне, указывающей на ложу консьержа. Прежде чем войти, мы прошли по улице, свернули в переулок, а затем, снова повернув, прошли с тыла здания — Дюпен тем временем осматривал всю округу, а также сам дом, с пристальным вниманием, для которого я не мог найти никакой возможной цели.
  Вернувшись по своим следам, мы снова подошли к передней части дома, позвонили и, предъявив свои удостоверения, были допущены ответственными агентами. Мы поднялись по лестнице - в комнату, где было найдено тело мадемуазель Л'Эспанэ и где до сих пор лежали оба покойных. Беспорядок в комнате, как обычно, был допущен до того, что он существовал. Я не увидел ничего сверх того, что было указано в “Газетт де Трибюно”. Дюпен тщательно изучил все, не исключая тел жертв. Затем мы прошли в другие комнаты и во двор; жандарм сопровождал нас повсюду. Экзамен занимал нас до темноты, когда мы отправились в путь. По дороге домой мой спутник зашел на минутку в редакцию одной из ежедневных газет.
  Я уже говорил, что прихоти моего друга были многообразны, и что Je les ménageais: для этой фразы нет английского эквивалента. Теперь у него был такой юмор, что он отказывался от любых разговоров на тему убийства примерно до полудня следующего дня. Затем он внезапно спросил меня, не заметил ли я чего-нибудь необычного на месте зверства.
  Было что-то в его манере подчеркивать слово “необычный”, что заставило меня вздрогнуть, сам не зная почему.
  “Нет, ничего особенного”, - сказал я. “По крайней мере, не более того, что мы оба видели в газете”.
  “‘Газетт’, - ответил он, - боюсь, не прониклась необычным ужасом случившегося. Но отбросьте досужие мнения этого издания. Мне кажется, что эта загадка считается неразрешимой по той самой причине, по которой ее следует считать легко разрешимой, — я имею в виду необычный характер ее особенностей. Полиция сбита с толку кажущимся отсутствием мотива — не для самого убийства, а из—за жестокости убийства. Они также озадачены кажущейся невозможностью согласовать голоса, слышимые в споре, с фактами, что наверху не было обнаружено никого, кроме убитой мадемуазель Л'Эспанэ, и что не было никаких способов выбраться незамеченными для поднимающейся группы. Дикий беспорядок в комнате; труп, засунутый головой вниз в камин; ужасные увечья на теле старой леди; этих соображений, наряду с только что упомянутыми и другими, о которых мне нет необходимости упоминать, оказалось достаточно, чтобы парализовать власти, полностью опровергнув хваленую проницательностьправительственных агентов. Они впали в грубую, но распространенную ошибку, смешивая необычное с непонятным. Но именно благодаря этим отклонениям от плана обыденности разум нащупывает свой путь, если вообще нащупывает, в поисках истины. В расследованиях, подобных тому, которое мы сейчас проводим, следует задавать вопрос не столько ‘что произошло", сколько "что произошло такого, чего никогда раньше не происходило’. Фактически, легкость, с которой я приду или уже пришел к разгадке этой тайны, прямо пропорциональна ее очевидной неразрешимости в глазах полиции ”.
  Я уставился на говорившего в немом изумлении.
  “Сейчас я жду, ” продолжал он, глядя в сторону двери нашей квартиры, — сейчас я жду человека, который, хотя, возможно, и не был виновником этих массовых убийств, должен был быть в какой-то мере причастен к их совершению. Что касается худшей части совершенных преступлений, то, вероятно, он невиновен. Я надеюсь, что я прав в этом предположении; ибо на нем я строю свое ожидание разгадки всей загадки. Я ищу этого человека здесь - в этой комнате — каждую минуту. Это правда, что он может и не прийти; но вероятность того, что он придет, такова. Если он придет, его необходимо будет задержать. Вот пистолеты, и мы оба знаем, как ими пользоваться, когда того требуют обстоятельства.
  Я взял пистолеты, едва сознавая, что делаю, и не веря тому, что слышал, в то время как Дюпен продолжал, словно произнося монолог. Я уже говорил о его абстрактной манере поведения в такие моменты. Его речь была обращена ко мне; но его голос, хотя и отнюдь не громкий, имел ту интонацию, которая обычно используется при разговоре с кем-то на большом расстоянии. Его глаза с отсутствующим выражением смотрели только на стену.
  “То, что голоса, слышанные спорящими, - сказал он, - теми, кто поднимался по лестнице, не были голосами самих женщин, было полностью доказано доказательствами. Это снимает с нас все сомнения по поводу того, могла ли пожилая леди сначала убить дочь, а затем покончить с собой. Я говорю об этом пункте главным образом ради метода, поскольку сил мадам Л'Эспанэ было бы совершенно недостаточно для того, чтобы затолкать труп ее дочери в дымоход в том виде, в каком он был найден; а характер ран на ее собственном теле полностью исключает мысль о самоуничтожении. Таким образом, убийство было совершено какой-то третьей стороной; и голоса этой третьей стороны были теми, кто звучал в споре. Позвольте мне теперь обратиться — не ко всему свидетельству, касающемуся этих голосов, — но к тому, что было особенным в этом свидетельстве. Вы заметили в нем что-нибудь необычное?
  Я отметил, что, хотя все свидетели согласились с предположением, что грубый голос принадлежал французу, было много разногласий относительно визгливого, или, как выразился один человек, хриплого голоса.
  “Это были сами улики, ” сказал Дюпен, “ но это не было особенностью улик. Вы не заметили ничего особенного. И все же было кое-что, на что стоило обратить внимание. Свидетели, как вы заметили, согласились насчет грубого голоса; здесь они были единодушны. Но что касается пронзительного голоса, то особенность заключается не в том, что они расходились во мнениях, а в том, что, хотя итальянец, англичанин, испанец, голландец и француз пытались описать его, каждый говорил о нем как о голосе иностранца. Каждый уверен, что это был голос не его соотечественника. Каждый сравнивает его — не с голосом представителя какой-либо нации, языком которой он владеет, — а наоборот. Француз предполагает, что это голос испанца, и "мог бы различить некоторые слова, если бы был знаком с испанским".Голландец утверждает, что это был француз; но мы находим, что "этот свидетель,не понимающий по-французски, был допрошен через переводчика".Англичанин думает, что это голос немца, и "не понимает по-немецки".Испанец "уверен", что это был голос англичанина, но вообще "судит по интонации", "поскольку он не знает английского".Итальянец считает, что это голос русского, но "никогда не разговаривал с уроженцем России". Более того, второй француз отличается от первого и уверен, что голос принадлежал итальянцу; но, не зная этого языка, он, как и испанец, ‘убежден интонацией’. Итак, насколько странно необычным должен был быть на самом деле этот голос, о котором можно было получить такие свидетельства, как это!—в чьих интонациях даже жители пяти великих областей Европы не могли распознать ничего знакомого! Вы скажете, что это мог бы быть голос азиата — африканца. В Париже нет большого количества азиатов или африканцев; но, не отрицая этого вывода, я сейчас просто обращу ваше внимание на три момента. Один свидетель назвал голос ‘скорее резким, чем визгливым’. Двумя другими оно представлено как "быстрое и неравное".Никакие слова — никакие звуки, напоминающие слова, — не были упомянуты ни одним свидетелем как различимые.
  “Я не знаю, — продолжал Дюпен, — какое впечатление я мог произвести до сих пор на ваше собственное понимание; но я без колебаний заявляю, что законных выводов даже из этой части показаний - части, касающейся грубых и визгливых голосов, - самих по себе достаточно, чтобы зародить подозрение, которое должно дать направление всему дальнейшему продвижению в расследовании тайны. Я сказал ‘законные выводы’, но мой смысл выражен таким образом не полностью. Я намеревался подразумевать, что дедукции являются единственными правильными, и что подозрение неизбежно возникает из них как из единственного результата. Однако в чем заключается это подозрение, я пока не буду говорить. Я просто хочу, чтобы вы имели в виду, что в отношении меня это было достаточно убедительно, чтобы придать определенную форму — определенную тенденцию — моим расследованиям в палате.
  Давайте теперь мысленно перенесемся в эту комнату. Что мы должны здесь искать в первую очередь? Способы выхода, использованные убийцами. Не будет преувеличением сказать, что никто из нас не верит в сверхъестественные явления. Мадам и мадемуазель Л'Эспанэ не были уничтожены духами. Те, кто совершил это деяние, были материальны, и им удалось спастись материально. Тогда как? К счастью, существует только один способ рассуждения по этому вопросу, и этот способ должен привести нас к определенному решению. Давайте рассмотрим, каждый за другим, возможные способы выхода. Ясно, что убийцы находились в комнате, где была найдена мадемуазель Л'Эспанэ, или, по крайней мере, в соседней комнате, когда группа поднималась по лестнице. Тогда мы должны искать проблемы только в этих двух квартирах. Полиция вскрыла полы, потолки и каменную кладку стен во всех направлениях. Ни один секретный вопрос не мог ускользнуть от их внимания. Но, не доверяя их глазам, я исследовал их собственными. Тогда не было никаких секретных вопросов. Обе двери, ведущие из комнат в коридор, были надежно заперты, ключи находились внутри. Обратимся к дымоходам. Они, хотя и имеют обычную ширину примерно на восемь-десять футов над очагами, по всей своей протяженности не пропускают тело крупной кошки. Невозможность выхода с помощью уже указанных средств, таким образом, абсолютна, и мы вынуждены прибегнуть к окнам. Через окна в передней комнате никто не смог бы сбежать незамеченным из уличной толпы. Значит, убийцы, должно быть, прошли через те, что были в задней комнате. Теперь, когда мы пришли к этому выводу столь недвусмысленным образом, не в наших правилах как рассуждающих отвергать его из-за кажущейся невозможности. Нам остается только доказать, что эти кажущиеся "невозможными’ на самом деле таковыми не являются.
  “ В комнате есть два окна. Одно из них не загорожено мебелью и полностью просматривается. Нижняя часть другой скрыта от посторонних глаз изголовьем громоздкой кровати, которая вплотную придвинута к ней. Было обнаружено, что первая была надежно закреплена изнутри. Она выдержала все усилия тех, кто пытался ее поднять. В ее раме слева было проделано большое отверстие буравчиком, и было обнаружено, что в него почти по головку воткнут очень толстый гвоздь. При осмотре другого окна был замечен такой же гвоздь, точно так же вставленный в него; и энергичная попытка поднять эту створку также не увенчалась успехом. Теперь полиция была полностью убеждена, что выход был не в этих направлениях. И, следовательно, считалось, что вытащить гвозди и открыть окна - дело чрезвычайной важности.
  Мое собственное исследование было несколько более тщательным по причине, которую я только что привел, — потому что я знал, что здесь было так, что все кажущиеся невозможными должны быть доказаны, что на самом деле таковыми не являются.
  — Я продолжал думать так -апостериори. Убийцы действительно сбежали через одно из этих окон. Поскольку это было так, они не могли снова запереть створки изнутри, поскольку они были найдены запертыми; соображение, которое, в силу своей очевидности, положило конец тщательному расследованию полиции в этом квартале. И все же створки были заперты. Значит, они должныобладать способностью скреплять себя. От этого вывода никуда не деться. Я подошел к незакрытому окну, с некоторым трудом отодвинул гвоздь и попытался поднять створку. Как я и ожидал, она не поддавалась всем моим усилиям. Теперь я знаю, что скрытая пружина должна существовать; и это подтверждение моей идеи убедило меня, что, по крайней мере, мои предположения были верны, какими бы загадочными ни казались обстоятельства, связанные с гвоздями. Тщательные поиски вскоре выявили скрытую пружину. Я нажал на нее и, удовлетворенный открытием, не стал поднимать раму.
  Теперь я вернул гвоздь на место и внимательно осмотрел его. Человек, выходивший через это окно, мог бы снова закрыть его, и пружина зацепилась бы, но гвоздь нельзя было заменить. Вывод был очевиден и снова сузил поле моих исследований. Убийцы, должно быть,, сбежали через другое окно. Предположим, что пружины на каждой створке одинаковы, что вполне вероятно, должно быть обнаружено различие между гвоздями или, по крайней мере, между способами их крепления. Забравшись на мешковину, обивавшую спинку кровати, я внимательно посмотрел поверх изголовья на второе окно. Опустив руку за доску, я с готовностью обнаружил и нажал на пружину, которая, как я и предполагал, была идентична по характеру своей соседке. Теперь я посмотрел на гвоздь. Он был таким же толстым, как и другой, и, по—видимому, подогнан таким же образом - вбит почти по самую головку.
  “Вы скажете, что я был озадачен; но, если вы так думаете, вы, должно быть, неправильно поняли природу индукции. Выражаясь спортивным языком, я ни разу не был ‘виноват’. Запах ни на мгновение не терялся. Ни в одном звене цепочки не было изъянов. Я проследил секрет до конечного результата, и этим результатом стал гвоздь. Я говорю, что он во всех отношениях выглядел так же, как и его собрат в другом окне; но этот факт был абсолютным ничтожеством (нам это могло показаться убедительным) по сравнению с тем соображением, что здесь, на этом этапе, разгадка заканчивалась. - Должно быть, что’то не так с гвоздем, ‘ сказал я. Я дотронулся до него; и головка с черенком примерно в четверть дюйма оторвалась у меня в пальцах. Остальная часть черенка была в отверстии от буравчика, где она была отломана. Перелом был давним (поскольку его края были покрыты ржавчиной) и, по-видимому, был нанесен ударом молотка, который частично вогнал головку гвоздя в верхнюю часть нижней створки. Теперь я аккуратно вставил головку в то углубление, откуда я ее взял, и сходство с идеальным ногтем стало полным — трещина была незаметна. Нажав на пружину, я осторожно приподнял створку на несколько дюймов; головка поднялась вместе с ней, оставаясь неподвижной в своем ложементе. Я закрыла окно, и видимость всего ногтя снова стала идеальной.
  Загадка, пока что, была разгадана. Убийца сбежал через окно, которое выходило на кровать. Упав сама по себе при его выходе (или, возможно, намеренно закрытая), она оказалась заперта пружиной; и именно удержание этой пружины было ошибочно принято полицией за удержание гвоздя, поэтому дальнейшее расследование было сочтено ненужным.
  Следующий вопрос касается способа спуска. На этом этапе я был удовлетворен нашей прогулкой вокруг здания. Примерно в пяти с половиной футах от рассматриваемого окна проходит громоотвод. По этому стержню никому было бы невозможно добраться до самого окна, не говоря уже о том, чтобы войти в него. Я заметил, однако, что ставни на четвертом этаже были особого типа, которые парижские плотники называют ferrades — ставни, редко используемые в наши дни, но часто встречающиеся на очень старых особняках в Лионе и Бордо. Они имеют форму обычной двери (цельной, а не откидной), за исключением того, что нижняя половина зарешечена или выполнена в виде открытой решетки, что обеспечивает отличную опору для рук. В данном случае эти ставни имеют ширину целых три с половиной фута. Когда мы увидели их с задней стороны дома, они были примерно наполовину открыты, то есть стояли под прямым углом к стене. Вполне вероятно, что полиция, как и я, осматривала заднюю часть многоквартирного дома; но, если так, то, рассматривая эти лестницы по линии их ширины (как они, должно быть, и делали), они не заметили саму эту огромную ширину или, во всяком случае, не приняли ее во внимание должным образом. На самом деле, убедившись однажды, что в этом квартале невозможно было найти выход, они, естественно, провели бы здесь очень беглый осмотр. Однако мне было ясно, что ставня на окне в изголовье кровати, если ее полностью отодвинуть к стене, доставала бы до громоотвода на расстоянии двух футов. Было также очевидно, что таким образом, проявив весьма необычную степень активности и мужества, можно было проникнуть в окно с помощью стержня. Подойдя на расстояние двух с половиной футов (теперь мы предполагаем, что ставня открыта на всю длину), грабитель мог бы крепко ухватиться за решетку. Отпустив, таким образом, прут, надежно упершись ногами в стену и смело спрыгнув с него, он мог бы распахнуть ставень так, чтобы закрыть его, и, если мы представим, что окно в тот момент было открыто, мог бы даже сам забежать в комнату.
  Я хочу, чтобы вы особенно запомнили, что я говорил о очень необычной степени активности, необходимой для успеха в столь опасном и трудном деле. В мои намерения входило, во—первых, показать вам, что это, возможно, было достигнуто, но, во—вторых, и главное, я хочу донести до вашего понимания очень экстраординарный- почти сверхъестественный характер той ловкости, с которой это могло быть достигнуто.
  Вы, без сомнения, скажете, используя язык закона, что ‘для рассмотрения моего дела’ я скорее недооценил бы, чем настаивал на полной оценке действий, необходимых в этом вопросе. Возможно, такова юридическая практика, но это не использование разума. Моей конечной целью является только истина. Моя непосредственная цель - подвести вас к сопоставлению той очень необычной деятельности, о которой я только что говорил, с этим очень своеобразным пронзительным (или резким) и неодинаковым голосом, о национальности которого не могли договориться два человека и в произношении которого не было обнаружено слогообразования ”.
  При этих словах в моем сознании промелькнуло смутное и наполовину сформировавшееся представление о значении Дюпена. Казалось, я был на грани понимания, но не в силах постичь — как люди порой оказываются на грани воспоминаний, не будучи в состоянии, в конце концов, вспомнить. Мой друг продолжил свою речь.
  “Вы увидите, ” сказал он, “ что я перевел вопрос с способа выхода на способ входа. Моим замыслом было передать идею о том, что оба были выполнены одним и тем же способом, в одной и той же точке. Давайте теперь вернемся к интерьеру комнаты. Давайте рассмотрим внешний вид здесь. Ящики бюро, как говорят, были перерыты, хотя в них все еще оставалось много предметов одежды. Вывод отсюда абсурден. Это всего лишь предположение — очень глупое — и не более. Откуда нам знать, что предметы, найденные в ящиках, были не всем, что изначально содержалось в этих ящиках? Мадам Л'Эспанэ и ее дочь вели чрезвычайно уединенный образ жизни — не видели компании, редко выходили на улицу, им было мало пользы от многочисленных перемен одежды. Найденные вещи были, по крайней мере, такого же хорошего качества, как и все, что могло быть у этих дам. Если вор забрал что—нибудь, почему он не забрал лучшее - почему он не забрал все? Одним словом, почему он отказался от четырех тысяч франков золотом, чтобы обременить себя узлом белья? Золото было оставлено. Почти вся сумма, упомянутая банкиром месье Миньо, была обнаружена в мешках на полу. Поэтому я хочу, чтобы вы выбросили из головы смутную идею о мотиве, зародившуюся в мозгах полиции из-за той части улик, которая говорит о деньгах, доставленных у дверей дома. Совпадения, в десять раз более примечательные, чем это (передача денег и убийство, совершенное в течение трех дней после их получения), случаются с каждым из нас каждый час нашей жизни, не привлекая даже мгновенного внимания. Совпадения, в общем, являются большими камнями преткновения на пути того класса мыслителей, которые были образованы так, что ничего не знали о теории вероятностей — теории, которой самые замечательные объекты человеческих исследований обязаны самыми великолепными иллюстрациями. В данном случае, если бы золото исчезло, факт его доставки тремя днями ранее был бы чем-то большим, чем простое совпадение. Это подтвердило бы эту идею о мотиве. Но при реальных обстоятельствах дела, если мы хотим предположить, что мотивом этого преступления было золото, мы также должны представить преступника настолько нерешительным идиотом, что он отказался от своего золота и от своего мотива вместе.
  Теперь, твердо помня о тех моментах, на которые я обратил ваше внимание, — об этом необычном голосе, о необычной ловкости и о поразительном отсутствии мотива в столь чудовищном убийстве, как это, — давайте взглянем на саму бойню. Вот женщина, задушенная до смерти с помощью ручного труда и засунутая в дымоход головой вниз. Обычные убийцы не используют подобных способов убийства. И меньше всего они таким образом избавляются от убитого. Вы согласитесь, что в том, как труп засовывали в дымоход, было что-то чрезмерно эксцентричное — что-то совершенно несовместимое с нашими обычными представлениями о человеческих поступках, даже если мы предполагаем, что действующие лица - самые порочные из людей. Подумайте также, как велика должна была быть та сила, которая могла с такой силой протолкнуть тело вверх по такому отверстию, что объединенной энергии нескольких человек оказалось едва достаточно, чтобы стащить его вниз!
  Обратимся теперь к другим признакам применения самой удивительной силы. На камине лежали густые — очень густые —пряди седых человеческих волос. Они были вырваны с корнем. Вы знаете, какая огромная сила необходима, чтобы вырвать таким образом из головы даже двадцать или тридцать волос вместе. Вы видели пряди, о которых идет речь, так же, как и я. Их корни (отвратительное зрелище!) были облеплены кусочками плоти скальпа — верный признак огромной силы, которая была приложена для того, чтобы вырвать с корнем, возможно, полмиллиона волосков за раз. Горло старой леди было не просто перерезано, голова полностью отделена от тела: орудием была простая бритва. Я хочу, чтобы вы также обратили внимание на жестокость этих деяний. О синяках на теле мадам Л'Эспанэ я уже не говорю. Месье Дюма и его достойный помощник месье Этьен заявили, что раны были нанесены каким-то тупым предметом; и пока эти джентльмены совершенно правы. Тупым орудием, очевидно, была каменная мостовая во дворе, на которую жертва выпала из окна, выходившего на кровать. Эта идея, какой бы простой она сейчас ни казалась, ускользнула от полиции по той же причине, по какой от них ускользнула ширина ставен — потому что из-за истории с гвоздями их восприятие было герметично закрыто от возможности того, что окна вообще когда-либо открывались.
  Если теперь, в дополнение ко всему этому, вы должным образом поразмыслили о странном беспорядке в комнате, мы зашли так далеко, что объединили идеи поразительной ловкости, нечеловеческой силы, жестокости, беспричинной бойни, гротескности ужаса, абсолютно чуждого человечеству, и голоса, чуждого по тону для ушей людей многих наций и лишенного какой-либо четкой или вразумительной слоговой организации. Каков же результат? Какое впечатление я произвел на ваше воображение?
  Я почувствовал, как по коже побежали мурашки, когда Дюпен задал мне этот вопрос. “Сумасшедший, — сказал я, - совершил это деяние - какой-то буйный маньяк, сбежавший из соседнего Дома Святого Духа.”
  “В некоторых отношениях, - ответил он, - ваша идея не лишена смысла. Но голоса сумасшедших, даже в их самых диких пароксизмах, никогда не совпадают с тем странным голосом, который раздавался на лестнице. Сумасшедшие принадлежат к определенной нации, и их язык, каким бы бессвязным ни был в своих словах, всегда отличается связностью слогов. Кроме того, волосы сумасшедшего не такие, какие я сейчас держу в руке. Я высвободил этот маленький пучок из крепко сжатых пальцев мадам Л'Эспанэ. Скажите мне, что вы можете с этим сделать.
  -Дюпен! - крикнул я. — Эти волосы совершенно необычны, - сказал я, совершенно сбитый с толку. - это не человеческие волосы.
  “Я не утверждал, что это так, - сказал он, - но, прежде чем мы примем решение по этому вопросу, я хочу, чтобы вы взглянули на маленький набросок, который я набросал на этой бумаге. Это точный рисунок того, что было описано в одной части показаний как ‘темные кровоподтеки и глубокие вмятины от ногтей’ на горле мадемуазель Л'Эспанэ, а в другой (сделанной господами Л'Эспанэ). Дюма и Этьен) как "ряд багровых пятен, очевидно, отпечатков пальцев".
  “Вы заметите, ” продолжал мой друг, раскладывая бумагу на столе перед нами, - что этот рисунок дает представление о твердом и фиксированном захвате. Нет никакого очевидногоускользания. Каждый палец сохранил — возможно, до самой смерти жертвы — страшную хватку, с помощью которой он изначально вонзился в тело. Теперь попытайтесь поместить все ваши пальцы одновременно в соответствующие оттиски так, как вы их видите ”.
  Я предпринял тщетную попытку.
  “Возможно, мы не рассматриваем этот вопрос беспристрастно”, - сказал он. “Бумага разложена на плоской поверхности, но горло человека имеет цилиндрическую форму. Вот деревянная заготовка, окружность которой примерно равна окружности горловины. Оберните рисунок вокруг нее и повторите эксперимент”.
  Я так и сделал; но трудность стала еще более очевидной, чем раньше. “Это, - сказал я, - знак не человеческой руки”.
  - Прочтите теперь, - сказал Дюпен, - этот отрывок из Кювье.
  Это был подробный анатомический и в целом описательный отчет о большом рыжеватом Урангутанге с островов Восточной Индии. Гигантский рост, поразительная сила и активность, дикая свирепость и склонность к подражанию этих млекопитающих достаточно хорошо известны всем. Я сразу понял весь ужас этого убийства.
  “ Описание цифр, - сказал я, закончив чтение, - в точности соответствует этому рисунку. Я вижу, что ни одно животное, кроме Урангутанга упомянутого здесь вида, не могло оставить таких углублений, как вы их проследили. Этот пучок рыжевато-коричневых волос также идентичен по характеру зверю из Кювье. Но я никак не могу постичь подробностей этой ужасающей тайны. Кроме того, в споре были слышны два голоса, и один из них, несомненно, принадлежал французу”.
  — Верно; и вы, вероятно, помните выражение, почти единодушно приписываемое, по свидетельству очевидцев, этому голосу, - выражение “Боже мой!’ Это, при данных обстоятельствах, было справедливо охарактеризовано одним из свидетелей (кондитером Монтани) как выражение протеста. Таким образом, на этих двух словах я в основном строил свои надежды на полное разрешение загадки. Француз был осведомлен об убийстве. Возможно — на самом деле это гораздо более чем вероятно, — что он был невиновен ни в каком участии в имевших место кровавых сделках. Урангутанг, возможно, сбежал от него. Возможно, он проследил путь до камеры; но в тех тревожных обстоятельствах, которые последовали за этим, он никогда не смог бы повторно захватить ее. Она все еще на свободе. Я не буду углубляться в эти догадки — ибо у меня нет права называть их чем—то большим, - поскольку оттенки размышлений, на которых они основаны, едва ли достаточно глубоки, чтобы быть уловимыми моим собственным интеллектом, и поскольку я не мог бы претендовать на то, чтобы сделать их понятными для понимания другого человека. Тогда мы будем называть их догадками и говорить о них как о таковых. Если француз, о котором идет речь, действительно, как я полагаю, невиновен в этом злодеянии, это объявление, которое я оставил вчера вечером, по нашем возвращении домой, в офисе ”Ле Монд" (газета, посвященная интересам судоходства и пользующаяся большим спросом у моряков), приведет его к нам домой ".
  Он протянул мне бумагу, и я прочел следующее:
  СЧЕМ—ТО-В Булонском лесу, ранним утром в ...инст., (утро убийства),владелец очень крупного рыжевато-коричневого Урангутанга породы Борнезе. Владелец (который, как установлено, является моряком, принадлежащим мальтийскому судну) может получить животное снова, после его удовлетворительной идентификации и уплаты некоторых сборов, связанных с его поимкой и содержанием. Звоните по адресу: ..., улица ..., Предместье Сен—Жермен-о-Труазьеме.
  “Как могло случиться, - спросил я, - что вы узнали, что этот человек моряк и принадлежит мальтийскому судну?”
  “Я этого не знаю”, - сказал Дюпен. “Я не уверен в этом. Здесь, однако, находится небольшой кусочек ленты, который, судя по его форме и засаленному виду, очевидно, использовался для завязывания волос в одну из тех длинных кос, которые так любят моряки. Более того, этот узел умеют завязывать немногие, кроме моряков, и он характерен для мальтийцев. Я подобрал ленту у основания громоотвода. Она не могла принадлежать ни одному из погибших. Теперь, если, в конце концов, я ошибаюсь в своем предположении из этой ленты, что француз был матросом мальтийского судна, все равно я не причинил бы вреда, сказав то, что я сделал в рекламе. Если я ошибаюсь, он просто предположит, что я был введен в заблуждение какими-то обстоятельствами, в которые он не потрудится вникнуть. Но если я прав, достигается важный момент. Сознавая свою невиновность в убийстве, француз, естественно, будет колебаться, стоит ли отвечать на объявление — требовать Урангутанг. Он будет рассуждать так: ‘Я невиновен; я беден; мой Урангутанг представляет огромную ценность — для человека в моих обстоятельствах это целое состояние само по себе — почему я должен терять его из-за пустых опасений? Вот оно, в пределах моей досягаемости. Оно было найдено в Булонском лесу — на огромном расстоянии от места той бойни. Как вообще можно подозревать, что это совершило грубое животное? Виновата полиция — они не смогли добыть ни малейшего ключа к разгадке. Если бы они даже вышли на след животного, было бы невозможно доказать, что я знал об убийстве, или обвинить меня в вине на основании этой осведомленности. Прежде всего, я известен. Рекламодатель называет меня владельцем зверя. Я не уверен, до каких пределов могут простираться его познания. Если я не стану претендовать на собственность столь большой ценности, которой, как известно, я обладаю, я вызову подозрения, по крайней мере, у животного. Не в моих правилах привлекать внимание ни к себе, ни к зверю. Я отвечу на объявление, куплю ”Урангутанг" и буду держать его при себе, пока это дело не уляжется".
  В этот момент мы услышали шаги на лестнице.
  - Будьте наготове, - сказал Дюпен, - с вашими пистолетами, но не используйте их и не показывайте до моего сигнала.
  Входная дверь дома была оставлена открытой, посетитель вошел без звонка и поднялся на несколько ступенек по лестнице. Однако сейчас он, казалось, колебался. Вскоре мы услышали, как он спускается. Дюпен быстро направлялся к двери, когда мы снова услышали, как он поднимается. Он не обернулся во второй раз, а решительно подошел и постучал в дверь нашей комнаты.
  - Входите, - сказал Дюпен веселым и сердечным тоном.
  Вошел мужчина. Очевидно, это был моряк — высокий, плотный и мускулистый человек с неким дерзким выражением лица, не совсем невзрачным. Его сильно загорелое лицо было более чем наполовину скрыто бакенбардами и усами. У него была с собой огромная дубовая дубинка, но в остальном он казался безоружным. Он неловко поклонился и сказал нам “добрый вечер” с французским акцентом, который, хотя и был несколько неучтивым, все же достаточно свидетельствовал о парижском происхождении.
  “ Садитесь, друг мой, ” сказал Дюпен. “ Я полагаю, вы заходили по поводу Урангутанга. Честное слово, я почти завидую тому, что он у вас есть; удивительно красивое и, без сомнения, очень ценное животное. Как вы думаете, сколько ему лет?
  Моряк глубоко вздохнул с видом человека, сбросившего с себя какую-то невыносимую ношу, а затем ответил уверенным тоном:
  “ Я не могу сказать наверняка, но ему не может быть больше четырех-пяти лет. Он у вас здесь?
  “ О нет, у нас не было никаких удобств, чтобы держать его здесь. Он в конюшне на улице Дюбур, совсем рядом. Вы сможете забрать его утром. Вы, конечно, готовы идентифицировать собственность?
  - Безусловно, да, сэр.
  - Мне будет жаль с ним расставаться, - сказал Дюпен.
  “Я не имею в виду, что вы должны впутываться во все эти неприятности напрасно, сэр”, - сказал мужчина. “Не мог ожидать этого. Я очень готов заплатить вознаграждение за поимку животного — то есть за любую разумную вещь”.
  “Что ж, - ответил мой друг, - все это, конечно, очень справедливо. Дайте мне подумать! — что мне взять? О! Я скажу вам. Моей наградой будет вот что. Вы должны предоставить мне всю доступную вам информацию об этих убийствах на улице Морг.
  Последние слова Дюпен произнес очень тихо. Так же тихо он подошел к двери, запер ее и положил ключ в карман. Затем он вытащил из-за пазухи пистолет и без малейшего шума положил его на стол.
  Лицо моряка вспыхнуло, как будто он боролся с удушьем. Он вскочил на ноги и схватился за дубинку, но в следующее мгновение рухнул обратно на свое место, сильно дрожа и с лицом самой смерти. Он не произнес ни слова. Я жалел его от всего сердца.
  “ Друг мой, ” сказал Дюпен ласковым тоном, — вы напрасно беспокоитесь, действительно беспокоитесь. Мы не желаем вам никакого вреда. Я клянусь вам честью джентльмена и француза, что мы не причиним вам вреда. Я прекрасно знаю, что вы невиновны в зверствах на улице Морг. Однако не стоит отрицать, что вы в какой-то мере причастны к ним. Из того, что я уже сказал, вы должны знать, что у меня были средства получения информации по этому вопросу — средства, о которых вы и мечтать не могли. Теперь дело обстоит таким образом. Вы не сделали ничего, чего могли бы избежать, — ничего, конечно, что делало бы вас виновным. Вы не были виновны даже в ограблении, хотя могли бы грабить безнаказанно. Вам нечего скрывать. У вас нет причин что-либо скрывать. С другой стороны, вы обязаны по всем принципам чести признаться во всем, что знаете. Невиновный человек сейчас находится в тюрьме по обвинению в том преступлении, на виновника которого вы можете указать”.
  К моряку в значительной степени вернулось присутствие духа, пока Дюпен произносил эти слова; но от его первоначальной смелости не осталось и следа.
  “Да поможет мне Бог!” - сказал он после короткой паузы. - “Я will расскажу вам все, что знаю об этом деле; но я не ожидаю, что вы поверите хотя бы наполовину моим словам — я был бы настоящим дураком, если бы поверил. И все же я am невиновен, и я буду чист душой, если умру за это ”.
  По существу, он заявил следующее. Недавно он совершил путешествие на Индийский архипелаг. Группа, которую он сформировал, высадилась на Борнео и отправилась в глубь страны с увеселительной экскурсией. Он сам и его спутник захватили Урангутанга. Этот компаньон умер, и животное перешло в его исключительное владение. После больших хлопот, вызванных несговорчивой свирепостью его пленницы во время обратного путешествия, ему, наконец, удалось благополучно разместить ее в своей собственной резиденции в Париже, где, чтобы не привлекать к себе неприятного любопытства соседей, он тщательно хранил ее в уединении до тех пор, пока она не оправится от раны в ногу, полученной осколком на борту корабля. Его конечной целью было продать это.
  Вернувшись домой после шалостей каких-то матросов в ночь, или, скорее, утром в день убийства, он обнаружил зверя в своей спальне, в которую тот прорвался из соседнего чулана, где, как считалось, был надежно заперт. С бритвой в руке, полностью намыленное, оно сидело перед зеркалом, совершая процедуру бритья, за которой, без сомнения, ранее наблюдало за своим хозяином через замочную скважину в шкафу. Придя в ужас при виде столь опасного оружия, находящегося во владении столь свирепого животного и так хорошо умеющего им пользоваться, человек на несколько мгновений растерялся, что делать. Однако он привык успокаивать это существо, даже в самом свирепом настроении, с помощью кнута, и теперь прибегнул к нему. Увидев это, Урангутанг немедленно выскочил за дверь комнаты, спустился по лестнице, а оттуда через окно, к несчастью, открытое, на улицу.
  Француз в отчаянии последовал за ним; обезьяна, все еще держа в руке бритву, время от времени останавливалась, чтобы оглянуться и жестикулировать своему преследователю, пока тот почти не поравнялся с ней. Затем он снова скрылся. Таким образом, погоня продолжалась долгое время. На улицах было совершенно тихо, так как было почти три часа ночи. Проходя по переулку в задней части улицы Морг, внимание беглеца привлек свет, лившийся из открытого окна комнаты мадам Л'Эспанэ на четвертом этаже ее дома. Бросившись к зданию, он заметил громоотвод, с непостижимой ловкостью вскарабкался наверх, ухватился за ставень, который был полностью откинут к стене, и с его помощью забрался прямо на изголовье кровати. Весь этот подвиг не занял и минуты. Урангутанг снова распахнул ставню, когда вошел в комнату.
  Моряк тем временем был одновременно обрадован и озадачен. Теперь он очень надеялся поймать животное, поскольку оно едва ли могло вырваться из ловушки, в которую попало, кроме как с помощью прута, где его можно было перехватить, когда оно падало. С другой стороны, было много причин для беспокойства относительно того, что он мог делать в доме. Это последнее соображение побудило мужчину все же последовать за беглецом. По громоотводу взбираться без труда, особенно моряку; но когда он добрался до окна, которое находилось далеко слева от него, его продвижение было остановлено; самое большее, что он мог сделать, это перегнуться через него, чтобы мельком увидеть интерьер комнаты. При этом мимолетном взгляде он чуть не выронил свою хватку от избытка ужаса. И вот тогда-то в ночи раздались те отвратительные вопли, которые пробудили ото сна обитателей улицы Морг. Мадам Л'Эспанэ и ее дочь, одетые в ночные рубашки, очевидно, были заняты приведением в порядок каких-то бумаг в уже упомянутом железном сундуке, который был вкатан на середину комнаты. Он был открыт, и его содержимое лежало рядом с ним на полу. Жертвы, должно быть, сидели спиной к окну; и, судя по времени, прошедшему между проникновением зверя и криками, представляется вероятным, что это было замечено не сразу. Хлопанье ставни, естественно, было бы приписано ветру.
  Когда моряк заглянул внутрь, гигантское животное схватило мадам Л'Эспанэ за волосы (которые были распущены, поскольку она их расчесывала) и водило бритвой у ее лица, имитируя движения цирюльника. Дочь лежала распростертая и неподвижная; она была в обмороке. Крики и борьба старой леди (во время которой у нее на голове были вырваны волосы) привели к тому, что вероятно мирные намерения Урангутанга сменились гневными. Одним решительным взмахом мускулистой руки он почти отделил ее голову от тела. Вид крови разожгли его гнев до безумия. Скрежеща зубами и сверкая огнем из глаз, он набросился на тело девушки и вонзил свои страшные когти ей в горло, удерживая хватку до тех пор, пока она не испустила дух. Его блуждающий и дикий взгляд упал в этот момент на изголовье кровати, над которым едва виднелось застывшее от ужаса лицо его хозяина. Ярость зверя, который, без сомнения, все еще помнил о страшном хлысте, мгновенно превратилась в страх. Сознавая, что заслужил наказание, оно, казалось, желало скрыть свои кровавые деяния и скакало по комнате в агонии нервного возбуждения, опрокидывая и ломая мебель на ходу и стаскивая кровать с кровати. В заключение он схватил сначала труп дочери и засунул его в дымоход, как это было обнаружено; затем труп старой леди, который он немедленно выбросил в окно головой вперед.
  Когда обезьяна приблизилась к окну со своей изуродованной ношей, моряк в ужасе вцепился в перекладину и, скорее скользя, чем карабкаясь по ней, сразу же поспешил домой, страшась последствий бойни и с радостью отбросив в своем ужасе всякую заботу о судьбе Урангутанга. Слова, услышанные группой на лестнице, были восклицаниями ужаса француза, смешанными с дьявольским бормотанием животного.
  Мне почти нечего добавить. Урангутанг, должно быть, сбежал из комнаты с помощью стержня как раз перед тем, как сломать дверь. Должно быть, он закрыл окно, когда проходил через него. Впоследствии он был пойман самим владельцем, который получил за него очень крупную сумму в Ботаническом саду. Ле Дон был немедленно освобожден после нашего изложения обстоятельств (с некоторыми комментариями Дюпена) в бюро префекта полиции. Этот чиновник, как бы хорошо он ни был расположен к моему другу, не смог полностью скрыть своего огорчения тем оборотом, который приняли дела, и был рад позволить себе пару сарказмов по поводу того, что каждый человек занимается своим делом.
  “Пусть говорит”, - сказал Дюпен, который не счел нужным отвечать. “ Пусть он говорит; это облегчит его совесть, я доволен тем, что победил его в его собственном замке. Тем не менее, то, что он потерпел неудачу в разгадке этой тайны, ни в коем случае не вызывает удивления, как он предполагает; ибо, по правде говоря, наш друг префект слишком хитер, чтобы быть глубоким. В его мудрости нет тычинки. У него только голова, а тела нет, как на изображениях богини Лаверны, или, в лучшем случае, только голова и плечи, как у трески. Но, в конце концов, он доброе создание. Особенно он мне нравится за один мастерский прием остроумия, благодаря которому он снискал себе репутацию изобретательного человека. Я имею в виду то, как он говорит: ”ни о чем не беспокойся и не объясняй, что происходит." (*)
  (*) Rousseau—Nouvelle Heloïse.
  OceanofPDF.com
  ТАЙНА МАРИ РОЖЕ.(*1)
  ПРОДОЛЖЕНИЕ “УБИЙСТВ НА УЛИЦЕ МОРГ”.
  Es giebt eine Reihe idealischer Begebenheiten, die der Wirklichkeit parallel lauft. Selten fallen sie zusammen. Menschen und zufalle modificiren gewohulich die idealische Begebenheit, so dass sie unvollkommen erscheint, und ihre Folgen gleichfalls unvollkommen sind. So bei der Reformation; statt des Protestantismus kam das Lutherthum hervor.
       Существуют идеальные серии событий, которые протекают параллельно реальным. Они редко совпадают. Люди и обстоятельства обычно изменяют идеальный ход событий, так что он кажется несовершенным, и его последствия столь же несовершенны. Так было и с Реформацией; на смену протестантизму пришло лютеранство. —Новалис.(*2) Moral Ansichten.
  Мало найдется людей, даже среди самых спокойных мыслителей, которых время от времени не охватывало бы смутное, но волнующее полуверие в сверхъестественное, из-за совпадений столь, казалось бы, удивительного характера, что интеллект был не в состоянии воспринять их как простые совпадения. Подобные чувства — ибо половинчатые убеждения, о которых я говорю, никогда не обладают полной силой мысли, - такие чувства редко полностью подавляются, если не ссылаться на доктрину случайности, или, как это технически называется, на Исчисление вероятностей. Теперь это Исчисление, по своей сути, чисто математическое; и, таким образом, мы имеем аномалию самой строгой точности в науке, применяемую к тени и духовности самого неосязаемого в спекуляции.
  Необычные подробности, которые я сейчас призван обнародовать, образуют, с точки зрения временной последовательности, первичную ветвь в серии едва понятных совпадений, вторичная или заключительная ветвь которых будет известна всем читателям в последнем убийстве Мэри Сесилы Роджерс в Нью-Йорке.
  Когда около года назад в статье, озаглавленной “Убийства на улице Морг”, я попытался изобразить некоторые весьма примечательные черты душевного облика моего друга, шевалье К. Огюста Дюпена, мне и в голову не приходило, что я когда-нибудь вернусь к этой теме. Такое изображение характера составляло мой замысел; и этот замысел был полностью реализован в дикой череде обстоятельств, приведших к идиосинкразии Дюпена. Я мог бы привести и другие примеры, но мне не следовало доказывать больше. Последние события, однако, в своем неожиданном развитии заставили меня рассказать еще кое-какие подробности, которые будут носить характер вымогаемого признания. Учитывая то, что я недавно услышал, было бы действительно странно, если бы я хранил молчание в отношении того, что я слышал и видел так давно.
  Завершив расследование трагедии, связанной со смертью мадам Л'Эспанэ и ее дочери, шевалье сразу же выбросил это дело из головы и вернулся к своим старым привычкам мрачной задумчивости. Всегда склонный к абстракции, я с готовностью подхватил его юмор; и, продолжая занимать наши комнаты в Сен-Жерменском предместье, мы предоставили Будущее ветру и безмятежно дремали в Настоящем, превращая скучный мир вокруг нас в мечты.
  Но эти сны не были совсем непрерывными. Легко предположить, что роль, сыгранная моим другом в драме на улице Морг, произвела должное впечатление на парижскую полицию. Благодаря его эмиссарам имя Дюпена стало нарицательным. Простой характер тех индукций, с помощью которых он распутал тайну, так и не был объяснен ни префекту, ни кому-либо другому, кроме меня, поэтому, конечно, неудивительно, что это событие было расценено как нечто немногим меньшее, чем чудо, или что аналитические способности шевалье приобрели для него авторитет интуиции. Его откровенность помогла бы ему развеять подобные предубеждения у любого исследователя, но его ленивый юмор препятствовал дальнейшему развитию темы, интерес к которой для него самого давно угас. Так случилось, что он оказался в центре внимания политических кругов, и было немало случаев, когда предпринимались попытки воспользоваться его услугами в префектуре. Одним из самых примечательных примеров было убийство молодой девушки по имени Мари Роже.
  Это событие произошло примерно через два года после зверского убийства на улице Морг. Мари, чье имя и родословная сразу привлекут внимание из-за их сходства с именами несчастной “девушки с сигарами", была единственной дочерью вдовы Эстель Роже. Отец умер во время младенчества ребенка, и с момента его смерти, примерно за восемнадцать месяцев до убийства, которое является предметом нашего повествования, мать и дочь жили вместе на улице Паве Сент-Андре; (*3) Мадам тамошняя содержала пансион, ей помогала Мари. Так продолжалось до тех пор, пока последней не исполнилось двадцать два года, когда ее необычайная красота привлекла внимание парфюмера, который владел одним из магазинов в подвале Пале-Рояля и пользовался популярностью главным образом у отчаянных авантюристов, кишевших в этом районе. Месье Ле Блан (* 4) не был в неведении о преимуществах, которые можно было извлечь из присутствия прекрасной Мари в его парфюмерии; и девушка охотно приняла его щедрые предложения, хотя мадам несколько колебалась.
  Ожидания владельца магазина оправдались, и вскоре его комнаты приобрели дурную славу благодаря чарам бойкой гризетки. Она работала у него около года, когда ее поклонники были сбиты с толку ее внезапным исчезновением из магазина. Месье Ле Блан не мог объяснить ее отсутствие, а мадам Роже была охвачена тревогой и ужасом. Общественные газеты немедленно подхватили эту тему, и полиция была готова провести серьезное расследование, когда в одно прекрасное утро, по прошествии недели, Мари, в добром здравии, но с несколько опечаленным видом, снова появилась у своего обычного прилавка в парфюмерном магазине. Все расследования, за исключением расследований частного характера, были, конечно, немедленно прекращены. Месье Ле Блан, как и прежде, заявил о своем полном невежестве. Мари вместе с мадам на все вопросы отвечали, что последнюю неделю провели в доме родственницы за городом. Таким образом, роман угас и был в целом забыт, ибо девушка, якобы для того, чтобы избавиться от назойливого любопытства, вскоре окончательно распрощалась с парфюмером и укрылась в доме своей матери на улице Паве Сент-Андре.
  Примерно через пять месяцев после этого возвращения домой ее друзья были встревожены ее внезапным исчезновением во второй раз. Прошло три дня, а о ней ничего не было слышно. На четвертый день ее труп был найден плавающим в Сене, * недалеко от берега, который находится напротив квартала на улице Сент-Андре, и в месте, не очень удаленном от уединенного района Барьерю-дю-Руль. (*6)
  Жестокость этого убийства (ибо сразу было очевидно, что убийство было совершено), молодость и красота жертвы и, прежде всего, ее прежняя дурная слава вызвали сильное волнение в умах чувствительных парижан. Я не могу припомнить ни одного подобного события, которое произвело бы столь общий и интенсивный эффект. В течение нескольких недель в обсуждении этой единственной захватывающей темы были забыты даже важнейшие политические темы того времени. Префект приложил необычные усилия; и полномочия всей парижской полиции были, конечно, задействованы в максимальной степени.
  При первом обнаружении трупа не предполагалось, что убийца сможет ускользнуть от инквизиции, которая была немедленно начата, более чем на очень короткий период. Только по истечении недели было сочтено необходимым предложить вознаграждение, и даже тогда это вознаграждение было ограничено тысячей франков. Тем временем расследование продолжалось энергично, хотя и не всегда разумно, и многие люди были допрошены безрезультатно; в то время как из-за постоянного отсутствия какого-либо ключа к разгадке тайны народное волнение значительно возросло. К концу десятого дня было сочтено целесообразным удвоить первоначально предложенную сумму; и, наконец, по прошествии второй недели, не приведшей к каким-либо открытиям, а предубеждение, которое всегда существует в Париже против полиции, дало себя знать в нескольких серьезных случаях, префект взял на себя смелость предложить сумму в двадцать тысяч франков “за поимку убийцы" или, если окажется, что замешано больше одного человека, “за поимку любого из убийц”. В объявлении об этой награде было обещано полное помилование любому сообщнику, который даст показания против своего товарища; и ко всему этому прилагался, где бы он ни появлялся, частный плакат комитета граждан, предлагавший десять тысяч франков в дополнение к сумме, предложенной префектурой. Таким образом, общая награда составила не менее тридцати тысяч франков, что будет расценено как экстраординарная сумма, если принять во внимание скромное положение девушки и то, что в больших городах часто совершаются такие зверства, как описанное.
  Теперь никто не сомневался, что тайна этого убийства будет немедленно раскрыта. Но хотя в одном или двух случаях были произведены аресты, которые обещали прояснение ситуации, все же не было обнаружено ничего, что могло бы навлечь на подозреваемые стороны; и они были немедленно освобождены. Как это ни странно, прошла третья неделя с момента обнаружения тела, и прошло так и не пролито никакого света на этот предмет, прежде чем даже слух о событиях, которые так взволновали общественное мнение, достиг ушей Дюпена и меня. Занятые исследованиями, которые поглощали все наше внимание, прошел почти месяц с тех пор, как кто-либо из нас выезжал за границу, или принимал гостей, или хотя бы бегло просматривал передовые политические статьи в одной из ежедневных газет. Первые сведения об убийстве были доставлены нам Г.... лично. Он зашел к нам во второй половине дня тринадцатого июля 18— года и оставался с нами до поздней ночи. Он был уязвлен провалом всех своих попыток выследить убийц. На карту была поставлена его репутация — так он сказал с характерным парижским видом. Была затронута даже его честь. Взоры публики были устремлены на него, и действительно, не было такой жертвы, на которую он не был бы готов пойти ради раскрытия тайны. Он завершил несколько шутливую речь комплиментом тому, что ему было угодно назвать тактичностью Дюпена, и сделал ему прямое и, безусловно, либеральное предложение, точную природу которого я не считаю себя вправе раскрывать, но которое не имеет отношения к собственно предмету моего повествования.
  Этот комплимент мой друг опроверг, как мог, но предложение принял сразу, хотя его преимущества были весьма условными. Когда этот вопрос был решен, префект сразу же пустился в объяснения своих собственных взглядов, перемежая их пространными комментариями к свидетельствам, которыми мы еще не располагали. Он много рассуждал и, вне всякого сомнения, со знанием дела, в то время как я время от времени высказывал предположения, пока ночь сонно таяла. Дюпен, неподвижно сидевший в своем привычном кресле, был воплощением почтительного внимания. В течение всего разговора он был в очках, и случайного взгляда из-под зеленых стекол было достаточно, чтобы убедить меня, что он спал не менее крепко оттого, что молчал, в течение семи или восьми налитых свинцом часов, которые непосредственно предшествовали отъезду префекта.
  Утром я раздобыл в префектуре полный отчет обо всех собранных доказательствах, а в редакциях различных газет - копии всех газет, в которых от первой до последней была опубликована какая-либо решающая информация в отношении этого печального дела. Освобожденная от всего, что было положительно опровергнуто, эта масса информации выглядела следующим образом:
  Мари Роже вышла из дома своей матери на улице Паве Сент-Андре около девяти часов утра в воскресенье, двадцать второго июня 18— года. Уходя, она уведомила некоего месье Жака Сент-Эсташа (*7), и только его, о своем твердом намерении провести день у тети, проживавшей на улице Дром. Улица Дром - короткая и узкая, но многолюдная улица, расположенная недалеко от берега реки и на расстоянии примерно двух миль, по возможности прямым путем, от пансиона мадам Роже. Сент-Эсташ был признанным поклонником Мари, он проживал и питался в пансионе. Он должен был отправиться за своей невестой в сумерках и проводить ее домой. Во второй половине дня, однако, пошел сильный дождь; и, предположив, что она останется на всю ночь у своей тети (как она уже делала при подобных обстоятельствах раньше), он не счел нужным выполнять свое обещание. Было слышно, как с наступлением ночи мадам Роже (немощная пожилая дама семидесяти лет) выразила опасение, “что она больше никогда не увидит Мари”, но в то время это замечание не привлекло особого внимания.
  В понедельник было установлено, что девушка не появлялась на улице Дром; и когда прошел день, о ней ничего не было известно, в нескольких местах города и его окрестностей были начаты запоздалые поиски. Однако только на четвертый день после исчезновения было установлено что-либо удовлетворительное в отношении нее. В этот день (среда, двадцать пятое июня) некий месье Бове (*8), который вместе со своим другом наводил справки о Мари возле Барьера дю Руль, на берегу Сены, что напротив улицы Паве Сент-Андре, был проинформирован о том, что несколько рыбаков только что вытащили на берег труп, который нашли плавающим в реке. Увидев тело, Бове, после некоторого колебания, опознал в нем продавщицу парфюмерии. Его друг узнал его быстрее.
  Лицо было залито темной кровью, часть которой вытекала изо рта. Пены не было видно, как у просто утонувших. Клетчатые ткани не изменили цвет. На горле были синяки и отпечатки пальцев. Руки были согнуты на груди и не двигались. Правая рука была сжата в кулак, левая приоткрыта. На левом запястье виднелись два круглых пореза, очевидно, от веревок, или от веревки, сделанной более чем в одном обороте. Часть правого запястья также была сильно натерта, как и спина на всем протяжении, но особенно у лопаток. Доставляя тело на берег, рыбаки привязали к нему веревку, но это не повредило ни одному из надрывов. Плоть на шее была сильно опухшей. Не было видно ни порезов, ни синяков, которые появились бы в результате ударов. Был найден кусочек шнурка, завязанный вокруг шеи так туго, что его не было видно; он был полностью погружен в плоть и завязан узлом, который располагался прямо под левым ухом. Одного этого было бы достаточно, чтобы наступила смерть. Медицинское заключение уверенно говорило о добродетельном характере покойной. В нем говорилось, что она подверглась жестокому насилию. Труп был в таком состоянии, когда его нашли, что друзьям не составило бы труда его опознать.
  Платье было сильно порвано и в остальном в беспорядке. В верхней одежде комбинация шириной около фута была разорвана от нижнего края до талии, но не оторвана. Он был трижды обернут вокруг талии и закреплен сзади чем-то вроде защелки. Платье, находившееся непосредственно под платьем, было из тонкого муслина, и от него была полностью оторвана полоска шириной восемнадцать дюймов - оторвана очень ровно и с большой осторожностью. Оно было найдено у нее на шее, свободно сидело и завязано жестким узлом. Поверх этой муслиновой накидки и кружевной накидки были прикреплены завязки шляпки; шляпка прилагалась. Узел, которым завязывались завязки шляпки, был не дамским, а скользящим или матросским.
  После опознания трупа его не отвезли, как обычно, в морг (эта формальность была излишней), а поспешно похоронили недалеко от того места, где его доставили на берег. Благодаря усилиям Бове это дело, насколько это было возможно, старательно замяли, и прошло несколько дней, прежде чем в обществе вспыхнули какие-либо волнения. Еженедельная газета (* 9), однако, в конце концов подхватила эту тему; труп был извлечен из могилы и назначена повторная экспертиза; но ничего не удалось выяснить сверх того, что уже было отмечено. Одежда, однако, теперь была передана матери и друзьям погибшей и полностью идентифицирована как та, в которой девушка выходила из дома.
  Тем временем волнение нарастало с каждым часом. Несколько человек были арестованы и освобождены. Особенно под подозрение попал Сент-Эсташ, и поначалу он не смог дать вразумительного отчета о своем местонахождении в то воскресенье, когда Мари ушла из дома. Впоследствии, однако, он представил месье Г. письменные показания под присягой, в которых удовлетворительно отчитывался за каждый час рассматриваемого дня. По мере того как шло время, а никаких открытий не последовало, распространились тысячи противоречивых слухов, и журналисты занялись предположениями. Среди них наибольшее внимание привлекла идея о том, что Мари Роже все еще жива - что труп, найденный в Сене, принадлежал какому-то другому несчастному. Будет уместно, если я представлю читателю некоторые отрывки, которые воплощают упомянутое предположение. Эти отрывки являются буквальными переводами из "Л'Этуаль", (*10) статьи, написанной, в целом, с большим мастерством.
  “Мадемуазель Роже вышла из дома своей матери утром в воскресенье, двадцать второго июня 18— года, якобы с целью навестить свою тетю или какую-то другую родственницу на улице Дром. С того часа доказано, что никто ее не видел. О ней вообще нет никаких следов или известий.... До сих пор не было ни одного человека, кто бы ни заявлял о себе, кто вообще видел ее в тот день, после того как она вышла из дома своей матери.... Теперь, хотя у нас нет доказательств того, что Мари Роже находилась в стране живых после девяти часов вечера в воскресенье, двадцать второго июня, у нас есть доказательства того, что до этого часа она была жива. В среду в полдень, в двенадцать часов, женское тело было обнаружено на плаву на берегу Барьера де Руль. Это было, даже если предположить, что Мари Роже была выброшена в реку в течение трех часов после того, как она покинула дом своей матери, всего через три дня с того момента, как она покинула свой дом — от трех дней до часа. Но глупо предполагать, что убийство, если оно было совершено над ее телом, могло быть совершено достаточно скоро, чтобы убийцы смогли выбросить тело в реку до полуночи. Те, кто виновен в таких ужасных преступлениях, предпочитают тьму свету.... Таким образом, мы видим, что если тело, найденное в реке, принадлежало Мари Роже, то оно могло находиться в воде всего два с половиной дня, максимум три. Весь опыт показывает, что утонувшим телам или телам, брошенным в воду сразу после насильственной смерти, требуется от шести до десяти дней, чтобы произошло разложение и они поднялись на поверхность. Даже там, где над трупом стреляют из пушки и он поднимается после пяти-шести дней погружения в воду, он снова погружается, если его оставить в покое. Теперь мы спрашиваем, что же было в этом случае такого, что вызвало отклонение от обычного хода природы?... Если бы тело пролежало в изуродованном виде на берегу до вечера вторника, на берегу были бы обнаружены какие-то следы убийц. Сомнительно также, оказалось бы тело так скоро на плаву, даже если бы его бросили в воду после того, как он был мертв два дня. И, более того, крайне маловероятно, что какие-либо злодеи, совершившие такое убийство, как здесь предполагается, бросили бы тело в воду без груза, чтобы оно утонуло, когда такая предосторожность могла быть так легко принята ”.
  Редактор продолжает утверждать, что тело, должно быть, находилось в воде “не просто три дня, но, по крайней мере, пять раз по три дня”, потому что оно настолько разложилось, что Бове с большим трудом смог его опознать. Это последнее утверждение, однако, было полностью опровергнуто. Я продолжаю перевод:
  “ Каковы же тогда факты, на основании которых месье Бове утверждает, что у него нет сомнений в том, что тело принадлежало Мари Роже? Он разорвал рукав халата и говорит, что обнаружил следы, которые убедили его в подлинности личности. Общественность в целом предположила, что эти следы состояли из какого-то описания шрамов. Он потер руку и обнаружил на ней волосы — что-то столь же неопределенное, как, мы думаем, легко можно себе представить, — столь же неубедительное, как обнаружение руки в рукаве. Месье Бове в тот вечер не вернулся, но в среду вечером, в семь часов, отправил мадам Роже сообщение, что расследование в отношении ее дочери все еще продолжается. Если мы допустим, что мадам Роже из-за своего возраста и горя не могла пойти туда (что многое позволяет), то, несомненно, должен был быть кто-то, кто счел бы целесообразным пойти и присутствовать при расследовании, если бы они думали, что тело принадлежало Мари. Никто не подошел. Об этом происшествии на улице Паве Сент-Андре ничего не было сказано или услышано, что дошло бы даже до жильцов того же здания. Месье Сент-Эсташ, любовник и предполагаемый муж Мари, который жил в доме ее матери, утверждает, что он не слышал об обнаружении тела своей нареченной до следующего утра, когда месье Бове пришел к нему в комнату и рассказал ему об этом. Для такой новости, как эта, нас поражает, что она была очень прохладно воспринята ”.
  Таким образом, журнал пытался создать впечатление апатии со стороны родственников Мари, несовместимое с предположением, что эти родственники считали, что труп принадлежит ей. Его инсинуации сводятся к следующему: что Мари при попустительстве своих друзей уехала из города по причинам, связанным с обвинением в ее целомудрии; и что эти друзья, обнаружив в Сене труп, чем-то напоминающий тело девушки, воспользовались возможностью произвести впечатление на публику, поверив в ее смерть. Но "Л'Этуаль" снова поторопилась. Было ясно доказано, что никакой апатии, какой ее представляли, не существовало; что пожилая леди была чрезвычайно слаба и так взволнована, что не могла выполнять никаких обязанностей; что Сент-Эсташ, отнюдь не воспринявший известие хладнокровно, был обезумевшим от горя и вел себя так неистово, что г-н Бове убедил друга и родственника позаботиться о нем и помешать ему присутствовать на осмотре при вскрытии. Более того, хотя "Л'Этуаль" заявила, что труп был перезахоронен за государственный счет - что выгодное предложение частной скульптуры было категорически отклонено семьей — и что ни один член семьи не присутствовал на церемонии; — хотя, я говорю, все это было заявлено "Л'Этуаль" для усиления впечатления, которое оно должно было произвести, — все же все это было удовлетворительно опровергнуто. В следующем номере газеты была предпринята попытка бросить подозрение на самого Бове. Редактор говорит:
  “ Итак, в этом вопросе происходит перемена. Нам рассказывают, что однажды, когда некая мадам Б. была в доме мадам Роже, мсье Бове, который выходил, сказал ей, что там ожидают жандарма, и она, мадам Б., не должна ничего говорить жандарму, пока он не вернется, но пусть этим занимается он.... При нынешнем положении дел мсье Бове, по-видимому, держит все это дело запертым у себя в голове. Без господина Бове нельзя сделать ни единого шага, потому что, куда бы вы ни пошли, вы столкнетесь с ним.... По какой-то причине он решил, что никто не должен иметь никакого отношения к разбирательству, кроме него самого, и он отодвинул родственников мужского пола с дороги, по их словам, весьма необычным образом. Похоже, он был очень не расположен позволять родственникам видеть тело.
  Следующий факт придал некоторую окраску подозрению, таким образом брошенному на Бове. Посетитель в его офисе за несколько дней до исчезновения девушки и в отсутствие хозяйки заметил розу в замочной скважине двери и имя “Мари”, начертанное на грифельной доске, которая висела поблизости.
  Общее впечатление, насколько нам удалось почерпнуть из газет, сводилось к тому, что Мари стала жертвой банды головорезов — что они перенесли ее через реку, жестоко обращались с ней и убили. "Коммерсьель" (* 11), однако, издание с большим влиянием, серьезно боролось с этой популярной идеей. Я процитирую один или два отрывка из его колонок:
  “Мы убеждены, что преследование до сих пор велось по ложному следу, поскольку оно было направлено к барьеру Руль. Невозможно, чтобы человек, столь хорошо известный тысячам людей, как эта молодая женщина, прошел три квартала и никто ее не увидел; и любой, кто увидел бы ее, запомнил бы это, потому что она интересовала всех, кто ее знал. Это было, когда улицы были полны людей, когда она вышла на улицу.... Невозможно, чтобы она могла пройти к барьеру дю Руль или на улицу Дром, не будучи узнанной дюжиной человек; однако никто не заявил, что видел ее у дверей дома ее матери, и нет никаких свидетельств, кроме показаний, касающихся выраженных ею намерений, что она вообще выходила. Ее платье было разорвано, обернуто вокруг нее и перевязано; таким образом, тело несли как сверток. Если бы убийство было совершено у Барьера дю Руль, в подобном мероприятии не было бы необходимости. Тот факт, что тело было найдено плавающим недалеко от Барьера, не является доказательством того, где оно было брошено в воду..... Кусок одной из нижних юбок несчастной девушки, два фута длиной и один фут шириной, был оторван и завязан у нее под подбородком на затылке, вероятно, чтобы предотвратить крики. Это сделали парни, у которых не было носового платка”.
  Однако за день или два до того, как префект обратился к нам, в полицию поступила важная информация, которая, казалось, опровергла, по крайней мере, основную часть аргументов Коммерселя. Два маленьких мальчика, сыновья некоей мадам Делюк, бродя по лесу близ Барьера дю Руль, случайно забрели в густую чащу, в которой лежали три или четыре больших камня, образующих нечто вроде сиденья со спинкой и скамеечкой для ног. На верхнем камне лежала белая нижняя юбка, на втором - шелковый шарф. Здесь же были найдены зонтик, перчатки и носовой платок. На платке было написано “Мари Роже”. Фрагменты платья были обнаружены в кустах ежевики вокруг. Земля была вытоптана, кусты сломаны, и повсюду виднелись все признаки борьбы. Между зарослями и рекой были обнаружены снятые заборы, а на земле виднелись следы того, что по ней волокли какой-то тяжелый груз.
  Еженедельная газета "Солей" (* 12) опубликовала следующие комментарии по поводу этого открытия — комментарии, которые просто отражали настроения всей парижской прессы:
  “Все эти вещи, очевидно, пролежали там по меньшей мере три или четыре недели; все они сильно заплесневели под действием дождя и слиплись от плесени. Некоторые из них заросли травой. Шелк на зонтике был прочным, но нити были скреплены внутри. Верхняя часть, там, где она была сложена вдвое, была вся покрыта плесенью и гнилью и порвалась при вскрытии..... Куски ее платья, вырванные кустами, были примерно трех дюймов в ширину и шести дюймов в длину. Одна часть была подолом платья, и оно было заштопано; другая часть была частью юбки, а не подолом. Они выглядели как оторванные полоски и лежали на терновом кусте, примерно в футе от земли..... Поэтому не может быть никаких сомнений в том, что место этого ужасающего безобразия было обнаружено”.
  В результате этого открытия появились новые доказательства. Мадам Делюк показала, что она держит придорожную гостиницу недалеко от берега реки, напротив Барьера дю Руль. Район уединенный — особенно такой. Это обычный воскресный курорт городских негодяев, которые переплывают реку на лодках. Около трех часов дня в рассматриваемое воскресенье в гостиницу прибыла молодая девушка в сопровождении молодого человека со смуглым лицом. Они оставались здесь некоторое время. Уезжая, они направились по дороге в густой лес неподалеку. Внимание мадам Делюк привлекло платье, которое носила девушка, из-за его сходства с платьем, которое носила покойная родственница. Особое внимание привлек шарф. Вскоре после отъезда пары появилась банда негодяев, которые вели себя шумно, ели и выпивали, не заплатив, последовали по маршруту молодого человека и девушки, вернулись в гостиницу около сумерек и снова пересекли реку, как будто в большой спешке.
  В тот же вечер, вскоре после наступления темноты, мадам Делюк и ее старший сын услышали женские крики неподалеку от гостиницы. Крики были яростными, но краткими. Мадам Д. узнала не только шарф, найденный в зарослях, но и платье, обнаруженное на трупе. Водитель омнибуса Валенс (* 13) также показал, что видел, как Мари Роже переправлялась на пароме через Сену в указанное воскресенье в компании молодого человека со смуглым цветом лица. Он, Валенс, знал Мари и не мог ошибиться в ее личности. Предметы, найденные в чаще, были полностью опознаны родственниками Мари.
  Свидетельства и информация, собранные таким образом мной из газет по предложению Дюпена, охватывали еще только один момент — но это был момент, имевший, по-видимому, огромное значение. По-видимому, сразу после обнаружения одежды, описанной выше, бездыханное или почти безжизненное тело Сент-Эсташа, жениха Марии, было найдено поблизости от того места, которое все теперь считали местом преступления. Рядом с ним был найден пустой флакон с надписью “лауданум". В его дыхании чувствовался яд. Он умер, не произнеся ни слова. При нем было найдено письмо, в котором он кратко признавался в любви к Мари и намеревался покончить с собой.
  “Едва ли мне нужно говорить вам, ” сказал Дюпен, закончив чтение моих записей, “ что это дело гораздо более запутанное, чем дело на улице Морг, от которого оно отличается в одном важном отношении. Это обычный, хотя и чудовищный случай преступления. В нем нет ничего особенно из ряда вон выходящего. Вы заметите, что по этой причине загадка считалась легкой, хотя по этой причине ее следовало бы считать трудноразрешимой. Таким образом, сначала считалось ненужным предлагать вознаграждение. Мирмидонцы Г. сразу же смогли понять, как и почему могло быть совершено такое зверство. Они могли представить своему воображению способ — много способов — и мотив — много мотивов; и поскольку не было ничего невозможного в том, что любой из этих многочисленных способов и мотивов мог быть действительным, они считали само собой разумеющимся, что один из них должен быть. Но случай, с которым были связаны эти разнообразные фантазии, и само правдоподобие, которое предполагала каждая из них, следовало понимать скорее как указание на трудности, чем на удобства, которые должны сопровождать разъяснение. Я уже отмечал, что именно благодаря выступам над уровнем обыденности разум нащупывает свой путь, если вообще нащупывает, в поисках истины, и что правильный вопрос в таких случаях, как этот, заключается не столько в том, "что произошло?", сколько в том, "что произошло такого, чего никогда раньше не происходило?’ При расследовании в доме мадам Л'Эспанэ (* 14) агенты Г. были обескуражены и сбиты с толку той самой необычностью, которая для должным образом уравновешенного интеллекта была бы вернейшим признаком успеха; в то время как тот же самый интеллект мог бы прийти в отчаяние от заурядности всего, что бросалось в глаза в случае с продавщицей парфюмерии, и все же не предвещать чиновникам префектуры ничего, кроме легкого триумфа.
  “В случае с мадам Л'Эспанэ и ее дочерью даже в начале нашего расследования не было сомнений в том, что было совершено убийство. Мысль о самоубийстве была исключена сразу. И здесь мы с самого начала освобождаемся от всякого предположения о самоубийстве. Тело, найденное у Барьера дю Руль, было обнаружено при таких обстоятельствах, которые не оставляют нам места для смущения по этому важному вопросу. Но было высказано предположение, что обнаруженный труп принадлежит не той Мари Роже, за поимку убийцы или убийц которой предлагается награда и в отношении которой, исключительно, заключено наше соглашение с префектом. Мы оба хорошо знаем этого джентльмена. Не стоит слишком доверять ему. Если, начиная наше расследование с найденного тела и, следовательно, выслеживая убийцу, мы все же обнаружим, что это тело принадлежало кому-то другому, а не Мари; или, если, отталкиваясь от живой Мари, мы найдем ее, но обнаружим, что на нее не было совершено покушения — в любом случае мы теряем нашу работу; поскольку нам приходится иметь дело с месье Г. Следовательно, для наших собственных целей, если не для целей правосудия, необходимо, чтобы нашим первым шагом было установление личности трупа и пропавшей Мари Роже.
  “Для общественности аргументы "Л'Этуаль" имели вес; и то, что сам журнал убежден в их важности, видно из того, как он начинает одно из своих эссе на эту тему: "В нескольких утренних газетах того дня, — говорится в нем, - говорится о заключительной статье в понедельничном номере "Этуаль"". Мне эта статья кажется мало что доказывающей, кроме усердия ее автора. Мы должны иметь в виду, что, как правило, целью наших газет является скорее создание сенсации — выставление своей точки зрения, — чем продвижение дела истины. Последняя цель преследуется только тогда, когда кажется, что она совпадает с первой. Печать, которая просто придерживается обычного мнения (каким бы хорошо обоснованным это мнение ни было), не завоевывает доверия толпы. Народная масса считает глубоким только того, кто предлагает острые противоречия общей идеи. С точки зрения логики, не меньше, чем в литературе, именно эпиграмма получает самую непосредственную и всеобщую оценку. В обоих случаях это заслуга самого низкого порядка.
  Я хочу сказать, что именно смешанная эпиграмма и мелодрама идеи о том, что Мари Роже все еще жива, а не какое-либо истинное правдоподобие этой идеи, подсказали ее "Л'Этуаль" и обеспечили ей благосклонный прием публики. Давайте рассмотрим основные положения аргументации этого журнала, стараясь избежать непоследовательности, с которой она изначально изложена.
  “Первая цель автора - показать, исходя из краткости промежутка времени между исчезновением Мари и обнаружением плавающего трупа, что этот труп не может принадлежать Мари. Сокращение этого интервала до минимально возможного размера, таким образом, сразу становится целью рассуждающего. В стремительном стремлении к этой цели он с самого начала прибегает к простым предположениям. ‘Глупо предполагать, ’ говорит он, ‘ что убийство, если оно было совершено над ее телом, могло быть совершено достаточно быстро, чтобы убийцы смогли выбросить тело в реку до полуночи’. Мы сразу же спрашиваем, и очень естественно, почему? Почему глупо предполагать, что убийство было совершено в течение пяти минут после того, как девушка покинула дом своей матери? Почему глупо предполагать, что убийство было совершено в какое-то определенное время суток? Покушения происходили в любое время суток. Но если бы убийство произошло в любой момент между девятью часами утра в воскресенье и без четверти полночь, все равно было бы достаточно времени, ‘чтобы бросить тело в реку до полуночи’. Таким образом, это предположение сводится именно к тому, что убийство было совершено вовсе не в воскресенье, и, если мы позволим "Л'Этуаль" предположить это, мы можем позволить ей любые вольности. Абзац, начинающийся словами "Глупо предполагать, что убийство и т. Д.", Каким бы он ни был напечатан в "Л'Этуаль", можно представить, что он действительно существовал в мозгу его автора: "Глупо предполагать, что убийство, если убийство было совершено над телом, могло быть совершено достаточно скоро, чтобы позволить убийцам бросить тело в реку до полуночи; глупо, говорим мы, предполагать все это и в то же время предполагать (как мы полны решимости предположить), что тело не было брошено в воду до наступления полуночи". полночь" — предложение само по себе достаточно несущественное, но не настолько абсурдное, как напечатанное.
  “Если бы моей целью было, - продолжал Дюпен, - просто привести аргументы против этого отрывка аргументации "Л'Этуаль", я мог бы спокойно оставить его там, где он есть. Однако мы должны иметь дело не с "Л'Этуаль", а с правдой. Предложение, о котором идет речь, имеет только одно значение в его нынешнем виде; и это значение я справедливо изложил; но важно то, что мы скрываем за простыми словами идею, которую эти слова явно подразумевали, но не смогли передать. В намерения журналиста входило сказать, что, в какое бы время дня или ночи воскресенья ни было совершено это убийство, маловероятно, что убийцы отважились бы отнести труп к реке до полуночи. И в этом, действительно, заключается предположение, на которое я жалуюсь. Предполагается, что убийство было совершено в таком месте и при таких обстоятельствах, что стало необходимым отнести его к реке. Итак, убийство могло произойти на берегу реки или в самой реке; и, таким образом, к сбрасыванию трупа в воду можно было прибегнуть в любое время дня и ночи как к наиболее очевидному и немедленному способу избавления. Вы поймете, что я не предлагаю здесь ничего вероятного или совпадающего с моим собственным мнением. Мой замысел, пока что, не имеет отношения к фактам дела. Я просто хочу предостеречь вас от всего тона предложения "Л'Этуаль", с самого начала обратив ваше внимание на его характер ex parte.
  Установив, таким образом, ограничение в соответствии со своими собственными предвзятыми представлениями; предположив, что, если бы это было тело Мари, оно могло находиться в воде лишь очень короткое время, журнал продолжает:
  Весь опыт показывает, что утонувшим телам или телам, брошенным в воду сразу после насильственной смерти, требуется от шести до десяти дней, чтобы произошло достаточное разложение, позволяющее поднять их на поверхность. Даже когда над трупом стреляют из пушки и он поднимается после пяти-шести дней погружения в воду, он снова тонет, если его оставить в покое.
  “Эти утверждения были молчаливо приняты всеми парижскими газетами, за исключением Le Moniteur. (* 15) Эта последняя публикация пытается опровергнуть ту часть абзаца, в которой говорится только о "телах утонувших", цитируя примерно пять или шесть случаев, когда тела людей, которые, как известно, утонули, были найдены всплывающими по истечении меньшего времени, чем настаивает "Л'Этуаль". Но есть что-то чрезмерно нефилософское в попытке "Монитер" опровергнуть общее утверждение "Л'Этуаль" путем приведения конкретных примеров, опровергающих это утверждение. Если бы можно было привести пятьдесят вместо пяти примеров тел, найденных плавающими по истечении двух или трех дней, эти пятьдесят примеров все равно можно было бы правильно рассматривать только как исключения из правила "Л'Этуаль" до тех пор, пока само правило не будет опровергнуто. Признавая правило (и "Монитер" этого не отрицает, настаивая лишь на исключениях из него), аргумент "Этуаля" остается в полной силе; ибо этот аргумент не претендует на то, чтобы затрагивать нечто большее, чем вопрос о вероятности того, что тело поднялось на поверхность менее чем за три дня; и эта вероятность будет свидетельствовать в пользу позиции "Этуаля" до тех пор, пока примеров, приведенных столь по-детски, не станет достаточно для установления противоположного правила.
  Вы сразу увидите, что все аргументы по этому поводу следует приводить, если они вообще имеются, против самого правила; и с этой целью мы должны изучить обоснование правила. Итак, человеческое тело, в целом, не намного легче и не намного тяжелее воды Сены; иными словами, удельный вес человеческого тела в его естественном состоянии примерно равен объему пресной воды, которую оно вытесняет. Тела полных и мясистых людей с мелкими костями и женщин в целом легче, чем тела худощавых и ширококостных людей и мужчин; а на удельный вес воды в реке в некоторой степени влияет наличие морского прилива. Но, оставляя за скобками этот прилив, можно сказать, что очень немногие человеческие тела вообще затонут, даже в пресной воде, по собственной воле. Почти любой человек, упавший в реку, сможет всплыть, если он допустит, чтобы удельный вес воды был в достаточной степени приведен в соответствие с его собственным, то есть если он допустит погружение всего своего тела, за как можно меньшим исключением. Подходящим положением для того, кто не умеет плавать, является вертикальное положение ходока на суше, с полностью запрокинутой головой и погружением в воду; только рот и ноздри остаются над поверхностью. Оказавшись в таких обстоятельствах, мы обнаружим, что плывем без труда и напряжения. Очевидно, однако, что силы тяжести тела и основной массы вытесненной воды очень хорошо сбалансированы, и что незначительная величина приведет к преобладанию того и другого. Рука, например, поднятая из воды и, таким образом, лишенная опоры, представляет собой дополнительный вес, достаточный для погружения всей головы, в то время как случайная помощь самого маленького куска дерева позволит нам приподнять голову, чтобы осмотреться. Теперь, когда человек, непривычный к плаванию, борется изо всех сил, руки неизменно выбрасываются вверх, в то время как делается попытка удерживать голову в ее обычном перпендикулярном положении. Результатом является погружение рта и ноздрей, а также поступление воды в легкие при попытках дышать под поверхностью. В желудок также поступает много жидкости, и все тело становится тяжелее из-за разницы между весом воздуха, первоначально наполнявшего эти полости, и весом жидкости, которая теперь их заполняет. Этой разницы, как правило, достаточно, чтобы заставить тело опуститься, но ее недостаточно в случаях с людьми с тонкими костями и ненормальным количеством вялого или жирового вещества. Такие особи всплывают даже после того, как утонули.
  Предполагается, что труп находится на дне реки и будет оставаться там до тех пор, пока каким-то образом его удельный вес снова не станет меньше, чем у массы воды, которую он вытесняет. Этот эффект вызывается разложением или иным способом. Результатом разложения является образование газа, который растягивает клеточные ткани и все полости и придает им такой ужасный вздутый вид. Когда это вздутие заходит настолько далеко, что объем трупа существенно увеличивается без соответствующего увеличения массы тела, его удельный вес становится меньше, чем у вытесненной воды, и он немедленно появляется на поверхности. Но разложение модифицируется бесчисленными обстоятельствами — ускоряется или замедляется бесчисленными факторами; например, жарой или холодом в определенное время года, минеральной пропиткой или чистотой воды, ее глубиной или мелководьем, ее текучестью или застоем, темпераментом тела, его инфекцией или отсутствием болезней перед смертью. Таким образом, очевидно, что мы не можем с какой-либо точностью определить период, в течение которого труп восстанет в результате разложения. При определенных условиях этот результат был бы достигнут в течение часа; при других он мог бы вообще не наступить. Существуют химические вливания, с помощью которых организм животного может быть навсегда защищен от порчи; одним из них является бихлорид ртути. Но, помимо разложения, может происходить и очень часто происходит образование газов в желудке в результате ацетозного брожения растительных веществ (или в других полостях по другим причинам), достаточное для того, чтобы вызвать растяжение, которое вытащит тело на поверхность. Эффект, производимый выстрелом из пушки, - это эффект простой вибрации. Это может либо освободить труп от мягкой грязи или ила, в которые он погружен, таким образом позволяя ему подняться, когда другие органы уже подготовили его к этому; или это может преодолеть прочность некоторых гниющих участков клетчатки, позволяя полостям расширяться под воздействием газа.
  Имея, таким образом, перед нами всю философию этого предмета, мы можем легко проверить с ее помощью утверждения "Л'Этуаль". ‘Весь опыт показывает, ’ говорится в этой статье, ‘ что утонувшим телам или телам, брошенным в воду сразу после насильственной смерти, требуется от шести до десяти дней, чтобы произошло достаточное разложение, позволяющее поднять их на поверхность. Даже когда над трупом стреляют из пушки и он поднимается после пяти-шести дней погружения в воду, он снова тонет, если его оставить в покое.
  “Весь этот абзац теперь, должно быть, выглядит тканью непоследовательности и бессвязности. Весь опыт не показывает, что "утонувшим телам’ требуется от шести до десяти дней для того, чтобы произошло достаточное разложение, позволяющее поднять их на поверхность. И наука, и опыт показывают, что период их роста является и обязательно должен быть неопределенным. Более того, если тело поднялось на поверхность в результате выстрела из пушки, оно не "утонет снова, если его оставить в покое", пока разложение не продвинется настолько далеко, что позволит выйти образовавшемуся газу. Но я хотел бы обратить ваше внимание на различие, которое проводится между "телами утонувших" и "телами, брошенными в воду сразу после насильственной смерти’. Хотя автор признает это различие, он все же относит их всех к одной категории. Я показал, как происходит то, что тело тонущего человека становится особенно тяжелее, чем его масса в воде, и что он вообще не утонул бы, если бы не усилия, с помощью которых он поднимает руки над поверхностью, и его судорожные вдохи, когда он находится под поверхностью, — вздохи, которые вместе с водой замещают первоначальный воздух в легких. Но эта борьба и эти судорожные вздохи не происходили бы в теле, "брошенном в воду сразу после насильственной смерти’. Таким образом, в последнем случае тело, как правило, вообще не затонуло бы - факт, о котором "Л'Этуаль", очевидно, не осведомлена. Когда разложение достигнет очень большой степени — когда плоть в значительной степени отделится от костей, — тогда, конечно, но не раньше, чем мы потеряем труп из виду.
  “ А теперь, что мы должны сделать с аргументом, что найденное тело не могло принадлежать Мари Роже, потому что по прошествии всего трех дней это тело было найдено плавающим? Если бы она утонула, то, будучи женщиной, могла бы никогда не утонуть; или, утонув, могла бы снова появиться через двадцать четыре часа, а то и меньше. Но никто не предполагает, что она утонула; и поскольку она умерла до того, как ее бросили в реку, ее могли найти плавающей в любой момент времени после этого.
  “Но, - говорит "Л'Этуаль", - если бы изуродованное тело пролежало на берегу до вечера вторника, на берегу были бы обнаружены какие-то следы убийц’. Здесь поначалу трудно уловить намерение рассуждающего. Он хочет предвосхитить то, что, по его мнению, было бы возражением против его теории, а именно: что тело пролежало на берегу два дня, подвергаясь быстрому разложению — более быстрому, чем при погружении в воду. Он предполагает, что, если бы это было так, это могло бы всплыть на поверхность в среду, и думает, что только при таких обстоятельствах это могло так проявиться. Соответственно, он спешит доказать, что оно хранилось не на берегу; ибо, если это так, ‘на берегу были бы найдены какие-то следы убийц’. Я полагаю, вы улыбаетесь такому следствию. Вас не заставят понять, как простое пребывание трупа на берегу могло привести к умножению следов убийц. Я тоже не могу
  “И более того, крайне маловероятно, - продолжает наш журнал, - что какие-либо злодеи, совершившие такое убийство, как здесь предполагается, бросили бы тело в воду без груза, чтобы оно утонуло, когда такую предосторожность можно было так легко принять’. Обратите внимание на смехотворную путаницу мыслей! Никто — даже "Л'Этуаль" — не оспаривает убийство, совершенное найденным телом. Следы насилия слишком очевидны. Цель нашего аргумента - просто показать, что это тело принадлежит не Мари. Он хочет доказать, что Мари не была убита, а не то, что трупа не было. Однако его наблюдение подтверждает только последнее. Здесь труп без прикрепленного груза. Убийцы, бросая его в воду, не преминули бы прикрепить груз. Следовательно, он был брошен не убийцами. Это все, что доказано, если вообще что-либо доказано. Вопрос об идентичности даже не ставился, и "Л'Этуаль" прилагала огромные усилия, чтобы просто опровергнуть то, что она признала всего минуту назад. "Мы совершенно убеждены, - говорится в нем, - что найденное тело принадлежало убитой женщине".
  И это не единственный случай, даже в данном разделе его предмета, когда наш мыслитель невольно возражает против самого себя. Я уже говорил, что его очевидная цель - сократить, насколько это возможно, интервал между исчезновением Мари и обнаружением трупа. Тем не менее, мы находим, что он настаивает на том, что никто не видел девочку с того момента, как она покинула дом своей матери. ‘У нас нет доказательств, ’ говорит он, ‘ что Мари Роже была в стране живых после девяти часов вечера в воскресенье, двадцать второго июня’. Поскольку его довод, очевидно, является аргументом ex parte, ему следовало бы, по крайней мере, оставить этот вопрос вне поля зрения; ибо, если бы было известно, что кто-либо видел Мари, скажем, в понедельник или во вторник, интервал, о котором идет речь, был бы значительно сокращен, и, по его собственному разумению, вероятность того, что труп принадлежал гризетке, значительно уменьшилась. Тем не менее забавно наблюдать, что "Л'Этуаль" настаивает на своей точке зрения, полностью веря в то, что она развивает свою общую аргументацию.
  Воспользуемся теперь той частью этого аргумента, которая относится к опознанию трупа Бове. Что касается волос на руке, "Л'Этуаль" явно лукавила. Месье Бове, не будучи идиотом, никогда бы не стал настаивать при опознании трупа просто на волосах на руке. Нет руки без волос. Общность выражения "Л'Этуаль’ - простое искажение фразеологии свидетеля. Он, должно быть, говорил о какой-то особенности этих волос. Должно быть, это была особенность цвета, количества, длины или ситуации.
  “Ее ступня, ’ говорится в дневнике, - была маленькой — как и тысячи ног. Ее подвязка не является доказательством чего бы то ни было, как и ее туфли, поскольку туфли и подвязки продаются в упаковках. То же самое можно сказать и о цветах на ее шляпке. Одна вещь, на которой мсье Бове категорически настаивает, заключается в том, что застежка на найденной подвязке была отодвинута назад, чтобы ее можно было застегнуть. Это ничего не значит, поскольку большинство женщин считают уместным взять пару подвязок домой и подогнать их под размер конечностей, которые они должны облегать, вместо того, чтобы примерять их в магазине, где они покупают ’. Здесь трудно предположить, что рассуждающий говорит серьезно. Если бы мсье Бове, разыскивая тело Мари, обнаружил труп, соответствующий по общим размерам и внешнему виду пропавшей девушке, у него были бы основания (вообще не касаясь вопроса об одежде) составить мнение, что его поиски увенчались успехом. Если бы в дополнение к общему размеру и контуру он обнаружил на руке особый волосяной покров, который он наблюдал у живой Мари, его мнение могло бы справедливо укрепиться; и увеличение уверенности вполне могло быть связано с особенностью или необычностью волосяного покрова. Если бы ноги Мари были маленькими, то и ноги трупа тоже были маленькими, увеличение вероятности того, что тело принадлежало Мари, было бы увеличением не в чисто арифметическом соотношении, а в строго геометрическом, или накопительном. Добавьте ко всему этому туфли, которые, как известно, были на ней в день исчезновения, и, хотя эти туфли могут быть ‘проданы упаковками", вы настолько увеличиваете вероятность, что граничите с уверенностью. То, что само по себе не было бы доказательством идентичности, становится благодаря своей подтверждающей позиции доказательством наиболее достоверным. Тогда положите нам цветы в шляпку, соответствующую тем, которые были на пропавшей девушке, и мы больше ничего не будем искать. Если только один цветок, мы больше ничего не будем искать — что тогда, если два, или три, или больше? Каждое последующее доказательство является множественным доказательством, которое не добавляется к доказательству, а умножается на сотни или тысячи. Давайте теперь обнаружим на покойном такие же подвязки, какими пользовались живые, и это будет почти безумием. Но оказалось, что эти подвязки затянуты застежкой точно так же, как ее собственные были затянуты Мари незадолго до того, как она покинула дом. Сомневаться сейчас - безумие или лицемерие. То, что "Л'Этуаль" говорит о том, что это сокращение от "подвязки" является обычным явлением, не показывает ничего, кроме упорства компании в заблуждении. Эластичный характер застежки-подвязки сам по себе демонстрирует необычность аббревиатуры. То, что предназначено для регулировки само по себе, при необходимости требует посторонней регулировки, но редко. Должно быть, это была случайность в самом строгом смысле этого слова, что эти подвязки Мари нуждались в описанном затягивании. Только они могли бы достаточно точно установить ее личность. Но дело не в том, что на трупе были обнаружены подвязки пропавшей девушки, или ее туфли, или ее шляпка, или цветы ее шляпки, или ее ступни, или особая отметина на руке, или ее общий размер и внешность — дело в том, что у трупа было все это и все вместе. Если бы было доказано, что у редактора "Л'Этуаль" действительно были сомнения, в данных обстоятельствах в его случае не было бы необходимости в комиссии по расследованию безумий. Он счел разумным повторить светскую беседу юристов, которые, по большей части, довольствуются повторением прямоугольных предписаний судов. Здесь я хотел бы отметить, что очень многое из того, что отвергается судом в качестве доказательств, является лучшим доказательством для интеллекта. Для суда, руководствующегося общими принципами доказывания — признанными и закрепленными принципами, — уклонение от рассмотрения конкретных случаев недопустимо. И это непоколебимое следование принципу, со строгим игнорированием противоречащих друг другу исключений, является надежным способом достижения максимума достижимой истины за любой длительный промежуток времени. Следовательно, массовая практика носит философский характер; но от этого не менее очевидно, что она порождает огромные индивидуальные ошибки. (*16)
  “Что касается инсинуаций, выдвинутых в адрес Бове, вы будете готовы отмахнуться от них на одном дыхании. Вы уже поняли истинный характер этого доброго джентльмена. Он человек занятой, в нем много романтики и мало остроумия. Любой человек такого склада в случае настоящего волнения легко поведет себя так, что навлечет на себя подозрения со стороны чрезмерно проницательных или недоброжелательных людей. Мсье Бове (как явствует из ваших заметок) имел несколько личных бесед с редактором "Л'Этуаль" и оскорбил его, высказав мнение, что труп, вопреки теории редактора, на самом деле принадлежал Мари. ‘Он упорствует, - говорится в документе, - утверждая, что труп принадлежал Мари, но не может привести обстоятельства, в дополнение к тем, которые мы прокомментировали, которые заставили бы других поверить’. Теперь, не возвращаясь к тому факту, что более веские доказательства, "чтобы заставить других поверить", никогда не могли быть представлены, можно отметить, что в случае такого рода вполне можно понять, что человек верит, не имея возможности привести ни одной причины для веры второй стороны. Нет ничего более расплывчатого, чем впечатления об индивидуальной идентичности. Каждый человек узнает своего ближнего, однако есть несколько случаев, когда кто-либо готов назвать причину своего признания. Редактор "Л'Этуаль" не имел права обижаться на необоснованную веру месье Бове.
  Будет установлено, что подозрительные обстоятельства, в которые он вовлечен, гораздо лучше согласуются с моей гипотезой о романтическом увлечении телом, чем с предположением рассуждающего о вине. Приняв более благожелательную интерпретацию, мы без труда поймем розу в замочной скважине; ‘Мари’ на грифельной доске; ‘расталкивание локтями родственников мужского пола’; ‘нежелание позволять им видеть тело’; предостережение мадам Б., что она не должна вступать в разговор с жандармом до его возвращения (Бове); и, наконец, его очевидную решимость "никто, кроме него, не должен иметь никакого отношения к происходящему’. Мне кажется неоспоримым, что Бове был поклонником Мари, что она кокетничала с ним и что он честолюбиво стремился, как считалось, пользоваться ее полной близостью и доверием. Я больше ничего не скажу по этому поводу; и, поскольку доказательства полностью опровергают утверждение ”Л'Этуаль", касаясь вопроса об апатии со стороны матери и других родственников — апатии, несовместимой с предположением, что они верят, что труп принадлежал продавщице парфюмерии, - мы теперь продолжим, как если бы вопрос о личности был решен к нашему полному удовлетворению ".
  “А что, - спросил я, - вы думаете о мнении ”Коммерсьель“?”
  “Что по духу они гораздо более достойны внимания, чем все, что было обнародовано по этому вопросу. Выводы из предпосылок философичны и точны; но предпосылки, по крайней мере в двух случаях, основаны на несовершенном наблюдении. "Коммерсьель" хочет сообщить, что Мари была схвачена какой-то бандой подлых негодяев недалеко от дома ее матери. ‘Невозможно, ’ настаивает он, ‘ чтобы человек, столь хорошо известный тысячам людей, как эта молодая женщина, прошел три квартала и никто ее не увидел’. Это идея человека— давно проживающего в Париже, публичного человека, чьи прогулки по городу в основном ограничивались окрестностями государственных учреждений. Он отдает себе отчет в том, что редко проходит дальше дюжины кварталов от своего собственного бюро без того, чтобы его не узнали и к нему не обратились. И, зная степень своего личного знакомства с другими, а других - с ним, он сравнивает свою дурную славу с известностью продавщицы парфюмерии, не находит между ними большой разницы и сразу приходит к выводу, что она, судя по ее походке, была бы в равной степени подвержена узнаванию, как и он сам в своей. Это могло быть так только в том случае, если бы ее прогулки носили такой же неизменный, методичный характер и находились в пределах того же ограниченного региона, что и его собственные. Он ходит взад и вперед, через равные промежутки времени, в пределах ограниченной периферии, изобилующей индивидуумами, которых побуждает наблюдать за его персоной интерес к родству его занятий с их собственными. Но прогулки Мари в целом можно считать дискурсивными. В данном конкретном случае будет пониматься как наиболее вероятное, что она следовала маршрутом, более чем в среднем отличавшимся от ее обычных. Параллель, которая, как мы предполагаем, существовала в сознании Le Commerciel, могла бы сохраниться только в том случае, если бы два человека пересекали весь город. В этом случае, при условии равенства личных знакомств, были бы равны и шансы на то, что было бы совершено равное количество личных встреч. Со своей стороны, я считаю не только возможным, но и гораздо более чем вероятным, что Мари могла в любой данный период времени следовать любым из многочисленных маршрутов между своим домом и домом своей тети, не встретив ни одного человека, которого она знала или которым она была известна. Рассматривая этот вопрос в его полном и надлежащем свете, мы должны постоянно помнить о большой диспропорции между личными знакомствами даже самого известного человека в Париже и всего населения самого Парижа.
  - Но какой бы убедительной ни казалась версия “Коммерсьель", она значительно уменьшится, если мы примем во внимание час, в который девушка вышла за границу. ‘Она вышла, когда улицы были полны людей", - говорит "Коммерсьель". Но это было не так. Это было в девять часов утра. Теперь в девять часов утра каждую неделю, за исключением воскресенья, улицы города, это правда, запружены людьми. В девять часов воскресенья население в основном находится по домам, готовясь к посещению церкви. Ни один наблюдательный человек не мог не заметить необычайно пустынного вида города примерно с восьми до десяти утра каждой субботы. Между десятью и одиннадцатью улицы переполнены, но не в такое раннее время, как указано.
  “Есть еще один момент, в котором, по-видимому, со стороны Le Commerciel не хватает наблюдательности. ‘Кусок, ’ говорится в нем, ‘ от одной из нижних юбок несчастной девушки, длиной в два фута и шириной в один фут, был оторван и завязан у нее под подбородком и вокруг затылка, вероятно, чтобы предотвратить крики. Это было сделано парнями, у которых не было носовых платков.’ Обоснована ли эта идея или нет, мы постараемся выяснить позже; но под "парнями, у которых нет носовых платков’ редактор подразумевает низший класс хулиганов. Это, однако, именно то описание людей, у которых всегда найдутся носовые платки, даже если они лишены рубашек. У вас, должно быть, была возможность наблюдать, насколько незаменимым в последние годы для отъявленного мерзавца стал носовой платок”.
  - И что мы должны думать, - спросил я, - о статье в “Солей”?
  “ Что очень жаль, что его создатель не родился попугаем — в этом случае он был бы самым прославленным попугаем своей расы. Он просто повторил отдельные пункты уже опубликованного заключения, собрав их с похвальным усердием из этой статьи и из той. "Все эти вещи, очевидно, пролежали там, - говорит он, - по крайней мере, три или четыре недели, и не может быть никаких сомнений в том, что место этого ужасного преступления было обнаружено’. Факты, пересказанные здесь Ле Солеем, действительно очень далеки от того, чтобы рассеять мои собственные сомнения по этому поводу, и мы рассмотрим их более подробно ниже в связи с другим разделом темы.
  “ В настоящее время мы должны заняться другими расследованиями. Вы не могли не отметить крайнюю небрежность осмотра трупа. Безусловно, вопрос о личности был легко решен или должен был быть решен; но требовалось выяснить и другие моменты. Было ли тело каким-либо образом разграблено? Были ли у покойной при себе какие-либо украшения, когда она покидала дом? если да, были ли у нее какие-либо украшения, когда их нашли? Это важные вопросы, совершенно не затронутые доказательствами; и есть другие, не менее важные, на которые не обратили внимания. Мы должны попытаться удовлетворить себя путем личного расследования. Дело Сент-Эсташа должно быть пересмотрено. У меня нет никаких подозрений в отношении этого человека; но давайте действовать методично. Мы, вне всякого сомнения, удостоверимся в достоверности показаний под присягой относительно его местонахождения в воскресенье. Показания под присягой такого характера легко превратить в мистификацию. Однако, если здесь не будет ничего плохого, мы откажемся от участия Сент-Эсташа в наших расследованиях. Его самоубийство, каким бы убедительным ни было подозрение, если бы было установлено, что в показаниях под присягой был обман, без такого обмана ни в коем случае не является необъяснимым обстоятельством или таким, которое могло бы заставить нас отклониться от линии обычного анализа.
  “В том, что я сейчас предлагаю, мы отбросим внутренние моменты этой трагедии и сосредоточим наше внимание на ее окраинах. Не менее распространенной ошибкой в расследованиях, подобных этому, является ограничение расследования непосредственным, при полном игнорировании сопутствующих или косвенных событий. Неправильной практикой судов является ограничение доказательств и обсуждений рамками кажущейся значимости. Однако опыт показал, и истинная философия всегда будет показывать, что огромная, возможно, даже большая часть истины проистекает из кажущегося несущественным. Именно исходя из духа этого принципа, если не совсем из его буквы, современная наука решила рассчитывать на непредвиденное. Но, возможно, вы меня не понимаете. История человеческого знания так непрерывно показывала, что побочным, или эпизодическим, или случайным событиям мы обязаны самыми многочисленными и самыми ценными открытиями, что в конце концов стало необходимым, при любом перспективном взгляде на улучшение, делать не только большие, но и максимально допустимые скидки на изобретения, которые возникнут случайно и совершенно выходят за рамки обычных ожиданий. Уже не является философским основывать на том, что было, видение того, что должно быть. Случайность признается частью фундамента. Мы превращаем случайность в предмет абсолютного расчета. Мы подчиняем неожиданное и невообразимое математическим формулам школ.
  Я повторяю, что это не более чем факт, что большая часть всей истины возникла из сопутствующего; и только в соответствии с духом принципа, связанного с этим фактом, я бы отвел расследование в данном случае от протоптанной и доселе бесплодной почвы самого события к современным обстоятельствам, которые его окружают. Пока вы будете проверять достоверность показаний под присягой, я изучу газеты в более общем плане, чем вы до сих пор это делали. Пока что мы только изучили область расследования; но будет действительно странно, если всесторонний обзор печатных изданий, такой, как я предлагаю, не даст нам нескольких мельчайших деталей, которые определят направление расследования ”.
  Следуя предложению Дюпена, я тщательно изучил дело с письменными показаниями под присягой. Результатом стало твердое убеждение в их обоснованности и, как следствие, в невиновности Сент-Эсташа. Тем временем мой друг занялся, как мне показалось, мелочью совершенно беспредметной, изучением различных газетных подшивок. В конце недели он положил передо мной следующие выдержки:
  “Около трех с половиной лет назад беспорядки, очень похожие на нынешние, были вызваны исчезновением той самой Мари Роже из парфюмерной лавки месье Ле Блана в Пале-Рояле. Однако в конце недели она снова появилась в своей обычной лавке, как всегда, за исключением легкой бледности, не совсем обычной. Месье Ле Блан и ее мать заявили, что она просто была в гостях у какого-то друга в деревне, и дело быстро замяли. Мы предполагаем, что нынешнее отсутствие является причудой той же природы и что по истечении недели или, возможно, месяца она снова будет среди нас”. — Вечерняя газета, понедельник, 23 июня. (*17)
  “Вчерашний вечерний журнал сообщает о таинственном исчезновении мадемуазель Роже. Хорошо известно, что в течение недели своего отсутствия в парфюмерной лавке Le Blanc она находилась в компании молодого морского офицера, широко известного своими распутствами. Предполагается, что ссора волею провидения привела к ее возвращению домой. У нас есть имя упомянутого лотаря, который в настоящее время находится в Париже, но по очевидным причинам мы воздерживаемся разглашать его”. — Le Mercurie, утро вторника, 24 июня. (*18)
  “Позавчера недалеко от этого города было совершено преступление самого чудовищного характера. Один джентльмен со своей женой и дочерью около наступления сумерек воспользовался услугами шестерых молодых людей, которые лениво катались на лодке взад-вперед у берегов Сены, чтобы перевезти его через реку. Добравшись до противоположного берега, трое пассажиров вышли из лодки и прошли так далеко, что оказались вне поля зрения лодки, когда дочь обнаружила, что оставила в ней свой зонтик. Она вернулась за ним, была схвачена бандой, унесена в ручей, ей заткнули рот кляпом, с ней жестоко обращались и, наконец, доставили на берег в месте, недалеко от того, где она первоначально села в лодку со своими родителями. Злодеи на время скрылись, но полиция идет по их следу, и некоторые из них скоро будут схвачены”. — Утренняя газета— 25 июня. (*19)
  “Мы получили одно или два сообщения, цель которых — повесить вину за недавнее злодеяние на Менне; (*20) но поскольку этот джентльмен был полностью оправдан в результате добросовестного расследования, и поскольку аргументы нескольких наших корреспондентов кажутся скорее ревностными, чем основательными, мы не считаем целесообразным предавать их огласке”. — Утренняя газета, 28 июня. (*21)
  “Мы получили несколько принудительно составленных сообщений, по-видимому, из разных источников, которые позволяют с полной уверенностью утверждать, что несчастная Мари Роже стала жертвой одной из многочисленных банд негодяев, наводняющих окрестности города в воскресенье. Наше собственное мнение решительно говорит в пользу этого предположения. Мы постараемся найти место для некоторых из этих аргументов позже”. — Вечерняя газета, вторник, 31 июня. (*22)
  “В понедельник один из моряков, связанный с налоговой службой, увидел пустую лодку, плывущую по Сене. На дне лодки лежали паруса. Матрос отбуксировал его под контору баржи. На следующее утро его забрали оттуда без ведома кого-либо из офицеров. Рулевой сейчас в конторе баржи.”—Le Diligence—четверг, 26 июня.
  Прочитав эти различные выдержки, я не только понял, что они не имеют отношения к делу, но и не смог понять, каким образом какую-либо из них можно было бы применить к рассматриваемому вопросу. Я ждал каких-нибудь объяснений от Дюпена.
  “В мои нынешние намерения не входит, ” сказал он, “ останавливаться на первом и втором из этих отрывков. Я скопировал их главным образом для того, чтобы показать вам крайнюю беспечность полиции, которая, насколько я могу понять от префекта, ни в коем случае не потрудилась допросить упомянутого морского офицера. И все же было бы чистой глупостью утверждать, что между первым и вторым исчезновением Мари нет предполагаемой связи. Давайте допустим, что первый побег привел к ссоре между влюбленными и возвращению домой преданного. Теперь мы готовы рассматривать второй побег (если мы знаем, что побег снова имел место) как указание на возобновление ухаживаний предателя, а не как результат новых предложений со стороны второго человека - мы готовы рассматривать это как ‘завершение’ старой любви, а не как начало новой. Шансы десять к одному, что тот, кто однажды сбежал с Мари, снова предложит ей сбежать, а не то, что она, которой предложение о побеге было сделано одним человеком, получит его от другого. И здесь позвольте мне обратить ваше внимание на тот факт, что время, прошедшее между первым установленным фактом и вторым предполагаемым побегом, на несколько месяцев превышает общий период плаваний наших военных кораблей. Помешала ли влюбленному в его первом злодействе необходимость отправиться в море, и воспользовался ли он первым моментом своего возвращения, чтобы возобновить низменные замыслы, еще не вполне осуществленные — или еще не вполне осуществленные им самим? Обо всем этом мы ничего не знаем.
  “ Однако вы скажете, что во втором случае побега не было, как предполагалось. Конечно, нет — но готовы ли мы сказать, что не было расстроенного замысла? За пределами Сент-Эсташа и, возможно, Бове, мы не находим признанных, открытых, достойных поклонников Марии. Ни о ком другом здесь ничего не сказано. Кто же тогда этот тайный любовник, о котором родственники (по крайней мере, большинство из них) ничего не знают, но которого Мари встречает воскресным утром и который так глубоко ей доверяет, что она без колебаний остается с ним до тех пор, пока не опустятся вечерние сумерки среди уединенных рощ Барриер-дю-Руль? Кто этот тайный любовник, спрашиваю я, о котором, по крайней мере, большинство родственников ничего не знают? И что означает странное пророчество мадам Роже в утро отъезда Мари? "Боюсь, я больше никогда не увижу Мари".
  “ Но если мы не можем представить, что мадам Роже была посвящена в план побега, не можем ли мы, по крайней мере, предположить, что этот план был у девушки? Выйдя из дома, она дала понять, что собирается навестить свою тетю на улице Дром, и Сент-Эсташа попросили зайти за ней с наступлением темноты. Теперь, на первый взгляд, этот факт решительно опровергает мое предложение; но давайте поразмыслим. Известно, что она действительно встретила какого-то спутника и переправилась с ним через реку, достигнув Барьера дю Руль в столь поздний час, что было уже три часа пополудни. Но, соглашаясь сопровождать эту особу (с какой бы то ни было целью — к своей матери, известной или неизвестной,), она, должно быть, думала о своем намерении, высказанном при выходе из дома, и об удивлении и подозрении, возникших в душе ее нареченного поклонника Сент-Эсташа, когда, зайдя за ней в назначенный час на улицу Дром, он обнаружил, что ее там не было, и когда, более того, вернувшись в пансион с этим тревожным известием, он узнал о ее продолжающемся отсутствии дома. Я говорю, что она, должно быть, подумала обо всем этом. Она, должно быть, предвидела огорчение Сент-Эсташа, всеобщую подозрительность. Ей и в голову не могло прийти вернуться, чтобы отважиться на это подозрение; но подозрение становится для нее делом тривиальной важности, если мы предположим, что она не собирается возвращаться.
  Мы можем представить, что она думает так— ‘Я должна встретиться с определенным человеком с целью побега или для определенных других целей, известных только мне. Необходимо, чтобы нам не помешали — у нас должно быть достаточно времени, чтобы ускользнуть от преследования — Я дам понять, что навесту свою тетю и проведу день у нее на улице Дром - я попрошу Сент-Эсташа не звать меня до темноты — таким образом, мое отсутствие дома в течение как можно более длительного периода, не вызывая подозрений или беспокойства, будет учтено, и я выиграю больше времени, чем любым другим способом. Если я попрошу Сент-Эсташа зайти за мной с наступлением темноты, он наверняка не зайдет раньше; но если я полностью пренебрегу просьбой зайти за ним, мое время на побег сократится, поскольку ожидается, что я вернусь раньше, и мое отсутствие тем скорее вызовет беспокойство. Итак, если бы я вообще намеревался вернуться — если бы я намеревался просто прогуляться с этим человеком, о котором идет речь, — в мои правила не входило бы приглашать Сент-Эсташа навестить меня; ибо, навестив, он наверняка убедится, что я обманул его, — факт, о котором я мог бы навсегда оставить его в неведении, уйдя из дома, не уведомив его о своем намерении, вернувшись засветло и заявив к тому времени, что был в гостях у моей тети на улице Дром. Но, поскольку в мои планы не входит возвращаться — или не возвращаться в течение нескольких недель — или до тех пор, пока не будут предприняты определенные меры сокрытия, — выигрыш времени - это единственный момент, о котором мне нужно беспокоиться.
  “Вы заметили в своих записях, что наиболее общее мнение по поводу этого печального дела таково и было с самого начала, что девушка стала жертвой банды негодяев. Теперь, при определенных условиях, нельзя пренебрегать общественным мнением. Возникающее само по себе — проявляющееся строго спонтанным образом — мы должны рассматривать как аналогию с той интуицией которая является отличительной чертой отдельного гениального человека. В девяноста девяти случаях из ста я подчинился бы его решению. Но важно, чтобы мы не обнаружили ощутимых следов внушения. Мнение должно быть строго общественным; и это различие часто чрезвычайно трудно уловить и поддерживать. В данном случае мне кажется, что это ‘общественное мнение’ в отношении банды было вызвано сопутствующим событием, которое подробно описано в третьей из моих выдержек. Весь Париж взбудоражен обнаруженным трупом Мари, девушки молодой, красивой и пользующейся дурной славой. Найден этот труп со следами насилия, плавающий в реке. Но теперь стало известно, что в тот самый период или примерно в тот самый период, в который, как предполагается, была убита девушка, банда молодых хулиганов совершила надругательство, аналогичное по характеру тому, которое претерпела покойная, хотя и в меньшей степени, над личностью второй молодой женщины. Удивительно ли, что одно известное злодеяние повлияло на общественное мнение в отношении другого неизвестного? Это суждение ожидало направления, и известное возмущение казалось таким подходящим для того, чтобы позволить себе это! Мари тоже была найдена в реке; и на этой самой реке было совершено это известное злодеяние. Связь этих двух событий была настолько ощутимой, что истинным чудом была бы неспособность населения оценить и ухватиться за нее. Но, на самом деле, одно злодеяние, о котором известно, что оно было совершено таким образом, является, во всяком случае, доказательством того, что другое, совершенное в почти совпадающее время, не было совершено таким образом. Было бы поистине чудом, если бы в то время, как банда хулиганов совершала в данном населенном пункте самое неслыханное преступление, в том же городе, при тех же обстоятельствах, с теми же средствами и приспособлениями, была другая подобная банда, совершившая преступление точно такого же характера, точно в тот же период времени! И все же, во что, если не в эту чудесную цепочку совпадений, призывает нас верить случайно высказанное мнение населения?
  OceanofPDF.com
  Прежде чем продолжить, давайте рассмотрим предполагаемое место убийства - заросли у Барьера дю Руль. Эти заросли, хотя и густые, находились в непосредственной близости от дороги общего пользования. Внутри лежали три или четыре больших камня, образующих нечто вроде сиденья со спинкой и скамеечкой для ног. На верхнем камне была обнаружена белая нижняя юбка, на втором - шелковый шарф. Здесь же были найдены зонтик, перчатки и носовой платок. На платке было написано "Мари Роже". Обрывки платья были видны на ветвях вокруг. Земля была вытоптана, кусты сломаны, и повсюду виднелись все признаки жестокой борьбы.
  “Несмотря на восторженные отзывы, с которыми пресса встретила обнаружение этих зарослей, и единодушие, с которым предполагалось указать точное место преступления, следует признать, что были некоторые очень веские основания для сомнений. Я могу верить, а могу и не верить, что это была та самая сцена, но для сомнений были веские основания. Если бы истинное место происшествия находилось, как предположила "Коммерсьель", по соседству с улицей Паве Сент-Андре, виновные в преступлении, предположив, что они все еще проживают в Париже, естественно, были бы поражены ужасом при виде общественного внимания, столь остро направленного в нужное русло; и в определенных кругах умов сразу же возникло бы ощущение необходимости каких-то усилий, чтобы перенаправить это внимание. И таким образом, поскольку о зарослях Барьера дю Руль уже подозревали, идея разместить предметы там, где они были найдены, могла быть вполне естественной. Нет никаких реальных доказательств, хотя Ле Солей и предполагает это, что обнаруженные предметы находились в чаще более нескольких дней; в то время как есть много косвенных доказательств того, что они не могли оставаться там, не привлекая внимания, в течение двадцати дней, прошедших между роковым воскресеньем и днем, когда они были найдены мальчиками. "Все они сильно заплесневели, - говорит Le Soleil, разделяя мнение своих предшественников, - под действием дождя и слиплись из-за плесени. Вокруг некоторых из них и над ними росла трава. Шелк зонтика был прочным, но нити были переплетены внутри. Верхняя часть, там, где она была сложена вдвое, была вся покрытаплесенью и гнилью и порвалась при вскрытии.’ Что касается того, что трава ‘росла вокруг и над некоторыми из них", очевидно, что этот факт мог быть установлен только со слов и, следовательно, из воспоминаний двух маленьких мальчиков; поскольку эти мальчики сняли предметы и отнесли их домой до того, как их увидела третья сторона. Но трава вырастет, особенно в теплую и влажную погоду (такую, какая была в период убийства), на два-три дюйма за один день. Зонтик, лежащий на недавно вспаханной земле, за одну неделю может быть полностью скрыт из виду пробивающейся травой. И, касаясь той плесени, на которой редактор "Солей" так настойчиво настаивает, что употребляет это слово не менее трех раз в только что процитированном коротком абзаце, неужели он действительно не знает о природе этой плесени? Следует ли ему говорить, что это один из многих классов грибов, самой обычной особенностью которых является их размножение и разложение в течение двадцати четырех часов?
  Таким образом, с первого взгляда мы видим, что то, что было наиболее убедительно приведено в поддержку идеи о том, что статьи находились "по меньшей мере три или четыре недели" в зарослях, абсурдно ничтожно с точки зрения каких-либо доказательств этого факта. С другой стороны, чрезвычайно трудно поверить, что эти предметы могли оставаться в указанной чаще в течение более длительного периода, чем одна неделя, — более длительного периода, чем от одного воскресенья до следующего. Те, кто хоть что-нибудь знает о окрестностях Парижа, знают, как трудно найти уединение, если только оно не находится на большом расстоянии от его пригородов. Такую вещь, как неисследованное или даже редко посещаемое углубление среди его лесов или рощиц, невозможно представить ни на мгновение. Пусть любой, кто, будучи в глубине души любителем природы, все же прикован долгом к пыли и жаре этого огромного мегаполиса, пусть любой такой человек попытается, даже в будние дни, утолить свою жажду уединения среди живописных пейзажей природы, которые непосредственно окружают нас. На каждом втором шаге он будет обнаруживать, что растущее очарование рассеивается голосом и личным вторжением какого-нибудь хулигана или группы разгулявшихся мерзавцев. Он будет искать уединения среди самой густой листвы, но все напрасно. Вот те самые укромные уголки, где немытых больше всего, — вот храмы, которые больше всего оскверняют. С болью в сердце странник убежит обратно в загрязненный Париж, как в менее отвратительный, потому что менее неуместный источник загрязнения. Но если окрестности города так переполнены в рабочие дни недели, то тем более в субботу! Особенно сейчас, когда, освобожденный от трудовых притязаний или лишенный обычных возможностей для совершения преступлений, городской мерзавец стремится за пределы города, не из любви к сельской местности, которую в глубине души он презирает, а чтобы сбежать от ограничений и условностей общества. Он желает не столько свежего воздуха и зеленых деревьев, сколько полной вольности сельской жизни. Здесь, в придорожной гостинице или под листвой леса, он предается, не замечаемый никем, кроме своих приятелей, безумному избытку фальшивого веселья — совместному порождению свободы и рома. Я не говорю ничего, кроме того, что должно быть очевидно каждому беспристрастному наблюдателю, когда повторяю, что обстоятельства, при которых рассматриваемые предметы оставались нераскрытыми в течение более длительного периода, чем от одного воскресенья до другого, в любой чаще в непосредственной близости от Парижа, следует рассматривать как немногим меньшее, чем чудо.
  “Но нет недостатка в других основаниях для подозрения, что статьи были размещены в зарослях с целью отвлечения внимания от реальной сцены безобразия. И, во-первых, позвольте мне обратить ваше внимание на дату обнаружения статей. Сопоставьте это с датой пятой выдержки, сделанной мной из газет. Вы обнаружите, что это открытие последовало почти сразу же за срочным сообщением, отправленным в вечернюю газету. Эти сообщения, хотя и отличались друг от друга и, по—видимому, поступали из разных источников, все сводились к одному и тому же, а именно к привлечению внимания к банде как к виновникам беспорядков и к окрестностям Барриер-дю-Руль как к месту их совершения. Здесь, конечно, подозрение заключается не в том, что в результате этих сообщений или направленного ими общественного внимания предметы были найдены мальчиками; но подозрение могло заключаться в том, и вполне могло заключаться в том, что эти предметы не были найдены мальчиками ранее по той причине, что их ранее не было в зарослях; они были помещены туда только в столь поздний период, как в день или незадолго до даты сообщения, самими виновными авторами этих сообщений.
  “Эта чаща была необычной - чрезвычайно необычной. Она была необычайно густой. Внутри его естественной ограды находились три необычных камня, образующих сиденье со спинкой и скамеечкой для ног. И эта чаща, столь исполненная природного искусства, находилась в непосредственной близости, в нескольких шагах, от жилища мадам Делюк, чьи мальчики имели обыкновение внимательно осматривать окружающие их кустарники в поисках коры сассафраса. Будет ли опрометчивым пари — пари тысяча к одному, — что не проходило и дня, чтобы эти мальчики не застали по крайней мере одного из них уютно устроившимся в мрачном зале и восседающим на своем естественном троне? Те, кто колебался бы при таком пари, либо сами никогда не были мальчиками, либо забыли мальчишескую натуру. Я повторяю — чрезвычайно трудно понять, как предметы могли оставаться в этой чаще неоткрытыми дольше, чем один или два дня; и что, таким образом, есть веские основания подозревать, несмотря на догматическое невежество Le Soleil, что они были сравнительно поздно доставлены туда, где были найдены.
  Но есть еще другие и более веские причины полагать, что они хранятся именно так, чем те, на которых я до сих пор настаивал. А теперь позвольте мне попросить вас обратить внимание на в высшей степени искусственное расположение статей. На верхнем камне лежала белая нижняя юбка; на втором- шелковый шарф; вокруг были разбросаны зонтик, перчатки и носовой платок с надписью ‘Мари Роже’. Вот как раз такая договоренность, которая, естественно, была бы достигнута не слишком проницательным человеком, желающим распорядиться предметами естественным образом. Но это ни в коем случае не является действительно естественной договоренностью. Я бы предпочел посмотреть, чтобы увидеть все эти вещи лежащими на земле и растоптанными ногами. В узких пределах этого укрытия было бы едва ли возможно, чтобы нижняя юбка и шарф сохранили свое положение на камнях, подвергаясь расчесыванию взад и вперед множеством борющихся людей. ‘Там были следы борьбы, - говорится в нем, - и земля была вытоптана, кусты сломаны’, — но нижняя юбка и шарф были найдены разложенными, как будто на полках. ‘Куски платья, вырванные кустами, были примерно трех дюймов в ширину и шести дюймов в длину. Одна часть была подолом платья, и его заштопали. Они выглядели как оторванные полоски’. Здесь Le Soleil непреднамеренно употребила чрезвычайно подозрительную фразу. Кусочки, как описано, действительно "выглядят как оторванные полоски", но сделаны намеренно и вручную. Это одна из редчайших случайностей, когда кусок "отрывается" от любой одежды, о которой сейчас идет речь, с помощью шипа. По самой природе таких тканей шип или гвоздь, запутавшись в них, разрывает их прямоугольно — разделяет на две продольные прорехи, расположенные под прямым углом друг к другу и сходящиеся на вершине, где входит шип, — но вряд ли возможно представить себе кусок ‘оторванным’. Я никогда этого не знал, да и вы тоже. Чтобы оторвать кусок от такой ткани, почти в каждом случае потребуются две разные силы, действующие в разных направлениях. Если у ткани есть два края — если, например, это носовой платок, и от него требуется оторвать полоску, тогда, и только тогда, одно усилие послужит цели. Но в данном случае речь идет о платье, имеющем лишь одно преимущество. Оторвать кусок изнутри, где нет никаких краев, можно было только чудом с помощью шипов, и ни один шип не смог бы этого сделать. Но даже там, где имеется острие, потребуются два шипа, действующих, один в двух разных направлениях, а другой в одном. И это в предположении, что острие не обрезано. Если подшить, то об этом почти не может быть и речи. Таким образом, мы видим многочисленные и великие препятствия на пути к тому, чтобы части были ‘оторваны’ простым действием "шипов"; и все же от нас требуется верить не только в то, что одна часть, но и в то, что многие были оторваны таким образом. ‘ И еще одной деталью, - добавил он, ‘ был подол платья! Другой предмет был "частью юбки, а не подола", то есть был полностью оторван с помощью шипов из незакрепленной внутренней части платья! Я говорю, что неверие в эти вещи вполне можно простить; однако, взятые вместе, они, возможно, дают меньше разумных оснований для подозрений, чем то поразительное обстоятельство, что предметы вообще были оставлены в этой чаще убийцами, у которых хватило предосторожности подумать о том, чтобы убрать труп. Однако вы неправильно поняли меня, если предположите, что я намеревался отрицать, что эта чаща была местом преступления. Возможно, здесь произошла ошибка или, что более вероятно, несчастный случай у мадам Делюк. Но, на самом деле, это второстепенный момент. Мы занимаемся не осмотром места происшествия, а поиском исполнителей убийства. То, что я привел, несмотря на всю детальность, с которой я это привел, было сделано с целью, во-первых, показать безумие позитивных и безрассудных утверждений Ле Солей, но, во-вторых, и это главное, подвести вас самым естественным путем к дальнейшему размышлению о сомнениях в том, было ли это убийство делом рук банды.
  Мы продолжим этот вопрос простым упоминанием отвратительных подробностей о хирурге, опрошенном в ходе дознания. Необходимо только сказать, что его опубликованные выводы относительно числа негодяев были должным образом высмеяны как несправедливые и совершенно безосновательные всеми уважаемыми анатомами Парижа. Не то чтобы дело могло обстоять не так, как предполагалось, но для такого вывода не было никаких оснований: — разве мало было другого?
  Давайте теперь поразмышляем о "следах борьбы’; и позвольте мне спросить, что эти следы должны были демонстрировать. Банда. Но разве они скорее не демонстрируют отсутствие банды? Какая борьба могла иметь место — такая яростная и длительная, что оставила свои ‘следы’ во всех направлениях, — между слабой и беззащитной девушкой и воображаемой бандой хулиганов? Безмолвное прикосновение нескольких грубых рук - и все было бы кончено. Жертва, должно быть, была абсолютно пассивна по их воле. Здесь вы должны иметь в виду, что аргументы, выдвигаемые против чащи как места происшествия, применимы в основном только против нее как места преступления, совершенного более чем одним человеком. Если мы представим себе только одного нарушителя, мы сможем представить себе, и, следовательно, только представить, борьбу столь яростной и упрямой природы, что "следы" остались очевидными.
  И еще. Я уже упоминал о подозрении, вызванном тем фактом, что упомянутым предметам вообще позволили остаться в чаще, где они были обнаружены. Кажется почти невероятным, что эти доказательства вины были случайно оставлены там, где их нашли. У них было достаточно присутствия духа (предполагается), чтобы убрать труп; и все же более убедительной улике, чем сам труп (черты лица которого могли быть быстро стерты разложением), позволено лежать на видном месте преступления — я имею в виду носовой платок с именем покойного. Если это был несчастный случай, то это не был несчастный случай банды. Мы можем представить это только как несчастный случай отдельного человека. Давайте посмотрим. Убийство совершил отдельный человек. Он остается наедине с призраком ушедшего. Он потрясен тем, что неподвижно лежит перед ним. Неистовство его страсти улеглось, и в его сердце осталось достаточно места для естественного благоговения перед содеянным. В нем нет и капли той уверенности, которую неизбежно внушает присутствие цифр. Он наедине с мертвым. Он дрожит и сбит с толку. И все же есть необходимость избавиться от трупа. Он несет это к реке, но оставляет после себя другие доказательства вины, потому что трудно, если вообще возможно, нести всю ношу сразу, и будет легко вернуться за тем, что осталось. Но в его трудном путешествии к воде страхи в нем удваиваются. Звуки жизни окружают его путь. Дюжину раз он слышит или воображает шаги наблюдателя. Даже сами огни города сбивают его с толку. Тем не менее, со временем, через долгие и частые паузы глубокой агонии, он достигает берега реки и избавляется от своего ужасного подопечного — возможно, с помощью лодки. Но теперь, каким сокровищем обладает мир, какую угрозу мести он мог бы выдвинуть, что имело бы силу побудить этого одинокого убийцу вернуться по этому трудному и опасному пути, в чащу, к ее леденящим кровь воспоминаниям? Он не вернется, какими бы ни были последствия. Он не смог бы вернуться, даже если бы захотел. Его единственная мысль - немедленное бегство. Он навсегда поворачивается спиной к этим ужасным зарослям и убегает, как от грядущего гнева.
  “ Но как быть с бандой? Их количество внушило бы им уверенность; если, конечно, уверенности когда-либо не хватало в груди отъявленного мерзавца; а предполагаемые банды когда-либо состояли только из отъявленных мерзавцев. Их количество, говорю я, предотвратило бы сбивающий с толку и беспричинный ужас, который, как я предполагал, парализует одинокого человека. Если бы мы предположили оплошность одного, или двух, или трех, эта оплошность была бы исправлена четвертым. Они бы ничего не оставили после себя, поскольку их количество позволило бы им унести все сразу. Не было бы необходимости возвращаться.
  Теперь рассмотрим то обстоятельство, что в верхней одежде трупа, когда ее нашли, ‘комбинация шириной около фута была разорвана от нижнего края до талии, трижды обернута вокруг талии и закреплена сзади чем-то вроде петли". Это было сделано с очевидным намерением снабдить тело ручкой для переноски. Но разве сколько-нибудь мужчин мечтали прибегнуть к такому средству? Троим или четверым конечности трупа обеспечили бы не только достаточную, но и наилучшую возможную опору. Устройство принадлежит одному человеку; и это подводит нас к тому факту, что ‘между зарослями и рекой были найдены снятые перила ограды, а земля носила явные следы того, что по ней протащили какой-то тяжелый груз!’ Но стали бы несколько человек утруждать себя лишними хлопотами по сносу забора с целью перетащить через него труп, который они могли бы в одно мгновение перемахнуть через любой забор? Могли ли несколько человек вообще так тащить труп, чтобы оставить явные следы волочения?
  И здесь мы должны сослаться на наблюдение Le Commerciel; наблюдение, которое я уже в какой-то мере прокомментировал. ‘Кусок, ’ говорится в этом дневнике, ‘ от одной из нижних юбок несчастной девушки был оторван и завязан у нее под подбородком и вокруг затылка, вероятно, чтобы предотвратить крики. Это сделали парни, у которых не было носовых платков.
  “Я уже говорил, что настоящий мерзавец никогда не бывает без носового платка. Но не этот факт я сейчас особенно подчеркиваю. То, что эта повязка была применена не из-за отсутствия носового платка для цели, воображаемой Коммерсьелем, становится очевидным из носового платка, оставленного в чаще; и что целью было не ‘предотвратить крики’, также становится очевидным из того, что повязка была применена вместо того, что гораздо лучше соответствовало бы этой цели. Но в тексте свидетельства говорится о полоске, о которой идет речь, как о "найденной вокруг шеи, свободно сидящей и завязанной жестким узлом’. Эти слова достаточно расплывчаты, но существенно отличаются от слов Le Commerciel. Листок был шириной восемнадцать дюймов и, следовательно, хотя и был сделан из муслина, при сложении или смятии в продольном направлении образовывал прочную ленту. И таким помятым он был обнаружен. Мой вывод таков. Убийца-одиночка, пронесший труп на некоторое расстояние (будь то из чащи или из другого места) с помощью повязки, обвязанной вокруг его середины, обнаружил, что вес при таком способе процедуры слишком велик для его сил. Он решил тащить груз — свидетельства показывают, что его тащили. Имея в виду эту цель, возникла необходимость прикрепить к одной из конечностей что-то вроде веревки. Лучше всего было бы закрепить его на шее, где голова не позволила бы ему соскользнуть. И теперь убийца, несомненно, вспомнил о повязке на чреслах. Он бы воспользовался этим, если бы не его обращение к трупу, заминка, которая его смущала, и размышление о том, что оно не было "оторвано" от одежды. Было легче оторвать от нижней юбки новую полоску. Он разорвал ее, застегнул на шее и так потащил свою жертву к берегу реки. То, что эта "повязка", которую можно было достать только с трудом и задержкой и которая не вполне соответствовала своему назначению, — что эта повязка вообще использовалась, показывает, что необходимость в ее применении возникла из обстоятельств, возникших в период, когда носовой платок был уже недоступен, то есть возникших, как мы и предполагали, после выхода из чащи (если это была чаща) и на дороге между чащей и рекой.
  “ Но улики, скажете вы, свидетельствующие о мадам Делюк (!), особенно указывают на присутствие банды в окрестностях чащи в то время, когда было совершено убийство. Я соглашаюсь с этим. Я сомневаюсь, что не было дюжины банд, подобных описанной мадам Делюк, в районе Барьера дю Руль во время или около периода этой трагедии. Но банда, которая навлекла на себя подчеркнутое враждебное обвинение, хотя и несколько запоздалое и очень подозрительное свидетельство мадам Делюк, является единственной бандой, которая представлена этой честной и щепетильной старой леди как съевшая свои пирожные и проглотившая свой бренди, не потрудившись произвести оплату. Et hinc illæ iræ?
  “ Но каковы точные показания мадам Делюк? "Появилась банда негодяев, вели себя неистово, ели и пили, не заплатив, последовали по маршруту молодого человека и девушки, вернулись в гостиницу в сумерках и переправились через реку, как будто в большой спешке".
  Теперь эта "большая спешка", вполне возможно, казалась еще большей спешкой в глазах мадам Делюк, поскольку она долго и сокрушенно размышляла о своих испорченных пирожных и эле — пирожных и эле, за которые она, возможно, все еще питала слабую надежду на компенсацию. Иначе зачем, раз уже почти стемнело, ей было так спешить? Конечно, нет причин удивляться, что даже банда негодяев должна спешить домой, когда предстоит пересечь широкую реку на маленьких лодках, когда надвигается шторм и приближается ночь.
  - Я говорю “приближается", потому что ночь еще не наступила. Только с наступлением сумерек неприличная поспешность этих ‘негодяев" оскорбила трезвый взгляд мадам Делюк. Но нам сообщили, что именно в этот самый вечер мадам Делюк, а также ее старший сын ‘услышали женские крики поблизости от гостиницы’. И какими словами мадам Делюк обозначает время вечера, когда были слышны эти крики? ‘Это было вскоре после наступления темноты", - говорит она. Но ‘вскоре после наступления темноты’ - это, по крайней мере, темно; а ‘около заката’ - это, безусловно, дневной свет. Таким образом, совершенно очевидно, что банда покинула Барьер дю Руль до криков, услышанных (?) мадам Делюк. И хотя во всех многочисленных отчетах о свидетельских показаниях соответствующие выражения, о которых идет речь, четко и неизменно используются точно так же, как я использовал их в этом разговоре с вами, ни один из публичных журналов или кто-либо из мирмидонов полиции пока не обратил внимания на грубое расхождение.
  “Я добавлю только один аргумент против банды; но этот аргумент имеет, по крайней мере, в моем собственном понимании, совершенно непреодолимый вес. При таких обстоятельствах, как предложенная крупная награда и полное помилование под присягой любого короля, ни на минуту нельзя представить, что какой-нибудь член банды подлых негодяев или любой другой группы людей давным-давно не выдал бы своих сообщников. Каждый член банды, занимающей такое положение, не столько жаждет награды или стремится сбежать, сколько боится предательства. Он предает охотно и рано, чтобы его самого не предали. То, что секрет не был разглашен, является лучшим доказательством того, что это действительно секрет. Ужасы этого темного деяния известны только одному или двум живым человеческим существам и Богу.
  “Давайте теперь подведем итог скудным, но определенным результатам нашего длительного анализа. Мы пришли к выводу либо о несчастном случае со смертельным исходом под крышей мадам Делюк, либо об убийстве, совершенном в чаще у Барриер-дю-Руль любовником или, по крайней мере, близким и тайным сообщником покойной. У этого сотрудника смуглый цвет лица. Этот цвет лица, ‘петля’ на повязке и ‘матросский узел’, которым завязана лента шляпки, указывают на моряка. Его общение с покойной, веселой, но не униженной молодой девушкой, ставит его выше уровня обычного моряка. Здесь хорошо написанные и срочные сообщения в журналы во многом служат подтверждением. Обстоятельства первого побега, упомянутые Le Mercurie, как правило, смешивают представление об этом моряке с представлением о "морском офицере", который, как известно, первым толкнул несчастного на преступление.
  И здесь, как нельзя кстати, приходит на ум соображение о продолжающемся отсутствии у него смуглого цвета лица. Позвольте мне сделать паузу, чтобы заметить, что цвет лица этого человека смуглый; это была не обычная смуглость, которая составляла единственное, что запоминалось, как в отношении Валенса, так и мадам Делюк. Но почему этот человек отсутствует? Был ли он убит бандой? Если да, то почему остались только следы убитой девушки? Сцены двух злодеяний, естественно, будут считаться идентичными. И где его труп? Убийцы, скорее всего, избавились бы от обоих таким же образом. Но можно сказать, что этот человек жив, и его удерживает от того, чтобы заявить о себе, страх быть обвиненным в убийстве. Можно было бы предположить, что это соображение подействовало на него сейчас — в этот поздний период, — поскольку в качестве доказательства было приведено, что его видели с Мари, — но оно не имело бы силы в момент совершения преступления. Первым побуждением невиновного человека было бы объявить о возмутительном поведении и помочь в выявлении хулиганов. Такая политика подсказывала бы. Его видели с девушкой. Он переправился с ней через реку на открытом пароме. Донос на убийц показался бы даже идиоту самым верным и единственным способом снять с себя подозрения. Мы не можем предполагать, что в ночь на роковое воскресенье он был невиновен и не подозревал о совершенном преступлении. И все же только при таких обстоятельствах можно представить, что, будь он жив, ему бы не удалось изобличить убийц.
  “И какие у нас есть средства для достижения истины? Мы обнаружим, что эти средства множатся и приобретают отчетливость по мере нашего продвижения. Давайте разберемся с этим делом о первом побеге. Расскажите нам полную историю "офицера’ с его нынешними обстоятельствами и его местонахождением в точный период убийства. Давайте внимательно сравним друг с другом различные сообщения, отправленные в вечернюю газету, целью которых было создание банды. Сделав это, давайте сравним эти сообщения, как по стилю, так и по СОДЕРЖАНИЮ, с теми, что были отправлены в утреннюю газету за предыдущий период и в которых так яростно настаивалась на виновности Менне. И, проделав все это, давайте еще раз сравним эти различные сообщения с известными записками офицера. Давайте попытаемся путем неоднократных расспросов мадам Делюк и ее мальчиков, а также водителя омнибуса Валенса выяснить что-нибудь еще о внешности и манерах ‘человека со смуглым цветом лица’. Умело направленные запросы не преминут выявить у некоторых из этих сторон информацию по этому конкретному пункту (или по другим) — информацию, о наличии которой сами стороны, возможно, даже не подозревают. А теперь давайте проследим за лодкой, подобранной матросом утром в понедельник, двадцать третьего июня, и которая была снята с баржи без ведома присутствовавшего офицера и без руля за некоторое время до обнаружения трупа. При должной осторожности и настойчивости мы безошибочно отследим эту лодку, ибо не только матрос, подобравший ее, может опознать ее, но и руль находится под рукой. Тот, у кого совершенно спокойно на сердце, не оставил бы руль парусной лодки без расспросов. И здесь позвольте мне сделать паузу, чтобы задать вопрос. Объявления о получении этой лодки не было. Ее молча доставили в офис баржи и так же молча убрали. Но ее владелец или наниматель — как случилось, что он в такой ранний час, как утро вторника, был проинформирован без агентства рекламы о местонахождении лодки, взятой на борт в понедельник, если только мы не предполагаем какой—то связи с военно—морским флотом - какой-то личной постоянной связи, ведущей к знанию ее мельчайших интересов - ее мелких местных новостей?
  Говоря об одиноком убийце, тащащем свою ношу к берегу, я уже предположил вероятность того, что он воспользовался лодкой. Теперь мы должны понять, что Мари Роже выбросилась из лодки. Это, естественно, было так. Труп нельзя было оставлять на мелководье у берега. Особые отметины на спине и плечах жертвы указывают на нижние ребра лодки. То, что тело было найдено без груза, также подтверждает эту идею. Если бы его бросили с берега, к нему был бы прикреплен груз. Мы можем объяснить его отсутствие, только предположив, что убийца пренебрег предосторожностью и взял его с собой, прежде чем оттолкнуться. Бросая труп в воду, он, несомненно, заметил бы свою оплошность, но тогда никакого средства правовой защиты не было бы под рукой. Любой риск был бы предпочтительнее возвращения на этот проклятый берег. Избавившись от своего ужасного подопечного, убийца поспешил бы в город. Там, у какой-нибудь незаметной пристани, он бы спрыгнул на сушу. Но лодка — смог бы он закрепить ее? Он бы слишком спешил для таких вещей, как закрепление лодки. Более того, прикрепляя его к причалу, он чувствовал бы, что добывает улики против себя. Его естественной мыслью было бы отбросить от себя, насколько это возможно, все, что имело отношение к его преступлению. Он не только сбежал бы с пристани, но и не позволил бы лодке остаться. Несомненно, он бросил бы ее на произвол судьбы. Давайте следовать нашим фантазиям.Утром негодяй испытывает невыразимый ужас, обнаружив, что лодку перехватили и задержали в месте, которое он имеет ежедневную привычку посещать, — возможно, в месте, которое его долг вынуждает посещать. На следующую ночь, не осмеливаясь попросить руль, он убирает его. Итак, где же эта лодка без руля? Пусть это будет одной из наших первых задач. С первым проблеском, который мы увидим, забрезжит рассвет нашего успеха. Эта лодка приведет нас с быстротой, которая удивит даже нас самих, к тому, кто воспользовался ею в полночь роковой Субботы. Подтверждение будет расти за подтверждением, и убийца будет выслежен”.
  [По причинам, которые мы не будем уточнять, но которые многим читателям покажутся очевидными, мы взяли на себя смелость опустить здесь из рукописи, находящейся в наших руках, ту часть, которая подробно описывает продолжение, по-видимому, незначительной зацепки, полученной Дюпеном. Мы считаем целесообразным лишь вкратце заявить, что желаемый результат был достигнут; и что префект пунктуально, хотя и с неохотой, выполнил условия своего договора с шевалье. Статья мистера По завершается следующими словами. —Ред . (*23)]
  Понятно, что я говорю о совпадениях и не более. Того, что я сказал выше по этой теме, должно быть достаточно. В моем собственном сердце нет веры в первозданную природу. Ни один мыслящий человек не станет отрицать, что Природа и ее Бог - это два. То, что последний, создавая первый, может по своему желанию контролировать или изменять его, также не подлежит сомнению. Я говорю “по желанию”, ибо вопрос стоит о воле, а не о власти, как предполагает безумие логики. Дело не в том, что Божество не может изменить свои законы, а в том, что мы оскорбляем его, воображая возможную необходимость изменения. По своему происхождению эти законы были созданы с учетом всех непредвиденных обстоятельств, которые могут возникнуть в будущем. С Богом все происходит Сейчас.
  Итак, я повторяю, что говорю об этих вещах только как о совпадениях. И далее: из того, что я рассказываю, будет видно, что между судьбой несчастной Мэри Сесилии Роджерс, насколько эта судьба известна, и судьбой некоей Мари Роже до определенной эпохи в ее истории существовала параллель, при созерцании удивительной точности которой разум приходит в замешательство. Я говорю, что все это будет видно. Но пусть ни на минуту не предполагается, что, продолжая печальное повествование о Мари из только что упомянутой эпохи и прослеживая до его развязки тайну, окутывавшую ее, я имею тайный умысел намекнуть на продолжение параллели или даже предположить, что меры, принятые в Париже для обнаружения убийцы гризетки, или меры, основанные на каком-либо подобном рассуждении, приведут к подобному результату.
  Ибо в отношении последней ветви предположения следует учитывать, что самое незначительное расхождение в фактах двух случаев может привести к наиболее важным ошибкам в расчетах, поскольку полностью расходятся два хода событий; подобно тому, как в арифметике ошибка, которая сама по себе может быть незначительной, в конце концов, путем умножения на всех этапах процесса приводит к результату, сильно расходящемуся с истиной. И, что касается первой ветви, мы не должны упускать из виду, что само Исчисление вероятностей, на которое я ссылался, запрещает всякую идею продолжения параллели — запрещает ее с положительной силой, сильной и решительной как раз в той мере, в какой эта параллель уже была давно проведена и точна. Это одно из тех аномальных утверждений, которое, казалось бы, апеллирует к мышлению, совершенно не связанному с математикой, но которое только математик может полностью принять. Например, нет ничего труднее, чем убедить обычного читателя в том, что тот факт, что шестерки были брошены игроком в кости дважды подряд, является достаточным основанием для ставки с наибольшими шансами на то, что шестерки не будут брошены с третьей попытки. Предположение на этот счет обычно сразу отвергается интеллектом. Не похоже, что два броска, которые были завершены и которые теперь лежат абсолютно в Прошлом, могут оказать влияние на бросок, который существует только в Будущем. Вероятность выпадения шестерок, по-видимому, точно такая же, как и в любое обычное время, то есть зависит только от влияния различных других бросков, которые могут быть сделаны игральными костями. И это размышление кажется настолько очевидным, что попытки оспорить его чаще встречают насмешливую улыбку, чем что-либо похожее на уважительное внимание. Допущенная здесь ошибка — грубая ошибка, отдающая озорством, — я не могу претендовать на разоблачение в пределах, отведенных мне в настоящее время; а с философской точки зрения она не нуждается в разоблачении. Здесь может быть достаточно сказать, что это одна из бесконечной серии ошибок, которые возникают на пути Разума из-за его склонности искать истину в деталях.
  ПРИМЕЧАНИЯ—Мари Роже
  (*1) При первоначальной публикации “Мари Роже” прилагаемые примечания считались ненужными; но по прошествии нескольких лет после трагедии, на которой основан рассказ, представляется целесообразным привести их, а также сказать несколько слов в объяснение общего замысла. Молодая девушка, Мэри Сесилия Роджерс, была убита в окрестностях Нью-Йорка; и, хотя ее смерть вызвала сильное и продолжительное волнение, тайна, сопровождавшая ее, оставалась неразгаданной в период, когда была написана и опубликована настоящая статья (ноябрь 1842 г.). Здесь, под предлогом повествования о судьбе парижской гризетки, автор проследил в мельчайших деталях за существенным, в то же время просто сопоставляя несущественные факты реального убийства Мэри Роджерс. Таким образом, все аргументы, основанные на вымысле, применимы к истине, а целью было исследование истины. “Тайна Мари Роже” была написана вдали от места злодеяния, и никаких других средств расследования, кроме газет, у нее не было. От автора ускользнуло многое, чем он мог бы воспользоваться, если бы был на месте и посетил местность. Тем не менее, не будет лишним отметить, что признания двух лиц (одна из них - мадам Делюк из повествования), сделанные в разные периоды спустя много времени после публикации, полностью подтвердили не только общий вывод, но и абсолютно все основные гипотетические детали, с помощью которых был сделан этот вывод.
  (*2) Псевдоним Фон Харденбург.
  (*3) Улица Нассау.
  (*4) Андерсон.
  (*5) Гудзон.
  (*6) Уихокен.
  (*7) Пейн.
  (*8) Кроммелин.
  (*9) Нью-йоркский “меркурий”.
  (*10) Нью-Йоркский “Брат Джонатан”, под редакцией Х. Хастингса Уэлда, эсквайра.
  (*11) Нью-Йоркский “Коммерческий журнал”.
  (*12) Филадельфийская “Сатердей Ивнинг пост”, под редакцией Ч. И. Петерсона, эсквайра
  (*13) Адам
  (*14) См. “Убийства на улице Морг”.
  (*15) Нью-Йоркская “Коммерческая реклама”, под редакцией полковника. Стоун.
  (* 16) “Теория, основанная на качествах объекта, не позволит раскрыть ее в соответствии с ее объектами; и тот, кто выстраивает темы в соответствии с их причинами, перестанет оценивать их в соответствии с их результатами. Таким образом, юриспруденция каждой нации покажет, что, когда право становится наукой и системой, оно перестает быть правосудием. Ошибки, к которым привела общее право слепая приверженность принципам классификации, можно увидеть, наблюдая, как часто законодательный орган был вынужден прибегать к восстановлению справедливости, утраченной его схемой ”. —Лэндор.
  (*17) Нью-Йоркский “Экспресс”
  (*18) Нью-Йоркская “Геральд”.
  (*19) Нью-Йоркская “Курьер энд Инкуайрер”.
  (*20) Менне был одной из сторон, первоначально подозревавшихся и арестованных, но освобожденных из-за полного отсутствия улик.
  (*21) Нью-Йоркская “Курьер энд Инкуайрер”.
  (*22) Нью-Йоркская “Ивнинг пост”.
  (*23) Журнала, в котором статья была первоначально опубликована.
  OceanofPDF.com
  МИСТИФИКАЦИЯ С ВОЗДУШНЫМ ШАРОМ
  [Потрясающие новости экспресс-почтой, через Норфолк!— Атлантический океан пересекли за три дня! Знаменательный Триумф Летательной машины мистера Монка Мейсона!Прибытие на остров Салливана, недалеко от Чарльзтауна, Южная Каролина, мистера Мейсона, мистера Роберта Холланда, мистера Хенсона, мистера Харрисона Эйнсворта и еще четырех человек на Рулевом аэростате “Виктория” после семидесятипятичасового перехода от Земли к Земле! Подробные сведения о Путешествии!
       Объединенное “Jeu d'esprit” с предыдущим заголовком, написанным великолепными заглавными буквами и щедро пересыпанным нотками восхищения, было первоначально опубликовано, собственно говоря, в "Нью-Йорк Сан", ежедневной газете, и в нем полностью соответствовало цели создания неперевариваемого блюда для квиднунков в течение нескольких часов между двумя отправками чарльстонской почты. Погоня за “единственной газетой, у которой были новости”, была чем-то запредельным; и, на самом деле, если (как утверждают некоторые) “Виктория” не совершила описанное путешествие, будет трудно назвать причину, по которой она не должна была совершить его.]
  Великая проблема наконец решена! Воздух, так же как земля и океан, покорены наукой и станут обычным и удобным шоссе для человечества. Атлантический океан действительно пересекли на воздушном шаре! и это тоже без труда - без какой-либо большой видимой опасности — при тщательном управлении машиной — и за невообразимо короткий период в семьдесят пять часов от берега до берега! Благодаря энергии агента в Чарльстоне, Южная Каролина, мы имеем возможность первыми представить публике подробный отчет об этом необычайном путешествии, которое было совершено между субботним, 6-го числа, в 11 часов утра и 14 часами дня во вторник, 9—го числа, сэром Эверардом Брингхерстом; мистером Осборном, племянником лорда Бентинка; мистером Монком Мейсоном и мистером Робертом Холландом, хорошо известными аэронавтами; мистером Харрисоном Эйнсвортом, автором “Джека Шеппарда” и др.; и мистером Хенсоном, автором книги "Джек Шеппард". проектор последнего неудачного летательного аппарата — с двумя моряками из Вулвича - всего восемь человек. Приведенные ниже сведения можно считать достоверными и точными во всех отношениях, поскольку, за небольшим исключением, они скопированы дословно из совместных дневников мистера Монка Мейсона и мистера Харрисона Эйнсворта, вежливости которых наш агент также обязан большим количеством устной информации, касающейся самого воздушного шара, его конструкции и других представляющих интерес вопросов. Единственное изменение в полученной рукописи было внесено с целью придать поспешному отчету нашего агента, мистера Форсайта, связную и понятную форму.
  -ВОЗДУШНЫЙ ШАР.
  “Две очень решительные неудачи в последнее время — мистера Хенсона и сэра Джорджа Кейли - значительно ослабили общественный интерес к теме воздушной навигации. Схема мистера Хенсона (которая поначалу считалась вполне осуществимой даже людьми науки) была основана на принципе наклонной плоскости, начатой с возвышения внешней силой, приложенной и продолженной вращением падающих лопастей, по форме и количеству напоминающих лопасти ветряной мельницы. Но во всех экспериментах, проведенных с моделями в галерее Аделаиды, было обнаружено, что работа этих вентиляторов не только не приводила машину в движение, но фактически препятствовала ее полету. Единственной движущей силой, которую он когда—либо проявлял, был простой импульс полученный при спуске наклонной плоскости; и этот импульс уносил машину дальше, когда лопасти находились в покое, чем когда они находились в движении, - факт, который в достаточной степени демонстрирует их бесполезность; и в отсутствие движущей силы, которая также была поддерживающей силу, вся конструкция обязательно опустилась бы. Это соображение привело сэра Джорджа Кейли к мысли лишь о том, чтобы приспособить пропеллер к какой-нибудь машине, обладающей независимой силой опоры, — одним словом, к воздушному шару; идея, однако, была новой или оригинальна для сэра Джорджа только в том, что касалось способа ее практического применения. Он продемонстрировал модель своего изобретения в Политехническом институте. Движущий принцип, или мощность, был применен и здесь к прерывистым поверхностям, или лопастям, приводимым во вращение. Этих лопастей было четыре, но они оказались совершенно неэффективными для перемещения воздушного шара или для усиления его силы подъема. Таким образом, весь проект потерпел полный провал.
  Именно в этот момент мистеру Монку Мейсону (чье путешествие из Дувра в Вейльбург на воздушном шаре “Нассау” вызвало такой ажиотаж в 1837 году) пришла в голову идея использовать принцип архимедова винта для движения по воздуху, справедливо приписав неудачу схемы мистера Хенсона и сэра Джорджа Кейли нарушению поверхности у независимых лопастей. Первый публичный эксперимент он провел в студии Уиллиса, но позже перевез свою модель в галерею Аделаиды.
  Как и воздушный шар сэра Джорджа Кейли, его собственный был эллипсоидом. Его длина составляла тринадцать футов шесть дюймов, высота — шесть футов восемь дюймов. В нем содержалось около трехсот двадцати кубических футов газа, который, будь он чистым водородом, выдержал бы вес в двадцать один фунт при первом накачивании, прежде чем газ успеет испортиться или выйти наружу. Вес всей машины и аппаратов составлял семнадцать фунтов, что оставляло около четырех фунтов в запасе. Под центром воздушного шара находилась рама из светлого дерева длиной около девяти футов, прикрепленная к самому воздушному шару с помощью сети обычным способом. К этому каркасу подвешивалась плетеная корзина или автомобиль.
  “Винт состоит из оси из полой латунной трубки длиной восемнадцать дюймов, через которую по полукруглой спирали, наклоненной под углом пятнадцать градусов, проходит ряд стальных проволочных радиусов длиной в два фута, выступающих, таким образом, на фут с каждой стороны. Эти радиусы соединены на внешних концах двумя полосками сплющенной проволоки — таким образом, все вместе образует каркас винта, который завершается покрытием из промасленного шелка, разрезанного на поры и затянутого так, чтобы получилась достаточно однородная поверхность. На каждом конце своей оси этот винт поддерживается стойками из полых латунных трубок, спускающихся с обруча. На нижних концах этих трубок имеются отверстия, в которых вращаются шарниры оси. От конца оси, которая находится рядом с автомобилем, исходит стальной вал, соединяющий винт с шестерней пружинного механизма, закрепленного в автомобиле. Благодаря действию этой пружины винт вращается с большой скоростью, сообщая всему механизму поступательное движение. С помощью руля машину можно было легко поворачивать в любом направлении. Пружина обладала огромной мощностью по сравнению со своими размерами, будучи способной поднять сорок пять фунтов на ствол диаметром в четыре дюйма после первого оборота и постепенно увеличиваясь по мере того, как она заводилась. В общей сложности он весил восемь фунтов шесть унций. Руль представлял собой легкую раму из тростника, обтянутую шелком, по форме напоминающую боевую дверь, и был около трех футов в длину, а в самом широком месте - один фут. Его вес составлял около двух унций. Его можно было поворачивать плашмяи направлять вверх или вниз, а также вправо или влево; и таким образом космонавт мог переносить сопротивление воздуха, которое в наклонном положении он должен создавать при прохождении, в любую сторону, на которую он пожелал бы воздействовать; таким образом, воздушный шар двигался в противоположном направлении.
  “Эта модель (которую из-за нехватки времени мы по необходимости описали несовершенно) была приведена в действие в галерее Аделаиды, где она развила скорость пять миль в час; хотя, как ни странно, она вызвала очень мало интереса по сравнению с предыдущей сложной машиной мистера Хенсона — так решительно мир презирает все, что несет в себе вид простоты. Для реализации великого замысла навигации по воздуху очень часто предполагалось, что необходимо какое-то чрезвычайно сложное применение какого-то необычайно глубокого принципа динамики.
  Однако мистер Мейсон был настолько доволен окончательным успехом своего изобретения, что решил немедленно сконструировать, если возможно, воздушный шар достаточной вместимости, чтобы проверить этот вопрос с помощью некоторого путешествия — первоначальный замысел состоял в том, чтобы пересечь Британский канал, как и прежде, на воздушном шаре Нассау. Чтобы осуществить свои взгляды, он обратился за покровительством к сэру Эверарду Брингхерсту и мистеру Осборну, двум джентльменам, хорошо известным научными познаниями, и особенно тем интересом, который они проявляли к прогрессу эростанции, и заручился его покровительством. Проект, по желанию мистера Осборна, держался в строжайшем секрете от общественности — единственными лицами, которым был доверен проект, были те, кто фактически участвовал в конструировании аппарата, который был построен (под руководством мистера Мейсона, мистера Холланда, сэра Эверарда Брингхерста и мистера Осборна) в резиденции последнего джентльмена близ Пенструтала в Уэльсе. Мистер Хенсон в сопровождении своего друга мистера Эйнсворта был допущен к частному осмотру воздушного шара в прошлую субботу, когда два джентльмена принимали окончательные меры для участия в приключении. Нам не сообщается, по какой причине двое моряков также были включены в группу, но в течение дня или двух мы ознакомим наших читателей с мельчайшими подробностями этого необычного путешествия.
  “Воздушный шарик сделан из шелка, покрытого жидким каучуком. Он имеет огромные размеры и содержит более 40 000 кубических футов газа; но поскольку вместо более дорогого и неудобного водорода использовался угольный газ, поддерживающая мощность машины при полном накачивании и сразу после него составляет не более 2500 фунтов. Угольный газ не только намного дешевле, но и легко добывается и управляется.
  “За его внедрение в общее пользование для целей аэростатизации мы в долгу перед мистером Чарльзом Грином. До его открытия процесс инфляции был не только чрезвычайно дорогостоящим, но и неопределенным. Два и даже три дня часто тратились впустую в тщетных попытках раздобыть достаточное количество водорода для наполнения воздушного шара, из которого он имел большую тенденцию улетучиваться из-за своей чрезвычайной тонкости и сродства с окружающей атмосферой. В баллоне, достаточно совершенном, чтобы сохранять содержимое, состоящее из угольного газа, неизменным по количеству в течение шести месяцев, такое же количество водорода не могло поддерживаться в такой же чистоте в течение шести недель.
  Поскольку несущая способность оценивалась в 2500 фунтов, а общий вес партии составлял всего около 1200, оставался излишек в 1300 фунтов, из которых 1200 были израсходованы балластом, уложенным в мешки разного размера с нанесенным на них соответствующим весом, — веревками, барометрами, телескопами, бочонками с провизией на две недели, бочонками для воды, плащами, ковровыми мешками и различными другими необходимыми предметами, включая подогреватель кофе, приспособленный для разогрева кофе с помощью гашеной извести, чтобы при необходимости совсем обойтись без огня. посчитал это благоразумным. Все эти предметы, за исключением балласта и нескольких мелочей, были подвешены на обруче над головой. Машина намного меньше и легче по пропорциям, чем прилагаемая к модели. Он сделан из легкой лозы и удивительно прочный для такой хрупкой на вид машины. Его бортик имеет глубину около четырех футов. Руль направления также пропорционально намного больше, чем у данной модели, а винт значительно меньше. Воздушный шар снабжен, кроме того, крюком и направляющей веревкой, причем последняя имеет самое необходимое значение. Несколько слов в пояснение здесь будет необходимо для тех наших читателей, которые не знакомы с деталями аэростанции.
  “Как только воздушный шар отрывается от земли, он подвергается влиянию многих обстоятельств, которые имеют тенденцию создавать разницу в его весе, увеличивая или уменьшая его подъемную силу. Например, на шелке может образоваться слой росы весом даже в несколько сотен фунтов; в этом случае необходимо выбросить балласт, иначе машина может опуститься. Когда этот балласт будет отброшен, а ясный солнечный свет испарит росу и в то же время расширит газ в шелке, все снова быстро поднимется. Чтобы остановить этот подъем, единственным средством является (или, скорее, былодо изобретения мистером Грином направляющего троса) разрешение выхода газа из клапана; но при потере газа происходит пропорциональная общая потеря подъемной силы; так что за сравнительно короткий период времени аэростат наилучшей конструкции обязательно исчерпает все свои ресурсы и опустится на землю. Это было большим препятствием для длительных путешествий.
  “Направляющая веревка устраняет проблему самым простым из возможных способов. Это просто очень длинная веревка, которая тянется от автомобиля и действие которой заключается в том, чтобы не допустить изменения уровня воздушного шара в какой-либо существенной степени. Если, например, произойдет осаждение влаги на шелке и вследствие этого машина начнет опускаться, не будет необходимости в сбросе балласта для устранения увеличения веса, поскольку это устраняется или нейтрализуется в точной пропорции за счет осаждения на землю ровно такого количества конца веревки, какое необходимо. С другой стороны, если какие-либо обстоятельства приведут к неоправданному легкомыслию и последующему подъему, этому легкомыслию немедленно противодействует дополнительный вес веревки, поднимаемой с земли. Таким образом, воздушный шар не может ни подниматься, ни опускаться, за исключением очень узких пределов, и его ресурсы, будь то газ или балласт, остаются сравнительно невредимыми. При прохождении над водным пространством возникает необходимость использовать небольшие бочонки из меди или дерева, наполненные жидким балластом, более легким по своей природе, чем вода. Они плавают и служат для тех же целей, что и простая веревка на суше. Еще одна важнейшая функция направляющего троса - указывать направление полета воздушного шара. Веревка тянется по суше или по морю, пока воздушный шар свободен; следовательно, последний всегда находится впереди, когда происходит какое-либо продвижение вперед: следовательно, сравнение с помощью компаса относительного положения двух объектов всегда укажет курс. Точно так же угол, образованный тросом с вертикальной осью машины, указывает на скорость. Когда нет угла — другими словами, когда веревка висит перпендикулярно, весь аппарат неподвижен; но чем больше угол, то есть чем дальше воздушный шар от конца веревки, тем больше скорость; и наоборот.
  Поскольку первоначальный план состоял в том, чтобы пересечь Британский канал и высадиться как можно ближе к Парижу, путешественники приняли меры предосторожности и приготовили себе паспорта, направленные во все части Континента, с указанием характера экспедиции, как в случае с путешествием в Нассау, и дающие право искателям приключений на освобождение от обычных служебных формальностей: однако неожиданные события сделали эти паспорта излишними.
  “Надувание было начато очень тихо на рассвете, в субботу утром, 6-го числа, во дворе Уил-Вор-хауса, резиденции мистера Осборна, примерно в миле от Пенструтала, в Северном Уэльсе; и в 7 минут двенадцатого, когда все было готово к вылету, воздушный шар был выпущен на свободу, плавно, но неуклонно поднимаясь в направлении почти на юг; в течение первых получаса не использовались ни винт, ни руль направления. Теперь мы переходим к дневнику, переписанному мистером Форсайтом из совместной рукописи мистера Монка Мейсона и мистера Эйнсворта. Основная часть дневника в приведенном виде написана рукой мистера Мейсона, и каждый день мистер Эйнсворт добавляет к нему P.S., который подготовил и вскоре представит публике подробный и, без сомнения, захватывающе интересный отчет о путешествии.
  “ДНЕВНИК.
  “Суббота, 6 апреля.—Все приготовления, которые могли бы смутить нас, были сделаны ночью, и сегодня утром на рассвете мы начали надувать ткань; но из-за густого тумана, который забил складки шелка и сделал его неуправляемым, мы закончили почти к одиннадцати часам. Затем в приподнятом настроении мы снялись с якоря и мягко, но неуклонно поднимались с легким северным бризом, который нес нас в направлении Британского канала. Подъемная сила оказалась больше, чем мы ожидали; и по мере того, как мы поднимались все выше и, таким образом, оказывались подальше от утесов и больше попадали в солнечные лучи, наше восхождение становилось очень быстрым. Однако я не хотел терять бензин на столь раннем этапе приключения и поэтому решил пока подняться наверх. Вскоре у нас закончился направляющий трос; но даже когда мы оторвали его от земли, мы все равно поднимались очень быстро. Воздушный шар был необычайно устойчив и выглядел красиво. Примерно через десять минут после старта барометр показал высоту 15 000 футов. Погода стояла на редкость прекрасная, и вид на раскинувшуюся внизу страну — самый романтический, если смотреть с любой точки, — сейчас был особенно величественным. Многочисленные глубокие ущелья напоминали озера из-за густых паров, которыми они были заполнены, а вершины и утесы на юго-востоке, нагроможденные в неразборчивом беспорядке, ни на что так не походили, как на гигантские города из восточных сказок. Мы быстро приближались к горам на юге, но высота над уровнем моря была более чем достаточной, чтобы мы могли безопасно миновать их. Через несколько минут мы великолепно парили над ними; и мистер Эйнсворт вместе с моряками был удивлен их очевидной недостаточной высотой, если смотреть из машины, поскольку большая высота на воздушном шаре, как правило, уменьшает неровности поверхности внизу почти до абсолютного уровня. В половине двенадцатого, все еще двигаясь почти на юг, мы впервые увидели Бристольский канал; а через пятнадцать минут прямо под нами показалась линия прибрежных бурунов, и мы оказались практически в открытом море. Теперь мы решили выпустить достаточно газа, чтобы опустить в воду наш направляющий трос с прикрепленными буйками. Это было немедленно сделано, и мы начали постепенный спуск. Примерно через двадцать минут наш первый буй погрузился, и вскоре после касания второго мы остались неподвижны относительно высоты. Теперь нам всем не терпелось проверить эффективность руля и винта, и мы немедленно задействовали их оба, чтобы изменить наше направление в большей степени на восток и выстроиться в линию на Париж. С помощью руля мы мгновенно произвели необходимое изменение направления, и наш курс оказался почти под прямым углом к ветру; когда мы привели в движение пружину винта, мы с радостью обнаружили, что она легко продвигает нас вперед, как хотелось. После этого мы разразились девятью сердечными возгласами "ура" и бросили в море бутылку, вложив в нее листок пергамента с кратким описанием принципа изобретения. Едва, однако, мы покончили с нашим ликованием, как произошло непредвиденное происшествие, которое в немалой степени обескуражило нас. Стальной стержень, соединяющий пружину с гребным винтом, внезапно сорвался с места в конце вагона (из-за раскачивания вагона в результате какого-то движения одного из двух матросов, которых мы взяли на борт) и в одно мгновение повис вне досягаемости на оси вращения винта. Пока мы пытались вернуть его, наше внимание было полностью поглощено сильным потоком ветра с Востока, который с быстро нарастающей силой понес нас в сторону Атлантики. Вскоре мы обнаружили, что выходим в море со скоростью не менее пятидесяти-шестидесяти миль в час, так что мы поравнялись с мысом Клир, примерно в сорока милях к северу от нас, прежде чем закрепили удочку и у нас было время подумать, что мы затеваем. Именно тогда мистер Эйнсворт высказал необычное, но, на мой взгляд, отнюдь не безрассудное или химерическое предложение, в котором его немедленно поддержал мистер Холланд, а именно: нам следует воспользоваться сильным штормом, который нес нас вперед, и вместо того, чтобы возвращаться в Париж, попытаться достичь побережья Северной Америки. После недолгого размышления я охотно согласился с этим смелым предложением, которое (как ни странно) встретило возражения только со стороны двух моряков. Однако, как более сильная сторона, мы преодолели их опасения и решительно продолжили наш курс. Мы держали курс строго на запад; но поскольку тянувшиеся за нами буи существенно затрудняли наше продвижение, а аэростат был в полном нашем распоряжении как для подъема, так и для спуска, мы сначала сбросили пятьдесят фунтов балласта, а затем смотали (с помощью брашпиля) столько веревки, что она оказалась достаточно высоко в море. Мы немедленно ощутили эффект этого маневра, значительно увеличив скорость продвижения; и когда шторм усилился, мы полетели с почти невообразимой скоростью; направляющий трос тянулся за машиной, как вымпел с корабля. Излишне говорить, что нам хватило очень короткого времени, чтобы потерять берег из виду. Мы миновали бесчисленное множество судов всех видов, некоторые из которых пытались разбить, но большинство из них лежали. Мы вызвали величайшее волнение на борту - волнение, которое доставляло большое удовольствие нам самим, и особенно двум нашим матросам, которые теперь, под воздействием глотка женевского, казалось, решили пустить все сомнения или страхи на ветер. Многие суда стреляли из сигнальных ружей, и на всех нас приветствовали громкими возгласами (которые мы слышали с удивительной отчетливостью) и размахиванием шапками и носовыми платками. Мы продолжали в том же духе в течение всего дня, без каких-либо существенных происшествий, и, когда ночные тени сомкнулись вокруг нас, мы сделали приблизительную оценку пройденного расстояния. Расстояние не могло быть меньше пятисот миль, а возможно, и намного больше. Пропеллер постоянно работал и, без сомнения, существенно помогал нашему продвижению. Когда солнце зашло, шторм усилился, превратившись в настоящий ураган, и океан внизу был отчетливо виден из-за его фосфоресцирования. Всю ночь ветер дул с Востока и подарил нам ярчайшее предзнаменование успеха. Мы немало страдали от холода, и сырость в воздухе была крайне неприятной; но достаточно просторное помещение в машине позволило нам лечь, и с помощью плащей и нескольких одеял нам было достаточно хорошо.
  P.S. (автор: мистер Эйнсворт.) Последние девять часов, несомненно, были самыми захватывающими в моей жизни. Я не могу представить себе ничего более возвышенного, чем странная опасность и новизна такого приключения, как это. Дай Бог, чтобы мы преуспели! Я прошу успеха не просто ради безопасности моей ничтожной персоны, но ради человеческих знаний и — ради необъятности триумфа. И все же этот подвиг настолько очевиден, что остается только удивляться, почему люди не решались предпринять его раньше. Один-единственный шторм, подобный тому, что обрушился на нас сейчас, — пусть такая буря кружит воздушный шар в течение четырех или пяти дней (такие штормы часто длятся дольше), и за это время путешественник легко перенесется от побережья к побережью. Из-за такого шторма широкая Атлантика превращается в простое озеро. Прямо сейчас меня больше поражает абсолютная тишина, которая царит в море под нами, несмотря на его волнение, чем любое другое явление, проявляющееся само по себе. Воды не подают голоса небесам. Огромный пылающий океан корчится и безропотно подвергается пыткам. Горные волны наводят на мысль о бесчисленных бессловесных гигантских демонах, бьющихся в бессильной агонии. В такую ночь, как эта для меня, человек живет— проживает целое столетие обычной жизни, — и я бы не отказался от этого восторженного наслаждения ради целого столетия обычного существования.
  -Воскресенье, седьмое. [Рукопись мистера Мейсона] Сегодня утром шторм к 10 часам стих до скорости ветра восемь или девять узлов (для судна в море) и несет нас, возможно, со скоростью тридцать миль в час или больше. Однако он очень сильно отклонился к северу; и теперь, на закате, мы держим курс строго на запад, главным образом за счет винта и руля направления, которые вызывают восхищение. Я считаю проект полностью успешным, а легкую навигацию по воздуху в любом направлении (только не во время шторма) больше не вижу проблем. Мы не смогли бы противостоять сильному вчерашнему ветру, но, поднявшись, мы могли бы выйти из-под его влияния, если потребуется. Я убежден, что при довольно сильном бризе мы сможем продвигаться с помощью винта. Сегодня в полдень мы поднялись на высоту почти 25 000 футов, сбросив балласт. Сделал это, чтобы поискать более прямое течение, но не нашел ничего более благоприятного, чем то, в котором мы сейчас находимся. У нас достаточно бензина, чтобы пересечь этот небольшой пруд, даже если путешествие продлится три недели. Я ни в малейшей степени не опасаюсь за результат. Сложность была странно преувеличена и неправильно понята. Я могу выбирать свое течение, и если я обнаружу, что все течения направлены против меня, я смогу очень сносно продвигаться с пропеллером. У нас не было инцидентов, заслуживающих упоминания. Ночь обещает быть ясной.
  P.S. [Автор: мистер Эйнсворт.] У меня мало что есть для записей, за исключением факта (для меня весьма удивительного), что на высоте, равной высоте Котопакси, я не испытывал ни очень сильного холода, ни головной боли, ни затрудненного дыхания; ни, как я выяснил, ни мистер Мейсон, ни мистер Холланд, ни сэр Эверард. Мистер Осборн жаловался на стеснение в груди, но это вскоре прошло. Мы летели с огромной скоростью в течение дня и, должно быть, преодолели более половины пути через Атлантику. Мы прошли над примерно двадцатью или тридцатью судами различных типов, и все, кажется, были восхищены. Пересечь океан на воздушном шаре, в конце концов, не такой уж трудный подвиг. Omne ignotum pro magnifico. Мем: на высоте 25 000 футов небо кажется почти черным, и звезды отчетливо видны; в то время как море кажется не выпуклым (как можно было бы предположить), а абсолютно и недвусмысленно вогнутым.(*1)
  “Понедельник, 8—е. [Рукопись мистера Мейсона] Этим утром у нас снова возникли небольшие проблемы со стержнем пропеллера, который необходимо полностью переделать, опасаясь серьезной аварии - я имею в виду стальной стержень, а не лопасти. Последнее улучшить было невозможно. Весь день дул устойчивый и сильный северо-восточный ветер, и пока что фортуна, похоже, склоняется на нашу сторону. Незадолго до рассвета мы все были несколько встревожены какими-то странными звуками и сотрясениями в воздушном шаре, сопровождавшимися очевидным быстрым оседанием всей машины. Эти явления были вызваны расширением газа из-за увеличения температуры в атмосфере и последующим разрушением мельчайших частиц льда, которыми сеть покрылась за ночь. Бросил несколько бутылок на суда внизу. Видел, как одну из них подобрал большой корабль — по-видимому, один из пакетботов New York Line. Попытался разобрать ее имя, но не был уверен в нем. Телескоп мистера Осборна разобрал что-то вроде “Аталанта”. Сейчас 12 часов ночи, а мы все еще идем почти на запад, в быстром темпе. Море странно фосфоресцирует.
  “P.S. [Автор: мистер Эйнсворт.] Сейчас 2 часа ночи, и, насколько я могу судить, почти спокойно, но очень трудно определить этот момент, поскольку мы движемся вместе с воздухом настолько полностью. Я не спал с тех пор, как уволился из Wheal-Vor, но больше не могу этого выносить и должен вздремнуть. Мы недалеко от американского побережья.
  “Вторник, 9-го. [Мистер Мисс Эйнсворт] Час дня, мы как на ладони видим низкое побережье Южной Каролины. Великая задача решена. Мы пересекли Атлантику — честно и легко пересекли ее на воздушном шаре! Хвала Господу! Кто скажет, что после этого будет что-то невозможное?”
  На этом Дневник обрывается. Однако мистер Эйнсворт сообщил мистеру Форсайту некоторые подробности спуска. Был почти мертвый штиль, когда путешественники впервые увидели берег, который сразу же узнали как моряки, так и мистер Осборн. Поскольку у последнего джентльмена были знакомые в форте Моултри, было немедленно решено спуститься в его окрестности. Воздушный шар подняли над пляжем (был отлив, песок был твердым, гладким и превосходно приспособленным для спуска), и крюк отпустили, который сразу же прочно зацепился. Жители острова и форта, конечно, высыпали посмотреть на воздушный шар; но с величайшим трудом удалось заставить кого—либо поверить в настоящее путешествие -пересечение Атлантики. Крюк зацепился ровно в два часа пополудни; таким образом, все путешествие было завершено за семьдесят пять часов; или, скорее, меньше, если считать от берега до берега. Серьезных происшествий не произошло. Никакой реальной опасности не возникало. Воздушный шар был израсходован и закреплен без проблем; и когда рукопись, из которой составлен этот рассказ, была отправлена из Чарльстона, группа все еще находилась в форте Моултри. Их дальнейшие намерения не были выяснены, но мы можем с уверенностью пообещать нашим читателям некоторую дополнительную информацию либо в понедельник, либо, самое позднее, в течение следующего дня.
  Это, несомненно, самое грандиозное, самое интересное и самое важное начинание, когда-либо совершенное или даже предпринятое человеком. Какие великолепные события могут последовать за этим, сейчас было бы бесполезно думать об определении.
  (*1) Примечание.—Г-н Эйнсворт не пытался объяснить это явление, которое, однако, вполне поддается объяснению. Линия, проведенная с высоты 25 000 футов перпендикулярно поверхности земли (или моря), образовала бы перпендикуляр прямоугольного треугольника, основание которого простиралось бы под прямым углом к горизонту, а гипотенуза - от горизонта к воздушному шару. Но высота в 25 000 футов - это мало или вообще ничего не значит по сравнению с масштабом перспективы. Другими словами, основание и гипотенуза предполагаемого треугольника были бы такой длины по сравнению с перпендикуляром, что два первых можно рассматривать как почти параллельные. Таким образом, горизонт эро-космонавта, казалось бы, находится на одном уровне с автомобилем. Но поскольку точка непосредственно под ним кажется и находится на большом расстоянии под ним, она, конечно, также кажется на большом расстоянии ниже горизонта. Отсюда впечатление вогнутости; и это впечатление должно сохраняться до тех пор, пока высота не достигнет такой степени пропорциональности размаху перспективы, что исчезнет кажущаяся параллельность основания и гипотенузы — когда должна стать очевидной реальная выпуклость земли.
  OceanofPDF.com
  МИСС, НАЙДЕННАЯ В БУТЫЛКЕ
  Qui n’a plus qu’un moment a vivre
   N’a plus rien a dissimuler.
  —Кино—Атис.
  О моей стране и моей семье мне нечего сказать. Дурное обращение и долгие годы изгнали меня из одного и отдалили от другого. Наследственное богатство дало мне необычное образование, а созерцательный склад ума позволил мне систематизировать запасы, которые я очень старательно накопил в начале учебы.Помимо всего прочего, изучение немецких моралистов доставляло мне огромное удовольствие; не из-за какого-либо опрометчивого восхищения их красноречивым безумием, а из-за легкости, с которой мои привычки к жесткому мышлению позволяли мне обнаруживать их ложность. Меня часто упрекали в сухости моего гения; недостаток воображения вменялся мне в вину как преступление; а пирронизм моих взглядов всегда пользовался дурной славой. Действительно, сильное увлечение физической философией, боюсь, привило моему уму очень распространенную ошибку нашего века — я имею в виду привычку соотносить явления, даже наименее поддающиеся такому сопоставлению, с принципами этой науки. В целом, никто не может быть менее подвержен, чем я, риску быть уведенным от суровых границ истины фатальным предрассудком. Я счел уместным исходить из этого, чтобы невероятную историю, которую я должен рассказать, не сочли скорее бредом грубого воображения, чем позитивным опытом ума, для которого фантазии были мертвой буквой и ничтожеством.
  После многих лет, проведенных в зарубежных путешествиях, я отплыл в 18—м году из порта Батавия на богатом и густонаселенном острове Ява в путешествие к архипелагу Зондских островов. Я поехал как пассажир, не имея никакого другого стимула, кроме своего рода нервного беспокойства, которое преследовало меня как дьявол.
  Наше судно было прекрасным кораблем водоизмещением около четырехсот тонн, с медными креплениями, построенным в Бомбее из малабарского тика. Судно было загружено ватой и маслом с Лашадивских островов. У нас также были на борту кокосовая кора, яггери, гхи, какао-орехи и несколько ящиков опиума. Укладка была произведена неуклюже, и в результате судно накренилось.
  Мы тронулись в путь при малейшем дуновении ветра и много дней стояли вдоль восточного побережья Явы без каких-либо других происшествий, нарушавших монотонность нашего курса, кроме случайных встреч с небольшими бухтами архипелага, к которому мы направлялись.
  Однажды вечером, перегнувшись через поручни, я заметил очень необычное, изолированное облако на северо-западе. Оно было примечательным не только своим цветом, но и тем, что это было первое облако, которое мы увидели с момента нашего отплытия из Батавии. Я внимательно наблюдал за ним до заката, когда он внезапно распространился на восток и запад, опоясывая горизонт узкой полосой пара и становясь похожим на длинную линию низкого пляжа. Вскоре после этого мое внимание привлек темно-красный вид луны и своеобразный характер моря. Море быстро менялось, и вода казалась более прозрачной, чем обычно. Хотя я отчетливо видел дно, все же, потянув поводок, я обнаружил корабль в пятнадцати морских саженях. Воздух теперь стал невыносимо горячим и наполнился спиралевидными испарениями, подобными тем, которые возникают при нагревании железа. С наступлением ночи все дуновения ветра стихли, более полного затишья невозможно себе представить. Пламя свечи горело на юте без малейшего заметного движения, а длинный волос, зажатый между большим и указательным пальцами, свисал без возможности обнаружить вибрацию. Однако, как сказал капитан, он не заметил никаких признаков опасности, и поскольку мы дрейфовали к берегу, он приказал свернуть паруса и отдать якорь. Вахта не была выставлена, и команда, состоявшая в основном из малайцев, намеренно растянулась на палубе. Я спустился вниз — не без явного предчувствия беды. Действительно, все говорило о том, что я подозреваю Симума. Я поделился с капитаном своими опасениями, но он не обратил внимания на мои слова и ушел, не удостоив меня ответом. Однако беспокойство не давало мне уснуть, и около полуночи я вышел на палубу. Когда я поставил ногу на верхнюю ступеньку трапа, я был поражен громким жужжащим звуком, похожим на тот, который возникает при быстром вращении мельничного колеса, и, прежде чем я смог выяснить его значение, я обнаружил, что корабль дрожит до середины. В следующее мгновение буйная пена швырнула нас на борт и, проносясь над нами с носа до кормы, захлестнула всю палубу от носа до кормы.
  Чрезвычайная сила взрыва во многом способствовала спасению корабля. Несмотря на то, что судно было полностью затоплено водой, все же, поскольку его мачты снесло за борт, через минуту оно тяжело поднялось из моря и, некоторое время пошатываясь под огромным давлением бури, наконец выправилось.
  Каким чудом я избежал гибели, сказать невозможно. Оглушенный ударом воды, я обнаружил, что, придя в себя, зажат между кормовой стойкой и рулем направления. С большим трудом я поднялся на ноги и, ошеломленно оглядевшись вокруг, сначала был поражен мыслью о том, что мы находимся среди бурунов; настолько ужасающим, превосходящим самое смелое воображение, был водоворот гористого и пенящегося океана, в который мы были погружены. Через некоторое время я услышал голос старого шведа, который был с нами на корабле в момент выхода из порта. Я окликнул его изо всех сил, и вскоре он, пошатываясь, направился на корму. Вскоре мы обнаружили, что были единственными выжившими в результате аварии. Всех находившихся на палубе, за исключением нас, смыло за борт; капитан и помощники, должно быть, погибли во сне, потому что каюты были залиты водой. Без посторонней помощи мы мало что могли сделать для обеспечения безопасности корабля, и поначалу наши усилия были парализованы сиюминутным ожиданием того, что корабль пойдет ко дну. Наш трос, конечно, оборвался, как вьючная нить, при первом дуновении урагана, иначе мы были бы мгновенно разбиты. Мы с ужасающей скоростью неслись к морю, и вода оставляла над нами четкие прорехи. Каркас нашей кормы был сильно разрушен, и почти во всех отношениях мы получили значительные повреждения; но, к нашей великой радости, мы обнаружили, что помпы не включены и что мы не произвели значительной перестановки нашего балласта. Основная ярость ветра уже улеглась, и мы не опасались небольшой опасности от ярости ветра; но мы с тревогой ожидали его полного прекращения, хорошо веря, что в нашем разбитом состоянии мы неизбежно погибнем в огромной волне, которая последует за этим. Но это вполне справедливое предчувствие, по-видимому, отнюдь не скоро подтвердится. Целых пять дней и ночей — в течение которых нашим единственным пропитанием было небольшое количество яггери, с большим трудом добытого на баке, — судно летело со скоростью, не поддающейся исчислению, прежде чем быстро сменились порывы ветра, которые, не сравнимые с первой яростью Симума, были все же более ужасающими, чем любая буря, с которой я сталкивался до этого. Наш курс в течение первых четырех дней шел, с незначительными отклонениями, на юго-восток и к Юго-западу; и мы, должно быть, шли вдоль побережья Новой Голландии. На пятый день холод стал невыносимым, хотя ветер повернул немного севернее. Солнце взошло с болезненно-желтым блеском и поднялось всего на несколько градусов над горизонтом, не излучая никакого решающего света. Облаков не было видно, но ветер усиливался и дул с порывистой и неустойчивой яростью. Около полудня, насколько мы могли предположить, наше внимание снова привлекло появление солнца. Он не излучал собственно так называемого света, но представлял собой тусклое и угрюмое свечение без отражения, как будто все его лучи были поляризованы. Как раз перед тем, как погрузиться в бурлящее море, его центральные огни внезапно погасли, как будто их поспешно погасила какая-то необъяснимая сила. Это был тусклый, похожий на щепку обод, одинокий, несущийся по бездонному океану.
  Мы напрасно ждали наступления шестого дня — этот день для меня еще не наступил-для шведа так и не наступил. С тех пор нас окутала непроглядная тьма, так что мы не могли разглядеть ни единого предмета на расстоянии двадцати шагов от корабля. Вечная ночь продолжала окутывать нас, не нарушаемая фосфоресцирующим сиянием моря, к которому мы привыкли в тропиках. Мы заметили также, что, хотя буря продолжала бушевать с неослабевающей яростью, больше не было видно обычного вида прибоя или пены, которые до сих пор сопровождали нас. Кругом был ужас, и густой мрак, и черная душная пустыня черного дерева. Суеверный ужас мало-помалу проник в душу старого шведа, и моя собственная душа была охвачена безмолвным изумлением. Мы пренебрегли всеми заботами о корабле, считая это хуже, чем бесполезным, и, закрепившись, насколько это было возможно, на обрубке бизань-мачты, с горечью смотрели в мир океана. У нас не было возможности рассчитать время, и мы не могли составить никакого представления о нашем положении. Мы, однако, хорошо знали, что продвинулись дальше к югу, чем кто-либо из предыдущих мореплавателей, и были очень удивлены, не встретив обычных препятствий в виде льда. Тем временем каждое мгновение грозило стать для нас последним — каждая огромная волна спешила захлестнуть нас. Волна превзошла все, что я себе представлял возможным, и то, что нас не похоронили мгновенно, - чудо. Мой спутник говорил о легкости нашего груза и напомнил мне о превосходных качествах нашего корабля; но я не мог отделаться от ощущения полной безнадежности самой надежды и мрачно приготовился к той смерти, которую, как я думал, ничто не могло отсрочить больше, чем на час, поскольку с каждым узлом пути, который делал корабль, вздутие черного огромного моря становилось все более мрачным. Временами мы задыхались на высоте, превышающей высоту "альбатроса", временами у нас кружилась голова от скорости нашего падения в какой-то водяной ад, где воздух становился застойным, и ни один звук не нарушал сон кракена.
  Мы были на дне одной из таких пропастей, когда короткий крик моего спутника разнесся по ночи. “Смотрите! смотри! ” воскликнул он, крича мне в уши: “Всемогущий Боже! смотри! смотри!” Пока он говорил, я заметил тусклый, угрюмый отблеск красного света, который струился по стенам огромной пропасти, где мы лежали, и бросал прерывистый блеск на нашу палубу. Подняв глаза вверх, я увидел зрелище, от которого кровь застыла у меня в жилах. На ужасающей высоте прямо над нами, на самом краю крутого спуска, парил гигантский корабль водоизмещением, возможно, в четыре тысячи тонн. Несмотря на то, что он возвышался на гребне волны, более чем в сто раз превышающей ее собственную высоту, его видимые размеры превышали размеры любого существующего линейного корабля или ост-индского судна. Ее огромный корпус был темно-черного цвета, на нем не было ни одной обычной корабельной резьбы. Единственный ряд медных пушек торчал из открытых портов корабля, и на их полированных поверхностях отражались огни бесчисленных боевых фонарей, которые раскачивались взад и вперед на его снастях. Но что больше всего внушало нам ужас и изумление, так это то, что судно неслось под натиском парусов прямо в пасть этому сверхъестественному морю и этому неуправляемому урагану. Когда мы впервые обнаружили ее, был виден только ее нос, когда она медленно поднималась из тусклой и ужасной пропасти за собой. На мгновение сильного ужаса она остановилась на головокружительной вершине, словно созерцая собственное величие, затем задрожала, пошатнулась и ... спустилась вниз.
  В этот момент я не знаю, какое внезапное самообладание овладело моим духом. Отойдя как можно дальше на корму, я бесстрашно ожидал гибели, которая должна была обрушиться. Наше собственное судно наконец прекратило борьбу и начало погружаться носом в море. Следовательно, удар опускающейся массы пришелся по той части корпуса, которая уже находилась под водой, и неизбежным результатом было то, что меня с непреодолимой силой швырнуло на снасти незнакомца.
  Когда я падал, корабль накренился и развернулся; и возникшей неразберихе я приписал свое бегство от внимания команды. Без особого труда я пробрался незамеченным к главному люку, который был частично открыт, и вскоре нашел возможность спрятаться в трюме. Почему я это сделал, я вряд ли могу сказать. Неопределенное чувство благоговения, охватившее меня при первом взгляде на штурманов корабля, возможно, было принципом моего сокрытия. Я не желал доверять себя расе людей, которые, на мой беглый взгляд, внушали так много смутной новизны, сомнений и опасений. Поэтому я счел уместным устроить тайник в трюме. Я сделал это, убрав небольшую часть перекладных досок таким образом, чтобы обеспечить себе удобное убежище между огромными бревнами корабля.
  Едва я закончил свою работу, как шаги в трюме заставили меня воспользоваться ею. Мимо моего укрытия слабой и нетвердой походкой прошел человек. Я не мог видеть его лица, но имел возможность рассмотреть его общий вид. Во всем этом было свидетельство преклонного возраста и немощи. Его колени подгибались под грузом прожитых лет, и все его тело дрожало под тяжестью. Он пробормотал себе под нос тихим прерывающимся голосом несколько слов на языке, которого я не мог понять, и пошарил в углу среди груды странного вида инструментов и истлевших навигационных карт. Его манеры представляли собой дикую смесь сварливости второго детства и торжественного достоинства Бога. Наконец он вышел на палубу, и больше я его не видел.
  
  Чувство, для которого у меня нет названия, овладело моей душой — чувство, не поддающееся никакому анализу, к которому недостаточны уроки ушедших времен и к которому, я боюсь, само будущее не даст мне ключа. Для ума, устроенного подобно моему, последнее соображение является злом. Я никогда — я знаю, что никогда — не буду удовлетворен природой своих представлений. И все же неудивительно, что эти концепции неопределенны, поскольку они берут свое начало из столь совершенно новых источников. В моей душе появилось новое чувство — новая сущность.
  
  Прошло много времени с тех пор, как я впервые ступил на палубу этого ужасного корабля, и, я думаю, лучи моей судьбы собираются в фокус. Непостижимые люди! Погруженные в размышления, которые я не могу предугадать, они проходят мимо меня незамеченными. Сокрытие - крайняя глупость с моей стороны, потому что люди не увидят. Только что я прошел прямо перед глазами помощника капитана; совсем недавно я отважился проникнуть в личную каюту капитана и взял оттуда материалы, с помощью которых я пишу и писал до сих пор. Время от времени я буду продолжать вести этот дневник. Это правда, что я, возможно, не найду возможности поделиться им с миром, но я не стану опускаться до такой попытки. В последний момент я заключу рукопись в бутылку и брошу ее в море.
  
  Произошел случай, который дал мне новое пространство для размышлений. Являются ли подобные вещи действием неуправляемого случая? Я отважился выйти на палубу и бросился вниз, не привлекая ничьего внимания, среди кучи материи и старых парусов на дне ялика. Размышляя о необычности своей судьбы, я невольно обмазал дегтярной кисточкой края аккуратно сложенного паруса, который лежал рядом со мной на бочке. Парус с шипами теперь согнут на корабле, и бездумные прикосновения кисти складываются в слово "D"ISCOVERY.
  В последнее время я сделал много наблюдений над конструкцией судна. Хотя оно и хорошо вооружено, я думаю, что это не военный корабль. Ее оснастка, телосложение и общее оснащение - все отрицательно для предположения такого рода. Я легко могу понять, чем она не является, — боюсь, что сказать, что она собой представляет, невозможно. Я не знаю, как это происходит, но при внимательном рассмотрении его странной модели и необычного литья лонжеронов, его огромных размеров и разросшихся парусиновых полотнищ, его строго простого носа и устаревшей кормы в моем сознании время от времени мелькает ощущение знакомых вещей, и к таким смутным теням воспоминаний всегда примешиваются необъяснимые воспоминания о старых иностранных хрониках и давних веках.
  
  Я рассматривал обшивку корабля. Он построен из материала, с которым я незнаком. В древесине есть что-то особенное, что, как мне кажется, делает ее непригодной для той цели, для которой она была применена. Я имею в виду его чрезвычайную пористость, учитываемую независимо от изъеденности червями, которая является следствием плавания в этих морях, и помимо гнилости, сопутствующей возрасту. Возможно, это наблюдение покажется несколько чрезмерно любопытным, но эта древесина обладала бы всеми характеристиками испанского дуба, если бы испанский дуб был раздут каким-либо неестественным способом.
  При чтении приведенного выше предложения мне в полной мере вспоминается любопытная апофегма старого, побитого непогодой голландского мореплавателя. “Это так же верно, - обычно говорил он, когда возникало сомнение в его правдивости, - как то, что существует море, где сам корабль будет увеличиваться в размерах, подобно живому телу моряка”.
  
  Около часа назад я набрался смелости сунуться к группе членов экипажа. Они не обращали на меня никакого внимания, и, хотя я стоял в самой гуще их всех, казалось, совершенно не замечали моего присутствия. Как и тот, который я впервые увидел в трюме, все они носили на себе следы глубокой старости. Их колени дрожали от немощи; их плечи согнулись вдвое от дряхлости; их сморщенная кожа трепетала на ветру; их голоса были тихими, дрожащими и надломленными; их глаза блестели от многолетнего воспаления; а их седые волосы страшно развевались во время бури. Вокруг них, по всей палубе, были разбросаны математические инструменты самой причудливой и устаревшей конструкции.
  
  Некоторое время назад я упоминал о сгибании шипованного паруса. С этого момента корабль, отброшенный намертво ветром, продолжал свой стремительный курс прямо на юг, набив на себя все до последней тряпки парусины, от траков до нижних парусовых стрел, и ежеминутно погружая свои верхние реи в самый ужасающий водный ад, который только может прийти в голову человеку вообразить. Я только что покинул палубу, где мне кажется невозможным удержаться на ногах, хотя команда, кажется, испытывает небольшие неудобства. Мне кажется чудом из чудес, что наша огромная масса не поглощена сразу и навсегда. Мы, несомненно, обречены постоянно парить на краю вечности, не совершая окончательного прыжка в бездну. От волн, в тысячу раз более грандиозных, чем те, что я когда-либо видел, мы ускользаем с легкостью стрелообразной морской чайки; и колоссальные воды поднимают свои головы над нами, как демоны глубин, но как демоны, ограниченные простыми угрозами, которых запрещено уничтожать. Я склонен приписать эти частые побеги единственной естественной причине, которая может объяснить такой эффект. Я должен предположить, что судно находится под воздействием какого-то сильного течения или стремительного подвода под буксир.
  
  Я видел капитана лицом к лицу и в его собственной каюте, но, как я и ожидал, он не обратил на меня никакого внимания. Хотя в его внешности для случайного наблюдателя нет ничего, что могло бы говорить о нем больше или меньше, чем о человеке, тем не менее, чувство неудержимого почтения и благоговения смешивалось с чувством удивления, с которым я смотрел на него. Ростом он почти с меня, то есть около пяти футов восьми дюймов. У него хорошо сложенное и компактное телосложение, не крепкое и не примечательное в остальном. Но именно необычность выражения, которое царит на лице, — это сильное, чудесное, волнующее свидетельство старости, такое явное, такое экстремальное, — которое возбуждает в моей душе чувство - чувство невыразимое. Его лоб, хотя и покрытый небольшими морщинами, кажется, несет на себе печать мириадов лет. Его седые волосы - летопись прошлого, а его еще более серые глаза - сивиллы будущего. Пол каюты был густо усеян странными фолиантами в железных переплетах, заплесневелыми научными инструментами и устаревшими, давно забытыми картами. Его голова была опущена на руки, и он с горящим беспокойством в глазах изучал бумагу, которую я принял за поручение и на которой, во всяком случае, стояла подпись монарха. Он пробормотал себе под нос, как и первый матрос, которого я увидел в трюме, несколько низких раздраженных звуков на иностранном языке, и хотя говоривший находился совсем рядом со мной, его голос, казалось, достигал моих ушей с расстояния в милю.
  
  Корабль и все, что на нем находится, пропитано духом Поля. Члены команды скользят взад и вперед, как призраки погребенных веков; в их глазах жадное и тревожное значение; и когда их пальцы преграждают мне путь в диком свете боевых фонарей, я чувствую себя так, как никогда раньше, хотя всю свою жизнь был торговцем древностями и впитывал тени упавших колонн в Бальбеке, Тадморе и Персеполе, пока сама моя душа не превратилась в руины.
  
  Когда я смотрю вокруг, мне становится стыдно за свои прежние опасения. Если я дрожал от порывов ветра, которые до сих пор сопровождали нас, разве я не был ошеломлен борьбой ветра и океана, для передачи какого-либо представления о которой слова "торнадо" и "симоум" тривиальны и неэффективны? Все в непосредственной близости от корабля - чернота вечной ночи и хаос лишенной пены воды; но примерно в лиге по обе стороны от нас можно различить, смутно и с небольшими интервалами, колоссальные ледяные валы, вздымающиеся в безжизненное небо и похожие на стены вселенной.
  
  Как я и предполагал, корабль оказался в потоке — если это название можно правильно применить к приливу, который, с воем и визгом разбиваясь о белый лед, несется на юг со скоростью стремительного водопада.
  
  Постичь ужас моих ощущений, я полагаю, совершенно невозможно; однако любопытство проникнуть в тайны этих ужасных мест преобладает даже над моим отчаянием и примиряет меня с самым отвратительным аспектом смерти. Очевидно, что мы спешим вперед к какому—то захватывающему знанию - к какой-то тайне, которой никогда не следует делиться, достижение которой равносильно разрушению. Возможно, это течение ведет нас к самому южному полюсу. Следует признать, что предположение, кажущееся столь диким, имеет все основания в свою пользу.
  
  Команда ходит по палубе беспокойными и дрожащими шагами, но на их лицах больше жара надежды, чем апатия отчаяния.
  Тем временем ветер все еще дует нам в корму, и, поскольку мы несем кучу парусины, корабль временами целиком поднимается из моря! О, ужас за ужасом!лед внезапно открывается справа и слева, и мы кружимся, как от головокружения, огромными концентрическими кругами, все вокруг и вокруг границ гигантского амфитеатра, вершины стен которого теряются в темноте и дали. Но у меня останется мало времени, чтобы поразмыслить о своей судьбе! Круги быстро уменьшаются — мы безумно погружаемся в водоворот — и среди рева океана и бури корабль сотрясается - о Боже! и — спускаюсь вниз.
  ПРИМЕЧАНИЕ.—“МИСС Найдено в бутылке” была первоначально опубликована в 1831 году, и только много лет спустя я познакомился с картами Меркатора, на которых океан представлен четырьмя устьями, устремляющимися в (северный) Полярный залив, чтобы быть поглощенными недрами земли; сам Полюс представлен черной скалой, возвышающейся на огромную высоту.
  OceanofPDF.com
  ОВАЛЬНЫЙ ПОРТРЕТ
  Замок, в который мой камердинер отважился ворваться силой, вместо того чтобы позволить мне, в моем отчаянно раненом состоянии, провести ночь под открытым небом, был одним из тех нагромождений мрака и величия, которые так долго вызывали неодобрение на Аппенинах, причем не только в воображении миссис Рэдклифф. Судя по всему, он был временно и совсем недавно заброшен. Мы поселились в одной из самых маленьких и наименее роскошно обставленных квартир. Она находилась в отдаленной башенке здания. Его убранство было богатым, но в то же время потрепанным и антикварным. Его стены были увешаны гобеленами и украшены разнообразными гербовыми трофеями, а также необычайно большим количеством очень ярких современных картин в рамах с богатыми золотыми арабесками. К этим картинам, которые висели на стенах не только основной поверхностью, но и во многих укромных уголках, которые причудливая архитектура замка делала необходимыми, — к этим картинам, возможно, мой начинающийся бред вызвал у меня глубокий интерес; так что я велела Педро закрыть тяжелые ставни в комнате— поскольку уже наступила ночь, зажечь язычки высокого канделябра, стоявшего у изголовья моей кровати, и широко раздвинуть занавеси из черного бархата с бахромой, окутывавшие саму кровать. Я хотел, чтобы все это было сделано для того, чтобы я мог смириться, если не со сном, то по крайней мере попеременно созерцать эти картины и перечитывать небольшой томик, который был найден на подушке и который якобы критиковал и описывал их.
  Долго, долго читал я — и пристально, преданно вглядывался. Быстро и восхитительно пролетели часы, и наступила глубокая полночь. Положение канделябра мне не понравилось, и, с трудом вытянув руку, чтобы не потревожить своего дремлющего камердинера, я поставил его так, чтобы лучи ярче падали на книгу.
  Но это действие произвело совершенно непредвиденный эффект. Лучи многочисленных свечей (а их было много) теперь падали в нишу комнаты, которая до сих пор была погружена в глубокую тень одним из столбиков кровати. Таким образом, я увидела в ярком свете картину, которую раньше не замечала. Это был портрет молодой девушки, только что созревшей в женственности. Я поспешно взглянула на картину и закрыла глаза. Почему я это сделал, поначалу не было очевидно даже для моего собственного восприятия. Но пока мои веки оставались закрытыми, я прокручивал в уме причину, по которой я их закрыл. Это было импульсивное движение, чтобы выиграть время для размышлений — убедиться, что мое зрение не обмануло меня, — успокоить и подчинить свое воображение более трезвому и уверенному взгляду. Через несколько мгновений я снова пристально посмотрел на картину.
  В том, что теперь я видел правильно, я не мог и не хотел сомневаться, ибо первый отблеск свечей на этом полотне, казалось, рассеял мечтательное оцепенение, овладевшее моими чувствами, и сразу же вернул меня к реальной жизни.
  Я уже говорил, что на портрете была изображена молодая девушка. Это были просто голова и плечи, выполненные в так называемой виньеточной манере; во многом в стиле любимых голов Салли. Руки, грудь и даже кончики сияющих волос незаметно растворились в смутной, но глубокой тени, которая составляла основу всего этого. Рама была овальной, богато позолоченной и филигранной в морском стиле. Как произведение искусства, ничто не могло вызывать большего восхищения, чем сама картина. Но это не могло быть связано ни с исполнением работы, ни с бессмертной красотой лица, которые так внезапно и так сильно тронули меня. Менее всего могло быть так, что мое воображение, пробудившееся от полудремы, ошибочно приняло голову за голову живого человека. Я сразу понял, что особенности дизайна, виньетирования и рамки, должно быть, мгновенно развеяли эту идею — должно быть, помешали ей даже на мгновение развлечься. Серьезно размышляя над этими моментами, я оставался, возможно, в течение часа, наполовину сидя, наполовину полулежа, не отрывая взгляда от портрета. Наконец, удовлетворенный истинным секретом его действия, я снова лег в постель. Я нашел очарование этой картины в абсолютной реалистичности выражения, которая, поначалу поразив, в конце концов сбила меня с толку, подчинила и ужаснула. С глубоким и благоговейным трепетом я вернул канделябр на прежнее место. Поскольку причина моего глубокого волнения была скрыта от посторонних глаз, я нетерпеливо отыскал том, в котором обсуждались картины и их история. Обратившись к номеру, обозначавшему овальный портрет, я прочел следующие за ним расплывчатые и причудливые слова:
  “Она была девушкой редчайшей красоты, и нет ничего более прекрасного, чем полная ликования. И злым был час, когда она увидела художника, полюбила его и вышла за него замуж. Он, страстный, прилежный, суровый, и у него уже есть невеста в Искусстве; она - девушка редчайшей красоты, и не более прелестная, чем полная ликования; вся легкая, улыбчивая и резвая, как юный лань; любящая и лелеющая все; ненавидящая только Искусство, которое было ее соперницей; боящаяся только тюфяка, кистей и других неподходящих инструментов, которые лишали ее облика возлюбленного. Таким образом, для этой дамы было ужасно услышать, как художник говорит о своем желании изобразить даже свою юную невесту. Но она была смиренной и послушной и много недель смиренно сидела в темной высокой башенке, где свет падал на бледное полотно только сверху. Но он, художник, прославился своей работой, которая продолжалась час за часом и изо дня в день. И он был страстным, необузданным и угрюмым человеком, который погрузился в грезы; так что он не хотел видеть, что свет, который так тускло падал в эту одинокую башенку, подрывал здоровье и дух его невесты, которая явно тосковала по всем, кроме него. И все же она безропотно улыбалась, потому что видела, что художник (имевший высокую известность) получал горячее удовольствие от своей работы и работал день и ночь, чтобы изобразить ее, которая так любила его, но с каждым днем становилась все более подавленной и слабой. И действительно, некоторые, видевшие портрет, говорили о его сходстве вполголоса, как о великом чуде и доказательстве не меньшей силы художника, чем его глубокой любви к той, кого он изобразил так превосходно. Но в конце концов, когда работа приближалась к завершению, в башню никого не впустили, ибо художник обезумел от пыла своей работы и отрывал глаза от холста только для того, чтобы взглянуть на лицо своей жены. И он не хотел видеть, что краски, которые он наносил на холст, были нанесены на щеки той, кто сидела рядом с ним. И когда прошло много недель и осталось сделать совсем немного, если не считать одной кисточки для губ и одного подкрашивания глаз, дух леди снова вспыхнул, как пламя в гнезде лампы. И затем была дана кисть, а затем нанесен оттенок; и на мгновение художник замер, зачарованный, перед произведением, которое он создал; но в следующее мгновение, пока он еще смотрел, он задрожал, сильно побледнел и ужаснулся и, воскликнув громким голосом: ”Это действительно сама Жизнь!" — внезапно повернулся, чтобы посмотреть на свою возлюбленную: "Она была мертва!"
  OceanofPDF.com
  ТОМ 2.
  [Примечание редактора — Некоторые сноски сделаны По, а некоторые были добавлены Грисволдом. В этом томе примечания приведены в конце.]
  ПОХИЩЕННОЕ ПИСЬМО
  Nil sapientiæ odiosius acumine nimio.—Seneca.
  В Париже, сразу после наступления темноты, одним порывистым осенним вечером 18 ... года, я наслаждался двойной роскошью - медитацией и пенкой - в компании моего друга К. Огюста Дюпена, в его маленькой задней библиотеке, или книжном шкафу, в труазиеме, № 33, улица Дюно, предместье Сен-Жермен. По крайней мере, в течение часа мы хранили глубокое молчание; в то время как любому случайному наблюдателю могло показаться, что каждый из нас сосредоточенно и исключительно занят клубами дыма, которые угнетали атмосферу помещения. Что касается меня, то я мысленно обсуждал некоторые темы, которые служили предметом для разговора между нами в начале вечера; я имею в виду дело на улице Морг и тайну, связанную с убийством Мари Роже. Поэтому я расценил это как некое совпадение, когда дверь нашей квартиры распахнулась и вошел наш старый знакомый, месье Г., префект парижской полиции.
  Мы оказали ему сердечный прием, потому что в этом человеке было почти вдвое меньше приятного, чем презренного, а мы не видели его уже несколько лет. Мы сидели в темноте, и теперь Дюпен встал, чтобы зажечь лампу, но снова сел, не сделав этого, после того как Гурджиев сказал, что он зашел посоветоваться с нами, или, скорее, спросить мнение моего друга, о каком-то официальном деле, которое вызвало много хлопот.
  - Если это какой-то момент, требующий размышления, - заметил Дюпен, воздерживаясь от зажигания фитиля, - мы лучше рассмотрим его в темноте.
  “Это еще одно из ваших странных представлений”, - сказал префект, который имел обыкновение называть “странным” все, что было за пределами его понимания, и поэтому жил среди абсолютного легиона “странностей”.
  - Совершенно верно, - сказал Дюпен, протягивая посетителю трубку и придвигая к нему удобное кресло.
  “ И в чем же теперь сложность? - Спросил я. - Надеюсь, больше ничего не связано с убийством?
  “О нет, ничего подобного. Дело в том, что это действительно очень простое дело, и я не сомневаюсь, что мы сами справимся с ним достаточно хорошо; но потом я подумал, что Дюпену хотелось бы услышать о нем подробности, потому что оно такое чрезмерно странное ”.
  - Просто и странно, - сказал Дюпен.
  “ Ну, да; и не совсем это тоже. Дело в том, что мы все были изрядно озадачены, потому что это дело такое простое и в то же время совершенно сбивает нас с толку ”.
  “Возможно, вы виноваты в самой простоте вещи”, - сказал мой друг.
  - Что за чушь вы несете! - ответил префект, от души рассмеявшись.
  “Возможно, загадка слишком проста”, - сказал Дюпен.
  “ О, святые небеса! кто когда-нибудь слышал о такой идее?
  “Слишком самоочевидно”.
  “Ha! ha! ха—ха! ha! ха!—хо! хо! хо! - взревел наш гость, искренне удивленный. - О, Дюпен, ты еще доведешь меня до смерти!
  “ И в чем же, в конце концов, дело? - Спросил я.
  “ Что ж, я расскажу вам, ” ответил префект, глубоко, размеренно и задумчиво затянувшись и устраиваясь поудобнее в своем кресле. “Я расскажу вам в нескольких словах; но, прежде чем я начну, позвольте мне предупредить вас, что это дело требует строжайшей секретности, и что я, скорее всего, потерял бы должность, которую я сейчас занимаю, если бы стало известно, что я кому-либо это доверил”.
  - Продолжайте, - сказал я.
  - Или нет, - сказал Дюпен.
  “ Что ж, тогда я получил личную информацию из очень высоких кругов о том, что из королевских апартаментов был похищен некий документ чрезвычайной важности. Известно лицо, похитившее его; это вне всякого сомнения; видели, как он брал его. Известно также, что оно все еще находится у него”.
  “Откуда это известно?” - спросил Дюпен.
  “Это ясно вытекает, - ответил префект, - из характера документа и из отсутствия определенных результатов, которые сразу же возникли бы в результате того, что он попал из рук грабителя, то есть из того, что он использовал его так, как намеревался в конце концов использовать”.
  “Будь немного откровеннее”, - сказал я.
  “ Ну, я могу рискнуть даже сказать, что бумага дает ее владельцу определенную власть в определенной сфере, где такая власть чрезвычайно ценна. Префекту нравился дипломатический жаргон.
  - И все же я не совсем понимаю, - сказал Дюпен.
  “Нет? Что ж, раскрытие документа третьему лицу, имя которого не будет названо, поставило бы под сомнение честь личности самого высокого положения; и этот факт дает владельцу документа преимущество над выдающейся личностью, честь и покой которой находятся в такой опасности ”.
  “ Но это превосходство, ” вмешался я, - будет зависеть от знания грабителем того, что проигравший знает грабителя. Кто бы посмел...
  “Вор, ” сказал Гурджиев, “ это министр Д., который отваживается на все, как неподобающее, так и подобающее мужчине. Способ кражи был не менее изобретательным, чем дерзким. Документ, о котором идет речь, — откровенно говоря, письмо, — был получен ограбленным лицом, когда он находился один в королевском будуаре. Во время чтения она была внезапно прервана появлением другой высокопоставленной особы, от которой ей особенно хотелось это скрыть. После поспешных и тщетных попыток засунуть его в ящик стола, она была вынуждена положить его открытым на стол. Адрес, однако, был указан первым, и, поскольку содержание письма таким образом не разглашалось, оно ускользнуло от внимания. В этот момент входит министр Д. Его рысий глаз немедленно замечает бумагу, узнает почерк адреса, замечает замешательство адресата и разгадывает ее тайну. После некоторых деловых операций, выполненных на скорую руку в своей обычной манере, он достает письмо, чем-то похожее на то, о котором идет речь, вскрывает его, делает вид, что читает, а затем кладет его рядом с другим. Он снова минут пятнадцать беседует об общественных делах. Наконец, прощаясь, он берет со стола письмо, на которое у него не было никаких прав. Его законная владелица видела, но, конечно, не осмелилась привлечь внимание к этому поступку в присутствии третьего лица, стоявшего рядом с ней. Министр удалился, оставив на столе свое собственное письмо — не имеющее никакого значения”.
  “Тогда вот, — сказал мне Дюпен, - у вас есть именно то, что вам нужно, чтобы добиться полного господства - знание грабителем знания проигравшего о грабителе”.
  “Да, ” ответил префект. “ и достигнутая таким образом власть в течение нескольких месяцев использовалась в политических целях в очень опасных масштабах. Ограбленная особа с каждым днем все больше убеждается в необходимости вернуть свое письмо. Но это, конечно, нельзя сделать открыто. В конце концов, доведенная до отчаяния, она поручила это дело мне”.
  - Более проницательного агента, чем он, - сказал Дюпен, окутанный настоящим клубом дыма, - я полагаю, нельзя было ни пожелать, ни даже вообразить.
  “Вы мне льстите, - ответил префект, - но не исключено, что кто-то придерживался такого мнения”.
  “Как вы заметили, - сказал я, - очевидно, что письмо все еще находится во владении министра; поскольку именно это владение, а не какое-либо использование письма, наделяет его властью. С трудоустройством уходит сила”.
  “Верно, ” сказал Гурджиев. “ и я исходил из этого убеждения. Моей первой заботой было произвести тщательный обыск в гостинице министра; и здесь мое главное затруднение заключалось в необходимости произвести обыск без его ведома. Помимо всего прочего, меня предупредили об опасности, которая может возникнуть, если дать ему повод заподозрить наш замысел.
  “Но, - сказал я, - вы совершенно правы в этих расследованиях. Парижская полиция и раньше часто этим занималась”.
  “ О да, и по этой причине я не отчаивался. Привычки священника тоже давали мне большое преимущество. Его часто не бывает дома по ночам. Его слуги немногочисленны. Они спят на некотором расстоянии от апартаментов своего хозяина и, будучи в основном неаполитанцами, легко напиваются. Как вы знаете, у меня есть ключи, с помощью которых я могу открыть любую комнату или кабинет в Париже. В течение трех месяцев не проходило ни одной ночи, в течение большей части которой я лично не участвовал в обыске Д-отеля. Моя честь заинтересована, и, если говорить по большому секрету, награда огромна. Поэтому я не прекращал поиски до тех пор, пока не убедился полностью, что вор более проницательный человек, чем я. Мне кажется, что я исследовал каждый уголок помещения, в котором, возможно, можно спрятать бумагу”.
  “Но разве не возможно, - предположил я, - что, хотя письмо могло находиться у министра, а это несомненно, так и есть, он мог спрятать его где-нибудь еще, кроме своего собственного помещения?”
  “Это едва ли возможно”, - сказал Дюпен. “Нынешнее особое положение дел при дворе, и особенно тех интриг, в которых, как известно, замешан Д., сделало бы мгновенную доступность документа — возможность его предъявления в любой момент — вопросом почти такой же важности, как и его обладание”.
  “ Его восприимчивость к производству? - спросил я.
  - То есть быть уничтоженным, - сказал Дюпен.
  “ Верно, ” заметил я. “ в таком случае бумага явно относится к делу. Что касается того, что он находится при особе министра, мы можем считать, что об этом не может быть и речи”.
  “ Полностью, ” сказал Префект. “Он дважды подвергался нападению, как будто его подстерегали грабители, и его личность тщательно обыскивали под моим личным контролем”.
  “ Вы могли бы избавить себя от этих хлопот, ” сказал Дюпен. “Д., я полагаю, не совсем дурак, а если и нет, то, должно быть, предвидел эти неожиданности, как нечто само собой разумеющееся”.
  “Не совсем дурак, - сказал Гурджиев, - но, с другой стороны, он поэт, а я считаю, что от дурака его отделяет всего один шаг”.
  - Верно, - сказал Дюпен, глубоко и задумчиво затянувшись пенкой, - хотя я сам был повинен в некоторых глупостях.
  - Полагаю, вы расскажете подробнее, - сказал я, - о деталях ваших поисков.
  - Дело в том, что мы не торопились и искали повсюду. У меня большой опыт в подобных делах. Я обследовал все здание, комнату за комнатой, посвящая каждой ночи целой недели. Сначала мы осмотрели мебель в каждой квартире. Мы открыли все возможные ящики; и я полагаю, вы знаете, что для должным образом обученного полицейского агента такая вещь, как потайной ящик, невозможна. Любой человек - болван, который позволяет ‘секретному’ ящику ускользнуть от него во время поисков такого рода. Дело настолько простое. В каждом шкафу необходимо учитывать определенный объем — пространство. Тогда у нас есть точные правила. Пятидесятая часть ряда не могла ускользнуть от нас. После шкафов мы заняли стулья. Подушки мы прощупали тонкими длинными иглами, которые, как вы видели, я использую. Со столов мы сняли крышки.
  - Почему же?
  “Иногда человек, желающий спрятать предмет, снимает крышку стола или другого аналогично расположенного предмета мебели; затем ножку вынимают, предмет помещают в полость, а крышку заменяют. Таким же образом используются нижние и верхние части столбиков кроватей”.
  “ Но разве полость нельзя было обнаружить с помощью зондирования? - Спросил я.
  “Ни в коем случае, если при укладке изделия вокруг него будет уложено достаточное количество ваты. Кроме того, в нашем случае мы были обязаны действовать без шума.
  “ Но вы не могли вывезти— вы не могли разобрать на части всю мебель, за которую можно было бы внести залог указанным вами способом. Письмо может быть спрессовано в тонкий спиральный рулон, мало чем отличающийся по форме или объему от большой вязальной спицы, и в таком виде его можно вставить, например, в перекладину стула. Вы не разобрали на куски все стулья?”
  “ Конечно, нет; но мы поступили лучше — мы исследовали перекладины каждого стула в отеле и даже соединения всех видов мебели с помощью самого мощного микроскопа. Если бы были какие-либо следы недавнего возмущения, мы бы не преминули обнаружить их мгновенно. Например, единственная крупинка буравчика была бы столь же заметна, как яблоко. Любого нарушения в склеивании — любого необычного зазора в стыках — было бы достаточно, чтобы гарантировать обнаружение.
  - Я полагаю, вы заглядывали в зеркала, расположенные между досками и тарелками, и исследовали кровати и постельное белье, а также занавески и ковры.
  “ Это, конечно; и когда мы полностью завершили таким образом каждую деталь мебели, мы осмотрели сам дом. Мы разделили всю его поверхность на отсеки, которые пронумеровали, чтобы ни один не мог быть пропущен; затем, как и раньше, мы тщательно исследовали каждый квадратный дюйм во всем помещении, включая два дома, непосредственно примыкающих друг к другу, с помощью микроскопа ”.
  “ Два соседних дома! - Воскликнул я. - У вас, должно быть, были большие неприятности.
  - У нас это было, но предложенная награда огромна!“
  - Вы включаете территорию вокруг домов?
  “Вся территория вымощена кирпичом. Они доставили нам сравнительно мало хлопот. Мы исследовали мох между кирпичами и нашли его нетронутым.
  - Вы, конечно, рылись в бумагах Д. и в книгах библиотеки?
  “ Конечно; мы вскрывали каждый пакет; мы не только открывали каждую книгу, но и переворачивали каждый лист в каждом томе, не довольствуясь простым встряхиванием, как это принято у некоторых наших полицейских. Мы также измерили толщину каждой книжной обложки с максимально точным приемом и подвергли каждую из них самому тщательному изучению в микроскоп. Если бы в какую-либо из привязок недавно вмешались, было бы совершенно невозможно, чтобы этот факт ускользнул от внимания. Около пяти или шести томов, только что взятых из рук переплетчика, мы осторожно прощупали иглами в продольном направлении”.
  -Вы исследовали полы под коврами?
  “ Вне всякого сомнения. Мы сняли все ковры и исследовали доски под микроскопом.
  -А бумага на стенах? - спросил я.
  -Да.
  - Вы заглядывали в подвалы?
  - Мы так и сделали.
  “Тогда, - сказал я, - вы допустили ошибку в расчетах, и письма нет в помещении, как вы предполагаете”.
  “ Боюсь, тут вы правы, ” сказал префект. - А теперь, Дюпен, что бы вы посоветовали мне сделать?
  - Провести тщательный повторный обыск помещения.
  “В этом нет никакой необходимости”, - ответил Г. “Я уверен в том, что дышу, не больше, чем в том, что письма нет в Отеле”.
  “ Лучшего совета я вам дать не могу, - сказал Дюпен. - У вас, конечно, есть точное описание письма?
  “О да!” — И тут префект, достав записную книжку, приступил к чтению вслух подробного отчета о внутреннем и особенно внешнем виде пропавшего документа. Вскоре после прочтения этого описания он удалился в более подавленном настроении, чем я когда-либо знал этого доброго джентльмена прежде.
  Примерно через месяц после этого он нанес нам еще один визит и нашел нас занятыми почти так же, как и раньше. Он взял трубку и стул и вступил в какой-то обычный разговор. Наконец я сказал:
  “Хорошо, но, черт возьми, что с похищенным письмом? Я полагаю, вы, наконец, пришли к выводу, что не существует такой вещи, как переигрывание с министром?
  “Черт бы его побрал, — говорю я. - да; я, однако, провел повторную экспертизу, как предлагал Дюпен, но все усилия были напрасны, как я и предполагал”.
  - Сколько, вы сказали, было предложено вознаграждения? - спросил Дюпен.
  “ Ну, очень много, очень щедрое вознаграждение — мне не хотелось бы говорить, на какую именно сумму; но одно я скажу: я был бы не прочь вручить свой индивидуальный чек на пятьдесят тысяч франков любому, кто смог бы достать мне это письмо. Дело в том, что с каждым днем это приобретает все большее значение, а вознаграждение в последнее время удвоилось. Однако, если бы это было утроено, я не смог бы сделать больше, чем сделал”.
  “ Ну да, ” протянул Дюпен протяжно, попыхивая пенкой. “ Я действительно — думаю, Г.... что вы не приложили максимум усилий в этом вопросе. Я думаю, ты мог бы ... сделать еще немного, а?
  — Как? - каким образом?
  “Почему —паф, паф— вы могли бы— паф, паф— нанять адвоката по этому делу, а?" — паф, паф, паф. Ты помнишь историю, которую рассказывают об Абернети?
  - Нет, повесьте Абернети!
  “ Конечно! повесьте его и добро пожаловать. Но однажды некий богатый скряга задумал обратиться к этому Абернети за медицинским заключением. Затеяв с этой целью обычную беседу в частной компании, он намекнул врачу на свой случай как на случай воображаемого индивидуума.
  “Предположим, - сказал скряга, - что у него такие-то симптомы; итак, доктор, что бы вы посоветовали ему принять?"
  “Примите! - сказал Абернети. - Ну, конечно, примите совет”.
  “ Но, ” сказал префект, немного смутившись, “ я вполне готов последовать совету и заплатить за него. Я действительно дал бы пятьдесят тысяч франков любому, кто помог бы мне в этом деле”.
  “ В таком случае, ” ответил Дюпен, выдвигая ящик стола и доставая чековуюкнижку, “ вы можете также выписать мне чек на указанную сумму. Когда вы подпишете его, я вручу вам письмо”.
  Я был поражен. Префект казался совершенно пораженным. Несколько минут он оставался безмолвным и неподвижным, недоверчиво глядя на моего друга с открытым ртом и глазами, которые, казалось, вылезли из орбит; затем, очевидно, в какой-то мере придя в себя, он схватил ручку и после нескольких пауз и отсутствующих взглядов, наконец, заполнил и подписал чек на пятьдесят тысяч франков и протянул его через стол Дюпену. Последний внимательно осмотрел его и положил в свою записную книжку; затем, отперев секретер, достал оттуда письмо и передал его префекту. Этот чиновник схватил его в совершенной агонии радости, открыл дрожащей рукой, бросил быстрый взгляд на его содержимое, а затем, карабкаясь к двери, наконец бесцеремонно выбежал из комнаты и из дома, не произнеся ни слова с тех пор, как Дюпен попросил его заполнить чек.
  Когда он ушел, мой друг пустился в объяснения.
  “Парижская полиция, ” сказал он, - по“своему чрезвычайно искусна. Они настойчивы, изобретательны, хитроумны и досконально владеют знаниями, которых, по-видимому, в первую очередь требуют их обязанности. Таким образом, когда Г. подробно рассказал нам о своем способе обыска помещений в отеле Д., я почувствовал полную уверенность в том, что он провел удовлетворительное расследование — насколько позволяли его труды”.
  - Так далеко простирались его труды? - спросил я.
  “Да”, - сказал Дюпен. “Принятые меры были не только лучшими в своем роде, но и выполнены с абсолютным совершенством. Если бы письмо было спрятано в пределах досягаемости их поисков, эти ребята, вне всякого сомнения, нашли бы его.
  Я просто рассмеялся, но он казался совершенно серьезным во всем, что говорил.
  “Таким образом, меры, ” продолжал он, “ были хороши в своем роде и хорошо выполнены; их недостаток заключался в том, что они были неприменимы к данному случаю и к данному человеку. Определенный набор в высшей степени изобретательных ресурсов является для префекта своего рода прокрустовым ложем, к которому он принудительно приспосабливает свои проекты. Но он постоянно ошибается, будучи слишком глубоким или слишком мелким для рассматриваемого вопроса; и многие школьники рассуждают лучше, чем он. Я знал одну девочку примерно восьми лет от роду, чьи успехи в угадывании в игре ‘чет и нечет’ вызвали всеобщее восхищение. Эта игра проста, и в нее играют шариками. Один игрок держит в руке несколько таких игрушек и спрашивает другого, четное это число или нечетное. Если угадывающий угадывает правильно, он выигрывает одну; если неправильно, он проигрывает одну. Мальчик, о котором я говорю, выиграл все шарики в школе. Конечно, у него был какой-то принцип угадывания; и это заключалось в простом наблюдении и оценке проницательности его противников. Например, его оппонентом является отъявленный простак, который, поднимая сжатую руку, спрашивает: ‘Они четные или нечетные?’ Наш школьник отвечает: ‘нечетно’ - и проигрывает; но при втором испытании он выигрывает, потому что тогда он говорит себе: ‘У простака они были равны при первом испытании, и его хитрости как раз достаточно, чтобы сделать их нечетными при втором; поэтому я угадаю нечетное’; — он угадывает нечетное и выигрывает. Теперь, имея простака на ступень выше первого, он рассуждал бы так: ‘Этот парень находит, что в первом случае я угадал нечетное, а во втором он предложит себе, повинуясь первому импульсу, простое изменение от четного к нечетному, как это сделал первый простак; но затем, подумав еще раз, он предположит, что это слишком простое изменение, и в конце концов он решит поставить его равным, как и раньше. Поэтому я буду угадывать даже;’ — он угадывает даже и выигрывает. Итак, этот способ рассуждения школьника, которого его товарищи называли ”везунчиком", — что же это, в конечном счете, такое?"
  “Это просто, - сказал я, - отождествление интеллекта аргументирующего с интеллектом его оппонента”.
  “ Да, ” сказал Дюпен, - и, когда я спросил мальчика, каким образом он добился полной идентификации, в которой заключался его успех, я получил следующий ответ: ‘Когда я хочу выяснить, насколько мудр, или насколько глуп, или насколько добр, или насколько порочен кто-либо, или каковы его мысли в данный момент, я придаю своему лицу как можно более точное выражение в соответствии с выражением его лица, а затем жду, чтобы увидеть, какие мысли или чувства возникают в моем уме или сердце, как бы для соответствия этому выражению’. Этот ответ школьника лежит в основе всей ложной глубокомысленности, которую приписывали Рошфуко, Ла Буживу, Макиавелли и Кампанелле”.
  “И отождествление, - сказал я, - интеллекта рассуждающего с интеллектом его оппонента зависит, если я вас правильно понял, от точности, с которой оценивается интеллект оппонента”.
  “ Что касается его практической ценности, то она зависит от этого, ” ответил Дюпен. “ и префект и его окружение так часто терпят неудачу, во-первых, из-за отсутствия такого отождествления и, во-вторых, из-за неправильного понимания или, скорее, из-за отсутствия понимания интеллекта, с которым они работают. Они принимают во внимание только свои собственные представления об изобретательности и, разыскивая что-либо спрятанное, обращают внимание только на те способы, которыми они могли бы это спрятать. Они правы во многом в том, что их собственная изобретательность является верным представителем изобретательности массы; но когда хитрость отдельного преступника отличается по своему характеру от их собственной, преступник, конечно, сводит их с ума. Это всегда происходит, когда оно выше их собственного, и очень обычно, когда оно ниже. У них нет принципиальных различий в своих исследованиях; в лучшем случае, когда их побуждает какая-то необычная чрезвычайная ситуация — какая-то экстраординарная награда, - они расширяют или преувеличивают свои старые методы практики, не затрагивая своих принципов. Что, например, в данном случае с D... было сделано для изменения принципа действия? Что это за скучища, и зондирование, и зондирование, и тщательное изучение под микроскопом, и разделение поверхности здания на зарегистрированные квадратные дюймы — что это все, как не преувеличение в применении единого принципа или набора принципов поиска, которые основаны на едином наборе представлений о человеческой изобретательности, к которым привык префект за долгую рутину своих обязанностей? Разве вы не видите, что он считал само собой разумеющимся, что все люди продолжают прятать письмо — не совсем в дырочке для буравчика, просверленной в ножке стула, - но, по крайней мере, в каком—нибудь укромном отверстии или углу, подсказанном тем же ходом мысли, который побудил бы человека спрятать письмо в дырочке для буравчика, просверленной в ножке стула? И разве вы не видите также, что такие укромные уголки для сокрытия приспособлены только для обычных случаев и были бы приняты на вооружение только обычными умами; ибо во всех случаях сокрытия распоряжение спрятанным предметом — распоряжение им таким исследовательским способом — в самом первом случае является предположительным; и, таким образом, его обнаружение зависит вовсе не от проницательности, а всецело от простой осторожности, терпения и решимости ищущих; и когда случай важен — или, что то же самое, в политической сфере? глаза, когда награда велика, — качества, о которых идет речь, никогда не подводили. Теперь вы поймете, что я имел в виду, предполагая, что, если бы похищенное письмо было спрятано где—либо в пределах досмотра префекта - другими словами, если бы принцип его сокрытия был понят в рамках принципов префекта, — его обнаружение было бы делом, не подлежащим сомнению. Этот чиновник, однако, был полностью озадачен; и отдаленный источник его поражения кроется в предположении, что министр - дурак, потому что он приобрел известность как поэт. Все дураки - поэты; это чувствует префект; и он просто виновен в том, что не распространяет средства массовой информации, делая отсюда вывод, что все поэты - дураки”.
  “Но это действительно поэт?” Я спросил. “Я знаю, что есть два брата; и оба приобрели известность в литературе. Министр, я полагаю, хорошо изучил дифференциальное исчисление. Он математик, а не поэт.
  “ Вы ошибаетесь; я хорошо его знаю; у него есть и то, и другое. Как поэт и математик, он мог бы рассуждать здраво; как простой математик, он вообще не мог бы рассуждать и, таким образом, оказался бы во власти префекта”.
  “Вы удивляете меня, - сказал я, - этими мнениями, которым противоречит голос всего мира. Вы не хотите свести на нет хорошо усвоенную идею столетий. Математический разум долгое время считался разумом по преимуществу ”.
  “‘Il y a à parièr,’” replied Dupin, quoting from Chamfort, “‘que toute idée publique, toute convention reçue est une sottise, car elle a convenue au plus grand nombre.’ Математики, я согласен с вами, сделали все возможное, чтобы распространить популярное заблуждение, на которое вы ссылаетесь, и которое, тем не менее, является ошибкой, поскольку его выдают за истину. Например, с искусством, достойным лучшего дела, они внедрили термин ‘анализ’ в приложение к алгебре. Французы являются создателями этого конкретного обмана; но если термин имеет какое—либо значение — если слова приобретают какую-либо ценность из-за применимости, - тогда ”анализ" передает "алгебру" примерно в той же степени, в какой на латыни "ambitus" означает "амбиции", "religio" - "религия", или "homines honesti" - "группа благородных людей".
  - Я вижу, у вас назревает ссора, - сказал я, - с кем-то из парижских алгебраистов, но продолжайте.
  “Я оспариваю доступность и, следовательно, ценность того разума, который культивируется в какой-либо особой форме, отличной от абстрактно-логической. Я оспариваю, в частности, причину, выявленную математическим исследованием. Математика - это наука о форме и количестве; математические рассуждения - это просто логика, применяемая к наблюдению за формой и количеством. Великая ошибка заключается в предположении, что даже истины того, что называется чистой алгеброй, являются абстрактными или общими истинами. И эта ошибка настолько вопиющая, что я поражен универсальностью, с которой она была воспринята. Математические аксиомы не являются аксиомами общей истины. То, что верно в отношении формы и количества, часто грубо неверно, например, в отношении морали. В этой последней науке очень часто неверно утверждение, что объединенные части равны целому. В химии аксиома также терпит неудачу. При рассмотрении мотива она терпит неудачу; поскольку два мотива, каждый из которых имеет заданную ценность, не обязательно имеют ценность, когда они объединены, равную сумме их значений по отдельности. Существует множество других математических истин, которые являются истинами только в пределах отношения. Но математик по привычке рассуждает, исходя из своих конечных истин, как если бы они имели абсолютно общую применимость — такими, какими их действительно представляет мир. Брайант в своей очень ученой ‘Мифологии’ упоминает аналогичный источник ошибок, когда говорит, что ‘хотя языческим басням не верят, тем не менее мы постоянно забываем самих себя и делаем из них выводы как из существующей реальности’. Однако алгебраисты, которые сами являются язычниками, верят в "языческие басни" и делают выводы не столько из-за провалов в памяти, сколько из-за необъяснимого помутнения рассудка. Короче говоря, я еще никогда не встречал простого математика, которому можно было бы доверять из-за равных корней, или того, кто тайно не считал точкой своей веры то, что x2+ px абсолютно и безоговорочно равно q . Скажите одному из этих джентльменов, в порядке эксперимента, если вам угодно, что, по вашему мнению, могут возникнуть ситуации, когда x2+ px не совсем равно q, и, дав ему понять, что вы имеете в виду, убирайтесь из пределов его досягаемости как можно быстрее, поскольку, вне всякого сомнения, он попытается сбить вас с ног.
  - Я хочу сказать, ” продолжал Дюпен, в то время как я просто посмеялся над его последними замечаниями, - что если бы министр был всего лишь математиком, у префекта не было бы необходимости выписывать мне этот чек. Однако я знаю его и как математика, и как поэта, и мои меры были адаптированы к его способностям с учетом обстоятельств, которыми он был окружен. Я знал его и как придворного, и как смелого интригана. Я считал, что такой человек не мог не быть осведомлен об обычных методах действий политики. Он не мог не предвидеть — и события доказали, что он не мог не предвидеть — неприятностей, которым он подвергся. Он, должно быть, предвидел, размышлял я, тайные исследования в своих помещениях. Его частые отлучки из дома по ночам, которые префект расценивал как верное подспорье к его успеху, я рассматривал только как уловки, дающие полиции возможность провести тщательный обыск и, таким образом, скорее внушить им уверенность, к которой Г., в сущности, в конце концов пришел, — уверенность в том, что письма в доме не было. Я чувствовал также, что весь ход мыслей, который я с некоторым трудом изложил вам только что, относительно неизменного принципа действий полиции при поиске сокрытых предметов, — я чувствовал, что весь ход мыслей обязательно пройдет через голову министра. Это неизбежно привело бы его к презрению ко всем обычным укромным уголкам. Я подумал, что он не мог быть настолько слаб, чтобы не видеть, что самый запутанный и отдаленный уголок его отеля будет так же открыт, как и самые обычные чуланы, для глаз, зондов, буравчиков и микроскопов Префекта. В конце концов, я видел, что он был бы склонен, как само собой разумеющееся, к простоте, если бы не был намеренно принужден к этому по собственному выбору. Возможно, вы помните, как отчаянно смеялся префект, когда при нашей первой беседе я предположил, что, вполне возможно, эта тайна так сильно беспокоит его из-за ее очевидности ”.
  “Да, ” сказал я, “ я хорошо помню его веселье. Я действительно думал, что у него начнутся судороги”.
  “Материальный мир, ” продолжал Дюпен, “ изобилует очень строгими аналогиями с нематериальным; и, таким образом, риторической догме о том, что метафора или сравнение могут быть использованы как для усиления аргументации, так и для приукрашивания описания, была придана определенная доля истины. Принцип обратной инерции, например, кажется идентичным в физике и метафизике. В первом случае не более верно, что большое тело с большим трудом приводится в движение, чем меньшее, и что его последующий импульс соизмерим с этой трудностью, чем во втором, что интеллекты более широких способностей, хотя и более энергичные, более постоянные и более насыщенные событиями в своих движениях, чем интеллекты низшего уровня, все же менее легко приводятся в движение и более смущены и полны колебаний на первых нескольких шагах своего прогресса. И снова: вы когда-нибудь обращали внимание, какие из уличных вывесок над дверями магазинов больше всего привлекают внимание?”
  “Я никогда не задумывался над этим вопросом”, - сказал я.
  “ Есть такая игра в головоломки, ” продолжил он, “ в которую играют на карте. Одна играющая сторона требует, чтобы другая нашла заданное слово — название города, реки, штата или империи - словом, любое слово на пестрой и запутанной поверхности таблицы. Новичок в игре обычно стремится поставить в неловкое положение своих противников, давая им имена, написанные самыми мелкими буквами; но адепт выбирает такие слова, как "растягиваться" крупными буквами от одного конца таблицы до другого. Они, как и уличные вывески и плакаты с чрезмерным количеством букв, ускользают от внимания из-за своей чрезмерной очевидности; и здесь физическая оплошность в точности аналогична моральному непониманию, из-за которого интеллект страдает, оставляя незамеченными те соображения, которые слишком навязчивы и слишком ощутимо самоочевидны. Но этот момент, как представляется, несколько выше или ниже понимания префекта. Он ни разу не подумал, что это возможно, что министр передал письмо непосредственно под носом у всего мира, чтобы наилучшим образом помешать какой-либо части этого мира его увидеть.
  Но чем больше я размышлял о смелости, напористости и проницательной изобретательности Д. ***; о том факте, что документ всегда должен был быть под рукой, если он намеревался использовать его с благой целью; и о решающем доказательстве, полученном префектом, что он не был спрятан в пределах обычного досмотра этого высокопоставленного лица, — тем больше я убеждался, что, чтобы скрыть это письмо, министр прибегнул к всеобъемлющему и мудрому способу вообще не пытаться его скрывать.
  Полный этих идей, я приготовил себе зеленые очки и в одно прекрасное утро совершенно случайно позвонил в отель "Министерский". Я застал Ди дома, он, как обычно, зевал, бездельничал и притворялся, что пребывает в крайней степени скуки. Он, пожалуй, самый по—настоящему энергичный человек из ныне живущих - но это только тогда, когда его никто не видит.
  Чтобы быть с ним откровенным, я пожаловался на свои слабые глаза и посетовал на необходимость очков, под прикрытием которых я осторожно и тщательно осмотрел всю комнату, в то время как, казалось, был поглощен только разговором с моим хозяином.
  Я обратил особое внимание на большой письменный стол, возле которого он сидел и на котором в беспорядке лежали какие-то разные письма и другие бумаги, один или два музыкальных инструмента и несколько книг. Здесь, однако, после долгого и очень тщательного изучения я не увидел ничего, что могло бы вызвать особые подозрения.
  Наконец мой взгляд, обходя комнату, упал на картонную подставку для карточек "филлагри", которая свисала на грязной голубой ленте с маленькой медной ручки прямо посередине каминной полки. На этой полке, имевшей три или четыре отделения, лежали пять или шесть визитных карточек и единственное письмо. Последнее было сильно испачкано и измято. Он был разорван почти надвое, поперек середины — как будто в первом случае замысел полностью порвать его как бесполезный был изменен или остался во втором. Оно было скреплено большой черной печатью, на которой очень бросался в глаза шифр D..., и адресовано миниатюрным женским почерком самому Д., министру. Его небрежно и даже, как показалось, пренебрежительно засунули в одно из самых верхних отделений стеллажа.
  “Едва взглянув на это письмо, я пришел к выводу, что это то, что я искал. Конечно, по всей видимости, он радикально отличался от того, столь подробное описание которого зачитал нам Префект. Здесь печать была большой и черной, с шифром D-; там она была маленькой и красной, с герцогским гербом семьи S. Здесь обращение к министру было уменьшительным и женского рода; там надпись, адресованная некоей королевской особе, была подчеркнуто смелой и решительной; один только размер служил точкой отсчета. Но, с другой стороны, радикальность этих различий, которая была чрезмерной; грязь; испачканное и порванное состояние бумаги, столь несовместимое с истинными методическими привычками Д., и столь наводящее на мысль о намерении ввести зрителя в заблуждение относительно никчемности документа — все это, вместе с чрезмерно навязчивым положением этого документа, полностью на виду у каждого посетителя и, таким образом, в точном соответствии с выводами, к которым я пришел ранее; эти вещи, я говорю, сильно подкрепляли подозрения у того, кто пришел с намерением заподозрить меня в чем-то другом. .
  “Я затягивал свой визит настолько, насколько это было возможно, и, хотя я поддерживал самую оживленную дискуссию с министром на тему, которая, как я хорошо знал, никогда не переставала интересовать и волновать его, я действительно сосредоточил свое внимание на письме. При этом осмотре я запомнил его внешний вид и расположение на полке; а также, наконец, наткнулся на открытие, которое развеяло все мои тривиальные сомнения. Внимательно изучая края бумаги, я заметил, что они были более потертыми, чем казалось необходимым. Они имели изломанный вид, который проявляется, когда жесткая бумага, однажды сложенная и прижатая папкой, снова складывается в обратном направлении, в тех же складках или краях, которые образовывали первоначальную складку. Этого открытия было достаточно. Мне стало ясно, что письмо было вывернуто, как перчатка, наизнанку, перенаправлено и снова запечатано. Я пожелал министру доброго утра и сразу же удалился, оставив на столе золотую табакерку.
  На следующее утро я зашел за табакеркой, и мы с большим энтузиазмом возобновили вчерашний разговор. Однако в это время под окнами отеля раздался громкий выстрел, как будто из пистолета, за которым последовала серия страшных криков и воплей перепуганной толпы. Д... бросился к окну, распахнул его и выглянул наружу. Тем временем я подошел к стойке для карточек, взял письмо, положил его в карман и заменил его фактическим аналогом (что касается внешнего вида), который я тщательно подготовил у себя дома, очень легко имитируя D-шифр с помощью хлебной печати.
  Беспорядки на улице были вызваны безумным поведением человека с мушкетом. Он выстрелил из него в толпу женщин и детей. Однако оказалось, что это было безрезультатно, и парню позволили идти своей дорогой как сумасшедшему или пьянице. Когда он ушел, Д. вышел из окна, куда я последовал за ним сразу же после того, как увидел объект. Вскоре после этого я попрощался с ним. Притворявшийся сумасшедшим был человеком, которому я сам платил.
  “Но какую цель вы преследовали, - спросил я, - заменяя букву фактическим сравнением?" Не лучше ли было бы при первом посещении открыто схватить его и уехать?”
  “Д..., - ответил Дюпен, - человек отчаянный и нервный. В его отеле тоже есть служащие, преданные его интересам. Если бы я предпринял безумную попытку, о которой вы говорите, я, возможно, никогда бы не покинул министерское присутствие живым. Добрые люди Парижа, возможно, никогда бы больше не услышали обо мне. Но у меня была цель помимо этих соображений. Вы знаете мои политические пристрастия. В этом вопросе я действую как сторонник заинтересованной леди. В течение восемнадцати месяцев министр держал ее в своей власти. Теперь он у нее в руках — поскольку, не подозревая, что письма у него нет, он будет продолжать свои требования, как если бы оно было у него. Таким образом, он неизбежно сразу же обречет себя на политическое уничтожение. Его падение тоже будет не более стремительным, чем неловким. Все это очень хорошо - говорить о facilis descensus Averni; но во всех видах скалолазания, как сказал Каталани о пении, подняться гораздо легче, чем спуститься. В данном случае я не испытываю сочувствия — по крайней мере, жалости — к тому, кто спускается. Он - чудовище ужасное, беспринципный гениальный человек. Признаюсь, однако, что мне бы очень хотелось знать точный характер его мыслей, когда, будучи отвергнутым той, кого префект называет "определенной личностью", он вынужден будет вскрыть письмо, которое я оставил для него в ящике для карточек”.
  “ Каким образом? вы вложили в это что-нибудь конкретное?
  “Почему—то казалось не совсем правильным оставлять интерьер пустым — это было бы оскорбительно. Д..., однажды в Вене, оказал мне дурную услугу, о чем я вполне добродушно сказал ему, что должен помнить. Итак, поскольку я знал, что он испытает некоторое любопытство относительно личности человека, который перехитрил его, я подумал, что было бы жаль не дать ему подсказку. Он хорошо знаком с моей рукописью, и я просто переписал в середину чистого листа слова—
  “‘— — Un dessein si funeste,
   S’il n’est digne d’Atrée, est digne de Thyeste.
  Их можно найти в ”Атре" Кребийона.
  OceanofPDF.com
  ТЫСЯЧА ВТОРАЯ СКАЗКА ШАХЕРЕЗАДЫ
  Правда страннее вымысла.—Старая поговорка
  Недавно, в ходе некоторых исследований в области Востока, мне представилась возможность обратиться к “Теллменоу Иситсорнот”, произведению, которое (как и “Зоар” Симеона Йохайдеса) вообще почти не известно даже в Европе; и которое, насколько мне известно, никогда не цитировалось ни одним американцем — за исключением, возможно, автора "Курьезов американской литературы"; — у меня была возможность, повторяю, перелистать несколько страниц упомянутого выше весьма примечательного произведения, я был немало удивлен, обнаружив, что литературный мир до сих пор странным образом заблуждался относительно судьбы дочери визиря, Шахерезады, как эта судьба изображена в "Тысячи и одной ночи"; и в том, что развязка, приведенная там, если и не совсем неточна, насколько это возможно, виновата, по крайней мере, в том, что она не зашла намного дальше.
  Для получения полной информации по этой интересной теме я должен отослать любознательного читателя к самому “Isitsöornot”; но тем временем, прошу прощения за краткое изложение того, что я там обнаружил.
  Следует помнить, что в обычной версии сказок некий монарх, имеющий веские причины ревновать свою королеву, не только предает ее смерти, но и дает клятву своей бородой и пророком каждую ночь жениться на самой красивой девушке в своих владениях, а на следующее утро отдавать ее палачу.
  В течение многих лет он исполнял этот обет в точности, с религиозной пунктуальностью и методичностью, которые делали ему честь как человеку благочестивому и здравомыслящему, но однажды днем (без сомнения, во время его молитв) его прервал визит великого визиря, дочери которого, по-видимому, пришла в голову идея.
  Ее звали Шехерезада, и ее идея заключалась в том, что она либо освободит землю от налога на ее красоту, приводящего к опустошению, либо погибнет, как это принято у всех героинь, в попытке.
  Соответственно, и хотя мы не находим, что это високосный год (что делает жертвоприношение более достойным), она поручает своему отцу, великому визирю, предложить королю ее руку. Король охотно принимает эту руку (он намеревался принять ее во что бы то ни стало и откладывал это дело со дня на день только из страха перед визирем), но, принимая ее сейчас, он очень ясно дает всем сторонам понять, что, великий визирь он или не великий визирь, у него нет ни малейшего намерения отказываться ни на йоту от своей клятвы или своих привилегий. Поэтому, когда прекрасная Шахерезада настояла на браке с королем и действительно вышла за него замуж, несмотря на прекрасный совет своего отца не делать ничего подобного, — когда она хотела и действительно вышла за него замуж, я говорю, выйду ли я, или нет, - ее прекрасные черные глаза были открыты настолько широко, насколько позволяла природа случая.
  Однако, похоже, что у этой политкорректной девицы (которая, без сомнения, читала Макиавелли) в голове созрел очень хитроумный маленький заговор. В ночь свадьбы она ухитрилась, под не помню каким благовидным предлогом, усадить свою сестру на ложе, достаточно близкое к ложу королевской четы, чтобы можно было вести непринужденную беседу из постели в постель; и незадолго до пения петухов она позаботилась о том, чтобы разбудить доброго монарха, своего мужа (который не испытывал к ней никаких худших чувств, потому что завтра намеревался свернуть ей шею), - говорю я, ей удалось разбудить его (хотя из—за безупречной совести и легкого пищеварения он спал хорошо), рассказав чрезвычайно интересную историю. ( о крысе и черной кошке, я думаю), которые она рассказывала (все вполголоса, конечно) своей сестре. Когда рассвело, случилось так, что эта история была еще не совсем закончена, и что Шахерезада по природе вещей не смогла закончить ее именно тогда, поскольку ей давно пора было встать и натянуть тетиву лука — занятие немногим более приятное, чем повешение, лишь немного более благородное!
  Однако любопытство короля, превалирующее, к сожалению, даже над его здравыми религиозными принципами, побудило его на этот раз отложить исполнение своего обета до следующего утра, с той целью и в надежде услышать вечером, что в конце концов произошло с черной кошкой (кажется, это была черная кошка) и крысой.
  Однако, когда наступила ночь, леди Шехерезада не только нанесла завершающий штрих "черному коту и крысе" (крыса была синей), но и, прежде чем она поняла, о чем идет речь, оказалась глубоко погруженной в хитросплетения повествования, отсылающего (если я не совсем ошибаюсь) к розовой лошади (с зелеными крыльями), которая бешено двигалась с помощью часового механизма и заводилась ключом цвета индиго. Эта история заинтересовала короля еще больше, чем предыдущая, и, поскольку день приближался к своему завершению (несмотря на все попытки королевы закончить его вовремя, чтобы натянуть тетиву лука), снова не было другого выхода, кроме как отложить церемонию, как и прежде, на двадцать четыре часа. Следующей ночью произошел аналогичный несчастный случай с аналогичным результатом; а затем на следующую, а затем снова на следующую; так что, в конце концов, добрый монарх, будучи неизбежно лишенным всякой возможности сдержать свой обет в течение периода не менее тысячи и одной ночи, либо полностью забывает о нем по истечении этого срока, либо получает от него отпущение обычным способом, либо (что более вероятно) полностью нарушает его, равно как и голову своего отца-исповедника. Во всяком случае, Шахерезада, которая, будучи прямым потомком Евы, унаследовала, возможно, все семь корзин разговоров, которые последняя, как мы все знаем, подобрала под деревьями в Эдемском саду; Шахерезада, говорю я, в конце концов восторжествовала, и тариф на красоту был отменен.
  Итак, этот вывод (который является выводом из истории в том виде, в каком она у нас есть на момент записи), без сомнения, чрезвычайно уместен и приятен — но увы! как и многие другие приятные вещи, это скорее приятно, чем верно, и я полностью обязан ”Иситсоорноту" за средства исправления ошибки. “Le mieux”, - гласит французская пословица, - “est l'ennemi du bien”, и, упоминая, что Шахерезада унаследовала семь корзин разговоров, я должен был бы добавить, что она ставила их под сложные проценты, пока они не достигли семидесяти семи.
  “Моя дорогая сестра, ” сказала она в тысяча вторую ночь (я цитирую язык “Иситсорнот” в этом месте дословно), - моя дорогая сестра, - сказала она, - теперь, когда все эти маленькие трудности с тетивой улажены и этот отвратительный налог так счастливо отменен, я чувствую, что совершила большую неосмотрительность, утаив от вас и короля (который, к сожалению, храпит, чего не сделал бы ни один джентльмен) полное заключение "Синдбада-морехода". Этот человек пережил множество других и более интересных приключений, чем те, о которых я рассказал; но правда в том, что в ту ночь, когда они рассказывали, мне захотелось спать, и я был вынужден прервать их — это прискорбный проступок, за который я надеюсь только, что Аллах простит меня. Но даже сейчас еще не слишком поздно исправить мое великое пренебрежение — и как только я дам королю щепотку-другую, чтобы разбудить его настолько, чтобы он перестал издавать этот ужасный шум, я немедленно развлеку вас (и его, если он пожелает) продолжением этой замечательной истории ”.
  Вслед за этим сестра Шахерезады, как я узнал из “Иситсорнот”, не выразила особого удовлетворения; но король, будучи достаточно ущипнут, наконец перестал храпеть и, наконец, сказал: “Гм!”, а затем “Ху!” когда королева, поняв эти слова (которые, без сомнения, арабские) как означающие, что он весь внимание и сделает все возможное, чтобы больше не храпеть, — королева, говорю я, устроив все это к своему удовлетворению, вернулась таким образом, сразу же, в историю Синдбада-морехода:
  “Наконец, в моем преклонном возрасте" [это слова самого Синдбада, переданные Шахерезадой] — "наконец, в моем преклонном возрасте, после многих лет безмятежного пребывания дома, мной снова овладело желание посетить чужие страны; и однажды, не посвящая никого из моей семьи в свои намерения, я упаковал несколько узлов самых ценных и наименее громоздких товаров и, наняв носильщика, чтобы он нес их, отправился с ним на берег моря, чтобы дождаться прибытия какого-нибудь случайное судно, которое могло бы перенести меня из королевства в какой-нибудь регион, который я еще не исследовал.
  “Положив свертки на песок, мы сели под деревьями и стали смотреть в океан в надежде увидеть корабль, но в течение нескольких часов мы вообще ничего не видели. Наконец мне показалось, что я слышу странный жужжащий звук; и привратник, немного послушав, заявил, что он тоже различает его. Вскоре звук стал громче, а затем еще громче, так что у нас не могло быть сомнений в том, что объект, вызвавший его, приближался к нам. Наконец, на краю горизонта мы обнаружили черное пятнышко, которое быстро увеличивалось в размерах, пока мы не разглядели в нем огромное чудовище, большая часть тела которого плавала над поверхностью моря. Он приближался к нам с непостижимой быстротой, вздымая огромные волны пены вокруг своей груди и освещая всю ту часть моря, через которую он проходил, длинной линией огня, простиравшейся далеко вдаль.
  “Когда это существо приблизилось, мы увидели его очень отчетливо. Его длина была равна длине трех самых высоких деревьев, которые растут, и он был так же широк, как большой зал аудиенций в твоем дворце, о самый возвышенный и щедрый из халифов. Его тело, непохожее на тело обычных рыб, было твердым, как скала, и отливало чернотой по всей той его части, которая плавала над водой, за исключением узкой кроваво-красной полосы, которая полностью опоясывала его. Брюхо, которое плавало под поверхностью и которое мы могли видеть лишь время от времени, когда чудовище поднималось и опускалось вместе с волнами, было сплошь покрыто металлической чешуей цвета луны в туманную погоду. Спина была плоской и почти белой, а от нее вверх отходили шесть шипов, примерно на половину длины всего тела.
  “У этого ужасного существа не было рта, который мы могли бы разглядеть; но, словно для восполнения этого недостатка, оно было снабжено по меньшей мере четырьмя десятками глаз, которые торчали из глазниц, как у зеленой стрекозы, и располагались по всему телу в два ряда, один над другим, и параллельно кроваво-красной полоске, которая, казалось, соответствовала назначению брови. Два или три из этих ужасных глаза были намного больше остальных и казались из чистого золота.
  “Хотя это животное приближалось к нам, как я уже говорил, с величайшей быстротой, им, должно быть, двигала исключительно некромантия — ибо у него не было ни плавников, как у рыбы, ни паутинообразных ног, как у утки, ни крыльев, как у морской раковины, которую уносит ветром на манер судна; и все же оно не двигалось вперед, как это делают угри. Его голова и хвост были совершенно одинаковой формы, только недалеко от последнего были два маленьких отверстия, которые служили ноздрями и через которые чудовище с невероятной силой выдыхало свое густое дыхание с пронзительным, неприятным шумом.
  “Наш ужас при виде этого отвратительного существа был очень велик, но он был даже превзойден нашим изумлением, когда, присмотревшись поближе, мы увидели на спине существа огромное количество животных размером и формой с человека и в целом очень похожих на них, за исключением того, что они не носили одежды (как люди), будучи снабжены (несомненно, природой) уродливым неудобным покровом, очень похожим на ткань, но так плотно прилегающим к коже, что делало бедняг смехотворно неуклюжими и, по-видимому, причиняло им сильную боль. На самых кончиках их голов были некие квадратные коробочки, которые, на первый взгляд, как мне показалось, могли соответствовать тюрбанам, но вскоре я обнаружил, что они были чрезмерно тяжелыми и основательными, и поэтому пришел к выводу, что это были приспособления, предназначенные из-за их большого веса для того, чтобы головы животных устойчиво и безопасно лежали на плечах. На шеях этих существ были закреплены черные ошейники (без сомнения, знаки рабства), подобные тем, что мы носим на наших собаках, только гораздо шире и бесконечно жестче, так что для этих бедных жертв было совершенно невозможно двигать головой в каком—либо направлении, не двигая при этом телом; и таким образом, они были обречены на постоянное созерцание своих носов - вид пугливый и вздернутый в удивительной, если не прямо в ужасной степени.
  “Когда чудовище почти достигло берега, где мы стояли, оно внезапно сильно выпучило один из своих глаз и испустило из него ужасную вспышку огня, сопровождаемую густым облаком дыма и шумом, который я не могу сравнить ни с чем, кроме грома. Когда дым рассеялся, мы увидели одного из странных человекообразных, стоявшего возле головы крупного зверя с трубой в руке, через которую (поднеся ее ко рту) он вскоре обратился к нам с громким, резким и неприятным акцентом, который, возможно, мы приняли бы за язык, если бы он не исходил полностью из носа.
  “После того, как со мной, очевидно, заговорили таким образом, я был в растерянности, как ответить, поскольку я никак не мог понять, что было сказано; и в этом затруднении я обратился к привратнику, который был близок к обмороку от страха, и потребовал от него его мнения относительно того, что это за чудовище, чего оно хочет и что это за существа, которые так копошатся у него на спине. На это привратник ответил, насколько мог сдерживая трепет, что он когда-то раньше слышал об этом морском звере; что это был жестокий демон с кишечником из серы и огненной кровью, созданный злыми духами как средство причинения страданий человечеству; что существа на его спине были паразитами, такими, какие иногда поражают кошек и собак, только немного крупнее и свирепее; и что у этих паразитов было свое применение, каким бы злым оно ни было — поскольку из-за пыток, которые они причиняли зверю своими укусами, оно было доведено до этого. степень гнева, которая была необходима, чтобы заставить его рычать и совершать злодеяния, и таким образом осуществить мстительные и злобные замыслы злых гениев.
  Этот рассказ побудил меня пуститься наутек, и, ни разу даже не оглянувшись, я со всех ног помчался вверх по холмам, в то время как носильщик бежал так же быстро, хотя и почти в противоположном направлении, так что, в конце концов, ему удалось скрыться с моими узлами, о которых, я не сомневаюсь, он прекрасно заботился — хотя этого я определить не могу, поскольку не помню, чтобы я когда-либо видел его снова.
  Что касается меня, то меня так яростно преследовала стая людей-паразитов (которые приплыли к берегу на лодках), что я очень скоро был настигнут, связан по рукам и ногам и передан зверю, который немедленно снова уплыл на середину моря.
  “Теперь я горько раскаивался в своей глупости, заключавшейся в том, что я покинул уютный дом, чтобы подвергать свою жизнь опасности в таких приключениях, как это; но, сожалея о бесполезности, я воспользовался наилучшим образом своим положением и приложил все усилия, чтобы заручиться благосклонностью человека-животного, которому принадлежала труба и который, казалось, пользовался властью над своими собратьями. Я так преуспел в этом начинании, что через несколько дней существо одарило меня различными знаками своего расположения и, в конце концов, даже потрудилось обучить меня основам того, что оно имело тщеславие называть своим языком; так что, наконец, я смог с готовностью разговаривать с ним и сумел объяснить ему мое горячее желание повидать мир.
  “Уошиш сквашиш писк, Синдбад, эй-диддл-диддл, хрюкать, не ворчать, шипеть, фисс, вис’, — сказал он мне однажды после обеда, - но, прошу тысячу извинений, я забыл, что ваше величество не знакомы с диалектом петушиного ржания (так назывались люди-животные; я полагаю, потому, что их язык служил связующим звеном между языком лошади и языком петуха). С вашего разрешения, я переведу. ”Вашиш сквашиш" и так далее, то есть: "Я счастлив обнаружить, мой дорогой Синдбад, что ты действительно отличный парень; мы сейчас собираемся совершить то, что называется кругосветным путешествием; и поскольку ты так жаждешь увидеть мир, я подчеркну одно обстоятельство и предоставлю тебе свободный проезд на спине зверя".
  Когда леди Шехерезада зашла так далеко, повествует “Иситсорнот”, король перевернулся с левого бока на правый и сказал:
  “ На самом деле, моя дорогая королева, очень удивительно, что вы до сих пор не упомянули об этих последних приключениях Синдбада. Ты знаешь, что я нахожу их чрезвычайно занимательными и странными?”
  Нам говорят, что после того, как король высказался таким образом, прекрасная Шахерезада продолжила свою историю следующими словами:
  Синдбад продолжил свой рассказ следующим образом: “Я поблагодарил человека—зверя за его доброту и вскоре почувствовал себя как дома на этом звере, который с невероятной скоростью плыл по океану; хотя поверхность последнего в этой части света отнюдь не плоская, а круглая, как гранат, так что мы, так сказать, все время поднимались в гору или спускались с горы".
  - По-моему, это было очень странно, - перебил король.
  “Тем не менее, это чистая правда”, - ответила Шахерезада.
  - У меня есть сомнения, - возразил король, - но, прошу вас, будьте так добры, продолжайте рассказ.
  “Я так и сделаю”, - сказала королева. “Зверь, - продолжал Синдбад, обращаясь к халифу, - плавал, как я уже рассказывал, вверх и вниз по склону, пока, наконец, мы не достигли острова, много сотен миль в окружности, но который, тем не менее, был построен посреди моря колонией маленьких существ, похожих на гусениц”. (*1)
  - Гм! - сказал король.
  “Покидая этот остров, — сказал Синдбад (ибо Шехерезада, надо понимать, не обратила внимания на невоспитанное восклицание своего мужа), - покидая этот остров, мы попали на другой, где леса были из цельного камня, причем такого твердого, что они раскалывались на куски от самых закаленных топоров, которыми мы пытались их срубить”."(*2)
  - Гм! - снова сказал король, но Шахерезада, не обращая на него внимания, продолжала на языке Синдбада.
  “Миновав этот последний остров, мы достигли страны, где была пещера, уходившая на расстояние тридцати или сорока миль в недра земли, и в которой находилось большее количество дворцов, гораздо более просторных и великолепных, чем можно найти во всем Дамаске и Багдаде. С крыш этих дворцов свисали мириады драгоценных камней, похожих на алмазы, но больше человеческого роста; а среди улиц с башнями, пирамидами и храмами текли огромные реки, черные, как эбеновое дерево, и кишели рыбами, у которых не было глаз”. (*3)
  - Гм! - сказал король.
  “Затем мы заплыли в район моря, где нашли высокую гору, по склонам которой струились потоки расплавленного металла, некоторые из которых достигали двенадцати миль в ширину и шестидесяти миль в длину (* 4); в то время как из пропасти на вершине поднималось такое огромное количество пепла, что солнце полностью скрылось с небес, и стало темнее самой темной полуночи; так что, когда мы были даже на расстоянии ста пятидесяти миль от горы, было невозможно разглядеть самый белый предмет, как бы близко мы ни подносили его к глазам”. (*5)
  - Гм! - сказал король.
  “Покинув этот берег, зверь продолжил свое путешествие, пока мы не встретились с землей, в которой природа вещей, казалось, изменилась на противоположную — ибо здесь мы увидели большое озеро, на дне которого, более чем в ста футах под поверхностью воды, цвел пышной листвой лес из высоких и пышных деревьев”." (*6)
  - Ху! - воскликнул король.
  “Пройдя еще несколько сотен миль, мы оказались в климате, где атмосфера была настолько плотной, что выдерживала железо или сталь точно так же, как наша собственная выдерживает перо”. (*7)
  “Скрипка-де-ди”, - сказал король.
  Продолжая двигаться в том же направлении, мы вскоре прибыли в самый великолепный регион во всем мире. Через него на протяжении нескольких тысяч миль протекала великолепная река. Эта река была невыразимо глубокой и прозрачной, более насыщенной, чем янтарь. Он был от трех до шести миль в ширину; и его берега, которые поднимались с обеих сторон на тысячу двести футов в высоту, были увенчаны вечно цветущими деревьями и вечнозелеными благоухающими цветами, которые превращали всю территорию в один великолепный сад; но название этой роскошной земли было Царством Ужаса, и войти в нее означало неминуемую смерть”."(*8)
  - Гм! - сказал король.
  “Мы покинули это королевство в большой спешке и через несколько дней прибыли в другое, где с изумлением увидели мириады чудовищных животных с рогами, напоминающими косы, на головах. Эти отвратительные звери роют для себя в почве обширные пещеры воронкообразной формы и выстилают по бокам их камни, расположенные один на другом таким образом, что они мгновенно падают, когда на них наступают другие животные, сбрасывая их таким образом в логово чудовища, где немедленно высасывается их кровь, а их туши впоследствии презрительно выбрасываются на огромное расстояние от “пещер смерти"”.""(*9)
  - Пух! - воскликнул король.
  Продолжая наше продвижение, мы увидели местность с овощами, которые росли не на какой-либо почве, а в воздухе. (*10) Были и другие, которые происходили из субстанции других овощей; (* 11) другие, которые получали свою субстанцию из тел живых животных; (* 12) и, опять же, были и другие, которые светились повсюду ярким огнем; (* 13) другие, которые перемещались с места на место по своему желанию, (* 14) и что было еще более удивительным, мы обнаружили цветы, которые жили, дышали и двигали своими конечностями по желанию и, более того, обладали отвратительной страстью человечества к порабощению других существ и заточению их в ужасные и одиночные тюрьмы до выполнения назначенных задач ”. (*15)
  - Тьфу! - воскликнул король.
  Покинув эту страну, мы вскоре прибыли в другую, где пчелы и птицы являются математиками такого гения и эрудиции, что они ежедневно дают наставления в науке геометрии мудрецам империи. Король местности предложил награду за решение двух очень трудных задач, и они были решены на месте — одна пчелами, а другая птицами; но король держал их решение в секрете, и только после самых глубоких исследований и труда, а также написания бесконечного количества больших книг, в течение долгого ряда лет, люди-математики, наконец, пришли к идентичным решениям, которые были даны на месте пчелами и птицами’.”(* 16)
  “О боже!” - воскликнул король.
  “Едва мы потеряли из виду эту империю, как обнаружили, что приближаемся к другой, от берегов которой над нашими головами пролетела стая птиц шириной в милю и длиной в двести сорок миль; так что, хотя они пролетали милю в минуту, потребовалось не менее четырех часов, чтобы вся стая пролетела над нами, а в ней было несколько миллионов миллионов птиц”." (*17)
  “О боже!” - воскликнул король.
  “Не успели мы избавиться от этих птиц, которые причиняли нам большое беспокойство, как были напуганы появлением птицы другого вида, и она была бесконечно больше даже птиц-рухлядей, которых я встречал в своих прежних путешествиях; ибо она была больше самого большого из куполов твоего сераля, о, самый Щедрый из халифов. У этой ужасной птицы не было головы, которую мы могли разглядеть, но она была полностью сделана из брюха, которое было необычайно толстым и округлым, из мягкого на вид вещества, гладкого, блестящего и переливающегося разноцветными полосами. В своих когтях чудовище уносило в свое небесное гнездо дом, с которого оно снесло крышу и внутри которого мы отчетливо видели людей, которые, без сомнения, пребывали в состоянии страшного отчаяния из-за ужасной участи, которая их ожидала. Мы кричали изо всех сил, надеясь напугать птицу, чтобы она отпустила свою добычу, но она только фыркнула, словно от ярости, а затем сбросила нам на головы тяжелый мешок, который оказался наполненным песком!”
  - Ерунда! - сказал король.
  “Сразу после этого приключения мы наткнулись на континент огромной протяженности и поразительной твердости, который, тем не менее, полностью держался на спине небесно-голубой коровы, у которой было не менее четырехсот рогов”." (*18)
  “Теперь я верю в это, - сказал король, - потому что я уже читал нечто подобное раньше в одной книге”.
  “Мы прошли непосредственно под этим континентом (проплывая между ног коровы) и через несколько часов оказались в поистине удивительной стране, которая, как мне сообщил человеко-животное, была его собственной родиной, населенной существами его собственного вида. Это очень возвысило человека-животное в моем уважении, и фактически, теперь я начал стыдиться презрительной фамильярности, с которой я обращался с ним; ибо я обнаружил, что люди-животные в целом были нацией самых могущественных волшебников, которые жили с червями в мозгу, (*19) которые, без сомнения, своими болезненными корчами побуждали их к самым чудесным усилиям воображения!”
  “Чепуха!” - сказал король.
  “Среди магов было приручено несколько животных очень необычных видов; например, была огромная лошадь, чьи кости были железными, а кровь - кипящей водой. Вместо кукурузы в его обычной пище были черные камни; и все же, несмотря на столь жесткую диету, он был настолько силен и быстр, что мог тащить груз более тяжелый, чем самый грандиозный храм в этом городе, со скоростью, превышающей скорость полета большинства птиц’. (* 20)
  - Болтовня! - воскликнул король.
  “Я видел также среди этих людей курицу без перьев, но больше верблюда; вместо мяса и костей у нее были железо и кирпич; ее кровь, как и у лошади (с которой, собственно, она была почти в родстве), была кипящей водой; и, как и он, она не ела ничего, кроме дерева или черных камней. Эта курица приносила очень часто, по сотне цыплят в день; и после рождения они на несколько недель поселялись в животе своей матери”. (*21)
  - Фал-лал! - воскликнул король.
  “Один из этой нации могущественных фокусников создал человека из меди, дерева и кожи и наделил его такой изобретательностью, что он обыграл бы в шахматы все человечество, за исключением великого халифа Гаруна Аль-Рашида. (*22) Другой из этих магов сконструировал (из аналогичного материала) существо, которое посрамило бы даже гений того, кто его создал; ибо столь велика была его мыслительная способность, что за секунду оно произвело вычисления столь огромного объема, что они потребовали бы объединенного труда пятидесяти тысяч плотских людей в течение года. (* 23) Но еще более замечательный фокусник смастерил себе могучее существо, которое не было ни человеком, ни животным, но имело мозги из свинца, смешанные с черным веществом, подобным смоле, и пальцы, которыми оно пользовалось с такой невероятной скоростью и ловкостью, что ему не составило бы труда переписать двадцать тысяч экземпляров Корана за час, и это с такой изысканной точностью, что во всех экземплярах нельзя было найти, чтобы один отличался от другого толщиной тончайшего волоска. Это существо обладало огромной силой, так что одним дыханием воздвигало или низвергало самые могущественные империи; но его могущество использовалось одинаково как во зло, так и во благо”.
  - Смешно! - воскликнул король.
  “Среди этого народа некромантов был также тот, в жилах которого текла кровь саламандр; ибо он без колебаний садился коптить свой чубук в раскаленной духовке, пока его обед не поджаривался прямо на полу. (* 24) Другой обладал способностью превращать обычные металлы в золото, даже не глядя на них во время процесса. (*25) Другой обладал такой тонкостью прикосновения, что сделал проволоку такой тонкой, что ее не было видно. (*26) Другой обладал такой быстротой восприятия, что подсчитал все отдельные движения упругого тела, в то время как оно прыгало взад и вперед со скоростью девятьсот миллионов раз в секунду”. (*27)
  - Абсурд! - воскликнул король.
  “Другой из этих волшебников с помощью жидкости, которую никто еще не видел, мог заставить трупы своих друзей размахивать руками, дрыгать ногами, драться или даже вставать и танцевать по своему желанию. (* 28) Другой настолько развил свой голос, что мог бы сделать так, чтобы его услышали на другом конце света. (*29) У другого были такие длинные руки, что он мог сесть в Дамаске и написать письмо в Багдаде — или вообще на любом расстоянии. (*30) Другой приказал молнии спуститься к нему с небес, и она пришла по его зову; и служила ему игрушкой, когда приходила. Другой взял два громких звука и сотворил из них тишину. Другой сотворил глубокую тьму из двух ярких огней. (* 31) Другой сделал лед в раскаленной печи. (* 32) Другой приказал солнцу нарисовать его портрет, и солнце нарисовало. (* 33) Другой взял это светило вместе с луной и планетами и, предварительно взвесив их со скрупулезной точностью, исследовал их глубины и обнаружил прочность вещества, из которого они были сделаны. Но вся нация, действительно, обладает настолько удивительными способностями к некромантии, что даже их младенцы, ни самые обычные кошки и собаки не испытывают никаких трудностей с видением предметов, которых вообще не существует, или которые за двадцать миллионов лет до рождения самой нации были стерты с лица земли”. (*34)
  - Нелепо! - воскликнул король.
  “Жены и дочери этих несравненно великих и мудрых магов, ” продолжала Шахерезада, нисколько не смущаясь этими частыми и в высшей степени не джентльменскими вмешательствами со стороны своего мужа, — жены и дочери этих выдающихся фокусников - это все, что совершено и утонченно; и было бы всем, что интересно и прекрасно, если бы не несчастливый рок, который их постигает и от которого до сих пор не смогли спасти даже чудесные силы их мужей и отцов. Некоторые смертельные случаи принимают определенные формы, а некоторые — другие, но то, о чем я говорю, приняло форму скандала ”.
  - Что? - переспросил король.
  “ ‘Чудак’, - сказала Шехерезада. “Один из злых духов, которые постоянно находятся начеку, чтобы причинить зло, вбил в головы этих образованных леди, что то, что мы называем личной красотой, полностью заключается в выпуклости области, которая находится не очень далеко ниже поясницы. Совершенство красоты, говорят они, находится в прямом соотношении с размером этого комка. Я давно придерживался этой идеи, а подкладки в этой стране дешевы, и давно прошли те времена, когда можно было отличить женщину от верблюда...”
  “ Прекрати! ” сказал король. — Я этого не вынесу и не буду. Ты уже доставил мне ужасную головную боль своей ложью. День, как я понимаю, тоже начинает клониться к закату. Как долго мы женаты? — моя совесть снова начинает беспокоить. А потом это прикосновение дромадера — ты что, принимаешь меня за дурака? В общем, с таким же успехом ты мог бы встать и быть придушенным.
  Эти слова, как я узнаю из “Иситсорнота”, одновременно опечалили и удивили Шахерезаду; но поскольку она знала, что король был человеком безупречной честности и вряд ли откажется от своего слова, она с благосклонностью покорилась своей судьбе. Однако она черпала большое утешение (во время натягивания тетивы) в мысли о том, что большая часть истории все еще остается невысказанной и что раздражительность ее грубого мужа принесла ему самую заслуженную награду, лишив его многих немыслимых приключений.
  OceanofPDF.com
  ПАДЕНИЕ В ВОДОВОРОТ.
  Пути Бога в Природе, как и в Провидении, не похожи на наши пути; и модели, которые мы строим, никоим образом не соизмеримы с обширностью, глубиной и непостижимостью Его трудов, в которых глубина больше, чем в источнике Демокрита.
  —Джозеф Глэнвилл.
  Теперь мы достигли вершины самой высокой скалы. Несколько минут старик казался слишком измученным, чтобы говорить.
  “Не так давно, - сказал он наконец, - я мог бы наставить тебя на этот путь так же хорошо, как младшего из моих сыновей; но около трех лет назад со мной произошло событие, какого никогда не случалось со смертным человеком — или, по крайней мере, такое, о котором никто из выживших не смог бы рассказать, — и шесть часов смертельного ужаса, которые я тогда пережил, сломили мое тело и душу. Вы считаете меня очень старым человеком, но это не так. Потребовалось меньше одного дня, чтобы изменить цвет этих волос с иссиня-черного на белый, ослабить мои конечности и расшатать нервы, так что я дрожу при малейшем напряжении и пугаюсь любой тени. Ты знаешь, что я едва могу взглянуть с этого маленького утеса, чтобы у меня не закружилась голова?
  “Маленький утес”, на край которого он так неосторожно бросился отдохнуть, что большая часть его тела нависла над ним, в то время как он удерживался от падения только благодаря тому, что держался локтем за крайний и скользкий край, — этот “маленький утес” возвышался, отвесный, ничем не прикрытый обрыв из черной блестящей скалы, примерно в пятнадцати-шестнадцати сотнях футов от мира утесов под нами. Ничто не заставило бы меня приблизиться к его краю на расстояние в полдюжины ярдов. По правде говоря, я был так глубоко взволнован опасным положением моего спутника, что растянулся во весь рост на земле, цепляясь за окружающие меня кусты и не осмеливаясь даже взглянуть вверх, на небо, — в то время как тщетно пытался избавиться от мысли, что само основание горы находится в опасности из-за ярости ветров. Прошло много времени, прежде чем я набрался смелости сесть и посмотреть вдаль.
  “Вы должны избавиться от этих фантазий, — сказал гид, - ибо я привел вас сюда для того, чтобы вы могли как можно лучше разглядеть сцену того события, о котором я упоминал, и рассказать вам всю историю, имея в виду точку прямо под вашим глазом”.
  “Сейчас мы находимся, ” продолжал он в той детализирующей манере, которая отличала его, — сейчас мы находимся недалеко от норвежского побережья - на шестьдесят восьмом градусе широты — в великой провинции Нордланд - и в унылом районе Лофоден. Гора, на вершине которой мы сидим, называется Хельсегген, Облачный. Теперь приподнимитесь немного повыше — держитесь за траву, если почувствуете головокружение — вот так — и посмотрите вдаль, за пояс пара под нами, на море.
  У меня закружилась голова, и я увидел широкий простор океана, воды которого были такого чернильного оттенка, что мне сразу вспомнился рассказ нубийских географов о Море Тенебрарум. Панораму, более прискорбно пустынную, никакое человеческое воображение не может себе представить. Справа и слева, насколько хватало глаз, простирались, подобно крепостным валам мира, линии ужасающе черных и нависающих утесов, мрачный характер которых еще ярче подчеркивался прибоем, который вздымался высоко над его белым и жутким гребнем, вечно завывая и визжа. Как раз напротив мыса, на вершине которого мы находились, и на расстоянии примерно пяти или шести миль в море, был виден небольшой, мрачного вида остров; или, точнее, его положение было различимо по дикой волне, которой он был окружен. Примерно в двух милях ближе к берегу возвышался другой, меньшего размера, отвратительно скалистый и бесплодный, окруженный с разных сторон скоплением темных скал.
  В появлении океана на пространстве между более отдаленным островом и берегом было что-то очень необычное. Хотя в то время со стороны суши дул такой сильный шторм, что бриг в отдалении лежал под двойным рифовым парусом и постоянно скрывал весь свой корпус из виду, все же здесь не было ничего похожего на обычную зыбь, а только короткий, быстрый, яростный поперечный всплеск воды во всех направлениях — как под натиском ветра, так и в остальном. Пены было немного, за исключением непосредственной близости от скал.
  “ Остров вдалеке, ” продолжал старик, “ норвежцы называют Вуррг. Тот, что посередине, называется Моское. Что в миле к северу находится Амбаарен. Вон там Айлесен, Хотхолм, Кейлдхельм, Суарвен и Бакхольм. Еще дальше — между Моское и Вурргом — находятся Оттерхольм, Флимен, Сандфлесен и Стокгольм. Это настоящие названия мест, но почему вообще было сочтено необходимым давать им названия, ни вы, ни я не можем понять. Вы что-нибудь слышите? Вы видите какие-нибудь изменения в воде?
  Мы уже около десяти минут находились на вершине Хельсеггена, на которую поднялись из внутренних районов Лофодена, так что не видели моря, пока оно не обрушилось на нас с вершины. Пока старик говорил, я услышал громкий и постепенно нарастающий звук, похожий на мычание огромного стада буйволов в американской прерии; и в тот же момент я понял, что то, что моряки называют плеском океана под нами, быстро меняется на течение, которое направляется на восток. Даже пока я смотрел, этот поток набрал чудовищную скорость. Каждое мгновение увеличивало его скорость — его безудержную стремительность. Через пять минут все море, вплоть до Вуррга, охватила неуправляемая ярость; но основной шум царил между Москоэ и берегом. Здесь обширное русло вод, изрезанное тысячью противоречивых каналов, внезапно пришло в бешеную конвульсию — вздымаясь, кипя, шипя, вращаясь в гигантских и бесчисленных вихрях, и все это кружится и устремляется на восток со скоростью, которой вода нигде не достигает, кроме как при крутых спусках.
  Еще через несколько минут на сцене произошло еще одно радикальное изменение. Общая поверхность стала несколько более гладкой, и водовороты, один за другим, исчезли, в то время как огромные полосы пены стали заметны там, где их раньше не было видно. Эти полосы, наконец, распространившись на большое расстояние и вступив в комбинацию, восприняли к себе вращательное движение утихших вихрей и, казалось, образовали зародыш другого, более обширного. Внезапно — очень внезапно — это приобрело отчетливое и определенное существование в виде круга диаметром более мили. Край водоворота был представлен широким поясом сверкающих брызг; но ни одна частица их не попадала в устье ужасающей воронки, внутренность которой, насколько мог охватить глаз, представляла собой гладкую, блестящую и угольно-черную стену воды, наклоненную к горизонту под углом примерно в сорок пять градусов, головокружительно кружащуюся и изнуряющую, и разносящую по ветру ужасающий вой, наполовину визг, наполовину рев, какого никогда не издавал даже могучий водопад Ниагары в своем стремительном движении. агония до небес.
  Гора задрожала до самого своего основания, и скала закачалась. Я бросился ничком и вцепился в скудную траву в сильном нервном возбуждении.
  “Это, — сказал я наконец старику, - не может быть ничем иным, как великим водоворотом Мальстрема”.
  “ Так это иногда называют, ” сказал он. “Мы, норвежцы, называем его Моское-стрем, от острова Моское на мидуэе”.
  Обычные описания этого вихря никоим образом не подготовили меня к тому, что я увидел. Картина Йонаса Рамуса, возможно, самая обстоятельная из всех, не может дать ни малейшего представления ни о великолепии, ни об ужасе этой сцены, ни о диком, сбивающем с толку ощущении новизны, которая приводит в замешательство зрителя. Я не уверен, с какой точки зрения автор, о котором идет речь, обозревал его и в какое время; но это не могло быть сделано ни с вершины Хельсеггена, ни во время шторма. Тем не менее, есть несколько отрывков из его описания, которые можно процитировать для уточнения деталей, хотя они чрезвычайно слабо передают впечатление от зрелища.
  “Между Лофоденом и Москоэ, - говорит он, - глубина воды составляет от тридцати шести до сорока морских саженей; но на другой стороне, ближе к Вер (Вуррг), эта глубина уменьшается, так что не обеспечивает удобного прохода для судна без риска разбиться о скалы, что случается даже в самую тихую погоду. Во время паводка река бежит по местности между Лофоденом и Моское с неистовой быстротой; но рев ее стремительного прилива к морю едва ли может сравниться с самыми громкими и ужасными водопадами; шум слышен на расстоянии нескольких лиг, а водовороты или ямы такой протяженности и глубины, что, если корабль попадает в сферу ее притяжения, он неизбежно поглощается и уносится на дно, где разбивается вдребезги о скалы; а когда вода спадает, его обломки снова выбрасывает наверх. Но эти промежутки спокойствия бывают только на рубеже приливов и отливов, а также в тихую погоду и длятся всего четверть часа, причем его буйство постепенно возвращается. Когда поток наиболее бурный, а его ярость усиливается штормом, опасно подходить к нему ближе чем на норвежскую милю. Лодки, яхты и корабли уносились прочь из-за того, что они не защищались от него до того, как оказывались в пределах его досягаемости. Точно так же часто случается, что киты подплывают слишком близко к течению и оказываются подавленными его яростью; и тогда невозможно описать их вой и мычание в бесплодных попытках освободиться. Однажды медведь, пытавшийся переплыть из Лофодена в Москву, был подхвачен потоком и унесен вниз, при этом он страшно ревел, так что его было слышно на берегу. Большие запасы елей и сосен, после того как их поглотило течение, снова поднимаются сломанными и истерзанными до такой степени, как будто на них выросла щетина. Это ясно показывает, что дно состоит из скалистых пород, среди которых они кружатся туда-сюда. Этот поток регулируется приливом и отливом моря — в нем постоянно бывает прилив и отлив каждые шесть часов. В 1645 году, ранним утром в воскресенье в Сексагезиме, он бушевал с таким шумом и стремительностью, что даже камни домов на побережье рухнули на землю”.
  Что касается глубины воды, я не мог понять, как это вообще можно было установить в непосредственной близости от водоворота. “Сорок морских саженей” должны относиться только к участкам канала, примыкающим к берегу либо Москвы, либо Лофодена. Глубина в центре Москоэстрема должна быть неизмеримо больше; и не требуется лучшего доказательства этого факта, чем то, которое можно получить, даже бросив косой взгляд в бездну водоворота, который можно увидеть с самой высокой скалы Хельсеггена. Глядя с этой вершины на ревущий внизу Флегетон, я не мог удержаться от улыбки той простоте, с которой честный Джонас Рамус описывает, хотя в это трудно поверить, анекдоты о китах и медведях; ибо мне казалось самоочевидным, что самый большой из существующих линейных кораблей, попав под влияние этого смертоносного притяжения, может противостоять ему так же мало, как перышко урагану, и должен исчезнуть целиком и сразу.
  Попытки объяснить этот феномен — некоторые из которых, я помню, казались мне достаточно правдоподобными при внимательном прочтении — теперь носили совершенно иной и неудовлетворительный характер. Общепринятая идея состоит в том, что этот, а также три меньших вихря на островах Ферро, “не имеют никакой другой причины, кроме столкновения волн, поднимающихся и опускающихся при притоке и оттоке, с грядой скал и отмелей, которая ограничивает воду так, что она осаждается подобно водопаду; и, таким образом, чем выше поднимается поток, тем глубже должно быть падение, и естественным результатом всего этого является водоворот, чудовищное всасывание которого достаточно известно из меньших экспериментов”.— Это слова из Британской энциклопедии. Кирхер и другие воображают, что в центре канала Мальстрема находится бездна, пронизывающая земной шар и выходящая в какой—то очень отдаленной части - в одном случае Ботнический залив был назван несколько определенно. Это мнение, праздное само по себе, было тем, с которым, по мере того как я смотрел, мое воображение охотнее всего соглашалось; и, упомянув о нем гиду, я был несколько удивлен, услышав, как он сказал, что, хотя норвежцы почти повсеместно придерживаются такого мнения на этот счет, оно, тем не менее, не было его собственным. Что касается первой идеи, он признался в своей неспособности понять ее; и здесь я с ним согласился, ибо, какой бы убедительной она ни была на бумаге, среди грохота бездны она становится совершенно непонятной и даже абсурдной.
  - Теперь вы хорошо рассмотрели водоворот, - сказал старик, - и если вы обойдете этот утес с подветренной стороны и заглушите рев воды, я расскажу вам историю, которая убедит вас, что я должен кое-что знать о Московском стремнине.
  Я занял желаемое положение, и он продолжил.
  “У меня и двух моих братьев когда-то была шхуна smack водоизмещением около семидесяти тонн, с помощью которой мы обычно ловили рыбу среди островов за Моское, почти до Вуррга. Во всех бурных водоворотах на море можно хорошо порыбачить, при соответствующих возможностях, если только у кого-то хватит смелости попытаться это сделать; но из всех жителей Лофоденского побережья мы трое были единственными, кто регулярно ходил на острова, как я вам уже говорил. Обычные угодья находятся намного ниже к югу. Там рыбу можно добывать в любое время без особого риска, и поэтому эти места являются предпочтительными. Однако лучшие места здесь, среди скал, дают не только самое лучшее разнообразие, но и в гораздо большем изобилии; так что мы часто получали за один день то, чего самые робкие ремесленники не могли наскрести и за неделю. Фактически, мы сделали это предметом отчаянных спекуляций — рискуя жизнью, а не трудом, и мужеством, отвечающим за капитал.
  Мы держали шмяк в бухте примерно в пяти милях выше по побережью, чем эта; и у нас вошло в практику в хорошую погоду воспользоваться пятнадцатиминутным перерывом, чтобы пересечь главное русло Моское-стрем, намного выше заводи, а затем пристать к якорной стоянке где-нибудь возле Оттерхольма или Сандфлесена, где водовороты не такие сильные, как в других местах. Здесь мы обычно оставались почти до тех пор, пока снова не наступало время отстоя, когда мы взвешивались и отправлялись домой. Мы никогда не отправлялись в эту экспедицию без постоянного бокового ветра— который, как мы были уверены, не подведет нас до возвращения, и мы редко ошибались в расчетах на этот счет. Дважды за шесть лет мы были вынуждены всю ночь стоять на якоре из-за мертвого штиля, что здесь действительно редкость; а однажды нам пришлось оставаться на месте почти неделю, умирая от голода, из-за шторма, который разразился вскоре после нашего прибытия и сделал ла-манш таким бурным, что о нем и думать было нечего. На этот раз нас, несмотря ни на что, унесло бы в море (ибо водовороты швыряли нас из стороны в сторону с такой силой, что в конце концов мы зацепили наш якорь и потащили его за собой), если бы нас не занесло в одно из бесчисленных встречных течений — сегодня здесь, а завтра уйдет, - которое загнало нас под подветренную сторону Флимена, где, по счастливой случайности, мы и оказались.
  “Я не смог бы описать вам и двадцатой доли трудностей, с которыми мы столкнулись ‘на территории’ — это плохое место для нахождения даже в хорошую погоду, — но мы всегда старались пройти испытание самого Моское-стрема без происшествий; хотя временами у меня сердце замирало, когда мы отставали на минуту или около того от финиша. Ветер иногда был не таким сильным, как нам казалось при старте, и тогда мы проходили гораздо меньше пути, чем нам хотелось бы, в то время как течение делало шлепок неуправляемым. У моего старшего брата был восемнадцатилетний сын, и у меня самого было двое крепких мальчиков. Они были бы большим подспорьем в такие моменты при использовании подсекателей, а также после ловли рыбы — но, так или иначе, хотя мы и рисковали сами, у нас не хватило духу позволить молодым подвергнуться опасности — потому что, после всего сказанного и сделанного, это была ужасная опасность, и это правда.
  “Прошло всего несколько дней после трехлетнего перерыва с тех пор, как произошло то, о чем я собираюсь вам рассказать. Это было в десятый день 18 июля — день, который люди в этой части света никогда не забудут, потому что именно в этот день дул самый страшный ураган, когда—либо обрушивавшийся с небес. И все же все утро, и даже ближе к вечеру, с юго-запада дул легкий и устойчивый бриз, а солнце светило ярко, так что даже самый старый моряк среди нас не смог бы предвидеть того, что должно было последовать.
  Мы втроем — два моих брата и я — переправились на острова около двух часов пополудни и вскоре почти наполнили "смэк" отличной рыбой, которой, как мы все отметили, в тот день было больше, чем мы когда-либо видели. Было всего семь, по моим часам, когда мы взвесились и отправились домой, чтобы испытать на прочность удар в слэк-уотер, который, как мы знали, должен был начаться в восемь.
  Мы вышли в море со свежим ветром по правому борту и некоторое время плыли на большой скорости, даже не помышляя об опасности, ибо на самом деле не видели ни малейшей причины опасаться ее. Внезапно мы были застигнуты врасплох легким ветерком, дувшим со стороны Хельсеггена. Это было в высшей степени необычно — нечто такое, чего с нами никогда раньше не случалось, — и я начал чувствовать себя немного неловко, сам точно не зная почему. Мы повернули лодку по ветру, но из-за водоворотов никак не могли продвинуться вперед, и я уже собирался предложить вернуться на якорную стоянку, когда, посмотрев за корму, мы увидели, что весь горизонт покрыт необычным облаком медного цвета, которое поднималось с поразительной скоростью.
  Тем временем ветер, который уносил нас прочь, стих, и мы оказались в мертвом штиле, дрейфуя во всех направлениях. Однако такое положение вещей длилось недостаточно долго, чтобы дать нам время подумать об этом. Меньше чем через минуту на нас обрушился шторм — меньше чем через две небо было полностью затянуто тучами, — и из-за этого, а также из-за летящих брызг, внезапно стало так темно, что мы не могли видеть друг друга в грохоте.
  “Описывать такой ураган, какой тогда разразился, глупо. Старейший моряк Норвегии никогда не испытывал ничего подобного. Мы спустили паруса на ходу, прежде чем он ловко схватил нас; но при первом же порыве ветра обе наши мачты полетели за борт, как будто их отпилили — грот-мачту унесло вместе с ней моего младшего брата, который привязался к ней для безопасности.
  “Наша лодка была самым легким перышком из всего, что когда-либо стояло на воде. Палуба у него была полностью заподлицо, с небольшим люком в носовой части, и этот люк у нас всегда было принято задраивать, когда мы собирались пересечь Стрем, в качестве меры предосторожности против волнующегося моря. Если бы не это обстоятельство, мы бы сразу же потерпели крах - на несколько мгновений мы были полностью погребены под землей. Как мой старший брат избежал гибели, я не могу сказать, поскольку у меня никогда не было возможности убедиться. Что касается меня, то, как только я спустил фок-мачту, я бросился плашмя на палубу, упершись ногами в узкий планшир на носу, а руками ухватившись за кольцевой болт у основания фок-мачты. Простой инстинкт побудил меня сделать это — что, несомненно, было самым лучшим, что я мог сделать, — потому что я был слишком взволнован, чтобы думать.
  “ Как я уже сказал, на несколько мгновений нас полностью затопило, и все это время я задерживал дыхание и цеплялся за засов. Когда я больше не мог этого выносить, я приподнялся на коленях, все еще держась за них руками, и таким образом прояснил голову. Вскоре наша маленькая лодка встряхнулась, точно так же, как это делает собака, вылезая из воды, и таким образом в какой-то мере избавилась от волн. Теперь я пытался справиться с охватившим меня оцепенением и собраться с мыслями, чтобы понять, что делать, когда почувствовал, что кто-то схватил меня за руку. Это был мой старший брат, и мое сердце подпрыгнуло от радости, потому что я убедился, что он за бортом, — но в следующее мгновение вся эта радость превратилась в ужас, потому что он приблизил рот к моему уху и выкрикнул слово "Моское—стрем!"’
  Никто никогда не узнает, каковы были мои чувства в тот момент. Меня трясло с головы до ног, как будто у меня был сильнейший приступ лихорадки. Я достаточно хорошо знал, что он имел в виду под этим единственным словом — я знал, что он хотел, чтобы я понял. С ветром, который теперь гнал нас вперед, мы были обречены на водоворот Стремнины, и ничто не могло спасти нас!
  Вы понимаете, что, пересекая проливСтрем, мы всегда поднимались высоко над водоворотом, даже в самую тихую погоду, и тогда приходилось ждать и внимательно следить за слабиной — но теперь мы ехали прямо по самому озеру, да еще в такой ураган, как этот! ‘Конечно, - подумал я, - мы доберемся туда как раз вовремя — в этом есть какая-то слабая надежда", — но в следующее мгновение я проклял себя за то, что был таким большим дураком, что вообще мечтал о надежде. Я очень хорошо знал, что мы были бы обречены, будь мы хоть десять раз девяностопушечным кораблем.
  К этому времени первая ярость бури утихла, или, возможно, мы не столько ощущали ее, сколько неслись перед ней, но, во всяком случае, моря, которые поначалу сдерживались ветром и лежали ровными и пенистыми, теперь поднялись в абсолютные горы. Странная перемена произошла и на небесах. Вокруг во всех направлениях по-прежнему было черно как смоль, но почти над головой внезапно образовался круглый разлом в чистом небе — таком чистом, какого я когда—либо видел, — глубокого ярко-синего цвета, и сквозь него засияла полная луна с таким блеском, какого я никогда прежде у нее не видел. Она осветила каждую вещь в нас с величайшей отчетливостью — но, о Боже, что это была за сцена, которую нужно было осветить!
  Теперь я предпринял одну или две попытки заговорить со своим братом, но каким-то образом, которого я не мог понять, шум настолько усилился, что я не мог заставить его расслышать ни единого слова, хотя кричал во весь голос ему в ухо. Вскоре он покачал головой, бледный как смерть, и поднял один из пальцев, как бы говоря ‘Послушайте! ‘
  Сначала я не мог понять, что он имеет в виду, но вскоре меня осенила отвратительная мысль. Я снял часы с брелка. Они не заводились. Я взглянул на его мордочку при лунном свете, а затем разрыдался и зашвырнул его далеко в океан. Он кончился в семь часов! Мы отстали от времени провисания, и вихрь Стремления был в полной ярости!
  “Когда лодка хорошо построена, должным образом обшита и не сильно нагружена, волны при сильном шторме, когда она набирает ход, кажется, всегда ускользают из—под нее — что кажется очень странным сухопутному человеку - и это то, что на морском языке называется плаванием.
  Что ж, до сих пор мы очень ловко преодолевали волны, но вскоре случилось так, что гигантское море подхватило нас прямо под прилавок и понесло с собой, поднимаясь все выше и выше, словно в небо. Я бы никогда не поверил, что какая-либо волна может подняться так высоко. А потом мы понеслись вниз с размаху, скольжением и резким падением, от которого меня затошнило и закружилась голова, как будто я падал с какой-то высокой вершины горы во сне. Но пока мы были наверху, я бросил быстрый взгляд вокруг — и этого одного взгляда было достаточно. В одно мгновение я увидел наше точное местоположение. Водоворот Моское-Стрем был примерно в четверти мили прямо по курсу — но похож на повседневный Моское-Стрем не больше, чем водоворот, каким вы его сейчас видите, похож на мельничную гонку. Если бы я не знал, где мы находимся и чего нам следует ожидать, я бы вообще не узнал это место. Как бы то ни было, я невольно закрыл глаза от ужаса. Веки сами собой сомкнулись, словно в судороге.
  “Прошло не более двух минут после этого, пока мы внезапно не почувствовали, что волны утихли, и нас окутала пена. Лодка сделала резкий полуоборот по левому борту, а затем стремительно понеслась в новом направлении. В тот же миг ревущий шум воды был полностью заглушен чем—то вроде пронзительного визга - такого звука, который, как вы можете себе представить, издают сточные трубы многих тысяч паровых судов, выпускающих пар все вместе. Теперь мы были в полосе прибоя, которая всегда окружает водоворот; и я, конечно, подумал, что еще мгновение - и мы погрузимся в бездну, дно которой мы могли видеть лишь смутно из-за поразительной скорости, с которой нас несло вперед. Казалось, лодка вообще не погружалась в воду, а скользила, как воздушный пузырек, по поверхности волны. Ее правый борт был рядом с водоворотом, а по левому борту возвышался мир океана, который мы покинули. Он стоял, как огромная извивающаяся стена, между нами и горизонтом.
  “Это может показаться странным, но сейчас, когда мы были в самой пасти залива, я чувствовал себя более спокойным, чем тогда, когда мы только приближались к нему. Решив больше не надеяться, я в значительной степени избавился от того ужаса, который поначалу лишал меня сил. Я полагаю, что мои нервы были натянуты от отчаяния.
  “Это может показаться хвастовством, но то, что я говорю вам, — правда: я начал размышлять о том, как великолепно умереть таким образом, и как глупо было с моей стороны думать о такой ничтожной вещи, как моя собственная индивидуальная жизнь, ввиду столь чудесного проявления Божьей силы. Я уверен, что покраснел от стыда, когда эта идея пришла мне в голову. Через некоторое время мной овладело острейшее любопытство к самому водовороту. Я положительно чувствовал желание исследовать его глубины, даже несмотря на жертву, которую я собирался принести; и больше всего меня огорчало то, что я никогда не смогу рассказать своим старым товарищам на берегу о тайнах, которые мне предстоит увидеть. Это, без сомнения, были странные фантазии, способные занять разум человека в такой экстремальной ситуации, и с тех пор я часто думал, что вращение лодки по заводи могло вызвать у меня легкое головокружение.
  Было еще одно обстоятельство, которое вернуло мне самообладание; и это было прекращение ветра, который не мог достичь нас в нашем нынешнем положении - ибо, как вы сами видели, полоса прибоя находится значительно ниже общего дна океана, и это последнее теперь возвышалось над нами высоким черным горным хребтом. Если вы никогда не были в море в сильный шторм, вы не можете составить себе представления о смятении ума, вызванном ветром и брызгами вместе взятыми. Они ослепляют, оглушают и душат вас, а также отнимают всякую способность действовать или размышлять. Но теперь мы в значительной степени избавились от этих неприятностей — точно так же, как приговоренным к смертной казни преступникам в тюрьме разрешают мелкие поблажки, запрещают их, пока их судьба еще не определена.
  “Как часто мы совершали обход пояса, сказать невозможно. Мы носились по кругу, наверное, около часа, скорее летя, чем плывя, постепенно все больше и больше приближаясь к середине волны, а затем все ближе и ближе к ее ужасному внутреннему краю. Все это время я ни разу не отпускал кольцо-засов. Мой брат был на корме, держась за небольшой пустой бочонок из-под воды, который был надежно привязан под стойкой и был единственной вещью на палубе, которую не унесло за борт, когда шторм унес нас в первый раз. Когда мы приблизились к краю ямы, он выпустил ее из рук и потянулся к кольцу, от которого в агонии ужаса попытался оторвать мои руки, поскольку оно было недостаточно большим, чтобы мы оба могли надежно ухватиться. Я никогда не испытывал более глубокого горя, чем когда увидел, как он пытается это сделать, хотя я знал, что он был сумасшедшим, когда делал это — обезумевшим от чистого страха маньяком. Однако мне не хотелось спорить с ним по этому поводу. Я знал, что не имело никакого значения, удержался ли кто-нибудь из нас вообще; поэтому я оставил ему болт и пошел на корму к бочонку. Сделать это было нетрудно, потому что "шлепок" летел достаточно устойчиво и на ровном киле — только раскачиваясь взад-вперед от огромных взмахов и зноя вихря. Едва я закрепился на своем новом месте, как мы сильно накренились на правый борт и стремглав полетели в пропасть. Я торопливо пробормотал молитву Богу и подумал, что все кончено.
  Почувствовав тошнотворный размах спуска, я инстинктивно крепче ухватился за ствол и закрыл глаза. Несколько секунд я не решался открыть их, ожидая мгновенного уничтожения и удивляясь, что еще не вступил в смертельную схватку с водой. Но проходило мгновение за мгновением. Я все еще жил. Ощущение падения прекратилось, и движение судна казалось почти таким же, как и раньше, когда оно находилось в поясе пены, за исключением того, что теперь оно лежало более прямолинейно. Я набрался смелости и еще раз взглянул на эту сцену.
  “Никогда я не забуду ощущения благоговения, ужаса и восхищения, с которыми я оглядывался вокруг. Лодка, казалось, висела, словно по волшебству, на середине дна, на внутренней поверхности огромной по окружности и чудовищной по глубине воронки, чьи идеально гладкие стенки можно было бы принять за черное дерево, если бы не ошеломляющая быстрота, с которой они вращались, и не мерцающее и призрачное сияние, которое они излучали, когда лучи полной луны из той круглой щели в облаках, которую я уже описал, золотым потоком лились вдоль черных стен и далеко вниз, в самые сокровенные уголки бездны.
  “Сначала я был слишком сбит с толку, чтобы что-то точно разглядеть. Общий взрыв потрясающего величия - вот и все, что я увидел. Однако, когда я немного пришел в себя, мой взгляд инстинктивно опустился вниз. В этом направлении я смог получить беспрепятственный обзор, судя по тому, как шлепок висел на наклонной поверхности бассейна. Судно стояло совершенно на ровном киле, то есть его палуба располагалась в плоскости, параллельной плоскости воды, но эта последняя наклонялась под углом более сорока пяти градусов, так что мы, казалось, лежали на своих бимсах. Тем не менее я не мог не заметить, что мне было едва ли труднее удерживаться на ногах в этой ситуации, чем если бы мы находились на ровном месте; и это, я полагаю, объяснялось скоростью, с которой мы вращались.
  Лучи луны, казалось, проникали на самое дно глубокой пропасти; но я по-прежнему ничего не мог разглядеть отчетливо из-за густого тумана, который окутывал все вокруг и над которым висела великолепная радуга, похожая на тот узкий и шаткий мост, который, по словам мусульман, является единственным путем между Временем и Вечностью. Этот туман или брызги, без сомнения, были вызваны столкновением огромных стен воронки, когда все они встретились на дне — но вопль, который поднялся к небесам из этого тумана, я не осмеливаюсь даже пытаться описать.
  “Наше первое падение в саму пропасть из-за пояса пены наверху унесло нас на большое расстояние вниз по склону; но наш дальнейший спуск ни в коем случае не был пропорциональным. Круг за кругом мы кружились - не каким-либо равномерным движением, а головокружительными взмахами и рывками, которые иногда отбрасывали нас всего на несколько сотен ярдов, а иногда почти на полный круг круговорота. Наше продвижение вниз при каждом обороте было медленным, но очень ощутимым.
  Оглядев обширную равнину из жидкого эбенового дерева, по которой нас таким образом несло, я понял, что наша лодка была не единственным объектом, попавшим в объятия водоворота. Как над, так и под нами были видны фрагменты судов, большие массы строительного леса и стволы деревьев, а также множество более мелких предметов, таких как обломки домашней мебели, сломанные ящики, бочки и шесты. Я уже описывал неестественное любопытство, которое заменило мои первоначальные страхи. Казалось, оно росло во мне по мере того, как я все ближе и ближе приближался к своей ужасной участи. Теперь я начал со странным интересом наблюдать за многочисленными предметами, которые плавали в нашей компании. Я, должно быть, бредил, потому что даже искал развлечения, размышляя об относительных скоростях их нескольких спусков к пене внизу. ‘Эта ель, - поймал я себя на том, что говорю однажды, - несомненно, будет следующей вещью, которая совершит ужасный прыжок и исчезнет", — а потом я был разочарован, обнаружив, что обломки голландского торгового судна догнали ее и пошли ко дну раньше. Наконец, после того, как я сделал несколько предположений подобного рода и был обманут во всем, этот факт — факт моего неизменного просчета — навел меня на размышления, которые снова заставили мои конечности дрожать, а сердце тяжело биться.
  “Это был не новый ужас, который так подействовал на меня, а рассвет более волнующей надежды. Эта надежда возникла отчасти из воспоминаний, а отчасти из настоящего наблюдения. Я вспомнил огромное разнообразие плавучей материи, усеявшей побережье Лофоден, которая была поглощена, а затем выброшена Москоэстремом. Гораздо большее количество предметов было разбито самым необычным образом — настолько истертыми и шероховатыми, что казалось, будто они набиты осколками, — но затем я отчетливо вспомнил, что некоторые из них вообще не были изуродованы. Теперь я не мог объяснить это различие, кроме как предположив, что шероховатые фрагменты были единственными, которые были полностью поглощены — что остальные попали в водоворот в столь поздний период прилива или, по какой-то причине, опускались так медленно после входа, что не достигли дна до того, как наступил черед прилива или отлива, в зависимости от обстоятельств. Я полагал возможным, что в любом случае они могли бы таким образом снова подняться на уровень океана, не подвергаясь участи тех, которые были втянуты более рано или поглощены более быстро. Я также сделал три важных замечания. Первое заключалось в том, что, как правило, чем больше тела, тем быстрее их падение; второе — в том, что между двумя массами одинаковой величины, одной сферической, а другой любой другой формы, преимущество в скорости падения было у сферы; третье — в том, что между двумя массами одинакового размера, одной цилиндрической, а другой любой другой формы, цилиндр поглощался медленнее. После моего побега у меня было несколько бесед на эту тему с местным старостой старой школы; и именно от него я узнал, как употребляются слова ‘цилиндр’ и ‘сфера’. Он объяснил мне — хотя я забыл объяснение, — что то, что я наблюдал, на самом деле было естественным следствием форм плавающих фрагментов — и показал мне, как случилось, что цилиндр, плавающий в вихре, оказывал большее сопротивление его всасыванию и втягивался с большим трудом, чем столь же громоздкое тело любой формы. (*1)
  Было одно поразительное обстоятельство, которое в значительной степени подкрепило эти наблюдения и заставило меня стремиться принять их во внимание, и это заключалось в том, что при каждом повороте мы проходили мимо чего-то вроде бочки, или реи, или мачты судна, в то время как многие из этих предметов, которые были на нашем уровне, когда я впервые открыл глаза на чудеса водоворота, теперь были высоко над нами и, казалось, лишь немного сдвинулись со своего первоначального положения.
  Я больше не колебался, что делать. Я решил надежно привязать себя к бочке с водой, за которую теперь держался, оторвать ее от прилавка и броситься вместе с ней в воду. Я привлек внимание моего брата знаками, указал на плавающие бочки, которые проплывали рядом с нами, и сделал все, что было в моих силах, чтобы он понял, что я собираюсь сделать. Наконец мне показалось, что он понял мой замысел, но, так это или нет, он в отчаянии покачал головой и отказался сдвинуться со своего места у засова. Добраться до него было невозможно; чрезвычайная ситуация не допускала промедления; и поэтому, с ожесточенной борьбой, я предоставил его его судьбе, привязался к бочке с помощью ремней, которыми она была прикреплена к прилавку, и бросился с ней в море, не колеблясь больше ни минуты.
  “Результат оказался именно таким, на какой я надеялся. Поскольку я сам сейчас рассказываю вам эту историю — поскольку вы видите, что я действительно сбежал — и поскольку вы уже знаете, каким образом был осуществлен этот побег, и поэтому должны предвосхитить все, что я хочу сказать дальше, — я быстро подведу свой рассказ к завершению. Возможно, прошел час или около того после того, как я покинул шлюпку, когда, опустившись на огромное расстояние подо мной, она сделала три или четыре бешеных оборота в быстрой последовательности и, увлекая за собой моего любимого брата, нырнула с головой, сразу и навсегда, в хаос пены внизу. Бочка, к которой я был привязан, погрузилась чуть больше чем на половину расстояния между дном залива и тем местом, где я прыгнул за борт, прежде чем в характере водоворота произошла большая перемена. Наклон стенок огромной воронки становился на мгновение все менее и менее крутым. Вращение вихря постепенно становилось все менее и менее сильным. Постепенно пена и радуга исчезли, и дно залива, казалось, медленно поднималось. Небо было ясным, ветер стих, и полная луна сияюще садилась на западе, когда я обнаружил, что нахожусь на поверхности океана, откуда хорошо видны берега Лофодена и над тем местом, где был пруд Моское-стрем. Это был час затишья, но море все еще вздымалось огромными волнами от последствий урагана. Меня с силой унесло в пролив Стрем, и через несколько минут я поспешил вдоль берега на ‘территорию’ рыбаков. Лодка подобрала меня — измученного от усталости - и (теперь, когда опасность была устранена) потерявшего дар речи от воспоминаний о пережитом ужасе. Те, кто пригласил меня на борт, были моими старыми товарищами и ежедневными спутниками - но они знали меня не больше, чем знали бы путешественника из страны духов. Мои волосы, которые накануне были черными, как вороново крыло, стали такими же белыми, какими вы видите их сейчас. Говорят также, что изменилось все выражение моего лица. Я рассказал им свою историю — они мне не поверили. Теперь я рассказываю это вам— и едва ли могу ожидать, что вы поверите в это больше, чем веселые рыбаки Лофодена ”.
  OceanofPDF.com
  ФОН КЕМПЕЛЕН И ЕГО ОТКРЫТИЕ
  После очень подробной и детализированной статьи Араго, не говоря уже о кратком изложении в ‘Дневнике Силлимана’ с подробным заявлением, только что опубликованным лейтенантом Мори, конечно, не будет предполагаться, что, делая несколько поспешных замечаний по поводу открытия фон Кемпелена, я имею какое-либо намерение взглянуть на предмет с научной точки зрения. Моя цель состоит просто в том, чтобы, во-первых, сказать несколько слов о самом фон Кемпелене (с которым несколько лет назад я имел честь быть немного знаком лично), поскольку все, что касается его, обязательно должно представлять интерес в данный момент; и, во-вторых, взглянуть в общих чертах и умозрительно на результаты открытия.
  Однако, может быть, будет также хорошо исходить из беглых наблюдений, которые я могу предложить, путем решительного опровержения того, что кажется общим впечатлением (почерпнутым, как обычно в случаях такого рода, из газет), а именно: что это открытие, каким бы поразительным оно, несомненно, ни было, является непредвиденным.
  Ссылаясь на "Дневник сэра Хамфри Дэви" (Коттл и Манро, Лондон, стр. 150), на стр. 53 и 82 будет видно, что этот прославленный химик не только выдвинул идею, о которой идет речь, но и фактически добился значительного прогресса экспериментальным путем в совершенно идентичном анализе, который сейчас столь триумфально проведен Фон Кемпеленом, который, хотя и не делает ни малейшего намека на это, без сомнения (я говорю это без колебаний и могу доказать это, если потребуется), в долгу перед "Дневником" хотя бы за первый намек на его собственное начинание.
  Абзац из "Курьер энд Инкуайрер’, который сейчас облетает прессу и который претендует на то, чтобы выдать изобретение за мистера Киссама из Брансуика, штат Мэн, кажется мне, признаюсь, несколько апокрифичным по нескольким причинам; хотя в сделанном заявлении нет ничего невозможного или очень невероятного. Мне нет нужды вдаваться в подробности. Мое мнение об этом абзаце основано главным образом на его манере изложения. Это не выглядит правдой. Люди, излагающие факты, редко бывают столь разборчивы, как мистер Киссам, в отношении дня, даты и точного местоположения. Кроме того, если мистер Киссам действительно наткнулся на открытие, о котором он говорит, в указанный период — почти восемь лет назад, — как случилось, что он сразу же не предпринял никаких шагов, чтобы воспользоваться огромными выгодами, которые, как должен был знать самый обыкновенный деревенщина, принесли бы ему лично, если не миру в целом, это открытие? Мне кажется совершенно невероятным, что какой-либо здравомыслящий человек мог обнаружить то, о чем говорит мистер Киссам, и все же впоследствии вел себя так по-детски - так по-совиному, — как признает мистер Киссам. Кстати, кто такой мистер Киссам? и не является ли весь абзац в "Курьер энд Инкуайрер" выдумкой, придуманной, чтобы ‘заставить говорить’? Надо признаться, что здесь удивительно лунно-мистифицированный воздух. По моему скромному мнению, на это не следует возлагать особых надежд; и если бы я не был хорошо осведомлен по опыту, как легко людей науки ввести в заблуждение вопросами, выходящими за рамки их обычного круга исследований, я был бы глубоко удивлен, обнаружив такого выдающегося химика, как профессор Дрейпер, обсуждающим претензии мистера Киссама (или это мистер Квиззем?) На открытие в столь серьезном тоне.
  Но вернемся к ‘Дневнику’ сэра Хамфри Дэви. Этот памфлет не предназначался для всеобщего обозрения, даже после смерти автора, поскольку любой человек, хоть сколько-нибудь знакомый с авторством, может сразу убедиться в этом, малейшим образом ознакомившись со стилем. Например, на странице 13, ближе к середине, мы читаем в связи с его исследованиями о протоокиси азота: ‘Менее чем через полминуты дыхание продолжалось, постепенно уменьшаясь, и за ним последовало аналогичное мягкое давление на все мышцы’. То, что дыхание не было "затруднено", ясно не только из последующего контекста, но и из употребления множественного числа ‘были’. Предложение, без сомнения, было задумано таким образом: ‘Менее чем через полминуты дыхание [продолжалось, эти ощущения] постепенно уменьшились, и на смену ему пришло [ощущение], аналогичное легкому давлению на все мышцы’. Сотня подобных примеров показывает, что рукопись, столь бесцеремонно опубликованная, была всего лишь черновым блокнотом, предназначенным только для личных глаз автора, но ознакомление с брошюрой убедит почти любого мыслящего человека в правдивости моего предположения. Дело в том, что сэр Хамфри Дэви был едва ли не последним человеком в мире, посвятившим себя научным темам. Он не только испытывал необычную неприязнь к шарлатанству, но и болезненно боялся показаться эмпириком; так что, как бы полностью он ни был убежден, что находится на правильном пути в рассматриваемом вопросе, он никогда бы не высказался, пока у него не было готово все для самой практической демонстрации. Я искренне верю, что его последние минуты были бы несчастными, если бы он подозревал, что его пожелания относительно сожжения этого "Дневника" (полного грубых спекуляций) остались бы без внимания; как, похоже, и было. Я говорю ‘его желания’, поскольку я думаю, что не может быть никаких сомнений в том, что он намеревался включить эту записную книжку в число прочих бумаг, предназначенных "к сожжению". Избежал ли он огня по счастливой случайности или по несчастливой, еще предстоит выяснить. Я ни в малейшей степени не сомневаюсь в том, что процитированные выше отрывки вместе с другими подобными, на которые ссылались, дали Фон Кемпелену намек; но, повторяю, еще предстоит выяснить, окажет ли это важное открытие само по себе (важное при любых обстоятельствах) услугу человечеству в целом. Было бы глупостью сомневаться хоть на мгновение в том, что фон Кемпелен и его ближайшие друзья соберут богатый урожай. Вряд ли они будут настолько слабы, чтобы вовремя не "реализоваться" путем крупных покупок домов и земли вместе с другим имуществом, имеющим внутреннюю ценность.
  В кратком отчете фон Кемпелена, опубликованном в "Домашнем журнале" и с тех пор подвергшемся многочисленным копиям, переводчик, по-видимому, допустил несколько неправильных толкований немецкого оригинала, который утверждает, что взял отрывок из последнего номера пресбургской "Шнелльпост". "Viele", очевидно, было неправильно понято (как это часто бывает), и то, что переводчик переводит как "печали", вероятно, является "lieden", что в его истинном варианте "страдания" придало бы совершенно другой оттенок ко всему рассказу; но, конечно, многое из этого - всего лишь догадки с моей стороны.
  Фон Кемпелен, однако, ни в коем случае не "мизантроп", по крайней мере внешне, кем бы он ни был на самом деле. Мое знакомство с ним было совершенно случайным, и вряд ли можно утверждать, что я его вообще знаю; но увидеть человека с такой огромной известностью, какой он добился или добьется через несколько дней, и побеседовать с ним - дело не из легких.
  “Литературный мир” уверенно отзывается о нем как о уроженце Пресбурга (возможно, введенный в заблуждение сообщением в “Домашнем журнале”), но я рад, что могу положительно заявить, поскольку я узнал из его собственных уст, что он родился в Утике, в штате Нью-Йорк, хотя оба его родителя, я полагаю, пресбургского происхождения. Эта семья каким-то образом связана с Мелзелем, обладателем памяти шахматиста-автомата. Лично он невысокий и полный, с большими толстымиголубыми глазами, песочного цвета волосами и бакенбардами, широким, но приятным ртом, прекрасными зубами и, как мне кажется, римским носом. На одной из его ног есть какой-то дефект. Его обращение откровенно, и во всех его манерах заметно дружелюбие. В целом, он выглядит, говорит и действует так же мало как "мизантроп", как любой другой мужчина, которого я когда-либо видел. Около шести лет назад мы были товарищами по путешествию в течение недели в отеле "Эрлс" в Провиденсе, штат Род-Айленд; и я предполагаю, что в разное время я беседовал с ним в общей сложности около трех или четырех часов. Его основными темами были темы дня, и ничто из того, что исходило от него, не заставляло меня подозревать о его научных достижениях. Он покинул отель раньше меня, намереваясь отправиться в Нью-Йорк, а оттуда в Бремен; именно в последнем городе его великое открытие было впервые обнародовано; или, скорее, именно там его впервые заподозрили в его совершении. Это практически все, что я лично знаю о ныне бессмертном фон Кемпелене; но я подумал, что даже эти несколько деталей могли бы заинтересовать публику.
  Вряд ли можно сомневаться в том, что большинство удивительных слухов, ходящих об этом деле, являются чистыми выдумками, заслуживающими примерно такого же доверия, как история о лампе Аладдина; и все же в случае такого рода, как в случае с открытиями в Калифорнии, ясно, что правда может оказаться более странной, чем вымысел. Следующий анекдот, по крайней мере, настолько достоверен, что мы можем воспринять его неявно.
  Фон Кемпелен никогда не был даже сколько-нибудь обеспечен во время своего пребывания в Бремене; и часто, как было хорошо известно, ему приходилось прибегать к крайним мерам, чтобы собрать ничтожные суммы. Когда поднялся большой ажиотаж по поводу подделки документов в доме Гутсмут и Ко., подозрение пало на фон Кемпелена из-за того, что он приобрел значительную собственность на Гасперитч-лейн и отказался, когда его допрашивали, объяснить, как к нему попали деньги на покупку. В конце концов его арестовали, но ничего решающего против него не появилось, и в конце концов он был отпущен на свободу. Полиция, однако, строго следила за его передвижениями и, таким образом, обнаружила, что он часто уходил из дома, всегда выбирал одну и ту же дорогу и неизменно ускользал от своих наблюдателей по соседству с лабиринтом узких и извилистых проходов, известных под громким названием ‘Дондергат’. Наконец, проявив большую настойчивость, они выследили его до чердака в старом семиэтажном доме в переулке под названием Флатцплатц, и, внезапно наткнувшись на него, обнаружили, как они и предполагали, в разгар его операций по изготовлению фальшивомонетнических изделий. Его возбуждение представлено настолько чрезмерным, что у офицеров не было ни малейших сомнений в его виновности. Надев на него наручники, они обыскали его комнату, вернее, покои, поскольку, похоже, он занимал весь мансардный этаж.
  На чердаке, где они его поймали, был чулан размером десять на восемь футов, оборудованный каким-то химическим аппаратом, назначение которого пока не установлено. В одном углу чулана стояла очень маленькая печь с пылающим в ней огнем, а на огне стояло что—то вроде двойного тигля - два тигля, соединенные трубкой. Один из этих тиглей был почти полон расплавленного свинца, но не доходил до отверстия трубки, которое было близко к краям. В другом тигле была какая-то жидкость, которая, когда офицеры вошли, казалось, яростно испарялась. Они рассказывают, что, обнаружив, что его схватили, Кемпелен схватил тигли обеими руками (которые были облачены в перчатки, которые впоследствии оказались асбестовыми) и выплеснул содержимое на кафельный пол. Именно сейчас они надели на него наручники; и прежде чем приступить к обыску помещения, они обыскали его лично, но при нем не было обнаружено ничего необычного, за исключением бумажного свертка в кармане его пальто, содержащего, как впоследствии было установлено, смесь сурьмы и какого-то неизвестного вещества в почти равных, но не совсем равных пропорциях. Все попытки проанализировать неизвестное вещество до сих пор не увенчались успехом, но в том, что оно в конечном итоге будет проанализировано, сомневаться не приходится.
  Выйдя из чулана вместе со своим пленником, офицеры прошли через нечто вроде прихожей, в которой не было обнаружено ничего материального, в спальню аптекаря. Здесь они перерыли несколько ящиков и шкатулок, но обнаружили лишь несколько бумаг, не имеющих значения, и несколько хороших монет, серебряных и золотых. Наконец, заглянув под кровать, они увидели большой обычный сундук для волос, без петель, засова или замка, верхняя часть которого небрежно лежала поперек нижней. Попытавшись вытащить этот сундук из-под кровати, они обнаружили, что объединенными силами (их было трое, все сильные мужчины) они ‘не смогли сдвинуть его ни на дюйм’. Сильно удивленный этим, один из них заполз под кровать и, заглянув в сундук, сказал:
  — Неудивительно, что мы не смогли его сдвинуть с места - ведь он до краев набит старыми латунными обломками!
  Теперь он уперся ногами в стену, чтобы получить хорошую опору, и толкал изо всех сил, в то время как его товарищи тянули изо всех сил, сундук с большим трудом был выдвинут из-под кровати и исследовано его содержимое. Предполагаемая медь, которой он был наполнен, состояла из маленьких гладких кусочков, размером от горошины до доллара; но кусочки были неправильной формы, хотя в целом выглядели более или менее плоскими, “очень похоже на то, как выглядит свинец, когда его бросили на землю в расплавленном состоянии и там дали остыть”. Так вот, ни один из этих офицеров ни на мгновение не заподозрил, что этот металл - что угодно, кроме латуни. Мысль о том, что это золото, конечно, никогда не приходила им в голову; как могла возникнуть такая дикая фантазия? И их изумление можно легко представить, когда на следующий день по всему Бремену стало известно, что “куча меди”, которую они с таким презрением отвезли в полицейское управление, не утруждая себя тем, чтобы прикарманить даже самый маленький кусочек, была не только золотом — настоящим золотом, — но и золотом гораздо более тонким, чем любое другое, используемое для чеканки монет, — золотом, фактически, абсолютно чистым, девственно чистым, без малейшего заметного сплава.
  Мне нет необходимости вдаваться в подробности признания фон Кемпелена (насколько это было возможно) и освобождения, поскольку они известны широкой публике. В том, что он действительно осознал, по духу и сути, если не по букве, древнюю химеру философского камня, не вправе сомневаться ни один здравомыслящий человек. Мнения Араго, конечно, заслуживают самого пристального внимания; но он ни в коем случае не непогрешим; и то, что он говорит о висмуте в своем отчете Академии, должно быть принято cum grano salis. Простая истина заключается в том, что до этого периода все анализы терпели неудачу; и до тех пор, пока фон Кемпелен не решит предоставить нам ключ к своей собственной опубликованной "энигме", более чем вероятно, что дело долгие годы будет оставаться в statu quo. Все, что пока можно с уверенностью назвать известным, это то, что "Чистое золото может быть изготовлено по желанию и очень легко из свинца в сочетании с некоторыми другими веществами, вид и пропорции которых неизвестны".
  , конечно, ведутся спекуляции относительно непосредственных и окончательных результатов этого открытия — открытия, которое немногие мыслящие люди без колебаний отнесут к возросшему интересу к золоту вообще в связи с последними событиями в Калифорнии; и это размышление неизбежно подводит нас к другому — к крайней несвоевременности анализа фон Кемпелена. Если многим мешало отправиться в Калифорнию простое опасение, что золото настолько существенно упадет в цене из-за его изобилия в тамошних рудниках, что делает сомнительной мысль о том, чтобы отправиться на его поиски так далеко, — какое впечатление произведет теперь на умы тех, кто собирается эмигрировать, и особенно на умы тех, кто действительно находится в районе добычи полезных ископаемых, сообщение об этом поразительном открытии фон Кемпелена? открытие, которое во многих словах заявляет, что помимо своей внутренней ценности для производственных целей (какой бы она ни была), золото сейчас имеет или, по крайней мере, скоро будет иметь (поскольку нельзя предположить, что фон Кемпелен сможет долго хранить свой секрет) ценность не большую, чем свинец, и намного меньшую, чем серебро. Действительно, чрезвычайно трудно строить перспективные предположения о последствиях этого открытия, но одно можно утверждать с уверенностью — объявление об открытии шесть месяцев назад оказало бы существенное влияние на заселение Калифорнии.
  Пока что в Европе наиболее заметными результатами стало повышение цен на двести процентов. цены на свинец выросли почти на двадцать пять процентов. это из серебра.
  OceanofPDF.com
  МЕСМЕРИЧЕСКОЕ ОТКРОВЕНИЕ
  Какие бы сомнения ни вызывало обоснование месмеризма, его поразительные факты сейчас признаны почти всеми. Из этих последних те, кто сомневается, являются вашими простыми сомневающимися по профессии — убыточным и пользующимся дурной репутацией племенем. Не может быть более абсолютной траты времени, чем попытка доказать в наши дни, что человек простым усилием воли может произвести такое впечатление на своего ближнего, что ввергнет его в ненормальное состояние, явления которого очень напоминают явления смерти или, по крайней мере, напоминают их более близко, чем явления любого другого нормального состояния, известного нам; что, находясь в этом состоянии, человек, находящийся под таким впечатлением, лишь с усилием, да и то слабо, использует внешние органы чувств, но воспринимает их остро утонченным восприятием и посредством каналы, предположительно неизвестные, выходят за рамки физических органов; что, более того, его интеллектуальные способности удивительно возвышены и воодушевлены; что его симпатии к человеку, производящему на него такое сильное впечатление, глубоки; и, наконец, что его восприимчивость к впечатлению возрастает с увеличением его частоты, в то время как в той же пропорции выявляемые особые явления становятся более распространенными и выраженными.
  Я говорю, что демонстрировать их — которые являются законами месмеризма в его общих чертах — было бы излишеством; и я не стану навязывать моим читателям столь ненужную демонстрацию; сегодня. Моя цель в настоящее время действительно совсем иная. Я вынужден, даже в условиях мира предрассудков, подробно, без комментариев описать весьма примечательную суть беседы, происходящей между мной и лунатиком.
  У меня давно вошло в привычку гипнотизировать человека, о котором идет речь (мистера Ванкирка), и за этим последовали обычная острая восприимчивость и экзальтация месмерического восприятия. В течение многих месяцев он страдал от подтвержденного чахотки, наиболее тяжелые последствия которой были устранены моими манипуляциями; и в ночь на среду, пятнадцатого числа, меня вызвали к его постели.
  Инвалид страдал от острой боли в области сердца и дышал с большим трудом, имея все обычные симптомы астмы. При спазмах, подобных этим, он обычно находил облегчение в нанесении горчицы на нервные центры, но сегодня ночью эта попытка была тщетной.
  Когда я вошел в его комнату, он приветствовал меня радостной улыбкой и, хотя, очевидно, испытывал сильную физическую боль, казался душевно совершенно спокойным.
  “Я послал за вами сегодня вечером, - сказал он, - не столько для того, чтобы вылечить мое физическое недомогание, сколько для того, чтобы вы удовлетворили меня относительно некоторых психических впечатлений, которые в последнее время доставляют мне много беспокойства и удивления. Мне нет нужды говорить вам, насколько скептически я до сих пор относился к теме бессмертия души. Я не могу отрицать, что как будто в той самой душе, которую я отрицал, всегда существовало смутное полуощущение ее собственного существования. Но это полуощущение никогда не доходило до убежденности. Мой разум не имел к этому никакого отношения. Все попытки логического исследования привели к тому, что я стал еще более скептичным, чем раньше. Мне посоветовали изучать Кузена. Я изучал его по его собственным работам, а также по его европейским и американским отголоскам. Например, в мои руки попал ‘Чарльз Элвуд’ мистера Браунсона. Я прочитал его с глубоким вниманием. Повсюду я находил это логичным, но те части, которые не были просто логичными, к несчастью, были начальными аргументами неверующего героя книги. В его подведении итогов мне показалось очевидным, что рассуждающему не удалось убедить даже самого себя. Его конец явно забыл свое начало, как и правительство Тринкуло. Короче говоря, я вскоре понял, что если человек хочет быть интеллектуально убежден в своем собственном бессмертии, он никогда не будет настолько убежден простыми абстракциями, которые так долго были в моде у моралистов Англии, Франции и Германии. Абстракции могут развлекать и упражнять, но не овладевать умом. По крайней мере, здесь, на земле, философия, я убежден, всегда будет тщетно призывать нас смотреть на качества как на вещи. Воля может согласиться, душа — интеллект - никогда.
  Тогда я повторяю, что я чувствовал только наполовину и никогда интеллектуально не верил. Но в последнее время произошло некоторое углубление этого чувства, пока оно не стало настолько похоже на согласие разума, что мне трудно провести различие между ними. Я также могу ясно отнести этот эффект к месмерическому влиянию. Я не могу лучше объяснить свой смысл, чем гипотезой о том, что месмерическая экзальтация позволяет мне воспринимать цепочку рассуждений, которая в моем ненормальном существовании убеждает, но которая, в полном соответствии с месмерическими феноменами, не распространяется, за исключением своего эффекта, на мое нормальное состояние. Во сне-бодрствовании рассуждение и вытекающий из него вывод - причина и ее следствие — присутствуют вместе. В моем естественном состоянии причина исчезает, остается только следствие, и, возможно, лишь частично.
  “Эти соображения привели меня к мысли, что некоторые хорошие результаты могли бы быть получены в результате серии хорошо направленных вопросов, заданных мне, когда я был загипнотизирован. Вы часто наблюдали глубокое самосознание, проявляемое лунатиком, - обширные знания, которые он демонстрирует по всем пунктам, относящимся к самому месмерическому состоянию; и из этого самосознания могут быть выведены подсказки для правильного ведения катехизиса ”.
  Я, конечно, согласился провести этот эксперимент. Несколько пассов погрузили мистера Ванкирка в месмерический сон. Его дыхание сразу же стало более легким, и он, казалось, не испытывал физического дискомфорта. Затем последовал следующий разговор: —В. в диалоге, представляющем пациента, и П. Я.
  П. Ты спишь?
  В. Да—нет; я бы предпочел спать более крепко.
  П. [После еще нескольких проходов.] Ты сейчас спишь?
  В. Да.
  П. Как вы думаете, к чему приведет ваша нынешняя болезнь?
  В. [After a long hesitation and speaking as if with effort.) Я должен умереть.
  П. Вас огорчает мысль о смерти?
  В. [Очень быстро.] No—no!
  П. Вы довольны такой перспективой?
  V. Если бы я бодрствовал, я бы предпочел умереть, но сейчас это не имеет значения. Месмерическое состояние настолько близко к смерти, что меня это устраивает.
  П. Я бы хотел, чтобы вы объяснились, мистер Ванкирк.
  V. Я готов это сделать, но это требует больше усилий, чем я чувствую в состоянии приложить. Вы не расспрашиваете меня должным образом.
  П. О чем же тогда мне спросить?
  V. Вы должны начать с самого начала.
  П. Начало! Но где же начало?
  V. Вы знаете, что начало - это БОГ. (Это было сказано тихим, колеблющимся тоном и со всеми признаками глубочайшего почтения.)
  П. Что же тогда такое Бог?
  В. (Колеблясь много минут.) Я не могу сказать.
  П. Разве Бог не дух?
  В. Пока я бодрствовал, я знал, что вы подразумеваете под “духом”, но теперь это кажется всего лишь словом — таким, например, как истина, красота — я имею в виду качество.
  П. Разве Бог не нематериален?
  V. нематериальности нет — это просто слово. То, что не является материей, ею вообще не является — если только качества не являются вещами.
  П. Значит, Бог материален?
  V. Нет. [Этот ответ меня очень поразил.]
  П. Тогда кто же он?
  В. [After a long pause, and mutteringly.,,) Я вижу, но об этом трудно сказать. [Еще одна долгая пауза.] Он не дух, ибо он существует. И он не имеет значения, как вы это понимаете. Но существуют градации материи, о которых человек ничего не знает; более грубое побуждает к более тонкому, более тонкое проникает в более грубое. Атмосфера, например, приводит в действие электрический принцип, в то время как электрический принцип пронизывает атмосферу. Эти градации материи увеличиваются в редкости или тонкости, пока мы не придем к материи, нерасчлененной— без частиц— неделимой —единой; и здесь закон толчка и проникновения модифицируется. Предельная, или нерасчлененная материя, не только пронизывает все вещи, но и движет всеми вещами; и, таким образом, есть все вещи внутри себя. Эта материя - Бог. То, что люди пытаются воплотить в слове “мысль”, - это материя в движении.
  П. метафизики утверждают, что любое действие сводимо к движению и мышлению и что последнее является источником первого.
  В. Да; и теперь я вижу путаницу идей. Движение - это действие разума, а не мышления. Неразложенная материя, или Бог, находящийся в состоянии покоя, - это (насколько мы можем себе это представить) то, что люди называют разумом. И сила самодвижения (эквивалентная по сути человеческой воле) в неразложенной материи является результатом ее единства и вездесущности; как я не знаю, и теперь ясно вижу, что никогда не узнаю. Но неразложенная материя, приводимая в движение законом, или качеством, существующим внутри нее самой, есть мышление.
  П. Не могли бы вы дать мне более точное представление о том, что вы называете неразложившимся веществом?
  V. То, в чем разбирается человек, постепенно ускользает от чувств. У нас есть, например, металл, кусок дерева, капля воды, атмосфера, газ, калорийность, электричество, светоносный эфир. Теперь мы называем все эти вещи материей и охватываем всю материю одним общим определением; но, несмотря на это, не может быть двух идей, более существенно отличных, чем та, которую мы связываем с металлом, и та, которую мы связываем со светоносным эфиром. Когда мы достигаем последнего, мы чувствуем почти непреодолимую склонность отнести его к духу или к ничтожеству. Единственное соображение, которое нас сдерживает, - это наше представление о его атомном строении; и даже здесь мы должны искать помощи в нашем представлении об атоме как о чем-то, обладающем бесконечной миниатюрностью, твердостью, осязаемостью, весом. Уничтожьте идею строения атома, и мы больше не сможем рассматривать эфир как сущность или, по крайней мере, как материю. За неимением лучшего слова мы могли бы назвать это духом. Сделайте теперь шаг за пределы светоносного эфира — представьте себе материю, настолько же более редкую, чем эфир, насколько этот эфир более редок, чем металл, и мы сразу придем (вопреки всем школьным догмам) к уникальной массе — нерасчлененной материи. Ибо, хотя мы можем допустить бесконечную малость самих атомов, бесконечно малая величина промежутков между ними является абсурдом. Наступит момент — наступит степень разреженности, при которой, если атомов будет достаточно много, промежутки между ними должны исчезнуть, а масса полностью слиться. Но поскольку рассмотрение строения атома теперь отброшено, природа массы неизбежно переходит к тому, что мы понимаем под духом. Однако ясно, что это такая же материя, как и раньше. Истина в том, что невозможно постичь дух, поскольку невозможно представить то, чего нет. Когда мы льстим себе мыслью, что сформировали его концепцию, мы просто обманываем наш разум, рассматривая бесконечно разреженную материю.
  П. Мне кажется непреодолимым возражение против идеи абсолютного слияния; и это очень слабое сопротивление, испытываемое небесными телами при их вращении в пространстве — сопротивление, которое, как теперь установлено, существует в некоторой степени, но которое, тем не менее, настолько незначительно, что было совершенно упущено из виду проницательностью даже Ньютона. Мы знаем, что сопротивление тел в основном пропорционально их плотности. Абсолютное слипание - это абсолютная плотность. Там, где нет промежутков, не может быть и податливости. Абсолютно плотный эфир остановил бы движение звезды бесконечно эффективнее, чем эфир из адаманта или железа.
  V. На ваше возражение дается ответ с легкостью, которая почти соответствует его очевидной неопровержимости.Что касается движения звезды, то не может иметь значения, проходит ли звезда сквозь эфир или эфир сквозь нее. Нет астрономической ошибки более необъяснимой, чем та, которая примиряет известное замедление движения комет с идеей их прохождения через эфир: ибо, каким бы редким ни предполагался этот эфир, он положил бы конец всем звездным вращениям за гораздо более короткий период, чем допускалось теми астрономами, которые пытались замалчивать суть, которую они сочли невозможной постичь. С другой стороны, фактически испытываемое замедление примерно такое, какого можно было бы ожидать от трения эфира при мгновенном прохождении через сферу. В одном случае тормозящая сила мгновенна и совершенна сама по себе, в другом — она бесконечно накапливается.
  П. Но во всем этом — в этом отождествлении простой материи с Богом — нет ли чего-нибудь непочтительного? [Я был вынужден повторить этот вопрос, прежде чем лунатик полностью понял, что я имею в виду.]
  V. Можете ли вы сказать, почему материю следует уважать меньше, чем разум? Но вы забываете, что материя, о которой я говорю, во всех отношениях является самим “разумом" или “духом” школ, насколько это касается их высоких возможностей, и, более того, является "материей” этих школ одновременно. Бог, обладающий всеми силами, приписываемыми духу, есть всего лишь совершенство материи.
  П. Значит, вы утверждаете, что нерасчлененная материя в движении есть мысль?
  V. В общем, это движение является универсальной мыслью универсального разума. Эта мысль творит. Все сотворенное есть не что иное, как мысли Бога.
  П. Вы говорите: “в общем”.
  V. Да. Вселенский разум - это Бог. Для новых индивидуальностей материя необходима.
  П. Но сейчас вы говорите о “разуме” и “материи”, как это делают метафизики.
  V. Да - во избежание путаницы. Когда я говорю “разум”, я имею в виду нераздельную, или предельную материю; под “материей” я подразумеваю все остальное.
  П. Вы говорили, что “для новых индивидуальностей необходима материя”.
  V. Да; ибо разум, существующий независимо, есть просто Бог. Чтобы создать индивидуальных мыслящих существ, было необходимо воплотить части божественного разума. Таким образом, человек индивидуализируется. Лишенный корпоративных инвестиций, он был Богом. Итак, конкретное движение воплощенных частей неразделенной материи - это мысль человека, подобно тому как движение целого - это мысль Бога.
  П. Вы говорите, что лишенный тела человек станет Богом?
  В. [После долгих колебаний.] Я не мог бы этого сказать, это абсурд.
  П. [Ссылаясь на мои заметки.] Вы действительно сказали, что “лишенный корпоративных инвестиций человек был Богом”.
  V. И это правда. Лишенный таким образом человека, он был бы Богом - был бы неиндивидуализирован. Но он никогда не может быть таким образом лишен — по крайней мере, никогда не будет, — иначе мы должны представить, что действие Бога возвращается само по себе — бесцельное и тщетное действие. Человек - это создание. Создания - это мысли Бога. Природа мысли такова, что она необратима.
  П. Я не понимаю. Вы говорите, что человек никогда не избавится от тела?
  В. Я говорю, что он никогда не будет бестелесным.
  П. Объясни.
  V. Есть два тела — рудиментарное и законченное; соответствующие двум состояниям червя и бабочки. То, что мы называем “смертью”, - всего лишь болезненная метаморфоза. Наше нынешнее воплощение прогрессивно, подготовительно, временно. Наше будущее - совершенное, окончательное, бессмертное. Конечный срок службы - это полный дизайн.
  П. Но метаморфозы червя нам явно известны.
  В. Мы, конечно, но не червь. Материя, из которой состоит наше рудиментарное тело, находится в пределах досягаемости органов этого тела; или, более определенно, наши рудиментарные органы приспособлены к материи, из которой сформировано рудиментарное тело; но не к той, из которой состоит предельное. Конечное тело, таким образом, ускользает от наших рудиментарных чувств, и мы воспринимаем только оболочку, которая отпадает при разложении от внутренней формы; не саму эту внутреннюю форму; но эта внутренняя форма, так же как и оболочка, ощутима теми, кто уже обрел конечную жизнь.
  П. Вы часто говорили, что месмерическое состояние очень похоже на смерть. Как это происходит?
  V. Когда я говорю, что это похоже на смерть, я имею в виду, что это похоже на конечную жизнь; ибо, когда я в трансе, чувства моей рудиментарной жизни бездействуют, и я воспринимаю внешние вещи непосредственно, без органов, через посредство, которое я буду использовать в конечной, неорганизованной жизни.
  П. Неорганизованный?
  V. Да; органы - это приспособления, с помощью которых индивид приводится в разумную связь с определенными классами и формами материи, исключая другие классы и формы. Органы человека приспособлены к его зачаточному состоянию, и только к нему; его конечное состояние, будучи неорганизованным, доступно неограниченному пониманию во всех пунктах, кроме одного — природы воли Бога, то есть движения неорганизованной материи. У вас будет четкое представление об окончательном теле, если вы представите себе, что это целый мозг. Это не так; но концепция такого рода приблизит вас к пониманию того, что это такое. Светящееся тело передает вибрацию светоносному эфиру. Вибрации генерируют аналогичные вибрации внутри сетчатки; они снова передают аналогичные вибрации зрительному нерву. Нерв передает подобные импульсы мозгу; мозг также передает импульсы, подобные нерасчлененной материи, которая его пронизывает. Движение этой последней есть мысль, восприятие которой является первым колебанием. Это способ, с помощью которого разум рудиментарной жизни общается с внешним миром; и этот внешний мир для рудиментарной жизни ограничен из-за особенностей ее органов. Но в конечной, неорганизованной жизни внешний мир достигает всего тела (которое состоит из субстанции, имеющей сродство с мозгом, как я уже сказал) без какого-либо другого вмешательства, кроме вмешательства бесконечно более разреженного эфира, чем даже светоносный; и в соответствии с этим эфиром — в унисон с ним — все тело вибрирует, приводя в движение пронизывающую его бесцветную материю. Следовательно, именно отсутствию особых органов мы должны приписать почти неограниченное восприятие высшей жизни. Для рудиментарных существ органы - это клетки, необходимые для их удержания до тех пор, пока они не оперятся.
  П. Вы говорите о рудиментарных "существах”. Существуют ли другие рудиментарные мыслящие существа, кроме человека?
  V. Многочисленное скопление редкой материи в туманности, планеты, солнца и другие тела, которые не являются ни туманностями, ни солнцами, ни планетами, имеет единственной целью предоставить материал для описания особенностей органов бесконечного числа рудиментарных существ. Если бы не необходимость в рудиментальном, предшествующем окончательной жизни, телах, подобных этим, не было бы. Каждое из них населено особым разнообразием органических, рудиментарных, мыслящих существ. В целом, органы варьируются в зависимости от особенностей арендуемого места. После смерти или метаморфозы эти создания, наслаждающиеся высшей жизнью — бессмертием — и знающие все тайны, кроме единой, действуют на все вещи и проходят повсюду по простой воле: пребывая не в звездах, которые нам кажутся единственно осязаемыми, и для размещения которых мы слепо считаем созданным пространство, а в самом этом ПРОСТРАНСТВЕ — той бесконечности, истинно материальная необъятность которой поглощает звездные тени, стирая их как несуществующие сущности из восприятия ангелов.
  П. Вы говорите, что “если бы не необходимость зачаточной жизни”, звезд бы не было. Но к чему такая необходимость?
  V. В неорганической жизни, как и в неорганической материи вообще, нет ничего, что препятствовало бы действию одного простого уникального закона — Божественной Воли. С целью создания препятствий были созданы органическая жизнь и материя (сложные, существенные и обремененные законами).
  П. Но опять же — зачем нужно было создавать это препятствие?
  V. Результатом нерушимого закона является совершенство—право-негативное счастье. Результатом нарушения закона является несовершенство, неправильность, позитивная боль. Из-за препятствий, создаваемых количеством, сложностью и существенностью законов органической жизни и материи, нарушение закона становится в определенной степени практически возможным. Таким образом, боль, которая в неорганической жизни невозможна, возможна в органической.
  П. Но для какой благой цели боль становится возможной таким образом?
  V. Все вещи хороши или плохи в сравнении. Достаточный анализ покажет, что удовольствие во всех случаях является всего лишь контрастом боли. Позитивное удовольствие - это всего лишь идея. Чтобы быть счастливым в какой-то момент, мы должны были одновременно страдать. Никогда не страдать означало бы никогда не обрести блаженства. Но было показано, что в неорганической жизни боль не может быть необходимостью для органической. Боль примитивной земной жизни - единственная основа блаженства высшей жизни на Небесах.
  П. Тем не менее, есть одно из ваших выражений, которое я нахожу невозможным понять — “поистине субстанциональная необъятность бесконечности”.
  V. Это, вероятно, связано с тем, что у вас нет достаточно общего представления о самом термине “субстанция”. Мы должны рассматривать это не как качество, а как чувство: это восприятие мыслящими существами приспособления материи к их организации. На Земле есть много вещей, которые были бы ничтожеством для жителей Венеры — многие вещи, видимые и осязаемые на Венере, которые мы вообще не могли бы оценить как существующие. Но для неорганических существ — для ангелов — вся нерасчлененная материя является субстанцией, то есть все то, что мы называем “пространством”, является для них самой настоящей материальностью; звезды же, благодаря тому, что мы считаем их материальными, ускользают от ангельского чувства, точно так же, как нерасчлененная материя, благодаря тому, что мы считаем ее нематериальностью, ускользает от органического.
  Когда лунатик произносил эти последние слова слабым голосом, я заметил на его лице странное выражение, которое несколько встревожило меня и побудило немедленно разбудить его. Не успел я это сделать, как с лучезарной улыбкой, озарившей все его черты, он откинулся на подушку и испустил дух. Я заметил, что меньше чем через минуту его тело приобрело суровую неподвижность камня. Его лоб был холоден, как лед. Таким, как обычно, оно и должно было появиться, только после длительного давления со стороны Азраила. Действительно ли лунатик во время последней части своей речи обращался ко мне из области теней?
  OceanofPDF.com
  ФАКТЫ По ДЕЛУ месье ВАЛЬДЕМАРА
  Конечно, я не стану притворяться, что считаю удивительным тот факт, что экстраординарный случай с месье Вальдемаром вызвал дискуссию. Это было бы чудом, если бы не это — особенно при данных обстоятельствах. Из—за желания всех заинтересованных сторон скрыть это дело от общественности, по крайней мере, в настоящее время или до тех пор, пока у нас не появятся дополнительные возможности для расследования — из-за наших попыток осуществить это - искаженный или преувеличенный отчет просочился в общество и стал источником многих неприятных искажений; и, что очень естественно, большого недоверия.
  Теперь становится необходимым, чтобы я привел факты — насколько я сам их понимаю. Вкратце они таковы:
  Мое внимание в течение последних трех лет неоднократно привлекалось к теме месмеризма; и около девяти месяцев назад мне совершенно неожиданно пришло в голову, что в серии экспериментов, проведенных до сих пор, было допущено весьма примечательное и совершенно необъяснимое упущение: ни один человек до сих пор не был загипнотизирован in articulo mortis. Оставалось выяснить, во-первых, существовала ли в таком состоянии у пациента какая-либо восприимчивость к магнетическому воздействию; во-вторых, была ли она ослаблена или усилена этим состоянием, если таковая вообще существовала; в-третьих, до какой степени и на какой длительный период приближение Смерти могло быть остановлено этим процессом. Требовалось выяснить и другие моменты, но они больше всего возбудили мое любопытство — особенно последний из-за чрезвычайно важного характера его последствий.
  Оглядываясь вокруг в поисках какого-нибудь предмета, с помощью которого я мог бы проверить эти сведения, я вспомнил о моем друге, М. Эрнесте Вальдемаре, хорошо известном составителе “Библиотеки судебной экспертизы” и авторе (под псевдонимом Иссахар Маркс) польских версий “Валленштейна” и “Гаргантюа”. М. Вальдемар, который с 1839 года проживает в основном в Гарлеме, штат Нью—Йорк, особенно заметен (или был) крайней утонченностью своей личности его нижние конечности очень напоминали конечности Джона Рэндольфа; а также белизной его усов, резко контрастирующих с чернотой его волос — последние, как следствие, очень часто ошибочно принимают за парик. Его темперамент был заметно нервным, что делало его хорошим объектом для месмерических экспериментов. В двух или трех случаях я без особого труда усыплял его, но был разочарован другими результатами, которые его своеобразное телосложение, естественно, заставляло меня предвидеть. Его воля никогда не была положительно или полностью под моим контролем, и в том, что касается ясновидения, я не мог добиться от него ничего, на что можно было бы положиться. Я всегда объяснял свои неудачи в этих вопросах неупорядоченным состоянием его здоровья. За несколько месяцев до моего знакомства с ним врачи констатировали у него подтвержденный туберкулез. Действительно, у него было в обычае спокойно говорить о своем приближающемся распаде, как о деле, которого нельзя ни избегать, ни сожалеть.
  Когда идеи, о которых я упоминал, впервые пришли мне в голову, было, конечно, очень естественно, что я подумал о месье Вальдемаре. Я слишком хорошо знал непоколебимую философию этого человека, чтобы опасаться каких-либо угрызений совести с его стороны; и у него не было родственников в Америке, которые могли бы вмешаться. Я откровенно поговорил с ним на эту тему, и, к моему удивлению, его интерес, казалось, был живо возбужден. Я говорю "к моему удивлению", потому что, хотя он всегда свободно подчинялся моим экспериментам, он никогда прежде не проявлял ко мне никаких знаков сочувствия по поводу того, что я делал. Его болезнь носила тот характер, который допускал точный расчет относительно периода ее окончания смертью; и в конце концов между нами было условлено, что он пошлет за мной примерно за двадцать четыре часа до срока, объявленного его врачами как срок его кончины.
  Прошло уже более семи месяцев с тех пор, как я получил от самого мсье Вальдемара прилагаемую записку:
  MY DУХО Р...,
  С таким же успехом ты можешь прийти прямо сейчас. Д- и Ф - согласились, что я не смогу продержаться дольше завтрашней полуночи; и я думаю, что они почти уложились в срок.
  ВАЛЬДЕМАРЕ
  Я получил эту записку через полчаса после того, как она была написана, а еще через пятнадцать минут я был в комнате умирающего. Я не видел его десять дней и был потрясен страшной переменой, которую произвел в нем этот короткий промежуток времени. Его лицо приобрело свинцовый оттенок; глаза совершенно потускнели; а истощение было настолько сильным, что кожа была прорвана на скулах. Его отхаркивание было чрезмерным. Пульс был едва ощутим. Тем не менее, он удивительным образом сохранил как свои умственные способности, так и определенную физическую силу. Он говорил внятно — принимал некоторые паллиативные лекарства без посторонней помощи — и, когда я вошел в комнату, был занят карандашными заметками в записной книжке. Он лежал на кровати, обложенный подушками. Присутствовали врачи D- и F-.
  Пожав руку Вальдемару, я отвел этих джентльменов в сторону и получил от них подробный отчет о состоянии пациента. Левое легкое в течение восемнадцати месяцев находилось в полукостном или хрящевом состоянии и, конечно, было совершенно бесполезно для поддержания жизнедеятельности. Правая, в своей верхней части, также частично, если не полностью, окостенела, в то время как нижняя область представляла собой просто массу гнойных бугорков, переходящих один в другой. Имелось несколько обширных перфораций; и в какой-то момент произошло постоянное сращивание с ребрами. Эти изменения в правой доле появились сравнительно недавно. Окостенение протекало с очень необычной быстротой; никаких признаков его не было обнаружено месяцем ранее, а сращивание наблюдалось только в течение трех предыдущих дней. Независимо от чахотки, у пациента было подозрение на аневризму аорты; но на этом этапе костные симптомы делали точный диагноз невозможным. Оба врача пришли к выводу, что месье Вальдемар умрет завтра около полуночи (в воскресенье). Тогда было семь часов вечера субботы.
  Отойдя от постели больного, чтобы побеседовать со мной, доктора Д. и Ф. попрощались с ним окончательно. В их намерения не входило возвращаться, но, по моей просьбе, они согласились заглянуть к пациенту около десяти часов следующего вечера.
  Когда они ушли, я откровенно поговорил с месье Вальдемаром о его приближающемся распаде, а также, в частности, о предлагаемом эксперименте. Он по-прежнему заявлял, что вполне готов и даже озабочен тем, чтобы это было сделано, и убеждал меня приступить к этому немедленно. При этом присутствовали мужчина и женщина-медсестры; но я не чувствовал себя полностью вправе заниматься работой такого рода без более надежных свидетелей, чем эти люди, которые могли бы оказаться в случае внезапного несчастного случая. Поэтому я отложил операцию примерно до восьми вечера следующего дня, когда прибытие студента-медика, с которым я был немного знаком (мистера Теодора Л.—л.), избавило меня от дальнейших затруднений. Первоначально я намеревался дождаться врачей, но меня побудили к этому, во-первых, настойчивые просьбы месье Вальдемара, а во-вторых, моя уверенность в том, что нельзя терять ни минуты, поскольку он, очевидно, быстро тонул.
  Мистер Л.—л. был так любезен, что согласился на мое желание записать все, что произошло, и именно из его записных книжек то, что я сейчас должен изложить, по большей части либо сокращено, либо скопировано дословно.
  Было около пяти минут восьмого, когда, взяв пациента за руку, я попросил его как можно более внятно сообщить мистеру Л.Л., полностью ли он (месье Вальдемар) согласен, чтобы я провел эксперимент по гипнотизации его в его тогдашнем состоянии.
  Он ответил слабо, но вполне внятно: “Да, я хочу быть таким. Боюсь, вы меня загипнотизировали”, — и сразу же после этого добавил: “Боюсь, вы слишком долго откладывали это”.
  Пока он говорил это, я начал выполнять пассы, которые уже нашел наиболее эффективными для подчинения его. Очевидно, на него оказал влияние первый боковой удар моей руки по его лбу; но, хотя я приложил все свои силы, никакого дальнейшего ощутимого эффекта не было произведено до нескольких минут одиннадцатого, когда, согласно назначению, позвонили доктора Д- и Ф-. Я объяснил им в нескольких словах, что я задумал, и поскольку они не возражали, сказав, что пациент уже находится в предсмертной агонии, я приступил без колебаний, заменив, однако, боковые пассы на нисходящие и полностью направив свой взгляд в правый глаз пострадавшего.
  К этому времени его пульс был незаметен, а дыхание прерывистым, с интервалами в полминуты.
  Это состояние оставалось почти неизменным в течение четверти часа. Однако по истечении этого периода из груди умирающего вырвался естественный, хотя и очень глубокий вздох, и прерывистое дыхание прекратилось, то есть его прерывистость больше не была очевидной; интервалы не уменьшались. Конечности пациента были ледяными.
  Без пяти минут одиннадцать я ощутил недвусмысленные признаки месмерического воздействия. Стеклянное закатывание глаз сменилось тем выражением беспокойного внутреннего изучения, которое никогда не встречается, за исключением случаев пробуждения во сне, и которое совершенно невозможно спутать. Несколькими быстрыми боковыми движениями я заставил веки задрожать, как при зарождающемся сне, а еще несколькими совсем закрыл их. Однако я не был удовлетворен этим, но продолжал манипуляции энергично и с максимальным напряжением воли, пока полностью не выпрямил конечности спящего, предварительно установив их в кажущееся легким положение. Ноги были вытянуты во всю длину; руки были почти такими же и лежали на кровати на умеренном расстоянии от поясницы. Голова была очень слегка приподнята.
  Когда я это сделал, была уже полночь, и я попросил присутствующих джентльменов осмотреть состояние месье Вальдемара. После нескольких экспериментов они признали, что он находится в необычайно совершенном состоянии месмерического транса. Любопытство обоих врачей было сильно возбуждено. доктор Д. сразу же решил остаться с пациенткой на всю ночь, в то время как доктор Ф. откланялся, пообещав вернуться на рассвете. Мистер Л.Л. и медсестры остались.
  Мы оставили мсье Вальдемара совершенно спокойным примерно до трех часов ночи, когда я подошел к нему и обнаружил его в точно таком же состоянии, в каком он находился, когда ушел доктор Ф., то есть он лежал в том же положении; пульс был незаметен; дыхание было ровным (едва заметным, если не прикладывать зеркало к губам); глаза были закрыты естественным образом; а конечности были жесткими и холодными, как мрамор. И все же общий вид определенно не был похож на смерть.
  Приблизившись к месье Вальдемару, я сделал что-то вроде наполовину попытки заставить его правую руку последовать за моей, осторожно проводя последней взад-вперед над его телом. В подобных экспериментах с этим пациентом я никогда прежде не достигал полного успеха, и, конечно, я мало думал об успехе сейчас; но, к моему удивлению, его рука очень охотно, хотя и слабо, выполняла каждое направление, которое я давал ей своей. Я решил рискнуть перекинуться несколькими словами в разговоре.
  - Месье Вальдемар, - сказал я, - вы спите? Он ничего не ответил, но я заметил дрожание его губ и был вынужден повторять вопрос снова и снова. При третьем повторении все его тело сотрясла легкая дрожь; веки разомкнулись настолько, что показалась белая полоска шара; губы вяло шевельнулись, и из-под них едва слышным шепотом вырвались слова:
  “ Да, сейчас спит. Не буди меня!— дай мне умереть так!
  Здесь я ощупал конечности и обнаружил, что они такие же неподвижные, как и всегда. Правая рука, как и прежде, повиновалась направлению моей руки. Я снова расспросил лунатика:
  - Вы все еще чувствуете боль в груди, месье Вальдемар?
  Ответ последовал незамедлительно, но еще менее внятно, чем раньше:
  “Никакой боли — я умираю”.
  Я не счел целесообразным беспокоить его дальше именно сейчас, и больше ничего не было сказано или сделано до прибытия доктора Ф., который пришел незадолго до восхода солнца и выразил безграничное удивление, обнаружив, что пациент все еще жив. Пощупав пульс и приложив зеркальце к губам, он попросил меня еще раз поговорить с лунатиком. Я так и сделал, сказав:
  - Месье Вальдемар, вы все еще спите?
  Как и прежде, прошло несколько минут, прежде чем был дан ответ; и в течение этого промежутка умирающий, казалось, собирал силы, чтобы заговорить. Когда я повторил вопрос в четвертый раз, он сказал очень тихо, почти неслышно:
  — Да, все еще спит - умирает.
  Теперь врачи придерживались мнения или, скорее, желания, чтобы месье Вальдемара не беспокоили в его нынешнем, внешне спокойном состоянии до наступления смерти, которая, по общему мнению, должна была наступить в течение нескольких минут. Однако я решил поговорить с ним еще раз и просто повторил свой предыдущий вопрос.
  Пока я говорил, в выражении лица лунатика произошла заметная перемена. Глаза медленно открывались, зрачки сужались кверху; кожа обычно приобретала трупный оттенок, напоминая не столько пергамент, сколько белую бумагу; а круглые воспаленные пятна, которые до сих пор были четко очерчены в центре каждой щеки, сразу исчезли. Я использую это выражение, потому что внезапность их ухода ни о чем так не напоминает мне, как о том, как гаснет свеча от дуновения ветра. В то же время верхняя губа, извиваясь, оторвалась от зубов, которые она ранее полностью закрывала; в то время как нижняя челюсть опустилась со слышимым рывком, оставив рот широко раскрытым и полностью обнажив распухший и почерневший язык. Я предполагаю, что ни один из присутствовавших в тот момент не был непривычен к ужасам смертного одра; но внешность месье Вальдемара в этот момент была настолько невообразимо отвратительной, что все отпрянули от кровати.
  Теперь я чувствую, что достиг той точки в этом повествовании, когда каждый читатель будет поражен и не поверит своим ушам. Однако это мое дело - просто продолжать.
  В мсье Вальдемаре больше не было ни малейших признаков жизнедеятельности; и, решив, что он мертв, мы передали его на попечение медсестер, когда в языке стали заметны сильные вибрационные движения. Это продолжалось, наверное, минуту. По истечении этого периода из раздутых и неподвижных челюстей раздался голос — такой, который с моей стороны было бы безумием пытаться описать. Действительно, есть два или три эпитета, которые можно было бы считать отчасти применимыми к нему; я мог бы сказать, например, что звук был резким, ломаным и гулким; но в целом отвратительное зрелище неописуемо по той простой причине, что никакие подобные звуки никогда не резали слух человечества. Тем не менее, были две особенности, которые, как я думал тогда и продолжаю думать до сих пор, с полным основанием можно было бы назвать характерными для интонации — а также хорошо приспособленными для передачи некоторого представления о ее неземной особенности. Во-первых, голос, казалось, достигал наших ушей - по крайней мере, моих — с огромного расстояния или из какой-то глубокой пещеры в недрах земли. Во-вторых, это произвело на меня впечатление (я действительно боюсь, что это будет невозможно объяснить самому), как студенистые или клейкие вещества воздействуют на осязание.
  Я говорил и о “звуке”, и о “голосе”. Я хочу сказать, что звук был отчетливым — даже удивительно, трепетно отчетливым — по слогам. месье Вальдемар заговорил — очевидно, в ответ на вопрос, который я задал ему несколькими минутами ранее. Следует помнить, что я спросил его, спит ли он еще. Теперь он сказал:
  “Да...Нет... Я спал... и теперь... теперь... я мертв”.
  Никто из присутствующих даже не попытался отрицать или подавить невыразимый, вызывающий дрожь ужас, который так хорошо были рассчитаны передать эти несколько произнесенных таким образом слов. Мистер Л.—л. (студент) упал в обморок. Медсестры немедленно покинули палату, и их нельзя было заставить вернуться. Я не стал бы претендовать на то, чтобы передать читателю свои собственные впечатления. Почти час мы молча — не произнося ни слова — занимались тем, что пытались привести в чувство мистера Л.Л. Когда он пришел в себя, мы снова занялись исследованием состояния месье Вальдемара.
  Во всех отношениях она оставалась такой, какой я описывал ее в последний раз, за исключением того, что в зеркале больше не было признаков дыхания. Попытка взять кровь из руки не удалась. Я должен также упомянуть, что эта конечность больше не подчинялась моей воле. Я тщетно пытался заставить ее следовать указаниям моей руки. Действительно, единственным реальным признаком месмерического влияния было теперь вибрационное движение языка всякий раз, когда я обращался с вопросом к месье Вальдемару. Казалось, он делает усилие, чтобы ответить, но у него уже не хватает воли. На вопросы, задаваемые ему любым другим человеком, кроме меня, он казался совершенно бесчувственным, хотя я старался установить с ним гипнотический контакт с каждым членом компании. Я полагаю, что теперь я рассказал все, что необходимо для понимания состояния лунатика в эту эпоху. Были наняты другие сиделки, и в десять часов я вышел из дома в сопровождении двух врачей и мистера Л.—л.
  Во второй половине дня мы все снова позвонили, чтобы осмотреть пациента. Его состояние оставалось точно таким же. Теперь мы немного обсудили уместность и осуществимость его пробуждения, но нам было нетрудно согласиться с тем, что это не послужит никакой благой цели. Было очевидно, что до сих пор смерть (или то, что обычно называют смертью) была остановлена месмерическим процессом. Всем нам казалось очевидным, что разбудить мсье Вальдемара означало бы просто обеспечить его мгновенный или, по крайней мере, скорый уход.
  С этого периода и до конца прошлой недели — с интервалом почти в семь месяцев — мы продолжали наносить ежедневные визиты в дом мсье Вальдемара, время от времени в сопровождении врачей и других друзей. Все это время спящий оставался в точности таким, каким я его описывал в последний раз. Забота медсестер была постоянной.
  Именно в прошлую пятницу мы, наконец, решили провести эксперимент по пробуждению или попытке разбудить его; и именно (возможно) неудачный результат этого последнего эксперимента вызвал столько дискуссий в частных кругах — так много из того, что я не могу не считать необоснованным общественным настроением.
  С целью вывести месье Вальдемара из месмерического транса я воспользовался обычными пассами. Какое-то время они не увенчались успехом. Первым признаком оживления стало частичное опущение радужной оболочки. Было замечено, что особенно примечательно, что это опускание зрачка сопровождалось обильным выделением желтоватой сукровицы (из-под век) с резким и крайне неприятным запахом.
  Теперь мне было предложено попытаться воздействовать на руку пациента, как это делалось до сих пор. Я предпринял попытку и потерпел неудачу. Доктор Ф. затем выразил желание, чтобы я задал вопрос. Я сделал это следующим образом:
  “Месье Вальдемар, не могли бы вы объяснить нам, каковы ваши чувства или желания сейчас?”
  На щеках мгновенно вернулись лихорадочные круги; язык задрожал или, скорее, яростно перекатывался во рту (хотя челюсти и губы оставались неподвижными, как и прежде), и, наконец, раздался тот же отвратительный голос, который я уже описал:
  — Ради Бога! — быстро!-быстро!—усыпи меня - или, скорее!—разбуди меня!— быстро!— Я говорю тебе, что я мертв!”
  Я был совершенно выбит из колеи и какое-то мгновение пребывал в нерешительности, что делать. Сначала я предпринял попытку привести пациента в чувство; но, потерпев неудачу в этом из-за полного упадка воли, я вернулся по своим следам и столь же усердно пытался разбудить его. В этой попытке я вскоре увидел, что добьюсь успеха — или, по крайней мере, вскоре мне показалось, что мой успех будет полным, — и я уверен, что все в комнате были готовы увидеть пробуждение пациента.
  Однако совершенно невозможно, чтобы какое-либо человеческое существо было подготовлено к тому, что произошло на самом деле.
  Когда я быстро совершал месмерические пассы, под возгласы “мертв! мертв!” - буквально срывалось с языка, а не с губ страдальца, все его тело сразу — в течение одной минуты или даже меньше — съежилось, рассыпалось, абсолютно сгнило под моими руками. На кровати, перед всей этой компанией, лежала почти жидкая масса отвратительного... отвратительного разложения.
  OceanofPDF.com
  ЧЕРНЫЙ КОТ.
  Для самого дикого, но в то же время самого обыденного повествования, которое я собираюсь написать, я не ожидаю и не требую веры. Воистину, я был бы безумцем, если бы ожидал этого в случае, когда сами мои чувства отвергают свои собственные свидетельства. И все же я не сумасшедший — и уж точно не вижу снов. Но завтра я умру, и сегодня я хотел бы облегчить свою душу. Моя ближайшая цель - представить миру, просто, сжато и без комментариев, серию простых бытовых событий. По своим последствиям эти события привели меня в ужас, замучили, уничтожили. И все же я не буду пытаться их излагать. Для меня они не принесли ничего, кроме ужаса — многим они покажутся менее ужасными, чем барроки. Впоследствии, возможно, найдется какой-нибудь интеллект, который сведет мой фантазм к общему месту — какой-нибудь интеллект более спокойный, более логичный и гораздо менее возбудимый, чем мой собственный, который в обстоятельствах, которые я с благоговением описываю, увидит не что иное, как обычную последовательность вполне естественных причин и следствий.
  С младенчества я отличался послушанием и человечностью характера. Нежность моего сердца была настолько заметна, что мои товарищи смеялись надо мной. Я особенно любила животных, и мои родители баловали меня большим разнообразием домашних животных. С ними я проводила большую часть своего времени и никогда не была так счастлива, как когда кормила и ласкала их. Эта особенность характера росла вместе с моим ростом, и, став мужчиной, я извлек из нее один из своих главных источников удовольствия. Тем, кто питал привязанность к верной и сообразительной собаке, вряд ли нужно утруждать себя объяснением природы или интенсивности получаемого таким образом удовлетворения. В бескорыстной и самоотверженной любви животного есть что-то такое, что проникает прямо в сердце того, кто часто имел возможность испытывать ничтожную дружбу и призрачную верность простого Человека.
  Я рано женился и был счастлив обнаружить в своей жене склонности, не противоречащие моим собственным. Видя мое пристрастие к домашним питомцам, она не упускала возможности раздобыть самых приятных. У нас были птицы, золотые рыбки, прекрасная собака, кролики, маленькая обезьянка и кошка.
  Этот последний был удивительно крупным и красивым животным, совершенно черным и удивительно сообразительным. Говоря о его уме, моя жена, которая в глубине души была немало склонна к суевериям, часто ссылалась на древнее народное поверье, согласно которому все черные кошки считались переодетыми ведьмами. Не то чтобы она когда—либо была серьезна по этому поводу - и я вообще упоминаю об этом только потому, что об этом вспоминают только сейчас.
  Плутон — так звали кота — был моим любимым домашним животным и товарищем по играм. Я одна кормила его, и он сопровождал меня, куда бы я ни пошла по дому. Мне даже с трудом удалось помешать ему следовать за мной по улицам.
  Таким образом, наша дружба длилась несколько лет, в течение которых мой общий темперамент и характер — благодаря Дьявольской Невоздержанности — претерпели (мне стыдно в этом признаться) радикальные изменения к худшему. День ото дня я становился все более угрюмым, раздражительным, все более безразличным к чувствам других. Я позволял себе невоздержанно выражаться со своей женой. В конце концов, я даже применил к ней личное насилие. Мои питомцы, конечно, почувствовали перемену в моем характере. Я не только пренебрегал ими, но и плохо обращался с ними. К Плутону, однако, я все еще сохранял достаточное уважение, чтобы удержаться от жестокого обращения с ним, как я без колебаний жестоко обращался с кроликами, обезьянами или даже собаками, когда случайно или по привязанности они попадались мне на пути. Но моя болезнь нарастала во мне — ибо какая болезнь похожа на Алкоголь!— и, наконец, даже Плутон, который теперь становился старым и, следовательно, несколько раздражительным, — даже Плутон начал испытывать на себе влияние моего дурного настроения.
  Однажды ночью, возвращаясь домой в сильном подпитии после одной из моих городских прогулок, мне показалось, что кошка избегает моего присутствия. Я схватил его; когда, испугавшись моего насилия, он нанес мне зубами легкую рану на руке. Ярость демона мгновенно овладела мной. Я больше не узнавал себя. Моя изначальная душа, казалось, сразу же вылетела из моего тела, и более чем дьявольская злоба, взращенная джином, взволновала каждую клеточку моего тела. Я достал из жилетного кармана перочинный нож, раскрыл его, схватил бедное животное за горло и намеренно вырезал один из его глаз из глазницы! Я краснею, я сгораю, я содрогаюсь, пока пишу это отвратительное злодеяние.
  Когда утром ко мне вернулся рассудок — когда я отоспался после ночного разгула, — я испытал чувство наполовину ужаса, наполовину раскаяния за преступление, в котором я был виновен; но это было, в лучшем случае, слабое и двусмысленное чувство, и душа осталась нетронутой. Я снова предался излишествам и вскоре утопил в вине все воспоминания о содеянном.
  Тем временем кот постепенно приходил в себя. Правда, глазница потерянного глаза имела устрашающий вид, но он, казалось, больше не испытывал никакой боли. Он, как обычно, ходил по дому, но, как и следовало ожидать, в крайнем ужасе убежал при моем приближении. Во мне осталось так много от моего старого сердца, что я поначалу был огорчен этой явной неприязнью со стороны существа, которое когда-то так любило меня. Но это чувство вскоре уступило место раздражению. И тогда, словно к моему окончательному и бесповоротному поражению, пришел духНЕВЕРНОСТИ. Философия не принимает во внимание этот дух. И все же я не более уверен в том, что моя душа жива, чем в том, что порочность — это один из первичных импульсов человеческого сердца, одна из неделимых первичных способностей, или чувств, которые определяют характер Человека. Кто сотни раз не ловил себя на том, что совершает подлый или глупый поступок только потому, что знает, что не должен этого делать? Разве у нас нет постоянной склонности вопреки здравому смыслу нарушать то, что является Законом, просто потому, что мы понимаем, что это так? Я говорю, что этот дух извращенности пришел к моему окончательному низвержению. Именно это непостижимое стремление души досаждать самой себе - совершать насилие над своей собственной природой — совершать зло только ради самого зла — побудило меня продолжать и, наконец, довести до конца то увечье, которое я причинила безобидному животному. Однажды утром, хладнокровно, я набросил петлю ему на шею и подвесил к ветке дерева; —повесил со слезами на глазах и с горьчайшим раскаянием в сердце; —повесил его, потому что я знал, что он любил меня, и потому что я чувствовал, что он не дал мне повода для обиды; — повесил его, потому что я знал, что, поступая так, я совершаю грех — смертный грех, который настолько подвергнет опасности мою бессмертную душу, что поместит ее — если такое возможно — даже в тюрьму. вне досягаемости бесконечной милости Самого Милосердного и Самого Ужасного Бога.
  Ночью того дня, когда было совершено это жестокое деяние, меня разбудил крик о пожаре. Занавески на моей кровати были объяты пламенем. Весь дом был объят пламенем. С большим трудом моей жене, слуге и мне удалось спастись от пожара. Разрушения были полными. Все мое мирское богатство было поглощено, и с тех пор я предался отчаянию.
  Я выше слабости пытаться установить причинно-следственную связь между катастрофой и зверством. Но я подробно излагаю цепочку фактов и не хочу упускать из виду даже возможное звено. На следующий день после пожара я посетил руины. Стены, за одним исключением, обрушились. Это исключение было обнаружено в не очень толстой стене отсека, которая находилась примерно посередине дома и к которой было прислонено изголовье моей кровати. Штукатурка здесь в значительной степени устояла перед действием огня — факт, который я объяснил тем, что она распространилась недавно. Около этой стены собралась плотная толпа, и многие люди, казалось, рассматривали определенную ее часть с очень пристальным и жадным вниманием. Слова ”странно!“, "необычно!” и другие подобные выражения возбудили мое любопытство. Я приблизился и увидел, словно высеченную на белой поверхности барельефом, фигуру гигантского кота. Оттиск был сделан с поистине изумительной точностью. На шее животного была веревка.
  Когда я впервые увидел это видение — ибо я едва ли мог считать его чем—то меньшим - мое изумление и ужас были безграничны. Но, наконец, размышления пришли мне на помощь. Я вспомнил, что кошка была повешена в саду, примыкающем к дому. После сигнала о пожаре этот сад был немедленно заполнен толпой — кто-то из них, должно быть, срезал животное с дерева и бросил через открытое окно в мою комнату. Вероятно, это было сделано с целью пробудить меня ото сна. Падение других стен спрессовало жертву моей жестокости в субстанцию свеженанесенной штукатурки; известь из которой вместе с пламенем и нашатырным спиртом из туши придали портрету такой вид, каким я его видел.
  Хотя я, таким образом, с готовностью объяснил своему разуму, если не полностью своей совести, только что описанный поразительный факт, тем не менее он произвел глубокое впечатление на мое воображение. В течение нескольких месяцев я не мог избавиться от призрака кошки; и в течение этого периода в мою душу вернулось полусентиментальное чувство, которое казалось раскаянием, но им не было. Я зашел так далеко, что пожалел о потере животного и стал искать вокруг себя, среди мерзких притонов, которые я теперь обычно посещал, другого питомца того же вида и несколько похожей внешности, которым можно было бы заменить его.
  Однажды ночью, когда я сидел, наполовину отупевший, в притоне более чем гнусном, мое внимание внезапно привлек какой-то черный предмет, покоившийся на крышке одной из огромных бочек с джином или ромом, составлявших главное убранство квартиры. Я несколько минут пристально смотрел на верхушку этой бочки, и что теперь вызвало у меня удивление, так это тот факт, что я раньше не заметил этого предмета. Я подошел к нему и дотронулся до него рукой. Это был черный кот, очень большой, почти такой же, как Плутон, и очень похожий на него во всех отношениях, кроме одного. У Плутона не было ни единого белого волоска ни на одной части тела; но у этого кота было большое, хотя и неопределенного вида белое пятно, покрывавшее почти всю область груди. Стоило мне прикоснуться к нему, как он немедленно поднялся, громко замурлыкал, потерся о мою руку и, казалось, был в восторге от моего внимания. Значит, это было то самое создание, которое я искал. Я сразу же предложил купить его у домовладельца, но этот человек не предъявлял на него никаких прав — ничего о нем не знал — никогда раньше его не видел.
  Я продолжал свои ласки, и, когда я собрался идти домой, животное проявило желание сопровождать меня. Я позволил ему это сделать, время от времени наклоняясь и похлопывая его по ходу дела. Попав в дом, он сразу же приручился и сразу же стал большим любимцем моей жены.
  Что касается меня, то вскоре я обнаружил, что во мне зарождается неприязнь к этому. Это было прямо противоположно тому, что я ожидал; но — я не знаю, как и почему это было — его очевидная привязанность ко мне вызывала скорее отвращение и раздражение. Постепенно эти чувства отвращения и досады переросли в горечь ненависти. Я избегал этого существа; определенное чувство стыда и воспоминание о моем прежнем жестоком поступке удерживали меня от физического насилия над ним. В течение нескольких недель я не наносил ударов и не пользовался им иным жестоким образом; но постепенно — очень постепенно — я стал смотреть на него с невыразимым отвращением и молча убегать от его отвратительного присутствия, как от дыхания чумы.
  Что, без сомнения, усилило мою ненависть к этому чудовищу, так это открытие на следующее утро после того, как я принес его домой, что, подобно Плутону, у него тоже был лишен одного глаза. Это обстоятельство, однако, только расположило к нему мою жену, которая, как я уже сказал, в высокой степени обладала той человечностью чувств, которая когда-то была моей отличительной чертой и источником многих моих самых простых и чистых удовольствий.
  Однако с моим отвращением к этому коту его пристрастие ко мне, казалось, возросло. Она следовала по моим стопам с упорством, которое читателю было бы трудно объяснить. Всякий раз, когда я садился, он забирался под мой стул или прыгал мне на колени, покрывая меня своими отвратительными ласками. Если я вставал, чтобы пройтись, он пролезал у меня между ног и таким образом чуть не сбивал меня с ног, или, вцепившись своими длинными и острыми когтями в мое платье, карабкался таким образом мне на грудь. В такие моменты, хотя мне и хотелось уничтожить его одним ударом, я все же удерживался от этого, отчасти из—за воспоминаний о моем прежнем преступлении, но главным образом — позвольте мне признаться в этом сразу - из-за абсолютного страха перед зверем.
  Этот страх не был в точности страхом физического зла - и все же я был бы в недоумении, как иначе это определить. Мне почти стыдно признаться — да, даже в камере этого преступника мне почти стыдно признаться, — что ужас, который внушало мне животное, был усилен одной из самых простых химер, какие только можно себе представить. Моя жена не раз обращала мое внимание на характер отметины в виде белой шерсти, о которой я уже говорил и которая составляла единственное видимое различие между странным зверем и тем, которого я уничтожил. Читатель, вероятно, помнит, что этот знак, хотя и большой, первоначально был очень неопределенным; но постепенно — постепенно, почти незаметно, и долгое время мой разум изо всех сил пытался отвергнуть его как причудливый — он, наконец, приобрел строгую четкость очертаний. Теперь это было изображение объекта, который я с содроганием называю — и за это, прежде всего, я ненавидел и страшился и избавился бы от чудовища, если бы осмелился— теперь это был, говорю я, образ отвратительного — омерзительного существа — ВИСЕЛИЦЫ! — о, скорбная и ужасная машина Ужаса и Преступления, Агонии и Смерти!
  И теперь я действительно был несчастен сильнее, чем просто Человечество. И грубый зверь,товарища которого я с презрением уничтожил, — грубый зверь, которого я создал для меня, для меня, человека, созданного по образу Высшего Бога, — столько невыносимого горя! Увы! ни днем, ни ночью не знал я больше благословения покоя! Во времена бывшего тварь оставила мне побыть одной, и в последнем я начал каждый час с мечтами о невыразимый страх, чтобы найти горячее дыхание , что мое лицо, и ее огромный вес—воплощенный кошмар, что у меня нет силы, чтобы стряхнуть—действующий вечно на мое сердце!
  Под давлением подобных мучений слабые остатки добра внутри меня сдались. Злые мысли стали моими единственными близкими людьми — самыми темными и порочными из мыслей. Моя обычная капризность переросла в ненависть ко всему сущему и ко всему человечеству; в то время как из-за внезапных, частых и неуправляемых вспышек ярости, которым я теперь слепо предавался, моя безропотная жена, увы, была самой обычной и терпеливой из страдалиц.
  Однажды она пошла со мной по какому-то домашнему делу в подвал старого здания, в котором мы были вынуждены жить из-за бедности. Кот последовал за мной вниз по крутой лестнице и, чуть не сбросив меня с ног, довел меня до безумия. Подняв топор и забыв в своем гневе о детском страхе, который до сих пор удерживал мою руку, я нанес животному удар, который, конечно, оказался бы мгновенно смертельным, если бы оно опустилось так, как я хотел. Но этот удар был остановлен рукой моей жены. Доведенный вмешательством до ярости, более чем демонической, я высвободил руку из ее хватки и вонзил топор ей в мозг. Она упала замертво на месте, не издав ни стона.
  Совершив это отвратительное убийство, я немедленно и со всей обдуманностью взялся за то, чтобы спрятать тело. Я знал, что не смогу вынести его из дома ни днем, ни ночью, не рискуя быть замеченным соседями. Мне пришло в голову множество проектов. Одно время я подумывал разрезать труп на мельчайшие кусочки и уничтожить их огнем. В другое время я решил вырыть для него могилу в полу подвала. И снова я размышлял о том, чтобы бросить его в колодец во дворе — упаковать в коробку, как товар, с обычными приготовлениями, и таким образом нанять носильщика, чтобы он забрал его из дома. Наконец я наткнулся на то, что счел гораздо лучшим средством, чем любое из этих. Я решил замуровать его в подвале — так, как средневековые монахи замуровывали своих жертв.
  Для подобной цели подвал был хорошо приспособлен. Его стены были неказистой конструкции и недавно повсюду были оштукатурены грубой штукатуркой, которая из-за сырости не затвердела. Более того, в одной из стен был выступ, образованный фальшивым дымоходом, или камином, который был засыпан и придавал ему вид красного подвала. Я не сомневался, что в этом месте я мог бы легко сдвинуть кирпичи, вставить труп и замуровать все по-прежнему, так что ни один глаз не смог бы обнаружить ничего подозрительного. И в этом расчете я не обманулся. С помощью перекладины я легко сдвинул кирпичи и, осторожно прислонив тело к внутренней стене, прислонил его в этом положении, в то время как без особых хлопот восстановил всю конструкцию в том виде, в каком она стояла изначально. Раздобыв строительный раствор, песок и шерсть, я со всеми возможными предосторожностями приготовил штукатурку, которую нельзя было отличить от старой, и с этой помощью очень тщательно прошелся по новой кирпичной кладке. Когда я закончил, я почувствовал удовлетворение от того, что все было в порядке. Стена не имела ни малейшего намека на то, что ее потревожили. Мусор на полу был убран с величайшей тщательностью. Я торжествующе огляделся и сказал себе: “По крайней мере, здесь мой труд не был напрасным”.
  Моим следующим шагом были поиски зверя, ставшего причиной стольких несчастий, ибо в конце концов я твердо решил предать его смерти. Если бы я мог встретиться с ним в тот момент, то не было бы никаких сомнений в его судьбе; но оказалось, что хитрое животное было встревожено силой моего предыдущего гнева и воздержалось от появления в моем теперешнем настроении. Невозможно описать или представить то глубокое, блаженное чувство облегчения, которое отсутствие ненавистного существа вызвало в моей груди. Ночью оно не появилось; и, таким образом, по крайней мере одну ночь с тех пор, как оно появилось в доме, я спал крепко и безмятежно; да, спал даже с грузом убийства на душе!
  Прошли второй и третий день, а мой мучитель все не приходил. Я снова задышал свободным человеком. Монстр в ужасе навсегда покинул это помещение! Я больше не увижу его! Мое счастье было безграничным! Чувство вины за мой темный поступок мало беспокоило меня. Было сделано несколько запросов, но на них были с готовностью даны ответы. Был даже начат обыск, но, конечно, ничего обнаружить не удалось. Я считал свое будущее счастье обеспеченным.
  На четвертый день убийства группа полицейских совершенно неожиданно проникла в дом и снова приступила к тщательному обследованию помещения. Однако, находясь в безопасности от непостижимости своего убежища, я не испытывал ни малейшего смущения. Офицеры попросили меня сопровождать их в поисках. Они не оставили неисследованным ни одного уголка. Наконец, в третий или четвертый раз, они спустились в подвал. У меня не дрогнул ни один мускул. Сердце мое билось спокойно, как у того, кто дремлет в невинности. Я обошел подвал из конца в конец. Я сложил руки на груди и непринужденно расхаживал взад и вперед. Полиция была полностью удовлетворена и приготовилась к отъезду. Ликование в моем сердце было слишком сильным, чтобы его можно было сдержать. Я горел желанием сказать хотя бы одно слово в знак триумфа и вдвойне подтвердить их уверенность в моей невиновности.
  “ Джентльмены, - сказал я наконец, когда компания поднималась по ступенькам, - я рад, что развеял ваши подозрения. Желаю вам всем здоровья и немного больше вежливости. Кстати, джентльмены, это— это очень хорошо построенный дом. (В бешеном желании сказать что—нибудь непринужденно я едва понимал, что вообще произношу.) - “Я могу сказать, что это превосходно построенный дом. Эти стены — вы идете, джентльмены? — эти стены сложены прочно”. И тут, просто в порыве бравады, я сильно постучал тростью, которую держал в руке, по той самой части кирпичной кладки, за которой стоял труп моей возлюбленной.
  Но пусть Бог защитит и избавит меня от клыков Архидемона! Как только отголоски моих ударов стихли, мне ответил голос из могилы! — крик, сначала приглушенный и прерывистый, похожий на рыдание ребенка, а затем быстро переросший в один долгий, громкий и непрерывный вопль, совершенно аномальный и нечеловеческий — вой —вопящий вопль, наполовину ужаса, наполовину триумфа, такой мог исходить только из ада, одновременно из глоток проклятых в их агонии и демонов, которые ликуют от проклятия.
  О моих собственных мыслях говорить глупо. Теряя сознание, я, пошатываясь, подошел к противоположной стене. Одно мгновение группа на лестнице оставалась неподвижной, охваченная крайним ужасом и благоговением. В следующее мгновение дюжина крепких рук взялась за стену. Она рухнула целиком. Труп, уже сильно разложившийся и покрытый запекшейся кровью, стоял прямо перед глазами зрителей. На его голове, с красной растянутой пастью и единственным горящим глазом, восседало отвратительное чудовище, чье коварство соблазнило меня на убийство и чей предупреждающий голос отправил меня на виселицу. Я замуровал чудовище в гробнице!
  OceanofPDF.com
  ПАДЕНИЕ ДОМА АШЕРОВ
  Son cœur est un luth suspendu;
   Sitôt qu’on le touche il résonne..
  —De Béranger.
  В течение всего унылого, темного и беззвучного осеннего дня, когда тучи висели в небе гнетуще низко, я ехал один верхом по необычайно унылой местности; и наконец, когда сгустились вечерние сумерки, я оказался в поле зрения унылого дома Ашеров. Я не знаю, как это было, но при первом взгляде на здание чувство невыносимого уныния наполнило мой дух. Я говорю "невыносимый", потому что это чувство не было смягчено ни одним из тех наполовину приятных, потому что поэтических чувств, с которыми ум обычно воспринимает даже самые суровые природные образы запустения или ужаса. Я смотрел на открывшуюся передо мной сцену — на простой дом и простые черты пейзажа поместья — на унылые стены - на пустые окна, похожие на глаза - на несколько вялых зарослей осоки - и на несколько белых стволов сгнивших деревьев — с глубочайшим душевным унынием, которое я не могу сравнить ни с каким земным ощущением более точно, чем с послесновидением пьяницы, принявшего опиум — горьким погружением в повседневную жизнь — отвратительным падением вуали. Была какая-то леденящая, замирающая, тошнотворная тоска на сердце — неискупленная тоска мысли, которую никакое подстегивание воображения не могло превратить во что-то возвышенное. Что же это было, — я сделал паузу, чтобы подумать, — что же это так нервировало меня при созерцании Дома Ашеров? Это была неразрешимая тайна, и я не мог справиться с мрачными фантазиями, которые теснились у меня по мере того, как я размышлял. Я был вынужден вернуться к неудовлетворительному выводу, что, хотя, вне всякого сомнения, существуют комбинации очень простых природных объектов, которые обладают способностью оказывать на нас такое воздействие, анализ этой силы все же относится к соображениям, лежащим за пределами нашей компетенции. Возможно, размышлял я, что простого иного расположения деталей сцены, деталей картины было бы достаточно, чтобы изменить или, возможно, уничтожить ее способность производить печальное впечатление; и, руководствуясь этой идеей, я направил свою лошадь к обрывистому краю черного и зловещего озера, которое лежало в невозмутимом блеске рядом с домом, и посмотрел вниз — но с дрожью, еще более волнующей, чем прежде, — на переделанные и перевернутые изображения серой осоки и призрачных стволов деревьев. , и пустые окна, похожие на глаза.
  Тем не менее, в этом мрачном особняке я предложил себе пробыть несколько недель. Его владелец, Родерик Ашер, был одним из моих приятелей в детстве, но с нашей последней встречи прошло много лет. Однако недавно из отдаленной части страны до меня дошло письмо — письмо от него, — которое по своему дико назойливому характеру не допускало ничего, кроме личного ответа. МИСС свидетельствовала о нервном возбуждении. Автор рассказывал об острой телесной болезни — о психическом расстройстве, которое его угнетало, — и о искреннем желании увидеть меня, как своего лучшего и, по сути, единственного личного друга, с целью попытаться, благодаря веселости моего общества, как-то облегчить его недуг. Именно манера, в которой было сказано все это и многое другое, — очевидно, его просьба исходила от сердца, — не оставляла мне места для колебаний; и я, соответственно, немедленно подчинился тому, что я все еще считал очень странным призывом.
  Хотя в детстве мы были даже близкими друзьями, на самом деле я мало что знал о своем друге. Его сдержанность всегда была чрезмерной и привычной. Однако я знал, что его очень древний род с незапамятных времен отличался особой чувствительностью темперамента, проявлявшейся на протяжении долгих веков во многих произведениях возвышенного искусства и проявившейся в последнее время в неоднократных актах щедрой, но ненавязчивой благотворительности, а также в страстной преданности тонкостям музыкальной науки, возможно, даже большей, чем ортодоксальным и легко узнаваемым красотам. Я узнал также весьма примечательный факт, что ветвь рода Ашеров, какой бы освященной временем она ни была, ни в какой период не дала ни одной устойчивой ветви; другими словами, вся семья происходила по прямой линии происхождения и всегда, с очень незначительными и очень временными вариациями, так и оставалась. Именно этот недостаток я рассматривал, размышляя о совершенном соответствии характера помещений признанному характеру людей, и размышляя о возможном влиянии, которое одно на протяжении долгих веков могло оказывать на другое — возможно, именно этот недостаток сопутствующего происхождения и последующая неуклонная передача от отца к сыну наследства с названием, которые, в конце концов, настолько отождествили их, что объединили первоначальный титул поместья в причудливом и двусмысленном наименовании “Дом семьи”. Ашер" — название, которое, казалось, включало в себя в сознании крестьян, которые его использовали, как семью, так и фамильный особняк.
  Я уже говорил, что единственным результатом моего несколько детского эксперимента — заглядывания в озеро — было усиление первого необычного впечатления. Не может быть никаких сомнений в том, что сознание быстрого роста моих суеверий — ибо почему бы мне не назвать это именно так? — послужило главным образом ускорению самого роста. Таков, как я давно знаю, парадоксальный закон всех чувств, в основе которых лежит ужас. И, возможно, только по этой причине, когда я снова поднял глаза на сам дом, от его изображения в пруду, в моем сознании возникла странная фантазия — фантазия настолько нелепая, что я упоминаю о ней только для того, чтобы показать живую силу угнетавших меня ощущений. Я так разыграл свое воображение, что действительно поверил, что вокруг всего особняка и владений висела атмосфера, присущая им самим и их ближайшим окрестностям — атмосфера, которая не имела ничего общего с воздухом небес, но которая исходила от гнилых деревьев, серой стены и безмолвного озера — зловонный и мистический пар, тусклый, вялый, едва различимый и свинцового оттенка.
  Стряхнув с себя то, что, должно быть сном, я внимательнее присмотрелся к реальному облику здания. Его главной особенностью, по-видимому, была чрезмерная древность. Столетия сильно изменили цвет. Крошечные грибки покрывали весь фасад, свисая тонкой запутанной паутиной с карнизов. И все же все это было в стороне от какой-либо чрезвычайной ветхости. Ни одна часть каменной кладки не обрушилась; и, по-видимому, существовало дикое несоответствие между ее все еще совершенным расположением частей и крошащимся состоянием отдельных камней. В этом было много такого, что напомнило мне о кажущейся совокупности старых деревянных изделий, которые долгие годы гнили в каком-нибудь заброшенном хранилище, не нарушаемые дыханием наружного воздуха. Однако, помимо этого признака обширного разрушения, ткань мало что выдавала в нестабильности. Возможно, глаз внимательного наблюдателя заметил бы едва заметную трещину, которая, отходя от крыши здания напротив, зигзагообразно спускалась по стене, пока не терялась в угрюмых водах озера.
  Заметив это, я поехал по короткой дамбе к дому. Слуга взял мою лошадь, и я вошел под готическую арку холла. Оттуда камердинер крадущейся походкой молча провел меня по множеству темных и запутанных переходов в мастерскую своего хозяина. Многое, с чем я столкнулся по пути, способствовало, сам не знаю как, усилению тех смутных чувств, о которых я уже говорил. В то время как предметы вокруг меня — в то время как резьба на потолках, мрачные гобелены на стенах, эбеновая чернота полов и фантасмагорические гербовые трофеи, которые гремели при моем шаге, были всего лишь предметами, к которым или подобным которым я привык с детства, — в то время как я колебался, не признаваясь, насколько все это было знакомо, я все еще удивлялся, обнаружив, насколько незнакомыми были фантазии, которые пробуждали обычные образы. На одной из лестниц я встретил семейного врача. На его лице, как мне показалось, было смешанное выражение скрытой хитрости и недоумения. Он с трепетом окликнул меня и прошел дальше. Камердинер распахнул дверь и провел меня к своему хозяину.
  Комната, в которой я оказался, была очень большой и возвышенной. Окна были длинными, узкими и заостренными и находились на таком большом расстоянии от черного дубового пола, что изнутри были совершенно недоступны. Слабые отблески инкрустированного света пробивались сквозь решетчатые стекла и позволяли достаточно отчетливо различать наиболее заметные предметы вокруг; глаз, однако, тщетно пытался охватить более отдаленные углы комнаты или углубления сводчатого и резного потолка. На стенах висели темные драпировки. Общая мебель была обильной, неудобной, антикварной и потрепанной. Множество книг и музыкальных инструментов были разбросаны повсюду, но не придавали никакой жизненности происходящему. Я чувствовал, что дышу атмосферой печали. Атмосфера сурового, глубокого и неизлечимого мрака нависла над всем и пропитала все.
  При моем появлении Ашер поднялся с дивана, на котором он лежал, вытянувшись во весь рост, и приветствовал меня с живой теплотой, в которой было много, как мне сначала показалось, преувеличенной сердечности — сдержанного усилия скучающего светского человека. Однако один взгляд на его лицо убедил меня в его совершенной искренности. Мы сели; и несколько мгновений, пока он молчал, я смотрел на него с чувством наполовину жалости, наполовину благоговения. Несомненно, никогда прежде человек так ужасно не менялся за столь короткий период, как Родерик Ашер! С трудом я мог заставить себя признать тождественность бледного существа, стоявшего передо мной, с товарищем моего раннего детства. И все же черты его лица во все времена были замечательными. Мертвенно-бледный цвет лица; глаза большие, влажные и сияющие, не поддающиеся сравнению; губы несколько тонкие и очень бледные, но с чрезвычайно красивым изгибом; нос изящной еврейской модели, но с необычной для подобных образований шириной ноздрей; тонко очерченный подбородок, говорящий при недостатке выдающейся формы о недостатке моральной энергии; волосы более чем паутинообразной мягкости и разреженности; эти черты, с чрезмерным расширением над областью виска, в целом составляли лицо, которое нелегко забыть. И теперь в простом преувеличении преобладающего характера этих черт и выражения, которое они обычно передавали, заключалась такая большая перемена, что я засомневался, с кем говорю. Теперь уже мертвенная бледность кожи и чудесный блеск глаз, прежде всего, поразили и даже внушили мне благоговейный трепет. Шелковистым волосам тоже было позволено расти совершенно без внимания, и поскольку из-за своей дикой, как паутинка, текстуры они скорее струились, чем ниспадали на лицо, я не мог, даже приложив усилие, связать их причудливое выражение с какой-либо идеей простой человечности.
  В поведении моего друга меня сразу поразила непоследовательность; и вскоре я обнаружил, что это проистекает из серии слабых и тщетных попыток преодолеть привычную трепетность - чрезмерное нервное возбуждение. К чему-то подобному я действительно был подготовлен, не в меньшей степени благодаря его письму, чем воспоминаниям о некоторых мальчишеских чертах характера и выводам, сделанным из его особого физического сложения и темперамента. Его действия были попеременно оживленными и угрюмыми. Его голос быстро менялся от дрожащей нерешительности (когда жизнерадостность, казалось, полностью угасала) до той разновидности энергичной лаконичности — того резкого, веского, неторопливого и глухо звучащего произношения - того свинцового, уравновешенного и идеально модулированного гортанного произношения, которое можно наблюдать у пропащего пьяницы или неисправимого наркомана в периоды его самого сильного возбуждения.
  Именно так он говорил о цели моего визита, о своем искреннем желании увидеть меня и об утешении, которое, как он ожидал, я ему предоставлю. Наконец он вник в то, что, по его мнению, было природой его болезни. По его словам, это было врожденное и семейное зло, от которого он отчаялся найти средство — простое нервное расстройство, тут же добавил он, которое, несомненно, скоро пройдет. Это проявлялось во множестве неестественных ощущений. Некоторые из них, когда он их подробно описывал, заинтересовали и сбили меня с толку; хотя, возможно, термины и общая манера повествования имели свое значение. Он сильно страдал от болезненной обостренности чувств; одна только самая безвкусная пища была ему по силам; он мог носить одежду только определенной ткани; запахи всех цветов были угнетающими; даже слабый свет мучил его глаза; и только особые звуки, да и те из струнных инструментов, не внушали ему ужаса.
  К необычайному ужасу, я обнаружил, что он - изгнанный раб. “Я погибну, - сказал он, - я должен погибнуть в этом прискорбном безумии. Так, именно так, и не иначе, я погибну. Я боюсь событий будущего не самих по себе, а их результатов. Я содрогаюсь при мысли о любом, даже самом тривиальном происшествии, которое может вызвать это невыносимое душевное волнение. Я действительно не испытываю отвращения к опасности, за исключением ее абсолютного эффекта — ужаса. В этом расстроенном — в этом жалком состоянии — я чувствую, что рано или поздно наступит период, когда я должен буду отказаться от жизни и разума вместе в какой-то борьбе с мрачным призраком, СТРАХОМ ”.
  Более того, время от времени, из отрывочных и двусмысленных намеков я узнавал еще одну странную черту его психического состояния. Он был околдован определенными суеверными впечатлениями в отношении жилища, которое он снимал и откуда в течение многих лет он никогда не осмеливался выходить, — в отношении влияния, предполагаемая сила которого была передана здесь в терминах, слишком туманных, чтобы их можно было пересказать, - влияния, которое некоторые особенности в простой форме и содержании его фамильного особняка, по его словам, благодаря долгому терпению, оказали на его дух, — эффекта, который облик серых стен и башенок и тусклого озера, в которое все они смотрели, оказали на его дух. , в конце концов, повлиявший на моральный дух его существования.
  Однако он признал, хотя и с колебаниями, что большая часть странного уныния, охватившего его таким образом, могла быть прослежена до более естественного и гораздо более ощутимого происхождения — тяжелой и продолжительной болезни — более того, очевидно приближающегося угасания - нежно любимой сестры - его единственной спутницы на долгие годы - его последнего и единственного родственника на земле. “Ее кончина, ” сказал он с горечью, которую я никогда не смогу забыть, “ оставит его (его, безнадежного и хрупкого) последним из древней расы Ашеров”. Пока он говорил, леди Мадлен (ибо так ее звали) медленно прошла через отдаленную часть комнаты и, не заметив моего присутствия, исчезла. Я смотрел на нее с крайним изумлением, не лишенным примеси страха, — и все же я считал невозможным объяснить такие чувства. Ощущение оцепенения овладело мной, когда я провожал глазами ее удаляющиеся шаги. Когда за ней, наконец, закрылась дверь, мой взгляд инстинктивно и жадно искал выражение лица брата — но он закрыл лицо руками, и я мог только заметить, что гораздо большее, чем обычное распутство, разлилось по его исхудалым пальцам, сквозь которые сочилось много страстных слез.
  Болезнь леди Мадлен долгое время ставила в тупик мастерство ее врачей. Установившаяся апатия, постепенное угасание личности и частые, хотя и преходящие, расстройства частично каталептического характера были необычным диагнозом. До сих пор она стойко сопротивлялась давлению своей болезни и в конце концов не легла в постель; но на исходе вечера моего приезда в дом она поддалась (как сказал мне ночью ее брат с невыразимым волнением) сокрушительной силе разрушителя; и я узнал, что тот проблеск, который я получил от нее, таким образом, вероятно, будет последним, который я получу, — что леди, по крайней мере, пока она жива, я больше не увижу.
  В течение нескольких последующих дней ни Ашер, ни я не упоминали ее имени; и в течение этого периода я был занят серьезными попытками развеять меланхолию моей подруги. Мы вместе рисовали и читали; или я слушал, словно во сне, дикие импровизации его говорящей гитары. И таким образом, по мере того, как все более тесная близость все откровеннее впускала меня в тайники его духа, тем с большей горечью я осознавал тщетность всех попыток ободрить разум, из которого тьма, как неотъемлемое положительное качество, изливалась на все объекты моральной и физической вселенной одним непрерывным излучением мрака.
  Я навсегда сохраню память о многих торжественных часах, которые я провел наедине с хозяином Дома Ашеров. И все же я потерпел бы неудачу в любой попытке передать представление о точном характере учебы или занятий, в которые он вовлекал меня или указывал мне путь. Возбужденная и в высшей степени извращенная идеальность окутывала все сернистым блеском. Его длинные импровизированные панихиды вечно будут звучать в моих ушах. Среди прочего, я с болью вспоминаю некое странное извращение и усиление дикой ауры последнего вальса фон Вебера. От картин, над которыми размышляла его изощренная фантазия и которые от прикосновения к прикосновению превращались в расплывчатость, от которой я содрогался еще сильнее, потому что содрогался, сам не зная почему, — от этих картин (какими бы яркими ни были их образы сейчас передо мной). Я тщетно пытался бы выявить больше, чем малую часть, которая должна лежать в пределах просто написанных слов. Предельной простотой, обнаженностью своих замыслов он привлекал внимание и внушал благоговейный трепет. Если когда-либо смертный и рисовал идею, то этим смертным был Родерик Ашер. По крайней мере, для меня — в обстоятельствах, которые меня тогда окружали, — из чистых абстракций, которые ипохондрик ухитрялся привносить в свои полотна, возникла интенсивность невыносимого благоговения, ни тени которого я никогда еще не испытывал при созерцании безусловно ярких, но слишком конкретных грез Фузели.
  Одна из фантасмагорических концепций моего друга, не столь строго выдержанная в духе абстракции, может быть выражена, хотя и слабо, словами. Небольшая картинка изображала внутреннее убранство чрезвычайно длинного и прямоугольного свода или туннеля с низкими стенами, гладкими, белыми, без перерывов и приспособлений. Некоторые дополнительные элементы дизайна хорошо передавали идею о том, что эти раскопки пролегали на огромной глубине под поверхностью земли. Ни в одной части его огромного пространства не было видно выхода, и не было заметно ни факела, ни другого искусственного источника света; тем не менее поток интенсивных лучей лился повсюду и заливал все это жутким и неуместным великолепием.
  Я только что говорил об этом болезненном состоянии слухового нерва, которое делало любую музыку невыносимой для страдальца, за исключением некоторых эффектов струнных инструментов. Возможно, именно узкие рамки, которыми он таким образом ограничивал себя в игре на гитаре, в значительной степени обусловили фантастический характер его выступлений. Но пылкую легкость его экспромта нельзя было так объяснить. Они, должно быть, были и остаются в заметках, так же как и в словах его диких фантазий (ибо он нередко сопровождал себя рифмованными словесными импровизациями), результатом той глубокой умственной собранности и сосредоточенности, на которые я ранее ссылался как на наблюдаемые только в особые моменты наивысшего искусственного возбуждения. Слова одной из этих рапсодий я легко запомнил. Возможно, то, как он это произнес, произвело на меня более сильное впечатление, потому что в скрытом или мистическом течении его значения мне показалось, что я впервые уловил полное осознание Ашером шаткости своего возвышенного разума на ее троне. Стихи, озаглавленные “Дворец с привидениями”, звучали почти, если не точно, так:
  Я.
   В самой зеленой из наших долин,
       Благодаря добрым ангелам,
   Некогда прекрасный и величественный дворец —
       Лучезарный дворец — поднял свою голову.
   Во власти монаршей Мысли —
       Она стояла там!
   Никогда серафим не пускал в ход шестеренку
       Ткань и вполовину не такая светлая.
  
   II.
   Знамена желтые, славные, золотые,
       На его крыше действительно парило и текло;
   (Это — все это — было в старину
       Давным-давно)
   И каждый нежный вдох, который доносился,
       В тот чудесный день,
   Вдоль крепостных валов, украшенных перьями и бледных,
       Улетучился крылатый запах.
  
   III.
   Странники в той счастливой долине
       Через два светящихся окна видели
   Духов, музыкально двигающихся
       По хорошо настроенному закону лютни,
   Вокруг трона, где сидят
       (Порфироген!)
   В состоянии, подобающем его славе,
       Был замечен правитель королевства.
  
   IV.
   И вся в жемчужном и рубиновом сиянии
       Была прекрасная дворцовая дверь,
   Через которую текла, текла, текла,
       И сверкающий вовеки,
   Отряд Отголосков, чья сладкая обязанность
       Оставалось только петь,
   голосами непревзойденной красоты,
       Остроумие и мудрость их короля.
  
  V.
   Но злые твари, облаченные в одежды скорби,
       Посягнули на высокое положение монарха;
   (Ах, давайте скорбеть, ибо завтрашний день никогда не наступит
       Озарит его, опустошенного!)
   И вокруг его дома воссияет слава
       То, что покраснело и расцвело
  , - всего лишь смутно вспоминаемая история
       О погребенных старых временах.
  
  VI.
   И путешественники, находящиеся сейчас в этой долине,
       Сквозь подсвеченные красным окна вы увидите
   фантастически движущиеся огромные формы
       Под нестройную мелодию;
   В то время как, подобно быстрой страшной реке,
       Через светлую дверь,
   Отвратительная толпа выбегает навсегда,
       И смеется — но больше не улыбается.
  Я хорошо помню, что предположения, вытекающие из этой баллады, навели нас на мысль, в ходе которой проявилось мнение Ашера, о котором я упоминаю не столько из-за его новизны (ибо так думали другие люди *), сколько из-за упорства, с которым он его отстаивал. Это мнение, в его общей форме, было мнением о разумности всех растительных существ. Но в его расстроенном воображении эта идея приняла более смелый характер и при определенных условиях вторглась в царство неорганизованности. У меня не хватает слов, чтобы выразить всю степень непоколебимости его убеждения. Однако эта вера была связана (как я уже намекал ранее) с серыми камнями дома его предков. Условия разумности были здесь, как он предполагал, реализованы в методе расположения этих камней — в порядке их расположения, а также в том, что многие грибы, которые покрывали их, и сгнившие деревья, которые стояли вокруг, — прежде всего, в длительной нетронутости этого расположения и в его повторении в тихих водах озера. Его свидетельство — свидетельство разумности — можно было увидеть, сказал он (и я вздрогнул, когда он заговорил), в постепенном, но определенном сгущении их собственной атмосферы вокруг воды и стен. Результат можно было обнаружить, добавил он, в том молчаливом, но назойливом и ужасном влиянии, которое веками формировало судьбы его семьи и которое сделало его таким, каким я его сейчас видел — тем, кем он был. Такие мнения не нуждаются в комментариях, и я не буду их высказывать.
  * Уотсон, доктор Персиваль, Спалланцани и особенно епископ Ландаффский. — См. “Химические очерки”, том V.
  Наши книги — книги, которые в течение многих лет составляли немалую часть психического существования инвалида, — были, как можно было бы предположить, в строгом соответствии с этим характером фантазма. Мы вместе корпели над такими произведениями, как "Верверт и шартрез" Грессе; "Бельфегор" Макиавелли; "Небеса и ад" Сведенборга; "Подземное путешествие Николаса Климма" Хольберга; "Хиромантия" Робера Флада, Жана Д'Индагине и Де ла Шамбре; "Путешествие в голубую даль" Тика и "Город солнца" Кампанеллы. Одним из любимых томов было маленькое издание на октаво "Directorium Inquisitorium" доминиканца Эймерика де Жиронна; в "Помпонии Меле" были отрывки о древних африканских сатирах и египтянах, над которыми Ашер часами мечтал. Однако больше всего его радовало прочтение чрезвычайно редкой и любопытной книги на кварто—готическом — "Руководства забытой церкви" - Vigiliae Mortuorum secundum Chorum Ecclesiae Maguntinae.
  Я не мог не думать о диком ритуале этой работы и о ее возможном влиянии на ипохондрика, когда однажды вечером, резко сообщив мне, что леди Мадлен больше нет, он заявил о своем намерении сохранить ее тело в течение двух недель (до окончательного погребения) в одном из многочисленных склепов в главных стенах здания. Однако мирская причина, указанная для этого необычного действия, была такой, которую я не чувствовал себя вправе оспаривать. Брат пришел к своему решению (так он мне сказал), приняв во внимание необычный характер болезни покойной, некоторые навязчивые и нетерпеливые расспросы со стороны ее врачей, а также удаленность и незащищенность места захоронения семьи. Не стану отрицать, что, когда я вспомнил зловещую физиономию человека, которого встретил на лестнице в день моего прибытия в дом, у меня не было желания возражать против того, что я считал в лучшем случае безобидной и ни в коем случае не противоестественной предосторожностью.
  По просьбе Ашера я лично помог ему в приготовлениях к временному погребению. Когда тело было закрыто, мы вдвоем отнесли его к месту упокоения. Хранилище, в которое мы его поместили (и которое так долго оставалось закрытым, что наши факелы, наполовину погасшие в его гнетущей атмосфере, не давали нам возможности исследовать), было маленьким, сырым и совершенно лишенным доступа света; оно находилось на большой глубине, непосредственно под той частью здания, в которой находилась моя собственная спальня. Очевидно, в далекие феодальные времена он использовался для худших целей в донжоне, а в более поздние дни - как место хранения пороха или какого-то другого легковоспламеняющегося вещества, поскольку часть его пола и вся внутренняя часть длинного арочного прохода, через который мы попали, были тщательно обшиты медью. Массивная железная дверь также была защищена подобным образом. Ее огромный вес вызвал необычно резкий скрежещущий звук, когда она поворачивалась на петлях.
  Возложив нашу скорбную ношу на плечи в этом царстве ужаса, мы частично откинули еще не отвинченную крышку гроба и посмотрели в лицо жильцу. Поразительное сходство между братом и сестрой впервые привлекло мое внимание; и Ашер, возможно, угадав мои мысли, пробормотал несколько слов, из которых я узнал, что покойный и он сам были близнецами и что между ними всегда существовала симпатия едва ли понятного характера. Наши взгляды, однако, ненадолго задержались на мертвой, потому что мы не могли смотреть на нее равнодушно. Болезнь, которая таким образом погубила даму в зрелом возрасте, оставила, как обычно при всех болезнях строго каталептического характера, насмешку в виде слабого румянца на груди и лице и ту подозрительно застывшую улыбку на губах, которая так ужасна в смерти. Мы вернули на место и завинтили крышку и, заперев железную дверь, с трудом пробрались в едва ли менее мрачные покои верхней части дома.
  И вот, по прошествии нескольких дней горького горя, в чертах душевного расстройства моего друга произошла заметная перемена. Его обычные манеры исчезли. Его обычными занятиями пренебрегли или забыли. Он бродил из комнаты в комнату торопливым, неравномерным и бесцельным шагом. Бледность его лица приобрела, если это было возможно, более мертвенный оттенок, но блеск его глаз совершенно погас. Некогда редкой хрипоты в его голосе больше не было слышно, и дрожь, словно от крайнего ужаса, обычно характеризовала его высказывания. Действительно, были моменты, когда мне казалось, что его непрестанно взволнованный ум трудится над какой-то гнетущей тайной, раскрыть которую он изо всех сил пытался, набравшись необходимого мужества. Временами мне снова приходилось списывать все на простые необъяснимые причуды безумия, ибо я видел, как он долгими часами смотрел в пустоту с глубочайшим вниманием, словно прислушиваясь к какому-то воображаемому звуку. Неудивительно, что его состояние внушало ужас — что оно заразило меня. Я чувствовал, как на меня медленно, но все же определенным образом подкрадывается дикое влияние его собственных фантастических, но впечатляющих суеверий.
  Именно тогда, ложась спать поздно ночью на седьмой или восьмой день после помещения леди Мадлен в донжон, я в полной мере ощутил силу этих чувств. Сон не приходил к моей кушетке - в то время как часы тянулись все дальше и дальше. Я изо всех сил пыталась избавиться от нервозности, которая овладела мной. Я пытался поверить, что многое, если не все из того, что я чувствовал, было вызвано сбивающим с толку влиянием мрачной мебели в комнате — темных и изодранных драпировок, которые, приходя в движение от дыхания поднимающейся бури, порывисто раскачивались взад и вперед по стенам и беспокойно шуршали по убранству кровати. Но мои усилия были бесплодны. Неудержимая дрожь постепенно охватила мое тело; и, наконец, в самом моем сердце поселился инкуб совершенно беспричинной тревоги. Стряхнув это с себя со вздохом и усилием, я приподнялся на подушках и, пристально вглядываясь в густую темноту комнаты, прислушался — не знаю почему, за исключением того, что какой—то инстинкт подсказал мне - к каким-то низким и неопределенным звукам, которые доносились сквозь паузы бури с большими интервалами, я не знал откуда. Охваченный сильным чувством ужаса, необъяснимого, но невыносимого, я поспешно натянул одежду (ибо чувствовал, что больше не усну этой ночью) и попытался выйти из того жалкого состояния, в которое я впал, быстро расхаживая взад и вперед по квартире.
  Я сделал всего несколько поворотов таким образом, когда мое внимание привлекли легкие шаги на смежной лестнице. Вскоре я узнал Ашера. Мгновение спустя он тихонько постучал в мою дверь и вошел, неся лампу. Лицо его было, как обычно, мертвенно—бледным, но, более того, в его глазах было что—то вроде безумного веселья - явно сдерживаемая истерия во всем его поведении. Его вид ужаснул меня — но все было предпочтительнее одиночества, которое я так долго терпела, и я даже приветствовала его присутствие как облегчение.
  “И вы этого не видели? ” резко спросил он, после того как несколько мгновений молча оглядывался по сторонам. —Значит, вы этого не видели? — но постойте! так и будет. С этими словами, тщательно прикрыв лампу, он поспешил к одному из окон и широко распахнул его навстречу буре.
  Стремительная ярость налетевшего порыва ветра чуть не сбила нас с ног. Это была действительно бурная, но сурово прекрасная ночь, необычайная по своему ужасу и красоте. Вихрь, по-видимому, набирал силу поблизости от нас; ибо направление ветра часто и сильно менялось; и чрезвычайная плотность облаков (которые висели так низко, что давили на башни дома) не мешала нам видеть живую скорость, с которой они летели, налетая со всех сторон друг на друга, не исчезая вдали. Я говорю, что даже их чрезмерная плотность не помешала нам увидеть это - и все же мы не видели ни проблеска луны или звезд, и не было никаких вспышек молний. Но нижние поверхности огромных масс взволнованного пара, а также все земные объекты непосредственно вокруг нас светились в неестественном свете слабо светящихся и отчетливо видимых газовых испарений, которые висели вокруг и окутывали особняк.
  “Вы не должны — вы не должны этого видеть!” - дрожа, сказал я Ашеру, мягко и настойчиво уводя его от окна к скамейке. “Эти явления, которые сбивают вас с толку, являются просто обычными электрическими явлениями — или, возможно, они имеют свое ужасное происхождение в отвратительных миазмах озера тарн. Давайте закроем это окно;—воздух ледяной и опасный для вашего тела. Вот один из ваших любимых романсов. Я буду читать, а ты слушать; и так мы вместе проведем эту ужасную ночь”.
  Антикварным томом, который я взял в руки, был “Безумный трист” сэра Ланселота Каннинга; но я назвал его любимым произведением Ашера скорее в грустной шутке, чем всерьез; ибо, по правде говоря, в его неуклюжей и лишенной воображения пространности мало что могло заинтересовать возвышенную и духовную идеальность моего друга. Однако это была единственная книга, оказавшаяся под рукой, и я тешил себя смутной надеждой, что возбуждение, которое сейчас охватило ипохондрика, может найти облегчение (ибо история психических расстройств полна подобных аномалий) даже в крайней степени безумия, которое я прочту. Действительно, если бы я мог судить по той дикой, надрывной живости, с которой он слушал или, по-видимому, прислушивался к словам рассказа, я вполне мог бы поздравить себя с успехом моего замысла.
  Я добрался до той хорошо известной части рассказа, где Этельред, герой "Триста", тщетно пытаясь мирно проникнуть в жилище отшельника, пытается проникнуть силой. Здесь, следует помнить, слова повествования звучат так:
  И Этельред, у которого от природы было отважное сердце и который к тому же стал теперь могущественным благодаря крепкому вину, которое он выпил, не стал больше вести переговоры с отшельником, который, по правде говоря, был упрям и злобен, но, чувствуя дождь на своих плечах и опасаясь усиления бури, сразу занес свою булаву и ударами быстро расчистил место в досках двери для своей руки в латной перчатке; и теперь, потянув за нее, он поднял ее. с такой силой он так трещал, и рвал, и разрывал все на части, что шум сухого и гулко звучащего дерева гремел и разносился по всему лесу“.
  В конце этого предложения я вздрогнул и на мгновение остановился; ибо мне показалось (хотя я сразу же заключил, что мое возбужденное воображение обмануло меня) — мне показалось, что из какой-то очень отдаленной части особняка до моих ушей донеслось, хотя и смутно, то, что могло быть, по своему точному подобию, эхом (но, конечно, приглушенным и глухим) того самого треска и разрывающегося звука, который так подробно описал сэр Ланселот. Вне всякого сомнения, только совпадение привлекло мое внимание; ибо среди грохота створчатых окон и обычных смешанных звуков все усиливающейся грозы этот звук сам по себе, несомненно, не содержал ничего такого, что могло бы заинтересовать или встревожить меня. Я продолжил рассказ:
  Но добрый воин Этельред, вошедший в дверь, был крайне разгневан и поражен, увидев вместо знака злобного отшельника чешуйчатого дракона с поразительными манерами поведения и огненным языком, который стоял на страже перед золотым дворцом с полом из серебра; а на стене висел щит из сверкающей меди, на котором была начертана такая легенда:
  Кто войдет сюда, тот станет победителем;
   Кто убьет дракона, тот завоюет щит;
  И Этельред поднял свою булаву и ударил по голове дракона, который упал перед ним и испустил свое зловонное дыхание с таким ужасным и резким и притом таким пронзительным криком, что Этельреду захотелось закрыть уши руками от этого ужасного шума, подобного которому никогда прежде не слышали”.
  Здесь я снова резко остановился, и теперь с чувством дикого изумления — ибо не могло быть никаких сомнений в том, что в этот раз я действительно услышал (хотя с какой стороны он исходил, я не мог сказать) низкий и, по—видимому, отдаленный, но резкий, протяжный и самый необычный визгливый или скрежещущий звук - точную копию того, что мое воображение уже нарисовало для неестественного вопля дракона, описанного романистом.
  Как бы я ни был подавлен этим вторым и самым экстраординарным совпадением, тысячью противоречивых ощущений, в которых преобладали удивление и крайний ужас, я все же сохранил достаточное присутствие духа, чтобы не возбуждать каким-либо наблюдением чувствительную нервозность моего спутника. Я ни в коей мере не был уверен, что он обратил внимание на звуки, о которых шла речь; хотя, несомненно, за последние несколько минут в его поведении произошла странная перемена. Находясь напротив меня, он постепенно развернул свое кресло так, чтобы сидеть лицом к двери комнаты; и таким образом я мог лишь частично различать черты его лица, хотя и видел, что губы его дрожали, как будто он что-то невнятно бормотал. Его голова упала на грудь, но я понял, что он не спит, по тому, как широко и напряженно открылись его глаза, когда я взглянул на него в профиль. Движения его тела тоже расходились с этой идеей — он раскачивался из стороны в сторону мягкими, но постоянными и равномерными раскачиваниями. Быстро приняв все это к сведению, я возобновил рассказ сэра Ланселота, который продолжался так:
  “И вот, чемпион, спасшись от ужасной ярости дракона, вспомнив о медном щите и о разрушении наложенных на него чар, убрал тушу с дороги перед собой и доблестно приблизился по серебряному полу замка к тому месту, где на стене висел щит; который, однако, не задержался до его полного приближения, а упал к его ногам на серебряный пол с могучим и ужасным звоном”.
  Не успели эти слова слететь с моих губ, как — как будто медный щит действительно в этот момент тяжело опустился на серебряный пол — я услышал отчетливый, гулкий, металлический и звенящий, но явно приглушенный отзвук. Совершенно обескураженный, я вскочил на ноги; но размеренное покачивание Ашера не было нарушено. Я бросился к креслу, в котором он сидел. Его глаза были устремлены прямо перед собой, и во всем его лице царила каменная жесткость. Но когда я положил руку ему на плечо, по всему его телу пробежала сильная дрожь; болезненная улыбка тронула его губы; и я увидел, что он говорит тихим, торопливым и невнятным шепотом, словно не подозревая о моем присутствии. Тесно склонившись над ним, я, наконец, проникся отвратительным смыслом его слов.
  — Не слышал? - да, я это слышу, и уже слышал. Долго—долго—долго - много минут, много часов, много дней я слышал это — и все же я не осмеливался - о, сжальтесь надо мной, каким бы жалким я ни был!—Я не смел... я не смел говорить! Мы положили ее живой в могилу! Разве я не говорил, что мои чувства обострены? Я теперь говорю вам, что услышал ее первые слабые движения в пустом гробу. Я слышал их — много—много дней назад, — но я не осмеливался...я не осмеливался заговорить! А теперь—сегодня—вечером - Этельред—ха! ha!— выламывание двери отшельницы, и предсмертный крик дракона, и лязг щита! — скажите, скорее, о раскалывании ее гроба, и скрежете железных петель ее тюрьмы, и ее борьбе под медной аркой склепа! О, куда мне бежать? Неужели она скоро не будет здесь? Не спешит ли она упрекнуть меня за мою поспешность? Разве я не слышал ее шагов на лестнице? Разве я не различаю это тяжелое и ужасное биение ее сердца? Безумец!” — тут он яростно вскочил на ноги и выкрикнул по слогам, как будто в этом усилии отдавал свою душу: “Безумец! Я говорю вам, что она сейчас стоит за дверью!”
  Как будто в сверхчеловеческой энергии его высказывания была обнаружена сила заклинания — огромные старинные панели, на которые указывал говоривший, в тот же миг медленно откинулись назад своими тяжелыми челюстями черного дерева. Это была работа налетевшего порыва ветра, но за этими дверями действительно стояла высокая закутанная фигура леди Мэдлин Ашерская. На ее белых одеждах была кровь, а на каждой клеточке ее истощенного тела виднелись следы какой-то ожесточенной борьбы. Мгновение она стояла, дрожа и раскачиваясь взад и вперед на пороге, затем с тихим стонущим криком тяжело упала навзничь на своего брата и в своих жестоких, теперь уже окончательных предсмертных муках повалила его на пол трупом и жертвой ужасов, которые он предвидел.
  Из этой комнаты и из этого особняка я бежал в ужасе. Буря все еще бушевала во всей своей ярости, когда я обнаружил, что пересекаю старую дамбу. Внезапно вдоль тропинки пронесся неистовый свет, и я обернулся, чтобы посмотреть, откуда мог исходить столь необычный отблеск; потому что позади меня был только огромный дом и его тени. Это было сияние полной, заходящей кроваво-красной луны, которая теперь ярко светила сквозь ту, когда-то едва различимую трещину, о которой я уже говорил, что она зигзагообразно тянулась от крыши здания к основанию. Пока я смотрел, эта трещина быстро расширялась — послышалось яростное дыхание вихря — весь шар спутника разом разорвался у меня на глазах — у меня закружилась голова, когда я увидел, как могучие стены разваливаются на части — раздался долгий шумный крик, подобный голосу тысячи вод — и глубокое и сырое озеро у моих ног угрюмо и безмолвно сомкнулось над обломками “Дома Ашеров”.
  OceanofPDF.com
  МОЛЧАНИЕ —БАСНЯ
  “Горные вершины дремлют; долины, утесы и пещеры безмолвствуют”.
  “Послушай меня”, - сказал Демон, кладя руку мне на голову. “Регион, о котором я говорю, - это унылый регион в Ливии, у границ реки Заир. И там нет ни покоя, ни тишины.
  “Воды реки имеют шафрановый и болезненный оттенок; и они не текут дальше, к морю, а вечно трепещут под красным глазом солнца в бурном и конвульсивном движении. На много миль по обе стороны илистого русла реки раскинулась бледная пустыня гигантских водяных лилий. Они вздыхают друг о друге в этом одиночестве, и протягивают к небесам свои длинные и ужасные шеи, и кивают туда-сюда своими вечными головами. И среди них раздается неясный ропот, подобный журчанию подземных вод. И они вздыхают друг другу.
  “ Но у их царства есть граница — граница темного, ужасного, высокого леса. Там, подобно волнам у Гебридских островов, низкий подлесок постоянно волнуется. Но на небесах нет ветра. И высокие первобытные деревья вечно раскачиваются туда-сюда с грохотом и могучим звуком. И с их высоких вершин, одно за другим, роняет неувядающая роса. А у корней лежат странные ядовитые цветы, извиваясь в тревожном сне. А над головой с шелестом и громким шумом вечно несутся на запад серые облака, пока не перекатываются водопадом через огненную стену горизонта. Но в небе нет ветра. А на берегах реки Заир нет ни покоя, ни безмолвия.
  “Была ночь, и шел дождь; и, падая, это был дождь, но, упав, это была кровь. И я стоял в болоте среди высоких деревьев, и дождь падал мне на голову — и лилии вздыхали одна о другой в торжественности своего запустения.
  И вдруг сквозь тонкий призрачный туман показалась луна багрового цвета. И мой взгляд упал на огромную серую скалу, стоявшую на берегу реки и освещенную светом луны. И скала была серой, и ужасной, и высокой, — и скала была серой. На его фасаде были выгравированы в камне иероглифы; и я шел по зарослям водяных лилий, пока не подошел вплотную к берегу, чтобы прочесть иероглифы на камне. Но я не мог их расшифровать. И я возвращался в болото, когда луна засияла более насыщенным красным светом, и я обернулся и снова посмотрел на скалу и на знаки, а знаками были ОПУСТОШЕНИЕ.
  “И я посмотрел вверх, и там на вершине скалы стоял человек; и я спрятался среди водяных лилий, чтобы увидеть действия этого человека. А мужчина был высок и статен и с плеч до пят был закутан в тогу древнего Рима. И очертания его фигуры были нечеткими, но черты его лица были чертами божества, ибо покровы ночи, тумана, луны и росы оставляли незащищенными черты его лица. И лоб его был возвышен от мысли, а глаза безумны от заботы; и в немногих морщинах на его щеке я прочел небылицы о печали, и усталости, и отвращении к человечеству, и тоске по одиночеству.
  “И человек сел на камень, и подпер голову рукой, и посмотрел на запустение. Он посмотрел вниз, на низкий беспокойный кустарник, и вверх, на высокие первобытные деревья, и еще выше, на шелестящее небо, и на багровую луну. И я лежал под прикрытием лилий и наблюдал за действиями этого человека. И человек задрожал в одиночестве; но ночь отступила, и он сел на камень.
  И человек отвлек свое внимание от небес и посмотрел на мрачную реку Заир, на желтые призрачные воды и на бледные легионы водяных лилий. И человек прислушался к вздохам водяных лилий и к шепоту, который доносился из их среды. И я лежал рядом в своем укрытии и наблюдал за действиями человека. И человек задрожал в одиночестве; но ночь пошла на убыль, и он сел на камень.
  “Затем я спустился в глубь болота и забрел далеко в заросли лилий, и воззвал к гиппопотамам, которые обитали среди болот в глубинах болота. И гиппопотамы услышали мой зов и подошли вместе с бегемотом к подножию скалы и громко и устрашающе зарычали под луной. И я лежал в своем укрытии и наблюдал за действиями человека. И человек дрожал в одиночестве; но ночь отступила, и он сел на камень.
  Тогда я проклял стихии проклятием смятения; и ужасная буря собралась на небесах, где раньше не было ветра. И небеса побагровели от ярости бури — и дождь обрушился на голову человека - и разлилась река — и река превратилась в пену -и водяные лилии закричали в своих ложбинах — и лес рушился под порывами ветра — и прогремел гром — и сверкнула молния — и скала сотряслась до самого основания. И я лежал в своем укрытии и наблюдал за действиями человека. И человек дрожал в одиночестве; но ночь отступила, и он сел на камень.
  Тогда я разозлился и проклял проклятием тишину, реку, и лилии, и ветер, и лес, и небо, и гром, и вздохи водяных лилий. И они стали проклятыми и затихли. И луна перестала, пошатываясь, подниматься по своему пути к небесам — и гром стих — и молния не сверкала - и облака висели неподвижно — и вода опустилась до своего уровня и осталась там — и деревья перестали раскачиваться — и водяные лилии больше не вздыхали — и из них больше не доносилось ни шороха, ни какой-либо тени звука по всей бескрайней пустыне. И я взглянул на символы на скале, и они изменились; и символами были ТИШИНА.
  И мой взгляд упал на лицо этого человека, и лицо его побледнело от ужаса. И он поспешно оторвал голову от своей руки, встал на скале и прислушался. Но в бескрайней пустыне не раздавалось ни звука, и иероглифы на скале были БЕЗМОЛВНЫ. И этот человек вздрогнул, и отвернул свое лицо, и поспешно убежал подальше, так что я больше его не видел”.
  
  Теперь в томах "Волхвов" есть прекрасные рассказы — в меланхоличных томах "Волхвов" в железных переплетах. В нем, говорю я, содержатся славные истории о Небесах, и о Земле, и о могучем море — и о Джиннах, которые правили морем, и землей, и высокими небесами. В изречениях, которые произносили Сивиллы, тоже было много мудрости; и святые, святые вещи были услышаны в древности тусклой листвой, трепетавшей вокруг Додоны, — но, клянусь Аллахом, та басня, которую поведал мне Демон, сидя рядом со мной в тени могилы, я считаю самой чудесной из всех! И когда Демон закончил свой рассказ, он упал обратно в полость гробницы и засмеялся. И я не мог смеяться вместе с Демоном, и он проклял меня, потому что я не мог смеяться. И рысь, которая вечно обитает в гробнице, вышла оттуда и легла у ног Демона, и пристально посмотрела ему в лицо.
  OceanofPDF.com
  МАСКА КРАСНОЙ СМЕРТИ.
  “Красная смерть” давно опустошала страну. Никогда еще эпидемия не была такой смертельной и отвратительной. Кровь была его Воплощением и печатью — краснота и ужас крови. Были острые боли и внезапное головокружение, а затем обильное кровотечение из пор с растворением. Алые пятна на теле, и особенно на лице жертвы, были запретом на вредительство, который лишал его помощи и сочувствия окружающих. И весь приступ, прогрессирование и прекращение болезни были событиями получаса.
  Но принц Просперо был счастлив, бесстрашен и прозорлив. Когда его владения наполовину обезлюдели, он призвал к себе тысячу крепких и беззаботных друзей из числа рыцарей и дам своего двора и вместе с ними удалился в глубокое уединение одного из своих замковых аббатств. Это было обширное и великолепное сооружение, творение собственного эксцентричного, но величественного вкуса принца. Его окружала мощная и высокая стена. В этой стене были железные ворота. Придворные, войдя, принесли печи и массивные молотки и приварили засовы. Их решение уйти не означает ни входа, ни выхода внезапным порывам отчаяния или безумия изнутри. В аббатстве было достаточно провизии. С такими предосторожностями придворные могли бросить вызов заразе. Внешний мир мог позаботиться о себе сам. В то же время было глупо горевать или думать. Принц предоставил все средства для удовольствия. Были шуты, были импровизаторы, были артисты балета, были музыканты, была Красота, было вино. Все это и безопасность были внутри. Снаружи была “Красная смерть”.
  Шел к концу пятый или шестой месяц его затворничества, и в то время, когда за границей свирепствовала эпидемия, принц Просперо принимал тысячу своих друзей на балу-маскараде самого необычайного великолепия.
  Это была роскошная сцена, этот маскарад. Но сначала позвольте мне рассказать о комнатах, в которых он проходил. Их было семь — императорские апартаменты. Однако во многих дворцах такие апартаменты образуют длинную и прямую панораму, в то время как складные двери отодвигаются почти до стен по обе стороны, так что обзор всего помещения практически не затруднен. Здесь дело обстояло совсем по-другому; как и следовало ожидать, учитывая любовь герцога ко всему причудливому. Апартаменты были расположены настолько нерегулярно, что видение охватывало лишь немногим больше, чем по одному за раз. Через каждые двадцать-тридцать ярдов был резкий поворот, и на каждом повороте возникал новый эффект. Справа и слева, в середине каждой стены, высокие и узкие готические окна выходили в замкнутый коридор, который повторял изгибы анфилады. Эти окна были сделаны из цветного стекла, цвет которого варьировался в соответствии с преобладающим оттенком убранства помещения, в которое оно открывалось. Та, что на восточной оконечности, была, например, отделана синим — и ярко-синими были ее окна. Вторая палата была пурпурной по своим орнаментам и гобеленам, а здесь стекла были фиолетовыми. Третий был весь зеленый, как и окна. Четвертый был обставлен и освещен оранжевым, пятый - белым, шестой - фиолетовым. Седьмая квартира была плотно окутана черными бархатными гобеленами, которые висели по всему потолку и стенам, ниспадая тяжелыми складками на ковер из того же материала и оттенка. Но только в этом зале цвет окон не соответствовал убранству. Стекла здесь были алыми - глубокого кровавого цвета. Теперь ни в одной из семи комнат не было ни лампы, ни канделябра среди обилия золотых украшений, которые были разбросаны туда-сюда или свисали с крыши. В анфиладе покоев не было никакого света, исходящего от лампы или свечи. Но в коридорах, следовавших за апартаментами, напротив каждого окна стояли тяжелые треноги с жаровнями, в которых горел огонь, пронизывавший своими лучами тонированное стекло и так ослепительно освещавший комнату. И таким образом было создано множество безвкусных и фантастических появлений. Но в западной, или черной, комнате эффект света от камина, падавшего на темные драпировки сквозь окрашенные в кровавый цвет стекла, был до крайности ужасающим и придавал лицам вошедших такое дикое выражение, что мало кто из собравшихся осмеливался вообще ступить за ее пределы.
  Именно в этой квартире у западной стены стояли гигантские часы из черного дерева. Их маятник раскачивался взад и вперед с глухим, тяжелым, монотонным лязгом; и когда минутная стрелка совершала круг по циферблату и должен был пробить час, из медных легких часов вырывался звук, чистый, громкий, глубокий и чрезвычайно музыкальный, но такой особенной ноты и акцента, что по прошествии каждого часа музыканты оркестра были вынуждены на мгновение прерывать свое исполнение, чтобы прислушаться к звуку; и таким образом, вальсирующие волей-неволей прекращали свои эволюции; и не было слышно ни звука. это привело в краткое замешательство всю веселую компанию; и, пока бой часов еще не прозвенел, было замечено, что самые легкомысленные побледнели, а более пожилые и степенные провели руками по лбу, словно в смущенной задумчивости. Но когда эхо полностью смолкло, собравшихся сразу охватил легкий смех; музыканты посмотрели друг на друга и улыбнулись, словно собственной нервозности и глупости, и шепотом поклялись друг другу, что следующий бой часов не вызовет у них подобных эмоций; а затем, по прошествии шестидесяти минут (которые охватывают три тысячи шестьсот секунд летящего времени), раздался еще один бой часов, и после этого наступили те же замешательство, трепет и задумчивость, что и раньше.
  Но, несмотря на все это, это было веселое и великолепное веселье. Вкусы герцога были своеобразными. У него был тонкий вкус на цвета и эффекты. Он пренебрегал декором простой моды. Его планы были смелыми и пламенными, а концепции сияли варварским блеском. Некоторые сочли бы его сумасшедшим. Его последователи чувствовали, что это не так. Было необходимо услышать, увидеть и прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что это не так.
  Он в значительной степени руководил подвижными украшениями семи покоев по случаю этого великого праздника; и именно его собственный вкус придал характер маскарадистам. Будьте уверены, они были гротескными. Было много блеска, пикантности и фантастичности — многого из того, что с тех пор можно было увидеть в “Эрнани”. Были арабесковые фигуры с неподходящими конечностями и назначением. Были безумные фантазии, такие как мода безумцев. Там было много прекрасного, много распутного, много причудливого, что-то ужасное, и немало такого, что могло бы вызвать отвращение. На самом деле, взад и вперед по семи покоям бродило множество снов. И они - сны — извивались внутри и снаружи, придавая комнатам оттенок и заставляя дикую музыку оркестра казаться эхом их шагов. И тут же бьют часы из черного дерева, которые стоят в бархатном зале. И затем, на мгновение, все замирает, и все замолкает, кроме голоса часов. Сны застывают на месте. Но эхо перезвона замирает вдали — оно длилось всего мгновение, - и легкий, полузадушенный смех плывет им вслед, когда они уходят. И вот снова звучит музыка, и мечты оживают, и извиваются взад-вперед веселее, чем когда-либо, принимая оттенки от многоцветных окон, через которые струятся лучи от штативов. Но в комнату, которая находится к западу от всех семи, сейчас не отваживается никто из маскирующихся; ибо ночь уходит; и сквозь кроваво-красные стекла льется более красноватый свет; и чернота драпировки из соболя ужасает; и для того, чья нога ступит на ковер из соболя, из ближайших часов черного дерева доносится приглушенный звон, более торжественный и выразительный, чем любой, который достигает ушей тех, кто предается более отдаленному веселью в других покоях.
  Но эти другие квартиры были плотно забиты, и в них лихорадочно билось сердце жизни. И пирушка бурно продолжалась, пока, наконец, на часах не пробило полночь. И тогда музыка смолкла, как я уже рассказывал; и притихли движения танцующих вальс; и наступило тревожное прекращение всего, что было прежде. Но теперь колокол часов должен был пробить двенадцать ударов; и таким образом, возможно, случилось так, что со временем в размышления вдумчивых из тех, кто пировал, вкралось больше мыслей. И таким же образом, возможно, случилось и то, что еще до того, как последние отзвуки последнего удара полностью погрузились в тишину, в толпе нашлось много людей, которые нашли время обратить внимание на фигуру в маске, которая до этого не привлекала внимания ни одного отдельного человека. И когда слух об этом новом присутствии шепотом распространился повсюду, от всей компании, наконец, поднялся гул, или ропот, выражающий неодобрение и удивление, а затем, наконец, ужас, оторопь и отвращение.
  При таком скоплении фантазмов, какое я нарисовал, вполне можно предположить, что ни одно обычное явление не могло вызвать такого ощущения. По правде говоря, разгул ночных маскарадов был почти безграничен; но фигура, о которой шла речь, превзошла Ирода и вышла за рамки даже неопределенных приличий принца. В сердцах самых безрассудных есть струны, к которым нельзя прикасаться без эмоций. Даже у совершенно потерянных людей, для которых жизнь и смерть в равной степени шутки, есть вещи, над которыми нельзя шутить. Вся компания, действительно, казалось, теперь глубоко прониклась тем, что в костюме и манерах незнакомца не было ни остроумия, ни приличия. Фигура была высокой и изможденной, с головы до ног закутанной в могильные одеяния. Маска, скрывавшая лицо, была сделана настолько похожей на физиономию окоченевшего трупа, что при ближайшем рассмотрении, должно быть, было трудно обнаружить обман. И все же все это можно было бы вынести, если не одобрить, безумными гуляками вокруг. Но бормотун зашел так далеко, что принял облик Красной Смерти. Его одежда была забрызгана кровью, а широкий лоб и все черты лица были заляпаны алым ужасом.
  Когда взгляд принца Просперо упал на это призрачное изображение (которое медленными и торжественными движениями, словно для того, чтобы более полно соответствовать своей роли, расхаживало взад и вперед среди танцующих), было видно, что он содрогнулся, в первый момент сильно содрогнувшись то ли от ужаса, то ли от отвращения; но в следующий момент его лоб покраснел от ярости.
  “Кто смеет?” хрипло спросил он придворных, стоявших рядом с ним— “Кто смеет оскорблять нас этим богохульным издевательством? Схватите его и сорвите с него маску, чтобы мы знали, кого нам придется повесить на рассвете на зубчатых стенах!”
  Это было в восточной, или голубой, комнате, в которой стоял принц Просперо, произнося эти слова. Они звучали по всем семи залам громко и отчетливо, потому что принц был смелым и крепким человеком, и музыка смолкла по взмаху его руки.
  Это было в голубой комнате, где стоял принц в окружении группы бледных придворных. Сначала, пока он говорил, произошло легкое стремительное движение этой группы в направлении незваного гостя, который в этот момент тоже был поблизости, а теперь неторопливым и величественным шагом приблизился к говорившему. Но из—за некоего безымянного благоговения, с которым безумные предположения бормотуна внушили всей компании, не нашлось никого, кто протянул бы руку, чтобы схватить его; так что он беспрепятственно прошел в ярде от особы принца; и, в то время как огромное собрание, словно в едином порыве, отшатнулось от центра комнат к стенам, он шел непрерывно, но тем же торжественным и размеренным шагом, который отличал его с самого начала, через синюю комнату к пурпурной — через пурпурную к зеленой — через зеленую к оранжевой — через зеленую к оранжевой - через зеленую к оранжевой. это снова к белому - и даже оттуда к фиолетовому, прежде чем было сделано решительное движение арестовать его. Однако именно тогда принц Просперо, обезумев от ярости и стыда за собственную минутную трусость, опрометью бросился через шесть покоев, в то время как никто не последовал за ним из-за охватившего всех смертельного ужаса. Он поднял над головой обнаженный кинжал и стремительно приблизился на расстояние трех-четырех футов к удаляющейся фигуре, когда последняя, достигнув конца обитых бархатом покоев, внезапно обернулась и встретилась лицом к лицу со своим преследователем. Раздался резкий крик — и кинжал, сверкая, упал на соболиный ковер, на котором мгновенно после этого распростерся замертво принц Просперо. Затем, призвав на помощь дикую отвагу отчаяния, толпа гуляк сразу же бросилась в черную комнату и, схватив бормотуна, чья высокая фигура стояла прямо и неподвижно в тени часов черного дерева, ахнула в невыразимом ужасе, обнаружив могильную скатерть и маску, подобную трупу, с которыми они обращались с такой неистовой грубостью, не имевшую никакой осязаемой формы.
  И теперь было признано присутствие Красной Смерти. Он пришел, как вор в ночи. И один за другим падали пирующие в залитых кровью залах своего пирушки, и каждый умирал в отчаянной позе своего падения. И жизнь часов из черного дерева угасла вместе с жизнью последнего из геев. И пламя треног погасло. И Тьма, и Разложение, и Красная Смерть имели безграничную власть над всем.
  OceanofPDF.com
  БОЧОНОК АМОНТИЛЬЯДО.
  Тысячи обид Фортунато я терпел, как мог; но когда он отважился на оскорбление, я поклялся отомстить. Однако вы, так хорошо знающие природу моей души, не подумаете, что я высказал угрозу. Наконец-то я буду отомщен; этот вопрос был окончательно решен, но сама определенность, с которой он был решен, исключала мысль о риске. Я должен не просто наказывать, но наказывать безнаказанно. Зло остается безнаказанным, когда возмездие настигает того, кто его совершил. В равной степени не возмещается ущерб, когда мстителю не удается дать почувствовать себя таковым тому, кто поступил неправильно.
  Следует понимать, что ни словом, ни делом я не дал Фортунато повода усомниться в моей доброй воле. Я продолжал, по своему обыкновению, улыбаться ему в лицо, и он не заметил, что теперь моя улыбка была вызвана мыслью о его жертвоприношении.
  У него было слабое место — у этого Фортунато, — хотя в остальном он был человеком, которого уважали и даже боялись. Он гордился своим знанием вина. Немногие итальянцы обладают истинно виртуозным духом. По большей части их энтузиазм приспособлен ко времени и возможности — практиковать обман британских и австрийских миллионеров. В живописи и ювелирном деле Фортунато, как и его соотечественники, был шарлатаном, но в вопросе старых вин он был искренен. В этом отношении я существенно от него не отличался: я сам разбирался в итальянских винах и покупал в основном, когда мог.
  Однажды вечером, в разгар безумия карнавального сезона, я столкнулся со своим другом на закате. Он обратился ко мне с чрезмерной теплотой, поскольку был много пьян. Мужчина был одет в пеструю одежду. На нем было облегающее платье в полоску, а голову венчал конический колпак с колокольчиками. Я был так рад видеть его, что подумал, что мне никогда не следовало жать ему руку.
  Я сказал ему: “Мой дорогой Фортунато, тебе повезло, что ты встретился. Как замечательно ты выглядишь сегодня! Но я получил трубку того, что считается амонтильядо, и у меня есть свои сомнения.
  “Как?” - спросил он. “Амонтильядо? Трубка? Невозможно! И в разгар карнавала!”
  “У меня есть свои сомнения, - ответил я, - и я был достаточно глуп, чтобы заплатить полную цену Амонтильядо, не посоветовавшись с вами по этому вопросу. Тебя нигде не было видно, и я боялся потерять выгодную сделку.
  -Амонтильядо!
  - У меня есть свои сомнения.
  -Амонтильядо!
  - И я должен их удовлетворить.
  -Амонтильядо!
  “Поскольку вы заняты, я направляюсь в Лучези. Если у кого-то и наступил критический момент, так это у него. Он скажет мне...
  - Лучези не может отличить Амонтильядо от хереса.
  - И все же некоторые дураки считают, что его вкусы совпадают с твоими.
  “Пойдем, пойдем”.
  - Куда? - спросил я.
  - В ваши хранилища.
  “ Нет, друг мой, я не стану злоупотреблять вашим добродушием. Я вижу, вы заняты. Лучези...
  “Я не занят; приходи”.
  “ Нет, друг мой. Дело не в помолвке, а в сильном холоде, которым, как я вижу, вы страдаете. В подвалах невыносимо сыро. Они покрыты селитрой”.
  “ Тем не менее, пойдем. Холод - это просто ерунда. Амонтильядо! Тебя обманули. А что касается Лучези, то он не может отличить херес от Амонтильядо.
  С этими словами Фортунато завладел моей рукой. Надев маску из черного шелка и плотно прижав к себе роклера, я позволила ему поторопить меня в моем палаццо.
  Дома не было прислуги; они сбежали, чтобы повеселиться в честь этого времени. Я сказал им, что не вернусь до утра, и дал им недвусмысленный приказ не выходить из дома. Я хорошо знал, что этих приказов было достаточно, чтобы обеспечить их немедленное исчезновение, всех до единого, как только я отвернусь.
  Я снял с их подсвечников два факела и, отдав один Фортунато, с поклоном провел его через несколько анфилад комнат к арке, ведущей в подземелья. Я спустился по длинной винтовой лестнице, попросив его следовать за мной с осторожностью. Наконец мы добрались до подножия спуска и остановились рядом на влажной земле катакомб Монтрезоров.
  Походка моего друга была нетвердой, и бубенчики на его шапочке позвякивали при ходьбе.
  - Трубка, - сказал он.
  - Это дальше, - сказал я, - но обратите внимание на белую паутину, которая поблескивает на стенах этой пещеры.
  Он повернулся ко мне и посмотрел в глаза двумя подернутыми пленкой глазами, от которых исходил пьянящий привкус.
  “ Селитра? - спросил он наконец.
  “Селитра”, - ответил я. “Как давно у тебя этот кашель?”
  “Тьфу! тьфу! тьфу!—тьфу! тьфу! тьфу!—тьфу! тьфу! тьфу!—тьфу! тьфу! тьфу!—тьфу! тьфу! тьфу!”
  В течение многих минут мой бедный друг был не в состоянии ответить.
  - Ничего особенного, - сказал он наконец.
  “Пойдем, ” сказал я решительно, “ мы вернемся; твое здоровье дорого. Ты богат, уважаем, тобой восхищаются, ты любим; ты счастлив, как когда-то был я. Ты мужчина, которого мне не хватает. Для меня это не имеет значения. Мы вернемся; ты будешь болен, и я не могу нести за это ответственность. Кроме того, есть Лучези...
  “Хватит, - сказал он. - кашель - это сущий пустяк, он меня не убьет. Я не умру от кашля”.
  “ Верно, верно, ” ответил я. “ И, действительно, у меня не было намерения тревожить вас понапрасну, но вам следует соблюдать всю подобающую осторожность. Глоток этого Медока защитит нас от сырости.
  Здесь я отбил горлышко у бутылки, которую вытащил из длинного ряда других бутылок, лежавших на плесени.
  - Пей, - сказал я, протягивая ему вино.
  Он с ухмылкой поднес его к губам. Он остановился и фамильярно кивнул мне, при этом его колокольчики зазвенели.
  “Я пью, - сказал он, - за погребенных, которые покоятся вокруг нас”.
  - А я за твою долгую жизнь.
  Он снова взял меня за руку, и мы продолжили.
  “Эти хранилища, - сказал он, - обширны”.
  - Монтрезоры, - ответил я, - были большой и многочисленной семьей.
  “Я забыл о твоих руках”.
  “Огромная человеческая ступня в лазурном поле; ступня раздавливает разъяренную змею, чьи клыки вонзились в пятку”.
  - А девиз? - спросил я.
  “Nemo me impune lacessit.”
  - Хорошо! - сказал он.
  Вино искрилось в его глазах, и колокольчики звенели. Мое собственное воображение разгорелось от Медока. Мы прошли сквозь стены из нагроможденных костей, где вперемешку валялись бочонки и перфораторы, в самые сокровенные уголки катакомб. Я снова остановился и на этот раз набрался смелости схватить Фортунато за руку повыше локтя.
  “ Селитра! Я сказал: “Смотри, она увеличивается. Она висит на сводах, как мох. Мы находимся ниже русла реки. Капли влаги стекают по костям. Пойдем, мы вернемся, пока не поздно. Твой кашель...”
  “ Ничего страшного, ” сказал он. “ пойдем дальше. Но сначала еще глоток Медока.
  Я разбил и протянул ему бутыль Де Грава. Он осушил ее одним глотком. В его глазах вспыхнул яростный огонек. Он рассмеялся и подбросил бутылку вверх с непонятным для меня жестом.
  Я удивленно посмотрела на него. Он повторил движение — гротескное.
  “ Ты не понимаешь? - спросил он.
  “Не я”, - ответил я.
  - Значит, ты не из братства.
  -Какимобразом?
  - Вы не из масонов.
  “Да, да, - сказал я, - да, да”.
  “ Ты? Невозможно! Масон?
  “Масон”, - ответил я.
  - Знак, - сказал он.
  - Дело вот в чем, - ответила я, доставая совок из складок своего одеяния.
  “ Вы шутите! ” воскликнул он, отступая на несколько шагов. - Но давайте перейдем к “Амонтильядо”.
  “ Да будет так, ” сказал я, пряча инструмент под плащ и снова предлагая ему руку. Он тяжело оперся на нее. Мы продолжили наш маршрут в поисках Амонтильядо. Мы прошли через ряд низких арок, спустились, прошли дальше и, снова спустившись, оказались в глубоком склепе, в котором из-за затхлого воздуха наши факелы скорее тлели, чем горели.
  В самом отдаленном конце склепа оказался другой, менее просторный. Его стены были выложены человеческими останками, сваленными в своды над головой на манер великих парижских катакомб. Три стороны этого внутреннего склепа до сих пор украшены подобным образом. С четвертой кости были сброшены вниз и беспорядочно лежали на земле, образуя в одном месте холмик некоторого размера. В стене, обнажившейся таким образом из-за смещения костей, мы заметили тихое внутреннее углубление глубиной около четырех футов, шириной три и высотой шесть или семь. Само по себе оно, по-видимому, не предназначалось ни для чего особенного, а образовывало просто промежуток между двумя колоссальными опорами крыши катакомб и опиралось на одну из окружающих их стен из цельного гранита.
  Напрасно Фортунато, подняв свой тусклый факел, пытался заглянуть в глубину ниши. Его окончание слабый свет не позволял нам видеть.
  “ Продолжайте, ” сказал я. “ Вот Амонтильядо. Что касается Лучези...
  “ Он невежда, ” перебил мой друг, неуверенно шагнув вперед, в то время как я немедленно последовал за ним по пятам. В одно мгновение он достиг края ниши и, обнаружив, что его продвижение остановлено скалой, застыл в тупом замешательстве. Еще мгновение, и я приковал его к граниту. На его поверхности были две железные скобы, расположенные горизонтально на расстоянии около двух футов друг от друга. К одной из них крепилась короткая цепь, к другой - висячий замок. Набросив петли на талию, ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы закрепить их. Он был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться. Вытащив ключ, я отступил от ниши.
  “Проведите рукой, - сказал я, “ по стене; вы не можете не почувствовать запах селитры. Действительно, здесь очень сыро. Позвольте мне еще раз умолять вас вернуться. Нет? Тогда я определенно должен покинуть вас. Но сначала я должен оказать вам все те небольшие знаки внимания, которые в моих силах.
  - Амонтильядо! - воскликнул мой друг, еще не оправившийся от изумления.
  “Верно”, - ответил я. “Амонтильядо”.
  Произнося эти слова, я занялся грудой костей, о которой уже говорил. Отбросив их в сторону, я вскоре обнаружил некоторое количество строительного камня и строительного раствора. С помощью этих материалов и моего шпателя я начал энергично замуровывать вход в нишу.
  Едва я успел заложить первый ярус своей каменной кладки, как обнаружил, что опьянение Фортунато в значительной степени прошло. Самым ранним признаком, который я уловил, был низкий стонущий крик из глубины ниши. Это был не крик пьяного человека. Затем наступило долгое и упрямое молчание. Я уложил второй ярус, и третий, и четвертый; и тут я услышал яростную вибрацию цепи. Шум продолжался несколько минут, в течение которых, чтобы я мог прислушиваться к нему с большим удовлетворением, я прекратил свои труды и сел на кости. Когда, наконец, лязганье стихло, я снова взялся за мастерок и без перерыва закончил пятый, шестой и седьмой ярусы. Стена теперь была почти на уровне моей груди. Я снова остановился и, держа факел над каменной кладкой, бросил несколько слабых лучей на фигуру внутри.
  Череда громких и пронзительных криков, внезапно вырвавшихся из горла прикованного тела, казалось, яростно отбросила меня назад. На краткий миг я заколебался — я задрожал. Обнажив рапиру, я начал нащупывать ею нишу; но мысль о мгновении успокоила меня. Я положил руку на прочную ткань катакомб и почувствовал удовлетворение. Я снова подошел к стене. Я ответил на крики того, кто требовал. Я вторил им — я помогал — я превзошел их по громкости и силе. Я сделал это, и шум утих.
  Наступила полночь, и моя задача подходила к концу. Я завершил восьмой, девятый и десятый уровни. Я закончил часть последнего и одиннадцатого; оставалось установить и оштукатурить всего один камень. Я боролся с его весом; я частично установил его в предназначенное ему положение. Но тут из ниши донесся тихий смех, от которого у меня волосы на голове встали дыбом. За ним последовал печальный голос, в котором я с трудом узнал благородного Фортунато. Голос сказал —
  “Ha! ha! ха!—он! он!— действительно, очень хорошая шутка — превосходная шутка. Мы вдоволь посмеемся над этим в палаццо —хе! хе! хе! — за нашим вином —хе! хе! хе!”
  “ Амонтильядо! - Воскликнул я.
  “ Он! он! он!—он! он! он! — да, Амонтильядо. Но разве уже не поздно? Разве они не будут ждать нас во дворце, леди Фортунато и остальные? Давайте уйдем.
  “Да, - сказал я, - давайте уйдем”.
  -Ради всего святого, Монтрессор!”
  “Да, - сказал я, - ради всего Святого!”
  Но я тщетно вслушивался в эти слова, ожидая ответа. Я терял терпение. Я громко позвал:
  “Fortunato!”
  Никто не отвечает. Я позвал снова —
  “Fortunato!”
  Ответа по-прежнему не было. Я просунул факел в оставшееся отверстие и позволил ему упасть внутрь. В ответ раздался только звон колокольчиков. У меня заныло сердце — из-за сырости в катакомбах. Я поспешил покончить со своей работой. Я водрузил на место последний камень; я замазал его. Против новой каменной кладки я заново воздвиг старый вал из костей. Вот уже полвека ни один смертный не трогал их. В темпе requiescat!
  OceanofPDF.com
  БЕС ИЗВРАЩЕННЫЙ
  При рассмотрении способностей и импульсов — prima mobilia человеческой души - френологи не смогли выделить место для склонности, которая, хотя и очевидно существовала как радикальное, примитивное, ни к чему не приводящее чувство, была в равной степени упущена из виду всеми предшествовавшими им моралистами. В чистом высокомерии разума мы все упустили это из виду. Мы терпели его существование, ускользающее от наших чувств, исключительно из-за недостатка веры, будь то вера в Откровение или вера в Каббалу. Идея этого никогда не приходила нам в голову просто из-за его чрезмерности. Мы не видели необходимости в импульсе - в склонности. Мы не могли осознать его необходимость. Мы не могли бы понять, то есть мы не смогли бы понять, если бы понятие этого primum mobile когда—либо возникало само собой; мы не могли бы понять, каким образом это могло бы способствовать достижению целей человечества, временных или вечных. Нельзя отрицать, что френология и, в значительной степени, вся метафизика были придуманы a priori. Интеллектуальный или логичный человек, а не понимающий или наблюдательный, стремится выдумывать замыслы - диктовать цели Богу. Поняв таким образом, к своему удовлетворению, намерения Иеговы, на основе этих намерений он построил свои бесчисленные системы мышления. Например, в вопросе френологии мы сначала, что вполне естественно, пришли к выводу, что по замыслу Божества человек должен есть. Затем мы наделили человека органом, отвечающим за питание, и этот орган является бичом, с помощью которого Божество принуждает человека, волей-неволей-I, к употреблению пищи. Во-вторых, установив, что на то есть Божья воля, чтобы человек продолжал свой род, мы немедленно открыли орган влюбчивости. И так же обстоит дело с воинственностью, с идеальностью, с причинностью, с конструктивностью - короче говоря, с каждым органом, представляющим ли он склонность, моральное чувство или способность чистого интеллекта. И в этих принципах человеческой деятельности спурцхеймитяне, правы они или нет, частично или в целом, в принципе следовали по стопам своих предшественников, выводя и устанавливая все из предвзятого предназначения человека и на основании целей его Создателя.
  Было бы мудрее, было бы безопаснее классифицировать (если мы должны классифицировать) на основе того, что человек обычно или время от времени делал, и всегда время от времени делал, а не на основе того, что мы считали само собой разумеющимся, что Божество предназначило ему делать. Если мы не можем постичь Бога в его видимых делах, то как же тогда понять его непостижимые мысли, которые вызывают эти дела к существованию? Если мы не можем понять его в его объективных творениях, то как же тогда понять его существенные настроения и фазы творения?
  Индукция, апостериорная, привела бы френологию к признанию в качестве врожденного и примитивного принципа человеческих действий парадоксального явления, которое мы можем назвать извращенностью, за неимением более характерного термина. В том смысле, который я подразумеваю, это, по сути, мобиль без мотива, мотив без мотивировки. Посредством его побуждений мы действуем без постижимой цели; или, если это следует понимать как противоречие в терминах, мы можем настолько модифицировать суждение, что скажем, что посредством его побуждений мы действуем по той причине, по которой мы не должны not. Теоретически, никакая причина не может быть более неразумной, но, на самом деле, нет более сильной. С определенными умами, при определенных условиях, это становится абсолютно непреодолимым. Я не более уверен в том, что дышу, чем в том, что уверенность в неправильности какого-либо действия часто является той непобедимой силой, которая побуждает нас, и только она побуждает нас к его осуществлению. Эта подавляющая тенденция совершать зло ради самого зла также не допускает анализа или выделения скрытых элементов. Это радикальный, примитивный импульс — элементарный. Мне известно, что кто-то скажет, что когда мы упорствуем в действиях, потому что чувствуем, что не должны упорствовать в них, наше поведение является всего лишь модификацией того, что обычно вытекает из воинственности френологии. Но первый взгляд покажет ошибочность этой идеи. Френологическая воинственность имеет своей сутью необходимость самозащиты. Это наша защита от травм. Его принцип касается нашего благополучия; и таким образом, желание быть здоровым возбуждается одновременно с его развитием. Отсюда следует, что желание быть здоровым должно возбуждаться одновременно с любым принципом, который должен быть просто модификацией воинственности, но в случае того, что я называю извращенностью, желание быть здоровым не только не возбуждается, но и возникает сильно антагонистическое чувство.
  Обращение к собственному сердцу - это, в конце концов, лучший ответ на только что замеченную софистику. Никто, кто доверчиво консультируется и тщательно подвергает сомнению собственную душу, не будет склонен отрицать всю радикальность рассматриваемой склонности. Она не более непонятна, чем отличительна. Не живет ни одного человека, которого в какой-то период не мучило бы, например, искреннее желание помучить слушателя околичностями. Говорящий осознает, что он вызывает недовольство; у него есть все намерения понравиться, он обычно краток, точен и ясен; самый лаконичный и яркий язык изо всех сил пытается сорваться с его языка; он лишь с трудом сдерживается, чтобы не выплеснуть его; он боится гнева того, к кому обращается, и осуждает его; и все же его поражает мысль, что при определенных оборотах и скобках этот гнев может быть вызван. Этой единственной мысли достаточно. Импульс перерастает в желание, желание - в вожделение, желание - в неконтролируемую тоску, и этой тоске (к глубокому сожалению и огорчению говорящего и вопреки всем последствиям) потакают.
  Перед нами стоит задача, которую необходимо выполнить как можно скорее. Мы знаем, что промедление будет губительным. Самый важный кризис в нашей жизни громко требует немедленной энергии и действий. Мы сияем, мы охвачены нетерпением приступить к работе, от предвкушения великолепного результата которой горят все наши души. Это должно быть предпринято сегодня, и все же мы откладываем это на завтра; и почему? Ответа нет, за исключением того, что мы чувствуем себя порочными, используя это слово без понимания принципа. Наступает завтрашний день, а с ним и более нетерпеливое стремление выполнить свой долг, но с этим самым усилением беспокойства приходит также безымянная, положительно пугающая, потому что непостижимая, жажда отсрочки. С течением времени это страстное желание набирает силу. Близок последний час для действий. Мы дрожим от ярости внутреннего конфликта — определенного с неопределенным, субстанции с тенью. Но, если борьба зашла так далеко, то преобладает тень, — мы боремся напрасно. Бьют часы, и это звон колокола по нашему благополучию. В то же время это шантеклер-обращение к призраку, который так долго внушал нам благоговейный трепет. Он улетает — он исчезает - мы свободны. Возвращается старая энергия. Мы будем трудиться сейчас. Увы, слишком поздно!
  Мы стоим на краю пропасти. Мы заглядываем в бездну — нас тошнит и кружится голова. Наш первый импульс - уклониться от опасности. Необъяснимым образом мы остаемся. Постепенно наша тошнота, головокружение и ужас сливаются в облако безымянных чувств. Постепенно, еще более незаметно, это облако приобретает форму, как пар из бутылки, из которой возник гений из "Тысячи и одной ночи". Но из этого нашего облака на краю пропасти вырастает осязаемая фигура, гораздо более ужасная, чем любой гений или любой демон из сказки, и все же это всего лишь мысль, хотя и страшная, и от нее до мозга костей пробирает холодок от неистового восторга перед ее ужасом. Это всего лишь представление о том, каковы были бы наши ощущения во время стремительного падения с такой высоты. И это падение — это стремительное уничтожение — именно по той причине, что оно включает в себя один из самых ужасных и омерзительных образов смерти и страдания, которые когда—либо представлялись нашему воображению, - именно по этой причине мы сейчас наиболее ярко желаем этого. И поскольку наш разум яростно удерживает нас от края пропасти, поэтому мы наиболее стремительно приближаемся к нему. В природе нет страсти столь демонически нетерпеливой, как у того, кто, содрогаясь на краю пропасти, таким образом обдумывает прыжок. Позволить себе хоть на мгновение какую-либо попытку поразмыслить - значит неминуемо погибнуть; ибо размышление лишь побуждает нас воздерживаться, и поэтому, я говорю, мы не можем. Если нет дружеской руки, которая остановила бы нас, или если мы терпим неудачу во внезапной попытке отступить от пропасти, мы падаем и погибаем.
  Сколько бы мы ни рассматривали подобные действия, мы обнаружим, что они являются результатом исключительно духа Извращенности. Мы совершаем их, потому что чувствуем, что не должны. За этим нет никакого внятного принципа; и мы могли бы, действительно, посчитать эту извращенность прямым подстрекательством Архидемона, если бы не было известно, что время от времени она действует во благо.
  Я сказал так много, чтобы в какой—то мере я мог ответить на ваш вопрос - чтобы я мог объяснить вам, почему я здесь, — чтобы я мог поручить вам то, что будет иметь хотя бы слабое представление о причине ношения мной этих оков и содержания меня в этой камере осужденных. Если бы я не был таким многословным, вы могли бы либо совсем неправильно понять меня, либо, вместе с толпой, посчитать меня сумасшедшим. Как бы то ни было, вы легко поймете, что я одна из многих бесчисленных жертв Беса Извращенного.
  Невозможно представить, чтобы какое-либо деяние могло быть совершено с более тщательным обдумыванием. Неделями, месяцами я размышлял о способах убийства. Я отверг тысячу схем, потому что их осуществление предполагало вероятность обнаружения. В конце концов, читая французские мемуары, я наткнулся на рассказ о почти смертельной болезни, случившейся с мадам Плово из-за случайно отравленной свечи. Эта идея сразу же поразила мое воображение. Я знал о привычке моей жертвы читать в постели. Я также знал, что его квартира была узкой и плохо проветривалась. Но мне не нужно досаждать вам дерзкими подробностями. Мне нет нужды описывать, с какой легкостью я заменил в подсвечнике в его спальне восковую свечу моего собственного изготовления на ту, что я там нашел. На следующее утро он был обнаружен мертвым в своей постели, и вердикт коронера гласил: “Смерть по милости Божьей”.
  После того, как я унаследовал его поместье, у меня все шло хорошо в течение многих лет. Мысль о том, что меня могут обнаружить, ни разу не приходила мне в голову. От остатков роковой свечи я сам тщательно избавился. Я не оставил ни малейшего намека на зацепку, с помощью которой можно было бы осудить или даже заподозрить меня в преступлении. Непостижимо, какое глубокое чувство удовлетворения возникло в моей груди, когда я подумал о своей абсолютной безопасности. В течение очень долгого периода времени я привык упиваться этим чувством. Это доставляло мне больше настоящего удовольствия, чем все простые мирские преимущества, проистекающие из моего греха. Но, наконец, наступила эпоха, из которой приятное чувство переросло, путем едва заметных градаций, в навязчивую и беспокоящую мысль. Оно беспокоило, потому что преследовало. Я едва мог избавиться от него хоть на мгновение. Это довольно обычное дело - испытывать такое раздражение из-за звона в ушах или, скорее, в наших воспоминаниях от звучания какой-нибудь обычной песни или каких-нибудь невпечатляющих отрывков из оперы. И мы не станем меньше мучиться, если песня сама по себе будет хорошей, а оперная аура достойной внимания. Таким образом, в конце концов, я постоянно ловил себя на том, что размышляю о своей безопасности и повторяю вполголоса фразу: “Я в безопасности”.
  Однажды, прогуливаясь по улицам, я остановил себя на том, что пробормотал вполголоса эти обычные слоги. В порыве раздражения я переделал их так: “Я в безопасности ... Я в безопасности ... да... если я не настолько глуп, чтобы открыто признаться!”
  Не успел я произнести эти слова, как почувствовал, как ледяной холод подкрался к моему сердцу. У меня был некоторый опыт в подобных приступах извращенности (природу которых я затруднялся объяснить), и я хорошо помнил, что ни в одном случае мне не удавалось успешно противостоять их атакам. И теперь мое собственное случайное самовнушение о том, что я, возможно, достаточно глуп, чтобы признаться в убийстве, в котором я был виновен, встало передо мной, как будто сам призрак того, кого я убил, - и поманило меня к смерти.
  Сначала я сделал усилие, чтобы стряхнуть с себя этот кошмар души. Я шел энергично — быстрее — еще быстрее - и наконец побежал. Я почувствовал сводящее с ума желание закричать вслух. Каждая последующая волна мыслей наполняла меня новым ужасом, ибо, увы! Я хорошо, слишком хорошо понимал, что думать в моей ситуации - значит погибнуть. Я все равно ускорил шаг. Я несся как сумасшедший по переполненным улицам. Наконец, население подняло тревогу и погналось за мной. Тогда я почувствовал, что моя судьба решена. Если бы я мог вырвать себе язык, я бы сделал это, но грубый голос зазвучал в моих ушах — еще более грубая хватка схватила меня за плечо. Я обернулся — у меня перехватило дыхание. На мгновение я испытал все муки удушья; я ослеп, оглох и у меня закружилась голова; и тут какой-то невидимый дьявол, как мне показалось, ударил меня своей широкой ладонью по спине. Долго скрываемая тайна вырвалась наружу из моей души.
  Они говорят, что я говорил отчетливо, но с заметным ударением и страстной торопливостью, как будто боялся, что меня прервут, прежде чем закончить короткие, но содержательные фразы, которые обрекли меня на виселицу и ад.
  Рассказав все, что было необходимо для полного судебного осуждения, я упал ниц в обмороке.
  Но зачем мне говорить больше? Сегодня я ношу эти цепи и нахожусь здесь! Завтра я буду свободен от пут!—но где?
  OceanofPDF.com
  ОСТРОВ ФЕЙ
  Nullus enim locus sine genio est.—Servius.
  “Музыка”, — говорит Мармонтель в тех “Рассказах Моро” (*1), которые во всех наших переводах мы упорно называем “Нравоучительными историями”, как бы в насмешку над их духом, - “музыка - это источник талантов, которые наслаждаются любовью; ты - автор завуалированных чувств”. Здесь он путает удовольствие, получаемое от сладостных звуков, со способностью их создавать. Не больше, чем любой другой талант, музыка способна доставлять полное наслаждение, когда нет второго лица, способного оценить ее применение. И только в сочетании с другими талантами он производит эффект, которым можно в полной мере насладиться в одиночестве. Идея, которую рассказчик либо не сумел четко сформулировать, либо принес в жертву своей национальной любви к точке зрения, несомненно, очень убедительна: музыка высшего порядка наиболее полно оценивается, когда мы исключительно одни. Предложение в такой форме сразу же будет принято теми, кто любит лиру ради нее самой и ради ее духовного применения. Но есть одно удовольствие, все еще доступное падшим смертным, и, возможно, только одно — которое в еще большей степени, чем музыка, обязано сопутствующему чувству уединения. Я имею в виду счастье, испытываемое при созерцании природного пейзажа. По правде говоря, человек, который хочет по-настоящему узреть славу Божью на земле, должен в одиночестве созерцать эту славу. Для меня, по крайней мере, присутствие — не только человеческой жизни, но и жизни в любой другой форме, кроме зеленых растений, которые растут на почве и лишены голоса, — является пятном на пейзаже, находится в состоянии войны с гениальностью сцены. Я люблю, действительно, рассматривать темные долины, и серые скалы, и воды, которые тихо улыбаются, и леса, которые вздыхают в тревожном сне, и гордые бдительные горы, которые смотрят на все сверху вниз, — я люблю рассматривать их самих по себе, как колоссальные части одного огромного живого и чувствующего целого — целого, форма которого (форма сферы) наиболее совершенна и всеобъемлюща из всех; чей путь пролегает среди планет—партнеров; чья кроткая служанка - луна, чей промежуточный властелин - солнце; чья жизнь - вечность, чья мысль - это то, что о Боге; чье наслаждение - знание; чьи судьбы теряются в необъятности, чье осознание самих себя сродни нашему собственному осознанию животных, населяющих мозг, - существа, которое мы, следовательно, рассматриваем как чисто неодушевленное и материальное во многом так же, как эти животные должны относиться к нам.
  Наши телескопы и математические исследования со всех сторон убеждают нас — несмотря на косноязычие наиболее невежественных представителей духовенства, — что пространство, а следовательно, и объем, являются важным фактором в глазах Всемогущего. Циклы, по которым движутся звезды, наилучшим образом приспособлены для эволюции как можно большего числа тел без столкновений. Формы этих тел точно таковы, что в пределах данной поверхности они включают в себя максимально возможное количество вещества; — в то время как сами поверхности расположены таким образом, чтобы вместить более плотное население, чем могло бы вместиться на тех же поверхностях, расположенных иным образом. То, что само пространство бесконечно, поскольку может существовать бесконечность материи, заполняющей его, также не является аргументом против того, что объем является объектом Бога. И поскольку мы ясно видим, что наделение материи жизненностью является принципом — действительно, насколько позволяют наши суждения, ведущим принципом в действиях Божества, — едва ли логично воображать, что это ограничивается областями мгновения, где мы ежедневно наблюдаем это, и не распространяется на области великого. Поскольку мы находим цикл за циклом без конца, и все же все вращается вокруг одного далекого центра, который является Божественной главой, не можем ли мы аналогичным образом предположить таким же образом жизнь внутри жизни, меньшее внутри большего, и все внутри Божественного Духа? Короче говоря, мы безумно заблуждаемся из-за самоуважения, полагая, что человек, будь то в его временной или будущей судьбе, имеет большее значение во вселенной, чем тот огромный “кусок долины”, который он возделывает и презирает, и которому он отказывает в душе по одной лишь более серьезной причине, чем то, что он не видит его в действии. (*2)
  Эти фантазии и подобные им всегда придавали моим медитациям среди гор и лесов, у рек и океана оттенок того, что обычный мир не преминул бы назвать фантастическим. Мои странствия среди таких пейзажей были многочисленными, дальновидными и часто уединенными; и интерес, с которым я бродил по многим тусклым, глубоким долинам или вглядывался в отражение Неба во многих ярких озерах, был интересом, значительно углубленным мыслью о том, что я бродил и вглядывался в одиночку. Каким легкомысленным французом был тот, кто сказал, ссылаясь на хорошо известную работу Циммермана, что “одиночество - это выбор прекрасной женщины; может быть, мы добьемся чего-то ужасного, если выберем одиночество - это выбор прекрасной женщины?” С эпиграммой нельзя не согласиться, но необходимость - это то, чего не существует.
  Это было во время одного из моих одиноких путешествий, среди далеких горных районов, запертых внутри гор, среди печальных рек и меланхоличных тарнов, извивающихся или спящих внутри всего, — я случайно наткнулся на некий ручей и остров. Я неожиданно наткнулся на них в густой июньской листве и бросился на траву под ветвями незнакомого пахучего кустарника, чтобы подремать, созерцая эту сцену. Я чувствовал, что только так я должен смотреть на это — таков был характер фантазии, который оно носило.
  Со всех сторон — за исключением запада, где солнце уже почти садилось, — поднимались зеленые стены леса. Маленькая речка, которая резко поворачивала в своем русле и поэтому сразу же пропадала из виду, казалось, не имела выхода из своей тюрьмы, но была поглощена темно-зеленой листвой деревьев на востоке, в то время как с противоположной стороны (так мне показалось, когда я долго лежал и смотрел вверх) в долину бесшумно и непрерывно низвергался богатый золотисто-малиновый водопад из небесных фонтанов заката.
  Примерно на середине короткой панорамы, открывшейся моему мечтательному взору, на дне ручья лежал маленький круглый остров, густо покрытый зеленью.
  Берег и тень там так сливались,
   Что каждое казалось подвешенным в воздухе —
  прозрачная вода была такой зеркальной, что едва ли можно было сказать, в какой точке изумрудного дерна начиналось ее кристальное владычество.
  Мое положение позволило мне охватить единым взглядом как восточную, так и западную оконечности островка; и я заметил необычайно заметную разницу в их аспектах. Последнее было одним сияющим гаремом садовых красавиц. Оно сияло и краснело под косыми солнечными лучами и прямо-таки смеялось цветами. Трава была короткой, пружинистой, душистой и с вкраплениями асфоделей. Деревья были гибкими, веселыми, прямостоячими - яркими, стройными и грациозными, с восточной фигурой и листвой, с гладкой, глянцевой и разноцветной корой. Казалось, во всем чувствовалась глубокая жизнь и радость; и хотя с небес не дул ни малейший ветерок, все же каждая вещь двигалась благодаря нежным порханиям туда-сюда бесчисленных бабочек, которых можно было бы принять за тюльпаны с крыльями. (*4)
  Другая, восточная оконечность острова была погружена в самую черную тень. Мрачный, но прекрасный и мирный мрак здесь пронизывал все. Деревья были темного цвета и скорбны по форме и положению, сплетаясь в печальные, торжественные и призрачные формы, которые передавали идеи смертной скорби и безвременной кончины. Трава приобрела глубокий оттенок кипариса, и верхушки ее стеблей поникли, и тут и там среди нее виднелось множество маленьких неприглядных холмиков, низких, узких и не очень длинных, которые походили на могилы, но таковыми не являлись; хотя по ним и повсюду карабкались рута и розмарин. Тень деревьев тяжело падала на воду и, казалось, погружалась в нее, пропитывая глубины стихии темнотой. Мне показалось, что каждая тень по мере того, как солнце опускалось все ниже и ниже, угрюмо отделялась от породившего ее ствола и таким образом поглощалась потоком; в то время как другие тени на мгновение появлялись из деревьев, занимая место своих предшественников, погребенных таким образом.
  Эта идея, однажды овладев моей фантазией, сильно возбудила ее, и я тотчас же погрузился в размышления. “Если когда-либо остров был заколдован, - сказал я себе, - то это он. Это пристанище немногих добрых фей, оставшихся после крушения расы. Принадлежат ли эти зеленые могилы им? — или они отказываются от своей сладкой жизни, как человечество отказывается от своей собственной? Умирая, разве они скорее не угасают скорбно, отдавая Богу мало-помалу свое существование, как эти деревья отдают тень за тенью, истощая свою субстанцию до полного растворения? Чем истощающееся дерево является для воды, которая впитывает его тень, становясь еще чернее от того, на что оно охотится, не может ли жизнь Феи быть для смерти, которая поглотит ее?”
  Пока я так размышлял с полузакрытыми глазами, в то время как солнце быстро клонилось к закату, а вихревые течения носились вокруг острова, неся на своей груди большие, ослепительно белые хлопья коры платана - хлопья, которые в их разнообразном расположении на воде живое воображение могло бы превратить во все, что ему заблагорассудится, — пока я так размышлял, мне показалось, что очертания одной из тех самых фей, о которых я размышлял, медленно пробирались в темноту из света на западном конце острова. остров. Она стояла прямо в необычайно хрупком каноэ и подгоняла его всего лишь призрачным подобием весла. Находясь под воздействием затяжных солнечных лучей, ее поза, казалось, свидетельствовала о радости, но печаль искажала ее, когда она проходила в тени. Она медленно скользила вперед и, наконец, обогнула островок и снова вошла в зону света. “ Переворот, который только что совершила Фея, ” продолжал я задумчиво, “ это цикл короткого года ее жизни. Она плыла всю зиму и все лето. Она на год приблизилась к смерти; ибо я не преминул заметить, что, когда она вошла в тень, ее тень упала с нее и была поглощена темной водой, сделав ее черноту еще чернее”.
  И снова появилась лодка и Фэй; но в поведении последней было больше заботы и неуверенности и меньше безудержной радости. Она снова выплыла из света во мрак (который на мгновение стал еще гуще), и снова ее тень упала от нее в эбеновую воду и растворилась в ее черноте. И снова и снова она совершала обход острова (в то время как солнце погружалось в свой сон), и с каждым выходом на свет в ее лице было все больше печали, в то время как оно становилось все слабее, все слабее и расплывчатее, и с каждым переходом во мрак от нее отходила все более темная тень, которая сливалась в тень еще более черную. Но, наконец, когда солнце совсем зашло, Фея, теперь уже просто призрак своей прежней сущности, безутешно отправилась со своей лодкой в район черного потока — и что она вообще оттуда выбралась, я не могу сказать, ибо все вокруг погрузилось во тьму, и я больше не видел ее волшебной фигуры.
  OceanofPDF.com
  СВИДАНИЕ
  Останься ради меня там! Я не подведу.
   Встретиться с тобой в этой пустой долине.
  (Свидетельство о смерти его жены, составленное Генри Кингом, епископом Чичестерским.)
  Злополучный и загадочный человек! — сбитый с толку блеском твоего собственного воображения и павший в пламени твоей собственной юности! Снова в воображении я вижу тебя! Еще раз твой облик предстал передо мной!—не—о! не таким, какой ты есть — в холодной долине и тени, — но таким, каким ты должен быть — растрачивать жизнь на великолепные размышления в этом городе смутных видений, твоей собственной Венеции, которая является любимым звездами Морским Элизиумом, и широкие окна палладианских дворцов которого с глубоким и горьким значением взирают вниз на тайны ее тихих вод. Да! Я повторяю это — таким, каким ты должен быть. Несомненно, существуют другие миры— отличные от этого, другие мысли— отличные от мыслей толпы, другие рассуждения, отличные от рассуждений софиста. Кто же тогда подвергнет сомнению твое поведение? кто винит тебя за твои часы мечтательности или осуждает эти занятия как растрату жизни, которые были всего лишь переливами твоей вечной энергии?
  Именно в Венеции, под крытой аркой, называемой Понте ди Соспири, я в третий или четвертый раз встретил человека, о котором говорю. Смутными воспоминаниями я вспоминаю обстоятельства той встречи. И все же я помню — ах! как я должен забыть? — глубокую полночь, Мост вздохов, красоту женщины и Гения Романтики, который ходил взад и вперед по узкому каналу.
  Ночь выдалась на редкость мрачной. Большие часы на площади пробили пятый час итальянского вечера. Площадь Кампанила была тихой и пустынной, а огни в старом герцогском дворце быстро гасли. Я возвращался домой с Пьяцетты по Большому каналу. Но когда моя гондола прибыла к устью канала Сан-Марко, женский голос из его глубины внезапно разорвал ночь одним диким, истеричным и долго продолжавшимся воплем. Пораженный этим звуком, я вскочил на ноги, в то время как гондольер, выпустив из рук свое единственное весло, потерял его в кромешной тьме без малейшего шанса на спасение, и, следовательно, мы были предоставлены течению, которое здесь переходит из большого русла в меньшее. Подобно огромному кондору в соболиных перьях, мы медленно спускались к Мосту Вздохов, когда тысячи факелов, вспыхивающих в окнах и спускающихся по лестницам герцогского дворца, внезапно превратили этот глубокий мрак в багровый и сверхъестественный день.
  Ребенок, выскользнувший из рук собственной матери, выпал из верхнего окна высокого здания в глубокий и тусклый канал. Тихие воды безмятежно сомкнулись над своей жертвой, и, хотя моя собственная гондола была единственной в поле зрения, многие отважные пловцы, уже плывшие по течению, тщетно искали на поверхности сокровища, которые, увы, должны были быть найдены! только внутри бездны. На широких черных мраморных плитах у входа во дворец, в нескольких шагах над водой, стояла фигура, которую с тех пор не может забыть ни один из тех, кто тогда видел. Это была маркиза Афродита — предмет обожания всей Венеции, веселейшая из веселых, самая прелестная там, где все были прекрасны, — но все же молодая жена старого и интригующего Ментони и мать этого прелестного ребенка, ее первого и единственного, который сейчас, глубоко под мутной водой, с горечью думал о ее сладких ласках и истощал свою короткую жизнь в борьбе за то, чтобы призвать ее имя.
  Она стояла одна. Ее маленькие босые серебристые ступни поблескивали в черном зеркале мрамора под ней. Ее волосы, еще только наполовину выбившиеся на ночь из своего бального убора, под дождем бриллиантов рассыпались вокруг ее классической головы локонами, похожими на локоны юного гиацинта. Снежно-белая, похожая на газ драпировка, казалось, была едва ли не единственным прикрытием ее изящной фигуры; но воздух середины лета и полуночи был жарким, угрюмым и неподвижным, и никакое движение в самой статуеподобной фигуре не шевелило даже складок того облачка из пара, которое окутывало ее, как тяжелый мрамор окутывает Ниобу. И все же — странно сказать!— ее большие блестящие глаза не были устремлены вниз, на могилу, где покоилась ее самая светлая надежда, — они смотрели совсем в другом направлении! Тюрьма Старой Республики, я думаю, самое величественное здание во всей Венеции — но как могла эта дама так пристально смотреть на нее, когда под ней лежал, задыхаясь, ее единственный ребенок? Вон та темная, мрачная ниша тоже зияет прямо напротив окна ее комнаты — что же тогда могло быть в ее тенях — в ее архитектуре - в ее увитых плющом торжественных карнизах, — чему маркиза ди Ментони не удивлялась тысячу раз раньше? Чепуха!Кто не помнит, что в такое время, как это, глаз, подобно разбитому зеркалу, множит образы своего горя и видит в бесчисленных отдаленных местах горе, которое совсем рядом?
  На много ступеней выше маркизы, под аркой водных ворот, стояла в полном облачении сатироподобная фигура самого Ментони. Время от времени он был занят игрой на гитаре и, казалось, скучал до самой смерти, поскольку время от времени давал указания по выздоровлению своего ребенка. Ошеломленный и ошеломленный, я сам был не в силах сдвинуться с вертикального положения, которое принял, впервые услышав крик, и, должно быть, предстал взорам взволнованной группы призрачным и зловещим, поскольку с бледным лицом и окоченевшими конечностями я плыл среди них в этой погребальной гондоле.
  Все усилия оказались напрасными. Многие из самых энергичных участников поисков ослабили свои усилия и погрузились в мрачную печаль. Казалось, у ребенка было мало надежды (насколько меньше, чем у матери!), Но теперь из той темной ниши, которая, как уже упоминалось, была частью Старой республиканской тюрьмы и выходила за решетку маркизы, в пределах досягаемости света выступила закутанная в плащ фигура и, на мгновение задержавшись на краю головокружительного спуска, головой вперед бросилась в канал. Когда мгновение спустя он стоял, держа на руках все еще живого и дышащего ребенка, на мраморных плитах рядом с маркизой, его плащ, отяжелевший от проливной воды, расстегнулся и, падая складками к его ногам, открыл изумленным зрителям изящную фигуру очень молодого человека, при звуке имени которого тогда звенела большая часть Европы.
  Избавитель не произнес ни слова. Но маркиза! Теперь она примет свое дитя — она прижмет его к своему сердцу — она прильнет к его маленькому тельцу и задушит его своими ласками. Увы! чужие руки отняли его у незнакомца — чужие руки отняли его и унесли далеко, никем не замеченные, во дворец! И Маркиза! Ее губы — ее прекрасные губы дрожат; слезы собираются в ее глазах — тех глазах, которые, как акант Плиния, “мягкие и почти влажные”. Да! слезы собираются в этих глазах — и смотрите! вся женщина трепещет душой, и статуя оживает! Мы видим, как бледность мраморного лица, припухлость мраморной груди, саму чистоту мраморных ступней внезапно заливает прилив неудержимого пунцового цвета; и легкая дрожь пробегает по ее хрупкому телу, как нежный воздух в Неаполе по пышным серебристым лилиям в траве.
  Почему эта леди должна краснеть! На это требование нет ответа — за исключением того, что, покинув в нетерпеливой спешке и ужасе материнского сердца уединение своего собственного будуара, она забыла обуть свои крошечные ножки в туфельки и совершенно забыла накинуть на свои венецианские плечи подобающую им драпировку. Какая еще могла быть причина, по которой она так покраснела? — из-за взгляда этих диких, умоляющих глаз?— за необычное волнение этой трепещущей груди? — за судорожное пожатие этой дрожащей руки? — той руки, которая случайно коснулась руки незнакомца, когда Ментони входил во дворец. Какая могла быть причина для низкого — необычайно низкого тона тех ничего не значащих слов, которые леди поспешно произнесла, прощаясь с ним? “Ты победил”, — сказала она, или журчание воды обмануло меня. “Ты победил... через час после восхода солнца ... мы встретимся ... так что пусть будет так!”
  
  Суматоха утихла, огни во дворце погасли, и незнакомец, которого я теперь узнал, одиноко стоял на флагах. Его трясло от непостижимого волнения, и он огляделся в поисках гондолы. Я не мог поступить иначе, как предложить ему свои услуги, и он принял мою любезность. Взяв весло у водных ворот, мы вместе отправились в его резиденцию, при этом он быстро овладел собой и заговорил о нашем прежнем коротком знакомстве с явной сердечностью.
  Есть некоторые темы, к которым я с удовольствием отношусь скрупулезно. Личность незнакомца — позвольте мне называть его этим титулом, который для всего мира все еще оставался незнакомцем, — личность незнакомца является одним из таких сюжетов. Ростом он, возможно, был скорее ниже, чем выше среднего, хотя бывали моменты сильной страсти, когда его фигура действительно расширялась и опровергала это утверждение. Легкая, почти стройная симметрия его фигуры свидетельствовала скорее о той живости, которую он проявил на Мосту Вздохов, чем о той геркулесовой силе, которой он, как известно, без усилий пользовался в случаях более опасных чрезвычайных ситуаций. У него были рот и подбородок божества, необычные, дикие, полные, влажные глаза, тени которых варьировались от чисто орехового до насыщенного и блестящего черного цвета, и копна вьющихся черных волос, из—под которых через определенные промежутки выступал лоб необычной ширины, весь светлый и цвета слоновой кости, — я не видел более классически правильных черт лица, за исключением, возможно, мраморных черт лица императора Коммода. И все же его лицо было, тем не менее, одним из тех, которые все люди видели в какой-то период своей жизни и никогда впоследствии не видели снова. В нем не было особенного, устоявшегося преобладающего выражения, которое запечатлелось бы в памяти; лицо, увиденное и мгновенно забытое, но забытое со смутным и никогда не прекращающимся желанием вспомнить его. Не то чтобы дух каждой бурной страсти не мог в какой—то момент отбросить свой собственный отчетливый образ в зеркале этого лица, но зеркало, подобное зеркалу, не сохраняло никаких следов страсти, когда страсть уходила.
  Расставшись с ним в ночь нашего приключения, он попросил меня, как мне показалось, очень настойчиво, навестить его очень рано на следующее утро. Соответственно, вскоре после восхода солнца я оказался в его Палаццо, одном из тех огромных сооружений мрачного, но фантастического великолепия, которые возвышаются над водами Большого канала в окрестностях Риальто. Меня провели по широкой винтовой лестнице, выложенной мозаикой, в апартаменты, чье несравненное великолепие врывалось в открытую дверь настоящим сиянием, ослепляя меня и кружа голову от роскоши.
  Я знал, что мой знакомый богат. Репорт говорил о его имуществе в выражениях, которые я даже осмелился назвать нелепыми преувеличениями. Но, оглядываясь вокруг, я не мог заставить себя поверить, что богатство какого-либо подданного в Европе могло бы обеспечить то царственное великолепие, которое пылало вокруг.
  Хотя, как я уже сказал, взошло солнце, комната все еще была ярко освещена. По этому обстоятельству, а также по выражению усталости на лице моего друга я заключаю, что он не ложился спать всю предыдущую ночь. В архитектуре и украшениях зала очевидный замысел заключался в том, чтобы ослеплять и поражать. Мало внимания уделялось оформлению того, что технически называется сохранением, или национальным приличиям. Взгляд переходил от предмета к предмету и ни на чем не останавливался — ни на гротесках греческих художников, ни на скульптурах лучших итальянских времен, ни на огромной резьбе из неискушенного Египта. Богатые драпировки во всех уголках комнаты трепетали от вибрации низкой, меланхоличной музыки, происхождение которой так и не удалось установить. Чувства угнетали смешанные и противоречивые ароматы, исходившие от странных изогнутых курильниц, а также многочисленные вспыхивающие и мерцающие языки изумрудного и фиолетового огня. Лучи только что взошедшего солнца лились во все помещение через окна, каждое из которых состояло из единственного стекла малинового цвета. Отражаясь тысячью бликов от занавесок, которые ниспадали со своих карнизов подобно водопадам расплавленного серебра, лучи естественного великолепия, наконец, прерывисто смешались с искусственным светом и легли приглушенными массами на ковер из богатой, жидкой на вид ткани цвета чили голд.
  “Ha! ha! ха!—ха! ha! ха!” — рассмеялся хозяин, жестом приглашая меня сесть, когда я вошел в комнату, и откинулся во весь рост на оттоманку. — Я вижу, - сказал он, заметив, что я не могу сразу примириться с неожиданностью столь необычного приема. - Я вижу, вы поражены моей квартирой, моими статуями— моими картинами, моей оригинальностью в архитектуре и отделке мебели! совершенно опьянен, да, моим великолепием? Но простите меня, мой дорогой сэр (тут тон его голоса понизился до самой сердечности), простите меня за мой безжалостный смех. Вы казались таким донельзя удивленным. Кроме того, некоторые вещи настолько нелепы, что человек должен рассмеяться или умереть. Умереть со смехом, должно быть, самая славная из всех славных смертей! Сэр Томас Мор — очень прекрасным человеком был сэр Томас Мор — сэр Томас Мор умер, смеясь, вы помните. Также в "Абсурдах Равизия Текстора" есть длинный список персонажей, которые пришли к такому же великолепному концу. Знаете ли вы, однако, - продолжал он задумчиво, - что в Спарте (которая сейчас называется Палеохори), в Спарте, я говорю, к западу от цитадели, среди хаоса едва различимых руин, есть что-то вроде цоколя, на котором все еще можно прочесть буквы ΛΑΞΜ. Они, несомненно, являются частью ΓΕΛΑΞΜΑ. Так вот, в Спарте были тысячи храмов и святилищ тысячи различных божеств. Как чрезвычайно странно, что алтарь Смеха пережил все остальные! Но в данном случае, ” продолжил он, странно изменив голос и манеры, - я не имею права веселиться за ваш счет. Вы, наверное, были поражены. Европа не может произвести ничего более прекрасного, чем это, мой маленький королевский кабинет. Другие мои апартаменты ни в коем случае не такого порядка — просто ультрас модной безвкусицы. Это лучше, чем мода, не так ли? И все же стоит только увидеть, как это войдет в моду, то есть среди тех, кто мог себе это позволить ценой всего своего достояния. Однако я остерегался любой подобной профанации. За одним исключением, вы - единственное человеческое существо, кроме меня и моего камердинера, кто был допущен к тайнам этих имперских владений, поскольку они, как вы видите, были разукрашены!
  Я поклонился в знак признательности, поскольку ошеломляющее ощущение великолепия, благоухания и музыки, а также неожиданная эксцентричность его обращения и манер помешали мне выразить словами свою признательность за то, что я мог бы расценить как комплимент.
  “ Вот, ” продолжил он, вставая и опираясь на мою руку, пока прогуливался по квартире, “ здесь картины от греков до Чимабуэ и от Чимабуэ до наших дней. Как видите, многие из них выбраны без особого уважения к мнению Вирту. Однако все они являются подходящими гобеленами для такого помещения, как это. Здесь также представлены некоторые шедевры неизвестных великих; а здесь - незаконченные проекты людей, прославленных в свое время, сами имена которых проницательность академий заставила замолчать и меня. Что вы думаете, — сказал он, резко оборачиваясь, - что вы думаете об этой мадонне делла Пьета?
  “ Это принадлежит Гвидо! - Воскликнул я со всем присущим мне энтузиазмом, поскольку внимательно изучал его непревзойденную красоту. “ Это собственность Гвидо!—как вы могли заполучить это? — Она, несомненно, в живописи то же, что Венера в скульптуре.”
  “ Ха! ” сказал он задумчиво. “ Венера— прекрасная Венера?— Венера Медичи? — с миниатюрной головкой и золотистыми волосами? Часть левой руки (тут его голос понизился так, что его было с трудом слышно) и вся правая рука являются реставрациями; и в кокетстве этой правой руки заключается, я думаю, квинтэссенция всего жеманства. Отдай мне Канову! Аполлон тоже является копией — в этом не может быть сомнений — вот какой я слепой дурак, который не может узреть хваленое вдохновение Аполлона! Я не могу помочь — пожалейте меня!— Я не могу не отдать предпочтение Антиною. Разве не Сократ сказал, что скульптор нашел свою статую в мраморной глыбе? Тогда Микеланджело отнюдь не был оригинален в своем двустишии —
  ‘Non ha l’ottimo artista alcun concetto
   Che un marmo solo in se non circunscriva.’”
  Было замечено или должно быть замечено, что в манерах истинного джентльмена мы всегда ощущаем отличие от манер вульгарного человека, не будучи сразу в состоянии точно определить, в чем заключается это отличие. Допуская, что это замечание в полной мере относилось к внешнему поведению моего знакомого, я почувствовал, что в то богатое событиями утро оно еще более полно применимо к его нравственному складу и характеру. Я также не могу лучше определить ту особенность духа, которая, казалось, отделяла его так существенно от всех других человеческих существ, чем назвав это привычкой к напряженным и постоянным размышлениям, пронизывающим даже его самые тривиальные действия — вторгаясь в моменты его развлечения — и вплетаясь в самые вспышки его веселья, подобно гадюкам, которые выползают из глаз ухмыляющихся масок на карнизах вокруг храмов Персеполя.
  Однако я не мог не замечать, что в смешанном тоне легкомыслия и торжественности, с которым он быстро переходил к малозначительным вопросам, сквозила некоторая взволнованность — некоторая нервная елейность в действиях и речи — беспокойная возбудимость манер, которая всегда казалась мне необъяснимой, а в некоторых случаях даже вселяла в меня тревогу. Часто также, останавливаясь на середине предложения, начало которого он, по-видимому, забыл, он, казалось, прислушивался с глубочайшим вниманием, как будто либо в мгновенном ожидании посетителя, либо к звукам, которые, должно быть, существовали только в его воображении.
  Именно во время одной из таких задумчивостей или пауз кажущейся рассеянности, переворачивая страницу прекрасной трагедии поэта и ученого Политиано “Орфей" (первой трагедии итальянского происхождения), которая лежала рядом со мной на оттоманке, я обнаружил отрывок, подчеркнутый карандашом. Это был отрывок ближе к концу третьего акта — отрывок, полный самого волнующего волнения, — отрывок, который, хотя и запятнанный нечистотой, ни один мужчина не прочтет без трепета неизведанного чувства, ни одна женщина не вздохнет. Вся страница была испачкана свежими слезами, а на противоположном листе были следующие английские строки, написанные почерком, настолько непохожим на характерные почерки моих знакомых, что я с некоторым трудом узнал в нем его собственный:
  Ты была всем этим для меня, любимая,
       По чему тосковала моя душа — По
   Зеленому острову в море, любовь,
       Фонтан и святилище,
   Все увито сказочными фруктами и цветами;
       И все цветы были моими.
  
  Ах, мечта слишком яркая, чтобы длиться вечно!
       О, звездная Надежда, которая когда-то возникла,
   Но была затянута тучами!
       Голос из Будущего кричит:
   “Вперед!” — но из прошлого
       (Тусклая пропасть!) мой парящий дух лежит,
   Немой—неподвижный—ошеломленный!
  
  Ибо увы! увы! со мной
       Свет жизни больше нет.
   “Хватит... хватит... хватит”,
       (Такой язык прижимает торжественное море
   К пескам на берегу,)
       Расцветет пораженное громом дерево,
   Или воспарит пораженный орел!
  
  Теперь все мои часы - это транс;
       И все мои ночные сны
   Заключаются в том, куда смотрит темный глаз,
       И где мерцает твоя поступь,
   В каких неземных танцах,
       У каких итальянских ручьев.
  
  Увы! в то проклятое время
       Они понесли тебя по волнам,
   От Любви к титулованному возрасту и преступлению,
       И нечестивую подушку! —
   От меня и из нашего туманного края,
       Где плачет серебряная ива!
  То, что эти строки были написаны по—английски - на языке, с которым, как я полагал, их автор не был знаком, — не вызвало у меня особого удивления. Я был слишком хорошо осведомлен о масштабах его познаний и о том исключительном удовольствии, которое он получал, скрывая их от посторонних глаз, чтобы удивляться подобному открытию; но место встречи, должен признаться, вызвало у меня немалое изумление. Первоначально оно было написано "Лондон", а затем тщательно переработано — однако не настолько эффективно, чтобы скрыть это слово от внимательного взгляда. Говорю, это вызвало у меня немалое удивление; ибо я хорошо помню, что в предыдущем разговоре с другом я особенно интересовался, встречался ли он когда-нибудь в Лондоне с маркизой ди Ментони (которая в течение нескольких лет до замужества проживала в этом городе), когда его ответ, если я не ошибаюсь, дал мне понять, что он никогда не посещал столицу Великобритании. Я мог бы также упомянуть здесь, что я не раз слышал (не придавая, конечно, значения сообщениям, включающим в себя столько невероятного), что человек, о котором я говорю, был не только по рождению, но и по образованию англичанином.
  
  “Есть одна картина, — сказал он, не подозревая о моем внимании к трагедии, - есть еще одна картина, которую вы не видели”. И, откинув драпировку, он обнаружил портрет маркизы Афродиты в полный рост.
  Человеческое искусство не смогло бы сделать большего для изображения ее сверхчеловеческой красоты. Та же бесплотная фигура, которая стояла передо мной предыдущей ночью на ступенях герцогского дворца, снова стояла передо мной. Но в выражении лица, которое все время лучилось улыбкой, все еще таилась (непостижимая аномалия!) то прерывистое пятно меланхолии, которое всегда будет сочтено неотделимым от совершенства прекрасного. Ее правая рука была сложена на груди. Левой она указала вниз, на вазу причудливой формы. Одна маленькая сказочная ножка, единственная видимая, едва касалась земли; и, едва различимые в сверкающей атмосфере, которая, казалось, окружала и оберегала ее красоту, парила пара самых изящно воображаемых крыльев. Мой взгляд упал с картины на фигуру моего друга, и энергичные слова из "Бюсси д'Амбуаз"Чэпмена инстинктивно сорвались с моих губ:
  - Он там, наверху,
  , как римская статуя! Он будет стоять
   До тех пор, пока Смерть не сделает его мраморным!”
  “ Пойдемте, - сказал он наконец, поворачиваясь к столу из массивного серебра, покрытого богатой эмалью, на котором стояло несколько фантастически расписанных кубков и две большие этрусские вазы, выполненные по той же необычной модели, что и на переднем плане портрета, и наполненные, как я предположил, Иоганнисбергером. “ Пойдем, ” сказал он отрывисто, “ выпьем! Еще рано, но давай выпьем. Действительно рано, - задумчиво продолжил он, когда херувим с тяжелым золотым молотком огласил квартиру звоном первого часа после восхода солнца. - Действительно рано - но какое это имеет значение? давайте выпьем! Давайте совершим подношение тому величественному солнцу, которое эти безвкусные лампы и кадильницы так стремятся покорить!” И, заставив меня пообещать ему бокал вина, он быстро осушил один за другим несколько кубков вина.
  “ Мечтать, - продолжил он, возвращаясь к тону своей отрывочной беседы, поднося к яркому свету курильницы одну из великолепных ваз, “ мечтать было делом моей жизни. Поэтому, как вы видите, я создал для себя беседку мечты. Мог ли я воздвигнуть в сердце Венеции нечто лучшее? Вы действительно видите вокруг себя смесь архитектурных украшений. Целомудрие Ионии оскорблено допотопными приспособлениями, а египетские сфинксы распростерты на золотых коврах. И все же эффект неуместен для робкого одиночества. Приличия места и особенно времени - это пугала, которые пугают человечество от созерцания великолепия. Когда-то я сам был декоратором; но эта возвышенность безумия приелась моей душе. Теперь все это как нельзя лучше подходит для моей цели. Подобно этим арабесковым кадильницам, мой дух корчится в огне, и бред этой сцены готовит меня к более диким видениям той страны реальных грез, куда я сейчас стремительно удаляюсь ”. Тут он резко остановился, склонил голову к груди и, казалось, прислушивался к какому-то звуку, которого я не мог расслышать. Наконец, выпрямившись, он посмотрел вверх и процитировал строки епископа Чичестерского:
  “Останься ради меня там! Я не премину
   Встретиться с тобой в этой пустой долине”.
  В следующее мгновение, осознав силу вина, он растянулся во весь рост на оттоманке.
  На лестнице послышались быстрые шаги, и вскоре за ними последовал громкий стук в дверь. Я поспешил предупредить повторный переполох, когда в комнату ворвался паж из прислуги Ментони и срывающимся от волнения голосом произнес бессвязные слова: “Моя госпожа!— Моя госпожа!—Отравлена! —отравлена! О, прекрасная...о, прекрасная Афродита!”
  Сбитый с толку, я бросился к оттоманке и попытался пробудить в спящем ощущение поразительного разума. Но его конечности были напряжены, губы побагровели, а недавно сиявшие глаза были прикованы к смерти. Я отшатнулся к столу — моя рука наткнулась на треснувший и почерневший кубок — и сознание всей ужасной правды внезапно озарило мою душу.
  OceanofPDF.com
  ЯМА И МАЯТНИК
  Impia tortorum longos hic turba furores
   Sanguinis innocui, non satiata, aluit.
   Sospite nunc patria, fracto nunc funeris antro,
   Mors ubi dira fuit vita salusque patent.
  [Четверостишие, написанное для ворот рынка, которые будут возведены на месте дома якобинского клуба в Париже.]
  Я был болен — смертельно болен этой долгой агонией; и когда они наконец развязали меня и мне разрешили сесть, я почувствовал, что мои чувства покидают меня. Приговор — ужасный смертный приговор — был последним, отчетливо прозвучавшим, что достигло моих ушей. После этого звуки инквизиторских голосов, казалось, слились в один мечтательный неопределенный гул. Это передало моей душе идею революции— возможно, из-за ее ассоциации в воображении со скрежетом мельничного колеса. Это длилось недолго, потому что вскоре я больше ничего не услышал. И все же, какое—то время я видел - но с каким ужасным преувеличением! Я видел губы судей в черных мантиях. Они показались мне белыми — белее листа, на котором я вывожу эти слова, — и тонкими даже до гротеска; тонкими из-за интенсивности их выражения твердости, непоколебимой решимости, сурового презрения к человеческим пыткам. Я видел, что указы того, что для меня было Судьбой, все еще исходили из этих уст. Я видел, как они корчатся в смертельной ярости. Я увидел, как они складывают слоги моего имени, и вздрогнул, потому что ни один звук не получился. На несколько мгновений безумного ужаса я также увидел мягкое и почти незаметное колыхание соболиных драпировок, которыми были окутаны стены квартиры. И тут мой взгляд упал на семь высоких свечей, стоявших на столе. Сначала они носили вид милосердия и казались белыми и стройными ангелами, которые спасут меня; но затем, совершенно внезапно, на мой дух нахлынула смертельная тошнота, и я почувствовал, как каждая клеточка моего тела затрепетала, как будто я прикоснулся к проводу гальванической батареи, в то время как формы ангелов превратились в бессмысленные призраки с головешками пламени, и я увидел, что от них не будет никакой помощи. И тут в мое воображение, подобно богатой музыкальной ноте, прокралась мысль о том, какой сладостный покой должен быть в могиле. Мысль пришла мягко и украдкой, и, казалось, прошло много времени, прежде чем я полностью оценил ее; но как раз в тот момент, когда мой дух наконец пришел к тому, чтобы должным образом прочувствовать и принять ее, фигуры судей, словно по волшебству, исчезли у меня перед глазами; высокие свечи канули в небытие; их пламя полностью погасло; наступила кромешная тьма; все ощущения, казалось, были поглощены безумным стремительным нисхождением души в Ад. Тогда тишина, безмолвие, ночь были вселенной.
  Я был в обмороке, но все же не скажу, что полностью потерял сознание. Что из этого осталось, я не буду пытаться определить или даже описать; пока не все было потеряно. В самом глубоком сне — нет! В бреду — нет! В обмороке — нет! В смерти — нет! даже в могиле не все потеряно. Иначе для человека нет бессмертия. Пробуждаясь от самого глубокого сна, мы разрываем тонкую паутину какого-то сна. И все же через секунду после этого (настолько хрупкой могла быть эта паутина) мы не помним, что видели сон. Возвращение к жизни после обморока состоит из двух стадий: во-первых, ощущения ментального или духовного; во-вторых, ощущения физического существования. Кажется вероятным, что если бы, достигнув второй стадии, мы могли вспомнить впечатления от первой, мы нашли бы эти впечатления красноречивыми в воспоминаниях о пропасти за ее пределами. И эта пропасть — что? Как, по крайней мере, мы отличим его тени от теней гробницы? Но если впечатления от того, что я назвал первой стадией, не вспоминаются по желанию, то все же, после долгого перерыва, не приходят ли они непрошеными, в то время как мы удивляемся, откуда они берутся? Тот, кто никогда не падал в обморок, - это не тот, кто находит странные дворцы и дико знакомые лица в тлеющих углях; это не тот, кто созерцает парящие в воздухе печальные видения, которые многие, возможно, не видят; это не тот, кто размышляет над ароматом какого-нибудь нового цветка; это не тот, чей мозг становится сбитым с толку значением какой-нибудь музыкальной интонации, которая никогда прежде не привлекала его внимания.
  Среди частых и вдумчивых попыток вспомнить; среди серьезной борьбы за восстановление какого-либо признака состояния кажущегося небытия, в которое погрузилась моя душа, бывали моменты, когда я мечтал об успехе; были короткие, очень короткие периоды, когда я вызывал в воображении воспоминания, которые, как уверяет меня ясный разум более поздней эпохи, могли иметь отношение только к этому состоянию кажущейся бессознательности. Эти тени воспоминаний смутно рассказывают о высоких фигурах, которые молча поднимали и несли меня вниз — вниз - все еще вниз, — пока ужасное головокружение не охватило меня при одной мысли о бесконечности спуска. Они рассказывают также о смутном ужасе в моем сердце из-за неестественной неподвижности этого сердца. Затем приходит ощущение внезапной неподвижности во всем; как будто те, кто нес меня (ужасный поезд!), преодолели в своем спуске пределы безграничного и остановились от изнурительного труда. После этого я вспоминаю плоскость и сырость; и тогда все становится безумием — безумием памяти, которая занимается запретными вещами.
  Очень внезапно в мою душу вернулись движение и звук — неистовое биение сердца и звук его биения в моих ушах. Затем пауза, во время которой все пусто. Затем снова звук, и движение, и прикосновение — ощущение покалывания, пронизывающее мое тело. Затем простое осознание существования, без мыслей — состояние, которое длилось долго. Затем, очень внезапно, мысль, и содрогающий ужас, и искренняя попытка постичь мое истинное состояние. Затем сильное желание впасть в бесчувственность. Затем стремительное возрождение души и успешная попытка двигаться. А теперь полное воспоминание о суде, о судьях, о соболиных драпировках, о приговоре, о болезни, об обмороке. Затем я полностью забыл обо всем, что последовало; обо всем, что более поздний день и большая серьезность усилий позволили мне смутно вспомнить.
  Я так и не открыл глаза. Я почувствовал, что лежу на спине, не связанный. Я протянул руку, и она тяжело упала на что-то влажное и твердое. Там я позволил ему оставаться в течение многих минут, пока пытался представить, где и чем я мог бы быть. Я жаждал, но не осмеливался использовать свое видение. Я боялся первого взгляда на окружающие меня предметы. Дело было не в том, что я боялся увидеть что-то ужасное, а в том, что я пришел в ужас от того, что смотреть будет не на что. Наконец, с диким отчаянием в сердце, я быстро открыл глаза. Мои худшие мысли подтвердились. Чернота вечной ночи окутала меня. Я с трудом переводил дыхание. Густота темноты, казалось, угнетала и душила меня. Атмосфера была невыносимо спертая. Я все еще лежал тихо и пытался привести в действие свой разум. Я вспомнил инквизиторское разбирательство и попытался исходя из этого сделать вывод о моем реальном состоянии. Приговор был вынесен; и мне показалось, что с тех пор прошло очень много времени. И все же я ни на мгновение не считал себя действительно мертвым. Такое предположение, несмотря на то, что мы читаем в художественной литературе, совершенно несовместимо с реальным существованием; но где и в каком состоянии я был? Я знал, что приговоренные к смертной казни обычно умирали на аутодафе, и одно из таких заседаний состоялось в ту самую ночь, когда был назначен мой суд. Был ли я заключен в свою темницу в ожидании следующего жертвоприношения, которое не состоится в течение многих месяцев? Я сразу понял, что этого не могло быть. Жертвы были востребованы немедленно. Более того, в моей темнице, как и во всех камерах для осужденных в Толедо, были каменные полы, и свет не был полностью исключен.
  Страшная мысль внезапно прилила крови к моему сердцу, и на короткое время я снова впал в бесчувствие. Придя в себя, я сразу же вскочил на ноги, конвульсивно дрожа каждой клеточкой своего тела. Я дико размахивал руками над собой и вокруг себя во всех направлениях. Я ничего не чувствовал, но боялся сделать шаг, опасаясь, что мне помешают стены гробницы. Пот выступил из каждой поры и крупными холодными каплями выступил у меня на лбу. Мучительное ожидание стало наконец невыносимым, и я осторожно двинулся вперед, вытянув руки и вытаращив глаза из орбит в надежде уловить какой-нибудь слабый луч света. Я прошел еще много шагов, но по-прежнему кругом была темнота и пустота. Я вздохнул свободнее. Казалось очевидным, что моя судьба была, по крайней мере, не самой ужасной.
  И теперь, когда я все еще продолжал осторожно продвигаться вперед, в моей памяти всплыли тысячи смутных слухов об ужасах Толедо. О подземельях рассказывали странные вещи — я всегда считал их баснями, — но все же странные и слишком жуткие, чтобы повторять их, разве что шепотом. Был ли я оставлен умирать от голода в этом подземном мире тьмы; или какая судьба, возможно, еще более страшная, ожидала меня? Я слишком хорошо знал характер моих судей, чтобы сомневаться в том, что результатом будет смерть, причем смерть более чем обычно горькая. Режим и время - вот и все, что занимало или отвлекало меня.
  Мои вытянутые руки наконец наткнулись на какое-то твердое препятствие. Это была стена, по-видимому, каменной кладки — очень гладкая, скользкая и холодная. Я последовал за ним, ступая со всем осторожным недоверием, которое внушали мне некоторые старинные повествования. Этот процесс, однако, не давал мне возможности определить размеры моей темницы, поскольку я мог обойти ее кругом и вернуться к точке, из которой вышел, не осознавая этого факта; настолько однородной казалась стена. Поэтому я поискал нож, который был у меня в кармане, когда меня привели в камеру инквизиции; но он исчез; моя одежда была заменена на накидку из грубой саржи. Я подумывал о том, чтобы просунуть лезвие в какую-нибудь крошечную щель каменной кладки, чтобы определить отправную точку. Трудность, тем не менее, была всего лишь тривиальной, хотя в смятении моего воображения она поначалу казалась непреодолимой. Я оторвал часть подола от халата и разместил фрагмент во всю длину и под прямым углом к стене. Пробираясь ощупью по тюрьме, я не мог не наткнуться на эту тряпку, завершая обход. Так, по крайней мере, я думал; но я не учел ни размеров темницы, ни своей собственной слабости. Земля была влажной и скользкой. Некоторое время я шел, пошатываясь, потом споткнулся и упал. Чрезмерная усталость заставила меня оставаться распростертым; и сон вскоре овладел мной, пока я лежал.
  Проснувшись и протянув руку, я обнаружил рядом с собой буханку хлеба и кувшин с водой. Я был слишком измучен, чтобы размышлять об этом обстоятельстве, но ел и пил с жадностью. Вскоре после этого я возобновил свой обход тюрьмы и с большим трудом наткнулся наконец на фрагмент саржи. До того момента, как я упал, я насчитал пятьдесят два шага, а возобновив свой путь, я насчитал еще сорок восемь - когда добрался до "тряпки". Таким образом, всего было сто шагов; и, сделав два шага во двор, я предположил, что темница имеет пятьдесят ярдов в окружности. Однако я встречался со многими углами в стене, и поэтому не мог составить никакого представления о форме свода, поскольку невольно предполагал, что это свод.
  У меня не было особой цели — и уж точно никакой надежды — в этих исследованиях; но смутное любопытство побудило меня продолжить их. Отойдя от стены, я решил пересечь территорию загона. Сначала я действовал с особой осторожностью, потому что пол, хотя и казался твердым, был покрыт предательской слизью. В конце концов, однако, я набрался смелости и, не колеблясь, решительно шагнул вперед, стараясь пересекать как можно более прямую линию. Я продвинулся таким образом шагов на десять-двенадцать, когда остаток разорванного подола моего одеяния запутался у меня между ног. Я наступил на него и сильно ударился лицом.
  В суматохе, сопровождавшей мое падение, я не сразу осознал несколько поразительное обстоятельство, которое, однако, через несколько секунд после этого, когда я все еще лежал распростертым, привлекло мое внимание. Дело было так: мой подбородок упирался в пол тюрьмы, но мои губы и верхняя часть головы, хотя и казались расположенными на меньшей высоте, чем подбородок, ничего не касались. В то же время мой лоб, казалось, покрылся липкой испариной, а в ноздри ударил специфический запах разлагающегося гриба. Я вытянул вперед руку и вздрогнул, обнаружив, что упал на самый край круглой ямы, размеры которой, конечно, в данный момент у меня не было возможности определить. Ощупывая каменную кладку чуть ниже края, мне удалось сдвинуть небольшой фрагмент, и он упал в пропасть. В течение многих секунд я прислушивался к его раскатам, когда он ударялся о стенки пропасти во время своего спуска; наконец раздался глухой звук падения в воду, за которым последовало громкое эхо. В тот же момент раздался звук, напоминающий быстрое открывание и столь же быстрое закрывание двери наверху, в то время как слабый отблеск света внезапно вспыхнул во мраке и так же внезапно исчез.
  Я ясно видел уготованную мне участь и поздравлял себя со своевременной случайностью, благодаря которой я избежал ее. Еще один шаг до моего падения, и мир больше не видел меня. И смерть, которой я только что избежал, носила тот самый характер, который я считал сказочным и легкомысленным в рассказах об инквизиции. Для жертв его тирании существовал выбор между смертью с ее ужаснейшими физическими муками или смертью с ее самыми отвратительными моральными ужасами. Я был зарезервирован для последнего. От долгих страданий мои нервы были натянуты до такой степени, что я задрожал при звуке собственного голоса и стал во всех отношениях подходящим объектом для ожидавших меня пыток.
  Дрожа всем телом, я ощупью пробрался обратно к стене, решив скорее погибнуть там, чем подвергнуться ужасам колодцев, которых мое воображение теперь рисовало множество в различных положениях по всему подземелью. В другом состоянии духа у меня, возможно, хватило бы мужества немедленно покончить со своими страданиями, бросившись в одну из этих пропастей; но сейчас я был самым настоящим трусом. Не мог я забыть и то, что читал об этих ямах — что внезапное исчезновение жизни не входило в их самый ужасный план.
  Волнение духа не давало мне уснуть в течение многих долгих часов, но, наконец, я снова задремал. Проснувшись, я обнаружил рядом с собой, как и прежде, хлеб и кувшин с водой. Меня снедала жгучая жажда, и я залпом осушил сосуд. Должно быть, в него было подмешано снотворное, потому что едва я выпил, как меня охватила непреодолимая дремота. Глубокий сон овладел мной — сон, подобный сну смерти. Конечно, я не знаю, как долго это продолжалось; но когда я снова открыл глаза, предметы вокруг меня были видны. По дикому сернистому блеску, происхождение которого я сначала не мог определить, я смог разглядеть размеры тюрьмы.
  В его размерах я сильно ошибся. Весь контур его стен не превышал двадцати пяти ярдов. На несколько минут этот факт доставил мне массу напрасных хлопот; поистине напрасных! ибо что могло быть менее важным при ужасных обстоятельствах, которые меня окружали, чем простые размеры моей темницы? Но моя душа проявляла дикий интерес к мелочам, и я занялся попытками объяснить ошибку, которую я допустил при измерении. Наконец истина озарила меня. В моей первой попытке исследования я насчитал пятьдесят два шага до того момента, когда упал; тогда я, должно быть, находился в шаге или двух от фрагмента саржи; фактически, я почти обошел хранилище по кругу. Затем я заснул — и, проснувшись, я, должно быть, вернулся по своим следам - таким образом, предположив, что кругооборот почти вдвое больше, чем был на самом деле. Мое смятение помешало мне заметить, что я начал свой обход со стены слева, а закончил его стеной справа.
  Я тоже был обманут относительно формы ограждения. Нащупывая свой путь, я обнаружил множество углов и таким образом вывел идею большой неправильности; так сильно действует полная темнота на человека, пробуждающегося от летаргии или сна! Углы представляли собой просто несколько небольших углублений, или ниш, расположенных через нечетные промежутки. Общая форма тюрьмы была квадратной. То, что я принял за каменную кладку, теперь казалось железом или каким-то другим металлом в огромных пластинах, швы или стыки которых образовывали углубления. Вся поверхность этого металлического ограждения была грубо намалевана всеми отвратительными приспособлениями, которые породило могильное суеверие монахов. Фигуры демонов в угрожающем обличье, со скелетообразными формами и другие, более по-настоящему устрашающие изображения покрывали и уродовали стены. Я заметил, что очертания этих чудовищ были достаточно отчетливы, но цвета казались блеклыми и размытыми, как будто из-за воздействия влажной атмосферы. Теперь я заметил и каменный пол. В центре зияла круглая яма, из пасти которой я сбежал; но она была единственной в подземелье.
  Все это я видел смутно и с большим усилием — ибо мое личное состояние сильно изменилось во время сна. Теперь я лежал на спине, вытянувшись во всю длину, на чем-то вроде низкой деревянной рамы. К ней я был надежно привязан длинным ремнем, напоминающим подпругу. Она прошла множеством извилин вокруг моих конечностей и тела, оставив на свободе только голову и левую руку до такой степени, что я мог, приложив много усилий, добывать себе пищу из глиняной миски, которая стояла рядом со мной на полу. К своему ужасу, я увидел, что кувшин убрали. Я говорю "к своему ужасу", потому что меня снедала невыносимая жажда. Эту жажду, по—видимому, мои преследователи хотели возбудить, потому что на блюде было мясо, остро приправленное специями.
  Посмотрев вверх, я осмотрел потолок моей тюрьмы. Он находился примерно в тридцати или сорока футах над головой и был устроен так же, как боковые стены. На одной из его панелей все мое внимание приковала к себе очень необычная фигура. Это была нарисованная фигура Времени, как его обычно изображают, за исключением того, что вместо косы он держал то, что на первый взгляд я принял за изображение огромного маятника, какие мы видим на старинных часах. Однако было что-то во внешнем виде этой машины, что заставило меня присмотреться к ней повнимательнее. При этом я смотрел прямо на нее (поскольку она находилась непосредственно над моей собственной). Мне показалось, что я вижу его в движении. Мгновение спустя моя фантазия подтвердилась. Его взмах был коротким и, конечно, медленным. Я наблюдал за ним несколько минут, отчасти со страхом, но больше с удивлением. Наконец, устав наблюдать за его тупым движением, я перевел взгляд на другие предметы в камере.
  Мое внимание привлек легкий шум, и, посмотрев на пол, я увидел нескольких огромных крыс, бегающих по нему. Они вышли из колодца, который находился в пределах видимости справа от меня. Даже тогда, пока я смотрел, они подходили целыми отрядами, торопливо, с хищными глазами, привлеченные запахом мяса. Из-за этого требовалось много усилий и внимания, чтобы отпугнуть их.
  Прошло, наверное, полчаса, может быть, даже час (поскольку я плохо различал время), прежде чем я снова поднял глаза вверх. То, что я затем увидел, сбило меня с толку и поразило. Размах маятника увеличился почти на ярд. Как естественное следствие, его скорость также была намного больше. Но что больше всего встревожило меня, так это идея, которая ощутимо снизошла на меня. Теперь я заметил — с каким ужасом, нечего и говорить, — что его нижняя оконечность имела форму полумесяца из сверкающей стали, около фута в длину от рога к рогу; рога были направлены вверх, а нижний край, очевидно, был острым, как бритва. Также похожий на бритву, он казался массивным и тяжелым, сужаясь от края в твердую и широкую структуру наверху. Он был прикреплен к увесистому латунному стержню, и весь он шипел, раскачиваясь в воздухе.
  Я больше не мог сомневаться в участи, уготованной мне монашеской изобретательностью в пытках. Мое знакомство с ямой стало известно агентам инквизиции —яме, ужасы которой были уготованы такому смелому самоотводчику, как я, — яме, типичной для ада, и, по слухам, считавшейся Ultima Thule из всех их наказаний. Погружения в эту яму я избежал по чистой случайности, я знал, что неожиданность, или попадание в ловушку мучений, составляло важную часть всего гротеска этих смертей в подземельях. Поскольку я не смог упасть, в планы демона не входило сбрасывать меня в бездну; и поэтому (поскольку альтернативы не было) меня ожидало иное, более мягкое разрушение. Более мягкое! Я слегка улыбнулся в своей агонии, подумав о таком применении этого термина.
  Что толку рассказывать о долгих, очень долгих часах ужаса, более чем смертного, в течение которых я считал стремительные колебания стали! Дюйм за дюймом — строчка за строчкой — со снижением, заметным только с интервалами, которые казались вечностями, - оно спускалось все ниже и ниже! Прошли дни — возможно, прошло так много дней, — прежде чем он приблизился ко мне так близко, что обдал своим едким дыханием. Запах острой стали ударил мне в ноздри. Я молился — я утомлял небеса своими молитвами о более быстром спуске. Я обезумел и изо всех сил пытался заставить себя подняться, несмотря на взмах страшного ятагана. А потом я внезапно успокоился и лежал, улыбаясь сверкающей смерти, как ребенок какой-нибудь редкой безделушке.
  Последовал еще один период полной бесчувственности; он был кратким, потому что при повторном возвращении к жизни заметного падения маятника не произошло. Но, возможно, это длилось долго; потому что я знала, что были демоны, которые обратили внимание на мой обморок и которые могли бы с удовольствием остановить вибрацию. После моего выздоровления я тоже почувствовала себя очень — о! невыразимо — больной и слабый, как будто после долгого истощения. Даже среди мук того периода человеческая природа жаждала пищи. С мучительным усилием я вытянул левую руку, насколько позволяли мои путы, и завладел тем небольшим остатком, который сохранили мне крысы. Когда я положил кусочек его в рот, в моей голове промелькнула наполовину сформировавшаяся мысль о радости - о надежде. Но какое дело было мне до надежды? Как я уже сказал, это была наполовину оформившаяся мысль — у человека много таких, которые никогда не завершаются. Я чувствовал, что в нем была радость — надежда; но чувствовал также, что оно погибло в процессе своего формирования. Напрасно я боролся, чтобы усовершенствовать — вернуть его. Долгие страдания почти уничтожили все мои обычные умственные способности. Я был слабоумным — идиотом.
  Колебания маятника были перпендикулярны моему росту. Я увидел, что полумесяц предназначен для пересечения области сердца. Он порвал бы ткань моего халата — он вернулся бы и повторил свои действия — снова - и снова. Несмотря на ужасающе широкий размах (около тридцати футов или больше) и шипящую силу его падения, достаточную, чтобы пробить эти самые железные стены, все же в течение нескольких минут все, чего он достигнет, - это порвание моей одежды. И при этой мысли я остановился. Я не осмеливался идти дальше этого размышления. Я останавливался на этом с пристальным вниманием — как будто, останавливаясь на этом, я мог остановить здесь опускание стали. Я заставил себя поразмыслить о звуке полумесяца, когда он должен проходить по одежде, — о том особом волнующем ощущении, которое трение ткани производит на нервы. Я размышлял обо всем этом легкомыслии до тех пор, пока у меня не заныли зубы.
  Он полз вниз — неуклонно вниз. Я получал безумное удовольствие, сравнивая его скорость движения вниз с боковой. Направо—налево — далеко и широко - с воплем проклятого духа! к моему сердцу крадущейся поступью тигра! Я попеременно смеялся и выл по мере того, как та или иная идея становилась преобладающей.
  Вниз — конечно, безжалостно вниз! Он вибрировал в трех дюймах от моей груди! Я яростно боролась, пытаясь высвободить левую руку. Она была свободна только от локтя до кисти. Я с большим усилием смог дотянуться до последней, с тарелки рядом со мной, до рта, но не дальше. Если бы я разорвал крепления выше локтя, я бы схватил маятник и попытался остановить его. С таким же успехом я мог бы попытаться остановить лавину!
  Вниз — все еще непрерывно — все еще неотвратимо вниз! Я задыхался и боролся при каждой вибрации. Я конвульсивно сжимался при каждом ее взмахе. Мои глаза следили за его вращениями наружу или вверх с рвением самого бессмысленного отчаяния; они судорожно закрывались при спуске, хотя смерть была бы облегчением, о, каким невыразимым! И все же я дрожал каждым нервом при мысли о том, как незначительный сбой в работе механизма приведет к тому, что этот острый, сверкающий топор упадет мне на грудь. Именно надежда заставила нервы дрогнуть, а рамки сжаться. Это была надежда — надежда, которая торжествует на дыбе, — которая нашептывает приговоренным к смерти даже в застенках инквизиции.
  Я увидел, что каких-нибудь десять или двенадцать вибраций приведут сталь в действительный контакт с моей одеждой, и при этом наблюдении на мой дух внезапно снизошло все острое, собранное спокойствие отчаяния. Впервые за много часов — или, возможно, дней — я задумался. Теперь мне пришло в голову, что повязка, или покрывало, которым я был окутан, была уникальной. Я не был связан отдельной веревкой. Первый удар похожего на бритву полумесяца по любой части ленты отсоединил бы ее настолько, что ее можно было бы размотать с моей персоны с помощью моей левой руки. Но как страшна в таком случае близость стали! Как смертоносен результат малейшей борьбы! Более того, было ли вероятно, что приспешники палача не предвидели и не предусмотрели такой возможности? Было ли вероятно, что повязка пересекла мою грудь по траектории маятника? Боясь обнаружить, что моя слабая и, как мне казалось, последняя надежда рухнула, я настолько высоко поднял голову, что смог отчетливо разглядеть свою грудь. Покров окутал мои конечности и тело со всех сторон — за исключением пути разрушающего полумесяца.
  Едва я опустил голову в исходное положение, как в моем сознании вспыхнуло то, что я не могу описать лучше, чем как неоформленную половину той идеи освобождения, о которой я упоминал ранее, и лишь часть которой неопределенно всплывала в моем мозгу, когда я подносил еду к своим горящим губам. Теперь присутствовала вся мысль - слабая, едва ли разумная, едва ли определенная, — но все же целостная. Я немедленно приступил, с нервной энергией отчаяния, к попытке его исполнения.
  В течение многих часов в непосредственной близости от низкого каркаса, на котором я лежал, буквально кишели крысы. Они были дикими, дерзкими, прожорливыми — их красные глаза смотрели на меня так, словно они только и ждали неподвижности с моей стороны, чтобы сделать меня своей добычей. “К какой пище, - подумал я, - они привыкли в колодце?”
  Несмотря на все мои попытки помешать им, они съели все, кроме небольшого остатка содержимого тарелки. Я перешел к привычным качелям, или взмахам руки над блюдом; и, в конце концов, бессознательная равномерность движения лишила его эффекта. В своей прожорливости паразиты часто впивались своими острыми клыками в мои пальцы. Оставшимися частицами маслянистого и пряного яства я тщательно протер повязку везде, до чего мог дотянуться; затем, подняв руку с пола, я лежал неподвижно, затаив дыхание.
  Сначала голодные животные были поражены и напуганы переменой - прекращением движения. Они испуганно отпрянули назад; многие искали колодец. Но это длилось лишь мгновение. Я не напрасно рассчитывал на их прожорливость. Заметив, что я по-прежнему не двигаюсь, один или двое самых смелых вскочили на каркас и понюхали поверхность. Это, по-видимому, послужило сигналом к общему броску. От колодца они поспешили свежими отрядами. Они цеплялись за дерево - они преодолели его и сотнями прыгали на меня. Размеренное движение маятника их нисколько не беспокоило. Избегая его ударов, они занялись смазанной повязкой. Они напирали — они набрасывались на меня все большими кучами. Они извивались на моем горле; их холодные губы искали мои; я был наполовину задушен их непреодолимым давлением; отвращение, которому в мире нет названия, наполнило мою грудь и тяжелым холодом сжало мое сердце. Еще минута, и я почувствовал, что борьба окончена. Я ясно заметил, что повязка ослабла. Я знал, что более чем в одном месте она, должно быть, уже разорвана. С более чем человеческой решимостью я лежал неподвижно.
  Я не ошибся в своих расчетах и не напрасно терпел. Наконец я почувствовал, что свободен. Покрывало лентами свисало с моего тела. Но удар маятника уже давил мне на грудь. Он разорвал саржу халата. Он разрезал льняную ткань под ним. Она качнулась еще дважды, и острое чувство боли пронзило каждый нерв. Но момент спасения настал. По мановению моей руки мои избавители в смятении поспешили прочь. Уверенным движением — осторожным, боковым, съеживающимся и медленным — я выскользнул из объятий повязки и оказался вне досягаемости ятагана. По крайней мере, на данный момент я был свободен.
  Свободен! — и в руках инквизиции! Едва я ступил со своего деревянного ложа ужаса на каменный пол тюрьмы, как движение адской машины прекратилось, и я увидел, как какая-то невидимая сила втягивает ее сквозь потолок. Это был урок, который я принял отчаянно близко к сердцу. За каждым моим движением, несомненно, следили. Свободен!— Я избежал смерти только в одной форме агонии, чтобы быть преданным худшему, чем смерть, в какой-то другой. С этой мыслью я нервно поводил глазами по окружавшим меня железным барьерам. Было очевидно, что в квартире произошло что—то необычное - какая-то перемена, которую поначалу я не мог отчетливо оценить. В течение многих минут мечтательной и трепетной абстракции я терзал себя напрасными, ни с чем не связанными догадками. В этот период я впервые осознал происхождение сернистого света, озарявшего камеру. Он исходил из трещины шириной около полудюйма, простиравшейся полностью вокруг тюрьмы у основания стен, которые, таким образом, казались и были полностью отделены от пола. Я попытался, но, конечно, тщетно, заглянуть в отверстие.
  Когда я поднялся после этой попытки, тайна перемены в комнате сразу же дошла до моего понимания. Я заметил, что, хотя очертания фигур на стенах были достаточно отчетливыми, все же цвета казались размытыми и неопределенными. Эти цвета теперь приобрели и на мгновение приобретали поразительную и наиболее интенсивную яркость, которая придавала призрачным и дьявольским портретам вид, который мог бы взволновать даже более крепкие нервы, чем мои собственные. Демонические глаза, полные дикой и жутковатой живости, смотрели на меня в тысяче направлений, которых раньше не было видно, и мерцали зловещим блеском огня, который я не мог заставить свое воображение считать нереальным.
  Нереально!—Даже когда я дышал, в ноздри мне ударил запах раскаленного железа! Удушающий запах наполнил тюрьму! С каждым мгновением в глазах, смотревших на мои муки, разгорался все более яркий свет! Более насыщенный оттенок алого разлился по изображенным ужасам крови. Я задыхался! Я хватал ртом воздух! Не могло быть никаких сомнений в замысле моих мучителей — о! самый безжалостный! о! самый демонический из людей! Я отпрянул от раскаленного металла к центру камеры. При мысли о надвигающемся огненном разрушении мысль о прохладе колодца пролилась на мою душу, как бальзам. Я бросился к его смертоносному краю. Я устремил свой напряженный взор вниз. Яркий свет от загоревшейся крыши освещал его сокровенные уголки. И все же, на какой-то безумный миг мой дух отказался постигать значение того, что я увидел. Наконец, оно пробилось — оно пробило себе дорогу в мою душу — оно выжгло себя в моем содрогающемся рассудке. О! чтобы заговорил голос!—о! ужас!—о! любой ужас, только не этот! С воплем я бросилась с края площадки и закрыла лицо руками, горько рыдая.
  Жар быстро усиливался, и я снова поднял глаза, содрогаясь, как в приступе лихорадки. В камере произошла вторая перемена — и теперь перемена явно касалась формы. Как и прежде, поначалу я тщетно пытался оценить или понять происходящее. Но недолго я пребывал в сомнениях. Месть инквизиции была ускорена моим двойным побегом, и с Королем Ужасов больше не следовало развлекаться. Комната была квадратной. Я увидел, что два из ее железных углов теперь стали острыми - следовательно, два тупых. Пугающая разница быстро увеличилась с низким рокочущим звуком или стоном. В одно мгновение квартира приобрела форму ромба. Но на этом перемены не закончились — я не надеялся и не желал, чтобы они прекратились. Я мог бы прижать красные стены к груди, как одеяние вечного покоя. “Смерть, - сказал я, - любая смерть, но не в яме!” Дурак! мог ли я не знать, что в яму меня влекло раскаленное железо? Мог ли я противостоять его сиянию? или, если даже так, мог ли я противостоять его давлению? И теперь ромб становился все более плоским с быстротой, которая не оставляла мне времени на созерцание. Его центр и, конечно, наибольшая ширина приходились как раз на зияющую пропасть. Я отпрянул назад, но сомкнувшиеся стены безжалостно давили на меня. Наконец для моего обожженного и извивающегося тела не осталось ни дюйма опоры на твердый пол тюрьмы. Я больше не сопротивлялся, но душевная мука нашла выход в одном громком, долгом и последнем крике отчаяния. Я почувствовал, что балансирую на краю пропасти — я отвел глаза —
  Послышался нестройный гул человеческих голосов! Раздался громкий звук, как от множества труб! Раздался резкий скрежет, как от тысячи раскатов грома! Огненные стены хлынули обратно! Протянутая рука поймала мою, когда я падал, теряя сознание, в пропасть. Это была рука генерала Ласаля. Французская армия вошла в Толедо. Инквизиция находилась в руках своих врагов.
  OceanofPDF.com
  ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЕ ПОХОРОНЫ
  Есть определенные темы, интерес к которым всепоглощающий, но которые слишком ужасны для целей законной художественной литературы. Простой романтик должен избегать их, если он не хочет оскорбить или вызвать отвращение. С ними следует обращаться пристойно только тогда, когда суровость и величие Истины освящают и поддерживают их. Например, мы испытываем сильнейшую “приятную боль”, читая рассказы о переходе Березины, о землетрясении в Лиссабоне, о чуме в Лондоне, о Варфоломеевской резне или о том, как сто двадцать три узника были задушены в Черной дыре в Калькутте. Но в этих рассказах волнует факт, реальность, история. Как к выдумкам мы должны относиться с простым отвращением.
  Я упомянул несколько наиболее выдающихся и величественных бедствий, о которых известно; но в них масштабы, а не характер бедствия, так ярко поражают воображение. Мне нет нужды напоминать читателю, что из длинного и причудливого каталога человеческих несчастий я мог бы выбрать множество отдельных случаев, более насыщенных существенными страданиями, чем любая из этих обширных катастроф в целом. Поистине, истинное несчастье — предельное горе - является частным, а не рассеянным. То, что ужасные крайности агонии переносит человек-единица, а не человек-масса, - за это давайте возблагодарим милосердного Бога!
  Быть похороненным заживо - это, вне всякого сомнения, самая ужасная из этих крайностей, которая когда-либо выпадала на долю простого смертного. То, что она часто, очень часто падала, вряд ли будут отрицать те, кто думает. Границы, отделяющие Жизнь от Смерти, в лучшем случае туманны и расплывчаты. Кто скажет, где заканчивается одно и начинается другое? Мы знаем, что существуют болезни, при которых происходит полное прекращение всех очевидных функций жизненности, и все же при которых эти прекращения являются всего лишь так называемыми приостановками. Это всего лишь временные паузы в непостижимом механизме. Проходит определенный период, и какой-то невидимый таинственный принцип снова приводит в движение волшебные шестерни и волшебные колеса. Серебряная нить не была разорвана навсегда, а золотая чаша непоправимо разбита. Но где же тем временем была душа?
  Однако, помимо неизбежного вывода, априори что такие причины должны вызывать такие последствия - что хорошо известное возникновение подобных случаев приостановки жизнедеятельности должно естественным образом приводить время от времени к преждевременным погребениям, — помимо этого соображения, у нас есть прямые свидетельства медицины и обычного опыта, доказывающие, что огромное количество таких погребений действительно имело место. При необходимости я мог бы сразу сослаться на сотню хорошо проверенных примеров. Одно событие весьма примечательного характера, обстоятельства которого, возможно, еще свежи в памяти некоторых моих читателей, произошло не очень давно в соседнем городе Балтиморе, где вызвало болезненное, интенсивное и широко распространенное волнение. Жена одного из самых респектабельных граждан — известного юриста и члена Конгресса — была поражена внезапной и необъяснимой болезнью, которая полностью поставила в тупик мастерство ее врачей. После долгих страданий она умерла, или должна была умереть. На самом деле никто не подозревал, или у него не было причин подозревать, что она на самом деле не умерла. Она представляла собой все обычные проявления смерти. Лицо приобрело обычные заостренные и впалые очертания. Губы были обычной мраморной бледности. Глаза потускнели. В них не было тепла. Пульсация прекратилась. В течение трех дней тело оставалось непогребенным, в течение которых оно приобрело каменную жесткость. Короче говоря, похороны были поспешными из-за быстрого развития того, что предполагалось как разложение.
  Дама была помещена в свой семейный склеп, который в течение трех последующих лет оставался нетронутым. По истечении этого срока она была открыта для принятия саркофага; но, увы! какое страшное потрясение ожидало мужа, который лично распахнул дверь! Когда створки распахнулись наружу, какой-то предмет в белом с грохотом упал ему на руки. Это был скелет его жены в еще не истлевшем саване.
  Тщательное расследование показало, что она пришла в себя в течение двух дней после погребения; что из-за ее борьбы внутри гроба он упал с выступа или полки на пол, где был сломан настолько, что позволил ей сбежать. Лампа, случайно оставленная в гробнице с маслом, была найдена пустой; однако, возможно, она была израсходована в результате испарения. На последней из ступенек, ведущих вниз, в комнату ужасов, лежал большой обломок гроба, которым, по-видимому, она пыталась привлечь к себе внимание, ударив по железной двери. Пока она была занята таким образом, она, вероятно, упала в обморок или, возможно, умерла от ужаса; и, потерпев неудачу, ее саван запутался в какой-то железной конструкции, выступавшей наружу. Такой она оставалась, и такой она гнила, выпрямившись.
  В 1810 году во Франции произошел случай бесчеловечного обращения с живыми, сопровождавшийся обстоятельствами, которые позволяют утверждать, что правда действительно страннее вымысла. Героиней этой истории была мадемуазель Викторин Лафуркад, молодая девушка из знатной семьи, богатая и необыкновенно красивая. Среди ее многочисленных поклонников был Жюльен Боссюэ, бедный литератор, или парижский журналист. Его таланты и общее дружелюбие привлекли к нему внимание наследницы, которая, по-видимому, искренне любила его; но гордость за свое происхождение заставила ее, в конце концов, отвергнуть его и выйти замуж за месье Ренеля, банкира и дипломата довольно высокого ранга. Однако после женитьбы этот джентльмен пренебрегал ею и, возможно, даже более жестоко обращался с ней. Проведя с ним несколько ужасных лет, она умерла — по крайней мере, ее состояние так сильно напоминало смерть, что вводило в заблуждение каждого, кто ее видел. Она была похоронена - не в склепе, а в обычной могиле в деревне, где она родилась. Исполненный отчаяния и все еще воспламененный воспоминаниями о глубокой привязанности, влюбленный отправляется из столицы в отдаленную провинцию, в которой находится деревня, с романтической целью откопать труп и завладеть его пышными локонами. Он достигает могилы. В полночь он раскапывает гроб, открывает его и как раз убирает волосы, когда его останавливает открывание любимых глаз. Фактически, дама была похоронена заживо. Жизненные силы не совсем покинули ее, и ласки ее возлюбленного пробудили ее от летаргии, которую приняли за смерть. Он в отчаянии понес ее в свое жилище в деревне. Он применил некоторые мощные восстанавливающие средства, предложенные немалыми медицинскими знаниями. В конце концов, она пришла в себя. Она узнала своего спасителя. Она оставалась с ним до тех пор, пока постепенно полностью не восстановила свое первоначальное здоровье. Ее женское сердце не было непреклонным, и этого последнего урока любви было достаточно, чтобы смягчить его. Она подарила его Боссюэ. Она больше не возвращалась к своему мужу, но, скрыв от него свое воскрешение, бежала со своим возлюбленным в Америку. Двадцать лет спустя они вдвоем вернулись во Францию в убеждении, что время настолько сильно изменило внешность леди, что ее друзья не смогут ее узнать. Однако они ошиблись, поскольку при первой встрече месье Ренель действительно узнал свою жену и предъявил на нее права. Этому требованию она воспротивилась, и судебный трибунал поддержал ее в этом сопротивлении, решив, что особые обстоятельства по прошествии долгих лет не только справедливо, но и юридически лишили власти мужа.
  Лейпцигский “Хирургический журнал”, периодическое издание высокого авторитета и достоинств, которое не мешало бы перевести и переиздать какому-нибудь американскому книготорговцу, сообщает в последнем номере об очень печальном событии, связанном с этим персонажем.
  Артиллерийский офицер, человек гигантского роста и крепкого здоровья, будучи сброшенным с неуправляемой лошади, получил очень сильную контузию головы, от которой сразу потерял сознание; череп был слегка проломлен, но непосредственной опасности никто не опасался. Трепанация была проведена успешно. Ему пустили кровь и использовали множество других обычных средств для облегчения боли. Постепенно, однако, он впадал во все более и более безнадежное состояние оцепенения, и, наконец, все подумали, что он умер.
  Погода стояла теплая, и его похоронили с неприличной поспешностью на одном из общественных кладбищ. Его похороны состоялись в четверг. В следующее воскресенье территория кладбища, как обычно, была переполнена посетителями, и около полудня поднялось сильное волнение из-за заявления крестьянина о том, что, сидя на могиле офицера, он отчетливо почувствовал движение земли, как будто кто-то боролся под ней. Сначала на уверения этого человека обратили мало внимания, но его очевидный ужас и упорство, с которым он настаивал на своем рассказе, в конце концов произвели на толпу естественное действие. Поспешно были раздобыты лопаты, и могила, которая была позорно неглубокой, через несколько минут была так широко раскрыта, что показалась голова ее обитателя. Тогда он казался мертвым; но он сидел почти выпрямившись в своем гробу, крышку которого в своей яростной борьбе ему удалось частично приподнять.
  Его немедленно доставили в ближайшую больницу, и там объявили, что он все еще жив, хотя и находится в состоянии удушья. Через несколько часов он пришел в себя, узнал своих знакомых и отрывистыми фразами рассказал о своих мучениях в могиле.
  Из того, что он рассказал, было ясно, что он, должно быть, находился в сознании больше часа, находясь в нечеловеческом состоянии, прежде чем впасть в бесчувственность. Могила была небрежно и неплотно засыпана чрезвычайно пористой землей; и, таким образом, туда обязательно поступало немного воздуха. Он услышал шаги толпы наверху и попытался, в свою очередь, сделать так, чтобы его услышали. По его словам, именно суматоха на территории кладбища, казалось, пробудила его от глубокого сна, но как только он проснулся, то полностью осознал весь ужас своего положения.
  Этот пациент, как записано, чувствовал себя хорошо и, казалось, был на верном пути к окончательному выздоровлению, но стал жертвой шарлатанства медицинского эксперимента. Была применена гальваническая батарея, и он внезапно скончался в одном из тех экстатических пароксизмов, которые иногда она вызывает.
  Упоминание о гальванической батарее, тем не менее, вызывает в моей памяти хорошо известный и весьма экстраординарный случай, когда ее действие оказалось средством возвращения к жизни молодого лондонского адвоката, который был похоронен в течение двух дней. Это произошло в 1831 году и произвело в то время очень глубокую сенсацию везде, где это становилось предметом разговоров.
  Пациент, мистер Эдвард Стэплтон, умер, по-видимому, от сыпного тифа, сопровождавшегося некоторыми аномальными симптомами, которые возбудили любопытство его лечащих врачей. После его кажущейся кончины его друзьям было предложено санкционировать вскрытие, но они отказались это сделать. Как это часто бывает, когда поступают подобные отказы, практикующие решили извлечь тело и препарировать его на досуге, в частном порядке. Было легко договориться с некоторыми из многочисленных похитителей тел, которыми изобилует Лондон; и на третью ночь после похорон предполагаемый труп был извлечен из могилы глубиной в восемь футов и помещен в приемное отделение одной из частных больниц.
  На самом деле в брюшной полости был сделан разрез некоторой протяженности, когда свежий и неповрежденный вид субъекта наводил на мысль о применении батареи. Один эксперимент следовал за другим, и наблюдались обычные эффекты, при этом ничто не характеризовало их ни в каком отношении, за исключением, в одном или двух случаях, более чем обычной степени сходства с жизнью в конвульсивном действии.
  Становилось поздно. День близился к рассвету, и, наконец, было сочтено целесообразным немедленно приступить к вскрытию. Однако одному студенту особенно хотелось проверить свою собственную теорию, и он настоял на том, чтобы приложить батарейку к одной из грудных мышц. Был сделан грубый надрез и поспешно подсоединен провод, когда пациент торопливым, но совершенно не судорожным движением встал из-за стола, вышел на середину комнаты, несколько секунд беспокойно оглядывался по сторонам, а затем — заговорил. То, что он сказал, было неразборчиво, но слова были произнесены; слог был отчетливым. Сказав это, он тяжело рухнул на пол.
  На несколько мгновений все были парализованы благоговейным страхом, но срочность дела вскоре вернула им присутствие духа. Было видно, что мистер Стэплтон жив, хотя и находится в обмороке. После воздействия эфира он пришел в себя и был быстро возвращен к здоровью и обществу своих друзей, от которых, однако, все сведения о его реанимации были утаены до тех пор, пока рецидива больше нельзя было опасаться. Их удивление — их восторженное изумление — можно понять.
  Тем не менее, самая захватывающая особенность этого инцидента связана с тем, что утверждает сам мистер С. Он заявляет, что никогда не был полностью без сознания — что смутно осознавал все, что с ним происходило, начиная с того момента, когда врачи констатировали его смерть, и заканчивая тем, когда он упал в обмороке на пол больницы. “Я жив”, - были непонятные слова, которые он, узнав, где находится анатомический кабинет, попытался произнести в отчаянии.
  Было бы легко множить подобные истории— но я воздерживаюсь, поскольку, на самом деле, нам это не нужно, чтобы установить факт преждевременных погребений. Когда мы размышляем о том, как редко, исходя из характера данного случая, в наших силах их обнаружить, мы должны признать, что часто они могут возникать без нашего ведома. По правде говоря, едва ли на кладбище когда-либо вторгались с какой-либо целью в какой-либо значительной степени, чтобы скелеты не были найдены в позах, наводящих на самые страшные подозрения.
  Поистине страшное подозрение — но еще страшнее гибель! Можно без колебаний утверждать, что ни одно событие не подходит так ужасно хорошо для того, чтобы вызвать сильнейшие телесные и психические страдания, как погребение перед смертью. Невыносимая тяжесть в легких — удушающие испарения от влажной земли — цепляние за одежды смерти — жесткие объятия тесного дома— чернота абсолютной Ночи — тишина, подобная захлестывающему морю — невидимое, но ощутимое присутствие Червя—Победителя — все это вместе с мыслями о воздухе и траве наверху, с памятью о дорогих друзьях, которые прилетели бы спасти нас, если бы только узнали о нашей участи, и с сознанием того, что об этой участи они никогда не смогут узнать, что наша безнадежная участь — это участь действительно мертвых, - эти соображения связаны с мыслями о воздухе и траве наверху. Я говорю, несите в сердце, которое все еще трепещет, степень ужасающего и невыносимого ужаса, от которого должно содрогнуться самое смелое воображение. Мы не знаем ничего более мучительного на Земле — мы не можем мечтать ни о чем и вполовину столь отвратительном в царствах самого нижнего Ада. И, таким образом, все повествования на эту тему представляют глубокий интерес; тем не менее, интерес, который, благодаря священному благоговению перед самой темой, очень правильно и очень своеобразно зависит от нашей убежденности в правдивости рассказываемого. То, что я должен сейчас рассказать, основано на моих собственных реальных знаниях — на моем собственном позитивном и личном опыте.
  В течение нескольких лет я был подвержен приступам странного расстройства, которое врачи согласились называть каталепсией, за неимением более точного названия. Хотя как непосредственные, так и предрасполагающие причины, и даже фактический диагноз этого заболевания все еще остаются загадочными, его очевидный характер достаточно хорошо изучен. Его вариации, по-видимому, зависят главным образом от степени. Иногда пациент лежит всего день или даже более короткий период в состоянии преувеличенной летаргии. Он без чувств и внешне неподвижен; но пульсация сердца все еще слабо ощутима; некоторые следы тепла остаются; легкий румянец остается в центре щеки; и, приложив зеркало к губам, мы можем обнаружить вялую, неравномерную и неустойчивую работу легких. Опять же, продолжительность транса составляет недели - даже месяцы; в то время как самое тщательное изучение и самые строгие медицинские тесты не могут установить никакой существенной разницы между состоянием страдальца и тем, что мы представляем себе как абсолютную смерть. Очень часто его спасают от преждевременного погребения только знания его друзей о том, что ранее он был подвержен каталепсии, вызванные этим подозрения и, прежде всего, отсутствие признаков разложения. Развитие болезни, к счастью, происходит постепенно. Первые проявления, хотя и заметны, однозначны. Припадки последовательно становятся все более и более характерными и длятся каждый дольше, чем предыдущий. В этом заключается основная защита от бесчеловечного обращения. Несчастный, чей первый приступ будет носить экстремальный характер, что иногда наблюдается, почти неизбежно будет заживо отправлен в могилу.
  Мой собственный случай ничем важным не отличался от тех, что упоминаются в медицинских книгах. Иногда, без какой-либо видимой причины, я мало-помалу впадал в состояние полуобморока; и в этом состоянии, без боли, без способности шевелиться или, строго говоря, думать, но с тупым летаргическим сознанием жизни и присутствия тех, кто окружал мою постель, я оставался до тех пор, пока кризис болезни внезапно не вернул мне полную чувствительность. В другое время я был поражен быстро и порывисто. Меня затошнило, я онемел, мне стало холодно, у меня закружилась голова, и я сразу же пал ниц. Затем в течение нескольких недель все было пустым, черным и безмолвным, и Ничто не стало Вселенной. Полного уничтожения больше быть не могло. Однако от этих последних приступов я просыпался постепенно, пропорционально внезапности припадка. Так же, как забрезжил день для одинокого нищего, который бродит по улицам долгой унылой зимней ночью, так же медленно, так же устало, так же радостно ко мне вернулся свет Души.
  Однако, если не считать склонности к трансу, мое общее состояние здоровья, по-видимому, было хорошим; и я не мог предположить, что оно вообще было затронуто одним распространенным заболеванием — если, конечно, идиосинкразию в моем обычном сне можно рассматривать как сверхиндуцированную. Пробудившись ото сна, я никогда не мог сразу полностью овладеть своими чувствами и всегда в течение многих минут пребывал в сильном замешательстве - умственные способности в целом, но память в особенности, находились в состоянии абсолютного покоя.
  Во всем, что я пережил, не было физических страданий, но моральные страдания были бесконечны. Мое воображение превратилось в склеп, я говорил “о червях, могилах и эпитафиях”. Я погрузился в мечты о смерти, и идея преждевременного погребения постоянно владела моим мозгом. Ужасная опасность, которой я подвергался, преследовала меня днем и ночью. В первом случае пытка медитацией была чрезмерной, во втором - высшей. Когда мрачная Тьма окутала Землю, тогда, при каждой ужасной мысли, я трясся — трясся, как трепещущие перья на катафалке. Когда Природа больше не могла выносить бодрствования, я с трудом согласился уснуть - ибо содрогался при мысли, что, проснувшись, могу обнаружить себя обитателем могилы. И когда, наконец, я погрузился в дремоту, это было только для того, чтобы сразу же броситься в мир фантазий, над которым огромным, черным, осеняющим крылом парила, доминируя, единственная могильная Идея.
  Из бесчисленных образов мрака, которые так угнетали меня во снах, я выбираю для записи лишь одно видение. Мне показалось, что я погрузился в каталептический транс большей продолжительности и глубины, чем обычно. Внезапно ледяная рука легла мне на лоб, и нетерпеливый, невнятный голос прошептал мне на ухо слово “Встань!”.
  Я села прямо. Темнота была полной. Я не могла разглядеть фигуру того, кто меня возбудил. Я не мог вспомнить ни периода, в который я впал в транс, ни местности, в которой я тогда находился. Пока я оставался неподвижным и пытался собраться с мыслями, холодная рука яростно схватила меня за запястье, раздраженно тряся его, а невнятный голос повторил:
  “ Встань! разве я не велел тебе встать?
  “А кто ты такой?” - спросил я.
  “У меня нет имени в тех краях, где я обитаю, ” печально ответил голос. “ Я был смертным, но стал дьяволом. Я был безжалостен, но я жалок. Ты чувствуешь, что я содрогаюсь. Мои зубы стучат, когда я говорю, но это не от ночного холода — от бесконечной ночи. Но это безобразие невыносимо. Как ты можешь спокойно спать? Я не могу успокоиться от крика этих великих страданий. Я не в силах вынести это зрелище. Вставай! Пойдем со мной во внешнюю Ночь, и позволь мне раскрыть тебе могилы. Разве это не печальное зрелище?—Смотрите!”
  Я взглянул; и невидимая фигура, которая все еще держала меня за запястье, заставила открыться могилы всего человечества; и из каждой исходило слабое фосфоресцирующее сияние разложения; так что я мог заглянуть в самые сокровенные тайники и там увидеть закутанные тела в их печальном и торжественном сне вместе с червем. Но, увы! настоящих спящих было меньше на многие миллионы, чем тех, кто вообще не спал; и была слабая борьба; и было всеобщее печальное беспокойство; и из глубин бесчисленных ям доносился меланхолический шелест одежд погребенных. И из тех, кто, казалось, безмятежно почивал, я увидел, что огромное количество в большей или меньшей степени изменило то жесткое и неудобное положение, в котором они были погребены первоначально. И голос снова сказал мне, пока я смотрел:
  “ Разве это не— О! разве это не жалкое зрелище? Но прежде чем я смог найти слова для ответа, фигура перестала хватать меня за запястье, фосфоресцирующие огни погасли, и могилы с внезапной силой закрылись, в то время как из них донеслись крики отчаяния, повторявшие: “Разве это не ... О Боже, разве это не очень жалкое зрелище?”
  Подобные фантазии, появлявшиеся по ночам, распространяли свое потрясающее влияние далеко на часы моего бодрствования. Мои нервы были совершенно натянуты, и я стал жертвой постоянного ужаса. Я не решался ехать верхом, или идти пешком, или заниматься каким-либо физическим упражнением, которое унесло бы меня из дома. На самом деле, я больше не осмеливался оставаться вне непосредственного присутствия тех, кто знал о моей склонности к каталепсии, опасаясь, что, впав в один из моих обычных припадков, я буду похоронен до того, как будет установлено мое истинное состояние. Я сомневался в заботе, в верности моих самых дорогих друзей. Я боялся, что в каком-нибудь трансе более чем обычной продолжительности их можно убедить считать меня неисправимым. Я даже зашел так далеко, что опасался, что, поскольку я доставляю много хлопот, они могут быть рады рассматривать любое очень затянувшееся нападение как достаточный предлог для того, чтобы совсем избавиться от меня. Напрасно они пытались успокоить меня самыми торжественными обещаниями. Я потребовал от них самых священных клятв, что ни при каких обстоятельствах они не похоронят меня, пока разложение не достигнет такой степени, что дальнейшее сохранение станет невозможным. И даже тогда мои смертельные страхи не прислушивались к доводам разума, не принимали утешения. Я предпринял ряд тщательно продуманных мер предосторожности. Помимо всего прочего, я переделал фамильный склеп таким образом, чтобы его можно было легко открыть изнутри. Малейшее нажатие на длинный рычаг, уходящий далеко вглубь гробницы, заставило бы железную дверь отлететь назад. Были также приняты меры для свободного доступа воздуха и света, а также удобные емкости для еды и воды в непосредственной близости от гроба, предназначенного для моего приема. Этот гроб был обит теплой и мягкой тканью и снабжен крышкой, сделанной по принципу двери склепа, с добавлением пружин, устроенных таким образом, что малейшего движения тела было бы достаточно, чтобы освободить его. Помимо всего этого, к крыше гробницы был подвешен большой колокол, веревка которого, по замыслу, должна была проходить через отверстие в гробу и таким образом крепиться к одной из рук трупа. Но, увы? что толку от бдительности в отношении Судьбы человека? Даже этих хорошо продуманных мер предосторожности было недостаточно, чтобы спасти от крайних мук бесчеловечного обращения заживо, несчастного, обреченного на эти муки заранее!
  Наступила эпоха — как часто бывало и раньше, — в которую я обнаружил, что выныриваю из полной бессознательности к первому слабому и неопределенному ощущению существования. Медленно — с черепашьей постепенностью — приближался слабый серый рассвет психического дня. Вялое беспокойство. Апатичное терпение тупой боли. Нет заботы— нет надежды — нет усилий. Затем, после долгого перерыва, звон в ушах; затем, по прошествии еще большего времени, ощущение покалывания в конечностях; затем кажущийся вечным период приятного покоя, в течение которого пробуждающиеся чувства борются с мыслью; затем краткое повторное погружение в небытие; затем внезапное выздоровление. Наконец легкое подрагивание век, и сразу же вслед за этим электрический разряд ужаса, смертельного и неопределенного, от которого кровь приливает потоками от висков к сердцу. А теперь первая позитивная попытка подумать. А теперь первая попытка вспомнить. А теперь частичный и мимолетный успех. И теперь память настолько восстановила свое господство, что в какой-то мере я осознаю свое состояние. Я чувствую, что не пробуждаюсь от обычного сна. Я вспоминаю, что был подвержен каталепсии. И теперь, наконец, словно прилив океана, мой содрогающийся дух сокрушен единственной мрачной Опасностью — единственной призрачной и постоянно преобладающей идеей.
  Несколько минут после того, как эта фантазия овладела мной, я оставался неподвижным. И почему? Я не мог собраться с духом, чтобы пошевелиться. Я не осмеливался предпринять усилие, которое должно было успокоить меня в моей судьбе, — и все же что-то в моем сердце нашептывало мне, что это несомненно. Отчаяние — такое, какого никогда не вызывает никакое другое несчастье, — одно только отчаяние побудило меня, после долгих колебаний, поднять тяжелые веки моих глаз. Я поднял их. Было темно — совсем темно. Я знал, что приступ прошел. Я знал, что кризис моего расстройства давно миновал. Я знал, что теперь полностью восстановил свои зрительные способности — и все же было темно — совсем темно — интенсивная и абсолютная безрадостная Ночь, которая длится вечно.
  Я попытался закричать; и мои губы и пересохший язык конвульсивно задвигались при этой попытке — но ни один голос не вырвался из похожих на пещеры легких, которые, сдавленные, словно тяжестью какой-то навалившейся горы, задыхались и трепетали вместе с сердцем при каждом сложном и затрудненном вдохе.
  Движение челюстей в попытке громко закричать показало мне, что они были связаны, как это обычно бывает у мертвых. Я также почувствовал, что лежу на каком-то твердом веществе; и что-то похожее сильно сдавило мои бока. До сих пор я не осмеливался пошевелить ни одним из своих членов, но теперь яростно вскинул руки, которые до этого лежали вытянувшись со скрещенными запястьями. Они ударились о твердый деревянный предмет, который возвышался над моей персоной на высоте не более шести дюймов от моего лица. Я больше не мог сомневаться, что наконец-то покоюсь в гробу.
  И теперь, среди всех моих бесконечных страданий, сладко забрезжила херувимская Надежда - ибо я подумал о своих предосторожностях. Я корчился и делал судорожные усилия, чтобы открыть крышку: она не поддавалась. Я ощупал запястья в поисках веревки от звонка: ее не было. И теперь Утешитель исчез навсегда, и торжествующе воцарилось еще более суровое Отчаяние; ибо я не мог не заметить отсутствия подкладок, которые я так тщательно приготовил, — и тут же до моих ноздрей внезапно донесся сильный специфический запах влажной земли. Вывод напрашивался сам собой. Меня не было в хранилище. Я впал в транс, находясь вдали от дома, среди незнакомых людей — когда и как, я не мог вспомнить, — и именно они похоронили меня как собаку — заколотили в какой—то общий гроб — и засунули глубоко-глубоко и навсегда в какую-то обычную и безымянную могилу.
  Когда это ужасное убеждение проникло в самые сокровенные уголки моей души, я снова попытался громко заплакать. И в этой второй попытке я преуспел. Долгий, дикий и непрерывный вопль, или вопль агонии, разнесся по царству подземной Ночи.
  “ Хилло! хилло, там! - раздался в ответ грубый голос.
  - Что, черт возьми, теперь случилось? - спросил второй.
  - Убирайся отсюда! - сказал третий.
  “ Что ты подразумеваешь под воем в таком стиле, как у кошачьей горы? - сказал четвертый; и вслед за этим я был схвачен и несколько минут без церемоний тряс хунту, состоящую из очень грубых на вид личностей. Они не пробудили меня ото сна — потому что я был в полном сознании, когда закричал, — но они вернули мне полную память.
  Это приключение произошло недалеко от Ричмонда, в Виргинии. В сопровождении друга я отправился в охотничью экспедицию на несколько миль вниз по берегу реки Джеймс. Приближалась ночь, и нас настиг шторм. Единственным доступным нам укрытием была каюта небольшого шлюпа, стоявшего на якоре в реке и забитого садовой плесенью. Мы воспользовались этим наилучшим образом и провели ночь на борту. Я спал в одной из двух коек на судне — а койки шлюпа водоизмещением шестьдесят или двадцать тонн едва ли нуждаются в описании. На той, которую я занимал, не было никаких постельных принадлежностей. Максимальная ширина его составляла восемнадцать дюймов. Расстояние от его дна до верхней палубы было точно таким же. Мне было чрезвычайно трудно втиснуться внутрь. Тем не менее, я спал крепко, и все мое видение — ибо это был не сон и не кошмар — естественно, возникло из обстоятельств моего положения - из моего обычного уклона мыслей — и из трудности, на которую я уже ссылался, собраться с мыслями и особенно восстановить память в течение длительного времени после пробуждения ото сна. Люди, которые трясли меня, были командой шлюпа и несколькими рабочими, нанятыми для его разгрузки. От самого груза исходил запах земли. Повязкой на челюсти служил шелковый носовой платок, которым я замотал голову, за неимением моего обычного ночного колпака.
  Однако перенесенные пытки, несомненно, были для того времени вполне равны пыткам при фактическом погребении. Они были страшны — они были непостижимо отвратительны; но из Зла проистекало Добро; ибо сам их избыток вызывал в моем духе неизбежное отвращение. Моя душа обрела тонус — приобрела темперамент. Я уехал за границу. Я делал энергичные упражнения. Я дышал свободным воздухом Небес. Я думал о других предметах, кроме Смерти. Я выбросил свои медицинские книги. “Бьюкен” я сжег. Я не читал ни "Ночных раздумий”, ни шумихи о церковных дворах, ни страшилок вроде этой. Короче говоря, я стал другим человеком и прожил мужскую жизнь. С той памятной ночи я навсегда избавился от своих мрачных предчувствий, а вместе с ними исчезло и каталептическое расстройство, следствием которого, возможно, они были скорее причиной.
  Бывают моменты, когда даже трезвому взгляду Разума мир нашего печального Человечества может показаться подобием Ада - но воображение человека не настолько развито, чтобы безнаказанно исследовать каждую его пещеру. Увы! мрачный легион могильных ужасов нельзя считать полностью фантастическим — но, подобно Демонам, в компании которых Афрасиаб совершил свое путешествие вниз по Оксу, они должны спать, или они пожрут нас — им нужно дать уснуть, или мы погибнем.
  OceanofPDF.com
  ВЛАДЕНИЯ АРНГЕЙМА
  Сад был подстрижен, как прекрасная леди,
       Это было так, словно она дремала в восторге,
   И перед открытым небом ее глаза действительно были закрыты.
       Лазурные поля Небес были "собраны правильно"
       В большой круг, усаженный цветами света.
   Цветы де люс и круглые искорки росы,
   осевшие на их лазурных листьях, сияли
  , как мерцающие звезды в вечерней синеве.
                       — Джайлс Флетчер.
  От колыбели до могилы моего друга Эллисона уносил порыв процветания. Я также не использую слово "процветание" в его простом мирском смысле. Я имею в виду это как синоним счастья. Человек, о котором я говорю, казалось, был рожден для того, чтобы предвосхитить доктрины Тюрго, Прайса, Пристли и Кондорсе — для того, чтобы на индивидуальном примере продемонстрировать то, что считалось химерой перфекционистов. Мне кажется, что в кратком существовании Эллисона я увидел опровержение догмы о том, что в самой природе человека заложен некий скрытый принцип, антагонист блаженства. Внимательное изучение его карьеры дало мне понять, что в целом из нарушения нескольких простых законов человечности проистекает несчастье человечества — что как вид мы обладаем еще не выработанными элементами содержания — и что даже сейчас, в нынешней темноте и безумии всех мыслей по великому вопросу общественного состояния, не исключено, что человек, индивид, при определенных необычных и в высшей степени случайных условиях может быть счастлив.
  Подобными мнениями был полностью проникнут и мой юный друг, и поэтому стоит отметить, что непрерывное наслаждение, отличавшее его жизнь, было в значительной степени результатом предвзятого мнения. Действительно, очевидно, что, будь у мистера Эллисона меньше инстинктивной философии, которая время от времени так хорошо заменяет опыт, он оказался бы втянутым в результате самого экстраординарного успеха в своей жизни в обычный водоворот несчастий, который разверзается для людей с выдающимися способностями. Но в мои намерения ни в коем случае не входит писать эссе о счастье. Идеи моего друга можно резюмировать в нескольких словах. Он признавал только четыре элементарных принципа, или, более строго, условия блаженства. То, что он считал главным, было (странно сказать!) простым и чисто физическим - свободные упражнения на свежем воздухе. “Здоровье, - сказал он, - достижимое другими средствами, едва ли заслуживает такого названия”. Он привел в пример экстаз охотника на лис и указал на землепашцев, единственных людей, которых как класс можно справедливо считать счастливее других. Его вторым условием была любовь к женщине. Его третьим, и наиболее трудным для реализации, было презрение к честолюбию. Его четвертым был объект непрестанного стремления; и он считал, что при прочих равных условиях степень достижимого счастья пропорциональна духовности этого объекта.
  Эллисон был замечателен тем, что фортуна постоянно осыпала его щедрыми подарками. По личному изяществу и красоте он превосходил всех мужчин. Его интеллект был того порядка, для которого приобретение знаний является не столько трудом, сколько интуицией и необходимостью. Его семья была одной из самых знатных в империи. Его невеста была самой красивой и преданной из женщин. Его имущества всегда было достаточно; но по достижении им совершеннолетия обнаружилось, что в его пользу разыгрался один из тех необычайных капризов судьбы, которые потрясают весь социальный мир, среди которого они происходят, и редко обходятся без радикального изменения морального состояния тех, кто является их объектами.
  Оказывается, примерно за сто лет до совершеннолетия мистера Эллисона в отдаленной провинции умер некий мистер Сибрайт Эллисон. Этот джентльмен сколотил княжеское состояние и, не имея непосредственных связей, возымел прихоть позволить своему богатству накапливаться в течение столетия после его кончины. Тщательно и мудро определяя различные способы инвестирования, он завещал всю сумму ближайшему родственнику по имени Эллисон, который должен был быть жив по истечении ста лет. Было предпринято много попыток отменить это необычное завещание; их характер ex post facto делал их безуспешными; но было привлечено внимание ревнивого правительства, и в конце концов был принят законодательный акт, запрещающий все подобные накопления. Этот поступок, однако, не помешал молодому Эллисону в свой двадцать первый день рождения вступить во владение в качестве наследника своего предка Сибрайта состоянием в четыреста пятьдесят миллионов долларов. (*1)
  Когда стало известно, что таково огромное унаследованное богатство, возникло, конечно, много предположений относительно способа им распорядиться. Величина и непосредственная доступность этой суммы приводили в замешательство всех, кто размышлял на эту тему. Можно было представить, что обладатель любой значительной суммы денег способен выполнить любое из тысячи действий. При богатстве, просто превосходящем богатства любого гражданина, было бы легко предположить, что он до крайности увлекается модными расточительствами своего времени — или занимается политическими интригами — или стремится к министерской власти — или покупает повышение дворянства — или собирает большие музеи добродетели — или играет роль щедрого покровителя литературы, науки, искусства — или жертвует свое имя обширным учреждениям благотворительности. Если бы не немыслимое богатство, находившееся в фактическом владении наследника, считалось, что эти предметы и все обычные предметы предоставляют слишком ограниченное поле деятельности. Пришлось прибегнуть к цифрам, но и их было достаточно, чтобы сбить с толку. Было замечено, что даже при трехпроцентном расчете годовой доход от наследства составлял не менее тринадцати миллионов пятисот тысяч долларов, что составляло один миллион сто двадцать пять тысяч в месяц, или тридцать шесть тысяч девятьсот восемьдесят шесть в день, или тысячу пятьсот сорок одну в час, или двадцать шесть долларов за каждую пролетевшую минуту. Таким образом, обычная цепочка предположений была полностью разрушена. Люди не знали, что воображать. Были некоторые, кто даже предполагал, что мистер Эллисон откажется по крайней мере от половины своего состояния, как от совершенно излишней роскоши, обогатив целую армию своих родственников за счет раздела своего переизбытка. Ближайшему из них он, по сути, отказал в весьма необычном богатстве, которое принадлежало ему до получения наследства.
  Однако я не был удивлен, заметив, что он уже давно составил свое мнение по вопросу, который вызвал столько дискуссий среди его друзей. Я также не был сильно удивлен характером его решения. В отношении индивидуальных благотворительных организаций он удовлетворил свою совесть. В возможность какого-либо улучшения, в собственном смысле этого слова, произведенного самим человеком в общем состоянии человека, он (мне жаль в этом признаваться) мало верил. В целом, к счастью или к несчастью, он был в очень значительной степени предоставлен самому себе.
  В самом широком и благородном смысле он был поэтом. Более того, он понимал истинный характер, высокие цели, высшее величие и достоинство поэтического чувства. Самое полное, если не единственное должное удовлетворение этого чувства, которое он инстинктивно ощущал, заключалось в создании новых форм красоты. Некоторые особенности, либо в его раннем образовании, либо в природе его интеллекта, придали оттенок того, что называется материализмом, всем его этическим рассуждениям; и, возможно, именно это предубеждение привело его к убеждению, что наиболее выгодное, по крайней мере, если не единственное законное поле для поэтических упражнений, заключается в создании новых настроений чисто физической красоты. Так случилось, что он не стал ни музыкантом, ни поэтом — если мы используем этот последний термин в его повседневном значении. Или, возможно, он пренебрег ни тем, ни другим просто в соответствии со своей идеей о том, что презрение к честолюбию является одним из основных принципов счастья на земле. Разве в самом деле не возможно, что, хотя гений высокого порядка обязательно честолюбив, высший выше того, что называется честолюбием? И не может ли так случиться, что многие гораздо более великие люди, чем Мильтон, довольствовались тем, что оставались “немыми и бесславными”? Я верю, что мир никогда не видел — и что, если только из—за какой-то серии случайностей, побуждающих самые благородные умы к отвратительному напряжению, мир никогда не увидит, - той полноты триумфального исполнения в более богатых областях искусства, на которую абсолютно способна человеческая природа.
  Эллисон не стал ни музыкантом, ни поэтом, хотя не было человека, более глубоко влюбленного в музыку и поэзию. При других обстоятельствах, отличных от тех, которые сопутствовали ему, не исключено, что он стал бы художником. Скульптура, хотя и была по своей природе строго поэтичной, была слишком ограниченной по своим масштабам и последствиям, чтобы когда-либо занимать много его внимания. И теперь я упомянул все провинции, в которых общее понимание поэтического чувства объявило его способным к распространению. Но Эллисон утверждал, что самой богатой, истинной и естественной, если не самой обширной провинцией в целом необъяснимым образом пренебрегали. Ни одно определение не говорило о садовнике-пейзажисте так, как о поэте; и все же моему другу казалось, что создание сада-ландшафта предоставляет правильной Музе самые великолепные из возможностей. Здесь, действительно, было самое прекрасное поле для проявления воображения в бесконечном сочетании форм неизведанной красоты; элементы, вступающие в комбинацию, были, благодаря огромному превосходству, самыми великолепными, какие только могла себе позволить земля. В многообразии цветов и деревьев он распознал самые непосредственные и энергичные усилия Природы по созданию физической красоты. И в направлении или концентрации этого усилия — или, точнее, в его приспособлении к глазам, которые должны были видеть его на земле, — он понял, что должен использовать наилучшие средства — трудиться с наибольшей пользой — для осуществления не только своего собственного предназначения поэта, но и тех величественных целей, ради которых Божество вложило в человека поэтическое чувство.
  “Его приспособление к глазам, которым предстояло увидеть его на земле”. В своем объяснении этого фразеологизма мистер Эллисон многое сделал для разрешения того, что всегда казалось мне загадкой: я имею в виду тот факт (который никто, кроме невежд, не оспаривает), что в природе не существует такого сочетания пейзажей, которое может создать гениальный художник. В действительности нельзя найти таких райских уголков, которые сияли на полотнах Клода. В самом очаровательном из природных пейзажей всегда найдется недостаток — множество излишеств и изъянов. Хотя составные части по отдельности могут не соответствовать высочайшему мастерству художника, расположение этих частей всегда можно улучшить. Короче говоря, на обширной поверхности естественной земли не может быть достигнуто такого положения, с которого художественный глаз, пристально глядя, не нашел бы ничего оскорбительного в том, что называется “композицией” пейзажа. И все же насколько это непонятно! Во всех других вопросах нас справедливо учат считать природу высшей. С ее деталями мы избегаем конкуренции. Кто осмелится имитировать окраску тюльпана или улучшить пропорции ландыша? Критика, которая говорит о скульптуре или портрете, что здесь природу следует превозносить или идеализировать, а не имитировать, ошибочна. Никакие живописные или скульптурные сочетания точек человеческой живости не делают большего, чем просто приближают к живой и дышащей красоте. Только в пейзаже принцип критика верен; и, почувствовав его истинность здесь, лишь безудержный дух обобщения побудил его провозгласить его истинным во всех областях искусства. Я говорю, что почувствовал здесь его истинность; ибо это чувство - не притворство и не химера. Математика дает не более абсолютных доказательств, чем чувства художника в его искусстве. Он не только верит, но и положительно знает, что такое-то и такие-то, по-видимому, произвольные расположения материи составляют и только составляют истинную красоту. Его доводы, однако, еще не созрели для выражения. Остается провести более глубокий анализ, чем когда-либо видел мир, полностью исследовать и выразить их. Тем не менее, голос всех его братьев подтверждает его инстинктивные мнения. Пусть "композиция” будет дефектной; пусть будет внесено исправление в ее простое расположение по форме; пусть это исправление будет представлено каждому художнику в мире; каждый признает ее необходимость. И даже гораздо больше: в качестве исправления дефектного состава каждый изолированный член братства предложил бы идентичное исправление.
  Я повторяю, что только в ландшафтных композициях физическая природа подвержена возвышению, и что, следовательно, ее восприимчивость к улучшению в данный момент была загадкой, которую я не смог разгадать. Мои собственные мысли по этому поводу основывались на идее, что первобытный замысел природы должен был бы так обустроить поверхность земли, чтобы во всех отношениях удовлетворить человеческое представление о совершенстве в прекрасном, возвышенном или живописном; но этому первобытному замыслу помешали известные геологические нарушения — нарушения формы и цветовой группировки, в исправлении или смягчении которых заключается душа искусства. Однако сила этой идеи была значительно ослаблена связанной с ней необходимостью считать нарушения ненормальными и неприспособленными к какой-либо цели. Именно Эллисон предположил, что они являются предвестниками смерти. Таким образом, он объяснил: —Допустим, что земное бессмертие человека было первым намерением. Таким образом, мы имеем примитивное устройство земной поверхности, приспособленное к его блаженному состоянию, как не существующее, но спроектированное. Эти беспорядки были подготовкой к его предполагаемому впоследствии смертельному состоянию.
  “Итак, - сказал мой друг, - то, что мы считаем возвеличиванием пейзажа, на самом деле может быть таковым, если учитывать только моральную или человеческую точку зрения. Каждое изменение природного пейзажа, возможно, может привести к появлению пятен на картине, если мы можем предположить, что эта картина рассматривается в целом — в массе — из какой-то точки, удаленной от поверхности Земли, хотя и не за пределами ее атмосферы. Легко понять, что то, что может улучшить внимательно изученную деталь, может в то же время повредить общему или более отдаленно наблюдаемому эффекту. Возможно, существует класс существ, когда—то человеческих, но теперь невидимых человечеству, которым издалека наш беспорядок может казаться порядком, наша нехарактерность - живописной; одним словом, земные ангелы, для чьего пристального внимания, более пристального, чем нашего, и для чьего утонченного после смерти понимания прекрасного, возможно, Бог привел в порядок обширные ландшафтные сады полушарий ”.
  В ходе обсуждения мой друг процитировал несколько отрывков из книги писателя о ландшафтном садоводстве, который, как предполагалось, хорошо подошел к своей теме:
  “На самом деле существует только два стиля ландшафтного озеленения - естественный и искусственный. Каждый стремится воссоздать изначальную красоту страны, приспосабливая свои средства к окружающему пейзажу, выращивая деревья в гармонии с холмами или равнинами соседней страны; обнаруживая и применяя на практике те прекрасные соотношения размеров, пропорций и цвета, которые, скрытые от обычного наблюдателя, повсюду открываются опытному изучающему природу. Результат естественного стиля садоводства проявляется скорее в отсутствии всех дефектов и несоответствий — в преобладании здоровой гармонии и порядка, — чем в создании каких-либо особых чудес. Искусственный стиль имеет столько разновидностей, сколько существует различных вкусов, которые можно удовлетворить. Он имеет определенное общее отношение к различным стилям строительства. Здесь есть величественные проспекты и уединенные уголки Версаля; итальянские террасы; и различные смешанные староанглийские стили, которые имеют некоторое отношение к домашней готике или английской архитектуре елизаветинской эпохи. Что бы ни говорили против злоупотреблений искусственным ландшафтным озеленением, сочетание чистого искусства в садовой сцене придает ей особую красоту. Отчасти это приятно глазу благодаря демонстрации порядка и дизайна, а отчасти морально. Терраса со старой, поросшей мхом балюстрадой сразу бросается в глаза прекрасными формами, которые проходили здесь в прежние времена. Малейшая выставка произведений искусства является свидетельством заботы и человеческого интереса”.
  “Из того, что я уже заметил, ” сказал Эллисон, - вы поймете, что я отвергаю высказанную здесь идею о том, чтобы вспомнить первозданную красоту этой страны. Первоначальная красота никогда не бывает столь велика, как та, которую можно представить. Конечно, все зависит от выбора места с возможностями. То, что говорится об обнаружении и применении на практике хороших соотношений размера, пропорций и цвета, является одной из тех простых расплывчатостей речи, которые служат для прикрытия неточности мышления. Процитированная фраза может означать все, что угодно, или ничего, и ни в коей мере не является руководством к действию. То, что истинный результат естественного стиля садоводства проявляется скорее в отсутствии всех дефектов и несоответствий, чем в создании каких-либо особых чудес, является предположением, которое лучше соответствует пресмыкающемуся стаду, чем пылким мечтам гениального человека. Предлагаемые отрицательные достоинства относятся к той неуклюжей критике, которая в письмах вознесла бы Аддисона до апофеоза. По правде говоря, в то время как та добродетель, которая заключается в простом избегании порока, апеллирует непосредственно к разуму и, таким образом, может быть ограничена правилом, более возвышенную добродетель, которая горит в творении, можно постичь только по ее результатам. Правило применимо только к достоинствам отрицания — к достоинствам, от которых воздерживаются. Помимо этого, критическое искусство может только предполагать. Нам могут поручить построить “Катон”, но напрасно нам говорят, как представить себе Парфенон или “Ад”. Однако дело сделано, чудо совершено, и способность к восприятию становится универсальной. Софистам негативной школы, которые из-за неспособности творить насмехались над творением, теперь аплодируют громче всех. То, что в своем принципиальном куколочном состоянии оскорбляло их скромный разум, в зрелом возрасте никогда не перестает вызывать восхищение у их инстинкта красоты.
  “Замечания автора об искусственном стиле, ” продолжил Эллисон, “ не вызывают возражений. Сочетание чистого искусства в садовой сцене придает ей большую красоту. Это справедливо; как и ссылка на чувство человеческого интереса. Выраженный принцип неопровержим, но за ним может быть что—то еще. Может существовать цель, соответствующая этому принципу, — цель, недостижимая средствами, которыми обычно обладают отдельные люди, но которая, если бы была достигнута, придала бы ландшафтному саду очарование, намного превосходящее то, которое могло бы придать чувство чисто человеческого интереса. Поэт, обладающий весьма необычными денежными средствами, мог бы, сохраняя необходимую идею искусства или культуры, или, как выражается наш автор, интерес, настолько наполнить свои замыслы одновременно масштабностью и новизной красоты, чтобы передать ощущение духовного вмешательства. Будет видно, что, добиваясь такого результата, он обеспечивает себе все преимущества интереса или замысла, одновременно освобождая свою работу от грубости или техничности мирского искусства. В самой суровой из диких местностей — в самой дикой из сцен чистой природы — очевидно искусство творца; и все же это искусство очевидно только для размышления; оно ни в коем случае не обладает очевидной силой чувства. Теперь давайте предположим, что это чувство Всемогущего замысла на один шаг подавлено — чтобы быть приведенным к чему—то вроде гармонии или согласованности с чувством человеческого искусства — чтобы образовать промежуточное звено между ними: — давайте представим, например, пейзаж, чья объединенная обширность и определенность — чья объединенная красота, великолепие и необычность должны передавать идею заботы, или культуры, или надзора со стороны существ высших, но родственных человечеству — тогда чувство интереса сохраняется, в то время как задействованное искусство приобретает вид промежуточного или второстепенного объекта. природа - природа, которая не является ни Богом, ни эманацией от Бога, но которая все же является природой в смысле творения рук ангелов, которые парят между человеком и Богом”.
  Именно в посвящении своего огромного состояния воплощению такого видения, как это, — в свободных упражнениях на свежем воздухе, обеспеченных личным контролем за его планами, — в постоянной цели, которую эти планы обеспечивали, — в высокой духовности цели, — в презрении к честолюбию, которое это позволяло ему по—настоящему чувствовать, - в неиссякаемых источниках, которыми это удовлетворяло, без возможности насытить, ту единственную главную страсть его души, жажду красоты, прежде всего, это было в сочувствии женщины, отнюдь не неженственной, чья красота и любовь были связаны с ним. окутал свое существование пурпурной атмосферой Рая, которую Эллисон надеялся найти и нашел, освобождением от обычных забот человечества, с гораздо большим количеством позитивного счастья, чем когда-либо сияло в восторженных мечтах Де Сталь.
  Я отчаялся донести до читателя какое-либо внятное представление о чудесах, которые на самом деле совершил мой друг. Я хочу описать, но меня обескураживает сложность описания, и я колеблюсь между детализацией и обобщением. Возможно, лучшим курсом будет объединить эти две крайности.
  Первым шагом мистера Эллисона был, конечно, выбор местности, и едва он начал размышлять над этим вопросом, как его внимание привлекла роскошная природа Тихоокеанских островов. На самом деле он уже решил отправиться в путешествие по Южным морям, когда ночные размышления заставили его отказаться от этой идеи. “Будь я мизантропом, ” сказал он, - такое место мне подошло бы. Тщательность его изоляции и уединения, а также трудность входа и выхода были бы в таком случае прелестью из прелестей; но пока я еще не Тимон. Я желаю спокойствия, но не депрессии одиночества. У меня должен оставаться определенный контроль над степенью и продолжительностью моего отдыха. Будут частые часы, когда я также буду нуждаться в сочувствии поэта к тому, что я сделал. Тогда позвольте мне поискать место недалеко от густонаселенного города, близость которого также наилучшим образом позволит мне осуществить мои планы”.
  В поисках подходящего места, расположенного таким образом, Эллисон путешествовал в течение нескольких лет, и мне было разрешено сопровождать его. Тысячу мест, от которых я был в восторге, он отверг без колебаний по причинам, которые в конце концов убедили меня в его правоте. Наконец мы добрались до возвышенного плоскогорья, удивительно плодородного и красивого, открывающего панораму немногим меньшей протяженности, чем Этна, и, по мнению Эллисона, так же как и моему собственному, превосходящую широко известный вид с этой горы во всех истинных элементах живописности.
  “Я знаю, ” сказал путешественник, испустив вздох глубокого восторга после того, как почти час зачарованно созерцал эту сцену, “ я знаю, что здесь, в моих обстоятельствах, девять десятых самых привередливых людей остались бы довольны. Эта панорама действительно великолепна, и я должен был бы радоваться ей, если бы не чрезмерность ее великолепия. Вкус всех архитекторов, которых я когда-либо знал, побуждает их ради ‘перспективы’ возводить здания на вершинах холмов. Ошибка очевидна. Величие в любом его настроении, но особенно в степени протяженности, поражает, возбуждает — а затем утомляет, угнетает. Для случайной сцены нет ничего лучше - для постоянного просмотра нет ничего хуже. И, по общему мнению, самая нежелательная фаза величия - это фаза протяженности; наихудшая фаза протяженности - фаза дистанции. Это находится в состоянии войны с чувством уединения — чувством, которому мы стремимся потакать, говоря "удаляясь в деревню’. Глядя с вершины горы, мы не можем не чувствовать себя чужаками в мире. Больные сердцем избегают отдаленных перспектив, как чумы”.
  Только к концу четвертого года наших поисков мы нашли местность, которой, по словам Эллисона, он был доволен. Конечно, нет необходимости говорить, где находился этот населенный пункт. Недавняя смерть моего друга, приведшая к тому, что его владения открылись для определенных категорий посетителей, придала Арнхайму вид тайной и сдержанной, если не торжественной известности, сходной по своему характеру, хотя и бесконечно превосходящей по степени, с той, которая так долго отличала Фонтхилл.
  Обычный подход к Арнхайму был со стороны реки. Посетитель покинул город ранним утром. До полудня он проходил между берегами спокойной домашней красоты, на которых паслись бесчисленные овцы, их белая шерсть выделялась на яркой зелени холмистых лугов. Постепенно идея самосовершенствования уступила место простой пастырской заботе. Постепенно это слилось с чувством уединения — опять же, с сознанием одиночества. По мере приближения вечера русло становилось все более узким; берега - все более и более обрывистыми; и эти последние были одеты богатой, более обильной и более темной листвой. Вода стала прозрачнее. Ручей делал тысячу поворотов, так что ни в один момент его сверкающую поверхность нельзя было разглядеть дальше, чем на фарлонг. Каждое мгновение судно казалось заключенным в заколдованный круг, с непреодолимыми и непроницаемыми стенами из листвы, крышей из ультрамаринового атласа и без дна — киль с восхитительной ловкостью балансировал на киле призрачной лодки, которая, по какой-то случайности оказавшись перевернутой вверх дном, плавала в постоянном сопровождении материальной, чтобы поддерживать ее. Канал теперь превратился в ущелье — хотя этот термин несколько неприменим, и я использую его просто потому, что в языке нет слова, которое лучше отражает самую поразительную — не самую отличительную — черту пейзажа. Характер ущелья сохранялся только в высоте и параллельности берегов; он полностью терялся в других их чертах. Стены ущелья (по которым все еще спокойно текла чистая вода) поднимались на высоту ста, а иногда и ста пятидесяти футов и настолько наклонялись друг к другу, что в значительной степени закрывали дневной свет; в то время как длинный, похожий на перышко мох, густо свисавший с переплетающихся кустарников над головой, придавал всей пропасти вид похоронного мрака. Изгибы становились все более частыми и запутанными, и часто казалось, что они возвращаются сами на себя, так что путешественник давно потерял всякое представление о направлении. Более того, он был охвачен изысканным чувством необычного. Мысль о природе все еще оставалась, но ее характер, казалось, претерпел изменения, в этих ее работах была странная симметрия, волнующее единообразие, волшебная уместность. Нигде не было видно ни мертвой ветки, ни увядшего листа, ни случайно брошенного камешка, ни клочка коричневой земли. Кристально чистая вода струилась по чистому граниту или безупречному мху, придавая четкость очертаниям, которые восхищали и в то же время сбивали с толку глаз.
  После нескольких часов блуждания по лабиринтам этого канала, когда мрак сгущался с каждым мгновением, резкий и неожиданный поворот судна внезапно привел его, словно сброшенное с небес, в круглую впадину очень значительной протяженности по сравнению с шириной ущелья. Он был около двухсот ярдов в диаметре и со всех сторон, кроме одной — той, что находилась непосредственно перед кораблем при входе, — был окружен холмами, равными по общей высоте стенам пропасти, хотя и совершенно иного характера. Их борта спускались к кромке воды под углом примерно в сорок пять градусов, и от основания до вершины — ни одна заметная точка не выступала — они были покрыты драпировкой из самых великолепных цветов; едва ли можно было разглядеть зеленый лист среди моря пахучего и изменчивого цвета. Эта впадина была большой глубины, но вода в ней была такой прозрачной, что дно, которое, казалось, состояло из толстой массы мелких круглых алебастровых камешков, было отчетливо видно мельком — то есть всякий раз, когда глаз мог позволить себе не видеть далеко внизу, в перевернутом небе, повторяющееся цветение холмов. На этих последних не было ни деревьев, ни даже кустарников какого-либо размера. Впечатления, производимые на наблюдателя, были впечатлениями богатства, теплоты, цвета, спокойствия, однородности, мягкости, изящества, утонченности, сладострастия и удивительной крайности культуры, которая наводила на мечты о новой расе фей, трудолюбивых, со вкусом подобранных, великолепных и привередливых; но когда глаз прослеживал вверх по переливающемуся всеми цветами радуги склону, от его резкого перехода в воду до смутного окончания среди складок нависающих облаков, действительно, становилось трудно не представить себе панорамный водопад рубинов, сапфиров, опалы и золотые ониксы, бесшумно падающие с неба.
  Посетитель, внезапно появляющийся в этой бухте из мрака ущелья, восхищен, но и поражен полным шаром заходящего солнца, которое, как он предполагал, уже находится далеко за горизонтом, но которое теперь предстает перед ним и образует единственное завершение безграничной перспективы, открывающейся через другой похожий на пропасть разлом в холмах.
  Но вот путешественник покидает судно, которое доставило его так далеко, и спускается в легкое каноэ из слоновой кости, украшенное арабесками ярко-алого цвета как внутри, так и снаружи. Корма и нос этой лодки высоко выступают над водой, заостряясь, так что общая форма напоминает неправильный полумесяц. Она лежит на поверхности залива с гордой грацией лебедя. На его устланном горностаем полу покоится единственное оперенное весло из атласного дерева; но ни гребцов, ни слуги не видно. Гостю велено быть в хорошем настроении — что судьба позаботится о нем. Более крупное судно исчезает, и он остается один в каноэ, которое, по-видимому, неподвижно лежит посреди озера. Однако, пока он обдумывает, каким курсом следовать, он замечает легкое движение волшебной коры. Она медленно разворачивается, пока ее нос не направлен к солнцу. Он движется с нежной, но постепенно ускоряющейся скоростью, в то время как создаваемая им легкая рябь, кажется, разбивается о грань слоновой кости в божественнейшей мелодии — кажется, это единственное возможное объяснение успокаивающей, но меланхоличной музыки, чье невидимое происхождение сбитый с толку путешественник тщетно ищет вокруг себя.
  Каноэ неуклонно плывет вперед, приближаясь к скалистым воротам панорамы, так что можно отчетливее разглядеть его глубины. Справа возвышается цепь высоких холмов, поросших грубым и буйным лесом. Замечено, однако, что черта изысканной чистоты там, где берег погружается в воду, все еще преобладает. Здесь нет ни единого признака обычных речных обломков. Слева характер сцены более мягкий и явно искусственный. Здесь берег отходит от ручья очень пологим спуском, образуя широкую лужайку из травы, по текстуре напоминающей не что иное, как бархат, и такой яркой зелени, что ее можно было бы сравнить с оттенком чистейшего изумруда. Ширина этого плато варьируется от десяти до трехсот ярдов; оно тянется от берега реки до стены высотой в пятьдесят футов, которая простирается бесконечным количеством изгибов, но следует общему направлению реки, пока не теряется вдали на западе. Эта стена состоит из одной сплошной скалы и была образована путем вырубки перпендикулярно некогда изрезанного обрыва на южном берегу ручья, но никаких следов труда не сохранилось. Точеный камень имеет оттенок старины и густо увит плющом, коралловой жимолостью, эглантином и ломоносом. Однородность верхней и нижней линий стены полностью нарушается редкими деревьями гигантской высоты, растущими поодиночке или небольшими группами, как вдоль плато, так и во владениях за стеной, но в непосредственной близости от нее; так что частые ветви (особенно черного грецкого ореха) тянутся вперед и опускают свои свисающие конечности в воду. Дальше вглубь территории обзор затруднен непроницаемой завесой листвы.
  Все это наблюдается во время постепенного приближения каноэ к тому, что я назвал воротами перспективы. Однако при приближении к нему его вид, похожий на пропасть, исчезает; слева обнаруживается новый выход из залива — в этом направлении также видно, что стена уходит вдаль, все еще следуя общему течению ручья. В это новое отверстие глаз не может проникнуть далеко, потому что ручей, сопровождаемый стеной, все еще изгибается влево, пока оба они не скрываются за листвой.
  Лодка, тем не менее, волшебным образом скользит по извилистому каналу; и здесь оказывается, что берег напротив стены напоминает берег напротив стены в прямом ракурсе. Высокие холмы, время от времени переходящие в горы и покрытые дикой роскошью растительности, все еще замыкают картину.
  Плавно продвигаясь вперед, но со слегка увеличенной скоростью, путешественник после множества коротких поворотов обнаруживает, что его продвижение, по-видимому, преграждают гигантские ворота или, скорее, дверь из полированного золота, искусно вырезанная и резьбой и отражающая прямые лучи быстро заходящего солнца с таким сиянием, что, кажется, весь окружающий лес объят пламенем. Эти ворота встроены в высокую стену, которая здесь, кажется, пересекает реку под прямым углом. Однако через несколько мгновений становится видно, что основная масса воды по-прежнему делает плавный и широкий изгиб влево, стена следует за ней, как и раньше, в то время как поток значительной мощности, расходящийся от основного, с легкой рябью пробивается под дверью и, таким образом, скрыт из виду. Каноэ опускается в малый канал и приближается к воротам. Его тяжелые крылья медленно и музыкально раскрываются. Лодка скользит между ними и начинает быстрый спуск к обширному амфитеатру, полностью окруженному пурпурными горами, подножия которых омываются сверкающей рекой на всем протяжении их окружности. Тем временем весь Райский уголок Арнхайма предстает перед взором. Звучит завораживающая мелодия; возникает гнетущее ощущение странного сладкого запаха; —глазу предстает сказочное переплетение высоких стройных восточных деревьев-пышных кустарников — стай золотых и малиновых птиц —озер, окаймленных лилиями — лугов фиалок, тюльпанов, маков, гиацинтов и тубероз - длинных переплетенных линий серебряных ручейков — и, беспорядочно возникающая из всего этого масса полуготической, полусарацинской архитектуры, чудом удерживающейся посреди воздух, сверкающий в красном солнечном свете сотнями эркеров, минаретов и шпилей; и кажущийся призрачным творением рук Сильфов, фей, Гениев и Гномов.
  OceanofPDF.com
  КОТТЕДЖ ЛЭНДОРА
  Кулон с надписью “Владения Арнхайм”
  Прошлым летом во время пешеходной прогулки по одному или двум приречным округам Нью-Йорка я обнаружил, что на исходе дня несколько смущен дорогой, по которой я шел. Местность была очень заметно волнистой; и мой путь в течение последнего часа петлял так запутанно, стараясь держаться долин, что я больше не знал, в какой стороне находится милая деревушка Б., где я решил остановиться на ночлег. Солнце, строго говоря, почти не светило в течение дня, который, тем не менее, был неприятно теплым. Дымчатый туман, напоминающий бабье лето, окутывал все вокруг и, конечно, усиливал мою неуверенность. Не то чтобы меня это сильно волновало. Если я не доберусь до деревни до захода солнца или даже до наступления темноты, то более чем возможно, что вскоре появится маленький голландский фермерский дом или что—то в этом роде, хотя на самом деле окрестности (возможно, из-за того, что они скорее живописны, чем плодородны) были очень малонаселенными. Во всяком случае, с моим рюкзаком вместо подушки и моей собакой в качестве часового, бивуак на открытом воздухе был как раз тем, что позабавило бы меня. Поэтому я шел не спеша, совершенно непринужденно — Понто взял на себя заботу о моем ружье, — пока, наконец, как раз в тот момент, когда я начал размышлять, предназначены ли многочисленные маленькие полянки, которые вились туда-сюда, вообще быть тропинками, один из них вывел меня на несомненную колею для карет. Ошибки быть не могло. Были заметны следы легких колес; и хотя высокий кустарник и разросшийся подлесок встречались над головой, внизу не было никаких препятствий, даже для проезда виргинского горного фургона — самого перспективного транспортного средства, как я полагаю, в своем роде. Дорога, однако, за исключением того, что вела через лес — если лес не слишком веское название для такого скопления светлых деревьев, — и за исключением явных следов колес, не имела никакого сходства ни с одной дорогой, которую я видел раньше. Следы, о которых я говорю, были едва различимы — они отпечатались на твердой, но приятно влажной поверхности того, что больше всего походило на зеленый генуэзский бархат. Это явно была трава, но такая, какую мы редко видим за пределами Англии, — такая короткая, такая густая, такая ровная и такого яркого цвета. На пути следования колеса не было ни единого препятствия - даже щепки или сухой веточки. Камни, которые когда-то преграждали путь, были аккуратно уложены— а не брошены — по бокам дорожки, чтобы определить ее границы в нижней части с помощью своего рода наполовину точного, наполовину небрежного и совершенно живописного определения. В промежутках между ними повсюду пышно росли заросли полевых цветов.
  Что со всем этим делать, я, конечно, не знал. Несомненно, здесь было искусство — это меня не удивило - все дороги в обычном смысле являются произведениями искусства; я также не могу сказать, что было чему удивляться в простом избытке проявленного искусства; все, что, казалось, было сделано, могло быть сделано здесь — с такими естественными “возможностями” (как об этом пишут в книгах по ландшафтному садоводству) — с очень небольшими затратами труда. Нет; дело было не в количестве, а в характере произведения искусства, которое заставило меня присесть на один из цветущих камней и полчаса или больше с недоумением разглядывать эту сказочную аллею. Чем дольше я смотрел, тем очевиднее становилась одна вещь: художник, причем с самым скрупулезным вниманием к форме, руководил всеми этими приготовлениями. Величайшая забота была приложена к тому, чтобы сохранить должное соотношение между опрятностью и грациозностью, с одной стороны, и питтореской в истинном смысле итальянского термина, с другой. Прямых было немного, и не было длинных непрерывных линий. Обычно один и тот же эффект кривизны или цвета проявлялся дважды, но не чаще, с какой-либо одной точки зрения. Везде было разнообразие в единообразии. Это было произведение “композиции”, в котором самый придирчивый критический вкус едва ли мог бы предложить исправление.
  Выйдя на эту дорогу, я повернул направо, а теперь, поднявшись, продолжил движение в том же направлении. Тропинка была такой извилистой, что я ни разу не мог отследить ее направление дальше, чем на два-три шага вперед. Ее характер не претерпел никаких существенных изменений.
  Вскоре журчание воды мягко коснулось моего слуха - и через несколько мгновений, когда я свернул с дороги несколько круче, чем до сих пор, я заметил, что прямо передо мной у подножия пологого склона находится какое-то здание. Я ничего не мог разглядеть отчетливо из-за тумана, который застилал всю маленькую долину внизу. Однако теперь, когда солнце уже клонилось к закату, поднялся легкий ветерок; и пока я продолжал стоять на краю склона, туман постепенно рассеялся, образовав завитки, и так поплыл над местом происшествия.
  По мере того, как все это становилось видимым полностью — так постепенно я это описываю — кусочек за кусочком, здесь дерево, там проблеск воды, а здесь снова верхушка трубы, я едва мог отделаться от мысли, что все это было одной из хитроумных иллюзий, которые иногда демонстрируют под названием “исчезающие картинки”.
  Однако к тому времени, когда туман полностью рассеялся, солнце уже скрылось за пологими холмами, а оттуда, словно с небольшим уклоном к югу, снова полностью показалось в поле зрения, сверкнув пурпурным сиянием через расщелину, которая проникала в долину с запада. Поэтому внезапно — и словно по мановению волшебной руки — вся эта долина и каждая вещь в ней стали ярко видны.
  Первый переворот, когда солнце заняло описанное положение, произвел на меня такое же впечатление, какое в детстве производила заключительная сцена какого-нибудь хорошо поставленного театрального представления или мелодрамы. Не было недостатка даже в чудовищности красок, потому что солнечный свет, проникавший через пропасть, окрашивался во все оранжевые и фиолетовые тона; в то время как яркая зелень травы в долине более или менее отражалась на всех предметах от завесы пара, которая все еще висела над головой, словно не желая полностью покидать столь чарующе красивую сцену.
  Маленькая долина, в которую я таким образом заглянул из-под полога тумана, не могла быть больше четырехсот ярдов в длину; в ширину же она варьировалась от пятидесяти до ста пятидесяти, а может быть, и двухсот. Она была наиболее узкой на своей северной оконечности, расширяясь по мере того, как клонилась к югу, но не очень точно. Самая широкая часть находилась в пределах восьмидесяти ярдов от южной оконечности. Склоны, окружавшие долину, с полным основанием нельзя было назвать холмами, если не считать их северной стороны. Здесь поднимался крутой гранитный выступ высотой около девяноста футов; и, как я уже упоминал, долина в этом месте была не более пятидесяти футов в ширину; но по мере того, как посетитель продвигался от утеса на юг, он обнаруживал по правую и по левую руку от себя склоны одновременно менее высокие, менее обрывистые и менее каменистые. Одним словом, вся долина шла под уклон и смягчалась к югу; и все же вся долина была окружена возвышенностями, более или менее высокими, за исключением двух точек. Об одном из них я уже говорил. Он лежал значительно к северо-западу от вест-энда, и именно там заходящее солнце проникало, как я уже описывал ранее, в амфитеатр через чисто вырубленную естественную расщелину в гранитной насыпи; эта трещина могла быть шириной в десять ярдов в самом широком месте, насколько хватало глаз. Казалось, что он ведет вверх, подобно естественной дамбе, в глубь неизведанных гор и лесов. Другой проход находился прямо на южном конце долины. Здесь, как правило, склоны представляли собой не что иное, как пологие наклоны, простиравшиеся с востока на запад примерно на сто пятьдесят ярдов. В середине этого участка была впадина, находящаяся на уровне обычного дна долины. Что касается растительности, как и всего остального, местность смягчилась и склонилась к югу. К северу — на скалистом обрыве — в нескольких шагах от края - поднимались великолепные стволы многочисленных гикори, черных грецких орехов и каштанов, иногда с вкраплениями дуба; и особенно сильные боковые ветви, выбрасываемые грецкими орехами, далеко простирались над краем утеса. Продвигаясь на юг, исследователь увидел сначала тот же класс деревьев, но все менее и менее высоких и сальваторских по характеру; затем он увидел более мягкий вяз, за которым последовали сассафрас и локуст, а затем более мягкие липа, краснокнижник, катальпа и клен, а затем еще более изящные и скромные разновидности. Вся поверхность южного склона была покрыта только диким кустарником, за исключением редких серебристых ив или белых тополей. На дне самой долины (ибо следует иметь в виду, что упомянутая до сих пор растительность росла только на утесах или склонах холмов) виднелись три изолированных дерева. Одним из них был вяз замечательных размеров и изысканной формы: он стоял на страже южных ворот долины. Другим был гикори, гораздо крупнее вяза и в целом гораздо более изящное дерево, хотя оба были чрезвычайно красивы: казалось, он взял на себя заботу о северо-западном входе, вырастая из группы скал в самом устье ущелья и выбрасывая свое изящное тело под углом почти в сорок пять градусов далеко в залитый солнцем амфитеатр. Однако примерно в тридцати ярдах к востоку от этого дерева стояло гордость долины и, вне всякого сомнения, самое великолепное дерево, которое я когда-либо видел, если не считать, пожалуй, кипарисов Итиатукани. Это было тюльпанное дерево с тремя стволами — лириодендрон тюльпанный (Liriodendron Tulipiferum) - одно из естественных растений порядка магнолий. Три его ствола, отделенные от родительского примерно на высоте трех футов от почвы и расходящиеся очень слабо и постепенно, находились на расстоянии не более четырех футов друг от друга в том месте, где самый большой стебель уходил в листву: это было на высоте около восьмидесяти футов. Общая высота главного отделения составляла сто двадцать футов. Ничто не может сравниться по красоте с формой или глянцевой, яркой зеленью листьев тюльпанного дерева. В данном случае они были полных восьми дюймов в ширину, но их великолепие полностью затмевалось великолепным великолепием обильных соцветий. Представьте себе, тесно прижавшись друг к другу, миллион самых крупных и великолепных тюльпанов! Только так читатель сможет получить представление о картине, которую я хотел бы передать. А затем величественная грация чистых, тонко гранулированных столбчатых стеблей, самые крупные из которых четырех футов в диаметре, на высоте двадцати от земли. Бесчисленные цветы, смешиваясь с цветами других деревьев, едва ли менее красивых, хотя и бесконечно менее величественных, наполняли долину не только арабскими ароматами.
  Пол амфитеатра в целом был покрыт травой того же сорта, что и та, что я нашел на дороге; во всяком случае, более восхитительно мягкой, густой, бархатистой и чудесно зеленой. Трудно было представить, как была достигнута вся эта красота.
  Я говорил о двух входах в долину. Из той, что к северо-западу, вытекал ручеек, который, мягко журча и слегка пенясь, тек вниз по ущелью, пока не разбился о группу скал, из которых вырос изолированный гикори. Здесь, обогнув дерево, она проходила немного к северо-востоку, оставляя тюльпановое дерево примерно в двадцати футах к югу, и не меняла своего курса до тех пор, пока не достигла середины между восточной и западной границами долины. В этом месте, после серии поворотов, она повернула под прямым углом и следовала в основном в южном направлении, извиваясь по ходу движения, пока не потерялась в небольшом озере неправильной формы (хотя и примерно овальной формы), которое поблескивало у нижней оконечности долины. Это озеро было, возможно, ярдов сто в диаметре в самой широкой части. Ни один кристалл не мог быть чище его вод. Его дно, которое было отчетливо видно, целиком состояло из ослепительно белой гальки. Берега его, поросшие уже описанной изумрудной травой, скорее закруглялись, чем шли под уклон, уходя в ясное небо внизу; и так ясно было это небо, так совершенно временами отражало оно все предметы над собой, что определить, где кончался настоящий берег и где начинался имитационный, было не так-то просто. Форель и некоторые другие разновидности рыб, которыми этот пруд, казалось, был почти до отказа переполнен, имели вид настоящей летучей рыбы. Было почти невозможно поверить, что они не были полностью подвешены в воздухе. Легкое березовое каноэ, безмятежно лежавшее на воде, отражалось в мельчайших волокнах с точностью, непревзойденной в самом изысканно отполированном зеркале. Небольшой остров, буквально смеющийся цветами в полном расцвете и предоставляющий чуть больше места, чем достаточно для живописного маленького здания, по-видимому, птичника, возник из озера недалеко от его северного берега, с которым он был соединен с помощью невероятно легкого на вид и в то же время очень примитивного моста. Он был сделан из цельной, широкой и толстой доски из тюльпанового дерева. Он был сорока футов в длину и охватывал промежуток между берегами небольшой, но очень заметной аркой, предотвращая любые колебания. С южной оконечности озера вытекало продолжение ручья, который, извиваясь ярдов на тридцать, в конце концов проходил через “впадину” (уже описанную) в середине южного склона и, низвергаясь с отвесного обрыва высотой в сто футов, окольным путем и незамеченный впадал в Гудзон.
  Озеро было глубоким — в некоторых местах футов тридцать, — но длина ручья редко превышала три, в то время как его наибольшая ширина составляла около восьми. Его дно и берега были такими же, как у пруда — если и можно было приписать какой-то недостаток живописности, то это была чрезмерная опрятность.
  Простор зеленого дерна то тут, то там нарушался редкими эффектными кустарниками, такими как гортензия, или обыкновенный снежок, или ароматная серинга; или, чаще, зарослями герани, пышно цветущей в самых разнообразных вариантах. Эти последние росли в горшках, которые были тщательно зарыты в почву, чтобы придать растениям вид местных. Помимо всего этого, бархат лужайки был изысканно испещрен овцами — значительное стадо которых бродило по долине в сопровождении трех прирученных оленей и огромного количества уток с блестящим оперением. Очень крупный мастиф, казалось, бдительно присматривал за этими животными, за каждым без исключения.
  Вдоль восточного и западного утесов — там, где ближе к верхней части амфитеатра границы были более или менее обрывистыми, — в большом изобилии рос плющ, так что лишь кое-где можно было хотя бы мельком увидеть голую скалу. Северный обрыв подобным же образом был почти полностью покрыт виноградными лозами редкой пышности; некоторые из них росли из почвы у подножия утеса, а другие - с уступов на его поверхности.
  Небольшое возвышение, служившее нижней границей этого небольшого участка, было увенчано аккуратной каменной стеной достаточной высоты, чтобы помешать оленю убежать. Нигде больше не было заметно ничего подобного изгороди; ибо нигде больше не было необходимости в искусственном ограждении: например, любая заблудшая овца, которая попыталась бы выбраться из долины через овраг, обнаружила бы, что ее продвижение остановлено, пройдя несколько ярдов, отвесным выступом скалы, с которого низвергался каскад, привлекший мое внимание, когда я впервые приблизился к владениям. Короче говоря, единственный вход или выход был через ворота, расположенные в скалистом проходе на дороге, несколькими шагами ниже того места, где я остановился, чтобы осмотреть место происшествия.
  Я описал ручей как очень нерегулярно извивающийся на всем своем протяжении. Его два основных направления, как я уже говорил, были сначала с запада на восток, а затем с севера на юг. На повороте ручей, устремляясь назад, делал почти круговую петлю, образуя полуостров, который был очень похож на остров и занимал примерно шестнадцатую часть акра. На этом полуострове стоял жилой дом - и когда я говорю, что этот дом, как и адская терраса, которую видел Ватек, — “этаж единой архитектуры в соответствии с летописями земли”, я имею в виду просто, что его внешний вид поразил меня острейшим ощущением сочетания новизны и уместности — одним словом, поэзии (ибо, чем в только что употребленных словах, я едва ли мог дать поэзии абстрактной более строгое определение) — и я не имею в виду, что просто outre был заметен в каком—либо отношении. .
  На самом деле, ничто не могло быть более простым — более совершенно непритязательным, чем этот коттедж. Его удивительный эффект заключался исключительно в художественном оформлении в виде картины. Глядя на него, я мог бы вообразить, что его создал своей кистью какой-нибудь выдающийся пейзажист.
  Точка, с которой я впервые увидел долину, была не совсем, хотя и почти, лучшей точкой для обзора дома. Поэтому я опишу это так, как я впоследствии увидел, — с позиции на каменной стене в южной части амфитеатра.
  Главное здание было примерно двадцати четырех футов в длину и шестнадцати в ширину — определенно не больше. Его общая высота, от земли до вершины крыши, не могла превышать восемнадцати футов. К западному концу этого строения было пристроено другое, примерно на треть меньшее по всем своим пропорциям: линия его фасада отступала примерно на два ярда от линии большего дома, и линия его крыши, конечно, была значительно ниже линии крыши соседнего. Под прямым углом к этим зданиям и с тыльной стороны главного из них — не совсем посередине — простирался третий отсек, очень маленький, который, как правило, на треть меньше западного крыла. Крыши двух больших были очень крутыми — спускались от коньковой балки длинным вогнутым изгибом и выступали по крайней мере на четыре фута за стены впереди, образуя крыши двух площадей. Эти последние крыши, конечно, не нуждались в опоре; но поскольку создавалось впечатление, что они в ней нуждаются, то только по углам были установлены небольшие и совершенно простые столбы. Крыша северного крыла была всего лишь продолжением части главной крыши. Между главным зданием и западным крылом возвышался очень высокий и довольно узкий квадратный дымоход из твердых голландских кирпичей, попеременно черных и красных: — небольшой карниз из выступающих кирпичей наверху. Над фронтонами крыши также сильно выступали: — в главном здании примерно на четыре фута к востоку и на два к западу. Главная дверь находилась не совсем в главном помещении, немного к востоку, в то время как два окна выходили на запад. Эти последние не доходили до пола, но были намного длиннее и уже обычных — у них были одиночные ставни, похожие на двери — стекла были ромбовидной формы, но довольно большие. Сама дверь имела верхнюю половину стекла, также в виде ромбовидных стекол — подвижная шторка закрывала ее на ночь. Дверь в западное крыло находилась на фронтоне и была довольно простой — единственное окно выходило на юг. В северном крыле не было внешней двери, и в нем также было только одно окно на восток.
  Глухая стена восточного фронтона была перекрыта лестницей (с балюстрадой), проходящей по диагонали поперек нее — подъем велся с юга. Под прикрытием широко выступающего карниза эти ступеньки вели к двери, ведущей на чердак, или, скорее, на чердак, поскольку он освещался только единственным окном на север и, по—видимому, предназначался как кладовая.
  На площадях главного здания и западного крыла, как обычно, не было полов; но у дверей и у каждого окна лежали большие плоские гранитные плиты неправильной формы, вмурованные в восхитительный дерн, обеспечивая удобную опору в любую погоду. Превосходные тропинки из того же материала — не слишком приспособленные, но с бархатистым дерном, заполнявшим частые промежутки между камнями, вели туда-сюда от дома к кристально чистому источнику шагах в пяти отсюда, к дороге или к одному или двум хозяйственным постройкам, которые находились к северу, за ручьем, и были тщательно скрыты несколькими саранчовыми и катальпами.
  Не более чем в шести шагах от парадной двери коттеджа возвышался мертвый ствол фантастической груши, с головы до ног настолько покрытый великолепными цветами бигнонии, что требовалось немало внимания, чтобы определить, что это за прелесть. С разных ветвей этого дерева свисали клетки разных видов. В одном из них, большом плетеном цилиндре с кольцом наверху, веселилась птица—пересмешница; в другом - иволга; в третьем - дерзкий боболинк, в то время как в трех или четырех более изящных тюрьмах громко пели канарейки.
  Колонны площади были увиты жасмином и сладкой жимолостью, а из угла, образованного главным зданием и его западным крылом, спереди, вился виноград невиданной пышности. Презрев все ограничения, он вскарабкался сначала на нижнюю крышу, затем на верхнюю; и по коньку этой последней продолжал извиваться, выбрасывая усики направо и налево, пока, наконец, не достиг восточного фронтона и не упал, переваливаясь через ступеньки.
  Весь дом, включая флигели, был построен из старомодной голландской дранки - широкой, с незакругленными углами. Особенностью этого материала является то, что построенные из него дома кажутся шире снизу, чем сверху, — на манер египетской архитектуры; и в данном случае этому чрезвычайно живописному эффекту способствовали многочисленные горшки с великолепными цветами, которые почти окружали основание зданий.
  Черепица была выкрашена в тускло-серый цвет; и счастье, с которым этот нейтральный оттенок сливался с яркой зеленью листьев тюльпанного дерева, частично затенявшего коттедж, легко может представить художник.
  С описанной позиции у каменной стены здания были видны с большим преимуществом — юго—восточный угол был выдвинут вперед, - так что глаз сразу охватывал оба фасада целиком, с живописным восточным фронтоном, и в то же время получал достаточное представление о северном крыле, с частями красивой крыши над родниковым домиком и почти половиной легкого моста, перекинутого через ручей в непосредственной близости от главных зданий.
  Я не очень долго оставался на гребне холма, хотя и достаточно долго, чтобы тщательно осмотреть местность у моих ног. Было ясно, что я сбился с дороги, ведущей в деревню, и, таким образом, у меня был хороший предлог путешественника открыть передо мной ворота и, во всяком случае, поинтересоваться дорогой; так что, не мешкая, я двинулся дальше.
  Дорога, миновав ворота, казалось, пролегала по естественному уступу, постепенно спускавшемуся вдоль северо-восточных утесов. Она привела меня к подножию северного обрыва, а оттуда по мосту, обогнув восточный фронтон, к парадной двери. Продолжая в том же духе, я обратил внимание, что из пристройки ничего не видно.
  Когда я завернул за угол фронтона, мастиф прыгнул ко мне в суровом молчании, но с видом тигра. Однако я протянул ему руку в знак дружелюбия — и я еще не знал пса, который был бы устойчив к такому обращению к его любезности. Он не только закрыл пасть и завилял хвостом, но и предложил мне свою лапу, после чего проявил вежливость по отношению к Понто.
  Поскольку звонка видно не было, я постучал тростью в дверь, которая была приоткрыта. Мгновенно на пороге появилась фигура — молодая женщина лет двадцати восьми, стройная или, скорее, хрупкая, несколько выше среднего роста. Когда она приблизилась с совершенно неописуемой скромной решительностью шага. Я сказал себе: “Несомненно, здесь я нашел совершенство естественной, в отличие от искусственной грации”. Второе впечатление, которое она произвела на меня, но гораздо более яркое из двух, было впечатление энтузиазма. Столь сильное выражение романтики, возможно, мне следовало бы назвать это "не от мира сего", как то, что светилось в ее глубоко посаженных глазах, никогда раньше так не запало мне в душу. Я не знаю, как это происходит, но это своеобразное выражение глаз, время от времени переходящее на губы, является самым сильным, если не абсолютно единственным заклинанием, которое приковывает мой интерес к женщине. “Романтика”, при условии, что мои читатели полностью поймут, что я здесь подразумеваю под этим словом — “романтика” и “женственность” кажутся мне взаимозаменяемыми понятиями: и, в конце концов, то, что мужчина действительно любит в женщине, - это просто ее женственность. Глаза Энни (я слышал, как кто-то из зала назвал ее “Энни, дорогая!”) были ”одухотворенно-серыми", волосы - светло-каштановыми : это все, что я успел о ней заметить.
  По ее самому вежливому приглашению я вошел, пройдя первым в довольно широкий вестибюль. Придя сюда в основном для того, чтобы понаблюдать, я обратил внимание, что справа от меня, когда я вошел, было окно, подобное тем, что находятся перед домом; слева - дверь, ведущая в главную комнату; в то время как напротив меня открытая дверь позволила мне увидеть небольшую квартиру, размером как раз с вестибюль, устроенную как кабинет, с большим эркерным окном, выходящим на север.
  Пройдя в гостиную, я оказался рядом с мистером Лэндором — так, как я впоследствии узнал, его звали. Он был вежлив, даже сердечен в своих манерах, но в тот момент я был больше сосредоточен на наблюдении за обустройством жилища, которое так сильно заинтересовало меня, чем на внешности жильца.
  Теперь я увидел, что северное крыло представляло собой спальню, дверь из которой вела в гостиную. К западу от этой двери было единственное окно, выходившее на ручей. В западном конце гостиной были камин и дверь, ведущая в западное крыло —вероятно, кухню.
  Ничто не могло быть более строгим и простым, чем мебель в гостиной. На полу лежал ковер с вкраплениями превосходной текстуры — белая основа, испещренная маленькими круглыми зелеными фигурками. На окнах были занавески из белоснежного муслина жаконе: они были довольно пышными и решительно, возможно, довольно официально свисали острыми параллельными косами до пола — только до пола. Стены были оклеены очень изысканной французской бумагой серебристого цвета с тускло-зеленым шнуром, идущим зигзагообразно по всему периметру. Его простор нарушали лишь три изящные литографии Жюльена, выполненные карандашами тройкой, прикрепленные к стене без рамок. Один из этих рисунков представлял собой сцену восточной роскоши или, скорее, сладострастия; другой был “карнавальным произведением”, ни с чем не сравнимым по духу; на третьем была изображена головка гречанки — лицо столь божественно красивое и в то же время с таким вызывающе неопределенным выражением, которое никогда прежде не привлекало моего внимания.
  Более солидная мебель состояла из круглого стола, нескольких стульев (включая большое кресло-качалку) и дивана, или, скорее, “кушетки”; ее материалом был простой клен, выкрашенный в кремово-белый цвет со слегка зелеными полосками; сиденье из тростника. Стулья и стол были “под стать друг другу”, но формы всех, очевидно, были разработаны одним и тем же мозгом, который планировал ”территорию"; невозможно представить себе ничего более изящного.
  На столе стояло несколько книг; большой квадратный хрустальный флакон с какими-то новыми духами; астральная (не солнечная) лампа из матового стекла с итальянским абажуром; и большая ваза с великолепно распустившимися цветами. Цветы, действительно, великолепных расцветок и тонкого запаха составляли единственное украшение квартиры. Камин был почти полностью заполнен вазой с великолепной геранью. На треугольной полке в каждом углу комнаты стояло по такой же вазе, отличавшейся только своим прекрасным содержимым. Один или два букета поменьше украшали каминную полку, а поздние фиалки росли у открытых окон.
  Целью этой работы является не что иное, как подробное описание жилища мистера Лэндора в том виде, в каком я его нашел. Как он сделал это таким, каким оно было, и почему — с некоторыми подробностями о самом мистере Лэндоре — возможно, станет темой другой статьи.
  OceanofPDF.com
  УИЛЬЯМ УИЛСОН
  Что скажете об этом? что скажешь о СОВЕСТИ грим,
   Этом призраке на моем пути?
   —Фаррониде Чемберлена.
  Позвольте мне пока называть себя Уильямом Уилсоном. Чистую страницу, лежащую сейчас передо мной, не нужно марать моим настоящим именем. Это уже было слишком большим объектом для презрения — для ужаса - для отвращения моей расы. До самых отдаленных уголков земного шара неистовые ветры разнесли ее беспрецедентную низость? О, отверженный из всех отверженных, самый покинутый! — разве ты не мертв навеки для земли? для ее почестей, для ее цветов, для ее золотых устремлений?— и облако, густое, мрачное и безграничное, разве оно не висит вечно между твоими надеждами и небом?
  Я бы не стал, даже если бы мог, здесь или сегодня приводить отчет о моих последних годах невыразимых страданий и непростительных преступлений. Эта эпоха — эти более поздние годы — ознаменовались внезапным подъемом порочности, определить происхождение которой и является моей нынешней целью. Мужчины обычно становятся низменными постепенно. С меня, в одно мгновение, спала всякая добродетель телесно, как мантия. От сравнительно тривиальной порочности я перешел, поступью великана, к большему, чем чудовищность Эла-Габалуса. Какая случайность, какое событие привело к свершению этого зла, потерпите, пока я рассказываю. Приближается смерть; и тень, которая предшествует ей, оказала смягчающее влияние на мой дух. Проезжая по сумрачной долине, я жажду сочувствия — я чуть было не сказал "жалости" — моих собратьев. Я бы очень хотел, чтобы они поверили, что я был в какой-то мере рабом обстоятельств, неподвластных человеку. Я бы хотел, чтобы они отыскали для меня в деталях, которые я собираюсь изложить, какой-нибудь маленький оазис фатальности среди дикой природы ошибок. Я хотел бы, чтобы они допустили — то, чего они не могут не допустить, — что, хотя искушение, возможно, когда-то существовало столь велико, человек никогда так, по крайней мере, не подвергался искушению раньше — и уж точно, никогда так не падал. И поэтому ли он никогда так не страдал? Разве я действительно не жил во сне? И разве я сейчас не умираю жертвой ужаса и тайны самого дикого из всех подлунных видений?
  Я потомок расы, чье богатое воображение и легко возбудимый темперамент во все времена делали их замечательными; и в самом раннем детстве я доказал, что полностью унаследовал семейный характер. По мере того как я становился старше, это чувство развивалось все сильнее, становясь, по многим причинам, причиной серьезного беспокойства моих друзей и серьезного вреда для меня самого. Я становился своевольным, склонным к самым диким капризам и жертвой самых неуправляемых страстей. Слабоумные и обремененные конституциональными недостатками, сродни моим собственным, мои родители мало что могли сделать, чтобы обуздать порочные наклонности, которые отличали меня. Некоторые слабые и плохо направленные усилия привели к полному провалу с их стороны и, конечно же, к полному триумфу с моей. С тех пор мой голос был законом в семье; и в возрасте, когда немногие дети бросают свои путеводные нити, я был предоставлен собственной воле и стал, во всем, кроме названия, хозяином своих поступков.
  Мои самые ранние воспоминания о школьной жизни связаны с большим, беспорядочно построенным домом елизаветинской эпохи в окутанной туманом деревне в Англии, где росло огромное количество гигантских и корявых деревьев и где все дома были чрезвычайно древними. По правде говоря, этот почтенный старый город был похож на сон и успокаивал дух. В этот момент я воображаю освежающую прохладу его затененных аллей, вдыхаю аромат тысячи кустарников и заново трепещу от невыразимого восторга при звуке глубокого, гулкого церковного колокола, каждый час нарушающего угрюмым и внезапным ревом тишину сумеречной атмосферы, в которую погрузился и уснул резной готический шпиль.
  Мне доставляет, пожалуй, максимум удовольствия, которое я могу сейчас испытать, размышлять о мельчайших воспоминаниях о школе и ее заботах. Погрязший в страдании, как и я, — страдании, увы! слишком реальном — я буду прощен за то, что ищу облегчения, пусть слабого и временного, в слабости нескольких бессвязных деталей. Более того, они, совершенно тривиальные и даже нелепые сами по себе, приобретают, на мой взгляд, случайное значение, поскольку связаны с периодом и местностью, когда и где я узнаю первые двусмысленные признаки судьбы, которая впоследствии так полно омрачила меня. Тогда позвольте мне вспомнить.
  Дом, как я уже говорил, был старым и неправильной формы. Территория была обширной, и вся она была обнесена высокой и прочной кирпичной стеной, увенчанной слоем строительного раствора и битого стекла. Этот похожий на тюрьму вал составлял границу наших владений; за пределы его мы выходили всего три раза в неделю — один раз в субботу днем, когда в сопровождении двух привратников нам разрешалось совершать короткие прогулки всей группой по окрестным полям, — и дважды в воскресенье, когда нас таким же формальным образом водили на утреннюю и вечернюю службу в единственную деревенскую церковь. В этой церкви директором нашей школы был пастор. С каким глубоким чувством удивления и растерянности я обычно наблюдал за ним с нашей отдаленной скамьи на галерее, когда он торжественным и медленным шагом поднимался на кафедру! Этот почтенный человек, с таким скромно-добродушным лицом, в такой блестящей и так подобающе развевающейся мантии, в парике, так тщательно напудренном, таком строгом и таком огромном, - мог ли это быть тот, кто в последнее время с кислым выражением лица и в безвкусных одеяниях вводил с ферулой в руке драконовские законы академии? О, гигантский парадокс, слишком чудовищный для решения!
  Под углом к массивной стене хмурились еще более массивные ворота. Он был заклепан и утыкан железными болтами и увенчан зазубренными железными шипами. Какое глубокое благоговение он внушал! Она никогда не открывалась, за исключением трех уже упомянутых периодических выходов и возвращений; тогда в каждом скрипе ее мощных петель мы находили полноту тайны — мир материи для торжественных замечаний или для еще более торжественных размышлений.
  Обширное ограждение было неправильной формы, с множеством вместительных ниш. Три или четыре самых больших из них составляли игровую площадку. Она была ровной и покрытой мелким твердым гравием. Я хорошо помню, что на ней не было ни деревьев, ни скамеек, ни чего-либо подобного. Конечно, это было в задней части дома. Перед домом был небольшой партер, засаженный самшитом и другими кустарниками, но через это священное место мы проходили только в действительно редких случаях — например, при первом посещении школы или окончательном уходе оттуда, или, возможно, когда родители или друзья заезжали за нами, мы радостно отправлялись домой на рождественские или летние каникулы.
  Но дом!— каким причудливым было это старое здание! — для меня это был поистине волшебный дворец! На самом деле не было конца его извилинам — его непостижимым подразделениям. В любой момент времени было трудно с уверенностью сказать, на каком из двух его этажей находится тот или иной. Из каждой комнаты в каждую другую обязательно вели три или четыре ступеньки либо для подъема, либо для спуска. Тогда боковые ответвления были бесчисленны — непостижимы — и так возвращались внутрь самих себя, что наши самые точные представления обо всем особняке не очень сильно отличались от тех, с которыми мы размышляли о бесконечности. За пять лет моего пребывания здесь я так и не смог точно установить, в какой отдаленной местности находилась маленькая спальная комнатка, отведенная мне и примерно восемнадцати или двадцати другим ученым.
  Классная комната была самой большой в доме - я невольно подумала об этом — во всем мире. Она была очень длинной, узкой и удручающе низкой, со стрельчатыми готическими окнами и дубовым потолком. В отдаленном и наводящем ужас углу находилось квадратное помещение площадью восемь или десять футов, служившее “в часы работы” святилищем нашего директора, преподобного доктора Брэнсби. Это было прочное строение с массивной дверью, скорее открывшейся, чем открывшейся, и в отсутствие “Господина” мы все охотно погибли бы от силы и смерти. В других углах стояли еще две такие же шкатулки, действительно, гораздо менее почитаемые, но все равно вызывающие благоговейный трепет. Одной из них была кафедра “классического” билетера, одного из ”английских и математических". По всей комнате, бесконечно беспорядочно пересекаясь, стояли бесчисленные скамьи и письменные столы, черные, древние и потертые от времени, отчаянно заваленные сильно загроможденными книгами и так изобилующие начальными буквами, именами во всю длину, гротескными фигурами и другими многократно увеличенными усилиями ножа, что полностью утратили то немногое из первоначального облика, что могло быть их уделом в давно минувшие дни. В одном конце комнаты стояло огромное ведро с водой, в другом - колоссальных размеров часы.
  Окруженный массивными стенами этой почтенной академии, я провел, хотя и не в скуке и не с отвращением, годы третьего просветления в моей жизни. Бурлящий мозг детства не нуждается во внешнем мире событий, чтобы занять или развлечь его; и кажущееся унылым однообразие школы было наполнено более сильным возбуждением, чем моя более зрелая юность была вызвана роскошью, а моя зрелость - преступлением. И все же я должен верить, что в моем первом умственном развитии было много необычного — даже необычного. На человечество в целом события очень раннего существования редко оставляют в зрелом возрасте какое-либо определенное впечатление. Все — серая тень, слабое и беспорядочное воспоминание, смутный набор слабых удовольствий и фантасмагорических страданий. Со мной это не так. В детстве я, должно быть, чувствовал с энергией мужчины то, что, как я нахожу, запечатлелось в памяти сейчас в линиях, таких же ярких, глубоких и прочных, как рисунки на карфагенских медалях.
  Однако на самом деле — с точки зрения мировоззрения — как мало было того, что стоило запомнить! Утреннее пробуждение, еженощный призыв ко сну; уловки, декламации; периодические полупраздники и прогулки; игровая площадка с ее жарким, забавами, интригами — все это, благодаря давно забытому ментальному колдовству, было создано для того, чтобы включать в себя дикую природу ощущений, мир богатых событий, вселенную разнообразных эмоций, возбуждения самого страстного и будоражащего дух. “Oh, le bon temps, que ce siècle de fer!”
  По правде говоря, пылкость, энтузиазм и властность моего характера вскоре сделали меня заметным персонажем среди моих школьных товарищей и путем медленной, но естественной градации дали мне преимущество над всеми, кто был ненамного старше меня; — над всеми, за единственным исключением. Это исключение было найдено в лице ученого, который, хотя и не был моим родственником, носил то же имя и фамилию, что и я; обстоятельство, в сущности, мало примечательное; ибо, несмотря на благородное происхождение, мое прозвище было одним из тех повседневных, которые, по-видимому, по праву предписания были с незапамятных времен общим достоянием толпы. Поэтому в этом повествовании я обозначил себя как Уильяма Уилсона — вымышленный титул, не очень отличающийся от реального. Один только мой тезка из тех, кто, по школьной терминологии, составлял “нашу компанию”, осмеливался соревноваться со мной в занятиях класса - в спорте и жарке на игровой площадке - отказываться безоговорочно верить моим утверждениям и подчиняться моей воле — более того, вмешиваться в мою произвольную диктовку в любом отношении. Если и существует на земле высший и безоговорочный деспотизм, то это деспотизм юношеского разума над менее энергичными духами своих товарищей.
  Бунт Уилсона был для меня источником величайшего смущения; тем более что, несмотря на браваду, с которой я публично обращался с ним и его претензиями, я втайне чувствовал, что боюсь его, и не мог не считать равенство, которое он с такой легкостью поддерживал со мной, доказательством его истинного превосходства; поскольку непобедимость стоила мне постоянной борьбы. И все же это превосходство — даже это равенство — на самом деле не признавал никто, кроме меня; наши коллеги, по какой-то необъяснимой слепоте, казалось, даже не подозревали об этом. Действительно, его соперничество, его сопротивление и особенно его дерзкое и упрямое вмешательство в мои цели были не более чем личными. Казалось, он был лишен как побуждавшего его честолюбия, так и страстной энергии ума, которая позволила мне преуспеть. Можно было бы предположить, что в своем соперничестве он руководствовался исключительно причудливым желанием помешать, удивить или унизить меня; хотя бывали моменты, когда я не мог не замечать с чувством, состоящим из удивления, унижения и досады, что к своим обидам, оскорблениям или противоречиям он примешивал некую в высшей степени неуместную и, несомненно, в высшей степени нежелательную ласковость. Я мог только предположить, что это странное поведение проистекает из крайнего самомнения, напускающего на себя вульгарный вид покровительства и защиты.
  Возможно, именно эта последняя черта в поведении Уилсона в сочетании с совпадением наших имен и простой случайностью того, что мы поступили в школу в один и тот же день, укрепила представление о том, что мы братья, среди старших классов академии. Обычно они не слишком строго вникают в дела своих подчиненных. Я уже говорил или должен был сказать, что Уилсон не был ни в малейшей степени связан с моей семьей. Но, несомненно, если бы мы были братьями, то были бы близнецами; ибо, уйдя от доктора Брэнсби, я случайно узнал, что мой тезка родился девятнадцатого января 1813 года — и это несколько примечательное совпадение, поскольку именно в этот день я родился.
  Может показаться странным, что, несмотря на постоянное беспокойство, причиняемое мне соперничеством Уилсона и его невыносимым духом противоречия, я не мог заставить себя полностью возненавидеть его. Конечно, у нас почти каждый день возникали ссоры, в которых, публично отдавая мне пальму первенства, он каким-то образом ухитрялся дать мне почувствовать, что это он заслужил это; и все же чувство гордости с моей стороны и подлинного достоинства с его стороны всегда поддерживали в нас то, что называется “дружескими отношениями”, в то время как в наших характерах было много точек соприкосновения, пробуждавших во мне чувства, которым, возможно, только наше положение мешало перерасти в дружбу. Действительно, трудно определить или даже описать мои настоящие чувства к нему. Они образовывали пеструю и разнородную смесь: некоторую раздражительную враждебность, которая еще не была ненавистью, некоторое уважение, еще больше уважения, много страха и мир тревожного любопытства. Моралисту нет необходимости вдобавок говорить, что мы с Уилсоном были самыми неразлучными товарищами.
  Несомненно, аномальное положение дел, существующее между нами, превратило все мои нападки на него (а их было много, открытых или скрытых) в русло подшучивания или розыгрыша (причинение боли, принимая вид простого веселья), а не в более серьезную и решительную враждебность. Но мои попытки в этом направлении ни в коем случае не были одинаково успешными, даже когда мои планы были наиболее остроумно состряпаны; ибо в характере моего тезки было много от того непритязательного и спокойного аскетизма, который, наслаждаясь остротой своих шуток, сам по себе не имеет Ахиллесовой пяты и категорически отказывается, чтобы над ним смеялись. Действительно, я мог найти только одно уязвимое место, и оно заключалось в личной особенности, проистекающей, возможно, из конституционального заболевания, которое было бы пощажено любым противником, менее сообразительным, чем я; у моего соперника была слабость в области зева, или гортанных органов, что не позволяло ему в любое время повышать голос выше очень низкого шепота. Из этого недостатка я не преминул воспользоваться тем слабым преимуществом, которое было в моих силах.
  Подобных реплик Уилсона было много; и была одна форма его практического остроумия, которая взволновала меня сверх всякой меры. Как его проницательность вообще впервые обнаружила, что такая мелочь может меня раздражать, - это вопрос, который я никогда не мог решить; но, обнаружив, он привычно практиковал раздражение. Я всегда испытывал отвращение к своему невежливому отчеству и его очень распространенному, если не плебейскому праномену. Эти слова ядом отдавались в моих ушах; и когда в день моего приезда в академию прибыл второй Уильям Уилсон, я разозлился на него за то, что он носил это имя, и почувствовал двойное отвращение к этому имени, потому что оно носил незнакомец, который был причиной его двукратного повторения, который постоянно был в моем присутствии и чьи заботы в обычной рутине школьных дел неизбежно, из-за отвратительного совпадения, часто путали с моими собственными.
  Вызванное таким образом чувство досады усиливалось с каждым обстоятельством, имевшим тенденцию демонстрировать сходство, моральное или физическое, между моим соперником и мной. Тогда я еще не обнаружил того замечательного факта, что мы были одного возраста; но я увидел, что мы были одного роста, и я заметил, что мы были даже удивительно похожи в общих очертаниях лица и чертах лица. Меня также возмутил слух, касающийся наших отношений, который распространился в старших классах. Одним словом, ничто не могло более серьезно обеспокоить меня (хотя я тщательно скрывал это беспокойство), чем любой намек на сходство ума, личности или состояния, существующее между нами. Но, по правде говоря, у меня не было оснований полагать, что (за исключением вопроса о родстве и в случае с самим Уилсоном) это сходство когда-либо становилось предметом комментариев или вообще замечалось нашими школьными товарищами. То, что он наблюдал за этим во всех смыслах и так же пристально, как и я, было очевидно; но то, что он мог обнаружить в подобных обстоятельствах столь плодотворное поле для раздражения, можно отнести только, как я уже говорил, к его более чем обычной проницательности.
  Его намек, который заключался в том, чтобы в совершенстве подражать мне, заключался как в словах, так и в действиях; и он превосходно сыграл свою роль. Мою одежду было легко скопировать; моя походка и общие манеры были без труда переняты; несмотря на его конституциональный дефект, даже мой голос не ускользнул от него. Мои более громкие интонации, конечно, не были искусственными, но тональность — она была идентичной; и его необычный шепот, он стал эхом моего собственного.
  Как сильно меня взволновал этот изысканнейший портрет (ибо его нельзя было по праву назвать карикатурой) Я не осмелюсь сейчас описывать. У меня было только одно утешение — в том факте, что имитацию, по-видимому, заметил только я один, и что мне пришлось терпеть только понимающие и странно саркастические улыбки самого моего тезки. Довольный тем, что произвел в моей душе желаемый эффект, он, казалось, втайне посмеивался над нанесенным им уколом и, что характерно, не обращал внимания на аплодисменты публики, которые так легко мог вызвать успех его остроумных попыток. То, что школа действительно не почувствовала его замысла, не осознала его осуществления и не разделила его насмешек, было в течение многих тревожных месяцев загадкой, которую я не мог разрешить. Возможно, градация его копии делала ее не столь заметной; или, что более вероятно, я был обязан своей безопасностью мастерству переписчика, который, пренебрегая буквой (которая на картине - это все, что может увидеть тупица), предоставил моему личному созерцанию и огорчению лишь полный дух своего оригинала.
  Я уже не раз говорил об отвратительном покровительстве, которое он проявлял по отношению ко мне, и о его частом назойливом вмешательстве в мою волю. Это вмешательство часто принимало нелюбезный характер совета; совета, который давался не открыто, а намеками. Я воспринял его с отвращением, которое с годами набирало силу. И все же в этот далекий день позвольте мне отдать ему простую справедливость и признать, что я не могу припомнить случая, когда предложения моего соперника были на стороне ошибок или безумств, столь обычных для его незрелого возраста и кажущейся неопытности; что его моральное чувство, по крайней мере, если не его общие таланты и житейская мудрость, были намного острее моих собственных; и что я мог бы сегодня быть лучшим и, следовательно, более счастливым человеком, если бы я реже отвергал советы, воплощенные в тех многозначительных перешептываниях, которые я тогда слишком искренне ненавидел и слишком горько презираемый.
  Как бы то ни было, в конце концов я стал до крайности раздражительным под его неприятным надзором и с каждым днем все более открыто возмущался тем, что считал его невыносимым высокомерием. Я уже говорил, что в первые годы нашего общения в качестве школьных товарищей мои чувства по отношению к нему легко могли перерасти в дружбу; но в последние месяцы моего пребывания в академии, хотя вторжение его обычных манер, без сомнения, в какой-то мере улеглось, мои чувства, почти в той же пропорции, приняли очень большой оттенок откровенной ненависти. Я думаю, однажды он увидел это и впоследствии избегал меня или делал вид, что избегает.
  Примерно в тот же период, если я правильно помню, во время яростной стычки с ним, в которой он больше, чем обычно, терял бдительность и говорил и действовал с открытостью, довольно чуждой его натуре, я обнаружил, или мне показалось, что я обнаружил, в его акценте, манере держаться и общем облике нечто такое, что сначала поразило, а затем глубоко заинтересовало меня, вызвав в памяти смутные видения моего самого раннего детства — дикие, спутанные и теснящиеся воспоминания о времени, когда сама память еще не родилась. Я не могу лучше описать охватившее меня ощущение, чем сказать, что я с трудом мог отделаться от мысли, что был знаком с существом, стоявшим передо мной, в какую-то очень давнюю эпоху — в какой-то точке прошлого, даже бесконечно отдаленной. Наваждение, однако, исчезло так же быстро, как и возникло; и я упоминаю об этом лишь для того, чтобы определить день последнего разговора, который я там провел со своим странным тезкой.
  В огромном старом доме с его бесчисленными подразделениями было несколько больших комнат, сообщающихся друг с другом, где спало большее количество студентов. Однако (как и должно быть в здании столь неуклюжей планировки) имелось множество маленьких уголков или ниш, хлама во всем строении; и благодаря экономической изобретательности доктора Брэнсби они также были приспособлены под спальни; хотя, будучи самыми простыми чуланами, они были способны вместить только одного человека. Одну из этих маленьких квартир занимал Уилсон.
  Однажды ночью, примерно в конце моего пятого курса в школе, и сразу после только что упомянутой ссоры, обнаружив, что все погружены в сон, я встал с постели и с лампой в руке пробрался по лабиринту узких коридоров из моей собственной спальни в спальню моего соперника. Я уже давно замышлял одно из тех злорадных практических остроумий на его счет, в которых до сих пор неизменно терпел неудачу. Теперь у меня было намерение привести свой план в действие, и я решил дать ему почувствовать всю степень злобы, которой я был пропитан. Дойдя до его чулана, я бесшумно вошла, оставив лампу с абажуром снаружи. Я сделала шаг вперед и прислушалась к звуку его спокойного дыхания. Убедившись, что он спит, я вернулся, взял лампу и с ней снова подошел к кровати. Вокруг него были задернуты шторы, которые я, выполняя свой план, медленно и тихо отдернул, когда яркие лучи ярко упали на спящего, и в тот же момент мои глаза остановились на его лице. Я взглянул; — и оцепенение, леденящее чувство мгновенно охватило мое тело. Моя грудь вздымалась, колени подкашивались, всем моим духом овладел беспредметный, но невыносимый ужас. Задыхаясь, я опустил лампу еще ближе к лицу. Были ли это... это черты Уильяма Уилсона? Я действительно видел, что они принадлежали ему, но меня трясло, как в приступе лихорадки, когда я вообразил, что это не так. Что в них было такого, что привело меня в такое замешательство? Я смотрел, в то время как в голове моей роилось множество бессвязных мыслей. Не таким он казался — конечно, не таким — в часы бодрствования. То же имя! тот же контур лица! тот же день прибытия в академию! А потом его упорное и бессмысленное подражание моей походке, моему голосу, моим привычкам и моим манерам! Действительно ли то, что я сейчас увидел, было в пределах человеческих возможностей, просто результатом привычной практики этого саркастического подражания? Охваченный благоговейным страхом и дрожью, я погасил лампу, молча вышел из комнаты и сразу же покинул залы этой старой академии, чтобы никогда больше в них не входить.
  По прошествии нескольких месяцев, проведенных дома в простом безделье, я оказался студентом Итона. Этого короткого промежутка времени было достаточно, чтобы ослабить мои воспоминания о событиях у доктора Брэнсби или, по крайней мере, существенно изменить природу чувств, с которыми я их вспоминал. Правды -трагизма — в этой драме больше не было. Теперь я мог найти место для сомнений в свидетельствах своих чувств и вообще редко обращался к этой теме, разве что удивляясь степени человеческой доверчивости и улыбаясь живой силе воображения, которой я обладал по наследству. Характер жизни, которую я вел в Итоне, вряд ли уменьшил бы этот вид скептицизма. Водоворот бездумного безрассудства, в который я так немедленно и так безрассудно погрузился, смыл все, кроме пены моих прошлых часов, поглотил сразу все прочные или серьезные впечатления и оставил в памяти только самые легкомысленные поступки из прежнего существования.
  Однако я не хочу здесь описывать ход моего жалкого распутства — распутства, которое шло вразрез с законами, в то время как оно ускользало от бдительности учреждения. Три года безрассудства, проведенные без пользы, лишь привили мне укоренившиеся привычки к пороку и в несколько необычной степени увеличили мой физический рост, когда после недели бездушного разгула я пригласил небольшую компанию самых распутных студентов на тайную пирушку в моих покоях. Мы встретились поздно ночью, потому что наши дебоши должны были затянуться до утра. Вино лилось рекой, и не было недостатка в других и, возможно, более опасных соблазнах; так что серый рассвет уже слабо забрезжил на востоке, в то время как наше безумное расточительство было в самом разгаре. Безумно разгоряченный картами и опьянением, я как раз настаивал на тосте с более чем обычными ругательствами, когда мое внимание внезапно отвлекло резкое, хотя и частичное открывание двери в квартиру и нетерпеливый голос слуги снаружи. Он сказал, что какой-то человек, по-видимому, в большой спешке, потребовал поговорить со мной в холле.
  Дико возбужденный вином, неожиданное вмешательство скорее обрадовало, чем удивило меня. Я сразу же шагнул вперед и через несколько шагов оказался в вестибюле здания. В этой низкой и маленькой комнате не висело ни одной лампы, а теперь сюда вообще не проникал свет, если не считать чрезвычайно слабого рассвета, пробивавшегося через полукруглое окно. Едва я переступила порог, как увидела фигуру юноши примерно моего роста, одетого в белое керсеймерское утреннее платье, скроенное по новой моде того, что было на мне самой в данный момент. Это позволил мне разглядеть слабый свет, но черт его лица я различить не мог. Когда я вошел, он торопливо подошел ко мне и, схватив меня за руку жестом раздраженного нетерпения, прошептал мне на ухо: “Уильям Уилсон!”
  Я мгновенно протрезвел.
  Было что-то в поведении незнакомца и в дрожащем покачивании его поднятого пальца, когда он держал его между моими глазами и светом, что наполнило меня неподдельным изумлением; но не это так сильно взволновало меня. Это было торжественное предостережение в необычном, низком, шипящем произношении; и, прежде всего, это был характер, интонация, тональность тех немногих, простых и знакомых, но произносимых шепотом слогов, которые пришли вместе с тысячью нахлынувших воспоминаний об ушедших днях и поразили мою душу ударом гальванической батареи. Прежде чем я смог прийти в себя, он исчез.
  Хотя это событие не произвело яркого впечатления на мое расстроенное воображение, все же оно было не менее ярким, чем мимолетное. Действительно, в течение нескольких недель я занимался серьезными исследованиями или был окутан облаком болезненных предположений. Я не претендовал на то, чтобы скрыть от своего восприятия личность единственного человека, который таким образом настойчиво вмешивался в мои дела и изводил меня своими вкрадчивыми советами. Но кто и что был этот Уилсон?— и откуда он пришел?— и каковы были его цели? Ни по одному из этих пунктов я не мог быть удовлетворен; я лишь констатировал в отношении него, что внезапный несчастный случай в его семье стал причиной его исключения из академии доктора Брэнсби во второй половине того дня, когда я сам сбежал. Но через короткое время я перестал думать на эту тему; все мое внимание было поглощено предполагаемым отъездом в Оксфорд. Туда я вскоре и отправился; нерасчетливое тщеславие моих родителей обеспечило меня одеждой и ежегодным содержанием, которые позволили бы мне по своему желанию предаваться роскоши, уже столь дорогой моему сердцу, — соперничать в щедрости расходов с самыми надменными наследниками богатейших графств Великобритании.
  Возбужденный такими приспособлениями к пороку, мой врожденный темперамент вырвался наружу с удвоенной силой, и я пренебрег даже общепринятыми нормами приличия в безумном увлечении своими пирушками. Но было бы абсурдно останавливаться на деталях моей экстравагантности. Пусть будет достаточно того, что среди расточителей я превзошел Ирода и что, дав название множеству новых безумств, я не добавил краткого приложения к длинному списку пороков, обычных тогда в самом распутном университете Европы.
  Однако едва ли можно поверить, что даже здесь я настолько выпал из круга джентльменов, что стал стремиться познакомиться с самыми гнусными уловками профессионального игрока и, став адептом в этой презренной науке, постоянно практиковать ее как средство увеличения моего и без того огромного дохода за счет слабоумных среди моих коллег по колледжу. Таков, тем не менее, был факт. И сама чудовищность этого преступления против всех мужественных и благородных чувств, вне всякого сомнения, оказалась главной, если не единственной причиной безнаказанности, с которой оно было совершено. Кто, в самом деле, из моих самых покинутых товарищей не предпочел бы оспорить ярчайшие свидетельства своего здравомыслия, чем заподозрить в подобном поведении веселого, откровенного, великодушного Уильяма Уилсона — благороднейшего и либеральнейшего простолюдина Оксфорда, — того, чьи безумства (как говорили его паразиты) были всего лишь безумствами молодости и необузданной фантазии, чьи ошибки — всего лишь неподражаемой прихотью, чей самый темный порок — всего лишь беспечная и лихая расточительность?
  Я уже два года успешно занимался этим, когда в университет пришел молодой аристократ-парвеню, Глендининг — богатый, по слухам, как Ирод Аттик, — его богатство тоже было легко приобретено. Вскоре я обнаружил, что у него слабый интеллект, и, конечно, отметил его как подходящего субъекта для моего мастерства. Я часто вовлекал его в игру и ухитрялся, с обычным искусством игрока, позволять ему выигрывать значительные суммы, тем эффективнее заманивать его в свои сети. Наконец, когда мои планы созрели, я встретился с ним (с твердым намерением, чтобы эта встреча была окончательной и решающей) в квартире такого же простолюдина (мистера Престона), одинаково близкого с обоими, но который, надо отдать ему справедливость, не питал даже отдаленных подозрений о моем замысле. Чтобы придать этому лучшую окраску, я ухитрился собрать компанию примерно из восьми или десяти человек и тщательно следил за тем, чтобы раздача карт выглядела случайной и исходила из предложения самого моего предполагаемого обманщика. Если быть кратким по мерзкой теме, то не было упущено ни одного из низменных ухищрений, настолько обычных в подобных случаях, что остается только удивляться, как кто-то до сих пор оказывается настолько одурманенным, что становится его жертвой.
  Наше заседание затянулось далеко за полночь, и я, наконец, осуществил маневр, сделав Глендининга своим единственным противником. Эта игра тоже была моим любимым экартом! Остальная компания, заинтересованная масштабом нашей игры, побросала свои карты и стояла вокруг нас в качестве зрителей. Парвеню, которого мои уловки в начале вечера побудили сильно напиться, теперь перетасовывал карты, сдавал карты или играл с дикой нервозностью, которую, как я думал, его опьянение могло частично, но не могло объяснить полностью. За очень короткий период он стал моим должником на крупную сумму, когда, сделав большой глоток портвейна, сделал именно то, чего я хладнокровно ожидал, — предложил удвоить наши и без того непомерные ставки. С хорошо разыгранной неохотой и только после того, как мой неоднократный отказ побудил его произнести несколько гневных слов, которые придали моей уступчивости оттенок досады, я, наконец, подчинился. Результат, конечно, лишь доказал, насколько полно добыча попала в мои сети: менее чем за час он увеличил свой долг вчетверо. В течение некоторого времени его лицо теряло румянец, придаваемый ему вином; но теперь, к моему удивлению, я заметил, что оно приобрело поистине устрашающую бледность. - Говорю я к своему изумлению. Моим нетерпеливым расспросам Глендининг был представлен как неизмеримо богатый; и суммы, которые он к тому времени уже проиграл, хотя и сами по себе были огромными, не могли, как я предполагал, очень серьезно расстроить его, а тем более так сильно подействовать на него. Мысль о том, что он был подавлен только что выпитым вином, пришла мне в голову с наибольшей готовностью; и, скорее с целью сохранения моей собственной репутации в глазах моих товарищей, чем из каких-либо менее корыстных побуждений, я уже собирался безапелляционно настаивать на прекращении спектакля, когда несколько фраз у моего локтя из труппы и восклицание, свидетельствующее о крайнем отчаянии со стороны Глендининга, дали мне понять, что я привел его к полному краху при обстоятельствах, которые, сделав его объектом всеобщей жалости, должны были бы привести к его гибели. защищал его от дурных поступков даже дьявола.
  Трудно сказать, каким сейчас могло бы быть мое поведение. Плачевное состояние моего одураченного повергло всех в смущенное уныние; и на несколько мгновений воцарилось глубокое молчание, во время которого я не мог не почувствовать, как у меня загорелись щеки от множества горящих презрением или укоризной взглядов, брошенных на меня менее покинутыми членами компании. Я даже признаю, что невыносимый груз тревоги был на короткое мгновение снят с моей груди внезапным и экстраординарным перерывом, который последовал за этим. Широкие, тяжелые складные двери квартиры внезапно распахнулись во всю ширь с такой энергичной и стремительной стремительностью, что, словно по волшебству, погасли все свечи в комнате. Их угасающий свет позволил нам разглядеть, что вошел незнакомец примерно моего роста, плотно закутанный в плащ. Темнота, однако, теперь была полной, и мы могли только чувствовать, что он стоит посреди нас. Прежде чем кто-либо из нас успел оправиться от крайнего изумления, в которое повергла всех эта грубость, мы услышали голос незваного гостя.
  “Джентльмены, ” сказал он низким, отчетливым и никогда не забываемым шепотом, который пробрал меня до мозга костей, “ джентльмены, я не приношу извинений за свое поведение, потому что, ведя себя таким образом, я всего лишь выполняю свой долг. Вы, вне всякого сомнения, не осведомлены об истинном характере человека, который сегодня вечером выиграл в экарте крупную сумму денег у лорда Глендининга. Поэтому я предложу вам оперативный и решительный план получения этой крайне необходимой информации. Пожалуйста, осмотрите на досуге внутреннюю подкладку манжеты его левого рукава и несколько маленьких свертков, которые можно найти в довольно вместительных карманах его вышитого утреннего халата”.
  Пока он говорил, воцарилась такая глубокая тишина, что можно было услышать, как на пол упала булавка. Замолчав, он сразу же удалился и так же внезапно, как вошел. Могу ли я — должен ли я описать свои ощущения? Должен ли я сказать, что ощутил все ужасы проклятых? Несомненно, у меня было мало времени на размышления. Множество рук грубо схватили меня на месте, и фонари были немедленно заменены. Последовал обыск. В подкладке моего рукава были найдены все придворные карточки, необходимые в экарте, а в карманах моей накидки - несколько колод, факсимиле тех, что использовались на наших заседаниях, за единственным исключением, что мои были из тех, что технически называются округами; знаки отличия были слегка выпуклыми на концах, нижние карточки - слегка выпуклыми по бокам. При таком раскладе обманщик, который, как обычно, режет по длине колоды, неизменно обнаружит, что он делает честь своему противнику; в то время как игрок, делающий резку по ширине, также наверняка не сделает для своей жертвы ничего такого, что могло бы быть учтено в протоколах игры.
  Любой взрыв негодования по поводу этого открытия подействовал бы на меня меньше, чем молчаливое презрение или саркастическое спокойствие, с которыми оно было воспринято.
  “ Мистер Уилсон, ” сказал наш хозяин, наклоняясь, чтобы подобрать с пола чрезвычайно роскошный плащ из редких мехов. - Мистер Уилсон, это ваша собственность. (Погода была холодная, и, выйдя из своей комнаты, я накинул плащ поверх халата, сняв его, когда добрался до места спектакля.) “Я полагаю, что излишне искать здесь (с горькой улыбкой разглядывая складки одежды) какие-либо дополнительные доказательства вашего мастерства. Действительно, с нас хватит. Я надеюсь, вы поймете необходимость покинуть Оксфорд — во всяком случае, немедленно покинуть мои покои.
  Униженный, поверженный в прах, каким я был тогда, я, вероятно, отреагировал бы на эти оскорбительные высказывания немедленным личным насилием, если бы все мое внимание в тот момент не было приковано фактом самого поразительного характера. Плащ, который я носил, был из редкого меха; насколько редкого, насколько экстравагантно дорогого, я не осмелюсь сказать. Его фасон тоже был моим собственным фантастическим изобретением, ибо я был привередлив до абсурдной степени жеманства в вопросах такого легкомысленного характера. Поэтому, когда мистер Престон протянул мне то, что он подобрал с пола возле раздвижных дверей квартиры, я с изумлением, почти граничащим с ужасом, увидел, что мое собственное уже висит у меня на руке (куда я, без сомнения, невольно положил его) и что то, что я подарил мне, было всего лишь его точной копией во всех, даже мельчайших деталях. Странное существо, которое так катастрофически разоблачило меня, было закутано, насколько я помнил, в плащ; а никто из членов нашей группы, за исключением меня, вообще ничего не носил. Сохраняя некоторое присутствие духа, я взял то, что предложил мне Престон; незаметно положил его поверх своего собственного; покинул квартиру с решительным, вызывающим видом; и на следующее утро, еще до рассвета, начал торопливое путешествие из Оксфорда на континент, в совершенной агонии ужаса и стыда.
  Я бежал напрасно. Моя злая судьба преследовала меня, словно в ликовании, и действительно доказывала, что осуществление ее таинственного владычества еще только началось. Едва я переступил порог Парижа, как получил новое доказательство отвратительного интереса, проявленного этим Уилсоном к моим заботам. Годы летели, а я не испытывал облегчения. Негодяй! — в Риме, с каким несвоевременным, но призрачным официозом, встал он между мной и моими амбициями! И в Вене, и в Берлине, и в Москве! Где, по правде говоря, у меня не было горькой причины проклинать его в своем сердце? От его непостижимой тирании я в конце концов бежал, охваченный паникой, как от чумы; и на самый край земли я бежал напрасно.
  И снова, и снова, в тайном общении со своим собственным духом, я задавал бы вопросы: “Кто он?— откуда он пришел?— и каковы его цели?” Но ответа найдено не было. И тогда я внимательно изучил формы, методы и ведущие черты его дерзкого надзора. Но даже здесь было очень мало того, на чем можно было основать догадку. Действительно, было заметно, что ни в одном из многочисленных случаев, когда он в последнее время попадался мне на пути, он не пересекал его иначе, как для того, чтобы расстроить эти планы или помешать тем действиям, которые, будучи полностью осуществленными, могли бы привести к горькому вреду. По правде говоря, слабое оправдание для столь властно присвоенной власти! Слабая компенсация за естественные права на самоуправство, которые так настойчиво, так оскорбительно отрицаются!
  Я также был вынужден заметить, что мой мучитель в течение очень долгого периода времени (скрупулезно и с удивительной ловкостью поддерживая свою прихоть отождествлять одежду со мной) так измышлял это, осуществляя свое разнообразное вмешательство в мою волю, что я ни на мгновение не видел черт его лица. Кем бы Уилсон ни был, это, по крайней мере, было не более чем наигранностью или безрассудством. Мог ли он хоть на мгновение предположить, что в моем наставнике в Итоне — в разрушителе моей чести в Оксфорде, — в том, кто помешал моим амбициям в Риме, моей мести в Париже, моей страстной любви в Неаполе или в том, что он ложно назвал моей алчностью в Египте, - что в этом, моем заклятом враге и злом гении, мог не узнать Уильяма Уилсона из моих школьных дней, — тезку, товарища, соперника, — ненавистного и страшного соперника в школе доктора Брэнсби? Невозможно!—Но позвольте мне поспешить к последней, полной событий сцене драмы.
  До сих пор я безропотно подчинялся этому властному господству. Чувство глубокого благоговения, с которым я обычно относился к возвышенному характеру, величественной мудрости, очевидной вездесущности и всемогуществу Уилсона, дополненное чувством даже ужаса, которое внушали мне некоторые другие черты его характера и предположения, до сих пор внушало мне мысль о моей собственной крайней слабости и беспомощности и наводило на мысль о безоговорочном, хотя и крайне неохотном подчинении его произволу. Но в последнее время я всецело отдался вину, и его сводящее с ума влияние на мой наследственный характер делало меня все более и более нетерпимым к самоконтролю. Я начал бормотать, колебаться, сопротивляться. И только ли воображение заставило меня поверить, что с ростом моей собственной твердости твердость моего мучителя пропорционально уменьшалась? Как бы то ни было, теперь я начал чувствовать вдохновение от жгучей надежды и, наконец, вынашивал в своих тайных мыслях суровое и отчаянное решение больше не подчиняться порабощению.
  Это было в Риме, во время карнавала 18—го года, когда я присутствовал на маскараде во дворце неаполитанского герцога Ди Брольо. Я более свободно, чем обычно, предавался излишествам за столом с вином, и теперь удушливая атмосфера переполненных комнат раздражала меня невыносимо. Трудность прокладывания себе пути в лабиринтах общества также немало способствовала раздражению моего характера, ибо я с тревогой искал (не буду говорить, с какими недостойными мотивами) молодую, веселую, красивую жену престарелого и любящего себя Ди Брольо. Со слишком беспринципной уверенностью она предварительно сообщила мне секрет костюма, в котором она будет облачена, и теперь, мельком увидев ее, я спешил предстать перед ней. В этот момент я почувствовал, как легкая рука легла мне на плечо, и тот самый приснопамятный, низкий, отвратительный шепот мне на ухо.
  В абсолютном порыве гнева я немедленно повернулся к тому, кто таким образом прервал меня, и яростно схватил его за воротник. Одет он был, как я и ожидал, в костюм, совершенно похожий на мой собственный: на нем был испанский плащ из синего бархата, опоясывающий талию малиновым поясом, на котором висела рапира. Маска из черного шелка полностью закрывала его лицо.
  “ Негодяй! - Сказал я хриплым от ярости голосом, в то время как каждый произносимый мной слог, казалось, разжигал мою ярость. - негодяй! самозванец! проклятый негодяй! ты не должен— ты не должен преследовать меня до смерти! Следуй за мной, или я проткну тебя на месте!” — и я прорвалась из бального зала в примыкающую маленькую прихожую, безропотно таща его за собой.
  Войдя, я яростно оттолкнул его от себя. Он отшатнулся к стене, в то время как я с проклятием закрыл дверь и приказал ему обнажить оружие. Он колебался лишь мгновение, затем с легким вздохом молча вытянул руку и приготовился к своей защите.
  Состязание действительно было коротким. Я обезумел от всех видов дикого возбуждения и чувствовал в своей единственной руке энергию и мощь множества людей. Через несколько секунд я силой прижал его к деревянной обшивке и, таким образом, смирившись с ним, с грубой свирепостью несколько раз вонзил свой меч ему в грудь.
  В этот момент кто-то дернул засов на двери. Я поспешил предотвратить вторжение, а затем немедленно вернулся к моему умирающему противнику. Но какой человеческий язык может адекватно передать то изумление, тот ужас, которые овладели мной при виде представшего тогда зрелища? Краткого мгновения, когда я отвел глаза, было достаточно, чтобы произвести, по-видимому, существенное изменение в расположении в верхнем или дальнем конце комнаты. Большое зеркало — так поначалу показалось мне в моем замешательстве — теперь стояло там, где его раньше не было видно; и, когда я в крайнем ужасе подошел к нему, мое собственное отражение, но с бледными чертами лица, перепачканными кровью, двинулось мне навстречу слабой и шатающейся походкой.
  Так это выглядело, говорю я, но не было. Это был мой антагонист — это был Уилсон, который тогда стоял передо мной в агонии своего распада. Его маска и плащ лежали там, где он их бросил, на полу. Ни единой ниточки во всей его одежде, ни единой черточки во всех заметных и необычных чертах его лица, которая не была бы, даже в самом абсолютном отождествлении, моей собственной!
  Это был Уилсон; но он говорил уже не шепотом, и мне могло показаться, что я сам говорю, когда он говорит:
  “Ты победил, и я сдаюсь. И все же отныне ты тоже мертв - мертв для Мира, для Небес и для Надежды! Во мне существовал ты — и в моей смерти увидь по этому образу, который является твоим собственным, насколько глубоко ты убил себя”.
  OceanofPDF.com
  СЕРДЦЕ-ПРЕДАТЕЛЬ.
  Верно! — нервничаю — я был и остаюсь очень, очень ужасно нервным; но почему вы говорите, что я сумасшедший? Болезнь обострила мои чувства — не уничтожила, не притупила их. Прежде всего обострился слух. Я слышал все на небе и на земле. Я многое слышал в аду. Как же тогда я сошел с ума? Слушайте! и обратите внимание, как здраво, как спокойно я могу рассказать вам всю историю.
  Невозможно сказать, как впервые эта идея пришла мне в голову; но, однажды зародившись, она преследовала меня день и ночь. Объекта не было. Страсти не было. Я любил старика. Он никогда не обижал меня. Он никогда не оскорблял меня. Я не желал его золота. Я думаю, это был его глаз! да, это был он! У него был глаз стервятника — бледно-голубой, затянутый пленкой. Всякий раз, когда он падал на меня, кровь моя холодела; и так постепенно — очень постепенно — я принял решение лишить старика жизни и таким образом навсегда избавиться от глаза.
  Вот в чем суть. Ты считаешь меня сумасшедшим. Сумасшедшие ничего не знают. Но ты бы видел меня. Видели бы вы, как мудро я действовал — с какой осторожностью— с какой предусмотрительностью, с каким притворством я взялся за работу! Я никогда не был добрее к старику, чем в течение целой недели перед тем, как убить его. И каждый вечер, около полуночи, я поворачивала щеколду на его двери и открывала ее — о, так осторожно! А потом, когда я проделал отверстие, достаточное для моей головы, я вставил потайной фонарь, полностью закрытый, чтобы наружу не проникал свет, и тогда я просунул голову. О, вы бы посмеялись, если бы увидели, как ловко я его вставил! Я двигал им медленно - очень, очень медленно, чтобы не потревожить сон старика. Мне потребовался час, чтобы просунуть всю голову в отверстие так глубоко, чтобы я мог видеть его, лежащего на кровати. Ха! — разве безумец был бы настолько умен? А потом, когда моя голова оказалась достаточно далеко в комнате, я осторожно приоткрыл фонарь — о, так осторожно — осторожно (потому что петли скрипели) - я приоткрыл его ровно настолько, чтобы единственный тонкий луч упал на глаз стервятника. И я делал это семь долгих ночей — каждую ночь ровно в полночь, — но я обнаружил, что глаз всегда закрыт; и поэтому выполнить эту работу было невозможно; ибо досаждал мне не старик, а его Дурной Глаз. И каждое утро, когда начинался день, я смело входил в комнату и отважно разговаривал с ним, сердечно называя его по имени и спрашивая, как он провел ночь. Итак, вы видите, что он был бы действительно очень глубоким стариком, если бы заподозрил, что каждую ночь, ровно в двенадцать, я заглядывал к нему, пока он спал.
  На восьмую ночь я был более чем обычно осторожен, открывая дверь. Минутная стрелка часов движется быстрее, чем моя. Никогда до той ночи я не ощущал всей полноты своих сил, своей проницательности. Я едва мог сдержать чувство триумфа. Подумать только, что вот я здесь, понемногу открываю дверь, а он даже не догадывается о моих тайных делах или мыслях. Я искренне рассмеялся при этой мысли; и, возможно, он услышал меня, потому что внезапно пошевелился на кровати, словно испугавшись. Теперь вы можете подумать, что я отпрянул — но нет. В его комнате было темно, как в кромешной тьме (ставни были плотно закрыты из страха перед грабителями), и поэтому я знал, что он не мог видеть, как открывается дверь, и я продолжал толкать ее упорно, неуклонно.
  Я просунул голову внутрь и собирался открыть фонарь, когда мой большой палец соскользнул с жестяной застежки, и старик вскочил с кровати, крикнув: “Кто там?”
  Я сидел совершенно неподвижно и ничего не говорил. Целый час я не шевелил ни единым мускулом и за это время не слышал, как он лег. Он все еще сидел на кровати и прислушивался; точно так же, как я делал это ночь за ночью, прислушиваясь к часам смерти на стене.
  Вскоре я услышал легкий стон и понял, что это был стон смертельного ужаса. Это не был стон боли или горя — о, нет! — это был низкий сдавленный звук, который возникает из глубины души, когда ее переполняет благоговейный трепет. Я хорошо знал этот звук. Много раз ночью, ровно в полночь, когда весь мир спал, оно вырывалось из моей собственной груди, усугубляя своим ужасным эхом те ужасы, которые отвлекали меня. Я говорю, что хорошо знал это. Я знал, что чувствовал старик, и жалел его, хотя в глубине души посмеивался. Я знал, что он лежал без сна с того самого момента, как услышал первый легкий шум, когда он повернулся в постели. С тех пор его страхи росли. Он пытался представить их беспричинными, но не мог. Он говорил себе— “Это не что иное, как ветер в дымоходе, это всего лишь мышь, пробежавшая по полу”, или “Это всего лишь сверчок, который издал единственный звук”. Да, он пытался утешить себя этими предположениями, но все было напрасно. Все напрасно, потому что Смерть, приближаясь к нему, кралась перед ним своей черной тенью и окутывала жертву. И именно печальное влияние невидимой тени заставило его почувствовать — хотя он ничего не видел и не слышал, — присутствие моей головы в комнате.
  Когда я ждал долго, очень терпеливо, не слыша, как он ложится, я решил немного приоткрыть — очень, очень маленькую щель в фонаре. Поэтому я открыл его — вы не представляете, как осторожно, исподтишка, — пока, наконец, простой тусклый луч, похожий на паучью нить, не вырвался из щели и не упал прямо в глаз стервятника.
  Она была открыта — широко, очень широко — и я пришел в ярость, глядя на нее. Я видел это с совершенной отчетливостью — все тускло-голубое, покрытое отвратительной пеленой, от которой мороз пробирал до мозга костей; но больше я ничего не мог разглядеть ни лица, ни личности старика, потому что я направил луч, словно инстинктивно, точно на проклятое место.
  И разве я не говорил вам, что то, что вы принимаете за безумие, есть всего лишь чрезмерная острота чувств? - Теперь, говорю я, до моих ушей донесся низкий, глухой, быстрый звук, какой издают часы, завернутые в вату. Я тоже хорошо знал этот звук. Это было биение сердца старика. Оно усиливало мою ярость, как бой барабана придает солдату храбрости.
  Но даже сейчас я сдерживался и не двигался. Я едва дышал. Я неподвижно держал фонарь. Я попробовал, насколько устойчиво я мог поддерживать луч накануне. Тем временем адская татуировка в виде сердца усилилась. Она становилась все быстрее и быстрее, и громче и громче с каждым мгновением. Ужас старика, должно быть, был неимоверным! Он становился громче, повторяю, громче с каждой минутой! — Вы хорошо меня заметили? Я сказал вам, что нервничаю: так оно и есть. И вот теперь, в глухой ночной час, среди ужасающей тишины этого старого дома, такой странный шум, как этот, привел меня в неконтролируемый ужас. И все же еще несколько минут я сдерживался и стоял неподвижно. Но биение становилось все громче, все громче! Я думал, что сердце вот-вот разорвется. И тут меня охватило новое беспокойство — этот звук мог услышать сосед! Час старика настал! С громким криком я распахнул фонарь и ворвался в комнату. Он вскрикнул один раз — только один. В одно мгновение я повалил его на пол и накрыл тяжелой кроватью. Затем я весело улыбнулся, посчитав, что дело уже сделано. Но еще много минут сердце билось с приглушенным звуком. Это, однако, меня не беспокоило; его не было слышно через стену. Наконец оно прекратилось. Старик был мертв. Я убрал кровать и осмотрел труп. Да, он был мертв, как камень. Я положил руку на сердце и держал ее там много минут. Пульсации не было. Он был мертв, как камень. Его глаз меня больше не беспокоил.
  Если вы все еще считаете меня сумасшедшим, то перестанете так думать, когда я опишу мудрые меры предосторожности, которые я принял, чтобы спрятать тело. Ночь клонилась к закату, и я работал торопливо, но в тишине. Прежде всего я расчленил труп. Я отрезал голову, руки и ноги.
  Затем я взял три доски из пола камеры и положил все между брусками. Затем я заменил доски так ловко, так хитроумно, что ни один человеческий глаз — даже его собственный — не смог бы обнаружить ничего неправильного. Отмывать было нечего — никаких пятен, даже пятен крови. Я был слишком осторожен для этого. Ванна залила все - ха! ha!
  Когда я закончил эти труды, было четыре часа — все еще темно, как в полночь. Когда колокол пробил час, раздался стук в парадную дверь. Я спустился открыть с легким сердцем, ибо чего мне было теперь бояться? Вошли трое мужчин, которые с безупречной учтивостью представились офицерами полиции. Ночью сосед услышал крик; возникло подозрение в нечестной игре; информация была подана в полицейское управление, и они (офицеры) были отправлены для обыска помещения.
  Я улыбнулся — чего мне было бояться? Я поприветствовал джентльменов. Крик, сказал я, был моим собственным во сне. Старик, о котором я упоминал, отсутствовал в деревне. Я водил своих посетителей по всему дому. Я велел им искать — хорошо искать. Наконец я привел их в его комнату. Я показал им его сокровища, в целости и сохранности. Воодушевленный своей уверенностью, я принес в комнату стулья и пожелал, чтобы они отдохнули здесь от усталости, в то время как я сам, в дикой дерзости моего совершенного триумфа, поставил свое сиденье на то самое место, под которым покоился труп жертвы.
  Офицеры были довольны. Мое поведение убедило их. Я чувствовал себя на редкость непринужденно. Они сели, и пока я весело отвечал, они поболтали о знакомых вещах. Но вскоре я почувствовал, что бледнею, и пожелал, чтобы они ушли. У меня заболела голова, и мне почудился звон в ушах, но они все еще сидели и продолжали болтать. Звон стал более отчетливым: — он продолжался и становился все отчетливее: я говорил более свободно, чтобы избавиться от этого ощущения: но он продолжался и приобретал определенность — пока, наконец, я не обнаружил, что шум не доносится до моих ушей.
  Без сомнения, теперь я сильно побледнел, но заговорил более бегло и повышенным голосом. И все же звук усилился — и что я мог поделать? Это был низкий, глухой, быстрый звук — примерно такой звук издают часы, завернутые в хлопок. Я задыхался — и все же офицеры этого не слышали. Я заговорил быстрее, более яростно; но шум неуклонно нарастал. Я встал и заспорил о пустяках, на повышенных тонах и с бурной жестикуляцией; но шум неуклонно нарастал. Почему бы им не уйти? Я расхаживал по комнате взад и вперед тяжелыми шагами, как будто был доведен до бешенства наблюдениями мужчин, но шум неуклонно нарастал. О Боже! что я мог поделать? Я бушевал— я бесновался, я ругался! Я размахивал стулом, на котором сидел, и колотил им по доскам, но шум перекрывал все и постоянно усиливался. Он становился все громче—громче—громче! А мужчины по-прежнему мило болтали и улыбались. Возможно ли, что они не слышали? Всемогущий Боже! — Нет, нет! Они слышали! — они подозревали!—они знали! — они издевались над моим ужасом! — так я думал, и так думаю я. Но все было лучше, чем эта агония! Все было более терпимо, чем эта насмешка! Я больше не мог выносить этих лицемерных улыбок! Я чувствовал, что должен закричать или умереть! а теперь — снова! —слушайте! громче! громче! громче! громче!
  “Негодяи!” Я взвизгнул: “Хватит притворяться! Я признаю содеянное! — разорвите доски!— сюда, сюда!— Это биение его отвратительного сердца!”
  OceanofPDF.com
  БЕРЕНИКА
  Dicebant mihi sodales, si sepulchrum amicae visitarem, curas meas aliquar tulum fore levatas.—Эбн Зайат.
  Страдания многообразны. Убожество земли многообразно. Простираясь за широкий горизонт, как радуга, его оттенки столь же разнообразны, как и оттенки этой арки — такие же отчетливые, но в то же время столь же тесно переплетенные. Простираясь за широкий горизонт, как радуга! Как получилось, что из красоты я вывел некий тип непривлекательности? — из завета мира, сравнения с печалью? Но как в этике зло является следствием добра, так и на самом деле из радости рождается печаль. Либо воспоминание о прошлом блаженстве является сегодняшней мукой, либо агония, которая есть, берет свое начало в экстазах, которые могли бы быть.
  Мое имя при крещении Эгей; имя моей семьи я не буду упоминать. И все же в стране нет башен, более освященных временем, чем мои мрачные, серые наследственные чертоги. Наш род был назван расой визионеров; и во многих поразительных деталях — в характере фамильного особняка, во фресках главного салона, в гобеленах спален, в резьбе некоторых контрфорсов в оружейной палате, но особенно в галерее старинных картин, в стиле библиотечного зала и, наконец, в весьма своеобразном характере содержимого библиотеки — есть более чем достаточно доказательств, подтверждающих это предположение.
  Воспоминания моих ранних лет связаны с этой комнатой и с ее объемами — о последнем я больше ничего не скажу. Здесь умерла моя мать. Здесь я родился. Но это просто праздность — говорить, что я не жил раньше, что у души нет предыдущего существования. Вы отрицаете это? — давайте не будем спорить по этому поводу. Убедив себя, я не стремлюсь убеждать. Есть, однако, воспоминание о воздушных формах — о духовных и осмысленных глазах — о звуках, музыкальных, но печальных — воспоминание, которое нельзя исключить; воспоминание, подобное тени — смутное, изменчивое, неопределенное, неустойчивое; и подобное тени также в невозможности избавиться от него, пока будет существовать солнечный свет моего разума.
  В этой комнате я родился. Таким образом, пробудившись от долгой ночи того, что казалось, но не было ничтожеством, сразу попав в самые края волшебной страны — во дворец воображения — в дикие владения монашеской мысли и эрудиции, — неудивительно, что я озирался вокруг испуганным и пылким взором, что я провел свое детство за книгами и растратил свою юность в мечтаниях; но is странно, что, когда прошли годы, а полдень возмужания застал меня все еще в особняке моих отцов — это is удивительно, какой застой наступил на пружины моей жизни, удивительно, насколько полная инверсия произошла в характере моих самых обыденных мыслей. Реальности мира воздействовали на меня как видения, и только как видения, в то время как дикие идеи о стране грез стали, в свою очередь, не материалом моего повседневного существования, а фактически этим существованием целиком и исключительно самим по себе.
  
  Мы с Береникой были двоюродными сестрами и вместе выросли в чертогах моего отца. И все же мы росли по—разному: я, слабый здоровьем и погруженный в уныние, — она, подвижная, грациозная и переполненная энергией; ее - прогулки по склону холма, мои — занятия в монастыре; я, живущий в своем сердце и душой предающийся самым напряженным и болезненным размышлениям, — она, беспечно идущая по жизни, не думая о тенях на своем пути или о безмолвном полете часов, похожих на вороньи крылья. Береника!—Я взываю к ее имени — Береника!—и из серых руин памяти тысячи бурных воспоминаний вздрагивают от этого звука! Ах, как живо стоит ее образ передо мной сейчас, как в первые дни ее беззаботности и радости! О, великолепная, но фантастическая красота! О, сильфида среди кустарников Арнгейма! О, наяда среди его фонтанов! И тогда— тогда все становится тайной и ужасом, и сказкой, которую не следует рассказывать. Болезнь — смертельная болезнь, подобно симуну, обрушилась на ее тело; и даже когда я смотрел на нее, дух перемен охватил ее, проникнув в ее разум, ее привычки и ее характер, и, самым тонким и ужасным образом, нарушив даже ее личность! Увы! разрушитель пришел и ушел!—а жертва — где она? Я не знал ее — или больше не знал как Беренику.
  Среди многочисленной череды болезней, вызванных той фатальной и первичной, которая произвела революцию столь ужасного рода в моральном и физическом существе моей кузины, можно упомянуть как наиболее мучительную и упорную по своей природе разновидность эпилепсии, нередко заканчивающуюся самим трансом — трансом, очень напоминающим полное растворение, и способ ее выхода из которого в большинстве случаев был поразительно резким. Тем временем моя собственная болезнь — ибо мне сказали, что я не должен называть ее никаким другим именем, — моя собственная болезнь, таким образом, быстро нарастала во мне и, наконец, приняла мономаньяческий характер в новой и экстраординарной форме, ежечасно и мгновенно набирая силу — и, наконец, приобрела надо мной самое непостижимое господство. Эта мономания, если я должен так ее назвать, заключалась в болезненной раздражительности тех свойств ума, которые в метафизической науке называются внимательностью. Более чем вероятно, что меня не поймут; но я действительно боюсь, что никаким образом невозможно донести до сознания обычного читателя адекватное представление о той нервной интенсивности интереса, с которой в моем случае силы медитации (не говоря уже о технических способностях) проявили себя и погрузились в созерцание даже самых обычных объектов вселенной.
  Размышлять долгими утомительными часами, приковав внимание к какому-нибудь легкомысленному приему на полях или в типографии книги; большую часть летнего дня быть поглощенным причудливой тенью, косо падающей на гобелен или на пол; забыться на всю ночь, наблюдая за ровным пламенем лампы или тлеющими угольками в камине; целыми днями грезить над ароматом цветка; монотонно повторять какое-нибудь обычное слово, пока звук, вызванный звуком частое повторение, переставшее передавать уму какую бы то ни было идею; потеря всякого ощущения движения или физического существования посредством длительного и упрямого сохранения абсолютного покоя тела: таковы некоторые из наиболее распространенных и наименее пагубных причуд, вызванных состоянием умственных способностей, которое, на самом деле, не является беспрецедентным, но, безусловно, бросает вызов чему-либо подобному анализу или объяснению.
  Но пусть меня не понимают превратно. Чрезмерное, серьезное и болезненное внимание, возбуждаемое таким образом объектами, по своей природе несерьезными, не следует путать с той склонностью к размышлениям, которая присуща всему человечеству и которой в особенности предаются люди с пылким воображением. Это даже не было, как можно было бы поначалу предположить, крайним состоянием или преувеличением такой склонности, но прежде всего и существенно отличалось от нее. В одном случае сновидец или энтузиаст, заинтересованный объектом, обычно не легкомысленным, незаметно теряет этот объект из виду в дебрях дедукций и предположений, вытекающих из него, пока в конце сновидения наяву, часто изобилующего роскошью, он не обнаружит, что incitamentum, или первопричина его размышлений, полностью исчезла и забыта. В моем случае первичный объект был неизменно легкомысленным, хотя и приобретал, благодаря моему расстроенному зрению, преломленную и нереальную важность. Было сделано мало выводов, если они вообще были сделаны; и эти немногие настойчиво возвращались к исходному объекту как центру. Размышления никогда не были приятными; и по окончании мечтательности первопричина, которая отнюдь не была вне поля зрения, приобрела тот сверхъестественно преувеличенный интерес, который был преобладающей чертой болезни. Одним словом, те силы ума, которые проявлялись более конкретно, были у меня, как я уже говорил ранее, внимательными, а у мечтателя - умозрительными.
  Мои книги в ту эпоху, если они на самом деле и не служили раздражению беспорядка, но в значительной степени, как это будет воспринято, благодаря их образному и несущественному характеру, отражали характерные качества самого беспорядка. Я хорошо помню, среди прочего, трактат благородного итальянца Целиуса Секундуса Курио “Об амплитуде царствующих блаженных”;великий труд святого Остина “Град Божий”; и “О карне Христе” Тертуллиана, в котором парадоксальное предложение “Mortuus est Dei filius; правдоподобный есть quia ineptum est: и сепультус воскреснет; несомненный есть quia impossibile est”,занимало мое внимание. безраздельное время, в течение многих недель кропотливого и бесплодного расследования.
  Таким образом, окажется, что, выведенный из равновесия всего лишь тривиальными вещами, мой разум имел сходство с той океанской скалой, о которой говорил Птолемей Гефестион, которая стойко сопротивлялась нападениям человеческого насилия и еще более свирепой ярости вод и ветров, трепетала только от прикосновения цветка под названием Асфодель. И хотя невнимательному мыслителю могло бы показаться несомненным, что перемена, произведенная ее прискорбной болезнью в моральном состоянии Береники, предоставила бы мне множество объектов для осуществления того интенсивного и ненормального размышления, природу которого я затруднялся объяснить, однако это было ни в коей мере не так. В просветленные периоды моей немощи ее несчастье, действительно, причиняло мне боль, и, принимая глубоко к сердцу это полное крушение ее прекрасной и кроткой жизни, я не переставал часто и с горечью размышлять о чудесных средствах, с помощью которых столь странная революция была так внезапно осуществлена. Но эти размышления не были связаны с особенностями моей болезни и были такими, какие возникли бы при аналогичных обстоятельствах у обычной массы человечества. Верный своему характеру, мой беспорядок наслаждался менее важными, но более поразительными изменениями, произошедшими в физическом облике Беренис, — странным и наиболее ужасающим искажением ее личности.
  В самые яркие дни ее несравненной красоты я, конечно же, никогда не любил ее. По странной аномалии моего существования, чувства, обуревавшие меня, никогда не исходили от сердца, а мои страсти всегда были от разума. Сквозь серость раннего утра — среди решетчатых теней леса в полдень — и в тишине моей библиотеки ночью - она промелькнула перед моими глазами, и я увидел ее — не как живую и дышащую Беренику, а как Беренику из сна; не как земное существо, приземленное, но как абстракцию такого существа; не как предмет для восхищения, но для анализа; не как объект любви, но как тему самых глубоких, хотя и отрывочных размышлений. И теперь— теперь я вздрагивал в ее присутствии и бледнел при ее приближении; и все же, горько оплакивая ее падение и безысходность, я вспомнил, что она давно любила меня, и в трудную минуту заговорил с ней о замужестве.
  И вот, наконец, приближался срок нашей свадьбы, когда однажды зимним днем — в один из тех не по сезону теплых, тихих и туманных дней, которые являются нянькой прекрасного Халкиона (*1), — я сидел (и сидел, как мне казалось, в одиночестве) во внутренних покоях библиотеки. Но, подняв глаза, я увидел, что передо мной стоит Береника.
  Было ли это моим собственным возбужденным воображением - или туманным влиянием атмосферы, или неопределенным полумраком комнаты, или серыми драпировками, ниспадавшими вокруг ее фигуры, — что придало ей столь колеблющиеся и расплывчатые очертания? Я не мог сказать. Она не произнесла ни слова; а я — ни за что на свете я не смог бы произнести ни звука. Ледяной холод пробежал по моему телу; чувство невыносимой тревоги овладело мной; всепоглощающее любопытство охватило мою душу; и, откинувшись на спинку стула, я некоторое время оставался затаившим дыхание и неподвижным, не сводя глаз с нее. Увы! его истощение было чрезмерным, и ни в одной линии контура не скрывалось ни малейшего следа прежнего бытия. Наконец мой горящий взгляд упал на это лицо.
  Лоб был высоким, очень бледным и необычайно безмятежным; некогда черные волосы частично спадали на него и затеняли впалые виски бесчисленными локонами, теперь ярко-желтыми, которые своим фантастическим характером диссонировали с царящей меланхолией лица. Глаза были безжизненными, тусклыми и, казалось, лишенными зрачков, и я невольно отшатнулся от их остекленевшего взгляда при созерцании тонких и сморщенных губ. Они расступились, и в улыбке, исполненной особого значения, моему взору медленно открылись зубы изменившейся Береники. Молю Бога, чтобы я никогда не увидел их или чтобы, сделав это, я умер!
  
  Звук закрывшейся двери потревожил меня, и, подняв глаза, я обнаружил, что мой кузен вышел из комнаты. Но из беспорядочной камеры моего мозга, увы, не выбрался! исчез, и его нельзя было прогнать, белый и ужасный спектр зубов. Ни пятнышка на их поверхности, ни тени на эмали, ни зазубрины по краям — но того периода, когда она улыбалась, было достаточно, чтобы запечатлеться в моей памяти. Я видел их сейчас даже более недвусмысленно, чем тогда. Зубы! — зубы!они были здесь, и там, и повсюду, и были видны и осязаемы передо мной; длинные, узкие и чрезмерно белые, с бледными губами, извивающимися вокруг них, как в самый момент их первого ужасного развития. Затем пришла полная ярость моей мономании, и я тщетно боролся против ее странного и непреодолимого влияния. Среди множества объектов внешнего мира у меня не было других мыслей, кроме зубов. К ним я стремился с неистовым желанием. Все остальные вопросы и все различные интересы были поглощены их единственным созерцанием. Они — только они были доступны моему мысленному взору, и они, в своей единственной индивидуальности, стали сутью моей ментальной жизни. Я рассматривал их в любом свете. Я поворачивал их в любом положении. Я изучил их характеристики. Я остановился на их особенностях. Я размышлял об их телосложении. Я размышлял об изменении в их природе. Я содрогнулся, когда приписал им в воображении чувствительную силу и даже без помощи губ способность к моральному самовыражению. О мадемуазель Салль хорошо сказано: “Ты задаешься вопросом о своих чувствах”, а о Беренис я более серьезно верил, что она задается вопросом о своих идеях. Des idées!— ах, вот какая идиотская мысль меня уничтожила! Des idées!—ах, поэтому я так безумно желал их! Я чувствовал, что только их обладание может вернуть мне покой, вернуть мне рассудок.
  И вот так надвинулся на меня вечер — а потом пришла темнота, задержалась и ушла — и снова забрезжил день — и вокруг сгустился туман второй ночи — а я все еще неподвижно сидел в той одинокой комнате — и все еще сидел, погруженный в медитацию — и все еще фантазия зубов сохраняла свое ужасное господство, поскольку с самой яркой, отвратительной отчетливостью парила среди меняющихся огней и теней комнаты. Наконец в мои сны ворвался крик ужаса и смятения; и за ним, после некоторой паузы, последовал звук взволнованных голосов, смешанный со множеством тихих стонов печали или боли. Я встал со своего места и, распахнув одну из дверей библиотеки, увидел в прихожей служанку, всю в слезах, которая сказала мне, что Береники больше нет! Ранним утром у нее случился приступ эпилепсии, и теперь, на исходе ночи, могила была готова для своего обитателя, и все приготовления к погребению были завершены.
  
  Я обнаружил, что сижу в библиотеке, и снова сижу там один. Казалось, я только что пробудился от запутанного и волнующего сна. Я знал, что сейчас полночь, и мне было прекрасно известно, что с заходом солнца Береника была предана земле. Но о том мрачном периоде, который наступил, у меня не было положительного, по крайней мере определенного понимания. И все же воспоминания о нем были полны ужаса — ужаса, более ужасного из-за того, что он был расплывчатым, и ужаса, более ужасного из-за двусмысленности. Это была страшная страница в летописи моего существования, исписанная смутными, отвратительными и невразумительными воспоминаниями. Я пытался расшифровать их, но тщетно; в то время как время от времени, подобно духу ушедшего звука, в моих ушах, казалось, звенел пронзительный женский голос. Я совершил поступок — что это было? Я задал себе этот вопрос вслух, и шепчущее эхо зала ответило мне: “Что это было?”
  На столе рядом со мной горела лампа, а рядом с ней лежала маленькая коробочка. В нем не было ничего примечательного, и я часто видел его раньше, поскольку он принадлежал семейному врачу; но как он оказался здесь, на моем столе, и почему я содрогнулся, глядя на него? Эти вещи никак нельзя было объяснить, и мой взгляд наконец упал на открытые страницы книги и на фразу, подчеркнутую на них. Это были единственные в своем роде, но простые слова поэта Эбн Зайата: “Дайсебант михи содалес си гробницу друзей посети, курас аликвантулум форе леватас”. Почему же тогда, когда я читал их, волосы у меня на голове встали дыбом, а кровь застыла в жилах?
  Раздался легкий стук в дверь библиотеки — и, бледный, как обитатель могилы, на цыпочках вошел слуга. Его взгляд был диким от ужаса, и он заговорил со мной дрожащим, хриплым и очень низким голосом. Что он сказал? — я расслышал несколько обрывочных предложений. Он рассказал о диком крике, нарушившем тишину ночи, о том, как все домочадцы собрались вместе, о поисках в направлении звука; а затем его интонации стали трепетно отчетливыми, когда он прошептал мне о оскверненной могиле — об обезображенном теле, завернутом в саван, но все еще дышащем — все еще трепещущем —все еще живом!
  Он указал на одежду: она была грязной и запекшейся от запекшейся крови. Я ничего не сказал, и он нежно взял меня за руку: на ней были следы человеческих ногтей. Он обратил мое внимание на какой-то предмет у стены. Несколько минут я смотрел на него: это была лопата. С воплем я подскочил к столу и схватил коробку, которая лежала на нем. Но я не мог открыть его силой; и от дрожи он выскользнул у меня из рук, тяжело упал и разлетелся на куски; и из него с дребезжащим звуком выкатились какие-то инструменты для стоматологической хирургии вперемешку с тридцатью двумя маленькими предметами белого цвета, похожими на слоновую кость, которые были разбросаны туда-сюда по полу.
  OceanofPDF.com
  ELEONORA
  Sub conservatione formæ specificæ salva anima.
                       — Рэймонд Люлли.
  Я принадлежу к расе, известной силой воображения и пылкостью страстей. Люди называли меня сумасшедшим; но вопрос еще не решен, является ли безумие самым возвышенным разумом или нет, многое ли из того, что славно, все ли глубокое, не проистекает из болезни мысли, из настроений ума— возвышенных за счет общего интеллекта. Те, кто видит сны днем, осознают многие вещи, которые ускользают от тех, кто видит сны только ночью. В своих серых видениях они получают проблески вечности и трепещут, пробуждаясь, обнаруживая, что были на пороге великой тайны. Урывками они узнают кое-что о мудрости добра и еще больше о простом знании зла. Однако они проникают без руля и компаса в безбрежный океан “невыразимого света”, и снова, подобно приключениям нубийца-географа, “агресси сант маре тенебрарум, услуга за услугу в исследовании”.
  Тогда мы скажем, что я сумасшедший. Я допускаю, по крайней мере, что существуют два различных состояния моего ментального существования — состояние ясного разума, не подлежащее оспариванию и принадлежащее памяти о событиях, составляющих первую эпоху моей жизни, — и состояние тени и сомнения, относящееся к настоящему и к воспоминанию о том, что составляет вторую великую эпоху моего бытия. Поэтому верьте тому, что я расскажу о более раннем периоде; а тому, что я могу рассказать о более позднем времени, верьте только настолько, насколько это может показаться должным, или вообще сомневайтесь в этом, или, если сомневаться в этом вы не можете, тогда разгадайте его загадку в "Эдипе".
  Та, кого я любил в юности и о ком сейчас спокойно и отчетливо пишу эти воспоминания, была единственной дочерью единственной сестры моей давно ушедшей матери. Элеонорой звали мою двоюродную сестру. Мы всегда жили вместе, под тропическим солнцем, в Долине с Разноцветной Травой. Ни один неуправляемый шаг никогда не ступал по этой долине, ибо она лежала далеко среди гряды гигантских холмов, которые нависали над ней, закрывая солнечный свет от ее самых сладких уголков. В его окрестностях не было протоптано ни одной тропинки; и, чтобы добраться до нашего счастливого дома, нужно было силой сбросить листву со многих тысяч лесных деревьев и насмерть раздавить великолепие многих миллионов благоухающих цветов. Так получилось, что мы жили совсем одни, ничего не зная о мире без долины — я, и моя двоюродная сестра, и ее мать.
  Из сумрачных областей за горами, на верхнем конце наших окруженных владений, вытекала узкая и глубокая река, ярче всех, кроме глаз Элеоноры; и, украдкой петляя по запутанным руслам, она, наконец, прошла через тенистое ущелье среди холмов, еще более темных, чем те, откуда она вытекла. Мы назвали ее “Рекой Безмолвия”, потому что в ее течении, казалось, чувствовалось успокаивающее воздействие. С его ложа не доносилось ни малейшего шороха, и оно двигалось так мягко, что жемчужные камешки, на которые мы любили смотреть, далеко внизу, в его недрах, совсем не шевелились, а лежали в неподвижном довольстве, каждый на своем прежнем месте, великолепно сияя вечно.
  Берег реки и множество сверкающих ручейков, которые извилистыми путями впадали в ее русло, а также пространства, простиравшиеся от краев до самых глубин ручьев, пока они не достигали галечного ложа на дне, — эти места, не меньше, чем вся поверхность долины, от реки до окружающих ее гор, были покрыты мягкой зеленой травой, густой, короткой, идеально ровной и пахнущей ванилью, но так усыпанной повсюду желтыми лютиками, белыми маргаритками, розовыми кустарниками. пурпурная фиалка и рубиново-красный асфодель, что их необычайная красота громко говорила нашим сердцам о любви и славе божьей.
  И тут и там, в рощицах вокруг этой травы, словно дикие места из грез, росли фантастические деревья, чьи высокие стройные стволы стояли не вертикально, а изящно наклонялись к свету, который в полдень заглядывал в центр долины. Их отметина была испещрена яркими чередующимися оттенками черного дерева и серебра и была более гладкой, чем все остальное, за исключением щек Элеоноры; так что, если бы не блестящая зелень огромных листьев, которые длинными дрожащими линиями спускались с их вершин, играя с Зефирами, можно было бы подумать, что это гигантские сирийские змеи, отдающие дань уважения своему повелителю Солнцу.
  Рука об руку по этой долине пятнадцать лет бродили мы с Элеонорой, прежде чем Любовь вошла в наши сердца. Однажды вечером, на исходе третьего люстрама в ее жизни и четвертого в моей собственной, мы сидели, заключенные в объятия друг друга, под змееподобными деревьями и смотрели вниз, в воды Реки Безмолвия, на наши изображения в них. Весь остаток того чудесного дня мы не произнесли ни слова, и даже на следующее утро наши слова были дрожащими и немногочисленными. Мы извлекли Бога Эроса из этой волны и теперь чувствовали, что он зажег в нас пламенные души наших предков. Страсти, веками отличавшие нашу расу, смешались с фантазиями, которыми они были в равной степени отмечены, и вместе вдохнули безумное блаженство в Долину Разноцветной Травы. Перемена коснулась всего сущего. Странные, сверкающие цветы в форме звезды загораются на деревьях там, где раньше не было цветов. Оттенки зеленого ковра стали более насыщенными, и когда одна за другой белые маргаритки исчезли, на их месте выросли десять за десятью рубиново-красные асфодели. И жизнь зародилась на наших путях; ибо высокий фламинго, доселе невиданный, со всеми веселыми светящимися птицами щеголял перед нами своим алым оперением. Золотые и серебряные рыбки водились в реке, из недр которой мало-помалу доносилось журчание, переросшее, наконец, в убаюкивающую мелодию, более божественную, чем звуки Эоловой арфы, — более сладостную, чем все остальное, кроме голоса Элеоноры. И теперь также огромное облако, которое мы долго наблюдали в окрестностях Геспера, выплыло оттуда, все великолепное в багряном и золотом цветах, и, мирно расположившись над нами, опускалось день за днем все ниже и ниже, пока его края не уперлись в вершины гор, превратив всю их тусклость в великолепие и заключив нас, как будто навсегда, в волшебную тюрьму величия и славы.
  Красота Элеоноры была красотой Серафимки; но она была девушкой бесхитростной и невинной, как та короткая жизнь, которую она провела среди цветов. Никакое лукавство не скрывало пыла любви, оживлявшего ее сердце, и она исследовала со мной его сокровенные уголки, когда мы вместе гуляли по Долине с Разноцветной Травой и рассуждали о великих переменах, которые произошли в ней за последнее время.
  Наконец, однажды, со слезами на глазах, заговорив о последней печальной перемене, которая должна произойти с человечеством, она с тех пор останавливалась только на этой единственной печальной теме, вплетая ее во все наши беседы, подобно тому, как в песнях ширазского барда одни и те же образы встречаются снова и снова в каждой впечатляющей вариации фразы.
  Она видела, что перст Смерти коснулся ее груди — что, подобно эфемерону, она была создана совершенной в красоте только для того, чтобы умереть; но ужасы могилы для нее заключались исключительно в соображении, которое она открыла мне однажды вечером в сумерках на берегу Реки Безмолвия. Ей было горько думать, что, похоронив ее в Долине Разноцветной Травы, я навсегда покину ее счастливые уголки, передав любовь, которая теперь так страстно принадлежала ей, какой-нибудь девушке внешнего и повседневного мира. И тут же я поспешно бросился к ногам Элеоноры и принес клятву ей самой и Небесам, что я никогда не свяжу себя узами брака ни с одной дочерью Земли, что я никоим образом не окажусь предателем ее дорогой памяти или памяти о той благочестивой привязанности, которой она меня одарила. И я призвал Могущественного Правителя Вселенной засвидетельствовать благочестивую торжественность моего обета. И проклятие, которое я наложил на Него и на нее, святую в Иллюзии, если бы я оказался нарушителем этого обещания, влекло за собой наказание, чрезмерный ужас которого не позволит мне описать его здесь. И ясные глаза Элеоноры засияли при моих словах; и она вздохнула, как будто смертельный груз был снят с ее груди; и она задрожала и очень горько заплакала; но она приняла обет (ибо кем она была, как не ребенком?). и это облегчило ей смертное ложе. И она сказала мне, несколько дней спустя, спокойно умирая, что из-за того, что я сделал для утешения ее духа, она будет присматривать за мной в этом духе, когда отойдет, и, если так будет позволено, она вернется ко мне зримо в ночные часы; но, если это действительно было выше сил душ в Раю, она, по крайней мере, будет часто давать мне знать о своем присутствии, вздыхая на мне в вечерних порывах ветра или наполняя воздух, которым я дышал, благоуханием из кадильниц ангелов. И с этими словами на устах она рассталась со своей невинной жизнью, положив конец первой эпохе моей собственной.
  До сих пор я честно говорил. Но когда я преодолеваю барьер на пути Времени, образованный смертью моей возлюбленной, и вступаю во вторую эпоху своего существования, я чувствую, что тень сгущается над моим мозгом, и я сомневаюсь в совершенном здравомыслии этой записи. Но позволь мне продолжить. — Годы тянулись тяжело, а я все еще жил в Долине Разноцветной Травы; но вторая перемена постигла все вокруг. Звездообразные цветы вжались в стволы деревьев и больше не появлялись. Оттенки зеленого ковра поблекли; и один за другим рубиново-красные асфодели увяли; а на их месте выросли десять за десятью темные, похожие на глаза фиалки, которые беспокойно шевелились и всегда были покрыты росой. И Жизнь сошла с наших путей; ибо высокий фламинго больше не щеголял перед нами своим алым оперением, а печально улетел из долины в холмы вместе со всеми веселыми светящимися птицами, прилетевшими в его сопровождении. И золотые и серебряные рыбки поплыли вниз по ущелью в нижней части наших владений и больше никогда не украшали ласковую реку. И убаюкивающая мелодия, которая была нежнее, чем духовая арфа Эола, и божественнее всего, кроме голоса Элеоноры, мало-помалу затихла, ее журчание становилось все тише и тише, пока поток, наконец, полностью не вернулся в торжественность своей первоначальной тишины. И тогда, наконец, поднялось огромное облако и, оставив вершины гор в прежнем полумраке, опустилось обратно на земли Геспера и забрало все свое многообразное золотое и великолепное великолепие из Долины Многоцветной Травы.
  Однако обещания Элеоноры не были забыты; ибо я слышал звуки взмахивающих кадильницами ангелов; и потоки священного благоухания все время разливались по долине; и в одинокие часы, когда мое сердце тяжело билось, ветры, овевавшие мое чело, доносились до меня, наполненные тихими вздохами; и неясный шепот часто наполнял ночной воздух, и однажды — о, но только однажды! Я был пробужден от сна, подобного сну смерти, прикосновением духовных уст к моим собственным.
  Но пустота в моем сердце даже таким образом отказывалась заполняться. Я тосковал по любви, которая раньше наполняла его до краев. В конце концов долина причинила мне боль своими воспоминаниями об Элеоноре, и я навсегда покинул ее ради суеты и бурных триумфов мира.
  Я оказался в незнакомом городе, где все могло бы стереть из памяти сладкие сны, которые я так долго видел в Долине Разноцветной Травы. Пышность и зрелища величественного двора, безумный лязг оружия и лучезарная красота женщин сбивали с толку и опьяняли мой разум. Но пока что моя душа была верна своим клятвам, и признаки присутствия Элеоноры все еще были даны мне в тихие ночные часы. Внезапно эти проявления прекратились, и мир потемнел перед моими глазами, и я застыл в ужасе от охвативших меня жгучих мыслей, от ужасных искушений, которые осаждали меня; ибо из какой-то далекой-далекой и неведомой страны при веселом дворе короля, которому я служил, явилась девушка, красоте которой сразу подчинилось все мое изменническое сердце, — у подножия чьих ног я преклонился без борьбы, в самом пылком, в самом низменном поклонении любви. Что, в самом деле, значила моя страсть к юной девушке из долины по сравнению с тем пылом, и бредом, и возвышающим дух экстазом обожания, с которым я излил всю свою душу в слезах у ног неземной Эрменгарды?—О, яркой была серафима Эрменгарда! и в этом знании у меня не было места ни для кого другого. О, божественной была ангел Эрменгарда! и когда я заглянул в глубину ее памятных глаз, я думал только о них — и о ней.
  Я женился - и не испугался проклятия, которое вызвал; и его горечь не обрушилась на меня. И однажды — но снова в тишине ночи; сквозь мою решетку донеслись тихие вздохи, которые покинули меня; и они сложились в знакомый и приятный голос, говорящий:
  “Спи с миром! ибо Дух Любви царит и управляет тобой, и, принимая в свое страстное сердце ту, кто есть Эрменгарда, ты освобождаешься, по причинам, которые станут известны тебе на Небесах, от своих клятв Элеоноре”.
  OceanofPDF.com
  ПРИМЕЧАНИЯ Ко ВТОРОМУ ТОМУ
  Ноты — Шехерезада
  (*1) Коралиты.
  (*2) “Одна из самых замечательных природных диковинок Техаса - это окаменевший лес недалеко от истоков реки Пасиньо. Он состоит из нескольких сотен стоящих деревьев, превратившихся в камень. Некоторые деревья, растущие сейчас, частично окаменели. Это поразительный факт для натурфилософов, и он должен заставить их изменить существующую теорию окаменения.—Кеннеди.
  Это сообщение, поначалу опровергнутое, впоследствии было подтверждено открытием полностью окаменевшего леса недалеко от истоков Шайенн, или реки Чиенн, которая берет начало в Черных холмах скалистой цепи.
  Едва ли, пожалуй, на поверхности земного шара найдется зрелище более замечательное как с геологической, так и с живописной точки зрения, чем окаменевший лес близ Каира. Путешественник, миновав гробницы халифов сразу за воротами города, направляется на юг, почти под прямым углом к дороге через пустыню к Суэцу, и, проехав около десяти миль по низкой бесплодной долине, покрытой песком, галькой и морскими раковинами, свежими, как будто отлив отступил только вчера, пересекает невысокую гряду песчаных холмов, которая на некотором расстоянии тянется параллельно его пути. Сцена, которая сейчас предстала перед ним, превосходит всякое представление об исключительности и запустении. Видно, как масса обломков деревьев, превратившихся в камень и раздающихся от удара копыта его лошади, звенящих, как чугун, простирается на многие мили вокруг него в виде загнившего и поверженного леса. Древесина темно-коричневого оттенка, но сохраняет свою форму в совершенстве, куски от одного до пятнадцати футов в длину и от полуметра до трех футов в толщину, уложенные так близко друг к другу, насколько хватает глаз, что египетский осел едва может продраться сквозь них, и настолько натуральные, что, будь это в Шотландии или Ирландии, они могли бы незаметно сойти за какое-нибудь огромное осушенное болото, на котором гниют на солнце выкопанные деревья. Корни и зачатки ветвей во многих случаях почти идеальны, а в некоторых легко узнаваемы червоточины, проеденные под корой. Самые тонкие из сосуд с соком и все более мелкие участки сердцевины древесины совершенно целы, и их можно рассматривать с помощью самых сильных увеличительных приборов. Все они настолько тщательно окремнены, что царапают стекло, и способны обеспечить высочайший уровень полировки.— Азиатский журнал.
  (*3) Мамонтовая пещера в Кентукки.
  (*4) В Исландии, 1783 год.
  (*5) “Во время извержения вулкана Гекла в 1766 году подобные облака создали такую темноту, что в Глаумбе, которая находится более чем в пятидесяти лигах от горы, люди могли находить дорогу только ощупью. Во время извержения Везувия в 1794 году в Казерте, в четырех лигах от города, люди могли ходить только при свете факелов. Первого мая 1812 года облако вулканического пепла и песка, поднявшееся из вулкана на острове Сент-Винсент, накрыло весь Барбадос, окутав его такой густой темнотой, что в полдень на открытом воздухе человек не мог различить ни деревьев, ни других предметов поблизости от себя, ни даже белого носового платка, поднесенного на расстоянии шести дюймов от глаза.“ —Murray, стр. 215, Phil. Редактировать.
  (*6) В 1790 году в Карачкасе во время землетрясения часть гранитной почвы просела, образовав озеро диаметром восемьсот ярдов и глубиной от восьмидесяти до ста футов. Это была часть леса Арипао, которая затонула, и деревья оставались зелеными в течение нескольких месяцев под водой”. —Мюррей, стр. 221
  (*7) Самая твердая сталь, когда-либо изготовленная, может под действием выдувной трубки превратиться в неосязаемый порошок, который будет легко парить в атмосферном воздухе.
  (*8) Регион Нигера. Смотрите Колониальный журнал.
  (*9) Мирмелеон—лев-муравей. Термин “чудовище” в равной степени применим как к маленьким аномальным явлениям, так и к большим, в то время как такие эпитеты, как “огромный”, носят лишь сравнительный характер. Пещера мирмелеона огромна по сравнению с норой обыкновенного красного муравья. Зернышко силекса - это тоже “камень”.
  (*10) Эпидендрон Flos Aeris, из семейства Орхидных, растет, прикрепившись к дереву или другому объекту только поверхностью своих корней, от которых он не получает никакой пищи, и полностью питается воздухом.
  (*11) Паразиты, такие как замечательная Rafflesia Arnaldii.
  (*12) Шоуу защищает класс растений, которые произрастают на живых животных — Plantae Эпизоотии. К этому классу относятся фукусы и водоросли.
  Мистер Дж. Б. Уильямс из Салема, штат Массачусетс,представил “Национальному институту” насекомое из Новой Зеландии со следующим описанием: “Хотте, решительная гусеница или червяк, обнаружен грызущим корень дерева Рота, из головки которого растет растение. Это самое своеобразное и экстраординарное насекомое путешествует по деревьям Рота и Феррири, и, забравшись на верхушку, прогрызает себе путь, пронизывая ствол деревьев, пока не достигнет корня, и умирает, или остается в состоянии покоя, а растение размножается из его головки; тело остается совершенным и цельным, из более твердого вещества, чем при жизни. Из этого насекомого туземцы делают раскраску для нанесения татуировок.
  (*13) В шахтах и естественных пещерах мы находим разновидность криптогамного гриба, который излучает интенсивное свечение.
  (*14) Орхидеи, скабиусы и валиснерии.
  (*15) Венчик этого цветка (Aristolochia Clematitis), трубчатый, но заканчивающийся кверху язычковым отростком, у основания раздут в шаровидную фигуру. Трубчатая часть изнутри покрыта жесткими волосками, направленными вниз. Шаровидная часть содержит пестик, который состоит только из зародыша и рыльца, вместе с окружающими его тычинками. Но тычинки, будучи короче зародышевых, не могут сбрасывать пыльцу так, чтобы она попадала на рыльце, так как цветок всегда стоит вертикально до момента оплодотворения. И следовательно, без какой-либо дополнительной и своеобразной помощи пыльца обязательно должна опускаться веером к нижней части цветка. Итак, помощь, оказанная природой в этом случае, заключается в Типуте Пенникорнис, маленьком насекомом, которое проникает в трубку corrolla в поисках меда, опускается на дно и копошится там, пока полностью не покрывается пыльцой; но, не имея возможности пробиться обратно из-за опущенных волосков, которые сходятся к концу, как проволочки мышеловки, и будучи несколько нетерпеливым из—за своего заключения, оно мечется взад и вперед, пробуя каждый уголок, пока, после многократного обхода трубки, не окажется полностью покрытым пыльцой. рыльце покрывается пыльцой, достаточной для его оплодотворения, вследствие чего цветок вскоре начинает опадать, а волоски стягиваться к краям трубки, создавая легкий проход для побега насекомого”. -Преподобный П. Кейт -Система физиологической ботаники.
  (*16) Пчелы — с тех самых пор, как появились пчелы, — строили свои ячейки именно с такими сторонами, в именно таком количестве и под именно такими наклонами, поскольку было продемонстрировано (в задаче, включающей глубочайшие математические принципы), что именно такие стороны, в том самом количестве и под теми самыми углами предоставляют существам наибольшее пространство, совместимое с наибольшей стабильностью конструкции.
  Во второй половине прошлого столетия среди математиков возник вопрос — “определить наилучшую форму, которую можно придать парусам ветряной мельницы, в соответствии с их различным расстоянием от вращающихся лопастей, а также от центров вращения”. Это чрезвычайно сложная задача, поскольку, другими словами, она заключается в нахождении наилучшего возможного положения на бесконечно различных расстояниях и в бесконечном количестве точек на руке. Были тысячи тщетных попыток ответить на этот вопрос со стороны самых выдающихся математиков, и когда, наконец, было найдено неоспоримое решение, люди обнаружили, что крылья птицы дали его с абсолютной точностью с тех пор, как первая птица пролетела по воздуху.
  (*17) Он наблюдал стаю голубей, пролетавшую между Франкфуртом и индийской территорией шириной не менее одной мили; на прохождение ушло четыре часа, что при скорости одна миля в минуту дает длину 240 миль; и, если предположить, что на каждый квадратный ярд приходится по три голубя, получается 2 230 272 000 голубей.“Путешествия по Канаде и Соединенным Штатам” лейтенанта Ф. Холла.
  (*18) Землю поддерживает корова голубого окраса, имеющая четыреста рогов”. —Коран Сале.
  (*19) “Энтозои, или кишечные черви, неоднократно наблюдались в мышцах и в мозговом веществе людей”.—См. "Физиологию Уайатта", стр. 143.
  (*20) На Великой Западной железной дороге между Лондоном и Эксетером достигнута скорость 71 миля в час. Поезд весом 90 тонн проехал от Паддингтона до Дидкота (53 мили) за 51 минуту.
  (*21) Церковный знак
  (*22) Шахматист-автомат Мелцеля.
  (*23) Вычислительная машина Бэббиджа.
  (*24) Шабер, а после него сотни других.
  (*25) Электротип.
  (*26) Волластон изготовил из платины для поля зрения в телескоп проволоку толщиной в одну восемнадцатитысячную дюйма. Это можно было увидеть только с помощью микроскопа.
  (*27) Ньютон продемонстрировал, что сетчатка под воздействием фиолетового луча спектра вибрирует 900 000 000 раз в секунду.
  (*28) Вольтовая батарея.
  (*29) Электротелеграфный печатающий аппарат.
  (*30) Электро-телеграф передает разведданные мгновенно — по крайней мере, на любое расстояние по земле.
  (*31) Обычные эксперименты в натурфилософии. Если два красных луча из двух светящихся точек пропустить в темную камеру так, чтобы они упали на белую поверхность, и их длина различается на 0,0000258 дюйма, то их интенсивность удваивается. То же самое, если разница в длине равна любому целому числу, кратному этой дроби. Умножение на 2 1/4, 3 1/4 и т. Д. Дает интенсивность, равную только одному лучу; но умножение на 2 1/2, 3 1/2 и т. Д. Дает результат полной темноты. В фиолетовых лучах аналогичные эффекты возникают, когда разница в длине составляет 0,000157 дюйма; и со всеми другими лучами результаты те же — разница меняется с равномерным увеличением от фиолетового к красному.
  “Аналогичные эксперименты в отношении звука дают аналогичные результаты”.
  (*32) Поставьте платиновый тигель над спиртовкой и поддерживайте в нем красный огонь; влейте немного серной кислоты, которая, хотя и является самым летучим веществом при обычной температуре, полностью застывает в горячем тигле и не испаряется ни капли — будучи окруженной собственной атмосферой, она фактически не касается стенок. Теперь вводят несколько капель воды, когда кислота, непосредственно соприкасаясь с нагретыми стенками тигля, улетучивается с парами сернистой кислоты, и ее продвижение настолько быстро, что вместе с ней уходит калорийность воды, которая падает куском льда на дно; воспользовавшись моментом, прежде чем дать ей расплавиться, можно извлечь кусок льда из раскаленного сосуда.
  (*33) Дагерротип.
  (*34) Хотя свет проходит 167 000 миль в секунду, расстояние до 61 Лебедя (единственной звезды, расстояние до которой установлено) настолько невообразимо велико, что его лучам потребовалось бы более десяти лет, чтобы достичь земли. Для звезд, находящихся за пределами этого диапазона, 20 — или даже 1000 лет - было бы умеренной оценкой. Таким образом, если бы они были уничтожены 20 или 1000 лет назад, мы все еще могли бы видеть их сегодня при свете, который исходил от их поверхностей 20 или 1000 лет назад. То, что многие из тех, кого мы видим ежедневно, действительно вымерли, не является невозможным — даже невероятным.
  Примечания—Maelstrom
  (*1) См. Архимед, “О происшествиях во флюиде”. —lib. 2.
  Примечания—Остров Фей
  (*1) Moraux здесь происходит от moeurs, и его значение - “модный” или, более строго, “обладающий манерами”.
  (*2) Говоря о приливах и отливах, Помпоний Мела в своем трактате “О положении дел на орбите” говорит: “либо мир - это огромное животное, либо ”и т. Д.
  (*3) Бальзак—по существу—я не помню слов
  (*4) Florem putares nare per liquidum aethera.—P. Commire.
  Примечания — Домен Арнхайм
  (*1) Не так давно в Англии произошел случай, сходный по своим очертаниям с описанным здесь. Имя счастливого наследника было Теллусон. Впервые я увидел отчет об этом в “Путешествии” принца Пуклера Мускау, который перечисляет унаследованную сумму в девяносто миллионов фунтов и справедливо замечает, что “при мысли о такой огромной сумме и о тех услугах, на которые она может быть потрачена, есть что-то даже возвышенное”. Чтобы соответствовать взглядам, изложенным в этой статье, я последовал заявлению принца, хотя и сильно преувеличенному. Зародыш и, по сути, начало настоящей статьи было опубликовано много лет назад — до выхода первого номера замечательного "Джуифа странствующего" Сью, который, возможно, был подсказан ему рассказом Мускау.
  Записки—Береника
  (*1) Поскольку Юпитер в зимний сезон дает тепло дважды по семь дней, люди назвали эту стихию и умеренное время кормилицей прекрасного Зимородка—Симонида
  OceanofPDF.com
  ТОМ 3.
  OceanofPDF.com
  РАССКАЗ А. ГОРДОНА ПИМА
  ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА
  По возвращении в Соединенные Штаты несколько месяцев назад, после серии экстраординарных приключений в Южных морях и в других местах, отчет о которых приводится на следующих страницах, случай забросил меня в общество нескольких джентльменов в Ричмонде, Вирджиния, которые испытывали глубокий интерес ко всему, что касалось регионов, которые я посетил, и которые постоянно убеждали меня, считая своим долгом, представить мой рассказ публике. Однако у меня было несколько причин для отказа сделать это, некоторые из которых носили совершенно частный характер и не касались никого, кроме меня; другие были не в такой степени важными. Одно соображение, которое меня удерживало, заключалось в том, что, не ведя дневника большую часть времени, в течение которого я отсутствовал, я боялся, что не смогу написать по памяти настолько подробное и связное утверждение, чтобы оно имело видимостьтой правды, которой оно действительно обладало, за исключением естественного и неизбежного преувеличения, к которому все мы склонны при описании событий, оказавших мощное влияние на развитие способностей воображения. Другая причина заключалась в том, что события, о которых предстояло рассказать, были настолько поразительны по своей природе, что, какими бы неподтвержденными ни были мои утверждения (за исключением свидетельства одного человека, и он индеец-полукровка), я мог только надеяться на доверие моей семьи и тех моих друзей, у которых на протяжении жизни были причины верить в мою правдивость — вероятность того, что широкая публика сочтет то, что я изложу, просто дерзкой и остроумной выдумкой. Тем не менее, недоверие к моим собственным писательским способностям было одной из главных причин, помешавших мне последовать рекомендациям моих советников.
  Среди тех джентльменов из Виргинии, которые проявили наибольший интерес к моему заявлению, особенно в отношении той его части, которая касалась Антарктического океана, был мистер По, в последнее время редактор ”Южного литературного вестника", ежемесячного журнала, издаваемого мистером Томасом Уайтом в городе Ричмонд. Он настоятельно посоветовал мне, среди прочего, немедленно подготовить полный отчет о том, что я видел и претерпел, и довериться проницательности и здравому смыслу публики, с большим правдоподобием настаивая на том, что, как бы грубо ни трактовалась моя книга в отношении простого авторства, сама ее неуклюжесть, если таковая вообще существует, даст ей больше шансов быть принятой за правду.
  Несмотря на это представление, я не решился поступить так, как он предложил. Впоследствии он предложил (убедившись, что я не стану вмешиваться в это дело), чтобы я позволил ему составить его собственными словами рассказ о предыдущей части моих приключений на основе фактов, предоставленных мной самим, и опубликовать его в “Южном вестнике” под видом вымысла. Не встретив возражений, я согласился, оговорив только, что мое настоящее имя должно быть сохранено. Вследствие этого в “Вестнике” за январь и февраль (1837 г.) появилось два номера мнимой беллетристики, и, чтобы ее наверняка можно было считать вымыслом, имя мистера По было проставлено к статьям в оглавлении журнала.
  То, как была воспринята эта уловка, побудило меня, наконец, заняться регулярным составлением и публикацией описываемых приключений; ибо я обнаружил, что, несмотря на атмосферу басни, которая была так изобретательно придана той части моего заявления, появившейся в “Вестнике” (без изменения или искажения ни единого факта), публика по-прежнему была совсем не расположена воспринимать это как выдумку, и на адрес мистера П. было отправлено несколько писем, в которых отчетливо выражалось убеждение в обратном. Отсюда я пришел к выводу, что факты моего повествования окажутся такого рода, что будут нести в себе достаточные доказательства их собственной подлинности, и что, следовательно, мне нечего опасаться народного недоверия.
  После этого разоблачениясразу станет ясно, насколько многое из того, что следует далее, я утверждаю, что это мое собственное сочинение; и также будет понятно, что ни один факт не искажен на первых нескольких страницах, написанных мистером По. Даже тем читателям, которые не видели “Вестника”, нет необходимости указывать, где заканчивается его часть и начинается моя собственная; разница в стиле будет легко заметна.
  А. Г. ПИМ.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 1
  Меня зовут Артур Гордон Пим. Мой отец был уважаемым торговцем морскими товарами в Нантакете, где я родился. Мой дед по материнской линии был юристом с хорошей практикой. Ему везло во всем, и он очень успешно спекулировал акциями Эдгартон Нью Бэнк, как он раньше назывался. С помощью этих и других средств ему удалось отложить приличную сумму денег. Я полагаю, он был привязан ко мне больше, чем к любому другому человеку в мире, и я ожидал унаследовать большую часть его имущества после его смерти. Он отправил меня, когда мне было шесть лет, в школу старого мистера Рикеттса, однорукого джентльмена с эксцентричными манерами — его хорошо знает почти каждый, кто бывал в Нью-Бедфорде. Я оставался в его школе до шестнадцати лет, когда ушел от него в академию мистера Э. Рональда на холме. Здесь я сблизился с сыном мистера Барнарда, морского капитана, который обычно плавал по найму у Ллойда и Вреденбурга — мистер Барнард также очень хорошо известен в Нью-Бедфорде и, я уверен, имеет много родственников в Эдгартоне. Его сына звали Август, и он был почти на два года старше меня. Он был в китобойном плавании со своим отцом на "Джоне Дональдсоне" и всегда рассказывал мне о своих приключениях в Южной части Тихого океана. Раньше я часто приходил к нему домой и оставался там на весь день, а иногда и на всю ночь. Мы лежали в одной постели, и он наверняка не давал мне уснуть почти до рассвета, рассказывая истории о туземцах острова Тиниан и других местах, которые он посетил в своих путешествиях. В конце концов я не мог не заинтересоваться тем, что он говорил, и постепенно почувствовал сильнейшее желание отправиться в море. У меня была парусная лодка под названием "Ариэль", стоившая около семидесяти пяти долларов. У нее была полупалуба, или кадди, и она была оборудована на манер шлюпа - я забыл ее тоннаж, но она могла вместить десять человек без особой скученности. В этой лодке мы имели обыкновение совершать самые безумные странствия в мире; и когда я сейчас думаю о них, мне кажется тысячью чудес, что я жив сегодня.
  Я расскажу об одном из этих приключений в качестве вступления к более длинному и важному повествованию. Однажды вечером у мистера Барнарда была вечеринка, и к концу ее и Огастес, и я были изрядно пьяны. Как обычно в таких случаях, я предпочел занять часть его постели, вместо того чтобы идти домой. Он заснул, как мне показалось, очень тихо (было около часа дня, когда вечеринка разошлась) и, не сказав ни слова на свою любимую тему. Прошло, наверное, полчаса с того момента, как мы легли в постель, и я уже почти задремал, когда он внезапно встрепенулся и поклялся страшной клятвой, что не ляжет спать ни за какого Артура Пима в христианском мире, когда с юго-запада дул такой чудесный бриз. Я никогда в жизни не был так поражен, не зная, что он задумал, и думая, что выпитые им вина и ликеры совершенно вывели его из себя. Однако он продолжал говорить очень хладнокровно, сказав, что знает, что я предположил, что он пьян, но что он никогда в жизни не был так трезв. Он только добавил, что устал валяться в постели в такую погожую ночь, как собака, и был полон решимости встать, одеться и отправиться порезвиться с лодкой. Я едва ли могу сказать, что на меня нашло, но едва эти слова слетели с его губ, как я почувствовал трепет величайшего возбуждения и удовольствия и подумал, что его безумная идея - одна из самых восхитительных и разумных вещей в мире. Дул почти ураганный ветер, и погода была очень холодной — стоял конец октября. Тем не менее я вскочил с постели в каком-то экстазе и сказал ему, что я такой же храбрый, как и он, и так же устал, как и он, валяться в постели, как собака, и так же готов к любым развлечениям, как какой-нибудь Огастес Барнард в Нантакете.
  Мы, не теряя времени, оделись и поспешили к лодке. Она лежала на старой обветшалой пристани рядом с лесоповалом складом фирмы "Пэнки и Ко" и почти билась боком о грубые бревна. Август забрался в нее и вычерпал воду, потому что она была почти наполовину полна. Покончив с этим, мы подняли кливер и грот-мачту, держа их полными, и смело вышли в море.
  Ветер, как я уже говорил, дул свежий, с юго-запада. Ночь была очень ясной и холодной. Август встал за штурвал, а я встал у мачты, на палубе "кадди". Мы летели с огромной скоростью — никто из нас не произнес ни слова с тех пор, как отчалили от пристани. Теперь я спросил своего спутника, каким курсом он намерен следовать и когда, по его мнению, мы, вероятно, вернемся. Несколько минут он насвистывал, а затем сердито сказал: “Я ухожу в море — вы можете идти домой, если считаете нужным”. Взглянув на него, я сразу заметил, что, несмотря на его напускную беспечность, он был сильно взволнован. Я отчетливо видел его при свете луны — его лицо было бледнее любого мрамора, а руки тряслись так сильно, что он едва мог удержать румпель. Я обнаружил, что что-то пошло не так, и серьезно встревожился. В то время я мало что знал об управлении лодкой и теперь полностью зависел от мореходных навыков моего друга. Ветер тоже внезапно усилился, так как мы быстро удалялись с подветренной стороны суши, — и все же я стыдился выдавать какую-либо тревогу и почти полчаса хранил решительное молчание. Однако я больше не мог этого выносить и заговорил с Августом о целесообразности возвращения. Как и прежде, прошла почти минута, прежде чем он ответил или обратил какое-либо внимание на мое предложение. “Мало-помалу, — сказал он наконец, - у меня будет достаточно времени, чтобы вернуться домой”. Я ожидал подобного ответа, но в тоне этих слов было что-то такое, что наполнило меня неописуемым чувством страха. Я снова внимательно посмотрел на говорившего. Его губы были совершенно мертвенно-бледными, а колени так сильно тряслись, что он, казалось, едва мог стоять. “ Ради Бога, Огастес, ” закричала я, теперь искренне напуганная, “ что с тобой?—в чем дело? — Что ты собираешься делать?” “ Материя! ” пробормотал он в величайшем изумлении, в тот же миг отпуская румпель и падая лицом на дно лодки. — Материя... да ведь ничто не ... материя... возвращается домой ... д—д—д — разве ты не видишь? Теперь вся правда озарила меня. Я подлетел к нему и поднял его. Он был пьян — зверски пьян - он больше не мог ни стоять, ни говорить, ни видеть. Глаза его совершенно остекленели, и когда я в крайнем отчаянии отпустил его, он покатился, как простое бревно, в трюмную воду, из которой я его поднял. Было очевидно, что в течение вечера он выпил гораздо больше, чем я подозревал, и что его поведение в постели было результатом высококонцентрированного состояния опьянения — состояния, которое, подобно безумию, часто позволяет жертве имитировать внешнее поведение человека, полностью владеющего своими чувствами. Прохлада ночного воздуха, однако, возымела свое обычное действие — умственная энергия начала уступать ее влиянию, — и смутное представление, которое он, без сомнения, тогда имел о своем опасном положении, ускорило катастрофу. Теперь он был совершенно без чувств, и не было никакой вероятности, что он пробудет в ином состоянии еще много часов.
  Едва ли возможно представить себе крайность моего ужаса. Пары недавно выпитого вина улетучились, сделав меня вдвойне робким и нерешительным. Я знал, что совершенно неспособен управлять лодкой и что свирепый ветер и сильный отлив ведут нас к гибели. Позади нас, очевидно, собиралась буря; у нас не было ни компаса, ни провизии; и было ясно, что, если мы будем придерживаться нашего нынешнего курса, земля исчезнет из виду еще до рассвета. Эти мысли, вместе с толпой других, столь же пугающих, пронеслись в моей голове с ошеломляющей быстротой и на несколько мгновений парализовали меня, лишив возможности предпринимать какие-либо усилия. Лодка неслась по воде с ужасной скоростью — полным ходом по ветру, без рифа ни на кливере, ни на гроте, — ее нос был полностью скрыт пеной. Это была тысяча чудес, о которых она не заговорила — Август, как я уже говорил, отпустил румпель, а я был слишком взволнован, чтобы думать о том, чтобы взяться за него самому. Однако, по счастливой случайности, она держалась стойко, и постепенно ко мне в некоторой степени вернулось присутствие духа. Ветер по-прежнему страшно усиливался, и всякий раз, когда мы поднимались после нырка вперед, море позади обрушивалось на нашу стойку и заливало нас водой. К тому же я был так совершенно оцепенел во всех членах, что почти ничего не чувствовал. Наконец я собрался с духом от отчаяния и, бросившись к гроту, пустил его бегом. Как и следовало ожидать, он пролетел над носом и, намокнув, унес мачту за борт. Только этот последний случай спас меня от мгновенной гибели. Теперь я шел только под кливером, подгоняемый ветром, время от времени переваливая штормовые волны через прилавок, но избавленный от ужаса немедленной смерти. Я встал за штурвал и вздохнул свободнее, обнаружив, что у нас еще оставался шанс на окончательное спасение. Огастес все еще лежал без чувств на дне лодки; и поскольку существовала неминуемая опасность, что он утонет (глубина воды в том месте, где он упал, составляла почти фут), я ухитрился частично приподнять его и удерживать в сидячем положении, обмотав веревку вокруг его талии и привязав ее к кольцевому засову в палубе "кадди". Устроив таким образом все так хорошо, как только мог в своем продрогшем и взволнованном состоянии, я вверил себя Богу и решил перенести все, что могло случиться, со всей стойкостью, на которую был способен.
  Едва я успел прийти к этому решению, как внезапно громкий и продолжительный крик, словно вырвавшийся из глоток тысячи демонов, казалось, наполнил всю атмосферу вокруг лодки и над ней. Никогда, пока я жив, я не забуду острую агонию ужаса, которую испытал в тот момент. Волосы у меня на голове встали дыбом, я почувствовал, как кровь застыла в моих жилах, сердце мое совершенно перестало биться, и, ни разу не подняв глаз, чтобы узнать причину своей тревоги, я без чувств рухнул на тело моего упавшего товарища.
  Придя в себя, я обнаружил, что нахожусь в каюте большого китобойного судна ("Пингвин"), направлявшегося в Нантакет. Надо мной стояло несколько человек, и Август, бледнее смерти, был деловито занят растиранием моих рук. Увидев, что я открыл глаза, его возгласы благодарности и радости вызвали попеременный смех и слезы у грубоватых на вид персонажей, которые присутствовали при этом. Теперь тайна нашего существования была вскоре объяснена. Мы были сбиты китобойным судном, которое шло на близком ходу, направляясь к Нантакету со всеми парусами, какие только могло рискнуть поставить, и, следовательно, шло почти под прямым углом к нашему собственному курсу. Несколько человек были начеку на носу, но не заметили нашу лодку до тех пор, пока не стало невозможно избежать соприкосновения — их предупреждающие крики, когда они увидели нас, были тем, что так ужасно встревожило меня. Мне сказали, что огромный корабль пронесся прямо над нами с такой легкостью, с какой наше собственное суденышко пролетело бы над перышком, и без малейшего заметного препятствия для своего продвижения. С палубы жертвы не донеслось ни единого крика — был слышен легкий скрежещущий звук, смешавшийся с ревом ветра и воды, когда хрупкая кора, которую поглотило, на мгновение потерлась о киль ее эсминца, — но это было все. Решив, что наша лодка (которая, как мы помним, была без мачт) - это просто ракушка, брошенная по течению за ненадобностью, капитан (капитан Э. Т. В. Блок из Нью-Лондона) был за то, чтобы продолжать свой курс, не беспокоясь больше по этому поводу. К счастью, среди вахтенных было двое, которые положительно поклялись, что видели какого-то человека у нашего руля, и предположили, что его еще можно спасти. Завязалась дискуссия, во время которой Блок разозлился и через некоторое время сказал, что “не его дело вечно высматривать яичную скорлупу; что корабль не должен разворачиваться из-за такой ерунды; и если там сбили человека, в этом нет ничьей вины, кроме его собственной, он может утонуть и быть затоплен”, или что-то в этом роде. Теперь за дело взялся Хендерсон, первый помощник капитана, справедливо возмущенный, как и вся команда корабля, речью, демонстрирующей столь низменную степень бессердечной жестокости. Он говорил прямо, видя, что матросы поддерживают его, сказал капитану, что считает его подходящим для виселицы и что он ослушался бы его приказов, если бы его повесили за это в тот момент, когда он ступит на берег. Он прошел на корму, оттолкнув Блока (который побледнел и ничего не ответил) с одной стороны, и, схватив штурвал, твердым голосом скомандовал: "С подветренной стороны!" Люди разлетелись по своим постам, и корабль ловко развернулся. Все это заняло почти пять минут, и предполагалось, что вряд ли кто—то мог быть спасен - если допустить, что кто-то находился на борту лодки. И все же, как читатель уже видел, и Август, и я были спасены; и наше избавление, казалось, было вызвано двумя из тех почти непостижимых случайностей, которые мудрые и набожные люди приписывают особому вмешательству Провидения.
  Пока корабль еще стоял на якоре, помощник капитана спустил шлюпку и прыгнул в нее вместе с теми самыми двумя мужчинами, по-моему, которые говорили, что видели меня у руля. Они только что вышли с подветренной стороны судна (луна все еще ярко светила), когда оно сделало длинный и сильный крен в наветренную сторону, и в тот же момент Хендерсон, вскочив со своего места, крикнул своей команде, чтобы дали задний ход. Больше он ничего не сказал, нетерпеливо повторяя свой крик: "Назад, вода!" "назад, вода!" Матросы отплыли как можно быстрее, но к этому времени корабль уже развернулся и пошел полным ходом, хотя вся команда на борту прилагала огромные усилия, чтобы поднять паруса. Несмотря на опасность этой попытки, помощник капитана вцепился в грот-цепи, как только они оказались в пределах его досягаемости. Еще один сильный крен вывел правый борт судна из воды почти до самого киля, когда причина его беспокойства стала достаточно очевидной. Было замечено, что тело человека самым необычным образом прикреплено к гладкому и блестящему днищу ("Пингвин" был покрыт медью и скреплен медными же креплениями) и яростно бьется о него при каждом движении корпуса. После нескольких безрезультатных попыток, предпринятых во время крена судна, и с неизбежным риском затопления лодки меня наконец вытащили из моего опасного положения и взяли на борт - поскольку тело оказалось моим собственным. Оказалось, что один из деревянных болтов, сдвинувшись с места и пробив проход в меди, остановил мое продвижение, когда я проходил под кораблем, и таким необычным образом прикрепил меня к его днищу. Головка болта прошла через воротник зеленой суконной куртки, которая была на мне, и через заднюю часть моей шеи, пробившись между двумя сухожилиями и чуть ниже правого уха. Меня немедленно уложили в постель, хотя жизнь, казалось, полностью вымерла. На борту не было хирурга. Капитан, однако, отнесся ко мне со всем вниманием — я полагаю, чтобы загладить вину в глазах своей команды за свое зверское поведение в предыдущей части приключения.
  Тем временем Хендерсон снова отчалил от корабля, хотя ветер теперь дул почти ураганный. Не прошло и нескольких минут, как он упал вместе с обломками нашей лодки, и вскоре после этого один из находившихся с ним людей заявил, что время от времени он различал крики о помощи среди рева бури. Это побудило отважных моряков упорствовать в своих поисках более получаса, хотя капитан Блок неоднократно подавал им сигналы возвращаться и хотя каждое мгновение пребывания на воде в такой хрупкой лодке было чревато для них самой неминуемой и смертельной опасностью. Действительно, почти невозможно представить, как маленькое развлечение, в котором они находились, могло хоть на мгновение избежать разрушения. Однако она была построена для китобойного промысла и, как у меня впоследствии были основания полагать, была снабжена надувными ящиками на манер некоторых спасательных шлюпок, используемых на побережье Уэльса.
  После тщетных поисков примерно в течение только что упомянутого периода времени было решено вернуться на корабль. Едва они приняли это решение, как раздался слабый крик какого-то темного предмета, который быстро проплыл мимо. Они погнались за ним и вскоре настигли. Оказалось, что это была вся палуба "кадди" Ариэля. Огастес бился рядом с ней, очевидно, в последней агонии. Когда до него добрались, оказалось, что он был привязан веревкой к плавающему бревну. Следует помнить, что эту веревку я сам обвязал вокруг его талии и прикрепил к кольцу, чтобы удерживать его в вертикальном положении, и, как оказалось, это было в конечном счете средством сохранения его жизни. "Ариэль" был слегка собран, и при спуске на воду его каркас, естественно, развалился на куски; палуба "Кадди", как и следовало ожидать, была поднята силой хлынувшей воды полностью от основных бревен и всплыла (без сомнения, вместе с другими фрагментами) на поверхность — Огастес удержался на плаву вместе с ней и таким образом избежал ужасной смерти.
  Прошло более часа после того, как его подняли на борт "Пингвина", прежде чем он смог дать какой-либо отчет о себе или понять природу несчастного случая, постигшего нашу лодку. Наконец он окончательно возбудился и много рассказывал о своих ощущениях, пока находился в воде. Впервые придя в себя, он обнаружил, что находится под поверхностью, вращаясь с непостижимой быстротой, а веревка туго обмотана вокруг его шеи в три или четыре раза. Мгновение спустя он почувствовал, что стремительно летит вверх, как вдруг, сильно ударившись головой о что-то твердое, он снова впал в бесчувственность. Вновь придя в себя, он уже более полно владел своим разумом — который, однако, все еще был в высшей степени затуманен и сбит с толку. Теперь он знал, что произошел какой-то несчастный случай и что он находится в воде, хотя его рот был над поверхностью, и он мог дышать с некоторой свободой. Возможно, в этот период палуба быстро дрейфовала по ветру и увлекала его за собой, когда он плыл на спине. Конечно, до тех пор, пока он мог сохранять это положение, было бы почти невозможно, чтобы он утонул. Вскоре волна швырнула его прямо на палубу, и он попытался удержаться на этом посту, время от времени зовя на помощь. Незадолго до того, как мистер Гендерсон обнаружил его, он был вынужден ослабить хватку из-за усталости и, упав в море, счел себя погибшим. За весь период своей борьбы он не имел ни малейшего представления ни об "Ариэле", ни о том, что было связано с источником его бедствия. Смутное чувство ужаса и отчаяния полностью овладело им. Когда его наконец подобрали, все силы его разума покинули его; и, как уже было сказано, прошел почти час после того, как он поднялся на борт "Пингвина", прежде чем он полностью осознал свое состояние. Что касается меня самого, то я был выведен из состояния, граничащего почти со смертью (и это после того, как в течение трех с половиной часов безуспешно испробованы все другие средства) энергичным растиранием фланелевой тканью, смоченной в горячем масле, — процедура, предложенная Августом. Рана у меня на шее, хотя и имела уродливый вид, не имела серьезных последствий, и я вскоре оправился от ее последствий.
  "Пингвин" вошел в порт около девяти часов утра после того, как столкнулся с одним из самых сильных штормов, когда-либо испытываемых у берегов Нантакета. И Огастесу, и мне удалось появиться у мистера Барнарда вовремя к завтраку, который, к счастью, был несколько поздним из-за ночной вечеринки. Я полагаю, все за столом сами были слишком утомлены, чтобы заметить наш измученный вид — конечно, он не выдержал бы самого пристального внимания. Школьники, однако, могут творить чудеса на пути обмана, и я искренне верю, что ни у кого из наших друзей в Нантакете не было ни малейшего подозрения, что ужасная история, рассказанная несколькими моряками в городе о том, как они потопили судно в море и утопили около тридцати или сорока бедняг, имела отношение либо к "Ариэлю", моему спутнику, либо ко мне. С тех пор мы вдвоем очень часто обсуждали этот вопрос, но никогда без содрогания. В одной из наших бесед Август откровенно признался мне, что за всю свою жизнь он ни разу не испытывал такого мучительного чувства смятения, как тогда, когда на борту нашей маленькой лодки он впервые осознал степень своего опьянения и почувствовал, что тонет под его воздействием.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 2
  Ни в коем случае из простого предубеждения, "за" или "против", мы не делаем выводов с полной уверенностью даже из самых простых данных. Можно было бы предположить, что катастрофа, подобная той, о которой я только что рассказал, эффективно охладила бы мою зарождающуюся страсть к морю. Напротив, я никогда не испытывал более жгучей тоски по диким приключениям, сопутствующим жизни мореплавателя, чем в течение недели после нашего чудесного избавления. Этого короткого периода оказалось вполне достаточно, чтобы стереть из моей памяти тени и высветить в ярком свете все приятно волнующие цветовые оттенки, всю живописность недавнего опасного происшествия. Мои беседы с Августом с каждым днем становились все более частыми и полными все большего интереса. У него была манера излагать свои истории об океане (более половины из которых, как я теперь подозреваю, были чистыми выдумками), хорошо приспособленная для того, чтобы соответствовать моему восторженному темпераменту и несколько мрачноватому, хотя и яркому воображению. Странно также, что он сильнее всего заручился моими чувствами в защиту жизни моряка, когда описал самые ужасные моменты его страданий и отчаяния. К светлой стороне картины я испытывал ограниченную симпатию. Мои видения были о кораблекрушении и голоде; о смерти или пленении среди варварских орд; о жизни, проведенной в печали и слезах, на какой-нибудь серой и пустынной скале, в океане, неприступном и неизвестном. Подобные видения или желания — ибо они сводились к желаниям — обычны, как я впоследствии убедился, для всей многочисленной расы меланхоликов среди людей — в то время, о котором я рассказываю, я рассматривал их только как пророческие проблески судьбы, которую, как я чувствовал, я в какой-то мере обязан исполнить. Август полностью проникся моим душевным состоянием. Вполне вероятно, что наше близкое общение привело к частичной смене характеров.
  Примерно через восемнадцать месяцев после катастрофы "Ариэля" фирма "Ллойд энд Вреденбург" (дом, каким-то образом связанный с господами Эндерби, я полагаю, из Ливерпуля) занималась ремонтом и снаряжением брига "Грампус" для китобойного плавания. Это была старая громадина, и едва ли она была пригодна для плавания, когда с ней сделали все, что только можно было сделать. Я едва ли знаю, почему ей было отдано предпочтение перед другими хорошими судами, принадлежащими тем же владельцам, но так оно и было. мистер Барнард был назначен командовать ею, и Огастес плыл с ним. Пока готовился бриг, он часто убеждал меня в превосходстве представившейся возможности удовлетворить мое желание путешествовать. Он отнюдь не считал меня невольным слушателем, и все же дело не могло быть так легко улажено. Мой отец прямо не возражал; но моя мать впала в истерику при одном упоминании об этом замысле; и, что более всего, мой дедушка, от которого я многого ожидал, поклялся отстегнуть мне шиллинг, если я когда-нибудь снова заговорю с ним на эту тему. Однако эти трудности не только не уменьшили моего желания, но и только подлили масла в огонь. Я решил идти на любой риск; и, сообщив о своих намерениях Августу, мы приступили к разработке плана, с помощью которого это могло быть осуществлено. Тем временем я воздерживался говорить с кем-либо из моих родственников о предстоящем путешествии, и, поскольку я занимался якобы своими обычными занятиями, все предположили, что я отказался от этого замысла. С тех пор я часто анализировал свое поведение по этому поводу с чувством неудовольствия, а также удивления. Сильное лицемерие, которое я использовал для продвижения своего проекта — лицемерие, пронизывающее каждое слово и действие в моей жизни на протяжении столь длительного периода времени, — могло стать для меня терпимым только благодаря дикому и жгучему ожиданию, с которым я предвкушал осуществление моих давних мечтаний о путешествиях.
  В соответствии с моим планом обмана я был вынужден многое доверить заботам Августа, который большую часть дня проводил на борту "Грампуса", занимаясь некоторыми приготовлениями для своего отца в каюте и трюме. Вечером, однако, мы были уверены, что проведем конференцию и обсудим наши надежды. После того, как таким образом прошел почти месяц, а мы так и не придумали ни одного плана, который, по нашему мнению, мог бы увенчаться успехом, он, наконец, сказал мне, что определился со всем необходимым. У меня был родственник, живущий в Нью-Бедфорде, некий мистер Росс, в доме которого я имел привычку проводить время от времени по две-три недели за раз. Бриг должен был отплыть примерно в середине июня (июнь 1827 года), и было решено, что за день или два до его выхода в море мой отец, как обычно, получит записку от мистера Росса, в которой он просил меня приехать и провести две недели с Робертом и Эмметом (его сыновьями). Август взял на себя составление этой записки и ее доставку. Отправившись, как и предполагалось, в Нью-Бедфорд, я должен был затем доложить о себе своему спутнику, который должен был найти для меня укрытие в Грампусе. Он заверил меня, что это убежище будет достаточно удобным для проживания в течение многих дней, в течение которых я не должен был появляться. Когда бриг зайдет своим курсом так далеко, что ни о каком возвращении не может быть и речи, я, сказал он, буду официально водворен во все удобства каюты; а что касается его отца, то он только от души посмеется над этой шуткой. Было бы собрано достаточно судов, с помощью которых можно было бы отправить домой письмо с объяснением этого приключения моим родителям.
  Наконец наступила середина июня, и все было готово. Записка была написана и доставлена, и в понедельник утром я вышел из дома, чтобы, как и предполагалось, отправиться почтовым рейсом "Нью-Бедфорд". Однако я направился прямо к Августу, который ждал меня на углу улицы. По нашему первоначальному плану я должен был держаться в стороне до темноты, а затем проскользнуть на борт брига; но, поскольку густой туман благоприятствовал нам, было решено, не теряя времени, спрятать меня. Август направился к пристани первым, а я последовал за ним на небольшом расстоянии, закутанный в толстый матросский плащ, который он захватил с собой, чтобы меня было нелегко узнать. Как раз в тот момент, когда мы повернули за второй угол, миновав колодец мистера Эдмунда, кто должен был появиться, стоя прямо передо мной и глядя мне прямо в лицо, но старый мистер Питерсон, мой дедушка. “Боже мой, Гордон, ” сказал он после долгой паузы, “ почему, почему — чей это на тебе грязный плащ?” “Сэр!” Я ответил, напустив на себя, насколько это было возможно в силу остроты момента, вид оскорбленного удивления и заговорив самым грубым из всех мыслимых тонов— “Сэр! ты немного ошибся — во-первых, мое имя совсем не похоже на Годдина, и я бы хотел, чтобы ты знал лучше, негодяй, чем называть мой новый мундир дерти. Всю свою жизнь я с трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться над странной манерой, с которой старый джентльмен воспринял этот вежливый упрек. Он отступил на два или три шага, сначала побледнел, а затем сильно покраснел, поднял очки, затем, отложив их, со всех ног бросился на меня с поднятым зонтиком. Однако он резко остановился в своей карьере, словно пораженный внезапным воспоминанием; и вскоре, повернувшись, заковылял прочь по улице, все время дрожа от ярости и бормоча сквозь зубы: “Не годится... новые очки... думал, это Гордон... ни на что не годный Длинный Том с соленой водой”.
  После этого чудом спасшегося бегства мы продолжили путь с большей осторожностью и благополучно прибыли к месту назначения. На борту были только один или два матроса, и они были заняты на носу, что-то делая с прочесыванием бака. Капитан Барнард, как мы очень хорошо знали, был занят у Ллойда и Вреденбурга и пробудет там до позднего вечера, так что нам нечего было опасаться на его счет. Август первым взобрался на борт судна, и вскоре я последовал за ним, оставаясь незамеченным рабочими. Мы сразу же прошли в каюту и не обнаружили там никого. Она была обставлена в самом комфортабельном стиле — что несколько необычно для китобойного судна. Здесь было четыре превосходных каюты с широкими и удобными койками. Я обратил внимание, что там также была большая печь и удивительно толстый и дорогой ковер, покрывавший пол как в каюте, так и в кают-компаниях. Потолок достигал полных семи футов в высоту, и, короче говоря, все предметы казались более просторными и приятными, чем я ожидал. Август, однако, оставлял мне очень мало времени для наблюдения, настаивая на необходимости, чтобы я спрятался как можно скорее. Он провел меня в свою собственную каюту, которая находилась по правому борту брига, рядом с переборками. Войдя, он закрыл дверь и запер ее на засов. Я подумал, что никогда не видел более приятной комнатушки, чем та, в которой я сейчас находился. Она была около десяти футов в длину и имела только одну койку, которая, как я уже говорил, была широкой и удобной. В той части шкафа, что ближе всего к переборкам, было пространство площадью в четыре квадратных фута, на котором стояли стол, стул и ряд подвесных полок, забитых книгами, в основном книгами о путешествиях. В комнате было много других мелких удобств, среди которых я не должен был забывать о чем-то вроде сейфа или холодильника, в котором Август указал мне на множество деликатесов, как в отделе еды, так и напитков.
  Теперь он нажал костяшками пальцев на определенное место ковра в одном из углов только что упомянутого помещения, давая мне знать, что часть настила площадью около шестнадцати квадратных дюймов была аккуратно вырезана и снова подогнана. Когда он надавил, эта часть приподнялась с одного конца достаточно, чтобы позволить его пальцу пройти под ней. Таким образом, он поднял крышку люка (к которому ковер все еще был прикреплен гвоздями), и я обнаружил, что она ведет в задний трюм. Затем он зажег маленькую свечу с помощью фосфорной спички и, вставив огонек в потайной фонарь, спустился с ним через отверстие, пригласив меня следовать за собой. Я так и сделал, и затем он закрыл отверстие крышкой с помощью гвоздя, вбитого снизу, — ковер, конечно, занял свое первоначальное положение на полу каюты, и все следы отверстия были скрыты.
  Свеча испускала такой слабый луч, что мне с величайшим трудом удавалось ощупью пробираться сквозь беспорядочную массу хлама, среди которого я теперь оказался. Постепенно, однако, мои глаза привыкли к полумраку, и я двинулся дальше с меньшим трудом, держась за полы пальто моего друга. Наконец, после того как я прополз и петлял по бесчисленным узким проходам, он привел меня к окованному железом ящику, похожему на те, которые иногда используются для упаковки тонкой фаянсовой посуды. Он был почти четырех футов в высоту и полных шести в длину, но очень узкий. На нем лежали две большие пустые бочки из-под масла, а поверх них опять же огромное количество соломенных циновок, нагроможденных до самого пола хижины. Во всех остальных направлениях вокруг был втиснут настолько плотно, насколько это было возможно, даже до потолка, полный хаос почти всех видов корабельной мебели вместе с разнородным нагромождением ящиков, корзин, бочонков и тюков, так что то, что мы вообще обнаружили какой-либо проход к ящику, казалось не менее чем чудом. Позже я выяснил, что Август намеренно разместил вещи в этом трюме, чтобы обеспечить мне полное сокрытие, поскольку у него был только один помощник, человек, не выходивший на гауптвахту.
  Теперь мой спутник показал мне, что один из концов коробки можно при желании отодвинуть. Он отодвинул ее в сторону и продемонстрировал внутренности, что меня чрезвычайно позабавило. Матрас с одной из коек каюты покрывал все ее дно, и в ней были почти все предметы простого комфорта, которые можно было вместить в такое маленькое пространство, что в то же время давало мне достаточно места для моего размещения либо в сидячем положении, либо лежа во весь рост. Среди прочего там было несколько книг, перо, чернила и бумага, три одеяла, большой кувшин, полный воды, бочонок морских сухарей, три или четыре огромные болонские сосиски, огромный окорок, холодная баранья нога и с полдюжины бутылок ликеров. Я немедленно вступил во владение своими маленькими покоями, и я уверен, что сделал это с чувством более высокого удовлетворения, чем любой монарх, когда-либо испытывавший переезд в новый дворец. Теперь Август показал мне способ крепления открытого конца шкатулки, а затем, поднеся конус вплотную к деке, показал мне кусок темного шнура, лежащий вдоль него. Это, по его словам, тянулось от моего тайника по всем необходимым извилинам среди досок до гвоздя, который был вбит в палубу трюма, непосредственно под люком, ведущим в его каюту. С помощью этого шнура я мог бы легко найти выход без его руководства, при условии, что какой-либо непредвиденный случай сделает такой шаг необходимым. Теперь он удалился, оставив мне фонарь вместе с обильным запасом свечей и фосфора и пообещав навещать меня так часто, как только ему удастся делать это незамеченным. Это было семнадцатого июня.
  Я оставался три дня и три ночи (насколько я мог предположить) в своем укрытии, вообще не вылезая из него, за исключением двух случаев, когда я хотел размять конечности, выпрямившись между двумя ящиками прямо напротив отверстия. В течение всего этого времени я ничего не видел об Августе, но это не вызывало у меня особого беспокойства, так как я знал, что бриг должен был выйти в море с минуты на минуту, и в суматохе ему было нелегко найти возможность спуститься ко мне. Наконец я услышал, как открылся и захлопнулся люк, и вскоре он тихо позвал меня, спрашивая, все ли в порядке и не нужно ли мне чего-нибудь. “Ничего”, - ответил я. “Я чувствую себя комфортно, насколько это возможно; когда бриг отчалит?” “Он будет снят с якоря менее чем через полчаса”, - ответил он. “Я пришел, чтобы сообщить вам, и из опасения, что вы будете обеспокоены моим отсутствием. У меня не будет возможности спуститься снова в течение некоторого времени — возможно, еще трех или четырех дней. Все происходит прямо на поверхности. После того, как я подойду и закрою ловушку, ты прокрадываешься по веревке к тому месту, где вбит гвоздь. Там вы найдете мои часы — они могут вам пригодиться, поскольку у вас нет дневного света, чтобы следить за временем. Я полагаю, вы не можете сказать, как долго вы были похоронены — всего три дня — сегодня двадцатое. Я бы принес часы в вашу ложу, но боюсь, что их хватятся”. С этими словами он поднялся наверх.
  Примерно через час после того, как он ушел, я отчетливо почувствовал, что бриг пришел в движение, и поздравил себя с тем, что наконец-то честно начал плавание. Удовлетворенный этой идеей, я решил успокоить свой разум настолько, насколько это возможно, и ждать развития событий, пока мне не разрешат обменять ящик на более просторное, хотя и едва ли более комфортабельное помещение в каюте. Моей первой заботой было заполучить часы. Оставив свечу гореть, я ощупью двинулся вперед в темноте, следуя за шнуром по бесчисленным виткам, в некоторых из которых я обнаружил, что, преодолев с трудом большое расстояние, я возвращался на расстояние фута или двух от прежнего положения. Наконец я добрался до гвоздя и, захватив цель моего путешествия, вернулся с ней в целости и сохранности. Теперь я просмотрел книги, которые были так заботливо предоставлены, и выбрал "Экспедицию Льюиса и Кларка к устью Колумбии". Этим я забавлялся некоторое время, когда, почувствовав, что меня клонит ко сну, я с большой осторожностью погасил свет и вскоре погрузился в крепкий сон.
  Проснувшись, я почувствовал странную путаницу в мыслях, и прошло некоторое время, прежде чем я смог восстановить в памяти все различные обстоятельства моего положения. Мало-помалу, однако, я все вспомнил. Зажег свет и посмотрел на часы; но они были с пробуксовкой, и, следовательно, не было возможности определить, сколько я проспал. Мои конечности сильно затекли, и я был вынужден облегчить их, стоя между ящиками. Вскоре, почувствовав почти зверский аппетит, я вспомнил о холодной баранине, часть которой съел перед сном и нашел превосходной. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил, что он находится в состоянии абсолютного разложения! Это обстоятельство вызвало у меня сильное беспокойство, ибо, связав его с душевным расстройством, которое я испытал при пробуждении, я начал предполагать, что, должно быть, проспал необычайно долгий период времени. Тесная атмосфера трюма, возможно, имела к этому какое-то отношение и, в конце концов, могла привести к самым серьезным результатам. У меня сильно болела голова; мне казалось, что я с трудом перевожу дух; короче говоря, меня угнетало множество мрачных предчувствий. И все же я не мог рискнуть причинить какой-либо вред, открыв люк или как-либо еще, и, заведя часы, удовлетворился этим настолько, насколько это было возможно.
  В течение следующих утомительных двадцати четырех часов ни один человек не пришел мне на помощь, и я не мог удержаться, чтобы не обвинить Августа в вопиющем невнимании. Больше всего меня встревожило то, что воды в моем кувшине осталось примерно полпинты, и я сильно страдал от жажды, поскольку вдоволь наелся болонских сосисок после потери баранины. Мне стало очень не по себе, и я больше не мог проявлять никакого интереса к своим книгам. Меня тоже одолевало желание поспать, но я дрожал при мысли о том, чтобы потворствовать ему, опасаясь, что в спертом воздухе трюма может существовать какое-нибудь пагубное воздействие, подобное воздействию горящего угля. Тем временем качка брига подсказала мне, что мы находимся далеко в открытом океане, а глухой гудящий звук, доносившийся до моих ушей как будто с огромного расстояния, убедил меня, что дует не обычный шторм. Я не мог представить причину отсутствия Августа. Мы, несомненно, продвинулись в нашем путешествии достаточно далеко, чтобы позволить мне подняться наверх. С ним мог произойти какой-нибудь несчастный случай, но я не мог придумать ничего, что могло бы объяснить то, что он позволил мне так долго оставаться пленником, за исключением того, что он внезапно умер или упал за борт, а на этой мысли я не мог остановиться с какой-либо долей терпения. Вполне возможно, что мы были сбиты с толку встречным ветром и все еще находились в непосредственной близости от Нантакета. Однако я был вынужден отказаться от этого предположения; поскольку в таком случае бриг, должно быть, часто ходил кругом; и я был полностью убежден, что, судя по его постоянному крену на левый борт, он все время шел под парусом с устойчивым бризом на правом боку. Кроме того, если допустить, что мы все еще находились поблизости от острова, почему Август не навестил меня и не сообщил об этом обстоятельстве? Размышляя таким образом о трудностях моего одинокого и безрадостного положения, я решил подождать еще двадцать четыре часа, когда, если не будет получено облегчения, я проберусь к люку и попытаюсь либо провести переговоры с моим другом, либо получить хотя бы немного свежего воздуха через отверстие и пополнить запас воды из каюты. Однако, занятый этой мыслью, я, несмотря на все усилия, впал в состояние глубокого сна или, скорее, ступора. Мои сны были самого потрясающего описания. На меня обрушились всевозможные бедствия и ужас. Среди прочих несчастий я был задушен до смерти между огромными подушками демонами самого ужасного и свирепого вида. Огромные змеи держали меня в своих объятиях и серьезно смотрели мне в лицо своими устрашающе блестящими глазами. Затем передо мной раскинулись пустыни, безграничные, самого заброшенного и внушающего благоговейный трепет вида. Необъятно высокие стволы деревьев, серые и безлистные, поднимались бесконечной чередой, насколько хватало глаз. Их корни были скрыты в широко раскинувшихся болотах, под которыми лежала унылая вода, очень черная, неподвижная и совершенно ужасная. И странные деревья, казалось, были наделены человеческой жизнестойкостью и, размахивая взад и вперед своими костлявыми руками, взывали к безмолвным водам о пощаде с пронзительными интонациями самой острой агонии и отчаяния. Сцена изменилась; и я стоял, обнаженный и одинокий, посреди раскаленных песчаных равнин Сахары. У моих ног лежал, скорчившись, свирепый тропический лев. Внезапно его дикие глаза открылись и уставились на меня. Решительным прыжком он вскочил на ноги и обнажил свои ужасные зубы. В следующее мгновение из его красной глотки вырвался рев, подобный раскатам небесного грома, и я порывисто рухнул на землю. Задыхаясь в пароксизме ужаса, я, наконец, обнаружил, что частично проснулся. Значит, мой сон был не совсем сном. Теперь, по крайней мере, я владел своими чувствами. Лапы какого-то огромного и настоящего чудовища тяжело давили мне на грудь — его горячее дыхание доносилось до моего уха - и его белые и ужасные клыки сверкали на мне в полумраке.
  Если бы тысяча жизней зависела от движения конечности или произнесения слога, я не смог бы ни пошевелиться, ни заговорить. Зверь, кем бы он ни был, сохранил свое положение, не предпринимая никаких попыток немедленного насилия, в то время как я лежал под ним в совершенно беспомощном и, как мне показалось, умирающем состоянии. Я чувствовал, что силы моего тела и разума быстро покидают меня — одним словом, что я погибаю, и погибаю от чистого страха. Мой мозг поплыл, меня смертельно затошнило, зрение ухудшилось, даже яркие глазные яблоки надо мной потускнели. Сделав последнее сильное усилие, я, наконец, выдохнул слабое восклицание Богу и смирился с тем, что умру. Звук моего голоса, казалось, пробудил всю скрытую ярость животного. Он растянулся во весь рост на моем теле; но каково же было мое изумление, когда, издав протяжный и низкий скулеж, он начал лизать мое лицо и руки с величайшим рвением и с самой экстравагантной демонстрацией привязанности и радости! Я был сбит с толку, совершенно потерялся в изумлении — но я не мог забыть своеобразный скулеж моего ньюфаундленда Тигра и странную манеру его ласк, которую я хорошо знал. Это был он. Я ощутил внезапный прилив крови к вискам — головокружительное и всепоглощающее чувство освобождения и оживления. Я поспешно поднялся с матраса, на котором лежал, и, бросившись на шею моему верному последователю и другу, облегчил давившую мне грудь тяжесть в потоке самых страстных слез.
  Как и в предыдущем случае, после того, как я встал с матраса, мои представления были в состоянии величайшей нечеткости и замешательства. Долгое время я находил почти невозможным связывать какие-либо идеи; но очень медленно ко мне возвращались мыслительные способности, и я снова вызвал в памяти несколько эпизодов своего состояния. Присутствие Тигра я тщетно пытался объяснить; и, обдумав тысячу различных догадок относительно него, был вынужден довольствоваться радостью оттого, что он был со мной, разделял мое тоскливое одиночество и утешал меня своими ласками. Большинство людей любят своих собак, но к Тигру я питал привязанность гораздо более пылкую, чем обычно; и, конечно, никогда ни одно существо не заслуживало ее более искренне. В течение семи лет он был моим неразлучным спутником и во множестве случаев демонстрировал все благородные качества, за которые мы ценим это животное. Я спас его, когда он был щенком, из лап злобного маленького негодяя в Нантакете, который вел его с веревкой на шее к воде; и примерно три года спустя взрослый пес отплатил за это тем, что спас меня от дубинки уличного грабителя.
  Взявшись теперь за часы, я обнаружил, приложив их к уху, что они снова сели; но это меня нисколько не удивило, поскольку по особому состоянию моих чувств я был убежден, что спал, как и прежде, очень долго, сколько именно, сказать, конечно, было невозможно. Я сгорал в лихорадке, и моя жажда была почти невыносимой. Я нащупал коробку в поисках небольшого оставшегося запаса воды, потому что у меня не было света, свеча догорела до самого гнезда фонаря, а коробочка с фосфором не сразу попалась под руку. Однако, найдя кувшин, я обнаружил, что он пуст — Тигр, без сомнения, испытывал искушение выпить его, а также слопать остатки баранины, хорошо обглоданная кость которой лежала у отверстия коробки. От испорченного мяса я вполне мог отказаться, но мое сердце упало, когда я подумал о воде. Я был до крайности слаб — настолько, что меня всего трясло, как в лихорадке, при малейшем движении или напряжении. В довершение ко всем моим неприятностям бриг сильно качало, и бочки с маслом, лежавшие на моем ящике, были под угрозой падения, так что загораживали единственный путь входа или выхода. Я испытывал также ужасные страдания от морской болезни. Эти соображения побудили меня во что бы то ни стало добраться до ловушки и получить немедленное облегчение, прежде чем я совсем лишусь возможности это сделать. Придя к такому решению, я снова нащупал коробку с фосфором и свечи. Первое я нашел после некоторых хлопот; но, обнаружив свечи не так скоро, как ожидал (ибо я почти помнил место, в которое я их положил), я оставил поиски настоящего и, приказав Тигру лежать спокойно, сразу же двинулся к ловушке.
  В этой попытке моя великая слабость стала более чем когда-либо очевидной. Мне вообще было очень трудно ползти, и очень часто мои конечности внезапно подкашивались подо мной; тогда, падая ничком, я несколько минут оставался в состоянии, граничащем с бесчувственностью. Тем не менее я медленно продвигался вперед, каждое мгновение опасаясь, что упаду в обморок среди узких и замысловатых изгибов бревен, и в результате мне не оставалось ничего, кроме смерти. Наконец, сделав рывок вперед со всей энергией, на которую был способен, я сильно ударился лбом об острый угол окованного железом ящика. Несчастный случай оглушил меня лишь на несколько мгновений; но я обнаружил, к своему невыразимому горю, что быстрый и сильный крен судна полностью перекинул ящик поперек моего пути, так что проход был фактически заблокирован. При всех моих усилиях я не мог сдвинуть его ни на дюйм с прежнего места, так как он был плотно зажат среди окружающих его ящиков и корабельной мебели. Поэтому, каким бы ослабевшим я ни был, мне пришлось либо оставить веревку-хлыст и искать новый проход, либо перелезть через препятствие и продолжить путь с другой стороны. Первый вариант представлял слишком много трудностей и опасностей, чтобы думать о нем без содрогания. В моем нынешнем слабом состоянии ума и тела я безошибочно сбился бы с пути, если бы попытался это сделать, и жалко погиб бы в мрачных и отвратительных лабиринтах холда. Поэтому я без колебаний собрал все свои оставшиеся силы и мужество и постарался, насколько это было в моих силах, перелезть через ящик.
  Выпрямившись с этой целью, я обнаружил, что это предприятие оказалось даже более серьезной задачей, чем мои опасения заставили меня вообразить. По обе стороны узкого прохода возвышалась сплошная стена из различных тяжелых досок, которые при малейшей оплошности с моей стороны могли обрушиться мне на голову; или, если бы этого несчастного случая не произошло, путь мог быть надежно перекрыт опускающейся массой на пути моего возвращения, как это было впереди из-за препятствия вон там. Сам ящик представлял собой длинный и громоздкий ящик, на который нельзя было опереться. Напрасно я пытался всеми доступными мне средствами достичь вершины в надежде, что таким образом смогу подтянуться наверх. Если бы мне удалось достичь его, то, несомненно, моих сил оказалось бы совершенно недостаточно для того, чтобы преодолеть его, и во всех отношениях было лучше, что я потерпел неудачу. Наконец, в отчаянной попытке сдвинуть ящик с места, я почувствовал сильную вибрацию в боку рядом со мной. Я нетерпеливо протянул руку к краю досок и обнаружил, что одна из них, очень большая, болтается. С помощью моего перочинного ножа, который, к счастью, был у меня с собой, мне удалось, после большого труда, полностью оторвать его; и, просунув его в отверстие, я обнаружил, к своей великой радости, что с противоположной стороны не было досок - другими словами, не хватало верха, это был низ, через который я пробился. Теперь я без особых затруднений продвигался вдоль лески, пока, наконец, не добрался до гвоздя. С бьющимся сердцем я выпрямился и легким касанием надавил на крышку капкана. Она поднялась не так скоро, как я ожидал, и я нажал на нее с несколько большей решимостью, все еще опасаясь, что в его каюте может оказаться кто-то другой, кроме Августа. Однако дверь, к моему удивлению, оставалась непоколебимой, и мне стало несколько не по себе, так как я знал, что раньше для ее открывания требовалось совсем немного усилий. Я сильно толкнул ее — она, тем не менее, была прочной; изо всех сил — она все еще не поддавалась; с яростью, с бешенством, с отчаянием — она бросила вызов всем моим усилиям; и по непреклонному характеру сопротивления было очевидно, что дыра либо была обнаружена и надежно заколочена, либо на нее был наложен какой-то огромный вес, о снятии которого бесполезно было и думать.
  Мои ощущения были полны крайнего ужаса и растерянности. Напрасно я пытался рассуждать о вероятной причине моего погребения таким образом. Я не мог выстроить связную цепочку размышлений и, опустившись на пол, без сопротивления предался самым мрачным фантазиям, в которых ужасные смерти от жажды, голода, удушья и преждевременного погребения наваливались на меня как самые страшные бедствия, с которыми мне предстояло столкнуться. Наконец ко мне вернулась некоторая доля присутствия духа. Я встал и нащупал пальцами швы или трещины в отверстии. Найдя их, я внимательно осмотрел, чтобы убедиться, не излучают ли они какой-нибудь свет из гостиной; но ничего не было видно. Затем я протыкал их лезвием моего перочинного ножа, пока не наткнулся на какое-то твердое препятствие. Поскребя по нему, я обнаружил, что это твердая масса железа, которая, судя по ее странной волнистости, когда я провел лезвием вдоль нее, была тросом-цепью. Теперь мне оставалось только вернуться в ложу и там либо смириться со своей печальной участью, либо попытаться настолько успокоить свой разум, чтобы признать, что я разрабатываю какой-то план побега. Я немедленно предпринял эту попытку, и мне удалось, после бесчисленных трудностей, вернуться обратно. Когда я, совершенно обессиленный, опустился на матрас, Тигр растянулся во весь рост рядом со мной и, казалось, желал своими ласками утешить меня в моих бедах и побудить перенести их мужественно.
  Необычность его поведения, наконец, привлекла мое внимание. После того, как он несколько минут лизал мне лицо и руки, он внезапно прекращал это делать и издавал низкий скулеж. Протягивая к нему руку, я неизменно обнаруживал его лежащим на спине с поднятыми лапами. Такое поведение, которое так часто повторялось, казалось странным, и я никак не мог его объяснить. Поскольку собака казалась расстроенной, я заключил, что она получила какую-то травму; и, взяв ее лапы в свои руки, я осмотрел их одну за другой, но не обнаружил никаких признаков какой-либо травмы. Тогда я предположил, что он проголодался, и дал ему большой кусок ветчины, который он проглотил с жадностью, однако потом возобновил свои необычные маневры. Теперь я вообразил, что он, как и я, страдает от жажды, и уже готов был принять это заключение за истинное, когда мне пришла в голову мысль, что я пока осмотрел только его лапы и что, возможно, на какой-то части его тела или головы есть рана. Последнего я тщательно ощупал, но ничего не обнаружил. Однако, проведя рукой по его спине, я заметил небольшое поднятие волос, полностью покрывавших ее. Прощупав это место пальцем, я обнаружил нитку и, проследив за ней вверх, обнаружил, что она опоясывает все тело. При более внимательном рассмотрении я наткнулся на небольшой лоскуток того, что на ощупь напоминало почтовую бумагу, через которую была продета бечевка таким образом, чтобы проходить непосредственно под левым плечом животного.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 3
  Мне сразу же пришла в голову мысль, что бумага была запиской от Августа, и что, поскольку произошел какой-то необъяснимый несчастный случай, помешавший ему освободить меня из темницы, он изобрел такой способ ознакомить меня с истинным положением дел. Дрожа от нетерпения, я приступил к очередным поискам своих фосфорных спичек и свечей. У меня было смутное воспоминание о том, что я аккуратно убрал их перед тем, как заснуть; и действительно, до моего последнего путешествия в ловушку я был в состоянии вспомнить точное место, куда я их положил. Но теперь я тщетно пытался вспомнить об этом и целый час занимался бесплодными и утомительными поисками пропавших предметов; несомненно, никогда еще я не испытывал более мучительного состояния тревоги и неизвестности. Наконец, двигаясь ощупью, приблизив голову к балласту, рядом с отверстием ящика и снаружи от него, я заметил слабое мерцание света в направлении третьего класса. Сильно удивленный, я попытался направиться к нему, так как он, казалось, находился всего в нескольких футах от моего положения. Едва я двинулся с этим намерением, как полностью потерял мерцание из виду и, прежде чем снова увидеть его, был вынужден ощупывать ящик, пока точно не занял свое первоначальное положение. Теперь, осторожно поворачивая голову взад и вперед, я обнаружил, что, двигаясь медленно, с большой осторожностью, в направлении, противоположном тому, в котором я начал сначала, я смог приблизиться к свету, все еще держа его в поле зрения. Вскоре я наткнулся прямо на него (протиснувшись через бесчисленные узкие извилины) и обнаружил, что он исходил от нескольких обломков моих спичек, лежавших в перевернутом набок пустом бочонке. Я недоумевал, как они оказались в таком месте, когда моя рука наткнулась на два или три кусочка воска, которые, очевидно, были проглочены собакой. Я сразу же заключил, что он израсходовал весь мой запас свечей, и потерял надежду когда-либо прочесть записку Августа. Небольшие остатки воска были так размяты среди прочего мусора в бочке, что я отчаялся извлечь из них какую-либо пользу и оставил их как были. Фосфор, которого оставалось всего пара крупинок, я собрал, как смог, и с большим трудом вернулся с ним в свой ящик, где все это время оставался Тигр.
  Что делать дальше, я сказать не мог. В трюме было так темно, что я не мог разглядеть свою руку, как бы близко я ни подносил ее к лицу. Белый листок бумаги был едва различим, и даже не тогда, когда я смотрел на него прямо; повернув к нему внешние участки сетчатки, то есть посмотрев на него слегка искоса, я обнаружил, что он стал в какой-то мере заметен. Таким образом, можно представить себе мрак моей тюрьмы, и записка моего друга, если это действительно была записка от него, казалось, могла только ввергнуть меня в еще большие неприятности, напрасно тревожа мой и без того ослабленный и взволнованный разум. Напрасно я перебирал в своем мозгу множество абсурдных способов добывания света — именно таких способов, к которым человек в тревожном сне, вызванном опиумом, был бы склонен прибегнуть с аналогичной целью, — каждый из которых поочередно представляется сновидцу самой разумной и самой нелепой концепцией, подобно тому, как способности рассуждения или воображения сменяют друг друга. Наконец мне в голову пришла идея, которая показалась мне рациональной и которая дала мне повод весьма справедливо удивиться, что я не лелеял ее раньше. Я положил листок бумаги на корешок книги и, собрав осколки фосфорных спичек, которые я достал из бочонка, сложил их вместе на бумаге. Затем я быстро, но неуклонно растер все это ладонью. Ясный свет немедленно распространился по всей поверхности; и если бы на ней были какие-либо письмена, я уверен, я не испытал бы ни малейших затруднений, прочитав их. Однако там не было ни единого слога — ничего, кроме унылой и неудовлетворительной пустоты; озарение угасло через несколько секунд, и мое сердце замерло во мне, когда оно ушло.
  Я уже не раз заявлял, что мой интеллект в течение некоторого периода до этого находился в состоянии, почти граничащем с идиотизмом. Были, конечно, кратковременные периоды совершенного здравомыслия, а время от времени даже прилива энергии; но их было немного. Следует помнить, что я, конечно, в течение многих дней вдыхал почти чумную атмосферу тесного трюма китобойного судна, и большую часть этого времени меня почти не снабжали водой. Последние четырнадцать или пятнадцать часов у меня ничего не было — и все это время я не спал. Соленые припасы самого восхитительного вида были моим главным и, более того, с тех пор как пропала баранина, моим единственным запасом пищи, за исключением морских галет; но эти последние были для меня совершенно бесполезны, так как они были слишком сухими и твердыми, чтобы их можно было проглотить из-за распухшего и пересохшего горла. Теперь у меня была сильная лихорадка, и я был чрезвычайно болен во всех отношениях. Этим объясняется тот факт, что после моего последнего приключения с фосфором прошло много жалких часов уныния, прежде чем мне пришла в голову мысль, что я изучил только одну сторону бумаги. Я не буду пытаться описать свое чувство ярости (ибо, полагаю, я был разгневан больше, чем что-либо другое), когда вопиющая оплошность, которую я совершил, внезапно вспыхнула в моем сознании. Сама по себе ошибка была бы несущественной, если бы моя собственная глупость и импульсивность не сделали ее иной — в моем разочаровании от того, что я не нашел на листе каких-то слов, я по-детски разорвал его на куски и выбросил, невозможно было сказать куда.
  От худшей части этой дилеммы меня избавила проницательность Тигра. Получив после долгих поисков маленький кусочек записки, я поднес его к носу собаки и попытался дать ей понять, что она должна принести мне все остальное. К моему удивлению (поскольку я не научил его ни одному из обычных трюков, которыми славится его порода), он, казалось, сразу понял, что я имею в виду, и, порывшись несколько минут, вскоре нашел еще одну значительную порцию. Принеся мне это, он ненадолго замолчал и, потершись носом о мою руку, казалось, ждал моего одобрения того, что он сделал. Я погладил его по голове, и он тут же снова убежал. Прошло несколько минут, прежде чем он вернулся, но когда он все-таки пришел, то принес с собой большой листок, на котором, как оказалось, отсутствовала вся бумага — она была разорвана, по-видимому, только на три части. К счастью, у меня не составило труда найти те немногие фрагменты фосфора, которые еще оставались, — ориентируясь по неясному свечению, которое все еще испускала одна или две частицы. Мои трудности научили меня необходимости осторожности, и теперь у меня было время поразмыслить над тем, что я собирался сделать. Я считал весьма вероятным, что на той стороне бумаги, которая не была исследована, были написаны какие-то слова — но на какой стороне это было? Сопоставление фрагментов вместе не дало мне ключа к разгадке в этом отношении, хотя и заверило меня, что слова (если таковые были) будут найдены все на одной стороне и соединены надлежащим образом, как написано. Была большая необходимость установить, о чем идет речь, вне всякого сомнения, поскольку оставшегося фосфора было бы совершенно недостаточно для третьей попытки, если бы я потерпел неудачу в той, которую я сейчас собирался предпринять. Я, как и прежде, положил лист бумаги на книгу и несколько минут сидел, задумчиво прокручивая этот вопрос в уме. В конце концов я подумал, что едва ли возможно, чтобы на поверхности исписанной стороны были какие-то неровности, которые тонкое осязание могло бы позволить мне обнаружить. Я решил провести эксперимент и очень осторожно провел пальцем по той стороне, которая появилась первой. Однако ничего не было заметно, и я перевернул бумагу, прилаживая ее к книге. Теперь я снова осторожно провел указательным пальцем, когда почувствовал чрезвычайно слабое, но все же различимое свечение, которое последовало за ним по мере продвижения. Я знал, что это, должно быть, происходит из-за каких-то очень мелких оставшихся частиц фосфора, которыми я покрывал бумагу во время моей предыдущей попытки. Значит, другая, или нижняя сторона, была той, на которой лежала надпись, если, в конце концов, там вообще можно было что-то написать. Я снова перевернул записку и принялся за работу, как делал это раньше. После втирания фосфора, как и прежде, появился блеск - но на этот раз стали отчетливо видны несколько строк рукописи , написанных крупным почерком и, по-видимому, красными чернилами. Мерцание, хотя и достаточно яркое, было лишь кратковременным. И все же, если бы я не был слишком сильно взволнован, у меня было бы достаточно времени, чтобы внимательно прочитать все три предложения, лежащие передо мной, — ибо я видел, что их было три. Однако, стремясь прочесть все сразу, я сумел прочесть только семь заключительных слов, которые появились таким образом— “кровь — твоя жизнь зависит от того, будешь ли ты лежать рядом”.
  Если бы я был в состоянии установить все содержание записки - полный смысл предостережения, которое мой друг таким образом пытался донести, — это предостережение, даже если бы оно раскрыло историю самой невыразимой катастрофы, не смогло бы, я твердо убежден, вселить в мой разум и десятой доли того мучительного и все же необъяснимого ужаса, который я испытал от полученного таким образом фрагментарного предупреждения. И еще “кровь”, это слово из всех слов, — столь изобилующее во все времена тайной, страданием и ужасом, — каким утроенно важным оно предстало теперь, каким холодным и тяжелым (каким бы отделенным оно ни было от любых предыдущих слов, определяющих или делающих его отчетливым) были его неясные слоги, падавшие среди глубокого мрака моей тюрьмы в самые сокровенные уголки моей души!
  У Августа, несомненно, были веские причины желать, чтобы я оставался скрытым, и я строил тысячи предположений относительно того, в чем они могли заключаться, — но я не мог придумать ничего, что дало бы удовлетворительное разрешение этой тайны. Сразу после возвращения из моего последнего путешествия к трапу и до того, как мое внимание привлекло необычное поведение Тигра, я пришел к решению во что бы то ни стало сделать так, чтобы меня услышали те, кто был на борту, или, если мне не удастся добиться успеха в этом напрямую, попытаться прорваться через верхнюю палубу. Наполовину уверенный, что я смогу достичь одной из этих двух целей в последней чрезвычайной ситуации, придал мне мужества (которого у меня иначе не было бы) вынести все невзгоды моего положения. Однако те несколько слов, которые я смог прочесть, лишили меня этих последних средств, и теперь я впервые ощутил все невзгоды своей судьбы. В пароксизме отчаяния я снова бросился на матрас, где примерно день и ночь пролежал в каком-то оцепенении, облегчаемый лишь кратковременными проблесками разума и воспоминаний.
  Наконец я снова встал и погрузился в размышления об ужасах, которые окружали меня. Еще двадцать четыре часа я едва ли мог существовать без воды — дольше я этого делать не мог. В течение первой части моего заключения я свободно пользовался сердечными средствами, которыми снабдил меня Август, но они только усиливали лихорадку, ни в малейшей степени не утоляя жажды. Теперь у меня оставалось всего около жабры, а это был крепкий персиковый ликер, от вида которого мой желудок взбунтовался. Сосиски были съедены полностью; от ветчины не осталось ничего, кроме небольшого кусочка кожуры; а все печенье, за исключением нескольких кусочков одного, было съедено Тигром. В довершение ко всем моим неприятностям я обнаружил, что моя головная боль на мгновение усилилась, а вместе с ней и бред, который более или менее беспокоил меня с тех пор, как я впервые заснул. В течение нескольких прошедших часов мне было так трудно дышать, что я вообще не мог дышать, и теперь каждая попытка сделать это сопровождалась сильнейшими спазматическими движениями грудной клетки. Но был еще один, совсем другой источник беспокойства, и действительно, тот, чьи изматывающие ужасы были главным средством вывести меня из оцепенения на матрасе. Это произошло из-за поведения собаки.
  Впервые я заметил изменение в его поведении, когда втирал фосфор в бумагу во время моей последней попытки. Когда я терся, он с легким рычанием потерся носом о мою руку; но в тот момент я был слишком сильно взволнован, чтобы обратить на это обстоятельство большое внимание. Как вы помните, вскоре после этого я бросился на матрас и впал в нечто вроде летаргического сна. Вскоре я услышал странный шипящий звук совсем рядом с моими ушами и обнаружил, что он исходит от Тайгера, который тяжело дышал и хрипел в состоянии величайшего явного возбуждения, его глазные яблоки яростно сверкали в темноте. Я заговорил с ним, когда он ответил низким рычанием, а затем замолчал. Вскоре я снова впал в ступор, из которого меня снова вывели аналогичным образом. Это повторилось три или четыре раза, пока, наконец, его поведение не внушило мне такой страх, что я полностью возбудился. Теперь он лежал совсем рядом с дверью ящика, страшно рыча, хотя и вполголоса, и скрежетал зубами, как будто его били сильные конвульсии. Я нисколько не сомневался, что нехватка воды или тесная атмосфера трюма свели его с ума, и я был в растерянности, какого курса придерживаться. Я не мог вынести мысли о том, чтобы убить его, и все же это казалось абсолютно необходимым для моей собственной безопасности. Я отчетливо видел, что его глаза устремлены на меня с выражением самой смертельной враждебности, и каждое мгновение ожидал, что он нападет на меня. Наконец я не мог больше выносить своего ужасного положения и решил во что бы то ни стало выбраться из ложи и прикончить его, если его противодействие сделает это необходимым для меня. Чтобы выбраться, мне пришлось пройти прямо по его телу, и он, казалось, уже предугадал мой замысел — промахнулся на передних лапах (как я понял по изменившемуся положению его глаз) и обнажил все свои белые клыки, которые были легко различимы. Я взял остатки кожуры от ветчины и бутылку с ликером и закрепил их на себе вместе с большим разделочным ножом, который оставил мне Август, затем, завернувшись в плащ как можно плотнее, я двинулся к горловине ящика. Не успел я это сделать, как собака с громким рычанием прыгнула мне на горло. Вся тяжесть его тела обрушилась на мое правое плечо, и я сильно завалился на левое, в то время как разъяренное животное полностью перелетело через меня. Я упал на колени, зарывшись головой в одеяла, и они защитили меня от второго яростного нападения, во время которого я почувствовал, как острые зубы яростно давят на шерстяную ткань, окутывавшую мою шею, но, к счастью, не смогли проникнуть во все складки. Теперь я был под собакой, и через несколько мгновений я был бы полностью в его власти. Отчаяние придало мне сил, и я смело поднялся, стряхивая его с себя изо всех сил и стаскивая с матраса одеяла. Теперь я накинул их на него, и прежде чем он успел высвободиться, я проник в дверь и надежно закрыл ее от его преследования. В этой борьбе, однако, я был вынужден бросить кусочек ветчинной шкурки, и теперь я обнаружил, что весь мой запас провизии сократился до одной-единственной бутылки ликера. Когда эта мысль пришла мне в голову, я почувствовал, что мною овладевает один из тех приступов упрямства, которые, как можно предположить, свойственны избалованному ребенку в подобных обстоятельствах, и, поднеся бутылку к губам, я осушил ее до последней капли и яростно швырнул на пол.
  Едва затихло эхо крушения, как я услышал свое имя, произнесенное нетерпеливым, но приглушенным голосом, доносившимся со стороны третьего класса. Все это было так неожиданно, и так сильно было волнение, возбужденное во мне этим звуком, что я тщетно пытался ответить. Дар речи полностью покинул меня, и в агонии от ужаса, что мой друг сочтет меня мертвым и вернется, не попытавшись добраться до меня, я встал между ящиками у двери камеры, конвульсивно дрожа, задыхаясь и пытаясь что-то произнести. Если бы от одного слога зависела тысяча слов, я бы не смог их произнести. Теперь где-то впереди моего поста среди бревен послышалось легкое движение. Вскоре звук стал менее отчетливым, затем снова менее отчетливым и еще реже. Забуду ли я когда-нибудь свои чувства в этот момент? Он уходил — мой друг, мой компаньон, от которого я имел право ожидать так многого — он уходил — он бросал меня — он уходил! Он оставил бы меня мучительно погибать, умирать в самой ужасной и отвратительной из темниц — и одно слово, один маленький слог спасли бы меня - и все же этот единственный слог я не мог произнести! Я уверен, что более чем в десять тысяч раз испытал муки самой смерти. Мой мозг закружился, и я, смертельно больной, прислонился к краю ящика.
  Когда я падал, разделочный нож выскользнул из-за пояса моих панталон и со звоном упал на пол. Никогда еще ни один фрагмент самой богатой мелодии не доносился так сладко до моих ушей! С сильнейшей тревогой я прислушивался, чтобы удостовериться в действии шума на Августа — ибо я знал, что человеком, окликнувшим меня по имени, мог быть никто иной, как он сам. На несколько мгновений воцарилась тишина. Наконец я снова услышал слово “Артур!”, повторенное тихим голосом, полным нерешительности. Возрождающаяся надежда сразу же вернула мне дар речи, и теперь я кричал во весь голос: “Август! о, Август!” “Тише! ради Бога, замолчите! ” ответил он дрожащим от волнения голосом. “ Я буду с вами немедленно, как только смогу пройти через трюм. Долгое время я слышал, как он ходит среди хлама, и каждое мгновение казалось мне вечностью. Наконец я почувствовал его руку на своем плече, и в тот же момент он поднес к моим губам бутылку с водой. Только те, кто был внезапно освобожден из пасти могилы или кто познал невыносимые муки жажды при обстоятельствах столь же тяжких, как те, что окружали меня в моей мрачной тюрьме, могут составить какое-то представление о невыразимом блаженстве, которое доставил один долгий глоток богатейшего из всех физических наслаждений.
  Когда я до некоторой степени утолил жажду, Август достал из кармана три или четыре вареные картофелины, которые я проглотил с величайшей жадностью. Он принес с собой свет в потайном фонаре, и благодарные лучи доставляли мне едва ли меньшее утешение, чем еда и питье. Но мне не терпелось узнать причину его затянувшегося отсутствия, и он перешел к рассказу о том, что произошло на борту во время моего заключения.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 4
  Бриг вышел в море, как я и предполагал, примерно через час после того, как он оставил вахту. Это было двадцатого июня. Следует помнить, что я тогда пробыл в трюме три дня; и в течение этого периода на борту была такая постоянная суета и столько беготни взад и вперед, особенно в кают-компании, что у него не было возможности навестить меня без риска раскрытия секрета ловушки. Когда, наконец, он все-таки пришел, я заверил его, что у меня все идет как нельзя лучше; и поэтому в течение двух следующих дней он почти не беспокоился из—за меня - все еще, однако, ожидая возможности спуститься вниз. Только на четвертый день он нашел его. Несколько раз за это время он решался сообщить отцу о своем приключении и попросить меня немедленно приехать; но мы все еще находились на расстоянии досягаемости от Нантакета, и, судя по некоторым выражениям, вырвавшимся у капитана Барнарда, было сомнительно, что он немедленно не повернет назад, если обнаружит, что я на борту. Кроме того, обдумав этот вопрос, Август, как он мне сказал, не мог себе представить, что я нуждаюсь в чем-то немедленном или что в таком случае я бы не решился заявить о себе в ловушке. Поэтому, когда он все обдумал, он решил позволить мне остаться до тех пор, пока ему не представится возможность навестить меня незамеченным. Это, как я уже говорил, произошло только на четвертый день после того, как он принес мне вахту, и на седьмой с тех пор, как я впервые вошел в трюм. Затем он спустился вниз, не взяв с собой ни воды, ни провизии, намереваясь в первую очередь просто привлечь мое внимание и заставить меня пройти от ящика к трапу, когда он поднимется в каюту и оттуда передаст мне припасы. Когда он спустился с этой целью, то обнаружил, что я сплю, потому что, похоже, я очень громко храпел. Судя по всем подсчетам, которые я могу сделать на этот счет, это, должно быть, был тот самый сон, в который я впал сразу после возвращения из ловушки с часовыми, и который, следовательно, должен был длиться по меньшей мере целых три дня и ночи. В последнее время у меня были основания, как по собственному опыту, так и по заверениям других, ознакомиться с сильным снотворным действием запаха, исходящего от застарелого рыбьего жира в тесном помещении; и когда я думаю о состоянии трюма, в котором я был заключен, и о долгом периоде, в течение которого бриг использовался как китобойное судно, я больше склонен удивляться тому, что я вообще проснулся после того, как однажды заснул, чем тому, что я мог спать непрерывно в течение указанного выше периода.
  Август позвал меня сначала тихим голосом, не закрывая люк, но я ничего не ответил. Затем он захлопнул дверцу и заговорил со мной громче, и, наконец, очень громким тоном — я все еще продолжал храпеть. Теперь он был в растерянности, что делать. Ему потребовалось бы некоторое время, чтобы пробраться через хлам к моему ящику, а тем временем его отсутствие заметил бы капитан Барнард, которому ежеминутно требовались его услуги по приведению в порядок и копированию бумаг, связанных с делами рейса. Поэтому, поразмыслив, он решил подняться наверх и дождаться другой возможности навестить меня. Его было легче склонить к этому решению, поскольку мой сон, по-видимому, носил самый спокойный характер, и он не мог предположить, что я испытывал какие-либо неудобства из-за своего заключения. Он только что принял решение по этим вопросам, когда его внимание привлекла необычная суматоха, звуки которой, по-видимому, доносились из хижины. Он как можно быстрее проскочил через люк, закрыл его и распахнул дверь своей каюты. Не успел он переступить порог, как перед его лицом сверкнул пистолет, и в тот же момент он был сбит с ног ударом пики.
  Сильная рука удерживала его на полу каюты, крепко схватив за горло; и все же он мог видеть, что происходит вокруг. Его отец был связан по рукам и ногам и лежал на ступеньках трапа, опустив голову, с глубокой раной на лбу, из которой непрерывным потоком текла кровь. Он не произнес ни слова и, по-видимому, умирал. Над ним стоял первый помощник, глядя на него с выражением дьявольской насмешки и демонстративно обыскивая его карманы, из которых вскоре извлек большой бумажник и хронометр. Семеро членов экипажа (среди которых был кок, негр) обшаривали каюты по левому борту в поисках оружия, где вскоре вооружились мушкетами и боеприпасами. Кроме Огастеса и капитана Барнарда, всего в каюте находилось девять человек, и они принадлежали к числу самых буйных членов команды брига. Теперь негодяи вышли на палубу, прихватив с собой моего друга, предварительно связав ему руки за спиной. Они направились прямо к баку, который был опущен — двое мятежников стояли возле него с топорами, — двое также стояли у главного люка. Помощник капитана громко крикнул: “Вы слышите там, внизу? Поднимайтесь вместе с вами, один за другим — запомните это - и без ропота!” Прошло несколько минут, прежде чем кто—либо появился: наконец англичанин, который ходил на корабле неопытным матросом, вынырнул, жалобно плача и самым смиренным образом умоляя помощника пощадить ему жизнь. Единственным ответом был удар топором по лбу. Бедняга беззвучно рухнул на палубу, и чернокожий кок поднял его на руки, как ребенка, и намеренно швырнул в море. Услышав удар и шлепок тела, находившихся внизу людей теперь нельзя было заставить выйти на палубу ни угрозами, ни обещаниями, пока не было сделано предложение выкурить их оттуда. Затем последовала всеобщая атака, и на мгновение показалось возможным, что бриг может быть отбит. Мятежникам, однако, удалось, наконец, эффективно закрыть бак, прежде чем более шести их противников смогли подняться. Эти шестеро, обнаружив, что они в таком большом меньшинстве и без оружия, сдались после короткой борьбы. Помощник капитана сказал им справедливые слова — без сомнения, с целью побудить тех, кто был внизу, уступить, поскольку они без труда слышали все, что говорилось на палубе. Результат доказал его проницательность не меньше, чем его дьявольское злодейство. Все находившиеся на баке немедленно выразили намерение подчиниться и, поднимаясь один за другим, были связаны, а затем брошены на спину вместе с первыми шестью — всего из команды, непричастной к мятежу, было двадцать семь человек.
  Последовала сцена ужаснейшей бойни. Связанных моряков потащили к трапу. Здесь повар стоял с топором и бил каждую жертву по голове, когда другие мятежники выталкивали его за борт судна. Таким образом погибло двадцать два человека, и Август считал себя погибшим, каждое мгновение ожидая, что следующим придет его очередь. Но, по-видимому, негодяи теперь либо устали, либо им в какой-то мере опротивел их кровавый труд; ибо четверо оставшихся пленников вместе с моим другом, которого бросили на палубу вместе с остальными, получили передышку, пока помощник капитана посылал вниз за ромом, и вся компания убийц устроила пьяный кутеж, который продолжался до захода солнца. Теперь они принялись спорить о судьбе оставшихся в живых, которые лежали не более чем в четырех шагах от них и могли разобрать каждое произнесенное слово. На некоторых мятежников спиртное, по-видимому, подействовало смягчающе, поскольку раздалось несколько голосов в пользу полного освобождения пленников при условии присоединения к мятежу и разделения прибыли. Однако чернокожий кок (который во всех отношениях был сущим демоном и, казалось, обладал таким же влиянием, если не большим, чем сам помощник капитана) не желал слушать никаких предложений подобного рода и несколько раз вставал, чтобы возобновить свою работу у трапа. К счастью, он был настолько одурманен алкоголем, что его легко удержали менее кровожадные участники вечеринки, среди которых был линейный менеджер по имени Дирк Питерс. Этот человек был сыном индейской скво из племени упсарокас, которые живут среди крепостей Блэк-Хиллз, недалеко от истока Миссури. Я полагаю, его отец был торговцем мехами или, по крайней мере, каким-то образом связан с индийскими факториями на реке Льюис. Сам Питерс был одним из самых свирепых мужчин, которых я когда-либо видел. Он был невысокого роста, не более четырех футов восьми дюймов, но его конечности были сложены как у Геркулеса. Особенно его руки были настолько невероятно толстыми и широкими, что с трудом сохраняли человеческую форму. Его руки, так же как и ноги, были изогнуты самым странным образом и, казалось, вообще не обладали гибкостью. Его голова была такой же деформированной, огромных размеров, с углублением на макушке (как у большинства негров) и совершенно лысой. Чтобы скрыть этот последний недостаток, который не был вызван старостью, он обычно носил парик, сделанный из любого материала, похожего на волос, который попадался под руку, - иногда из шкуры испанской собаки или американского медведя гризли. В то время, о котором идет речь, на нем был кусок одной из таких медвежьих шкур, и это немало подчеркивало естественную свирепость его лица, характерную для упсароки. Рот вытянулся почти от уха до уха, губы были тонкими и, казалось, как и некоторые другие части его тела, были лишены естественной гибкости, так что господствующее выражение никогда не менялось под влиянием каких бы то ни было эмоций. Это господствующее выражение может быть понято, если учесть, что зубы были чрезвычайно длинными и выступающими и ни в коем случае даже частично не прикрывались губами. Бросив на этого человека случайный взгляд, можно было бы вообразить, что он корчится от смеха, но второй взгляд вызвал бы дрожь осознания того, что если такое выражение лица указывает на веселье, то это веселье, должно быть, демоническое. Среди моряков Нантакета было распространено множество анекдотов об этом необычном существе. Эти анекдоты доказывали его огромную силу в состоянии возбуждения, а некоторые из них заставляли сомневаться в его здравомыслии. Но на борту "Грампуса", похоже, во время мятежа к нему относились скорее с насмешкой, чем с чем-либо другим. Я был так внимателен, говоря о Дирке Питерсе, потому что, каким бы свирепым он ни казался, он оказался главным орудием в сохранении жизни Августа, и потому что у меня будет возможность часто упоминать его в дальнейшем в ходе моего повествования — повествования, позвольте мне здесь сказать, которое, как обнаружится, в последних частях включает инциденты, природа которых настолько выходит за рамки человеческого опыта и по этой причине настолько выходит за пределы человеческой доверчивости, что я продолжаю в полной безнадежности получить доверие ко всему, что я расскажу, но все же уверенно доверяю ему. со временем и прогрессирующей наукой подтвердятся некоторые из самых важных и самых невероятных моих утверждений.
  После долгих колебаний и двух или трех ожесточенных ссор, наконец, было решено, что всех пленников (за исключением Августа, которого Питерс в шутливой форме настоял оставить у себя в качестве клерка) следует отправить по течению на одном из самых маленьких вельботов. Помощник капитана спустился в каюту, чтобы посмотреть, жив ли еще капитан Барнард, поскольку, как известно, он остался внизу, когда поднялись мятежники. Вскоре появились эти двое, капитан был бледен как смерть, но несколько оправился от последствий своего ранения. Он обратился к матросам едва внятным голосом, умоляя их не бросать его на произвол судьбы, а вернуться к своим обязанностям, обещая высадить их там, где они захотят, и не предпринимать никаких шагов для привлечения их к ответственности. С таким же успехом он мог разговаривать с ветрами. Двое головорезов схватили его за руки и перебросили через борт брига в шлюпку, которую спустили, пока помощник спускался вниз. Затем четверых мужчин, лежавших на палубе, развязали и приказали следовать за ними, что они и сделали, не пытаясь оказать никакого сопротивления — Август все еще оставался в своем болезненном положении, хотя боролся и молился только о слабом удовлетворении от того, что ему позволили попрощаться с отцом. Теперь им передали пригоршню морских сухарей и кувшин воды, но ни мачты, ни паруса, ни весла, ни компаса не было. Лодку отбуксировали за корму на несколько минут, в течение которых мятежники провели еще одно совещание, после чего ее окончательно пустили по течению. К этому времени наступила ночь — не было видно ни луны, ни звезд, — и море было неспокойным и уродливым, хотя сильного ветра не было. Лодка мгновенно скрылась из виду, и мало можно было надеяться на несчастных страдальцев, находившихся в ней. Однако это событие произошло на 35 градусах 30’ северной широты, 61 градусе 20’ западной долготы и, следовательно, на не очень большом расстоянии от Бермудских островов. Поэтому Август пытался утешить себя мыслью, что лодке либо удастся достичь суши, либо она подойдет достаточно близко, чтобы ее заметили суда у побережья.
  На бриге были подняты все паруса, и он продолжил свой первоначальный курс на юго—запад - мятежники намеревались совершить какую-то пиратскую экспедицию, в ходе которой, насколько можно было понять, должно было быть перехвачено судно на пути от островов Зеленого Мыса в Порто-Рико. На Огастеса не обратили никакого внимания, его развязали и разрешили ходить куда угодно, кроме кают-компании. Дирк Питерс относился к нему с некоторой долей доброты и однажды спас его от жестокости повара. Его положение по-прежнему было одним из самых ненадежных, поскольку мужчины постоянно находились в состоянии алкогольного опьянения, и нельзя было полагаться на их неизменное хорошее настроение или беззаботность по отношению к нему самому. Однако свою тревогу за меня он представлял как самое печальное следствие своего положения; и, действительно, у меня никогда не было причин сомневаться в искренности его дружбы. Не раз он решался посвятить мятежников в тайну моего пребывания на борту, но удерживался от этого, отчасти из-за воспоминаний о зверствах, которые он уже видел, а отчасти из-за надежды вскоре принести мне облегчение. С последней целью он постоянно нес вахту; но, несмотря на самую неусыпную бдительность, прошло три дня после того, как лодку пустили по течению, прежде чем представился какой-либо шанс. Наконец, ночью третьего дня, с востока донесся сильный удар, и все матросы были подняты, чтобы поднять паруса. Во время возникшей суматохи он никем не замеченный спустился вниз и проник в кают-компанию. Каково же было его горе и ужас, когда он обнаружил, что последний превратился в место хранения различных морских припасов и корабельной мебели и что несколько саженей старого троса-цепи, которые были спрятаны под трапом, были вытащены оттуда, чтобы освободить место для сундука, и теперь лежали прямо на трапе! Снять его незамеченным было невозможно, и он вернулся на палубу так быстро, как только мог. Когда он вынырнул, помощник капитана схватил его за горло и, спросив, что он делал в каюте, уже собирался перебросить его через фальшборт левого борта, когда его жизнь снова была спасена благодаря вмешательству Дирка Питерса. Теперь на Августа надели наручники (которых на борту было несколько пар), а его ноги туго стянули вместе. Затем его отвели в кают-компанию и бросили на нижнюю койку рядом с переборками бака, заверив, что он никогда больше не ступит ногой на палубу, “пока бриг не перестанет быть бригом”. Это было выражение лица повара, который швырнул его на койку — вряд ли возможно сказать, какой точный смысл вкладывался в эту фразу. Однако все это дело оказалось последним средством для моего облегчения, как сейчас выяснится.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 5
  В течение нескольких минут после того, как кок покинул бак, Август предавался отчаянию, не надеясь покинуть койку живым. Теперь он пришел к решению ознакомить первого из матросов, кто должен был спуститься, с моим положением, решив, что лучше позволить мне попытать счастья с мятежниками, чем погибнуть от жажды в трюме, — ибо прошло уже десять дней с тех пор, как я впервые был заключен в тюрьму, и моего кувшина воды не хватило бы даже на четверых. Пока он размышлял на эту тему, ему внезапно пришла в голову мысль, что, возможно, со мной можно связаться через главный трюм. При любых других обстоятельствах трудность и риск предприятия помешали бы ему предпринять эту попытку; но теперь у него, во всяком случае, было мало перспектив на жизнь, и, следовательно, терять ему было нечего, поэтому он сосредоточил все свои мысли на этой задаче.
  Первым соображением были его наручники. Сначала он не видел способа снять их и опасался, что таким образом будет сбит с толку с самого начала; но при более внимательном рассмотрении он обнаружил, что кандалы можно снимать и надевать по своему желанию, без особых усилий или неудобств, просто просунув через них руки, — этот вид кандалов совершенно неэффективен для удержания молодых людей, у которых более мелкие кости легко поддаются давлению. Теперь он развязал ноги и, оставив веревку таким образом, чтобы ее можно было легко закрепить в случае, если кто-нибудь спустится вниз, приступил к осмотру переборки в том месте, где она соединялась с койкой. Перегородка здесь была из мягкой сосновой доски толщиной в дюйм, и он понял, что ему не составит труда прорубить себе путь. Теперь со стороны кают-компании на баке послышался голос, и у него как раз было время сунуть правую руку в наручник (левая не была снята) и затянуть веревку узлом вокруг лодыжки, когда внизу появился Дирк Питерс, сопровождаемый Тайгером, который немедленно запрыгнул на койку и улегся. Собаку привез на борт Август, который знал о моей привязанности к этому животному и подумал, что мне будет приятно иметь его рядом со мной во время путешествия. Он поднялся за ним к нам домой сразу же после того, как впервые отвел меня в трюм, но не подумал упомянуть об этом обстоятельстве, когда приносил часы. После мятежа Август не видел его до его появления с Дирком Питерсом и решил, что он пропал, предположив, что его выбросил за борт кто-то из злобных негодяев, принадлежащих к банде помощника капитана. Позже выяснилось, что он заполз в яму под вельботом, из которой, не имея места повернуться, не мог выбраться. Питерс, наконец, выпустил его и, проявив доброжелательность, которую мой друг хорошо умел ценить, привел его к себе на бак в качестве компаньона, оставив при этом немного соленой рухляди и картошки, а также банку воды, после чего вышел на палубу, пообещав спуститься вниз с чем-нибудь еще поесть на следующий день.
  Когда он ушел, Август освободил обе руки от кандалов и развязал ему ноги. Затем он отвернул изголовье матраса, на котором лежал, и своим перочинным ножом (поскольку негодяи не сочли нужным его обыскивать) начал энергично резать поперек одной из досок перегородки, как можно ближе к полу койки. Он решил вырезать здесь, потому что, если бы его внезапно прервали, он смог бы скрыть то, что было сделано, позволив изголовью матраса опуститься в нужное положение. Однако до конца дня никаких беспорядков не произошло, и к ночи он полностью разделил доску. Здесь следует отметить, что никто из команды не занимал бак в качестве спального места, со времени мятежа они полностью жили в каюте, пили вина и угощались морскими припасами капитана Барнарда и уделяли управлению бригом не больше внимания, чем это было абсолютно необходимо. Эти обстоятельства оказались удачными как для меня, так и для Августа; ибо, если бы дела обстояли иначе, он не смог бы связаться со мной. Как бы то ни было, он продолжал действовать с уверенностью в своем замысле. Однако уже почти рассвело, прежде чем он закончил второй разрез доски (который был примерно на фут выше первого разреза), проделав таким образом отверстие, достаточно большое, чтобы он мог беспрепятственно пройти на главную палубу орлопа. Добравшись сюда, он без особых проблем добрался до нижнего главного люка, хотя при этом ему пришлось карабкаться по рядам бочек из-под масла, нагроможденных почти на высоте верхней палубы, так как там едва хватало места для его тела. Добравшись до люка, он обнаружил, что Тайгер последовал за ним вниз, протиснувшись между двумя рядами бочек. Однако теперь было уже слишком поздно пытаться добраться до меня до рассвета, поскольку главная трудность заключалась в том, чтобы пройти через тесную кладовку в нижнем трюме. Поэтому он решил вернуться и дождаться следующей ночи. С помощью этой конструкции он приступил к откручиванию люка, чтобы его как можно меньше задерживали, когда он придет снова. Не успел он ослабить ее, как Тигр нетерпеливо подскочил к образовавшемуся небольшому отверстию, на мгновение принюхался, а затем издал протяжный скулеж, одновременно царапаясь, как будто хотел снять покрывало лапами. Судя по его поведению, не могло быть никаких сомнений в том, что он знал о моем нахождении в трюме, и Август подумал, что, возможно, он сможет добраться до меня, если отпустит его. Теперь он решил отправить записку, поскольку было особенно желательно, чтобы я не предпринимал попыток вырваться, по крайней мере, при существующих обстоятельствах, и не было никакой уверенности в том, что он сам доберется до меня завтра, как намеревался. Последующие события показали, как удачно, что эта идея пришла ему в голову именно так; ибо, если бы не получение записки, я, несомненно, придумал бы какой-нибудь план, каким бы отчаянным он ни был, по поднятию тревоги экипажа, и в результате, скорее всего, наши жизни были бы принесены в жертву.
  Когда я решил писать, трудность теперь заключалась в том, чтобы раздобыть материалы для этого. Старую зубочистку вскоре превратили в ручку, причем исключительно ощупью, потому что в межпалубном пространстве было темно, как в кромешной тьме. Было получено достаточно бумаги с обратной стороны письма — дубликата поддельного письма от мистера Росса. Это был первоначальный набросок; но поскольку почерк был недостаточно хорошо воспроизведен, Август написал другой, сунув первый, по счастливой случайности, в карман своего сюртука, где он теперь был обнаружен как нельзя кстати. Таким образом, не хватало только чернил, и им немедленно была найдена замена посредством легкого надреза перочинным ножом на тыльной стороне пальца чуть выше ногтя — как обычно, из ран в этой области потекла обильная кровь. Теперь записка была написана настолько хорошо, насколько это было возможно в темноте и при данных обстоятельствах. В нем кратко объяснялось, что произошел мятеж; что капитан Барнард брошен на произвол судьбы; и что я могу ожидать немедленной помощи в том, что касается провизии, но не должен осмеливаться устраивать какие-либо беспорядки. Оно заканчивалось такими словами: “Я нацарапал это кровью — твоя жизнь зависит от того, окажешься ли ты рядом.”
  Когда этот листок бумаги был привязан к собаке, ее спустили в люк, и Август проделал весь свой путь обратно на бак, где не нашел причин полагать, что кто-либо из команды был в его отсутствие. Чтобы замаскировать дыру в перегородке, он воткнул нож прямо над ней и повесил бушлат, который нашел на койке. Затем ему заменили наручники, а также веревку на лодыжках.
  Едва эти приготовления были закончены, как Дирк Питерс спустился вниз, очень пьяный, но в отличном расположении духа, и принес с собой дневную порцию провизии моего друга. Завтрак состоял из дюжины крупных жареных картофелин по-ирландски и кувшина воды. Некоторое время он сидел на сундуке у койки и непринужденно рассказывал о помощнике капитана и общих заботах брига. Его поведение было чрезвычайно капризным и даже гротескным. Одно время Август был сильно встревожен странным поведением. В конце концов, однако, он вышел на палубу, пробормотав обещание завтра принести своему пленнику хороший обед. В течение дня двое из команды (гарпунщики) спустились вниз в сопровождении повара, все трое были почти в последней стадии опьянения. Как и Питерс, они без стеснения откровенничали о своих планах. Оказалось, что они сильно разошлись во мнениях относительно своего окончательного курса, не соглашаясь ни в чем, кроме нападения на корабль у островов Зеленого Мыса, встречи с которым они ожидали с часу на час. Насколько можно было установить, мятеж был поднят не только ради добычи; главным поводом послужила личная неприязнь старшего помощника к капитану Барнарду. Теперь, казалось, в команде сложились две основные группировки — одну возглавлял помощник капитана, другую - кок. Первая партия выступала за захват первого подходящего судна, которое подвернется, и оснащение его у некоторых островов Вест-Индии для пиратского похода. Последнее подразделение, однако, которое было более сильным и включало в число своих сторонников Дирка Питерса, было настроено следовать курсом, первоначально проложенным для брига, в Южную часть Тихого океана; там либо захватить кита, либо действовать иначе, в зависимости от обстоятельств. Представления Питерса, который часто посещал эти регионы, по-видимому, имели большой вес для мятежников, которые колебались между наполовину сформировавшимися представлениями о выгоде и удовольствии. Он подробно рассказывал о мире новизны и развлечений, который можно найти на бесчисленных островах Тихого океана, о совершенной безопасности и свободе от всяких ограничений, которыми можно наслаждаться, но, в особенности, о восхитительном климате, об изобилии средств к хорошей жизни и о чувственной красоте женщин. Пока еще ничего не было решено окончательно; но образы гибрида линейного менеджера сильно завладели пылким воображением моряков, и были все шансы, что его намерения наконец будут приведены в исполнение.
  Трое мужчин ушли примерно через час, и за весь день больше никто не заходил на бак. Август пролежал тихо почти до ночи. Затем он освободился от веревки и кандалов и приготовился к своей попытке. На одной из коек была найдена бутылка, и он наполнил ее водой из оставленного Питерсом кувшина, заодно набив карманы холодной картошкой. К своей великой радости, он также наткнулся на фонарь с маленьким кусочком сальной свечи. Его он мог зажечь в любой момент, так как у него был коробок фосфорных спичек. Когда совсем стемнело, он пролез через дыру в переборке, предварительно позаботившись разложить постельное белье на койке так, чтобы создать впечатление укрытого человека. Закончив, он повесил бушлат на свой нож, как и раньше, чтобы скрыть отверстие - этот маневр был легко осуществлен, поскольку он не поправлял вынутый кусок доски до конца. Теперь он был на главной верхней палубе и, как и прежде, направился между верхней палубой и бочонками с маслом к главному люку. Добравшись до этого места, он зажег огарок свечи и спустился вниз, с большим трудом нащупывая что-то среди компактного багажа в трюме. Через несколько мгновений он встревожился из-за невыносимого зловония и спертости атмосферы. Он не мог поверить, что я так долго выдерживал свое заключение, дыша таким гнетущим воздухом. Он несколько раз позвал меня по имени, но я не ответил ему, и его опасения, казалось, таким образом подтвердились. Бриг сильно качало, и вследствие этого было так шумно, что бесполезно было прислушиваться к каким-либо слабым звукам, таким как мое дыхание или храп. Он распахнул фонарь и при любой возможности поднимал его как можно выше, чтобы, наблюдая за светом, я мог, если останусь в живых, понять, что помощь приближается. По-прежнему от меня ничего не было слышно, и предположение о моей смерти начало приобретать характер несомненности. Тем не менее он решил, если возможно, пробиться к ложе и, по крайней мере, окончательно убедиться в истинности своих догадок. Некоторое время он продвигался вперед в самом плачевном состоянии тревоги, пока, наконец, не обнаружил, что тропа полностью завалена и что нет никакой возможности продвинуться дальше тем курсом, которым он двинулся в путь. Охваченный теперь своими чувствами, он в отчаянии бросился на груду хлама и заплакал, как ребенок. Именно в этот момент он услышал грохот, вызванный бутылкой, которую я бросил на землю. Действительно, повезло, что произошел этот инцидент, поскольку от этого инцидента, каким бы незначительным он ни казался, зависела нить моей судьбы. Однако прошло много лет, прежде чем я осознал этот факт. Естественный стыд и сожаление о своей слабости и нерешительности помешали Августу сразу же довериться мне в том, что впоследствии побудило его открыть более близкое и безоговорочное общение. Обнаружив, что его дальнейшему продвижению в трюме препятствуют препятствия, которые он не мог преодолеть, он решил отказаться от попытки добраться до меня и немедленно вернуться на бак. Прежде чем полностью осудить его по этому поводу, следует принять во внимание неприятные обстоятельства, которые привели его в замешательство. Ночь быстро подходила к концу, и его отсутствие на баке могло быть обнаружено; и действительно, это было бы неизбежно, если бы он не смог вернуться на койку до рассвета. Его свеча в розетке догорала, и ему было бы очень трудно вернуться к люку в темноте. Следует также допустить, что у него были все основания считать меня мертвым; в этом случае для меня не могло быть никакой пользы от того, что он доберется до ящика, и он сам столкнулся бы с опасностями напрасно. Он неоднократно звал меня, но я не отвечал ему. Вот уже одиннадцать дней и ночей у меня было воды не больше, чем в кувшине, который он оставил мне, — запас, который, по всей вероятности, я не запасал в начале своего заключения, поскольку у меня были все основания ожидать скорого освобождения. Атмосфера трюма, также, должно быть, показалась ему, исходящей от сравнительно открытого воздуха третьей каюты, абсолютно ядовитой и гораздо более невыносимой, чем она показалась мне, когда я впервые поселился в кубрике — люки в то время были постоянно открыты в течение многих месяцев до этого. Добавьте к этим соображениям сцену кровопролития и ужаса, свидетелем которых мой друг был так недавно; его заключение, лишения и чудом избежавшую смерти, а также хрупкое и двусмысленное положение, при котором он все еще существовал, — обстоятельства, столь удачно рассчитанные на то, чтобы лишить его всякой душевной энергии, — и читатель, как и я, легко поймет, что его очевидное падение в дружбе и вере вызвано чувствами скорее печали, чем гнева.
  Было отчетливо слышно, как разбилась бутылка, но Август не был уверен, что звук исходил из трюма. Сомнения, однако, были достаточным стимулом для упорства. Он вскарабкался почти на верхнюю палубу с помощью снаряжения, а затем, дождавшись затишья в качке судна, окликнул меня так громко, как только мог, не заботясь в данный момент о том, что его может услышать команда. Следует помнить, что в этот раз голос донесся до меня, но я был настолько охвачен сильным волнением, что был не в состоянии ответить. Уверенный теперь, что его худшие опасения были вполне обоснованны, он спустился вниз, чтобы без потери времени вернуться на бак. В спешке он сбросил несколько маленьких коробочек, шум, который я услышал, как вы помните, был вызван этим. По возвращении он значительно продвинулся вперед, когда падение ножа снова заставило его заколебаться. Он немедленно вернулся по своим следам и, во второй раз взобравшись на багаж, громко, как и прежде, позвал меня по имени, дождавшись затишья. На этот раз я обрел дар речи, чтобы ответить. Вне себя от радости, обнаружив, что я все еще жив, он теперь решил преодолеть все трудности и опасности, чтобы добраться до меня. Выбравшись как можно быстрее из лабиринта досок, которыми он был окружен, он, наконец, добрался до отверстия, обещавшего лучшее, и, наконец, после ряда попыток добрался до ящика в состоянии крайнего изнеможения.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 6
  Главными деталями этого повествования были все, что сообщил мне Август, пока мы оставались возле ложи. Только после этого он полностью посвятил меня во все детали. Он опасался, что его хватятся, а я была вне себя от нетерпения поскорее покинуть ненавистное мне место заключения. Мы решили немедленно направиться к отверстию в переборке, возле которого я должен был пока оставаться, пока он пойдет на разведку. Оставить Тайгера в клетке было тем, о чем ни один из нас не мог даже подумать, но вопрос заключался в том, как действовать иначе. Теперь он казался совершенно спокойным, и мы даже не могли различить звука его дыхания, когда приложили уши вплотную к коробке. Я был убежден, что он мертв, и решил открыть дверь. Мы нашли его лежащим во весь рост, очевидно, в глубоком ступоре, но все еще живым. Нельзя было терять времени, и все же я не мог заставить себя бросить животное, которое уже дважды сыграло важную роль в спасении моей жизни, без какой-либо попытки сохранить его. Поэтому мы тащили его за собой, как могли, хотя и с величайшим трудом и усталостью; Августу часть времени приходилось преодолевать препятствия на нашем пути с огромной собакой на руках — подвиг, к которому я из-за слабости моего телосложения был совершенно непригоден. Наконец нам удалось добраться до дыры, когда Август пролез через нее, а Тигра втолкнули внутрь позже. Все оказалось в безопасности, и мы не преминули искренне поблагодарить Бога за наше избавление от неминуемой опасности, которой мы избежали. Пока было решено, что я останусь у отверстия, через которое мой спутник мог бы легко снабдить меня частью своих ежедневных запасов и где я мог бы иметь преимущество дышать сравнительно чистым воздухом.
  В объяснение некоторых частей этого повествования, в которых я говорил о размещении брига, и которые могут показаться двусмысленными некоторым из моих читателей, которые, возможно, видели надлежащую или регулярную укладку, я должен здесь заявить, что способ, которым выполнялась эта важнейшая обязанность на борту "Грампуса", был самым постыдным проявлением небрежения со стороны капитана Барнарда, который ни в коем случае не был таким осторожным или опытным моряком, как того, по-видимому, требовал опасный характер службы, на которой он был нанят. Надлежащая укладка не может быть произведена небрежным образом, и многие самые катастрофические несчастные случаи, даже в пределах моего собственного опыта, произошли из-за небрежности или невежества в этом конкретном вопросе. Каботажные суда в условиях частой спешки и суеты, сопутствующих при приеме или выгрузке груза, наиболее подвержены авариям из-за отсутствия должного внимания к укладке. Важным моментом является недопущение изменения положения груза или балласта даже при самой сильной качке судна. С этой целью необходимо уделять большое внимание не только принимаемому грузу, но и характеру груза, а также тому, является ли груз полным или только частичным. В большинстве видов грузов укладка осуществляется с помощью винта. Таким образом, при загрузке табака или муки все это так плотно ввинчивается в трюм судна, что бочки после выгрузки оказываются полностью сплющенными, и требуется некоторое время, чтобы восстановить свою первоначальную форму. К такому завинчиванию, однако, прибегают главным образом с целью получения большего пространства в трюме; ибо при полной загрузке любых таких товаров, как мука или табак, не может быть никакой опасности какого-либо смещения, по крайней мере такого, которое могло бы вызвать неудобства. Действительно, были случаи, когда этот метод завинчивания приводил к самым плачевным последствиям, вызванным причиной, совершенно отличной от опасности, связанной с перемещением груза. Известно, например, что груз хлопка, плотно завинченный при определенных условиях, из-за расширения своего объема может разорвать судно на части в море. Также не может быть сомнений в том, что тот же результат был бы достигнут и в случае табака, подвергающегося обычной ферментации, если бы не промежутки, возникающие из-за округлости бочек.
  Именно при получении части груза следует в первую очередь опасаться перемещения, и всегда следует принимать меры предосторожности для предотвращения такого несчастья. Только те, кто сталкивался с сильным штормом, или, скорее, кто испытывал качку судна во время внезапного затишья после шторма, могут составить представление об огромной силе толчков и о последующем ужасном толчке, придаваемом всем незакрепленным предметам на судне. Именно тогда становится очевидной необходимость осторожной укладки при наличии частичного груза. При постановке на якорь (особенно с небольшим передним парусом) судно, не имеющее надлежащей формы в носовой части, часто бросает на борт; это происходит в среднем каждые пятнадцать-двадцать минут, но без каких-либо серьезных последствий, при условии надлежащей укладки. Если этому, однако, не было уделено должного внимания, то при первом из этих сильных кренов весь груз переваливается на борт судна, которое лежит на воде, и, будучи таким образом лишенным возможности восстановить равновесие, что в противном случае оно неизбежно сделало бы, оно наверняка наполнится водой через несколько секунд и пойдет ко дну. Не будет преувеличением сказать, что по меньшей мере половина случаев, когда суда терпят крушение во время сильных штормов в море, могут быть объяснены перемещением груза или балласта.
  Когда на борт принимается частичный груз любого вида, весь груз, после того как он сначала уложен как можно компактнее, должен быть покрыт слоем прочных перекладных досок, проходящих полностью поперек судна. На этих досках должны быть установлены прочные временные опоры, доходящие до бревен наверху и таким образом закрепляющие каждую вещь на своем месте. При перевозке грузов, состоящих из зерна или любого подобного материала, требуются дополнительные меры предосторожности. Трюм, полностью заполненный зерном при выходе из порта, по прибытии в пункт назначения будет заполнен не более чем на три четверти — и это тоже, хотя груз, измеряемый получателем бушель за бушелем, значительно превысит (из-за набухания зерна) отправленное количество. Этот результат вызван осадками во время плавания и тем более заметен, что он зависит от суровости погодных условий. Таким образом, если зерно, неплотно посыпанное в сосуд, хорошо закреплено перекладными досками и стойками, оно может сдвинуться при длительном перемещении настолько сильно, что вызовет самые тяжелые бедствия. Чтобы предотвратить это, перед выходом из порта следует использовать все возможные методы для максимального закрепления груза; и для этого существует множество приспособлений, среди которых можно упомянуть вбивание клиньев в зерно. Даже после того, как все это будет сделано и будут приложены необычные усилия для закрепления перекладин, ни один моряк, знающий, что он делает, не будет чувствовать себя в полной безопасности в шторм любой силы с грузом зерна на борту, и, меньше всего, с частичным грузом. Тем не менее, существуют сотни наших каботажных судов и, вероятно, гораздо больше из портов Европы, которые ежедневно отправляются в плавание с частичными грузами, даже самых опасных видов, и без каких-либо мер предосторожности. Удивительно, что несчастных случаев происходит не больше, чем происходит на самом деле. Насколько мне известно, прискорбный пример такой беспечности произошел с капитаном Джоэлом Райсом со шхуны "Файрфлай", которая в 1825 году отправилась из Ричмонда, штат Вирджиния, на Мадейру с грузом кукурузы. Капитан совершил много плаваний без серьезных происшествий, хотя у него была привычка не обращать никакого внимания на свой багаж, а только закреплять его обычным способом. Он никогда раньше не плавал с грузом зерна, и в этот раз зерно было заброшено на борт неплотно, когда оно заполнило судно не более чем наполовину. На протяжении первой части плавания он не встречал ничего, кроме легкого бриза; но когда в дневном плавании от Мадейры поднялся сильный шторм с Северо-востока, который вынудил его лечь в дрейф. Он вывел шхуну по ветру только под фок-мачтой с двойным рифом, когда она шла так хорошо, как только можно ожидать от любого судна, и не вылил ни капли воды. Ближе к ночи шторм несколько утих, и судно качалось с большей неустойчивостью, чем раньше, но все равно шло очень хорошо, пока сильный крен не швырнул его на бимсы правого борта. Затем было слышно, как зерно сдвинулось с места, сила движения распахнула главный люк. Судно рухнуло, как подстреленное. Это произошло в непосредственной близости от небольшого шлюпа с Мадейры, который подобрал одного из членов команды (единственного спасшегося человека) и который пережил шторм в полной безопасности, как, собственно, и могла бы пережить веселая лодка при надлежащем управлении.
  Погрузка на борт "Грампуса" была произведена крайне неуклюже, если это можно было назвать укладкой, которая была немногим лучше беспорядочного нагромождения бочек из-под масла {*1} и корабельной мебели. Я уже говорил о состоянии вещей в трюме. На верхней палубе было достаточно места для моего тела (как я уже говорил) между бочками с маслом и верхней палубой; вокруг главного люка было оставлено свободное пространство; и еще несколько больших мест было оставлено для укладки. Рядом с отверстием, прорезанным Августом в переборке, было достаточно места для целой бочки, и в этом пространстве я пока устроился с комфортом.
  К тому времени, когда мой друг благополучно добрался до койки и снова пристегнул наручники и веревку, уже совсем рассвело. Мы действительно чудом спаслись, потому что едва он успел все уладить, как внизу появился помощник капитана с Дирком Питерсом и коком. Некоторое время они говорили о судне с островов Зеленого Мыса и, казалось, были чрезмерно озабочены его внешним видом. Наконец повар подошел к койке, на которой лежал Август, и сел на нее у изголовья. Я мог видеть и слышать все из своего укрытия, потому что вырезанный кусок не был вставлен обратно, и я на мгновение испугался, что негр упадет на бушлат, который был повешен, чтобы скрыть отверстие, и в этом случае все было бы обнаружено, и наши жизни, без сомнения, были бы немедленно принесены в жертву. Однако нам сопутствовала удача; и хотя он часто прикасался к ней, когда судно качалось, он никогда не нажимал на нее достаточно сильно, чтобы сделать открытие. Низ куртки был аккуратно прикреплен к переборке, так что дыру нельзя было увидеть, если она откинулась в сторону. Все это время Тайгер лежал в ногах койки и, казалось, в какой-то мере пришел в себя, потому что я видел, как он время от времени открывал глаза и глубоко вздыхал.
  Через несколько минут помощник капитана и кок поднялись наверх, оставив Дирка Питерса, который, как только они ушли, подошел и сел на место, только что занятое помощником капитана. Он начал очень дружелюбно разговаривать с Августом, и теперь мы могли видеть, что большая часть его очевидного опьянения, в то время как двое других были с ним, была притворством. Он совершенно свободно отвечал на все вопросы моего спутника; сказал ему, что не сомневается в том, что его отца подобрали, поскольку в тот день, когда он был брошен на произвол судьбы, в поле зрения было не менее пяти парусов незадолго до захода солнца; и использовал другие выражения утешительного характера, которые вызвали у меня не меньше удивления, чем удовольствия. Действительно, я начал тешить себя надеждой, что с помощью Питерса мы, наконец, сможем вернуть себе бриг, и об этой идее я рассказал Августу, как только представилась возможность. Он считал это возможным, но настаивал на необходимости величайшей осторожности при попытке, поскольку поведение гибрида, по-видимому, было спровоцировано одним лишь самым произвольным капризом; и, действительно, трудно было сказать, был ли он в какой-то момент в здравом уме. Питерс вышел на палубу примерно через час и вернулся только в полдень, когда принес Огастесу обильный запас говяжьего фарша и пудинга. Когда мы остались одни, я от души поучаствовал в этом, не возвращаясь через дыру. Днем на бак больше никто не спускался, а ночью я забрался в койку Августа, где крепко и сладко проспал почти до рассвета, когда он разбудил меня, услышав какое-то движение на палубе, и я как можно быстрее вернулся в свое укрытие. Когда день полностью рассвел, мы обнаружили, что Тигр почти полностью восстановил свои силы и не проявлял никаких признаков гидрофобии, выпив немного воды, которую ему предложили с явным рвением. В течение дня к нему вернулись вся его прежняя бодрость и аппетит. Его странное поведение было вызвано, без сомнения, вредным качеством воздуха в трюме и не имело никакой связи с собачьим безумием. Я не мог в достаточной степени порадоваться тому, что настоял на том, чтобы взять его с собой из ложи. Этот день был тридцатого июня и тринадцатым с тех пор, как "Грампус" отплыл из Нантакета.
  Второго июля помощник капитана спустился вниз, как обычно, пьяный и в чрезмерно хорошем настроении. Он подошел к койке Августа и, похлопав его по спине, спросил, сможет ли он, по его мнению, вести себя прилично, если отпустит его, и пообещает ли он больше не заходить в каюту. На это, конечно, мой друг ответил утвердительно, когда негодяй отпустил его на свободу, предварительно напоив ромом из фляжки, которую достал из кармана своего пальто. Теперь оба вышли на палубу, и я не видел Августа около трех часов. Затем он спустился вниз с радостной новостью о том, что получил разрешение разгуливать по бригу, как ему заблагорассудится, в любом месте впереди грот-мачты и что ему было приказано спать, как обычно, на баке. Он также принес мне хороший ужин и обильный запас воды. Бриг все еще следовал за судном от мыса Вердс, и теперь в поле зрения был виден парус, о котором, как предполагалось, шла речь. Поскольку события последующих восьми дней были неважны и не имели прямого отношения к основным событиям моего повествования, я приведу их здесь в форме дневника, поскольку не хочу опускать их совсем.
  3 июля. Август снабдил меня тремя одеялами, из которых я соорудил удобную постель в своем укрытии. Днем никто, кроме моего спутника, не спускался вниз. Тигр занял свое место на койке у самого проема и крепко спал, как будто еще не совсем оправился от последствий болезни. Ближе к ночи порыв ветра налетел на бриг прежде, чем успели поднять паруса, и едва не опрокинул его. Однако порыв ветра немедленно утих, и никаких повреждений, кроме разрыва фок-марса, нанесено не было. Дирк Питерс весь этот день относился к Августу с большой добротой и завел с ним долгую беседу о Тихом океане и островах, которые он посетил в этом регионе. Он спросил его, не хотел бы он отправиться с мятежниками в своего рода исследовательское и увеселительное путешествие по этим местам, и сказал, что матросы постепенно разделяют взгляды помощника капитана. На это Август счел за лучшее ответить, что он был бы рад отправиться в такое приключение, поскольку ничего лучшего придумать нельзя и что все предпочтительнее пиратской жизни.
  4 июля. Судно в поле зрения оказалось небольшим бригом из Ливерпуля, и ему позволили пройти беспрепятственно. Август проводил большую часть своего времени на палубе, стремясь получить всю доступную ему информацию о намерениях мятежников. У них были частые и жестокие ссоры между собой, в ходе одной из которых гарпунщик Джим Боннер был выброшен за борт. Партия помощника капитана набирала силу. Джим Боннер принадлежал к банде повара, партизаном которой был Питерс.
  5июля. Около рассвета с запада налетел сильный бриз, который к полудню перерос в шторм, так что бриг не мог нести ничего, кроме трехпалубного и фок-мачты. Поднимая фок-марсель, Симмс, один из рядовых матросов и принадлежавший также к команде повара, упал за борт, будучи сильно пьян, и утонул — никто не предпринял никаких попыток спасти его. Всего на борту было теперь тринадцать человек, а именно: Дирк Питерс; Сеймур, чернокожий кок; Джонс, Грили, Хартман Роджерс и Уильям Аллен, все из команды повара; помощник капитана, имени которого я так и не узнал; Авессалом Хикс, Уилсон, Джон Ханти Ричард Паркер из команды помощника капитана; — кроме Огастеса и меня.
  6 июля. Шторм продолжался весь этот день, дули сильные шквалы, сопровождавшиеся дождем. Бриг набрал много воды через свои швы, и одна из помп постоянно работала, так что Августу пришлось сменить ее. Как раз в сумерках мимо нас прошел большой корабль, который был обнаружен только в пределах видимости. Предполагалось, что мятежники искали именно этот корабль. Помощник капитана окликнул ее, но ответ потонул в реве шторма. В одиннадцать часов в середину корабля ударила волна, которая оторвала большую часть фальшбортов левого борта и нанесла еще несколько незначительных повреждений. Ближе к утру погода испортилась, и на восходе солнца ветер был совсем слабым.
  7июля. Весь этот день бушевала сильная зыбь, во время которой бриг, будучи легким, сильно качало, и в трюме оторвалось много предметов, как я отчетливо слышал из своего укрытия. Я очень страдал от морской болезни. В этот день у Питерса был долгий разговор с Огастесом, и он рассказал ему, что двое из его банды, Грили и Аллен, перешли на сторону помощника капитана и решили стать пиратами. Он задал Августу несколько вопросов, которые тот тогда не совсем понял. В течение части этого вечера течь на судне усилилась, и мало что можно было сделать для ее устранения, так как она была вызвана тем, что бриг напрягся и вода проникала через швы. Зазвенел парус, оказавшийся под носом, что в какой-то мере помогло нам, так что мы начали устранять течь.
  8июля. На восходе солнца с востока поднялся легкий бриз, когда помощник капитана направил бриг на юго-запад с намерением обогнуть несколько островов Вест-Индии в соответствии со своими пиратскими замыслами. Питерс или кок не возражали — по крайней мере, на слушаниях Огастеса. От идеи увести судно с островов Зеленого Мыса отказались. Течь теперь легко устранялась одним насосом, включавшимся каждые три четверти часа. Парус был спущен из-под носа. За день выступили две небольшие шхуны.
  9 июля. Прекрасная погода. Все рабочие заняты ремонтом фальшбортов. Питерс снова имел долгую беседу с Августом и говорил более ясно, чем до сих пор. Он сказал, что ничто не должно заставить его согласиться с мнением помощника капитана, и даже намекнул на свое намерение забрать бриг из его рук. Он спросил моего друга, может ли тот рассчитывать на его помощь в таком случае, на что Август без колебаний ответил: “Да”. Затем Питерс сказал, что поговорит с другими членами своей группы по этому вопросу, и ушел. В течение оставшейся части дня у Августа не было возможности поговорить с ним наедине.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 7
  10 июля. Выступил бриг из Рио, направляющийся в Норфолк. Погода туманная, с легким сбивающим с толку ветром с востока. Сегодня скончался Хартман Роджерс, на которого восьмого числа напали судороги после того, как он выпил стакан грога. Этот человек был из команды повара, и на него Питерс больше всего полагался. Он сказал Августу, что, по его мнению, помощник капитана отравил его и что, по его мнению, если он не будет настороже, то вскоре настанет и его собственная очередь. Теперь остались только он сам, Джонс и повар, принадлежащие к его собственной банде, — с другой стороны их было пятеро. Он говорил с Джонсом о том, чтобы принять командование от помощника капитана; но так как этот проект был холодно принят, его удержали от дальнейшего настаивания на этом вопросе или от того, чтобы что-либо сказать коку. Хорошо, что он оказался таким предусмотрительным, потому что днем кок выразил свою решимость встать на сторону помощника капитана и официально перешел на сторону этой партии; в то время как Джонс воспользовался случаем поссориться с Питерсом и намекнул, что в волнении сообщит помощнику капитана о своем плане. Теперь, очевидно, нельзя было терять времени, и Питерс выразил свою решимость попытаться захватить судно во что бы то ни стало, при условии, что Август окажет ему свою помощь. Мой друг сразу же заверил его в своей готовности принять участие в любом плане с этой целью и, сочтя представившуюся возможность благоприятной, сообщил о моем нахождении на борту. Гибрид был не столько удивлен, сколько обрадован, так как он нисколько не полагался на Джонса, которого уже считал принадлежащим к группе помощника капитана. Они сразу же спустились вниз, когда Август окликнул меня по имени, и вскоре мы с Питерсом познакомились. Было решено, что мы должны попытаться вернуть судно при первой же удобной возможности, полностью исключив Джонса из наших советов. В случае успеха мы должны были привести бриг в первый попавшийся порт и доставить его наверх. Дезертирство его отряда расстроило планы Питерса отправиться в Тихий океан — авантюру, которая не могла быть осуществлена без команды, и он зависел либо от оправдания на суде по причине безумия (которое, как он торжественно признавал, побудило его оказать помощь мятежу), либо от получения помилования, если его признают виновным, через представителей Августа и меня. На время наши размышления были прерваны криком “Всем поднять паруса”, и Питерс с Августом выбежали на палубу.
  Как обычно, почти вся команда была пьяна; и, прежде чем удалось как следует поднять паруса, сильный шквал положил бриг на борт. Однако, удерживая ее на расстоянии, она исправилась, погрузив большое количество воды. Едва все было в порядке, как судно унесло другим шквалом, а сразу после него другим — повреждений не было. Все это напоминало штормовой ветер, который, действительно, вскоре с большой яростью налетел с севера и запада. Все было устроено настолько уютно, насколько это было возможно, и мы легли на якорь, как обычно, под зарифленным фок-мачтом. С приближением ночи ветер усилился, а на море поднялось необычайно сильное волнение. Питерс вместе с Августом прошли на бак, и мы возобновили наши обсуждения.
  Мы согласились, что для воплощения наших замыслов в жизнь не может быть более благоприятной возможности, чем нынешняя, поскольку попытка в такой момент никогда не была бы предпринята. Поскольку бриг был надежно пришвартован, не было необходимости маневрировать им до хорошей погоды, когда, если бы наша попытка увенчалась успехом, мы могли бы освободить одного или, возможно, двух матросов, которые помогли бы нам отвести его в порт. Главной трудностью была большая диспропорция в наших силах. Нас было всего трое, а в каюте их было девять. Все оружие, находившееся на борту, тоже было при них, за исключением пары маленьких пистолетов, которые Питерс прятал при себе, и большого матросского ножа, который он всегда носил за поясом своих панталон. Также по некоторым признакам — таким, например, как отсутствие таких вещей, как топор или пика для рук, лежащих на их обычных местах, — мы начали опасаться, что у помощника были свои подозрения, по крайней мере, в отношении Питерса, и что он не упустит ни одной возможности избавиться от него. Действительно, было ясно, что то, что мы должны были решить сделать, не могло быть сделано слишком быстро. И все же шансы были слишком велики против нас, чтобы мы могли действовать без величайшей осторожности.
  Питерс предложил, чтобы он поднялся на палубу и вступил в разговор с вахтенным (Алленом), когда он сможет сбросить его в море без проблем и без каких-либо помех, воспользовавшись удобным случаем, чтобы Огастес и я поднялись наверх и попытались раздобыть себе какое-нибудь оружие с палубы, а затем мы должны вместе броситься вперед и обезопасить кают-компанию, прежде чем возникнет какое-либо сопротивление. Я возражал против этого, потому что не мог поверить, что помощник капитана (который был хитрым парнем во всех вопросах, которые не затрагивали его суеверных предрассудков) позволил бы так легко заманить себя в ловушку. Сам факт присутствия вахты на палубе вообще был достаточным доказательством того, что он был настороже, — обычно, за исключением судов, где дисциплина соблюдается наиболее строго, выставлять вахту на палубе, когда судно лежит на якоре при сильном ветре, не принято. Поскольку я обращаюсь в основном, если не полностью, к людям, которые никогда не были в море, возможно, было бы также полезно указать точное состояние судна при таких обстоятельствах. Ложь, или, на морском жаргоне, “укладывание”, - это мера, к которой прибегают для различных целей и которая осуществляется различными способами. В умеренную погоду это часто делается с целью простой остановки судна в ожидании другого судна или любого подобного объекта. Если судно, стоящее на якоре, идет под полными парусами, маневр обычно выполняется путем распускания некоторой части своих парусов, чтобы позволить ветру сбить их с толку, когда оно становится неподвижным. Но сейчас мы говорим о лжи во время сильного ветра. Это делается, когда ветер дует впереди и слишком силен, чтобы можно было поднять паруса без опасности опрокидывания; а иногда даже когда ветер попутный, но море слишком бурное, чтобы судно можно было поставить перед ним. Если судну приходится нестись против ветра в очень бурном море, ему обычно наносится большой ущерб из-за переливания воды через корму, а иногда и из-за сильных рывков, которые оно совершает вперед. Таким образом, к этому маневру в таких случаях прибегают редко, разве что по необходимости. Когда судно находится в дырявом состоянии, его часто несет по ветру даже в самое бурное море; ибо при стоянке на якоре его швы, несомненно, сильно разойдутся от сильного напряжения, чего нельзя сказать о скадинге. Часто также возникает необходимость потопить судно, либо когда порыв ветра настолько силен, что разрывает в клочья парус, который используется для того, чтобы повернуть судно носом по ветру, либо когда из-за неправильной конструкции каркаса или по другим причинам эта главная цель не может быть достигнута.
  Суда при сильном ветре укладываются по-разному, в зависимости от их особой конструкции. Некоторые лучше всего ложатся под фок-мачту, и это, я полагаю, наиболее часто используемый парус. Большие суда с квадратной оснасткой имеют паруса специального назначения, называемые штормовыми стакселями. Но кливер иногда используется сам по себе — иногда используются кливер и фок-мачта или фок-мачта с двойным рифом и нередко кормовые паруса. Очень часто оказывается, что фок-марселы отвечают своему назначению лучше, чем любые другие виды парусов. "Грампус" обычно шел под плотно зарифленным фок-мачтом.
  Когда судно должно быть положено на якорь, его нос поднимают по ветру ровно настолько, чтобы наполнить парус, под которым оно лежит, когда его тянут плашмя за корму, то есть когда его переносят по диагонали поперек судна. При этом носовая часть направлена в пределах нескольких градусов от направления, с которого дует ветер, и наветренная носовая часть, конечно, подвергается ударам волн. В этой ситуации хорошее судно выдержит очень сильный штормовой ветер, не пролив ни капли воды и не требуя какого-либо дополнительного внимания со стороны экипажа. Руль обычно закреплен, но в этом нет никакой необходимости (за исключением шума, который он производит, когда его ослабляют), поскольку руль не оказывает никакого воздействия на судно в положении лежа. В самом деле, гораздо лучше оставить руль свободным, чем привязывать его очень быстро, потому что штормовое море может оторвать руль, если не будет места для игры рулем. Пока держится парус, хорошо смоделированное судно будет сохранять свое положение и плавать по любому морю, словно руководствуясь инстинктом жизни и разума. Однако, если сильный ветер разорвет парус на куски (подвиг, для выполнения которого при обычных обстоятельствах требуется настоящий ураган), тогда возникает неминуемая опасность. Судно отваливает от ветра и, идя бортом к морю, оказывается полностью в его власти: единственный выход в этом случае - тихо поставить его по ветру, позволив ему нестись до тех пор, пока не удастся поставить какой-нибудь другой парус. Некоторые суда могут лежать без парусов вообще, но таким нельзя доверять в море.
  Но вернемся к этому отступлению. У помощника капитана никогда не было принято нести вахту на палубе, когда он лежал на якоре во время штормового ветра, и тот факт, что теперь он нес вахту, вкупе с обстоятельствами отсутствия топоров и пиков, полностью убедил нас в том, что команда слишком хорошо несла вахту, чтобы быть застигнутой врасплох способом, предложенным Питерсом. Однако что-то нужно было предпринять, и сделать это как можно скорее, поскольку не могло быть никаких сомнений в том, что, если против Питерса однажды возникнет подозрение, он будет принесен в жертву при первом же удобном случае, и такая жертва наверняка будет либо найдена, либо сделана после того, как стихнет шторм.
  Теперь Август предположил, что, если Питерсу удастся под каким-либо предлогом убрать кусок троса, который лежал над люком в кают-компании, мы, возможно, сможем застать их врасплох через трюм; но небольшое размышление убедило нас, что судно слишком сильно кренится, чтобы предпринимать подобные попытки.
  По счастливой случайности мне наконец пришла в голову идея поработать над суеверными страхами и нечистой совестью помощника капитана. Следует помнить, что один из членов экипажа, Хартман Роджерс, скончался утром, поскольку за два дня до этого у него начались судороги после употребления спиртных напитков и воды. Питерс высказал нам свое мнение, что этот человек был отравлен помощником капитана, и для этого убеждения у него, по его словам, были причины, которые были неопровержимы, но которые его нельзя было убедить объяснить нам — этот своенравный отказ соответствовал только другим чертам его необычного характера. Но независимо от того, были ли у него более веские основания подозревать помощника капитана, чем у нас самих, мы легко поддались его подозрениям и были полны решимости действовать соответственно.
  Роджерс умер около одиннадцати часов утра в жестоких конвульсиях; и труп через несколько минут после смерти представлял собой одно из самых ужасных зрелищ, которые я когда-либо видел. Живот был сильно раздут, как у человека, который утонул и пролежал под водой много недель. Руки были в том же состоянии, в то время как лицо было сморщенным и меловой белизны, за исключением тех мест, где выделялись два или три ярко-красных пятна, похожих на те, что возникают при рожистом воспалении: одно из этих пятен тянулось по диагонали через все лицо, полностью закрывая глаз, как будто повязкой из красного бархата. В таком отвратительном состоянии тело было вынесено из каюты в полдень, чтобы выбросить за борт, когда помощник капитана, увидев его мельком (ибо только сейчас он увидел его впервые), то ли почувствовав раскаяние в своем преступлении, то ли придя в ужас от столь ужасного зрелища, приказал матросам зашить тело в гамаке и подвергнуть его обычным обрядам морского погребения. Отдав эти указания, он спустился вниз, как будто для того, чтобы больше не видеть свою жертву. Пока шли приготовления к выполнению его приказов, шторм налетел с большой яростью, и от этого проекта пока отказались. Предоставленный самому себе труп был смыт в шпигаты левого борта, где он все еще лежал в то время, о котором я рассказываю, барахтаясь в бешеных толчках брига.
  Разработав наш план, мы приступили к его приведению в исполнение как можно быстрее. Питерс вышел на палубу, и, как он и ожидал, к нему немедленно обратился Аллен, который, по-видимому, находился на баке скорее для несения вахты, чем для какой-либо другой цели. Судьба этого негодяя, однако, была решена быстро и безмолвно, ибо Питерс, небрежно приблизившись к нему, словно собираясь заговорить, схватил его за горло и, прежде чем он успел издать хоть один крик, перебросил через фальшборт. Затем он окликнул нас, и мы подошли. Нашей первой мерой предосторожности было поискать что-нибудь, чем можно было бы вооружиться, и при выполнении этого нам приходилось действовать с большой осторожностью, так как невозможно было ни мгновения простоять на палубе, не держась крепко, а бурные волны захлестывали судно при каждом рывке вперед. Также было необходимо, чтобы мы действовали быстро, ибо каждую минуту мы ожидали, что помощник капитана встанет и включит насосы, поскольку было очевидно, что бриг, должно быть, очень быстро набирает воду. Поискав некоторое время, мы не смогли найти ничего более подходящего для нашей цели, чем две ручки насоса, одну из которых взял Август, а другую - я. Закрепив их, мы сняли с трупа рубашку и сбросили тело за борт. Затем мы с Питерсом спустились вниз, оставив Огастеса дежурить на палубе, где он занял свое место как раз там, где был Аллен, спиной к кают-компании, так что, если кто-нибудь из команды помощника поднимется наверх, он может подумать, что это вахта.
  Как только я спустился вниз, я начал переодеваться так, чтобы изображать труп Роджерса. Рубашка, которую мы сняли с тела, очень помогла нам, потому что она была необычной формы и характера и легко узнаваема — что-то вроде халата, который покойный носил поверх другой одежды. Это был синий чулок с большими белыми полосами поперек. Надев его, я приступил к изготовлению искусственного живота, имитируя ужасное уродство распухшего трупа. Вскоре это было осуществлено с помощью набивки каким-нибудь постельным бельем. Затем я придал такой же вид своим рукам, натянув пару белых шерстяных варежек и набив их любыми подвернувшимися под руку тряпками. Затем Питерс привел в порядок мое лицо, сначала хорошенько натерев его белым мелом, а затем промокнув кровью, которую он взял из пореза на пальце. Полоса через глаз не была забыта и представляла собой самый шокирующий вид.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 8
  Когда я рассматривал себя в осколке зеркала, висевшего в каюте, и при тусклом свете чего-то вроде боевого фонаря, я был настолько поражен чувством смутного благоговения перед своей внешностью и воспоминанием о страшной реальности, которую я таким образом олицетворял, что меня охватила сильная дрожь, и я едва мог собраться с духом, чтобы продолжать играть свою роль. Однако действовать было необходимо решительно, и мы с Питерсом вышли на палубу.
  Там мы убедились, что все в порядке, и, держась поближе к фальшборту, втроем пробрались в каюту-компаньонку. Она была закрыта лишь частично, поскольку были приняты меры предосторожности, чтобы предотвратить внезапное открывание ее снаружи, путем размещения деревянных заготовок на верхней ступеньке, которые мешали закрыванию. Нам не составило труда получить полный обзор интерьера кабины через щели в том месте, где были установлены петли. Теперь оказалось, что нам очень повезло, что мы не попытались застать их врасплох, поскольку они, очевидно, были начеку. Спал только один, и он лежал у подножия трапа, рядом с ним лежал мушкет. Остальные сидели на нескольких матрасах, которые были сняты с коек и брошены на пол. Они были увлечены серьезной беседой; и хотя они пьянствовали, как явствовало из двух пустых кувшинов и нескольких оловянных стаканов, валявшихся поблизости, они были не так сильно пьяны, как обычно. У всех были ножи, один или два пистолета, а на койке поблизости лежало великое множество мушкетов.
  Мы некоторое время прислушивались к их разговору, прежде чем смогли решить, как действовать, не решив пока ничего определенного, за исключением того, что мы попытаемся парализовать их усилия, когда будем атаковать их, посредством появления Роджерса. Они обсуждали свои пиратские планы, из которых все, что мы могли отчетливо расслышать, сводилось к тому, что они объединятся с командой шхуны "Хорнет"и, если возможно, передадут саму шхуну в свое распоряжение, готовясь к какому-то крупномасштабному покушению, подробностей которого никто из нас не мог разобрать.
  Один из матросов заговорил о Питерсе, когда помощник ответил ему тихим голосом, который невозможно было разобрать, а затем добавил более громко, что “он не мог понять, почему тот так дерзко обошелся с капитанским отродьем на баке, и он подумал, что чем скорее они оба окажутся за бортом, тем лучше”. На это ответа не последовало, но мы могли легко заметить, что намек был хорошо воспринят всей компанией, и в особенности Джонсом. В тот период я был чрезмерно взволнован, тем более что видел, что ни Август, ни Питерс не могли решить, как действовать. Однако я решил продать свою жизнь как можно дороже и не позволять никаким чувствам трепета овладевать мной.
  Ужасный шум, производимый ревом ветра в снастях и плеском волн о палубу, мешал нам слышать, о чем говорилось, за исключением кратковременных затиший. В одном из таких случаев мы все отчетливо слышали, как помощник капитана сказал одному из матросов “идти вперед, приглядывать за ними, потому что он не хотел, чтобы на борту брига творились такие секретные дела”. К счастью для нас, качка судна в этот момент была настолько сильной, что помешала немедленному исполнению этого приказа. Кок поднялся со своего матраса, чтобы пойти за нами, когда сильный крен, который, как я думал, унесет мачты, отбросил его головой вперед к одной из дверей каюты по левому борту, распахнув ее и создав еще большую неразбериху. К счастью, никто из нашей группы не был сбит со своей позиции, и у нас было время поспешно отступить на бак и составить план действий до того, как появился посыльный, или, скорее, до того, как он высунул голову из люка, поскольку на палубу он не вышел. С этого поста он не мог заметить отсутствия Аллена и, соответственно, прокричал, словно обращаясь к нему, приказы помощника капитана. Питерс крикнул: “Да, да!” - фальшивым голосом, и повар немедленно спустился вниз, не питая ни малейшего подозрения, что что-то не так.
  Теперь двое моих спутников смело прошли на корму и спустились в каюту, Питерс закрыл за собой дверь тем же способом, каким он ее нашел. Помощник капитана принял их с притворной сердечностью и сказал Августу, что, поскольку он так хорошо вел себя в последнее время, он может занять свое место в каюте и быть одним из них на будущее. Затем он налил ему стакан, наполовину наполненный ромом, и заставил выпить. Все это я видел и слышал, потому что последовал за своими друзьями в хижину, как только дверь закрылась, и занял свой прежний наблюдательный пункт. Я захватил с собой две ручки насоса, одну из которых закрепил рядом с люком, чтобы быть готовым к использованию в случае необходимости.
  Теперь я выпрямился, насколько это было возможно, чтобы иметь хороший обзор всего, что происходило внутри, и постарался собраться с духом для того, чтобы спуститься к мятежникам, когда Питерс подаст мне сигнал, как было условлено. Вскоре он ухитрился перевести разговор на кровавые деяния мятежников и мало-помалу завел разговор о тысяче суеверий, которые так широко распространены среди моряков. Я не мог разобрать всего, что было сказано, но я мог ясно видеть последствия этого разговора на лицах присутствующих. Помощник капитана был явно сильно взволнован, и вскоре, когда кто-то упомянул об ужасающем виде трупа Роджерса, я подумал, что он вот-вот упадет в обморок. Теперь Питерс спросил его, не считает ли он, что было бы лучше сразу же выбросить тело за борт, поскольку это было слишком ужасное зрелище - видеть, как оно барахтается в шпигатах. При этих словах негодяй совершенно задохнулся и медленно повернул голову к своим товарищам, словно умоляя кого-нибудь подняться и выполнить задание. Никто, однако, не пошевелился, и было совершенно очевидно, что вся компания была взвинчена до высшей степени нервного возбуждения. Теперь Питерс подал мне сигнал. Я немедленно распахнул дверь кают-компании и, спустившись, не произнеся ни слова, встал прямо посреди компании.
  Сильный эффект, произведенный этим внезапным появлением, вовсе не вызывает удивления, если принять во внимание различные обстоятельства. Обычно, в случаях подобного характера, в сознании зрителя остается некоторый проблеск сомнения относительно реальности видения перед его глазами; некоторая надежда, какой бы слабой она ни была, на то, что он является жертвой мошенничества и что привидение на самом деле не является пришельцем из старого мира теней. Не будет преувеличением сказать, что подобные остатки сомнения лежали в основе почти каждого подобного посещения, и что ужасающий ужас, который иногда вызывался, следует приписать, даже в наиболее важных случаях, когда было испытано больше всего страданий, скорее своего рода предвосхищающему ужасу, чтобы видение не оказалось реальным, чем непоколебимой вере в его реальность. Но в данном случае сразу станет ясно, что в умах мятежников не было даже тени основания сомневаться в том, что явление Роджерса действительно было оживлением его отвратительного трупа или, по крайней мере, его духовного образа. Изолированное положение брига при его полной неприступности из-за шторма ограничивало, по-видимому, возможные средства обмана в таких узких и определенных пределах, что они, должно быть, считали себя способными охватить их все одним взглядом. К этому времени они находились в море уже двадцать четыре дня, не поддерживая более чем разговорной связи с каким бы то ни было судном. Вся команда тоже — по крайней мере, все, кого они имели самые отдаленные основания подозревать на борту, — собрались в каюте, за исключением Аллена, вахтенного; и его гигантский рост (в нем было шесть футов шесть дюймов) был слишком знаком в их глазах, чтобы допустить мысль, что он был призраком перед ними, даже на мгновение. Добавьте к этим соображениям внушающий благоговейный трепет характер бури и разговора, затеянного Питерсом; глубокое впечатление, которое отвратительный вид настоящего трупа произвел утром на воображение людей; превосходство имитации в моей персоне и неуверенный и колеблющийся свет, в котором они увидели меня, когда свет фонаря в каюте, яростно раскачиваясь взад и вперед, неуверенно и прерывисто падал на мою фигуру, и не будет причин удивляться, что обман произвел даже большее впечатление, чем весь эффект, который мы ожидали. . Помощник капитана вскочил с матраса, на котором он лежал, и, не произнеся ни слова, упал замертво на пол каюты, и сильный крен брига отбросил его, как бревно, с подветренной стороны. Из оставшихся семи было только трое, которые поначалу обладали хоть какой-то степенью присутствия духа. Четверо остальных некоторое время сидели, словно приросшие к полу, - самые жалкие объекты ужаса и крайнего отчаяния, которые когда-либо встречались моим глазам. Единственное сопротивление, с которым мы столкнулись, было со стороны повара, Джона Ханта и Ричарда Паркера; но они оказали лишь слабую и нерешительную защиту. Двое первых были мгновенно застрелены Питерсом, а я свалил Паркера с ног ударом рукоятки насоса, который я захватил с собой, по голове. Тем временем Август схватил один из мушкетов, лежавших на полу, и выстрелил в грудь другому мятежнику Уилсону. Теперь их оставалось всего трое; но к этому времени они очнулись от своей летаргии и, возможно, начали понимать, что над ними был применен обман, ибо они сражались с большой решимостью и яростью и, если бы не огромная мускульная сила Питерса, могли бы в конечном счете одержать верх над нами. Этими тремя мужчинами были Джонс, Грили и Абсолом Хикс. Джонс повалил Огастеса на пол, нанес ему несколько ударов ножом по правой руке и, без сомнения, вскоре прикончил бы его (поскольку ни Питерс, ни я не могли немедленно избавиться от наших собственных противников), если бы не своевременная помощь друга, на помощь которого мы, конечно, никогда не рассчитывали. Этим другом был не кто иной, как Тигр. С низким рычанием он ворвался в каюту в самый критический для Августа момент и, набросившись на Джонса, в одно мгновение прижал его к полу. Мой друг, однако, был теперь слишком тяжело ранен, чтобы оказать нам какую-либо помощь, а я был так обременен своей маскировкой, что мало что мог сделать. Пес не ослаблял хватки на горле Джонса—Питерс, тем не менее, был более чем достойным противником для двух оставшихся людей и, без сомнения, расправился бы с ними раньше, если бы не узкое пространство, в котором ему приходилось действовать, и чудовищные крены судна. Вскоре ему удалось ухватиться за тяжелый табурет, несколько из которых валялись на полу. Этими словами он вышиб мозги Грили, когда тот разряжал в меня мушкет, и сразу же после того, как бриг накренился, бросив его на Хикса, он схватил его за горло и, используя только силу, мгновенно задушил. Таким образом, за гораздо меньшее время, чем я потратил на то, чтобы рассказать об этом, мы оказались хозяевами гауптвахты.
  Единственным человеком из наших противников, который остался в живых, был Ричард Паркер. Следует помнить, что этого человека я сбил с ног ударом рукоятки насоса в начале атаки. Теперь он неподвижно лежал у двери разрушенной каюты; но, когда Питерс дотронулся до него ногой, он заговорил и взмолился о пощаде. Его голова была лишь слегка рассечена, а в остальном он не получил никаких повреждений, просто был оглушен ударом. Теперь он встал, и на данный момент мы связали ему руки за спиной. Собака все еще рычала над Джонсом, но, осмотрев его, мы обнаружили, что он совершенно мертв, кровь ручьем текла из глубокой раны на горле, нанесенной, без сомнения, острыми зубами животного.
  Сейчас было около часу ночи, а ветер все еще дул сильный. Бриг, очевидно, работал гораздо больше обычного, и стало абсолютно необходимым что-то предпринять, чтобы в какой-то мере облегчить его ход. Почти при каждом крене с подветренной стороны она сбрасывала воду, несколько из которых частично попадали в каюту во время нашей потасовки, поскольку я сам оставил люк открытым, когда спускался. Весь ряд фальшбортов до левого борта был сметен, как и кают-компания, вместе с "веселой лодкой" с прилавка. Скрип и работа грот-мачты тоже свидетельствовали о том, что она почти натянута. Чтобы освободить место для дополнительной укладки в кормовом трюме, пятка этой мачты была ступенчатой между палубами (весьма предосудительная практика, к которой иногда прибегают невежественные кораблестроители), так что ей грозила неминуемая опасность сработать со своей ступеньки. Но в довершение всех наших трудностей мы спустились в колодец и обнаружили не менее семи футов воды.
  Оставив тела членов экипажа лежать в каюте, мы немедленно приступили к работе у насосов — Паркера, конечно, отпустили помогать нам в работе. Рука Августа была перевязана настолько хорошо, насколько мы могли это сделать, и он сделал все, что мог, но этого было немного. Однако мы обнаружили, что можем предотвратить утечку, если будем постоянно включать один насос. Поскольку нас было всего четверо, это была тяжелая работа, но мы старались не падать духом и с нетерпением ждали рассвета, когда надеялись облегчить бриг, срубив грот-мачту.
  Таким образом, мы провели ночь в страшном беспокойстве и усталости, и, когда, наконец, наступил день, шторм нисколько не утих, да и не было никаких признаков его ослабления. Теперь мы вытащили тела на палубу и выбросили их за борт. Нашей следующей заботой было избавиться от грот-мачты. Сделав необходимые приготовления, Питерс срезал мачту (найдя в каюте топоры), в то время как остальные из нас стояли у стоек и талрепов. Когда бриг сильно накренился с подветренной стороны, был отдан приказ перерезать флюгерные талрепы, что и было сделано, и вся масса дерева и такелажа упала в море, подальше от брига, не причинив никакого материального ущерба. Теперь мы обнаружили, что судно работает не так сильно, как раньше, но наше положение по-прежнему было чрезвычайно шатким, и, несмотря на предельные усилия, мы не могли устранить течь без помощи обоих насосов. Та небольшая помощь, которую Август мог нам оказать, на самом деле не имела никакого значения. В довершение к нашему бедствию сильный шторм, ударив бриг с наветренной стороны, отбросил его на несколько румбов от ветра, и, прежде чем он успел восстановить свое положение, другой полностью обрушился на него и швырнул его на борт. Теперь балласт всей массой переместился с подветренной стороны (в течение некоторого времени груз болтался совершенно беспорядочно), и на несколько мгновений нам показалось, что ничто не спасет нас от опрокидывания. Вскоре, однако, мы частично выровнялись; но балласт все еще оставался на своем месте по левому борту, и мы так сильно накренились, что было бесполезно думать о работе насосов, которой мы в любом случае не могли бы заниматься дольше, поскольку наши руки были совершенно ободраны от непосильной работы, которой мы подверглись, и кровоточили самым ужасным образом.
  Вопреки совету Паркера, мы приступили к срезанию фок-мачты и, наконец, сделали это с большим трудом из-за положения, в котором мы лежали. Упав за борт, затонувшее судно унесло с собой бушприт, оставив нам сплошную тушу.
  До сих пор у нас были основания радоваться спасению нашего баркаса, который не получил никаких повреждений ни от одного из огромных волн, обрушившихся на борт. Но нам недолго пришлось поздравлять себя; поскольку фок-мачта исчезла, а вместе с ней, конечно, и фок-мачта, с помощью которой бриг держался на плаву, все волны теперь полностью захлестнули нас, и через пять минут наша палуба была смята от носа до кормы, баркас и фальшборт правого борта сорваны, и даже брашпиль разлетелся на куски. Действительно, вряд ли мы могли находиться в более плачевном состоянии.
  В полдень, казалось, наметилась некоторая видимость ослабления шторма, но в этом мы были прискорбно разочарованы, так как он затих всего на несколько минут, а затем подул с удвоенной яростью. Около четырех часов пополудни противостоять яростному порыву ветра стало совершенно невозможно, и, когда над нами сгустилась ночь, у меня не было ни тени надежды, что судно продержится до утра.
  К полуночи мы очень глубоко погрузились в воду, которая теперь доходила до верхней палубы. Вскоре после этого руль сломался, и море, оторвавшее его, полностью подняло кормовую часть брига из воды, о которую он ударился при спуске с таким сотрясением, какое могло бы возникнуть при выходе на берег. Мы все рассчитали, что руль будет держаться до последнего, поскольку он был необычайно прочным и установлен так, как я никогда не видел, чтобы его устанавливали ни до, ни после. По его основному брусу тянулся ряд толстых железных крюков, а другие таким же образом спускались по кормовой стойке. Через эти крюки проходил очень толстый стержень из кованого железа, таким образом, руль крепился к кормовой стойке и свободно раскачивался на стержне. Об огромной силе моря, сорвавшего его, можно судить по тому факту, что крюки в кормовой стойке, которые проходили полностью сквозь нее, будучи закреплены изнутри, были полностью выдернуты каждый из них из цельного дерева.
  Мы едва успели перевести дух после сильного толчка, когда одна из самых огромных волн, которые я когда-либо видел, обрушилась прямо на наш борт, начисто смыв кают-компанию, пробив люки и заполнив водой каждый дюйм судна.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 9
  К счастью, незадолго до наступления ночи мы все четверо крепко привязались к обломкам брашпиля, лежа таким образом как можно более ровно на палубе. Только эта предосторожность спасла нас от гибели. Как бы то ни было, мы все были более или менее ошеломлены огромным весом воды, которая обрушилась на нас и которая не скатывалась с нас до тех пор, пока мы почти не выбились из сил. Как только я смог восстановить дыхание, я громко позвал своих товарищей. Ответил только Август, сказав: “С нами все кончено, и пусть Бог смилуется над нашими душами!” Мало-помалу оба остальных обрели дар речи и стали призывать нас набраться мужества, поскольку еще оставалась надежда; из-за характера груза бриг не мог затонуть, и были все шансы, что шторм утихнет к утру. Эти слова вдохнули в меня новую жизнь; ибо, как это ни странно, хотя было очевидно, что судно с грузом пустых бочек из-под нефти не пойдет ко дну, я был до сих пор настолько сбит с толку, что совершенно упустил из виду это соображение; и опасность, которую я в течение некоторого времени считал наиболее неминуемой, заключалась в том, что я мог затонуть. По мере того как во мне возрождалась надежда, я пользовался любой возможностью, чтобы укрепить ремни, которыми я был привязан к остаткам лебедки, и вскоре обнаружил, что этим занятием были заняты и мои товарищи. Ночь была настолько темной, насколько это вообще возможно, и описывать окружавшие нас ужасный пронзительный гам и неразбериху бесполезно. Наша палуба находилась вровень с морем, или, скорее, мы были окружены вздымающейся грядой пены, часть которой каждое мгновение захлестывала нас. Не будет преувеличением сказать, что наши головы не высовывались из воды более чем на одну секунду из трех. Хотя мы лежали близко друг к другу, никто из нас не мог видеть друг друга или, по сути, какую-либо часть самого брига, на который нас так бурно швыряло. Время от времени мы звали друг друга, стараясь таким образом сохранить живую надежду и оказать утешение и поддержку тем из нас, кто больше всего в этом нуждался. Слабое состояние Августа сделало его предметом нашей всеобщей заботы; а поскольку из-за разорванной правой руки он, должно быть, не мог надежно закрепить свои ремни, мы с минуту ожидали, что он упадет за борт, — однако о том, чтобы оказать ему помощь, не могло быть и речи. К счастью, его положение было более безопасным, чем у кого-либо из нас; поскольку верхняя часть его тела лежала как раз под частью разбитого брашпиля, волны, обрушиваясь на него, были сильно разбиты в своей ярости. В любой другой ситуации, кроме этой (в которую он был случайно брошен после того, как ударил себя плетью по очень незащищенному месту), он неизбежно погиб бы до наступления утра. Из-за того, что бриг лежал так долго, мы все были менее подвержены риску быть смытыми, чем это было бы в противном случае. Крен, как я уже говорил, находился слева по борту, и примерно половина палубы постоянно находилась под водой. Поэтому волны, которые били нас по правому борту, сильно разбивались о борт судна, достигая нас лишь фрагментами, когда мы лежали ничком; в то время как те, что приходили с левого борта, были так называемыми тиховодными морями и, оказывая на нас слабое влияние из-за нашего положения, не имели достаточной силы, чтобы оторвать нас от наших креплений.
  В этом ужасном положении мы пролежали до рассвета, чтобы полнее показать нам ужасы, которые нас окружали. Бриг представлял собой простое бревно, раскачивающееся во власти каждой волны; шторм усиливался, во всяком случае, дул настоящий ураган, и нам не представлялось никакой надежды на спасение. Несколько часов мы держались молча, каждую минуту ожидая, что наши крепления либо ослабнут, что остатки брашпиля упадут за борт, либо что какой-нибудь из огромных волн, которые ревели во всех направлениях вокруг нас и над нами, унесет корпус так далеко под воду, что мы утонем прежде, чем он сможет всплыть на поверхность. Однако по милости Божьей мы были спасены от этих неминуемых опасностей, и около полудня свет благословенного солнца приободрил нас. Вскоре после этого мы почувствовали ощутимое ослабление силы ветра, когда, впервые со вчерашнего вечера, Август заговорил, спросив Питерса, который лежал ближе всех к нему, считает ли он, что есть какая-либо возможность нашего спасения. Поскольку сначала на этот вопрос не было дано никакого ответа, мы все пришли к выводу, что гибрид утонул там, где лежал; но вскоре, к нашей великой радости, он заговорил, хотя и очень слабо, сказав, что ему очень больно, так как ремни на животе были так туго натянуты, что он должен либо найти способ ослабить их, либо погибнуть, поскольку он не мог больше терпеть свои страдания. Это причинило нам большое огорчение, поскольку было совершенно бесполезно думать о том, чтобы каким-либо образом помочь ему, пока море продолжало захлестывать нас. Мы призывали его стойко переносить свои страдания и обещали воспользоваться первой представившейся возможностью, чтобы облегчить его. Он ответил, что скоро будет слишком поздно; что с ним все будет кончено прежде, чем мы сможем ему помочь; а затем, постонав несколько минут, затих, когда мы пришли к выводу, что он погиб.
  К вечеру уровень моря понизился настолько, что в течение пяти минут едва ли более одной волны обрушилось на корпус с наветренной стороны, а ветер значительно стих, хотя все еще дул сильный шторм. Я уже несколько часов не слышал, чтобы кто-нибудь из моих товарищей разговаривал, и теперь позвал Августа. Он ответил, хотя и очень слабо, так что я не мог разобрать, что он сказал. Затем я поговорил с Питерсом и Паркером, но ни один из них не ответил.
  Вскоре после этого периода я впал в состояние частичной бесчувственности, во время которого в моем воображении всплывали самые приятные образы, такие как зеленые деревья, колышущиеся луга со спелыми злаками, процессии танцующих девушек, отряды кавалерии и другие фантазии. Теперь я вспоминаю, что во всем, что проходило перед моим мысленным взором, преобладающей идеей было движение. Таким образом, мне никогда не представлялся какой-либо неподвижный объект, такой как дом, гора или что-либо в этом роде; но ветряные мельницы, корабли, большие птицы, воздушные шары, люди верхом на лошадях, бешено мчащиеся экипажи и подобные движущиеся объекты представлялись бесконечной чередой. Когда я пришел в себя от этого состояния, солнце стояло, насколько я мог предположить, на высоте часа. Мне было очень трудно припомнить различные обстоятельства, связанные с моим положением, и в течение некоторого времени я оставался твердо уверенным, что я все еще нахожусь в трюме брига, рядом с ящиком, и что тело Паркера - это тело Тайгера.
  Когда я, наконец, полностью пришел в себя, я обнаружил, что ветер дул не более чем умеренный бриз, а море было сравнительно спокойным; настолько, что оно омывало только среднюю часть брига. Моя левая рука освободилась от ремней и была сильно порезана около локтя; правая полностью онемела, а кисть и запястье сильно распухли от давления веревки, которая тянулась от плеча вниз. Я также испытывал сильную боль от другой веревки, которая обвивалась вокруг моей талии и была натянута до невыносимой степени натянутости. Оглянувшись на своих товарищей, я увидел, что Питерс все еще жив, хотя толстая веревка была так сильно перетянута вокруг его чресел, что создавалось впечатление, будто его разрезали почти надвое; когда я пошевелился, он сделал слабое движение рукой, указывая на веревку. Огастес не подавал никаких признаков жизни и был согнут почти пополам обломком брашпиля. Паркер заговорил со мной, когда увидел, что я двигаюсь, и спросил, не хватит ли у меня сил освободить его из этого положения, сказав, что если я соберу все силы, какие смогу, и сумею развязать его, мы еще можем спасти наши жизни; но в противном случае мы все погибнем. Я сказал ему, чтобы он набрался мужества, и я постараюсь освободить его. Пошарив в кармане своих панталон, я достал перочинный нож, и после нескольких безуспешных попыток мне наконец удалось открыть его. Затем я левой рукой сумел высвободить правую из пут, а затем перерезал другие веревки, удерживавшие меня. Однако, попытавшись сдвинуться со своего места, я обнаружил, что ноги совсем отказали мне и что я не могу встать; я также не мог пошевелить правой рукой в каком-либо направлении. Упомянув об этом Паркеру, он посоветовал мне несколько минут полежать спокойно, держась за лебедку левой рукой, чтобы дать время крови циркулировать. Сделав это, онемение вскоре начало проходить, так что я смог пошевелить сначала одной ногой, затем другой, и вскоре после этого я частично восстановил способность пользоваться правой рукой. Теперь я с большой осторожностью подполз к Паркеру, стараясь не вставать на ноги, и вскоре освободил его от всех привязей, когда, после небольшой задержки, он также частично восстановил способность пользоваться своими конечностями. Теперь мы, не теряя времени, отвязали веревку от Питерса. Пуля проделала глубокую рану через пояс его шерстяных панталон и две рубашки и проникла в пах, из которого обильно потекла кровь, когда мы снимали веревку. Однако, как только мы сняли его, он заговорил и, казалось, испытал мгновенное облегчение — он мог двигаться с гораздо большей легкостью, чем Паркер или я. Это, без сомнения, было связано с выделением крови.
  У нас было мало надежд на то, что Август поправится, поскольку он не подавал признаков жизни; но, добравшись до него, мы обнаружили, что он просто потерял сознание от потери крови, бинты, которые мы наложили на его раненую руку, были сорваны водой; ни одна из веревок, которыми он был привязан к брашпилю, не была натянута достаточно туго, чтобы вызвать его смерть. Освободив его от креплений и освободив от обломков дерева вокруг брашпиля, мы закрепили его в сухом месте с наветренной стороны, так, чтобы его голова была несколько ниже туловища, и все трое занялись растиранием его конечностей. Примерно через полчаса он пришел в себя, хотя только на следующее утро подал признаки того, что узнал кого-либо из нас, и у него хватило сил заговорить. К тому времени, когда мы, таким образом, освободились от своих плетей, уже совсем стемнело, и начали сгущаться тучи, так что мы снова были в величайшей агонии, опасаясь сильного ветра, и в этом случае ничто не спасло бы нас от гибели, какими бы измученными мы ни были. По счастливой случайности, ночью было очень умеренно, море убывало с каждой минутой, что вселяло в нас большие надежды на окончательную сохранность. С северо-запада все еще дул легкий бриз, но погода была совсем не холодной. Августа аккуратно привязали с наветренной стороны таким образом, чтобы он не соскользнул за борт при крене судна, поскольку он был еще слишком слаб, чтобы вообще держаться. Для нас не было такой необходимости. Мы сидели близко друг к другу, поддерживая друг друга с помощью порванных веревок, привязанных к лебедке, и придумывали способы выхода из нашего ужасного положения. Мы получили большое утешение, сняв одежду и отжав с нее воду. Когда мы надели ее после этого, она показалась нам удивительно теплой и приятной и в немалой степени взбодрила нас. Мы помогли Августу снять их и отжали для него, когда он испытал такое же утешение.
  Теперь нашими главными страданиями были голод и жажда, и когда мы стали искать средства облегчить их, наши сердца упали, и мы начали сожалеть о том, что избежали менее страшных опасностей на море. Однако мы пытались утешать себя надеждой, что нас быстро подберет какое-нибудь судно, и подбадривали друг друга стойко переносить все беды, которые могли случиться.
  Наконец наступило утро четырнадцатого, а погода все еще оставалась ясной и приятной, с постоянным, но очень легким бризом с северо-запада. Море теперь было совершенно спокойным, и поскольку по какой-то причине, которую мы не могли определить, бриг не лежал так сильно на мели, как раньше, палуба была сравнительно сухой, и мы могли свободно передвигаться. К этому времени мы провели более трех дней и ночей без еды и питья, и стало абсолютно необходимым предпринять попытку поднять что-нибудь снизу. Поскольку бриг был полностью заполнен водой, мы приступили к этой работе в унынии и почти не надеялись, что сможем что-нибудь получить. Мы устроили что-то вроде перетяжки, вбив несколько гвоздей, которые мы выломали из остатков вспомогательного люка, в два куска дерева. Связав их друг через друга и привязав к концу веревки, мы бросили их в хижину и таскали взад и вперед в слабой надежде, что таким образом сможем запутать какой-нибудь предмет, который мог бы пригодиться нам для пропитания или который, по крайней мере, помог бы нам его добыть. Большую часть утра мы провели в этой безрезультатной работе, выудив всего лишь несколько простыней, которые легко цеплялись за гвозди. Действительно, наше изобретение было настолько неуклюжим, что вряд ли можно было ожидать какого-либо большего успеха.
  Теперь мы попробовали залезть на бак, но так же безуспешно, и были на грани отчаяния, когда Питерс предложил нам привязать веревку к его телу и позволить ему попытаться достать что-нибудь, нырнув в каюту. Это предложение мы приветствовали со всем восторгом, который только могла вызвать возрождающаяся надежда. Он немедленно снял с себя одежду, за исключением панталон; затем вокруг его талии была тщательно обвязана прочная веревка, перекинутая через плечи таким образом, что не было никакой возможности соскользнуть. Предприятие было сопряжено с большими трудностями и опасностями; поскольку мы едва ли могли рассчитывать найти много провизии в самой каюте, если таковая вообще была, было необходимо, чтобы ныряльщик, спустившись вниз, повернул направо и прошел под водой расстояние в десять или двенадцать футов по узкому проходу до кладовой и вернулся, не переводя дыхания.
  Когда все было готово, Питерс спустился в каюту по трапу, пока вода не достигла его подбородка. Затем он нырнул внутрь головой вперед, поворачивая при падении направо и пытаясь пробраться в кладовую. Однако эта первая попытка оказалась совершенно безуспешной. Менее чем через полминуты после того, как он спустился, мы почувствовали, что веревка сильно дернулась (сигнал, о котором мы договорились, когда он пожелал, чтобы его вытащили наверх). Соответственно, мы немедленно вытащили его наверх, но так неосторожно, что сильно ушибли о лестницу. Он ничего не взял с собой и не смог проникнуть в проход дальше, чем на самую малость, из-за постоянных усилий, которые ему приходилось прилагать, чтобы не всплыть на палубу. Выбравшись наружу, он был очень измотан, и ему пришлось отдохнуть целых пятнадцать минут, прежде чем он снова смог рискнуть спуститься.
  Вторая попытка увенчалась еще худшим успехом; ибо он так долго оставался под водой, не подавая сигнала, что, испугавшись за его безопасность, мы вытащили его без этого и обнаружили, что он был почти при последнем издыхании, так как, по его словам, он несколько раз дергал за веревку, а мы этого не чувствовали. Вероятно, это произошло из-за того, что часть его запуталась в балюстраде у подножия лестницы. Эта балюстрада действительно настолько мешала, что мы решили убрать ее, если это возможно, прежде чем приступить к нашему проекту. Поскольку у нас не было другого способа вытащить его, кроме как с помощью основной силы, мы все спустились в воду по лестнице так далеко, как только могли, и, подтянувшись к ней объединенными силами, преуспели в том, чтобы сломать ее.
  Третья попытка оказалась столь же безуспешной, как и две первые, и теперь стало очевидно, что таким образом ничего нельзя было сделать без помощи некоторого груза, с помощью которого ныряльщик мог бы удержаться на полу кабины во время своих поисков. Долгое время мы тщетно искали что-нибудь, что могло бы соответствовать этой цели; но наконец, к нашей великой радости, мы обнаружили, что одна из флюгерных цепей настолько ослабла, что нам не составило ни малейшего труда оторвать ее. Надежно закрепив его на одной из своих лодыжек, Питерс в четвертый раз спустился в каюту, и на этот раз ему удалось добраться до двери комнаты стюарда. Однако, к своему невыразимому горю, он обнаружил, что дверь заперта, и был вынужден вернуться, так и не проникнув внутрь, так как при самом большом напряжении он мог оставаться под водой не более одной минуты. Теперь наши дела выглядели действительно мрачно, и ни Август, ни я не могли удержаться от слез, когда подумали о множестве трудностей, которые окружали нас, и о существовавшей небольшой вероятности того, что нам, наконец, удастся спастись. Но эта слабость длилась недолго. Бросившись на колени перед Богом, мы молили Его о помощи во многих опасностях, которые нас подстерегали; и поднялись с новой надеждой и энергией, чтобы подумать, что еще можно сделать смертными средствами для достижения нашего освобождения.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 10
  Вскоре после этого произошел инцидент, который я склонен рассматривать как более эмоциональный, гораздо более насыщенный крайностями сначала восторга, а затем ужаса, чем даже любая из тысячи случайностей, выпавших мне впоследствии за девять долгих лет, наполненных событиями самого поразительного и, во многих случаях, самого непредусмотренного и непостижимого характера. Мы лежали на палубе возле трапа и обсуждали возможность все же пробраться в кладовую, когда, взглянув на Августа, который лежал напротив меня, я заметил, что он вдруг смертельно побледнел и что губы его дрожат самым странным и необъяснимым образом. Сильно встревоженный, я заговорил с ним, но он мне ничего не ответил, и я уже начал думать, что ему внезапно стало плохо, когда заметил его глаза, которые, очевидно, были устремлены на какой-то предмет позади меня. Я повернул голову и никогда не забуду экстатической радости, которая пронзила каждую клеточку моего тела, когда я увидел большой бриг, несущийся прямо на нас, не более чем в двух милях от нас. Я вскочил на ноги, как будто мушкетная пуля внезапно поразила меня в сердце, и, вытянув руки в направлении судна, застыл таким образом, неподвижный и неспособный произнести ни слова. Питерс и Паркер были затронуты в равной степени, хотя и по-разному. Первый танцевал по палубе, как сумасшедший, произнося самые экстравагантные родомонады, перемежаемые воплями и проклятиями, в то время как второй разразился слезами и продолжал в течение многих минут рыдать, как ребенок.
  Видневшееся в поле зрения судно было большим бригом-гермафродитом голландской постройки, выкрашенным в черный цвет, с безвкусной позолоченной фигурной головкой. Очевидно, она пережила немало штормов и, как мы предположили, сильно пострадала во время шторма, который оказался столь губительным для нас; потому что у нее снесло фок-марс и часть фальшбортов правого борта. Когда мы впервые увидели ее, она была, как я уже сказал, примерно в двух милях от нас с наветренной стороны и приближалась к нам. Бриз был очень слабый, и что нас больше всего удивило, так это то, что на корабле не было поставлено никаких других парусов, кроме фок-мачты и грота, с развевающимся клив-мачтой - конечно, он опускался, но медленно, и наше нетерпение доходило почти до френсиса. Неловкая манера, в которой она управляла кораблем, также была отмечена всеми нами, несмотря на то, что мы были взволнованы. Она так сильно виляла из стороны в сторону, что раз или два мы подумали, что она не может нас видеть, или вообразили, что, увидев нас и не обнаружив никого на борту, она вот-вот повернет и уйдет в другом направлении. В каждом из этих случаев мы кричали во весь голос, когда незнакомка, казалось, на мгновение меняла свое намерение и снова приближалась к нам — это странное поведение повторялось два или три раза, так что в конце концов мы не могли придумать другого объяснения этому, кроме предположения, что рулевой был пьян.
  На палубе корабля не было видно ни души, пока он не приблизился к нам примерно на четверть мили. Затем мы увидели трех матросов, которых по одежде приняли за голландцев. Двое из них лежали на каких-то старых парусах возле бака, а третий, который, казалось, разглядывал нас с большим любопытством, перегнулся через носовую часть правого борта рядом с бушпритом. Этот последний был плотным и высоким мужчиной с очень темной кожей. Судя по его манерам, он призывал нас к терпению, кивал нам весело, хотя и довольно странно, и постоянно улыбался, демонстрируя ряд ослепительно белых зубов. Когда его судно приблизилось, мы увидели, как красная фланелевая шапочка, которая была на нем, упала с головы в воду; но он почти не обратил на это внимания, продолжая странно улыбаться и жестикулировать. Я подробно описываю эти вещи и обстоятельства, и я излагаю их, следует понимать, именно такими, какими они предсталиперед нами.
  Бриг приближался медленно и теперь более уверенно, чем раньше, и — я не могу говорить об этом событии спокойно — наши сердца бешено забились внутри нас, и мы излили всю нашу душу в криках и благодарении Богу за полное, неожиданное и славное избавление, которое было так ощутимо близко. Внезапно и совершенно неожиданно над океаном донесся от странного судна (которое теперь было совсем близко от нас) запах, вонь, для которой во всем мире нет названия — нет представления — адская, совершенно удушающая, невыносимая, непостижимая. У меня перехватило дыхание, и, повернувшись к моим спутникам, я увидел, что они были бледнее мрамора. Но теперь у нас не оставалось времени на вопросы или догадки — бриг находился в пятидесяти футах от нас, и, по-видимому, он намеревался проскользнуть под нашим прицелом, чтобы мы могли взять его на абордаж, не спуская шлюпки. Мы бросились на корму, когда внезапно широкий рыск отбросил судно на целых пять или шесть румбов от курса, которым оно двигалось, и, когда оно прошло под нашей кормой на расстоянии около двадцати футов, нам открылся полный обзор его палубы. Забуду ли я когда-нибудь тройной ужас этого зрелища? Двадцать пять или тридцать человеческих тел, среди которых было несколько женских, лежали разбросанными между стойкой и камбузом в последней и самой отвратительной стадии разложения. Мы ясно видели, что в этом судьбоносном сосуде не жила ни одна душа! И все же мы не могли не взывать к мертвым о помощи! Да, долго и громко молили мы в агонии момента, чтобы эти безмолвные и отвратительные образы остались с нами, не бросили нас, чтобы мы стали такими, как они, приняли бы нас в свою прекрасную компанию! Мы бредили от ужаса и отчаяния — совершенно обезумев от муки нашего тяжкого разочарования.
  Когда раздался наш первый громкий вопль ужаса, ему ответило что-то из-за бушприта "незнакомца", настолько похожее на крик человеческого голоса, что самый тонкий слух мог бы быть поражен и обманут. В этот момент еще один внезапный рывок на мгновение вывел из поля зрения район бака, и мы сразу же поняли источник звука. Мы увидели высокую крепкую фигуру, все еще опирающуюся на фальшборт и все еще кивающую головой взад и вперед, но теперь его лицо было отвернуто от нас, так что мы не могли его видеть. Руки его были вытянуты над поручнем, ладони вытянуты наружу. Колени опирались на прочный канат, туго натянутый и тянувшийся от основания бушприта до кошачьего выступа. На его спине, с которой была оторвана часть рубашки, оставив ее обнаженной, сидела огромная морская чайка, деловито поглощавшая ужасную плоть, ее клюв и когти были глубоко вонзены, а белое оперение сплошь забрызгано кровью. Когда бриг обогнул нас еще больше, чтобы приблизиться к нам, птица с видимым трудом вытянула свою багровую голову и, посмотрев на нас с минуту, словно оцепенев, лениво поднялась с тела, которым она пировала, и, пролетев прямо над нашей палубой, некоторое время парила там с кусочком свернувшегося вещества, похожего на печень, в клюве. Наконец отвратительный кусок с угрюмым всплеском упал прямо к ногам Паркера. Да простит меня Бог, но сейчас, впервые, в моей голове промелькнула мысль, о которой я не буду упоминать, и я почувствовал, что делаю шаг к обескровленному месту. Я поднял голову, и глаза Августа встретились с моими глазами с такой интенсивностью и жадным значением, которые немедленно привели меня в чувство. Я быстро прыгнул вперед и, содрогнувшись всем телом, швырнул эту ужасную штуку в море.
  Тело, из которого оно было извлечено, висевшее на веревке, легко раскачивалось взад и вперед благодаря усилиям плотоядной птицы, и именно это движение поначалу внушило нам уверенность в том, что оно живое. Когда чайка освободила его от своего веса, он развернулся и частично упал, так что лицо было полностью открыто. Несомненно, никогда ни один предмет не вызывал такого ужасного благоговения! Глаз не было, как и всей плоти вокруг рта, оставляя зубы совершенно обнаженными. Значит, это была улыбка, которая вселяла в нас надежду! это — но я воздержусь. Бриг, как я уже говорил, прошел под нашей кормой и медленно, но неуклонно продвигался с подветренной стороны. Вместе с ним и с его ужасной командой исчезли все наши радостные видения освобождения. Когда она намеренно проплывала мимо, мы, возможно, нашли бы способ сесть на нее, если бы наше внезапное разочарование и ужасающий характер открытия, которое сопровождало его, не повергли полностью ниц все активные способности ума и тела. Мы видели и чувствовали, но не могли ни думать, ни действовать, пока, увы! слишком поздно. Насколько этот инцидент ослабил наш интеллект, можно судить по тому факту, что, когда судно продвинулось так далеко, что мы могли видеть не более половины его корпуса, всерьез рассматривалось предложение догнать его вплавь!
  С тех пор я тщетно пытался найти какой-нибудь ключ к той отвратительной неопределенности, которая окутывала судьбу незнакомца. Ее телосложение и общий вид, как я уже говорил, навели нас на мысль, что она была голландской торговкой, и одежда экипажа также подтверждала это мнение. Мы могли бы легко разглядеть имя на ее корме и, действительно, сделать другие наблюдения, которые помогли бы нам разобраться в ее характере; но сильное волнение момента ослепило нас от всего подобного. По шафраноподобному оттенку тех трупов, которые не полностью разложились, мы заключили, что вся ее компания погибла от желтой лихорадки или какой-то другой опасной болезни того же рода. Если бы это было так (а я не знаю, что еще можно вообразить), смерть, если судить по положению тел, должна была настигнуть их ужасно внезапно и ошеломляюще, способом, совершенно отличным от того, который обычно характеризует даже самые смертоносные эпидемии, с которыми знакомо человечество. Действительно, возможно, что яд, случайно попавший в некоторые из их морских запасов, мог вызвать катастрофу, или что это могло быть вызвано употреблением в пищу какого-то неизвестного ядовитого вида рыбы, или другого морского животного, или океанической птицы - но совершенно бесполезно строить догадки, когда все вовлечено и, без сомнения, навсегда останется вовлеченным в самую ужасную и непостижимую тайну.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 11
  Остаток дня мы провели в состоянии тупой летаргии, глядя вслед удаляющемуся судну, пока темнота, скрывшая его из виду, не привела нас в чувство. Затем муки голода и жажды вернулись, поглотив все остальные заботы и соображения. Однако до утра ничего нельзя было сделать, и, обезопасив себя как можно лучше, мы попытались урвать немного времени для отдыха. В этом я преуспел сверх своих ожиданий и проспал до тех пор, пока мои товарищи, которым повезло меньше, не разбудили меня на рассвете, чтобы возобновить наши попытки достать провизию из корпуса.
  Теперь стоял мертвый штиль, море было таким гладким, каким я его никогда не знал, погода стояла теплая и приятная. Бриг скрылся из виду. Мы начали нашу операцию с того, что с некоторым трудом оторвали еще одну переднюю цепь; и, прикрепив обе к ногам Питерса, он снова попытался добраться до двери кладовой, полагая, что, возможно, ему удастся ее открыть, при условии, что он сможет добраться до нее вовремя; и он надеялся это сделать, поскольку корпус лежал гораздо устойчивее, чем раньше.
  Ему очень быстро удалось добраться до двери, когда, сняв одну из цепей со своей лодыжки, он приложил все усилия, чтобы пробить ею проход, но тщетно, каркас комнаты оказался гораздо прочнее, чем предполагалось. Он был совершенно измотан своим долгим пребыванием под водой, и стало абсолютно необходимо, чтобы кто-нибудь другой из нас занял его место. Паркер немедленно вызвался оказать эту услугу, но, предприняв три безуспешные попытки, обнаружил, что ему так и не удалось даже приблизиться к двери. Состояние раненой руки Августа делало для него бесполезной попытку спуститься вниз, поскольку он был бы не в состоянии открыть дверь, если бы добрался до нее, и, соответственно, теперь мне предстояло приложить все усилия для нашего общего спасения.
  Питерс оставил одну из цепей в проходе, и, нырнув внутрь, я обнаружил, что у меня недостаточно равновесия, чтобы прочно удержаться на ногах. Поэтому я решил в своем первом усилии не предпринимать ничего большего, кроме как просто восстановить другую цепочку. Ощупывая пол коридора в поисках этого, я нащупал твердое вещество, за которое немедленно ухватился, не успев толком определить, что это было, но мгновенно вернувшись и поднявшись на поверхность. Призом оказалась бутылка, и нашу радость можно понять, если я скажу, что она была полна портвейна. Возблагодарив Бога за эту своевременную и ободряющую помощь, мы немедленно вытащили пробку моим перочинным ножом и, сделав по умеренному глотку, почувствовали неописуемое утешение от тепла, силы и бодрости духа, которыми он нас наполнил. Затем мы аккуратно закупорили бутылку и с помощью носового платка раскачали ее таким образом, чтобы не было никакой возможности разбить.
  Немного отдохнув после этого удачного открытия, я снова спустился вниз и теперь нашел цепь, с помощью которой мгновенно поднялся наверх. Затем я застегнул его и спустился вниз в третий раз, когда окончательно убедился, что никакие усилия в данной ситуации не позволят мне взломать дверь кладовой. Поэтому я вернулся в отчаянии.
  Теперь, казалось, больше не оставалось места для надежды, и я мог видеть по лицам моих спутников, что они решили погибнуть. Вино, очевидно, вызвало у них своего рода бред, который, возможно, мне не удалось ощутить из-за погружения, которому я подвергся с тех пор, как выпил его. Они говорили бессвязно и о вещах, не связанных с нашим состоянием, Питерс неоднократно задавал мне вопросы о Нантакете. Август, я помню, тоже подошел ко мне с серьезным видом и попросил одолжить ему карманную расческу, так как в его волосах было полно рыбьей чешуи, и он хотел убрать ее, прежде чем сойти на берег. Паркер, казалось, был несколько менее взволнован и посоветовал мне наугад нырнуть в каюту и принести любой предмет, который попадется под руку. С этим я согласился и с первой попытки, простояв меньше минуты, поднял небольшой кожаный сундучок, принадлежавший капитану Барнарду. Его немедленно открыли в слабой надежде, что там может быть что-нибудь съедобное или выпитое. Однако мы ничего не нашли, кроме коробки с бритвами и двух льняных рубашек. Теперь я снова спустился вниз и вернулся без всякого успеха. Когда моя голова показалась над водой, я услышал грохот на палубе и, поднявшись, увидел, что мои товарищи неблагодарно воспользовались моим отсутствием, чтобы допить остатки вина, уронив бутылку в попытке поставить ее на место до того, как я их увижу. Я упрекнул их в бессердечности их поведения, когда Август разразился слезами. Двое других попытались отшутиться, обратив это в шутку, но я надеюсь, что никогда больше не увижу смеха такого рода: искажение выражения лица было совершенно ужасающим. Действительно, было очевидно, что раздражитель в пустом состоянии их желудков произвел мгновенный и сильный эффект, и что все они были чрезвычайно пьяны. С большим трудом я уговорил их лечь, и очень скоро они погрузились в тяжелый сон, сопровождаемый громким прерывистым дыханием.
  Теперь я оказался, так сказать, один на гауптвахте, и размышления мои, надо сказать, носили самый страшный и мрачный характер. Моему взору не представилось никакой перспективы, кроме затяжной смерти от голода или, в лучшем случае, от того, что нас раздавит первый же шторм, который должен был разразиться, ибо в нашем нынешнем истощенном состоянии у нас не могло быть надежды пережить еще один.
  Гложущий голод, который я теперь испытывал, был почти невыносимым, и я чувствовал себя способным пойти на все, чтобы утолить его. Своим ножом я отрезал небольшой кусок кожаного сундука и попытался съесть его, но обнаружил, что совершенно не могу проглотить ни кусочка, хотя мне казалось, что некоторое облегчение моих страданий можно получить, разжевывая маленькие кусочки и выплевывая их. Ближе к ночи мои спутники проснулись один за другим, каждый в неописуемом состоянии слабости и ужаса, вызванных вином, пары которого к этому времени улетучились. Они тряслись, словно в сильной лихорадке, и издавали самые жалобные крики о воде. Их состояние поразило меня самым живым образом, в то же время заставив порадоваться счастливому стечению обстоятельств, которые помешали мне насладиться вином и, следовательно, разделить их меланхолию и самые огорчительные ощущения. Их поведение, однако, вызывало у меня большое беспокойство; ибо было очевидно, что, если не произойдут какие-либо благоприятные изменения, они не смогут оказать мне никакой помощи в обеспечении нашей общей безопасности. Я еще не совсем отказался от мысли о том, что смогу поднять что-нибудь снизу; но попытка не могла быть возобновлена до тех пор, пока кто-нибудь из них не овладеет собой в достаточной степени, чтобы помочь мне, держа конец веревки, пока я буду спускаться. Паркер, казалось, несколько лучше владел своими чувствами, чем остальные, и я постарался всеми доступными мне средствами привести его в чувство. Думая, что погружение в морскую воду могло бы оказать благотворное действие, я ухитрился обвязать конец веревки вокруг его тела, а затем, отведя его к трапу (все это время он оставался совершенно пассивным), втолкнул его в воду и немедленно вытащил наружу. У меня были все основания поздравить себя с тем, что я проделал этот эксперимент, потому что он выглядел значительно оживленным и воодушевленным и, выйдя, спросил меня в разумной манере, почему я так обслужил его. Объяснив мою цель, он выразил мне признательность и сказал, что после погружения почувствовал себя значительно лучше, после чего разумно обсудил нашу ситуацию. Затем мы решили относиться к Августу и Питерсу таким же образом, что и немедленно сделали, когда они оба получили большую пользу от пережитого шока. Эта идея внезапного погружения пришла мне в голову, когда я прочитал в каком-то медицинском труде о хорошем эффекте душа-ванны в случае, когда пациент страдал от мании в поту.
  Убедившись, что теперь я могу доверить своим товарищам держать конец веревки, я снова совершил три или четыре прыжка в каюту, хотя было уже совсем темно, а слабая, но продолжительная зыбь с севера делала корпус судна несколько неустойчивым. В ходе этих попыток мне удалось добыть два ножа-футляра, пустой трехгаллоновый кувшин и одеяло, но ничего такого, что могло бы послужить нам пищей. Получив эти статьи, я продолжал свои усилия до тех пор, пока полностью не выбился из сил, но больше ничего не добился. В течение ночи Паркер и Питерс по очереди занимались тем же самым; но ничего не получалось, и мы в отчаянии отказались от этой попытки, решив, что напрасно изматываем себя.
  Остаток этой ночи мы провели в состоянии самых сильных душевных и телесных страданий, которые только можно себе представить. Наконец наступило утро шестнадцатого, и мы нетерпеливо оглядывали горизонт в поисках облегчения, но безрезультатно. Море по-прежнему было спокойным, только с севера поднималась длинная зыбь, как и вчера. Это был шестой день с тех пор, как мы пробовали еду и питье, за исключением бутылки портвейна, и было ясно, что мы можем продержаться еще совсем немного, если только что-нибудь не удастся раздобыть. Я никогда раньше не видел и не желаю видеть снова людей, настолько истощенных, как Питерс и Август. Если бы я встретил их на берегу в их теперешнем состоянии, у меня не возникло бы ни малейшего подозрения, что я их когда-либо видел. Их лица полностью изменились по своему характеру, так что я не мог заставить себя поверить, что это действительно те же самые люди, с которыми я был в компании всего несколько дней назад. Паркер, хотя и был прискорбно истощен и настолько слаб, что не мог поднять голову от груди, зашел не так далеко, как двое других. Он страдал с большим терпением, не жалуясь и стараясь вселить в нас надежду всеми доступными ему способами. Что касается меня, то, хотя в начале путешествия у меня было слабое здоровье и я всегда отличался хрупким телосложением, я страдал меньше, чем кто-либо из нас, будучи гораздо менее скрюченным и удивительно сохранив свои умственные способности, в то время как остальные были совершенно подавлены интеллектом и, казалось, впали в своего рода второе детство, обычно жеманничая, с идиотскими улыбками и произнося самые абсурдные банальности. Однако время от времени они, казалось, внезапно оживали, как будто их внезапно вдохновляло осознание своего состояния, когда они вскакивали на ноги в мгновенной вспышке энергии и в течение короткого периода времени говорили о своих перспективах в манере вполне рациональной, хотя и полной сильнейшего отчаяния. Возможно, однако, что мои спутники придерживались того же мнения о своем собственном положении, что и я о своем, и что я, возможно, невольно был виновен в тех же сумасбродствах и глупостях, что и они, — это вопрос, который невозможно определить.
  Около полудня Паркер заявил, что видел землю у левого борта, и мне с огромным трудом удалось удержать его от прыжка в море с намерением подплыть к ней. Питерс и Августус не обратили особого внимания на то, что он сказал, очевидно, погрузившись в мрачные размышления. Посмотрев в указанном направлении, я не смог различить ни малейшего очертания берега — более того, я слишком хорошо понимал, что мы находимся далеко от какой-либо суши, чтобы тешить себя надеждой такого рода. Тем не менее прошло немало времени, прежде чем я смог убедить Паркера в его ошибке. Затем он разразился потоком слез, рыдая, как ребенок, с громкими криками и всхлипываниями, в течение двух или трех часов, когда, выбившись из сил, заснул.
  Питерс и Огастес предприняли несколько безуспешных попыток проглотить кусочки кожи. Я посоветовал им прожевать это и выплюнуть, но они были слишком ослаблены, чтобы последовать моему совету. Я продолжал время от времени жевать его кусочками и находил в этом некоторое облегчение; больше всего мне хотелось воды, и я не мог глотнуть из моря только потому, что помнил ужасные последствия, к которым это привело для других, оказавшихся в таком же положении, как мы.
  Таким образом, день продолжался, когда я внезапно обнаружил парус на востоке, по левому борту. Это был большой корабль, который шел почти поперек нас, находясь, вероятно, в двенадцати-пятнадцати милях от нас. Никто из моих спутников еще не обнаружил ее, и я пока воздержался рассказывать им о ней, чтобы мы снова не разочаровались в ней. Наконец, когда она приблизилась, я отчетливо увидел, что она направляется прямо к нам с наполненными легкими парусами. Теперь я не мог больше сдерживаться и указал на нее моим товарищам по несчастью. Они немедленно вскочили на ноги, снова предаваясь самым экстравагантным проявлениям радости, плача, идиотски смеясь, прыгая, топая по палубе, рвя на себе волосы, молясь и проклиная друг друга по очереди. Я был так тронут их поведением, а также тем, что считал верной перспективой освобождения, что не мог удержаться от того, чтобы присоединиться к их безумию, и поддался порывам моей благодарности и экстаза, лежа и катаясь по палубе, хлопая в ладоши, крича и совершая другие подобные действия, пока внезапно не пришел в себя и еще раз не осознал крайнюю степень человеческого горя и отчаяния, увидев корабль полностью повернутым к нам кормой и направляющимся в направлении, почти противоположном тому, в котором я его сначала увидел.
  Прошло некоторое время, прежде чем я смог убедить моих бедных товарищей, что этот печальный поворот в наших перспективах действительно имел место. Они отвечали на все мои утверждения пристальным взглядом и жестом, подразумевающим, что их не следует вводить в заблуждение подобными искажениями. Поведение Августа наиболее ощутимо повлияло на меня. Несмотря на все, что я мог сказать или сделать в подтверждение обратного, он настаивал на том, что корабль быстро приближается к нам, и готовился подняться на его борт. У брига плавали какие-то водоросли, он утверждал, что это корабельная шлюпка, и попытался броситься на нее, завывая и визжа самым душераздирающим образом, когда я силой удержал его от того, чтобы он не бросился в море.
  В некоторой степени успокоившись, мы продолжали наблюдать за кораблем, пока, наконец, не потеряли его из виду, погода стала туманной, поднялся легкий бриз. Как только она полностью скрылась из виду, Паркер внезапно повернулся ко мне с таким выражением лица, что я вздрогнул. В нем чувствовалось самообладание, которого я не замечала в нем до сих пор, и прежде чем он открыл рот, мое сердце подсказало мне, что он скажет. В нескольких словах он предложил, чтобы один из нас умер, чтобы сохранить существование остальных.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 12
  В течение некоторого времени я размышлял о перспективе того, что мы будем доведены до этой последней ужасной крайности, и втайне принял решение скорее принять смерть в любой форме и при любых обстоятельствах, чем прибегнуть к такому способу. Эта решимость ни в какой степени не была ослаблена нынешним сильным голодом, в условиях которого я трудился. Это предложение не было услышано ни Питерсом, ни Августом. Поэтому я отвел Паркера в сторонку; и, мысленно моля Бога о силе, способной отговорить его от ужасного намерения, которое он вынашивал, я долго упрекал его в самой умоляющей манере, умоляя его во имя всего, что он считал священным, и убеждая его всеми аргументами, которые предлагала крайность дела, отказаться от этой идеи и не упоминать об этом ни одному из двух других.
  Он выслушал все, что я сказал, не пытаясь оспорить ни один из моих аргументов, и я начал надеяться, что его удастся убедить поступить так, как я хочу. Но когда я замолчал, он сказал, что очень хорошо знает, что все, что я сказал, было правдой, и что прибегнуть к такому пути было самой ужасной альтернативой, которая могла прийти в голову человеку; но что теперь он продержался столько, сколько могла выдержать человеческая природа; что нет необходимости всем погибать, когда смертью одного возможно и даже вероятно, что остальные могут быть окончательно сохранены; добавив, что я мог бы избавить себя от необходимости пытаться отвратить его от его цели, поскольку его мнение по этому вопросу было полностью сформировано еще до появления этого человека. корабль, и что только его покачивание в поле зрения помешало ему упомянуть о своем намерении в более ранний период.
  Теперь я умолял его, если его нельзя убедить отказаться от своего замысла, по крайней мере отложить это на другой день, когда какое-нибудь судно может прийти нам на помощь; снова повторяя все аргументы, которые я мог придумать и которые, как мне казалось, могли оказать влияние на человека с его грубым характером. В ответ он сказал, что молчал до самого последнего возможного момента, что он больше не может существовать без какой-либо поддержки и что поэтому в другой раз его предложение будет слишком запоздалым, по крайней мере, для него самого.
  Обнаружив, что его не должно тронуть ничего из того, что я мог бы сказать мягким тоном, я теперь принял другое поведение и сказал ему, что он должен знать, что я меньше любого из нас пострадал от наших бедствий; что мое здоровье и сила, следовательно, были в тот момент намного лучше, чем у него или у любого из Питерса или Августа; короче говоря, что я был в состоянии добиться своего силой, если сочту это необходимым; и что если он попытается каким-либо образом ознакомить других со своими кровавыми и каннибальскими замыслами, я сделаю это. не колеблясь, выбросьте его в море. После этого он немедленно схватил меня за горло и, вытащив нож, предпринял несколько безуспешных попыток вонзить его мне в живот; зверство, совершить которое ему помешала только его чрезмерная слабость. Тем временем, придя в ярость, я подтолкнул его к борту судна с твердым намерением выбросить за борт. Однако он был спасен от своей участи вмешательством Питерса, который теперь подошел и разнял нас, спрашивая о причине переполоха. Паркер рассказал об этом до того, как я смог каким-либо образом найти способ помешать ему.
  Эффект от его слов оказался еще более ужасным, чем я ожидал. И Огастес, и Питерс, которые, по-видимому, давно втайне вынашивали ту же страшную идею, о которой Паркер был всего лишь первым, присоединились к нему в его замысле и настояли на его немедленном приведении в исполнение. Я рассчитал, что по крайней мере один из двух первых будет найден все еще обладающим достаточной силой духа, чтобы встать на мою сторону в сопротивлении любой попытке осуществить столь ужасную цель, и, с помощью любого из них, я не опасался, что смогу помешать ее осуществлению. Разочаровавшись в этих ожиданиях, мне стало абсолютно необходимо позаботиться о собственной безопасности, поскольку дальнейшее сопротивление с моей стороны могло быть сочтено людьми в их ужасном состоянии достаточным оправданием для отказа мне в честной игре в трагедии, которая, как я знал, вскоре разыграется.
  Теперь я сказал им, что готов согласиться на это предложение, просто попросив отсрочки примерно на один час, чтобы туман, собравшийся вокруг нас, мог рассеяться, когда появится возможность снова увидеть замеченный нами корабль. С большим трудом я добился от них обещания ждать так долго; и, как я и ожидал (быстро поднялся бриз), туман рассеялся еще до истечения часа, когда в поле зрения не появилось ни одного судна, мы приготовились тянуть жребий.
  С крайней неохотой я останавливаюсь на последовавшей за этим ужасной сцене; сцене, которую, с ее мельчайшими подробностями, никакие последующие события ни в малейшей степени не смогли стереть из моей памяти, и суровое воспоминание о которой будет наполнять горечью каждое будущее мгновение моего существования. Позвольте мне изложить эту часть моего повествования со всей поспешностью, насколько позволит природа событий, о которых пойдет речь. Единственный метод, который мы могли придумать для потрясающей лотереи, в которой мы должны были рискнуть каждому, заключался в том, чтобы тянуть жребий. Для нашей цели были сделаны небольшие щепки из дерева, и было решено, что я буду их хранить. Я отошел в один конец корпуса, в то время как мои бедные товарищи молча заняли свои места в другом, повернувшись ко мне спиной. Самое горькое беспокойство, которое я испытывал в любой период этой ужасной драмы, было, когда я занимался распределением жребия. Есть немного условий, в которые человек может попасть, когда он не будет чувствовать глубокой заинтересованности в сохранении своего существования; интерес, на мгновение возрастающий по мере хрупкости того, как это существование может сохраняться. Но теперь, когда безмолвный, определенный и суровый характер дела, которым я занимался (столь отличающийся от грозных опасностей шторма или постепенно приближающихся ужасов голода), позволил мне поразмыслить о тех немногих шансах, которые у меня были, избежать самой ужасной из смертей — смерти с самой ужасной целью, — каждая частица той энергии, которая так долго поддерживала меня, улетучилась, как перья на ветру, оставив меня беспомощной жертвой самого низкого и жалкого ужаса. Сначала я не мог даже собрать в кулак достаточно сил, чтобы разорвать и соединить вместе мелкие щепки дерева, мои пальцы категорически отказывались выполнять свою функцию, а колени яростно стучали друг о друга. Мой разум быстро перебрал тысячу абсурдных проектов, с помощью которых можно было бы избежать участия в ужасных спекуляциях. Я думал о том, чтобы упасть на колени перед моими товарищами и умолять их позволить мне избежать этой необходимости; о том, чтобы внезапно наброситься на них и, предав одного из них смерти, сделать решение по жребию бесполезным — короче говоря, о чем угодно, только не о том, чтобы довести до конца дело, которое было у меня в руках. Наконец, после того как я потратил много времени на это идиотское поведение, меня привел в чувство голос Паркера, который убеждал меня немедленно избавить их от ужасного беспокойства, которое они испытывали. Даже тогда я не мог заставить себя разложить занозы по местам, но продумал все возможные уловки, с помощью которых я мог бы обмануть кого-нибудь из моих товарищей по несчастью, чтобы вытащить короткую соломинку, поскольку было условлено, что тот, кто вытащит из моей руки самую короткую из четырех заноз, должен умереть за сохранение остальных. Прежде чем кто-либо осудит меня за это очевидное бессердечие, пусть он окажется в ситуации, в точности подобной моей собственной.
  Наконец медлить стало больше невозможно, и с сердцем, едва не выпрыгивающим из груди, я направился к полубаку, где меня ожидали мои товарищи. Я протянул руку с осколками, и Питерс немедленно выхватил их. Он был свободен — по крайней мере, его рука была не самой короткой; и теперь у меня был еще один шанс на спасение. Я собрал все свои силы и передал жребий Августу. Он тоже вытащил немедленно и тоже был свободен; и теперь, выживу я или умру, шансы были не более чем равны. В этот момент вся свирепость тигра овладела моей грудью, и я почувствовал к моему бедному собрату Паркеру самую сильную, самую дьявольскую ненависть. Но это чувство длилось недолго, и, наконец, с конвульсивной дрожью и закрытыми глазами я протянул ему две оставшиеся щепки. Прошло целых пять минут, прежде чем он смог собраться с духом для розыгрыша, и в течение этого периода душераздирающего ожидания я ни разу не открыл глаз. Вскоре один из двух жребиев был быстро вытянут у меня из рук. Решение было принято, но я не знал, было ли оно за меня или против меня. Никто не произнес ни слова, и я все еще не осмеливался удовлетвориться, посмотрев на занозу, которую держал в руке. Питерс наконец взял меня за руку, и я заставил себя поднять глаза, когда сразу увидел по выражению лица Паркера, что я в безопасности и что это он был обречен страдать. Задыхаясь, я без чувств рухнул на палубу.
  Я оправился от обморока как раз вовремя, чтобы увидеть завершение трагедии в смерти того, кто сыграл главную роль в ее возникновении. Он не оказал никакого сопротивления, и Питерс ударил его ножом в спину, после чего он мгновенно упал замертво. Я не должен подробно останавливаться на ужасной трапезе, которая немедленно последовала. Такие вещи можно вообразить, но слова не способны поразить разум изысканным ужасом их реальности. Достаточно будет сказать, что, до некоторой степени утолив неистовую жажду, пожиравшую нас, кровью жертвы и по общему согласию оторвав руки, ноги и голову, выбросив их вместе с внутренностями в море, мы пожирали остальное тело по частям в течение четырех приснопамятных дней семнадцатого, восемнадцатого, девятнадцатого и двадцатого числа месяца.
  Девятнадцатого числа, когда начался сильный ливень, длившийся пятнадцать или двадцать минут, мы ухитрились набрать немного воды с помощью простыни, которую вытащили из каюты нашим волоком сразу после шторма. Количество, которое мы приняли в целом, составляло не более половины галлона, но даже этот скудный запас придавал нам относительных сил и надежды.
  Двадцать первого числа мы снова были доведены до крайней необходимости. Погода по-прежнему оставалась теплой и приятной, время от времени появлялись туманы и дул легкий бриз, чаще всего с севера на Юг
  Двадцать второго числа, когда мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, мрачно размышляя о нашем плачевном положении, в моей голове внезапно мелькнула идея, которая озарила меня ярким проблеском надежды. Я вспомнил, что, когда была срублена фок-мачта, Питерс, находясь в цепях с наветренной стороны, передал мне в руки один из топоров, попросив меня поместить его, если возможно, в надежное место, и что за несколько минут до того, как последнее сильное волнение обрушилось на бриг и залило его водой, я отнес этот топор на бак и положил его на одну из коек левого борта. Теперь я подумал, что, возможно, взявшись за этот топор, мы могли бы прорубить настил над кладовой и таким образом легко снабдить себя провизией.
  Когда я сообщил об этом моим товарищам, они издали слабый возглас радости, и мы все немедленно отправились на бак. Трудность спуска здесь была больше, чем при спуске в каюту, поскольку отверстие было намного меньше, поскольку, как следует помнить, вся рама вокруг люка кают-компании была унесена, тогда как переход на бак, представляющий собой простой люк площадью всего около трех квадратных футов, остался невредимым. Я, однако, не колеблясь, попытался спуститься; и, как и прежде, обвязав свое тело веревкой, я смело нырнул в воду ногами вперед, быстро добрался до койки и при первой же попытке поднял топор. Это было встречено с самой восторженной радостью и триумфом, а легкость, с которой это было получено, была расценена как предзнаменование нашего окончательного спасения.
  Теперь мы начали рубить палубу со всей энергией вновь вспыхнувшей надежды, Питерс и я брали топор по очереди, раненая рука Августа не позволяла ему ни в какой степени помочь нам. Поскольку мы были еще настолько слабы, что едва могли стоять без поддержки и, следовательно, могли работать без отдыха всего минуту или две, вскоре стало очевидно, что потребуется много долгих часов, чтобы выполнить нашу задачу, то есть прорезать отверстие, достаточно большое, чтобы обеспечить свободный доступ в кладовую. Это соображение, однако, не обескуражило нас, и, работая всю ночь при свете луны, мы преуспели в достижении нашей цели к рассвету двадцать третьего числа.
  Теперь Питерс вызвался спуститься; и, сделав все приготовления, как и прежде, он спустился вниз и вскоре вернулся, неся с собой маленькую баночку, которая, к нашей великой радости, оказалась полна оливок. Разделив их между собой и проглотив с величайшей жадностью, мы снова подвели его. На этот раз успех превзошел все наши ожидания: он немедленно вернулся с большим окороком и бутылкой мадеры. Из последнего каждый из нас выпил по умеренной порции, познав на собственном опыте пагубные последствия чрезмерного потакания своим желаниям. Ветчина, за исключением примерно двух фунтов возле косточки, была непригодна для употребления в пищу, так как была полностью испорчена соленой водой. Здоровую часть разделили между нами. Питерс и Август, не будучи в состоянии сдержать свой аппетит, тут же проглотили свою порцию; но я был более осторожен и съел лишь небольшую порцию своей, опасаясь жажды, которая, как я знал, за этим последует. Теперь мы немного отдохнули от наших трудов, которые были невыносимо тяжелыми.
  К полудню, почувствовав себя несколько окрепшими и посвежевшими, мы снова возобновили наши попытки раздобыть провизию, Питерс и я спускались поочередно, и всегда с большим или меньшим успехом, до захода солнца. За это время нам посчастливилось захватить в общей сложности еще четыре баночки оливок, еще одну ветчину, бутыль с углеводами, содержащую почти три галлона превосходного вина Кейп-мадейра, и, что доставило нам еще большее удовольствие, маленькую черепаху породы галлипаго, несколько особей которой были взяты на борт капитаном Барнардом, когда "Грампус" покидал порт, со шхуны "Мэри Питтс", только что вернувшейся из плавания за тюленями в Тихом океане.
  В последующей части этого повествования у меня будет часто возможность упоминать этот вид черепах. Как, возможно, известно большинству моих читателей, он обитает главным образом на группе островов, называемых Галлипагосскими, которые, действительно, получили свое название от животного — испанского слова Gallipago, означающего пресноводную черепаху. Из-за особенностей их формы и поведения их иногда называют слоновой черепахой. Часто встречаются огромные размеры. Я сам видел несколько таких, которые весили бы от двенадцати до полутора тысяч фунтов, хотя я не помню, чтобы какой-нибудь мореплаватель говорил о том, что видел их весящими более восьмисот. Их внешний вид необычен и даже отвратителен. Их шаги очень медленные, размеренные и тяжелые, их тела несутся примерно в футе от земли. Шея у них длинная и чрезвычайно тонкая, от восемнадцати дюймов до двух футов - очень распространенная длина, и я убил одного, у которого расстояние от плеча до кончика головы было не менее трех футов десяти дюймов. Голова имеет поразительное сходство со змеиной. Они могут существовать без пищи почти невероятное время, известны случаи, когда их бросали в трюм судна и они пролежали два года без какой—либо пищи - по истечении срока они были такими же жирными и во всех отношениях в таком же хорошем состоянии, как и при первом помещении. В чем-то эти необычные животные похожи на дромадера, или верблюда пустыни. В сумке у основания шеи они постоянно носят с собой запас воды. В некоторых случаях, когда их убивали после целого года лишения всякой пищи, в их сумках находили до трех галлонов совершенно пресной воды. Их пищей являются в основном дикая петрушка и сельдерей, а также портулак, морские водоросли и опунции, на которых они прекрасно питаются; в большом количестве их обычно можно найти на склонах холмов у побережья, где встречается само животное. Это превосходная и высокопитательная пища, которая, без сомнения, способствовала сохранению жизней тысяч моряков, занятых китобойным промыслом и другими видами деятельности в Тихом океане.
  Тот, который нам посчастливилось принести со склада, был небольшого размера, весом, вероятно, шестьдесят пять или семьдесят фунтов. Это была самка, в отличном состоянии, чрезвычайно толстая, с более чем квартой прозрачной и сладкой воды в сумке. Это было поистине сокровище; и, единодушно упав на колени, мы горячо возблагодарили Бога за столь своевременную помощь.
  Нам было очень трудно протащить животное через отверстие, так как оно отчаянно сопротивлялось и обладало огромной силой. Она была готова вырваться из рук Питера и соскользнуть обратно в воду, когда Август, накинув ей на горло веревку с узлом, держал ее таким образом, пока я не прыгнул в яму рядом с Питерсом и не помог ему вытащить ее.
  Воду мы осторожно налили из мешка в кувшин, который, как мы помним, еще раньше принесли из хижины. Сделав это, мы отломили горлышко бутылки так, чтобы вместе с пробкой образовалось что-то вроде стакана, вмещающего не совсем половину жабры. Затем каждый из нас полностью выпил по одной из этих мер и решил ограничивать себя этим количеством в день до тех пор, пока его хватит.
  В течение последних двух или трех дней погода стояла сухая и приятная, постельные принадлежности, которые мы захватили из хижины, а также наша одежда полностью высохли, так что мы провели эту ночь (двадцать третью) в относительном комфорте, наслаждаясь спокойным отдыхом после обильного ужина с оливками и ветчиной, запив небольшим количеством вина. Опасаясь потерять часть наших припасов за бортом ночью, в случае поднятия ветра, мы как можно лучше прикрепили их веревками к обломкам брашпиля. Нашу черепаху, которую мы стремились сохранить живой как можно дольше, мы перевернули на спину и тщательно привязали.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 13
  24 июля. Этим утром мы чудесным образом воспрянули духом и набрались сил. Несмотря на опасное положение, в котором мы все еще находились, не зная о своем положении, хотя, конечно, и на большом расстоянии от суши, без такого количества пищи, которого нам хватило бы на две недели, даже при большой осторожности, почти совсем без воды, и плавая по милости каждого ветра и волны на самом мелком обломке в мире, все же бесконечно более ужасные бедствия и опасности, от которых мы были так недавно и так провидчески избавлены, заставили нас рассматривать то, что мы сейчас пережили, как нечто немногим большее, чем обычное зло — настолько строго сопоставимы добро и зло.
  На рассвете мы готовились возобновить наши попытки достать что-нибудь из кладовки, когда включился умный душ с небольшим количеством молний, и мы обратили наше внимание на сбор воды с помощью простыни, которую мы использовали ранее для этой цели. У нас не было другого средства собирать дождь, кроме как держать простыню расстеленной так, чтобы одна из передних пластин цепи находилась посередине. Вода, подведенная таким образом к центру, была слита в наш кувшин. Мы почти заполнили его таким образом, когда сильный шквал, налетевший с севера, вынудил нас остановиться, поскольку корпус корабля снова начал крениться с такой силой, что мы больше не могли держаться на ногах. Теперь мы пошли вперед и, надежно привязавшись, как и прежде, к остаткам лебедки, ожидали события с гораздо большим спокойствием, чем можно было ожидать или вообразить возможным при данных обстоятельствах. В полдень ветер посвежел, превратившись в бриз с двумя рифами, а к ночи в сильный шторм, сопровождавшийся чрезвычайно сильной зыбью. Опыт научил нас, однако, наилучшему способу организации наших привязей, и мы пережили эту унылую ночь в сносной безопасности, хотя почти каждое мгновение насквозь промокали в море и испытывали мгновенный страх быть смытыми. К счастью, погода стояла такая теплая, что вода была скорее приятной, чем какой-либо другой.
  25 июля. Этим утром шторм стих до всего лишь десятиузлового бриза, а вместе с ним и уровень моря понизился настолько, что мы смогли остаться сухими на палубе. Однако, к нашему великому огорчению, мы обнаружили, что две банки наших оливок, а также вся наша ветчина были выброшены за борт, несмотря на то, что они были тщательно закреплены. Мы решили пока не убивать черепаху и довольствовались пока завтраком, состоявшим из нескольких оливок и по мерке воды, которую мы пополам смешали с вином, почувствовав большое облегчение и придав себе сил от этой смеси, без мучительного опьянения, наступившего после употребления портвейна. Море все еще было слишком неспокойным, чтобы возобновить наши попытки достать провизию из кладовой. Несколько предметов, не имевших для нас значения в нашей нынешней ситуации, выплыли через отверстие в течение дня и были немедленно смыты за борт. Теперь мы также заметили, что корпус корабля накренился сильнее, чем когда-либо, так что мы и минуты не могли простоять, не хлестнув себя. Из-за этого мы провели мрачный и неуютный день. В полдень солнце, казалось, стояло почти вертикально, и у нас не было сомнений, что долгая череда северных и северо-западных ветров загнала нас в непосредственной близости от экватора. Ближе к вечеру мы увидели несколько акул и были несколько встревожены дерзостью, с которой к нам приблизилась необычайно крупная из них. В какой-то момент палуба сильно накренилась, уйдя под воду, и чудовище действительно подплыло к нам, несколько мгновений барахталось прямо над вспомогательным люком и сильно ударило Питерса хвостом. В конце концов, сильное волнение выбросило его за борт, к нашему большому облегчению. При умеренной погоде мы могли бы легко поймать его.
  26 июля. Этим утром, когда ветер значительно стих, а море было не очень бурным, мы решили возобновить наши труды в кладовой. После изрядной кропотливой работы в течение целого дня мы обнаружили, что в этом отсеке больше ничего ожидать не приходилось, так как перегородки помещения были затоплены ночью, а его содержимое смыто в трюм. Это открытие, как и можно предположить, повергло нас в отчаяние.
  27 июля. Море почти спокойное, дует легкий ветер, по-прежнему с севера и запада. После полудня выглянуло жаркое солнце, и мы занялись сушкой нашей одежды. Большое облегчение от жажды и большое утешение в остальном мы получили, купаясь в море; при этом, однако, мы были вынуждены соблюдать большую осторожность, опасаясь акул, несколько из которых были замечены плавающими вокруг брига в течение дня.
  28 июля. Погода по-прежнему хорошая. Бриг начал крениться так сильно, что мы опасались, что в конце концов он перевернется днищем кверху. Мы, насколько могли, подготовились к этой чрезвычайной ситуации, привязав нашу "черепаху", кувшин для воды и две оставшиеся банки оливок как можно дальше с наветренной стороны, разместив их снаружи корпуса под грот-цепями. Море весь день очень спокойное, почти без ветра.
  29 июля. Продолжалась та же погода. Раненая рука Августа начала проявлять симптомы унижения. Он жаловался на сонливость и чрезмерную жажду, но острой боли не было. Для облегчения его состояния ничего нельзя было сделать, кроме как натереть раны небольшим количеством оливкового уксуса, но от этого, по-видимому, не было никакой пользы. Мы сделали все, что было в наших силах, для его удобства и утроили его порцию воды.
  30 июля. День был чрезвычайно жаркий, безветренный. Огромная акула держалась рядом с тушей в течение всей первой половины дня. Мы предприняли несколько безуспешных попыток схватить его с помощью петли. Августу стало гораздо хуже, и он, очевидно, тонул как от недостатка надлежащего питания, так и от последствий своих ран. Он постоянно молился об избавлении от своих страданий, не желая ничего, кроме смерти. Этим вечером мы доели последние оливки и обнаружили, что вода в нашем кувшине настолько протухла, что мы вообще не могли ее проглотить без добавления вина. Полон решимости убить нашу черепаху утром.
  31 июля. После ночи, полной чрезмерного беспокойства и усталости из-за положения туши, мы приступили к убийству и разделке нашей черепахи. Он оказался гораздо меньше, чем мы предполагали, хотя и в хорошем состоянии, — все мясо на нем весило не более десяти фунтов. Чтобы сохранить часть этого как можно дольше, мы порезали его на мелкие кусочки и наполнили ими три оставшиеся банки с оливками и бутылку из-под вина (все, что сохранилось), после чего влили уксус из оливок. Таким образом, мы отложили около трех фунтов черепахи, намереваясь не прикасаться к ней, пока не съедим остальное. Мы решили ограничиться примерно четырьмя унциями мяса в день; таким образом, всего этого нам хватило бы на тринадцать дней. Сильный ливень с сильным громом и молниями разразился около сумерек, но длился так недолго, что нам удалось набрать всего около половины пинты воды. Все это, по общему согласию, было передано Августу, который теперь, казалось, находился в последней крайности. Он выпил воду с простыни, когда мы ее поймали (мы держали ее над ним, пока он лежал, чтобы вода стекала ему в рот), потому что теперь у нас не осталось ничего, способного удерживать воду, если только мы не решили вылить вино из графина или несвежую воду из кувшина. К любому из этих способов можно было бы прибегнуть, если бы душ продолжался.
  Казалось, что сквозняк не принес страдальцу никакой пользы. Его рука была совершенно черной от запястья до плеча, а ноги были как лед. Мы каждую минуту ожидали, что увидим, как он испустит последний вздох. Он был ужасно истощен; настолько, что, хотя он весил сто двадцать семь фунтов, когда уезжал из Нантакета, сейчас он весил не больше сорока-пятидесяти, самое большее. Его глаза были глубоко запавшими и едва заметными, а кожа на щеках обвисла настолько, что не позволяла ему без особого труда пережевывать пищу или даже глотать какую-либо жидкость.
  1 августа. Все та же тихая погода с невыносимо жарким солнцем. Сильно страдал от жажды, вода в кувшине была абсолютно гнилой и кишела паразитами. Тем не менее мы ухитрились проглотить его, смешав с вином; наша жажда, однако, мало утолилась. Мы находили большее облегчение, купаясь в море, но могли прибегать к этому средству только через длительные промежутки времени из-за постоянного присутствия акул. Теперь мы ясно видели, что Августа спасти невозможно; что он, очевидно, умирает. Мы ничего не могли сделать, чтобы облегчить его страдания, которые казались огромными. Около двенадцати часов он скончался в сильных конвульсиях, не произнеся ни слова в течение нескольких часов. Его смерть наполнила нас самыми мрачными предчувствиями и оказала такое сильное влияние на наш дух, что мы целый день неподвижно сидели у трупа и разговаривали друг с другом только шепотом. Только после наступления темноты мы набрались смелости встать и выбросить тело за борт. Тогда она была невыразимо отвратительна и настолько разложилась, что, когда Питерс попытался поднять ее, у него в руках оторвалась целая ножка. Когда гниющая масса соскользнула с борта судна в воду, в отблеске фосфоресцирующего света, которым оно было окружено, мы ясно увидели семь или восемь крупных акул, лязг ужасных зубов которых, когда они разрывали добычу на куски, был слышен на расстоянии мили. Мы внутренне сжались от крайнего ужаса при этом звуке.
  2 августа. Та же пугающе тихая и жаркая погода. Рассвет застал нас в состоянии прискорбного уныния, а также физического истощения. Вода в кувшине теперь была абсолютно бесполезна, превратившись в густую студенистую массу; ничего, кроме устрашающего вида червей, смешанных со слизью. Мы выбросили его и хорошо вымыли кувшин в море, после чего налили в него немного уксуса из наших бутылок с маринованной черепахой. Нашу жажду теперь едва можно было утолить, и мы тщетно пытались утолить ее вином, которое, казалось, только подливало масла в огонь и доводило нас до высокой степени опьянения. Впоследствии мы попытались облегчить наши страдания, смешав вино с морской водой; но это немедленно вызвало сильнейшие приступы рвоты, так что мы больше никогда к этому не прибегали. В течение всего дня мы с тревогой искали возможности искупаться, но безрезультатно, потому что остов был теперь полностью осажден со всех сторон акулами — без сомнения, теми самыми чудовищами, которые пожрали нашего бедного товарища накануне вечером и которые с минуты на минуту ожидали другого подобного пиршества. Это обстоятельство вызвало у нас самое горькое сожаление и наполнило нас самыми гнетущими и меланхолическими предчувствиями. Мы испытали неописуемое облегчение от купания, и то, что этот ресурс был отрезан таким ужасным образом, было больше, чем мы могли вынести. Более того, мы не были полностью избавлены от опасения непосредственной опасности, ибо малейший промах или ложное движение сразу же бросили бы нас в зону досягаемости этих прожорливых рыб, которые часто нападали прямо на нас, подплывая с подветренной стороны. Никакие крики или усилия с нашей стороны, казалось, не встревожили их. Даже когда Питерс ударил топором одного из самых крупных и сильно ранил, он упорствовал в своих попытках прорваться туда, где были мы. В сумерках появилось облако, но, к нашему крайнему огорчению, прошло мимо, не рассеявшись. Совершенно невозможно представить себе наши страдания от жажды в этот период. Мы провели бессонную ночь как из-за этого, так и из-за страха перед акулами.
  3 августа. Никакой надежды на спасение, а бриг все больше и больше кренился, так что теперь мы вообще не могли удержаться на палубе. Занялись тем, что запасли наше вино и черепаховое мясо, чтобы не потерять их в случае, если мы перевернемся. Вытащил два толстых шипа из фок-мачты и с помощью топора вонзил их в корпус с наветренной стороны на расстоянии пары футов от воды, причем это было не очень далеко от киля, так как мы стояли почти на бревенчатых концах. К этим пикам мы теперь привязали наши припасы, поскольку они были в большей безопасности, чем их прежнее положение под цепями. Целый день мучились от жажды — не было возможности искупаться из-за акул, которые не оставляли нас ни на минуту. Оказалось, что невозможно уснуть.
  4 августа. Незадолго до рассвета мы заметили, что корпус кренится, и встрепенулись, чтобы не быть сброшенными движением. Сначала крен был медленным и постепенным, и мы ухитрились очень удачно перебраться с наветренной стороны, предусмотрительно оставив веревки свисать с шипов, которые мы вбили для провизии. Но мы недостаточно рассчитали ускорение толчка, потому что вскоре крен стал слишком сильным, чтобы мы могли поспевать за ним; и, прежде чем кто-либо из нас понял, что должно произойти, мы обнаружили, что нас яростно швыряет в море, и мы барахтаемся на глубине нескольких морских саженей под поверхностью, а огромный корпус находится прямо над нами.
  Уходя под воду, я был вынужден отпустить веревку; и, обнаружив, что я полностью нахожусь под судном, а силы мои почти иссякли, я почти не боролся за жизнь и через несколько секунд смирился с тем, что умру. Но и здесь я был обманут, не приняв во внимание естественный отскок корпуса в наветренную сторону. Поднявшийся вверх водоворот, вызванный частичным откатыванием судна назад, вынес меня на поверхность еще сильнее, чем я был погружен под воду. Вынырнув, я оказался примерно в двадцати ярдах от остова, насколько я мог судить. Она лежала килем кверху, яростно раскачиваясь из стороны в сторону, и море во всех направлениях вокруг было сильно взволновано и полно сильных водоворотов. Я ничего не мог разглядеть от Питерса. В нескольких футах от меня плавала бочка из-под масла, а вокруг были разбросаны другие предметы с брига.
  Больше всего я боялся теперь акул, которые, как я знал, были поблизости. Чтобы удержать их, по возможности, от приближения ко мне, я энергично разбрызгивал воду обеими руками и ногами, подплывая к туше, создавая массу пены. Я не сомневаюсь, что этому средству, каким бы простым оно ни было, я был обязан своим спасением; ибо море вокруг брига, как раз перед тем, как он перевернулся, было так переполнено этими чудовищами, что я, должно быть, действительно соприкасался с некоторыми из них во время моего продвижения. Однако, по счастливой случайности, я благополучно добрался до борта судна, хотя и был настолько ослаблен приложенным мною усилием, что никогда бы не смог взобраться на него, если бы не своевременная помощь Питерса, который теперь, к моей великой радости, появился (вскарабкавшись на киль с противоположной стороны корпуса) и бросил мне конец веревки — одной из тех, что были прикреплены к шипам.
  Едва избежав этой опасности, наше внимание теперь было обращено на ужасающую неизбежность другой — абсолютного голода. Весь наш запас провизии был выброшен за борт, несмотря на все наши старания добыть его; и, не видя больше ни малейшей возможности раздобыть еще, мы оба впали в отчаяние, громко рыдая, как дети, и ни один из нас не пытался утешить другого. Такая слабость едва ли может быть понята, и тем, кто никогда не находился в подобном положении, она, без сомнения, покажется неестественной; но следует помнить, что наш интеллект был настолько полностью расстроен долгим курсом лишений и ужаса, которым мы подвергались, что в тот период нас нельзя было справедливо рассматривать в свете разумных существ. В последующих опасностях, почти столь же серьезных, если не еще больших, я стойко переносил все невзгоды своего положения, и Питерс, как мы увидим, проявил стоическую философию, почти столь же невероятную, как его нынешняя детская пассивность и слабоумие — ментальное состояние имело значение.
  Опрокидывание брига, даже с последующей потерей вина и черепахи, на самом деле не сделало бы наше положение более плачевным, чем раньше, если бы не исчезновение постельного белья, с помощью которого мы до сих пор могли собирать дождевую воду, и кувшина, в котором мы держали ее, когда ловили; ибо мы обнаружили, что все дно, на расстоянии двух или трех футов от изгибов до киля, вместе с самим килем, было густо покрыто крупными ракушками, которые оказались превосходной и очень питательной пищей. . Таким образом, в двух важных отношениях несчастный случай, которого мы так сильно боялись, оказался скорее выгодой, чем ущербом; он открыл нам запас провизии, который мы не смогли бы израсходовать, используя его умеренно, за месяц; и это в значительной степени способствовало нашему комфорту в том, что касается положения, поскольку мы чувствовали себя гораздо спокойнее и подвергались бесконечно меньшей опасности, чем раньше.
  Однако трудности, связанные с получением воды, ослепили нас и не позволили увидеть все преимущества изменения нашего положения. Чтобы быть готовыми воспользоваться, насколько это возможно, любым возможным ливнем, мы сняли рубашки, чтобы воспользоваться ими так же, как простынями, — не надеясь, конечно, получить таким образом больше, даже при самых благоприятных обстоятельствах, чем половину жабры за раз. В течение дня не появилось ни малейшего признака облачности, и муки нашей жажды были почти невыносимыми. Ночью Питерс проспал около часа беспокойным сном, но мои сильные страдания не позволяли мне сомкнуть глаза ни на мгновение.
  5 августа. Сегодня поднявшийся легкий ветерок разнес нас по огромному количеству морских водорослей, среди которых нам посчастливилось найти одиннадцать маленьких крабов, которые послужили нам отличным обедом. Поскольку их панцири были довольно мягкими, мы съели их целиком и обнаружили, что они утоляли нашу жажду гораздо меньше, чем ракушки. Не увидев никаких следов акул среди водорослей, мы также отважились искупаться и оставались в воде четыре или пять часов, в течение которых наша жажда очень ощутимо уменьшилась. Мы значительно освежились и провели ночь несколько более комфортно, чем раньше, нам обоим удалось немного поспать.
  6 августа. В этот день нас осчастливил проливной дождь, продолжавшийся примерно с полудня до наступления темноты. Теперь мы горько сожалели о потере нашего кувшина и графинчика, ибо, несмотря на то, что у нас было мало средств для сбора воды, мы могли бы наполнить один из них, если не оба. Как бы то ни было, мы ухитрились утолить жажду, подождав, пока рубашки пропитаются, а затем отжав их так, чтобы благодарная жидкость потекла нам в рот струйкой. За этим занятием мы провели весь день.
  7 августа. Как раз на рассвете мы оба в одно и то же мгновение заметили парус на востоке, который, очевидно, направлялся к нам! Мы приветствовали великолепное зрелище долгим, хотя и слабым криком восторга; и немедленно начали подавать все возможные сигналы, раздувая рубашки в воздухе, подпрыгивая так высоко, как позволяло наше слабое состояние, и даже крича во всю силу наших легких, хотя судно находилось не менее чем в пятнадцати милях от нас. Однако она все еще продолжала приближаться к нашему корпусу, и мы чувствовали, что, если бы она только придерживалась своего нынешнего курса, она должна была бы в конце концов подойти настолько близко, чтобы заметить нас. Примерно через час после того, как мы впервые обнаружили его, мы могли ясно видеть людей на его палубах. Это была длинная, низкая и щегольски выглядящая марсельная шхуна с черным шаром на фок-марселе, и, по-видимому, у нее был полный экипаж. Теперь мы встревожились, ибо с трудом могли представить себе, что она не заметила нас, и опасались, что она намеревалась оставить нас погибать такими, какие мы есть, — акт дьявольского варварства, который, каким бы невероятным это ни казалось, неоднократно совершался в море при обстоятельствах, очень похожих, и существами, которые считались принадлежащими к человеческому виду. {*2} Однако в данном случае, по милости Божьей, нам было суждено быть счастливо обманутыми; ибо вскоре мы заметили внезапную суматоху на палубе незнакомца, который сразу же после этого поднял британский флаг и, по ветру, направился прямо на нас. Еще через полчаса мы оказались в ее каюте. Ею оказалась Джейн Гай из Ливерпуля, капитан Гай, направлявшаяся за тюленями и торговлей в Южные моря и Тихий океан.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 14
  "Джейн Гай" была красивой парусной шхуной водоизмещением сто восемьдесят тонн. Она была необычайно крута на носу, а при ветре и в умеренную погоду - самым быстрым парусником, который я когда-либо видел. Однако ее качества как грубой морской лодки были не столь хороши, а осадка была слишком велика для того ремесла, к которому она была предназначена. Для этой специфической службы желательно судно большего размера с небольшой пропорциональной осадкой — скажем, судно водоизмещением от трехсот до трехсот пятидесяти тонн. Судно должно быть оснащено барком и в других отношениях отличаться конструкцией от обычных кораблей Южных морей. Абсолютно необходимо, чтобы оно было хорошо вооружено. У нее должно быть, скажем, десять или двенадцать двенадцатифунтовых карронад и две или три длинные двенадцатифунтовые винтовки с медными мушкетонами и водонепроницаемыми подлокотниками для каждого верха. Его якоря и канаты должны быть гораздо большей прочности, чем требуется для любого другого вида торговли, и, прежде всего, его команда должна быть многочисленной и умелой — не меньше, для такого судна, как я описал, пятидесяти или шестидесяти здоровых мужчин. Команда "Джейн Гай" состояла из тридцати пяти человек, все опытные моряки, не считая капитана и помощника капитана, но она не была так хорошо вооружена или иным образом экипирована, как мог бы пожелать штурман, знакомый с трудностями и опасностями этого ремесла.
  Капитан Гай был джентльменом с очень вежливыми манерами и значительным опытом работы на южных перевозках, которым он посвятил большую часть своей жизни. Однако ему не хватало энергии и, следовательно, того предприимчивого духа, который здесь так необходим. Он был совладельцем судна, на котором плавал, и был наделен дискреционными полномочиями курсировать в Южных морях за любым грузом, который мог подвернуться под руку. На борту у него были, как обычно в таких путешествиях, бусы, зеркала, огниво, топоры, топорища, пилы, тесла, рубанки, стамески, долбежки, буравчики, напильники, бритвы, рашпили, молотки, гвозди, ножи, ножницы, бритвы, иглы, нитки, посуда, ситец, безделушки и другие подобные предметы.
  Шхуна вышла из Ливерпуля десятого июля, двадцать пятого пересекла Тропик Рака под двадцатью градусами западной долготы и двадцать девятого достигла Сала, одного из островов Зеленого Мыса, где набрала соли и других предметов, необходимых для путешествия. Третьего августа она покинула Мыс Вердс и взяла курс на юго-запад, направляясь к побережью Бразилии, чтобы пересечь экватор между меридианами двадцать восьмого и тридцатого градусов западной долготы. Этим курсом обычно следуют суда, направляющиеся из Европы к мысу Доброй Надежды или по этому маршруту в Ост-Индию. Двигаясь таким образом, они избегают штилей и сильных встречных течений, которые постоянно преобладают у побережья Гвинеи, в то время как, в конце концов, оказывается, что это кратчайший путь, поскольку впоследствии никогда не ослабевают западные ветры, по которым можно добраться до мыса. Капитан Гай намеревался сделать свою первую остановку на Земле Кергелена — я даже не знаю, по какой причине. В день, когда нас подобрали, шхуна находилась у мыса Сен-Рок на тридцать одном градусе западной долготы; так что, когда нас обнаружили, нас, вероятно, отнесло с севера на юг не менее чем на двадцать пять градусов!
  На борту "Джейн Гай" к нам относились со всей добротой, какой требовала наша бедственная ситуация. Примерно через две недели, в течение которых мы продолжали держать курс на юго-восток при слабом бризе и хорошей погоде, Питерс и я полностью оправились от последствий наших недавних лишений и ужасных страданий, и мы начали вспоминать то, что произошло, скорее как страшный сон, от которого мы счастливо пробудились, чем как события, имевшие место в трезвой и обнаженной реальности. С тех пор я обнаружил, что этот вид частичного забвения обычно вызывается внезапным переходом, будь то от радости к печали или от печали к радости — степень забвения пропорциональна степени разницы в обмене. Таким образом, в моем собственном случае я теперь чувствую невозможность осознать всю степень страданий, которые я пережил за дни, проведенные на скитальце. Запоминаются сами инциденты, но не те чувства, которые они вызывали в момент их возникновения. Я только знаю, что когда они все-таки произошли, я тогда подумал, что человеческая природа не может вынести больше такой агонии.
  Мы продолжали наше плавание в течение нескольких недель без каких-либо происшествий, имеющих большее значение, чем случайные встречи с китобойными судами, и чаще всего с черным, или правильным китом, называемым так в отличие от спермацета. Однако в основном они были найдены к югу от двадцать пятой параллели. Шестнадцатого сентября, находясь в окрестностях мыса Доброй Надежды, шхуна столкнулась с первым сколько-нибудь сильным штормом с тех пор, как покинула Ливерпуль. В этом районе, но чаще к югу и востоку от мыса (мы находились к западу), мореплавателям часто приходится бороться со штормами, дующими с севера, которые бушуют с большой яростью. Они всегда приносят с собой сильное волнение, и одной из их наиболее опасных особенностей является мгновенное изменение направления ветра, что почти наверняка происходит во время шторма наибольшей силы. Настоящий ураган будет дуть в один момент с севера или северо-востока, а в следующий не будет ощущаться ни малейшего дуновения ветра в этом направлении, в то время как с юго-запада он налетит внезапно с почти невообразимой силой. Яркое пятно на юге - верный предвестник перемен, и поэтому суда могут принимать надлежащие меры предосторожности.
  Было около шести утра, когда налетел белый шквал и, как обычно, с севера. К восьми часам оно очень усилилось и обрушило на нас одно из самых огромных морей, которые я когда-либо видел. Все было сделано настолько плотно, насколько это было возможно, но шхуна чрезмерно качалась и демонстрировала свои плохие качества как морская лодка, при каждом погружении опрокидывая бак и с величайшим трудом выбираясь из одной волны, прежде чем ее захлестнула другая. Незадолго до захода солнца яркая точка, которую мы высматривали, появилась на юго-западе, а через час мы заметили маленький головной парус, который мы несли, вяло хлопающий на мачте. Еще через две минуты, несмотря на все приготовления, нас, как по волшебству, швырнуло на бревна, и, пока мы лежали, над нами образовалась сплошная пена. Однако удар с юго-запада, к счастью, оказался не более чем шквалом, и нам посчастливилось выровнять судно без потери лонжерона. Сильное волнение в море доставляло нам большие неприятности в течение нескольких часов после этого, но к утру мы оказались почти в таком же хорошем состоянии, как и до шторма. Капитан Гай считал, что ему удалось спастись немногим менее чем чудом.
  Тринадцатого октября мы увидели остров принца Эдуарда на 46 градусах 53’ южной широты, 37 градусах 46’ Восточной долготы. Два дня спустя мы оказались у острова Одержимости и вскоре миновали острова Крозе, расположенные на 42 градусах 59’ Южной широты, 48 градусах Восточной долготы. Восемнадцатого числа мы достигли острова Кергелен, или Острова Отчаяния, в южной части Индийского океана, и бросили якорь в гавани Рождества, глубина которой составляла четыре морских сажени.
  Этот остров, или, скорее, группа островов, находится к юго-востоку от мыса Доброй Надежды и удален от него почти на восемьсот лиг. Впервые он был обнаружен в 1772 году французом бароном де Кергуленом, или Кергелен, который, считая, что эта земля является частью обширного южного континента, сообщил домой информацию на этот счет, которая в то время вызвала большой ажиотаж. Правительство, взявшись за это дело, отправило барона обратно в следующем году с целью критического изучения его нового открытия, когда ошибка была обнаружена. В 1777 году капитан Кук присоединился к той же группе и дал главному из них название Острова Отчаяния, которого он, безусловно, вполне заслуживает. Однако, приблизившись к земле, мореплаватель может быть вынужден предположить обратное, поскольку склоны большинства холмов с сентября по март покрыты очень яркой зеленью. Этот обманчивый внешний вид вызван небольшим растением, напоминающим камнеломку, которое в изобилии растет большими участками на разновидности осыпающегося мха. Кроме этого растения, на острове почти нет признаков растительности, если не считать какой-нибудь грубой травы возле гавани, немного лишайника и кустарника, похожего на капусту, пускающую семена, и имеющего горький и едкий вкус.
  Местность холмистая, хотя ни один из холмов нельзя назвать высоким. Их вершины постоянно покрыты снегом. Есть несколько гаваней, из которых Рождественская гавань является наиболее удобной. Это первое, что встречается на северо-восточной стороне острова после прохождения мыса Франсуа, который образует северный берег и своей своеобразной формой служит отличительной чертой гавани. Его выступающая точка заканчивается высокой скалой, в которой находится большое отверстие, образующее естественную арку. Вход в него находится на 48 градусах 40’ южной широты, 69 градусах 6’ восточной долготы. Проходя здесь, можно найти хорошую якорную стоянку под прикрытием нескольких небольших островов, которые образуют достаточную защиту от всех восточных ветров. Двигаясь дальше на восток от этой якорной стоянки, вы попадаете в Уосп-Бэй, в начале гавани. Это небольшая впадина, совершенно не имеющая выхода к морю, в которую можно углубиться на четыре сажени и найти якорную стоянку на глубине от десяти до трех с твердым глинистым дном. Корабль мог бы стоять здесь со своим лучшим укрытием круглый год без всякого риска. К западу, у истоков Уосп-Бэй, протекает небольшой ручей с отличной водой, которую легко добыть.
  На острове Кергелен до сих пор можно встретить несколько видов тюленей с мехом и шерстью, а также множество морских слонов. Племена пернатых обнаружены в большом количестве. Пингвинов очень много, и их существует четыре разных вида. Королевский пингвин, названный так из-за своего размера и красивого оперения, является самым крупным. Верхняя часть тела обычно серая, иногда с сиреневым оттенком; нижняя часть чистейшего белого цвета, какой только можно себе представить. Голова глянцевая и наиболее блестяще-черная, лапы также. Главная красота оперения, однако, заключается в двух широких полосах золотого цвета, которые проходят от головы до груди. Клюв длинный, либо розовый, либо ярко-алый. Эти птицы ходят прямо, с величественной осанкой. Они высоко держат голову, их крылья опущены, как две руки, и, поскольку их хвосты выступают из тела на одной линии с ногами, сходство с человеческой фигурой очень поразительно и могло бы ввести в заблуждение зрителя при случайном взгляде или в вечернем мраке. Королевские пингвины, которых мы встретили на Земле Кергелен, были крупнее гуся. Другие виды - макаронные, ослиные и лежбищенские пингвины. Они намного меньше, менее красивы в оперении и отличаются в других отношениях.
  Помимо пингвина, здесь водится много других птиц, среди которых можно упомянуть морских курочек, голубых петрелей, чироков, уток, порт-эгмонтских кур, шалунов, капских голубей, нелли, морских ласточек, крачек, чаек, цыплят матушки Кэри, гусей матушки Кэри или большого петреля и, наконец, альбатроса.
  Большой петрель размером с обыкновенного альбатроса и плотояден. Его часто называют костоломом, или скоповым петрелем. Они совсем не застенчивы и, при правильном приготовлении, являются вкусной едой. В полете они иногда проплывают очень близко к поверхности воды, расправив крылья, при этом, по-видимому, ни в малейшей степени не двигая ими и не прилагая к ним никаких усилий.
  Альбатрос - одна из самых крупных и свирепых птиц Южных морей. Он относится к виду чаек и хватает свою добычу на лету, никогда не выходя на сушу, кроме как с целью размножения. Между этой птицей и пингвином существует самая необычная дружба. Их гнезда построены с большим единообразием по плану, согласованному между двумя видами — гнезда альбатроса расположены в центре небольшого квадрата, образованного гнездами четырех пингвинов. Мореплаватели сошлись во мнении, что скопление таких стоянок называется лежбищем. Эти лежбища часто описывались, но поскольку мои читатели, возможно, не все видели эти описания и поскольку у меня еще будет возможность поговорить о пингвинах и альбатросах, не лишним будет сказать здесь кое-что об их образе жизни.
  Когда наступает сезон насиживания, птицы собираются в огромных количествах и в течение нескольких дней, по-видимому, обдумывают, как им следует поступить. Наконец они приступают к действиям. Выбирается ровный участок земли подходящей площади, обычно составляющий три или четыре акра, и расположенный как можно ближе к морю, оставаясь при этом вне его досягаемости. Место выбирается с учетом ровности поверхности, и предпочтительно то, которое наименее загромождено камнями. Устроив это дело, птицы единодушно и, по—видимому, движимые одним умом, с математической точностью вычерчивают либо квадрат, либо другой параллелограмм, который лучше всего соответствует характеру местности и имеет размер, достаточный для того, чтобы легко разместить всех собранных птиц, и не более, - в данном конкретном случае, по-видимому, они намерены воспрепятствовать доступу будущих отставших, которые не участвовали в работах по обустройству лагеря. Одна сторона обозначенного таким образом места проходит параллельно кромке воды и остается открытой для входа или выхода.
  Определив границы лежбища, колония теперь начинает очищать его от всех видов мусора, подбирая камень за камнем и перенося их за пределы линий и вплотную к ним, чтобы образовать стену с трех внутренних сторон. Прямо внутри этой стены образуется идеально ровная и гладкая дорожка шириной от шести до восьми футов, которая огибает лагерь и, таким образом, служит целям общего променада.
  Следующий процесс заключается в разделении всей площади на маленькие квадраты точно равного размера. Это достигается путем образования узких, очень ровных дорожек, пересекающих друг друга под прямым углом по всей протяженности лежбища. На каждом пересечении этих дорожек строится гнездо альбатроса, а в центре каждого квадрата — гнездо пингвина - таким образом, каждого пингвина окружают четыре альбатроса, а каждого альбатроса - такое же количество пингвинов. Гнездо пингвина состоит из ямки в земле, очень неглубокой, глубины которой едва хватает для того, чтобы не выкатилось ее единственное яйцо. Альбатрос устроен несколько менее просто: он сооружает холмик высотой около фута и двух в диаметре. Он сделан из земли, морских водорослей и ракушек. На его вершине она строит свое гнездо.
  Птицы проявляют особую осторожность, чтобы ни на мгновение не оставлять свои гнезда незанятыми в течение периода насиживания или даже до тех пор, пока молодое потомство не станет достаточно сильным, чтобы заботиться о себе самостоятельно. Пока самец отсутствует в море в поисках пищи, самка остается на дежурстве, и только по возвращении своего партнера она отваживается выйти за границу. Яйца вообще никогда не остаются непокрытыми - когда одна птица покидает гнездо, другая кладет птенцов рядом с ней. Эта предосторожность становится необходимой из-за воровских наклонностей, распространенных на лежбище, обитатели которого без колебаний крадут яйца друг у друга при каждом удобном случае.
  Хотя есть несколько лежбищ, в которых пингвин и альбатрос являются единственной популяцией, все же в большинстве из них можно встретить разнообразных океанических птиц, пользующихся всеми гражданскими привилегиями и разбрасывающих свои гнезда тут и там, где они могут найти место, никогда, однако, не нарушая местообитаний более крупных видов. Внешний вид таких лагерей, если смотреть на них издалека, чрезвычайно необычен. Вся атмосфера непосредственно над поселением затемнена огромным количеством альбатросов (смешанных с более мелкими племенами), которые постоянно парят над ним, либо направляясь к океану, либо возвращаясь домой. В то же время можно наблюдать толпу пингвинов, некоторые из которых проходят взад и вперед по узким аллеям, а некоторые маршируют с присущей им военной выправкой по общей прогулочной площадке, окружающей лежбище. Короче говоря, как бы мы ни рассматривали это, ничто не может быть более удивительным, чем дух размышления, проявляемый этими пернатыми существами, и, несомненно, ничто не может быть лучше рассчитано для того, чтобы вызвать размышления в каждом хорошо отрегулированном человеческом интеллекте.
  На следующее утро после нашего прибытия в Кристмас-Харбор старший помощник капитана, мистер Паттерсон, сел в шлюпки и (хотя сезон был еще довольно ранний) отправился на поиски тюленей, оставив капитана и его молодого родственника на мысе бесплодной земли к западу, поскольку у них были какие-то дела, суть которых я не мог установить, в глубине острова. Капитан Гай взял с собой бутылку, в которой лежало запечатанное письмо, и направился с того места, где он был высажен на берег, к одной из самых высоких вершин в этом месте. Вероятно, его замысел состоял в том, чтобы оставить письмо на этой высоте для какого-нибудь судна, которое, как он ожидал, придет за ним. Как только мы потеряли его из виду, мы продолжили (Питерс и я были в лодке помощника капитана) наш круиз вокруг побережья в поисках тюленей. Этим делом мы были заняты около трех недель, с особой тщательностью исследуя каждый уголок не только Земли Кергелен, но и нескольких небольших островов в окрестностях. Однако наши труды не увенчались каким-либо важным успехом. Мы видели великое множество морских котиков, но они были чрезвычайно пугливы, и, приложив величайшие усилия, мы смогли добыть всего триста пятьдесят шкурок. Морских слонов было много, особенно на западном побережье материка, но из них мы убили только двадцать, и то с большим трудом. На небольших островах мы обнаружили довольно много волосатых тюленей, но не приставали к ним. Мы вернулись на шхуну одиннадцатого, где нашли капитана Гая и его племянника, которые дали очень плохой отзыв о внутренних районах страны, представив их как одну из самых унылых и совершенно бесплодных стран в мире. Они оставались на острове две ночи из-за какого-то недоразумения со стороны второго помощника по поводу отправки со шхуны прогулочной шлюпки, чтобы забрать их.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 15
  Двенадцатого числа мы вышли из гавани Рождества, возвращаясь на запад и оставляя остров Марион, один из островов группы Крозе, слева по борту. После этого мы миновали остров принца Эдуарда, оставив его также слева от нас, затем, держа курс еще севернее, достигли за пятнадцать дней островов Тристан д'Акунья, 37 градусов 8’ южной широты, 12 градусов 8’ западной долготы
  Эта группа, ныне столь хорошо известная и состоящая из трех круглых островов, была впервые открыта португальцами, а затем ее посетили голландцы в 1643 году и французы в 1767 году. Три острова вместе образуют треугольник и удалены друг от друга примерно на десять миль, между ними есть прекрасные открытые проходы. Земля во всех них очень высокая, особенно на Тристан-д'Акунья, собственно так и называемом. Это самый большой из группы, имеющий пятнадцать миль в окружности и настолько возвышенный, что в ясную погоду его можно увидеть на расстоянии восьмидесяти или девяноста миль. Часть суши к северу возвышается более чем на тысячу футов перпендикулярно от моря. Плоскогорье на этой высоте простирается почти до центра острова, и из этого плоскогорья вырастает высокий конус, подобный конусу Тенерифа. Нижняя половина этого конуса покрыта деревьями хорошего размера, но верхняя часть представляет собой голую скалу, обычно скрытую среди облаков и покрытую снегом большую часть года. На острове нет отмелей или других опасностей, берега удивительно крутые, а вода глубокая. На северо-западном побережье есть бухта с пляжем из черного песка, где при условии южного ветра можно легко высадиться на берег с лодок. Здесь можно легко раздобыть много отличной воды; также треску и другую рыбу можно ловить на крючок и леску.
  Следующий по размеру остров, расположенный к западу от группы, называется Недоступный. Его точное местоположение составляет 37 градусов 17’ южной широты, 12 градусов 24’ западной долготы. Он имеет семь или восемь миль в окружности и со всех сторон представляет собой неприступный и обрывистый вид. Его вершина идеально плоская, и вся местность стерильна, на ней ничего не растет, кроме нескольких чахлых кустарников.
  Остров Найтингейл, самый маленький и самый южный, находится на 37 градусах 26’ южной широты, 12 градусах 12’ западной долготы. У его южной оконечности находится высокий выступ скалистых островков; несколько похожих по внешнему виду также видны на северо-востоке. Почва неровная и бесплодная, и ее частично разделяет глубокая долина.
  В соответствующее время года берега этих островов изобилуют морскими львами, морскими слонами, волосатыми тюленями, а также большим разнообразием океанических птиц. Поблизости также много китов. Благодаря легкости, с которой раньше здесь добывали этих различных животных, группу часто посещали с момента ее открытия. Голландцы и французы часто посещали ее в очень ранний период. В 1790 году капитан Паттен из компании ship Industry из Филадельфии достиг Тристан д'Акунья, где он оставался семь месяцев (с августа 1790 года по апрель 1791 года) с целью сбора тюленьих шкур. За это время он собрал не менее пяти тысяч шестисот долларов и говорит, что ему не составило бы труда загрузить большое судно нефтью за три недели. По прибытии он не обнаружил четвероногих, за исключением нескольких диких коз; теперь остров изобилует всеми нашими самыми ценными домашними животными, которые были завезены последующими мореплавателями.
  Я полагаю, что вскоре после визита капитана Паттена капитан Колкхаун с американского брига "Бетси" причалил к самому большому из островов с целью подкрепиться. Он посадил лук, картофель, капусту и великое множество других овощей, которых сейчас можно встретить в изобилии.
  В 1811 году капитан Хейвуд на корабле "Нереус" посетил Тристан. Он нашел там трех американцев, которые жили на острове и готовили тюленьи шкуры и масло. Одного из этих людей звали Джонатан Ламберт, и он называл себя сувереном страны. Он расчистил и обработал около шестидесяти акров земли и обратил свое внимание на выращивание кофейных растений и сахарного тростника, которыми его снабдил американский посланник в Рио-Жанейро. Однако это поселение было окончательно заброшено, и в 1817 году острова перешли во владение британского правительства, которое направило для этой цели отряд с мыса Доброй Надежды. Однако они удерживали их недолго; но после того, как страна стала британским владением, две или три английские семьи поселились там независимо от правительства. Двадцать пятого марта 1824 года "Бервик", капитан Джеффри, следовавший из Лондона в Страну Ван Димена, прибыл в то место, где они нашли англичанина по фамилии Гласс, бывшего капрала британской артиллерии. Он утверждал, что является верховным губернатором островов, и имел под своим контролем двадцать одного мужчину и трех женщин. Он дал очень благоприятный отзыв о целебности климата и плодородии почвы. Население занималось главным образом сбором тюленьих шкур и масла морского слона, которыми они торговали на мысе Доброй Надежды, поскольку Гласс владел небольшой шхуной. На момент нашего прибытия губернатор все еще был постоянным жителем, но его маленькая община увеличилась: на Тристане насчитывалось пятьдесят шесть человек, не считая небольшого поселения из семи человек на острове Найтингейл. У нас не составило труда раздобыть почти все необходимые закуски — овцы, свиньи, быки, кролики, домашняя птица, козы, рыба в большом разнообразии и овощи были в изобилии. Бросив якорь вплотную к большому острову, на расстоянии восемнадцати морских саженей, мы очень удобно взяли на борт все, что хотели. Капитан Гай также приобрел у Гласса пятьсот тюленьих шкур и немного слоновой кости. Мы пробыли здесь неделю, в течение которой преобладали ветры с севера и запада, а погода была несколько туманной. Пятого ноября мы отправились в плавание на юг и запад с намерением провести тщательные поиски группы островов, называемых Аврорами, относительно существования которых существовало большое разнообразие мнений.
  Говорят, что эти острова были открыты еще в 1762 году командиром корабля "Аврора". В 1790 году капитан Мануэль де Оярвидо на корабле Princess, принадлежащем Королевской филиппинской компании, плыл, как он утверждает, непосредственно среди них. В 1794 году испанский корвет "Атревида" отправился с намерением установить их точное местоположение, и в документе, опубликованном Королевским гидрографическим обществом Мадрида в 1809 году, в отношении этой экспедиции используются следующие формулировки: “Корвет "Атревида" проводил в непосредственной близости от них с двадцать первого по двадцать седьмое января все необходимые наблюдения и измерял хронометрами разницу в долготе между этими островами и портом Соледад в Манильясе. Островов три, они расположены почти на одном меридиане; центральный из них довольно низкий, а два других видны на расстоянии девяти лиг”. Наблюдения, сделанные на борту "Атревиды", дают следующие результаты в качестве точного определения местоположения каждого острова. Самый северный находится на 52 градусах 37’ 24” южной широты, 47 градусах 43’15” западной долготы; средний - на 53 градусах 2’ 40”южной широты, 47 градусах 55’15” западной долготы; и самый южный - на 53 градусах 15’ 22”южной широты, 47 градусах 57’15” Западной долготы
  Двадцать седьмого января 1820 года капитан британского военно-морского флота Джеймс Уэддел отплыл с острова Стейтен-Лэнд также в поисках полярных сияний. Он сообщает, что, произведя самые тщательные поиски и пройдя не только непосредственно над местами, указанными командиром "Атревиды", но и во всех направлениях по всей близости от этих мест, он не смог обнаружить никаких признаков суши. Эти противоречивые утверждения побудили других мореплавателей высматривать острова; и, как ни странно, в то время как некоторые исследовали каждый дюйм моря, где они, как предполагается, находятся, и не нашли их, было немало тех, кто положительно заявлял, что они их видели; и даже были близко от их берегов. Капитан Гай намеревался приложить все возможные усилия, чтобы разрешить этот столь странный спорный вопрос. {*3}
  Мы продолжали следовать нашим курсом между югом и западом при переменчивой погоде до двадцатого числа месяца, когда оказались на обсуждаемой территории, находясь на 53 градусах 15’ южной широты, 47 градусах 58’ западной долготы, то есть очень близко к месту, указанному как положение самой южной части группы. Не заметив никаких признаков суши, мы продолжали двигаться к западу от параллели в пятьдесят три градуса южной широты, до меридиана в пятьдесят градусов западной долготы. Затем мы прошли на север до параллели в пятьдесят два градуса южной широты, когда повернули на восток, и придерживались нашей параллели с помощью двойных высот, утренних и вечерних, и меридиональных высот планет и Луны. Пройдя таким образом на восток до меридиана западного побережья Джорджии, мы придерживались этого меридиана до тех пор, пока не оказались на широте, с которой отправились в путь. Затем мы пошли диагональными курсами по всей протяженности морских границ, постоянно наблюдая за верхушкой мачты, и повторяли наше обследование с величайшей тщательностью в течение трех недель, в течение которых погода была удивительно приятной и ясной, без малейшего тумана. Конечно, мы были полностью удовлетворены тем, что, какие бы острова ни существовали в этих окрестностях в любой прежний период, в настоящее время от них не осталось и следа. По возвращении домой я обнаружил, что тот же участок был прослежен с одинаковой тщательностью в 1822 году капитаном Джонсоном с американской шхуны "Генри" и капитаном Морреллом с американской шхуны "Уосп" — в обоих случаях с тем же результатом, что и в нашем.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 16
  Первоначальным намерением капитана Гая, после того как он убедился в полярных сияниях, было пройти Магеллановым проливом вдоль западного побережья Патагонии; но информация, полученная в Тристан-д'Акунья, побудила его взять курс на юг в надежде наткнуться на несколько небольших островов, которые, как говорят, лежат примерно на параллели 60 градусов Южной широты и 41 градусе 20’ западной долготы. На случай, если он не откроет эти земли, он планировал, если сезон окажется благоприятным, двигаться к полюсу. Соответственно, двенадцатого декабря мы отправились в том направлении. Восемнадцатого числа мы оказались около станции, указанной Глассом, и три дня курсировали в этой местности, не обнаружив никаких следов островов, о которых он упоминал. Двадцать первого числа, поскольку погода была необычайно приятной, мы снова отплыли на юг, решив продвинуться этим курсом как можно дальше. Прежде чем приступить к этой части моего повествования, было бы неплохо, к сведению тех читателей, которые уделяли мало внимания прогрессу открытий в этих регионах, дать краткий отчет об очень немногих попытках достичь южного полюса, которые были предприняты до сих пор.
  Смерть капитана Кука была первой, о которой у нас есть какие-либо отчетливые сведения. В 1772 году он отплыл на юг на "Резолюшн" в сопровождении лейтенанта Фурно на "Адвенчуре". В декабре он добрался до пятьдесят восьмой параллели южной широты и 26 градусов 57’ восточной долготы. Здесь он встретился с узкими ледяными полями толщиной около восьми-десяти дюймов, тянущимися на северо-запад и юго-восток. Этот лед был в виде больших лепешек, и обычно он был уложен так плотно, что судну было очень трудно протолкнуться. В это время капитан Кук предположил, судя по огромному количеству видневшихся птиц и по другим признакам, что он находится в непосредственной близости от суши. Он продолжал двигаться на юг, погода была чрезвычайно холодной, пока он не достиг шестьдесят четвертой параллели, на 38 градусах 14’ восточной долготы. Здесь в течение пяти дней стояла мягкая погода с легким бризом, термометр показывал тридцать шесть. В январе 1773 года суда пересекли Северный полярный круг, но не преуспели в проникновении намного дальше; ибо, достигнув 67 градусов 15’ северной широты, они обнаружили, что всякому дальнейшему продвижению препятствует огромное скопление льда, простиравшееся вдоль всего южного горизонта, насколько хватало глаз. Этот лед был самого разного вида, и несколько больших его льдин протяженностью в несколько миль образовывали плотную массу, возвышавшуюся над водой на восемнадцать-двадцать футов. Поскольку сезон был поздний и надежды обойти эти препятствия не оставалось, капитан Кук неохотно повернул на север.
  В ноябре следующего года он возобновил свои поиски в Антарктике. На 59 ® 40’ широты он столкнулся с сильным течением, направленным на юг. В декабре, когда суда находились в широте 67 градусов 31’, долготе 142 градуса 54’ Западной долготы, стоял сильный холод с сильными штормами и туманом. Здесь также в изобилии водились птицы; особенно альбатросы, пингвины и петерели. На 70 градусах 23’ северной широты было обнаружено несколько крупных ледяных островов, и вскоре после этого были замечены снежно-белые облака на юге, указывающие на близость ледяного поля. На 71 градусе 10’ северной широты, 106 градусе 54’ западной долготы мореплаватели, как и прежде, были остановлены огромным замерзшим пространством, которое заполняло всю область южного горизонта. Северный край этого пространства был неровным и изломанным, так плотно прижатым друг к другу, что по нему было совершенно невозможно пройти, и простиравшимся примерно на милю к югу. За ним замерзшая поверхность на некотором расстоянии была сравнительно гладкой, пока не заканчивалась на дальнем плане гигантскими грядами ледяных гор, одна возвышалась над другой. Капитан Кук пришел к выводу, что это обширное месторождение достигает южного полюса или соединяется с континентом. Г-н Дж. Н. Рейнольдс, чьи огромные усилия и настойчивость позволили, наконец, организовать национальную экспедицию, частично с целью исследования этих регионов, так говорит о попытке принятия Решения. “Мы не удивлены, что капитан Кук не смог выйти за пределы 71 градуса 10’ северной широты, но мы поражены тем, что он действительно достиг этой точки на меридиане 106 градусов 54’ западной долготы. Земля Палмера лежит к югу от Шетландских островов, на шестидесяти четырех градусах широты, и имеет тенденцию забираться на юг и запад дальше, чем это удавалось еще ни одному мореплавателю. Кук защищал эту землю, когда его продвижение было остановлено льдами; что, как мы понимаем, всегда должно иметь место в этом месте, и так рано в сезон, как шестое января, — и мы не удивились бы, если бы часть описанных ледяных гор была прикреплена к основной части Земли Палмера или к каким-то другим участкам суши, лежащим дальше к югу и западу ”.
  В 1803 году Александр Российский отправил капитанов Крейценштерна и Лисявского в кругосветное плавание. Пытаясь продвинуться на юг, они продвинулись не дальше 59 градусов 58’, 70 градусов 15’ западной долготы. Здесь они встретились с сильными течениями, направленными на восток. Китов было много, но они не видели льда. Что касается этого путешествия, мистер Рейнольдс замечает, что, если Кройценштерн прибыл туда, куда он прибыл ранее в этом сезоне, он, должно быть, столкнулся со льдом — когда он достиг указанной широты, был март. Ветры, преобладавшие, как обычно, с юга и запада, с помощью течений занесли льдины в этот ледяной регион, ограниченный на севере Джорджией, на востоке Сандвичевой землей и Южными Оркнейскими островами, а на западе Южными Шетландскими островами.
  В 1822 году капитан британского военно-морского флота Джеймс Уэдделл на двух очень маленьких судах проник дальше на юг, чем любой предыдущий мореплаватель, и это тоже без особых трудностей. Он утверждает, что, хотя он часто оказывался зажатым льдами до достижения семьдесят второй параллели, все же, достигнув ее, не было обнаружено ни единой частицы, и что по прибытии на широту 74 градуса 15’ не было видно никаких полей и только трех ледяных островов. Несколько примечательно, что, хотя были замечены огромные стаи птиц и другие обычные признаки суши, и хотя к югу от Шетландских островов неизвестные берега были замечены с вершины мачты, направленной на юг, Уэдделл отвергает идею существования суши в полярных областях юга.
  11 января 1823 года капитан американской шхуны "Уосп" Бенджамин Моррелл отплыл от Земли Кергелена с целью проникнуть как можно дальше на юг. Первого февраля он находился на 64 градусах 52’ южной широты, 118 градусах 27’ восточной долготы. Следующий отрывок взят из его дневника за ту дату. Вскоре ветер посвежел до одиннадцати узлов, и мы воспользовались этой возможностью взять курс на запад; однако, будучи убеждены, что чем дальше мы уходим на юг от шестидесяти четырех градусов широты, тем меньше льда следует опасаться, мы немного повернули к югу, пока не пересекли Полярный круг и не оказались на 69 градусах 15’ Восточной широты. На этой широте не было полевого льда, и в поле зрения было очень мало ледяных островов”.
  Под датой четырнадцатого марта я нахожу также эту запись. “Море теперь полностью освободилось ото льда, и в поле зрения было не более дюжины ледяных островов. В то же время температура воздуха и воды была по меньшей мере на тринадцать градусов выше (более мягкая), чем мы когда-либо находили между шестидесятой и шестьдесят второй южными параллелями. Теперь мы находились на 70 градусах 14’ южной широты, и температура воздуха была сорок семь градусов, а воды - сорок четыре. В этой ситуации я обнаружил, что отклонение составляет 14 градусов 27’ к востоку по азимуту.... Я несколько раз проходил за полярным кругом по разным меридианам и неизменно обнаруживал, что температура как воздуха, так и воды становится все более и более мягкой по мере того, как я продвигаюсь дальше шестьдесят пятого градуса южной широты, и что колебания уменьшаются в той же пропорции. Находясь к северу от этой широты, скажем, между шестидесятью и шестидесятью пятью южными широтами, мы часто испытывали большие трудности в поиске прохода для судна между огромными и почти бесчисленными ледяными островами, некоторые из которых имели от одной до двух миль в окружности и более пятисот футов над поверхностью воды ”.
  Оставшись почти без топлива и воды, без надлежащих инструментов, а также в конце сезона, капитан Моррелл был вынужден повернуть назад, не предпринимая никаких попыток продвинуться дальше на запад, хотя перед ним лежало совершенно открытое море. Он выражает мнение, что, если бы эти непреодолимые соображения не вынудили его отступить, он мог бы проникнуть если не к самому полюсу, то, по крайней мере, к восемьдесят пятой параллели. Я довольно подробно изложил его идеи относительно этих вопросов, чтобы у читателя была возможность увидеть, насколько они подтвердились моим собственным последующим опытом.
  В 1831 году капитан Бриско по найму у господ Эндерби, лондонских китобоев, отправился на бриге "Лайвли" в Южные моря в сопровождении куттера "Тула". Двадцать восьмого февраля, находясь на 66 градусах 30’ южной широты, 47 градусах 31’ восточной долготы, он увидел сушу и “ясно различил сквозь снег черные вершины горного хребта, протянувшегося вдоль восточного побережья”. Он оставался в этом районе в течение всего следующего месяца, но не смог подойти к побережью ближе, чем на десять лиг, из-за штормовой погоды. Обнаружив невозможность совершить дальнейшие открытия в течение этого сезона, он вернулся на север, чтобы перезимовать на Земле Ван Димена.
  В начале 1832 года он снова направился на юг, и четвертого февраля на юго-востоке на 67 градусах 15’ северной широты была замечена земля 69 градусах 29’ Западной долготы. Вскоре выяснилось, что это остров недалеко от мыса страны, которую он открыл первым. Двадцать первого числа того же месяца ему удалось высадиться на последнем и вступить во владение им от имени Вильгельма IV, назвав его островом Аделаиды в честь английской королевы. Эти сведения были доведены до сведения Лондонского королевского географического общества, и это учреждение пришло к выводу, “что существует непрерывный участок суши, простирающийся от 47 градусов 30’ восточной долготы до 69 градусов 29’ западной долготы, проходящий по параллели от шестидесяти шести до шестидесяти семи градусов южной широты”. В связи с этим выводом м-р Рейнольдс замечает: “Мы никоим образом не согласны с его правильностью; открытия Бриско также не оправдывают такого безразличия. Именно в этих пределах Уэддел направился на юг по меридиану к востоку от Джорджии, Сандвичевой земли и Южных Оркнейских и Шетландских островов ”. Мой собственный опыт самым непосредственным образом свидетельствует о ложности вывода, к которому пришло общество.
  Таковы основные попытки, которые были предприняты для проникновения на высокие южные широты, и теперь будет видно, что до плавания "Джейн" оставалось почти триста градусов долготы, на которых Северный полярный круг вообще не пересекался. Конечно, перед нами лежало широкое поле для открытий, и я с чувством величайшего интереса услышал, как капитан Гай выразил свое решение смело продвигаться на юг.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 17
  Мы держали курс на юг в течение четырех дней после того, как отказались от поисков островов Гласса, и вообще не встретили никакого льда. Двадцать шестого числа, в полдень, мы были на 63 градусах 23’ южной широты, 41 градусе 25’ западной долготы. Теперь мы увидели несколько больших ледяных островов и полынью, не имевшую, однако, большой протяженности. Ветры обычно дули с юго-востока или северо-востока, но были очень слабыми. Всякий раз, когда у нас дул западный ветер, что случалось редко, он неизменно сопровождался шквалом дождя. Каждый день у нас выпадало больше или меньше снега. Двадцать седьмого числа столбик термометра показывал тридцать пять.
  1 Января 1828 г. — В этот день мы оказались полностью скованы льдами, и наши перспективы выглядели действительно безрадостными. Все утро с северо-востока дул сильный шторм, и большие куски сугроба били по рулю и стойке с такой силой, что мы все дрожали за последствия. Ближе к вечеру, когда шторм все еще дул с яростью, большое поле впереди разделилось, и мы смогли, взяв с собой кусок паруса, пробиться сквозь более мелкие хлопья к какой-нибудь открытой воде за ними. По мере приближения к этому месту мы постепенно убирали паруса и, наконец освободившись, легли под единственный зарифленный фок.
  2 Января.—Погода теперь была довольно приятной. В полдень мы оказались на 69 градусах 10’южной широты, 42 градусах 20’ западной долготы, пересекли полярный круг. К югу было видно очень мало льда, хотя позади нас лежали большие его поля. В этот день мы соорудили кое-какое зондирующее оборудование, используя большой железный котел, вмещающий двадцать галлонов, и леску длиной в двести морских саженей. Текущее положение мы определили к северу, примерно четверть мили в час. Температура воздуха была сейчас около тридцати трех градусов. Здесь мы обнаружили отклонение в 14 градусов 28’ к востоку по азимуту.
  5 января. — Мы все еще держались на юге без каких-либо очень серьезных препятствий. Однако в это утро, находясь на 73 градусах 15’ восточной широты, 42 градусах 10’ западной долготы, мы снова были остановлены огромным пространством твердого льда. Тем не менее, мы увидели много открытой воды к югу и не сомневались, что в конце концов сможем добраться до нее. Двигаясь на восток вдоль края льдины, мы, наконец, добрались до прохода шириной около мили, по которому к заходу солнца проложили себе путь. Море, в котором мы теперь находились, было густо покрыто ледяными островами, но полевого льда не было, и мы смело продвигались вперед, как и прежде. Холод, казалось, не усилился, хотя у нас очень часто выпадал снег, а время от времени налетали сильные шквалы с градом. В этот день над шхуной пролетали огромные стаи альбатросов, двигаясь с юго-востока на северо-запад.
  7 января.— Море все еще оставалось довольно открытым, так что у нас не было трудностей с удержанием нашего курса. К западу мы увидели несколько айсбергов невероятных размеров, а во второй половине дня прошли совсем рядом с одним из них, вершина которого находилась не менее чем в четырехстах морских саженях от поверхности океана. Его обхват у основания составлял, вероятно, три четверти лиги, и из расщелин в его боках сбегало несколько ручьев воды. Мы оставались в поле зрения этого острова два дня, а потом только потеряли его в тумане.
  10 января. — Сегодня рано утром мы имели несчастье потерять человека за бортом. Это был американец по имени Питер Вреденбург, уроженец Нью-Йорка, и он был одним из самых ценных матросов на борту шхуны. При переходе через носовую часть его нога поскользнулась, и он упал между двумя ледяными глыбами, так и не поднявшись больше. В полдень этого дня мы были на 78 градусах 30’ северной широты, 40 градусах 15’ Западной долготы. Холод стал невыносимым, и с севера и востока на нас постоянно обрушивались шквалы с градом. В этом направлении мы также увидели еще несколько огромных айсбергов, и весь горизонт к востоку, казалось, был покрыт ледяными полями, возвышающимися ярусами, одна масса над другой. Вечером мимо проплыло несколько плавников, и над ними пролетело множество птиц, среди которых были нелли, петерели, альбатросы и крупная птица с ярко-синим оперением. Отклонение здесь по азимуту было меньше, чем до того, как мы пересекли полярный круг.
  12 января. — Наш переход на юг снова выглядел сомнительным, поскольку в направлении полюса не было видно ничего, кроме одной, по-видимому, безграничной льдины, окруженной сплошными горами неровного льда, один обрыв которого угрюмо возвышался над другим. Мы стояли к западу до четырнадцатого числа в надежде найти вход.
  14 Января.— Этим утром мы достигли западной оконечности поля, которое преградило нам путь, и, преодолев его, вышли в открытое море без единого кусочка льда. После зондирования на глубине двухсот морских саженей мы обнаружили здесь течение, направленное к югу со скоростью полумили в час. Температура воздуха была сорок семь градусов, воды - тридцать четыре. Теперь мы плыли на юг, не встречая ни малейшего перерыва до шестнадцатого числа, когда в полдень мы были на 81 градусе 21’ северной широты, 42 градусе западной долготы. Здесь мы снова проследили и обнаружили, что течение по-прежнему движется на юг со скоростью три четверти мили в час. Колебания по азимуту уменьшились, и температура воздуха была мягкой и приятной, столбик термометра показывал пятьдесят один балл. В это время не было обнаружено ни единой крупицы льда. Теперь все находившиеся на борту были уверены в достижении полюса.
  17 января.—Этот день был полон происшествий. Бесчисленные стаи птиц пролетали над нами с юга, и несколько были застрелены с палубы, одна из них, разновидность пеликана, оказалась превосходной пищей. Около полудня с верхушки мачты по левому борту была замечена небольшая льдина, а на ней, по-видимому, находилось какое-то крупное животное. Поскольку погода была хорошей и почти безветренной, капитан Гай приказал выпустить две шлюпки, чтобы посмотреть, что это такое. Дирк Питерс и я сопровождали помощника капитана в шлюпке побольше. Поравнявшись со льдиной, мы увидели, что она находится во владении гигантского существа, принадлежащего к расе арктических медведей, но намного превосходящего по размерам самое крупное из этих животных. Будучи хорошо вооруженными, мы без колебаний атаковали его сразу. В быстрой последовательности было произведено несколько выстрелов, большинство из которых, по-видимому, попали в голову и корпус. Однако, ничуть не обескураженное, чудовище бросилось со льда и поплыло с разинутой пастью к лодке, в которой находились Питерс и я. Из-за замешательства, возникшего среди нас при таком неожиданном повороте событий, никто не был готов немедленно выстрелить во второй раз, и медведю действительно удалось перевалить половину своего огромного тела через наш планшир и схватить одного из людей за поясницу, прежде чем были приняты какие-либо эффективные меры для его отражения. В этой экстремальной ситуации только расторопность и проворство Питерса спасли нас от гибели. Запрыгнув на спину огромного зверя, он вонзил лезвие ножа за шею, одним ударом достигнув спинного мозга. Животное рухнуло в море бездыханным и без борьбы, перекатившись через Питерса, когда тот падал. Последний вскоре пришел в себя, и, когда ему бросили веревку, он закрепил тушу, прежде чем войти в лодку. Затем мы с триумфом вернулись на шхуну, таща за собой наш трофей. При тщательном измерении этот медведь оказался целых пятнадцати футов в длину. Его шерсть была совершенно белой и очень грубой, туго вившейся. Глаза были кроваво-красными и больше, чем у арктического медведя, морда также была более округлой, скорее напоминающей морду бульдога. Мясо было нежным, но чересчур вонючим и рыбным, хотя мужчины с жадностью набросились на него и заявили, что оно превосходно.
  Едва мы причалили к борту, как матрос на верхушке мачты радостно крикнул: “Земля по правому борту!” Теперь вся команда была настороже, и, поскольку с севера и востока очень кстати подул бриз, мы вскоре оказались совсем близко от побережья. Это оказался низкий скалистый островок, около лиги в окружности, совершенно лишенный растительности, если не считать разновидности опунции. Приближаясь к нему с севера, можно увидеть необычный выступ скалы, выступающий в море и имеющий сильное сходство с перевязанными тюками хлопка. Вокруг этого выступа с западной стороны находится небольшая бухта, на дне которой наши лодки произвели удобную посадку.
  Нам не потребовалось много времени, чтобы исследовать каждую часть острова, но, за одним исключением, мы не нашли ничего достойного нашего наблюдения. На южной оконечности мы подобрали у берега наполовину зарытый в груду камней кусок дерева, который, по-видимому, служил носом каноэ. Очевидно, на нем пытались что-то вырезать, и капитану Гаю показалось, что он различил фигуру черепахи, но сходство не поразило меня особенно сильно. Кроме этого носа, если таковой имелся, мы не нашли никаких других признаков того, что какое-либо живое существо когда-либо бывало здесь раньше. Вокруг побережья мы время от времени обнаруживали небольшие льдины, но их было очень мало. Точное местоположение острова (которому капитан Гай дал название Остров Беннета в честь своего партнера по владению шхуной) составляет 82 градуса 50’ южной широты, 42 градуса 20’ западной долготы.
  Теперь мы продвинулись к югу более чем на восемь градусов дальше, чем кто-либо из предыдущих мореплавателей, и море по-прежнему лежало перед нами совершенно открытым. Мы обнаружили также, что колебания равномерно уменьшались по мере нашего продвижения, и, что было еще более удивительно, температура воздуха, а в последнее время и воды, стала более мягкой. Погоду можно было бы даже назвать приятной, и у нас всегда дул устойчивый, но очень слабый бриз с какой-нибудь северной точки компаса. Небо обычно было ясным, время от времени на южном горизонте появлялся легкий туман - однако это неизменно длилось недолго. Нашему взору предстали только две трудности: у нас заканчивалось топливо, и у нескольких членов экипажа появились симптомы цинги. Эти соображения начали внушать капитану Гаю необходимость возвращения, и он часто говорил об этом. Со своей стороны, будучи уверенным в скором прибытии к какой-либо земле на том пути, которым мы следовали, и имея все основания полагать, судя по нынешним обстоятельствам, что мы не обнаружим там бесплодной почвы, встречающейся в более высоких арктических широтах, я горячо настаивал на целесообразности продолжать, по крайней мере, еще несколько дней, в том направлении, которого мы сейчас придерживались. Столь заманчивая возможность решить великую проблему, связанную с Антарктическим континентом, никогда еще не предоставлялась человеку, и, признаюсь, я почувствовал, что меня распирает от негодования по поводу робких и несвоевременных предложений нашего командира. Я действительно верю, что то, от чего я не смог удержаться, чтобы не сказать ему по этому поводу, побудило его двигаться дальше. Поэтому, хотя я не могу не оплакивать самые печальные и кровавые события, которые немедленно последовали за моим советом, я все же должен позволить себе испытывать некоторую степень удовлетворения от того, что сыграл, пусть и отдаленную, роль в раскрытии науке одной из самых захватывающих тайн, которые когда-либо привлекали ее внимание.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 18
  18 Января.— Этим утром {*4} мы продолжили движение на юг при той же приятной погоде, что и раньше. Море было совершенно спокойным, воздух сносно теплым и дул с северо-востока, температура воды была пятьдесят три градуса. Теперь мы снова привели в порядок наше зондирующее снаряжение и, натянув леску на сто пятьдесят саженей, определили направление течения к полюсу со скоростью мили в час. Это постоянное стремление к югу, как из-за ветра, так и течения, вызвало некоторую степень домыслов и даже тревоги в разных частях шхуны, и я отчетливо видел, что это произвело немалое впечатление на ум капитана Гая. Однако он был чрезвычайно чувствителен к насмешкам, и в конце концов мне удалось развеять его опасения смехом. Теперь вариация была очень тривиальной. В течение дня мы видели несколько крупных китов нужного вида, и бесчисленные стаи альбатросов пролетали над судном. Мы также подобрали куст, полный красных ягод, похожих на ягоды боярышника, и тушу необычного на вид наземного животного. Оно было трех футов в длину и всего шести дюймов в высоту, с четырьмя очень короткими лапами, ступни которых были вооружены длинными ярко-алыми когтями и напоминали по материалу коралл. Тело было покрыто прямой шелковистой шерстью, совершенно белой. Хвост был заостренным, как у крысы, и около полутора футов длиной. Голова напоминала кошачью, за исключением ушей — они были оттопырены, как у собаки. Зубы были того же ярко-алого цвета, что и когти.
  19 Января.—Сегодня, находясь на 83 градусах 20’ северной широты, 43 градусах 5’ западной долготы (море было необычайно темного цвета), мы снова увидели землю с верхушки мачты и, при ближайшем рассмотрении, обнаружили, что это один из группы очень больших островов. Берег был обрывистым, а внутренняя часть, казалось, густо поросшая лесом, и это обстоятельство доставило нам большую радость. Примерно через четыре часа после того, как мы впервые обнаружили землю, мы бросили якорь в десяти морских саженях от песчаного дна, в лиге от берега, поскольку сильный прибой с сильной рябью тут и там делал приближение к нему сомнительной целесообразностью. Теперь было приказано спустить две самые большие лодки, и группа хорошо вооруженных людей (среди которых были Питерс и я) отправилась на поиски прохода в рифе, который, по-видимому, окружал остров. После долгих поисков мы обнаружили залив, в который уже входили, когда увидели четыре больших каноэ, отчаленных от берега, наполненных людьми, которые, по-видимому, были хорошо вооружены. Мы ждали, когда они подойдут, и, поскольку они двигались с большой скоростью, вскоре оказались в пределах досягаемости. Капитан Гай приложил белый носовой платок к лопасти весла, когда незнакомцы сделали полную остановку, и разом разразился громкой болтовней, перемежаемой редкими криками, в которых мы могли различить слова "Анаму-му"! и Лама-лама! Они продолжали это по меньшей мере полчаса, в течение которых у нас была хорошая возможность наблюдать за их появлением.
  Всего в четырех каноэ, которые были футов пятьдесят в длину и пять в ширину, находилось сто десять дикарей. Они были примерно обычного роста для европейцев, но более мускулистого телосложения. Их цвет лица был черным как смоль, а волосы густыми и длинными. Они были одеты в шкуры неизвестного черного животного, мохнатые и шелковистые, сшитые так, чтобы они с некоторым мастерством облегали тело, причем волосы были внутри, за исключением тех мест, где они были вывернуты наружу на шее, запястьях и лодыжках. Их оружие состояло в основном из дубинок из темного и, по-видимому, очень тяжелого дерева. Однако у них было замечено несколько копий с кремневыми наконечниками и несколько пращ. Днища каноэ были набиты черными камнями размером с большое яйцо.
  Когда они закончили свою речь (ибо было ясно, что именно для этого они и предназначали свою болтовню), один из них, который, по-видимому, был вождем, встал на носу своего каноэ и сделал нам знак подвести наши лодки поближе к нему. Мы притворились, что не поняли этого намека, решив, что разумнее сохранить, по возможности, интервал между нами, поскольку их число более чем вчетверо превышает наше собственное. Убедившись, что это так, вождь приказал трем другим каноэ держаться подальше, а сам двинулся к нам со своим собственным. Поравнявшись с нами, он вскочил на борт самой большой из наших лодок и уселся рядом с капитаном Гаем, указывая при этом на шхуну и повторяя слово "Анаму-му"! и Лама-лама! Теперь мы возвращаемся на судно, четыре каноэ следуют за нами на небольшом расстоянии.
  Поравнявшись с ним, вождь проявил признаки крайнего удивления и восторга, захлопав в ладоши, хлопнув себя по бедрам и груди и громко расхохотавшись. Его последователи позади присоединились к его веселью, и в течение нескольких минут шум был настолько сильным, что стал абсолютно оглушительным. Когда, наконец, спокойствие было восстановлено, капитан Гай приказал поднять шлюпки в качестве необходимой предосторожности и дал понять старшине (чье имя, как мы вскоре выяснили, было Туу-уит), что мы можем одновременно пускать на палубу не более двадцати его людей. Такой расклад, казалось, его вполне удовлетворил, и он отдал несколько распоряжений каноэ, когда одно из них приблизилось, остальные оставались примерно в пятидесяти ярдах от него. Двадцать дикарей поднялись на борт и принялись бродить по палубе и копошиться среди такелажа, чувствуя себя как дома и с большим любопытством разглядывая каждый предмет.
  Было совершенно очевидно, что они никогда прежде не видели представителей белой расы, от цвета лица которых они, казалось, даже отшатнулись. Они считали Джейн живым существом и, казалось, боялись поранить ее остриями своих копий, осторожно поворачивая их вверх. Нашу команду очень позабавило поведение Too-wit в одном случае. Кок колол дрова рядом с камбузом и случайно вонзил свой топор в палубу, оставив довольно глубокую рану. Шеф немедленно подбежал и, довольно грубо оттолкнув повара в сторону, начал наполовину скулить, наполовину выть, явно выражая сочувствие к тому, что он считал страданиями шхуны, похлопывая и разглаживая рану рукой и промывая ее из ведра с морской водой, стоявшего рядом. Это была та степень невежества, к которой мы не были готовы, и я, со своей стороны, не мог отделаться от мысли, что отчасти это повлияло.
  Когда посетители удовлетворили, насколько могли, свое любопытство относительно наших верхних работ, их впустили вниз, и их изумление превысило все границы. Теперь их изумление, казалось, было слишком глубоким, чтобы выразить его словами, потому что они бродили в тишине, нарушаемой только тихими восклицаниями. Оружие давало им много пищи для размышлений, и им разрешалось брать его в руки и изучать на досуге. Я не думаю, что у них было хоть малейшее подозрение об их действительном использовании, но они скорее приняли их за идолов, видя, с какой заботой мы относились к ним и с каким вниманием мы наблюдали за их движениями при обращении с ними. При виде огромных пушек их изумление удвоилось. Они приблизились к ним со всеми признаками глубочайшего почтения и благоговения, но воздержались от тщательного осмотра. В каюте было два больших зеркала, и это было вершиной их изумления. Ту-уит подошел к ним первым и успел встать посреди каюты лицом к одному и спиной к другому, прежде чем разглядел их. Подняв глаза и увидев свое отражение в стекле, я подумал, что дикарь сойдет с ума; но, резко повернувшись, чтобы отступить, и увидев себя во второй раз в противоположном направлении, я испугался, что он умрет на месте. Никакие уговоры не могли заставить его взглянуть еще раз; бросившись на пол и закрыв лицо руками, он оставался так до тех пор, пока нам не пришлось втащить его на палубу.
  Таким образом, на борт были допущены все дикари, по двадцать человек за раз, причем никому не разрешалось оставаться там в течение всего периода. Мы не заметили у них склонности к воровству, и после их ухода мы не пропустили ни одной вещи. На протяжении всего своего визита они демонстрировали самое дружелюбное поведение. Однако в их поведении были некоторые моменты, которые мы не могли понять; например, мы не могли заставить их приблизиться к нескольким очень безобидным предметам — таким, как паруса шхуны, яйцо, раскрытая книга или миска с мукой. Мы попытались выяснить, нет ли у них среди вещей каких-либо предметов, которые можно было бы использовать в торговле, но обнаружили большие трудности с пониманием. Тем не менее мы разглядели то, что нас очень удивило, - на островах водились большие галлипагосские черепахи, одну из которых мы видели в каноэ Ту-уита. Мы видели также немного биче-де-мер в руках одного из дикарей, который жадно пожирал его в натуральном виде. Эти аномалии — а они были таковыми, если рассматривать их с точки зрения широты, — побудили капитана Гая пожелать тщательного исследования местности в надежде извлечь выгодную выгоду из своего открытия. Что касается меня, то, как бы мне ни хотелось побольше узнать об этих островах, я был еще более серьезно настроен без промедления продолжить путешествие на юг. Погода стояла прекрасная, но никто не знал, как долго она продлится; и, находясь уже на восемьдесят четвертой параллели, когда перед нами было открытое море, течение сильно отклонялось к югу и дул попутный ветер, я не мог терпеливо выслушивать предложение остановиться дольше, чем это было абсолютно необходимо для здоровья команды и принятия на борт достаточного количества топлива и свежей провизии. Я объяснил капитану, что мы могли бы легко составить эту группу по возвращении и перезимовать здесь в случае, если нас скует льдом. В конце концов, он разделил мои взгляды (ибо каким-то образом, едва ли известным мне самому, я приобрел на него большое влияние), и в конце концов было решено, что даже в случае, если мы найдем биш-де-мер, нам следует пробыть здесь всего неделю для вербовки, а затем продвигаться на юг, пока есть возможность. Соответственно, мы сделали все необходимые приготовления и под руководством Ту-уита благополучно провели "Джейн" через риф, бросив якорь примерно в миле от берега, в отличной бухте, совершенно не имеющей выхода к морю, на юго-восточном побережье главного острова, на глубине десяти морских саженей с черным песчаным дном. В устье этой бухты было три прекрасных источника (как нам сказали) с хорошей водой, и мы увидели поблизости изобилие древесины. Четыре каноэ последовали за нами, держась, однако, на почтительном расстоянии. Сам Ту-уит остался на борту и, когда мы бросили якорь, пригласил нас сопровождать его на берег и посетить его деревню в глубине страны. На это капитан Гай согласился, и, поскольку десять дикарей были оставлены на борту в качестве заложников, группа из нас, всего двенадцать человек, приготовилась сопровождать вождя. Мы позаботились о том, чтобы быть хорошо вооруженными, но при этом не выказывать никакого недоверия. На шхуне были сняты все пушки, подняты абордажные сетки и приняты все другие надлежащие меры предосторожности на случай неожиданности. Старшему помощнику было дано указание никого не пускать на борт во время нашего отсутствия и, в случае если мы не появимся в течение двенадцати часов, послать катер с вертлюгом вокруг острова на наши поиски.
  С каждым шагом, который мы делали вглубь страны, нас крепло убеждение, что мы находимся в стране, существенно отличающейся от любой из тех, которые до сих пор посещали цивилизованные люди. Мы не увидели ничего из того, с чем были знакомы раньше. Деревья не были похожи ни на произрастающие в жарких, ни в умеренных, ни в северных холодных зонах и совершенно не походили на те, что произрастают в более низких южных широтах, которые мы уже пересекли. Сами скалы были новыми по своей массе, цвету и слоистости; а сами ручьи, какими бы невероятными они ни казались, имели так мало общего с реками других климатических зон, что мы скрупулезно пробовали их на вкус и, действительно, с трудом заставляли себя поверить, что их свойства были исключительно природными. У небольшого ручья, пересекавшего наш путь (первого, которого мы достигли), Ту-уит и его спутники остановились напиться. Из-за необычного характера воды мы отказались пробовать ее на вкус, предположив, что она загрязнена; и только некоторое время спустя мы пришли к пониманию, что так выглядели ручьи по всей группе. Я затрудняюсь дать четкое представление о природе этой жидкости и не могу сделать этого без лишних слов. Хотя она быстро текла по всем склонам, где это сделала бы обычная вода, все же никогда, за исключением тех случаев, когда она падала каскадом, она не имела обычного вида прозрачности. Тем не менее, на самом деле она была такой же идеально прозрачной, как любая другая известняковая вода, разница заключалась только во внешнем виде. На первый взгляд, и особенно в тех случаях, когда обнаруживался небольшой уклон, он по консистенции напоминал густой настой гуммиарабика на обычной воде. Но это было лишь наименее примечательное из его экстраординарных качеств. Она не была бесцветной и не имела какого-то единого цвета — переливаясь, она представляла глазу все возможные оттенки фиолетового, подобно оттенкам изменчивого шелка. Это изменение оттенка было произведено способом, который вызвал в умах нашей компании такое же глубокое изумление, как зеркало в случае с Too-wit. Набрав полный таз и дав ему хорошенько отстояться, мы увидели, что вся масса жидкости состоит из множества отдельных прожилок, каждая определенного оттенка; что эти прожилки не смешиваются; и что их сцепление было совершенным по отношению к их собственным частицам между собой и несовершенным по отношению к соседним жилам. При прохождении лезвием ножа поперек вен вода немедленно закрывала его, как и у нас, а также при извлечении все следы прохождения ножа были мгновенно уничтожены. Однако, если лезвие было точно пропущено между двумя жилами, происходило полное разделение, которое сила сцепления устраняла не сразу. Феномены этой воды образовали первое определенное звено в той обширной цепи очевидных чудес, с которыми мне было суждено в конце концов столкнуться.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 19
  Мы добирались до деревни почти три часа, так как она находилась более чем в девяти милях вглубь страны, а путь лежал по пересеченной местности. Когда мы проходили мимо, отряд Ту-уита (всего сто десять дикарей на каноэ) на мгновение усилился за счет небольших отрядов, от двух до шести или семи человек, которые присоединялись к нам, как бы случайно, на разных поворотах дороги. В этом было так много системы, что я не мог избавиться от чувства недоверия и рассказал капитану Гаю о своих опасениях. Однако теперь отступать было слишком поздно, и мы пришли к выводу, что наша лучшая безопасность заключается в том, чтобы полностью доверять Ту-уиту. Соответственно, мы двинулись дальше, настороженно следя за маневрами дикарей и не позволяя им разделить наши силы, проталкиваясь между ними. Таким образом, пройдя через крутой овраг, мы наконец достигли того, что, как нам сказали, было единственным скоплением жилищ на острове. Когда мы увидели их, вождь поднял крик и часто повторял слово "Клок-клок", которое, как мы предположили, было названием деревни или, возможно, общим названием деревень.
  Жилища были самого жалкого вида, какие только можно вообразить, и, в отличие от жилищ даже самых низших из диких рас, с которыми знакомо человечество, не имели единообразной планировки. Некоторые из них (и мы обнаружили, что они принадлежали вампу или ямпу, великим людям страны) состояли из дерева, срубленного примерно в четырех футах от корня, с наброшенной на него большой черной шкурой, которая свободными складками свисала на землю. Под этим укрылся дикарь. Другие были сделаны из грубых ветвей деревьев с увядшей листвой на них, уложенных так, чтобы они лежали под углом в сорок пять градусов к глиняной насыпи неправильной формы высотой в пять или шесть футов. Другие, опять же, представляли собой просто ямы, вырытые в земле перпендикулярно и прикрытые такими же ветками, которые убирались, когда жилец собирался войти, и натягивались снова, когда он входил. Несколько из них были построены среди раздвоенных ветвей деревьев в том виде, в каком они стояли, причем верхние ветви были частично срезаны, чтобы опираться на нижние, образуя таким образом более плотное укрытие от непогоды. Большая часть, однако, состояла из небольших неглубоких пещер, по-видимому, выцарапанных в отвесном выступе из темного камня, напоминающего фуллерову землю, которым деревня была ограничена с трех сторон. У входа в каждую из этих примитивных пещер был небольшой камень, который жилец, покидая свое жилище, заботливо ставил перед входом, с какой целью я не мог установить, поскольку сам камень никогда не был достаточного размера, чтобы закрыть отверстие более чем на треть.
  Эта деревня, если она вообще заслуживала такого названия, находилась в довольно глубокой долине, и подойти к ней можно было только с юга, поскольку крутой выступ, о котором я уже говорил, отрезал доступ в других направлениях. Через середину долины протекал бурлящий поток той самой волшебного вида воды, которая была описана выше. Мы видели несколько странных животных около жилищ, все они казались полностью одомашненными. Самое крупное из этих существ строением тела и морды напоминало нашу обычную свинью; хвост, однако, был пушистым, а ноги тонкими, как у антилопы. Его движения были чрезвычайно неуклюжими и нерешительными, и мы никогда не видели, чтобы он пытался бежать. Мы заметили также нескольких животных, очень похожих внешне, но с большей длиной тела и покрытых черной шерстью. Вокруг бегало великое множество ручных птиц, и они, по-видимому, составляли основную пищу туземцев. К нашему удивлению, мы увидели среди этих птиц черного альбатроса в состоянии полного одомашнивания, периодически выходящего в море за пищей, но всегда возвращающегося в деревню как домой и использующего южный берег поблизости в качестве места насиживания. Там к ним, как обычно, присоединились их друзья пеликаны, но эти последние так и не последовали за ними к жилищам дикарей. Среди других видов ручных птиц были утки, очень мало отличающиеся от обычных птиц нашей страны, черные олуши и крупная птица, внешне мало похожая на канюка, но не плотоядная. Рыбы там, казалось, было великое множество. Во время нашего визита мы видели большое количество вяленого лосося, морской трески, голубых дельфинов, макрели, черной рыбы, морского конька, морского угря, рыбы-слона, кефали, камбалы, рыбы-попугая, кожанок, гурнарды, хека, камбалы, паракутаса и бесчисленного множества других разновидностей. Мы также заметили, что большинство из них были похожи на рыб у группы островов Лорд Окленд, расположенных на широте всего пятьдесят один градус южной. Черепаха галлипаго также была очень многочисленна. Мы видели лишь несколько диких животных, и ни одного крупного размера или вида, с которым мы были знакомы. Одна или две змеи устрашающего вида пересекли наш путь, но туземцы не обратили на них особого внимания, и мы пришли к выводу, что они не ядовиты.
  Когда мы с Ту-уитом и его отрядом приблизились к деревне, огромная толпа людей выбежала нам навстречу с громкими криками, среди которых мы могли различить только непрекращающееся "Анаму-му"! и Лама-лама! Мы были очень удивлены, увидев, что, за одним или двумя исключениями, эти новоприбывшие были совершенно голыми, а шкурами пользовались только люди на каноэ. Все оружие страны, по-видимому, также находилось во владении последнего, поскольку среди жителей деревни его не было видно. Там было очень много женщин и детей, причем первые не испытывали недостатка в том, что можно было бы назвать личной красотой. Они были прямыми, высокими и хорошо сложенными, с грацией и свободой осанки, которых нет в цивилизованном обществе. Однако их губы, как и у мужчин, были толстыми и неуклюжими, так что даже при смехе зубы никогда не обнажались. Их волосы были более тонкой текстуры, чем у мужчин. Среди этих обнаженных крестьян было, возможно, десять или двенадцать человек, одетых, как и отряд Ту-уита, в платья из черной кожи и вооруженных копьями и тяжелыми дубинами. Они, по-видимому, имели большое влияние среди остальных, и к ним всегда обращались по титулу Вампу. Они тоже были жильцами дворцов черной кожи. Дом Ту-уита располагался в центре деревни и был намного больше и несколько лучше построен, чем другие в своем роде. Дерево, служившее ему опорой, было срезано на расстоянии двенадцати футов или около того от корня, и прямо под срезом осталось несколько ветвей, которые служили для расширения укрытия и, таким образом, предотвращали его хлопанье по стволу. Покрытие, тоже состоявшее из четырех очень больших шкур, скрепленных вместе деревянными шпажками, было закреплено внизу колышками, вбитыми в землю. Пол был устлан большим количеством сухих листьев вместо ковра.
  К этой хижине нас провели с большой торжественностью, и вслед за нами столпилось как можно больше туземцев. Ту-уит уселся на листья и знаками показал, что мы должны последовать его примеру. Мы так и сделали, и вскоре оказались в ситуации чрезвычайно неудобной, если не сказать критической. Мы были на земле, всего двенадцать человек, а дикари, числом до сорока, сидели на своих окороках так тесно вокруг нас, что, если бы поднялось какое-нибудь волнение, мы оказались бы неспособными пустить в ход наше оружие или даже подняться на ноги. Давление было не только внутри палатки, но и снаружи, где, вероятно, находился каждый человек на всем острове, толпе не давали затоптать нас до смерти только непрекращающиеся усилия и крики Ту-уита. Наша главная безопасность заключалась, однако, в присутствии среди нас самого Ту-уита, и мы решили держаться рядом с ним, как наилучшего шанса выпутаться из дилеммы, пожертвовав им немедленно при первом же проявлении враждебных намерений.
  После некоторых неприятностей некоторая степень спокойствия была восстановлена, когда вождь обратился к нам с очень длинной речью, очень похожей на ту, что произносили в каноэ, за исключением того, что Анаму-му! теперь на них настаивали несколько более настойчиво, чем на лама-ламах! Мы слушали в глубоком молчании до конца этой речи, когда капитан Гай в ответ заверил шефа в своей вечной дружбе и доброй воле, завершив свои слова подарком в виде нескольких нитей синих бус и ножа. В ответ на первое монарх, к большому нашему удивлению, вздернул нос с некоторым выражением презрения, но нож доставил ему самое безграничное удовольствие, и он немедленно заказал ужин. Это блюдо было внесено в палатку через головы слуг и состояло из трепещущих внутренностей неизвестного животного, вероятно, одной из тонконогих свиней, которых мы наблюдали, приближаясь к деревне. Видя, что мы не знаем, как поступить, он начал, подавая нам пример, поглощать ярд за ярдом соблазнительной еды, пока мы не перестали это выносить, и выказал такие явные симптомы бунта желудка, что вызвали у его величества степень изумления, уступающую только тому, которое вызывали зеркала. Мы, однако, отказались от деликатесов, стоявших перед нами, и попытались дать ему понять, что у нас совсем нет аппетита, так как мы только что покончили с сытным ужином.
  Когда монарх покончил со своей трапезой, мы приступили к серии перекрестных допросов всеми изобретательными способами, какие только могли придумать, с целью выяснить, каковы были главные продукты страны и можно ли извлечь из них выгоду. Наконец, он, казалось, понял, что мы имеем в виду, и предложил сопровождать нас в ту часть побережья, где, по его заверениям, биче-де-мер (указывая на экземпляр этого животного) водится в большом изобилии. Мы были рады этой ранней возможности вырваться из-под гнета толпы и выразили свое нетерпение продолжать. Теперь мы вышли из палатки и в сопровождении всего населения деревни последовали за вождем к юго-восточной оконечности острова, недалеко от бухты, где стояло на якоре наше судно. Мы ждали здесь около часа, пока кто-то из дикарей не привел к нашей стоянке четыре каноэ. Затем вся наша компания погрузилась на один из них, и нас понесло на веслах вдоль края упомянутого выше рифа, а другой - еще дальше, где мы увидели гораздо большее количество морской рыбы, чем когда-либо видели самые старые моряки среди нас в тех группах более низких широт, которые наиболее известны этим предметом торговли. Мы оставались вблизи этих рифов ровно столько, чтобы убедиться, что при необходимости легко сможем загрузить этим животным дюжину судов, когда нас подвели к борту шхуны, и расстались с Ту-уитом, заручившись от него обещанием, что он доставит нам в течение двадцати четырех часов столько парусных уток и черепах галлипаго, сколько вмещают его каноэ. Во всем этом приключении мы не заметили в поведении туземцев ничего, что могло бы вызвать подозрение, за единственным исключением систематического усиления их отряда на протяжении всего нашего пути от шхуны к деревне.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 20
  Вождь сдержал свое слово, и вскоре мы были в изобилии снабжены свежей провизией. Черепахи показались нам такими прекрасными, каких мы никогда не видели, а утки превзошли наши лучшие виды дикой птицы, оказавшись чрезвычайно нежными, сочными и с прекрасным вкусом. Кроме того, дикари привезли нам, после того как мы объяснили им наши пожелания, огромное количество коричневого сельдерея и цинготной травы, а также каноэ, нагруженное свежей рыбой и немного сушеной. Сельдерей был настоящим лакомством, а цинготная трава оказалась неисчислимой пользой для выздоровления тех наших мужчин, у которых проявились симптомы болезни. За очень короткое время у нас не было ни одного больничного. У нас было также много других видов свежей провизии, среди которых можно упомянуть разновидность моллюсков, напоминающих мидию по форме, но со вкусом устрицы. В изобилии были также креветки, яйца альбатросов и других птиц с темной скорлупой. Мы также взяли с собой обильный запас мяса свиньи, о котором я упоминал ранее. Большинство мужчин сочли его вкусной едой, но я подумал, что оно рыбное и в остальном неприятное. В обмен на эти хорошие вещи мы подарили туземцам синие бусы, медные безделушки, гвозди, ножи и куски красной ткани, и они были в полном восторге от обмена. Мы устроили постоянный рынок на берегу, прямо под пушками шхуны, где наш товарообмен производился со всей видимостью добросовестности и такого порядка, какого мы не ожидали от дикарей из-за их поведения в деревне Клок-клок.
  Таким образом, дела шли очень мирно в течение нескольких дней, в течение которых группы туземцев часто находились на борту шхуны, а группы наших людей - на берегу, совершая длительные экскурсии вглубь страны и не подвергаясь никакому преследованию. Убедившись в легкости, с которой на судно можно было бы загрузить рыбный бифштекс, благодаря дружелюбному расположению островитян и готовности, с которой они оказали бы нам помощь в его сборе, капитан Гай решил вступить в переговоры с Ту-уитом о возведении подходящих домов для хранения этого товара и об услугах ему и племени по сбору как можно большего количества, в то время как он сам воспользовался хорошей погодой, чтобы продолжить свое путешествие на юг. Когда он упомянул об этом проекте шефу, он, казалось, был очень готов заключить соглашение. Соответственно, была заключена сделка, вполне удовлетворяющая обе стороны, по которой было условлено, что после выполнения необходимых приготовлений, таких как подготовка надлежащей территории, возведение части построек и выполнение некоторых других работ, в которых потребуется вся наша команда, шхуна продолжит свой маршрут, оставив трех своих матросов на острове наблюдать за выполнением проекта и инструктировать туземцев сушить рыбный фарш. Что касается сроков, то они были поставлены в зависимость от усилий дикарей в наше отсутствие. Они должны были получить оговоренное количество синих бус, ножей, красной ткани и так далее за каждое определенное количество пикулей из рыбного пирога, которые должны быть готовы к нашему возвращению.
  Описание природы этого важного предмета торговли и метода его приготовления может оказаться некоторым интересом для моих читателей, и я не могу найти более подходящего места, чем это, для представления отчета о нем. Нижеследующее подробное описание сути взято из современной истории путешествия в Южные моря.
  “Это тот моллюск из Индийских морей, который известен коммерсантам под французским названием bouche de mer (лакомый кусочек из моря). Если я не сильно ошибаюсь, знаменитый Кювье называет его gasteopeda pulmonifera. Его в изобилии собирают на побережьях островов Тихого океана, и собирают специально для китайского рынка, где он стоит дорого, возможно, так же дорого, как и их широко обсуждаемые съедобные птичьи гнезда, которые должным образом состоят из студенистого вещества, собираемого разновидностью ласточек с тела этих моллюсков. У них нет ни панциря, ни ног, ни какой-либо выступающей части, кроме поглощающего и выделительного органов напротив; но с помощью своих эластичных крыльев, подобно гусеницам или червям, они ползают по мелководью, где, когда они низко, их может увидеть нечто вроде ласточки, острый клюв которой, вонзаясь в мягкое животное, вытягивает клейкое и нитевидное вещество, которое, высыхая, может превратиться в твердые стенки их гнезда. Отсюда и название gasteropeda pulmonifera.
  “Этот моллюск продолговатый и разных размеров, от трех до восемнадцати дюймов в длину; и я видел нескольких, которые были не менее двух футов длиной. Они были почти круглыми, немного приплюснутыми с одной стороны, которая лежит рядом со дном моря; и имели толщину от одного до восьми дюймов. Они выползают на мелководье в определенное время года, вероятно, с целью определения пола, поскольку мы часто находим их парами. Именно тогда, когда солнце воздействует на воду с наибольшей силой, делая ее прохладной, они приближаются к берегу; и они часто забираются на такие мелкие места, что после отлива остаются сухими, подставленными солнечным лучам. Но они не вынашивают своих детенышей на мелководье, так как мы никогда не видим никого из их потомства, а взрослые особи всегда появляются на свет с большой глубины. Они питаются в основном тем классом зоофитов, которые производят кораллы.
  “Моллюсков обычно вылавливают на глубине трех-четырех футов; после чего их выносят на берег и разрезают с одного конца ножом, делая надрез в один дюйм или больше, в зависимости от размера моллюска. Через это отверстие внутренности выталкиваются под давлением, и они очень похожи на внутренности любого другого мелкого обитателя глубин. Затем изделие промывают, а затем отваривают до определенной степени, которая не должна быть ни слишком большой, ни слишком маленькой. Затем их закапывают в землю на четыре часа, затем снова ненадолго отваривают, после чего сушат либо на огне, либо на солнце. Те, кого вылечило солнце, стоят больше всего; но там, где один пикуль (133 1/3 фунта) можно вылечить таким образом, я могу вылечить тридцать пикулей огнем. После надлежащего отверждения их можно хранить в сухом месте в течение двух-трех лет без какого-либо риска; но их следует осматривать раз в несколько месяцев, скажем, четыре раза в год, чтобы определить, может ли на них повлиять какая-либо сырость.
  “Китайцы, как уже говорилось, считают бише де мер очень большой роскошью, полагая, что оно чудесным образом укрепляет и питает организм и обновляет истощенный организм неумеренного сладострастника. Первое качество имеет высокую цену в Кантоне - девяносто долларов за пикуль; второе качество - семьдесят пять долларов; третье - пятьдесят долларов; четвертое - тридцать долларов; пятое - двадцать долларов; шестое - двенадцать долларов; седьмое - восемь долларов; и восьмое - четыре доллара; однако небольшие грузы часто доставляют больше в Маниллу, Сингапур и Батавию ”.
  Таким образом, было заключено соглашение, и мы немедленно приступили к высадке всего необходимого для подготовки зданий и расчистки площадки. Было выбрано большое плоское место недалеко от восточного берега залива, где было вдоволь и древесины, и воды, и на удобном расстоянии от основных рифов, на которых следовало добыватьбиче-де-мер. Теперь мы все взялись за работу со всей серьезностью и вскоре, к великому изумлению дикарей, срубили достаточное для нашей цели количество деревьев, быстро приведя их в порядок для каркаса домов, строительство которых за два-три дня было завершено настолько, что мы могли спокойно доверить остальную работу трем мужчинам, которых мы намеревались оставить здесь. Это были Джон Карсон, Альфред Харрис и ___ Петерсон (я полагаю, все уроженцы Лондона), которые добровольно предложили свои услуги в этом отношении.
  К концу месяца у нас все было готово к отъезду. Однако мы согласились нанести официальный визит в деревню для прощания, и Ту-уит так настойчиво настаивал на том, чтобы мы сдержали обещание, что мы не сочли целесообразным рисковать обидеть его окончательным отказом. Я полагаю, что ни у кого из нас не было в то время ни малейшего подозрения в добросовестности дикарей. Они неизменно вели себя с величайшим благопристойством, охотно помогая нам в нашей работе, предлагая нам свои товары, часто бесплатно, и никогда, ни в коем случае, не крали ни одного предмета, хотя высокая ценность, которую они придавали товарам, которые были у нас с собой, была очевидна по экстравагантным проявлениям радости, всегда проявлявшимся при вручении им подарка. Особенно женщины были очень услужливы во всех отношениях, и, в целом, мы были бы самыми подозрительными из людей, если бы у нас возникла хоть малейшая мысль о вероломстве со стороны народа, который так хорошо к нам относился. Очень короткого времени хватило, чтобы доказать, что эта кажущаяся доброта была лишь результатом тщательно продуманного плана нашего уничтожения и что островитяне, к которым мы питали такое непомерное чувство уважения, были одними из самых варварских, коварных и кровожадных негодяев, когда-либо осквернявших лицо земного шара.
  Первого февраля мы сошли на берег с целью посетить деревню. Хотя, как было сказано ранее, у нас не возникло ни малейших подозрений, все же ни одна надлежащая мера предосторожности не была проигнорирована. На шхуне остались шесть человек с инструкциями ни под каким предлогом не позволять никому из дикарей приближаться к судну во время нашего отсутствия и постоянно оставаться на палубе. Абордажные сетки были подняты, ружья заряжены картечью и картечными патронами, а вертлюги заряжены канистрами с мушкетными пулями. Она стояла на якоре примерно в миле от берега, и ни одно каноэ не могло приблизиться к ней в любом направлении без того, чтобы не быть отчетливо замеченным и немедленно не попасть под полный огонь наших вертлюжков.
  Поскольку на борту оставалось шесть человек, наша береговая группа состояла всего из тридцати двух человек. Мы были вооружены до зубов, имея при себе мушкеты, пистолеты и сабли; кроме того, у каждого был длинный матросский нож, чем-то напоминающий охотничий нож, который сейчас так широко используется по всей нашей западной и южной стране. Сотня чернокожих воинов встретила нас на пристани, чтобы сопровождать в нашем пути. Однако мы с некоторым удивлением заметили, что теперь они были совсем безоружны; и, когда мы спросили Ту-уита об этом обстоятельстве, он просто ответил, что Mattee non we pa pa si— имея в виду, что оружие не нужно там, где все братья. Мы приняли это во внимание и продолжили.
  Мы миновали родник и речушку, о которых я говорил раньше, и теперь входили в узкое ущелье, ведущее через цепь холмов из мыльного камня, среди которых располагалась деревня. Это ущелье было очень каменистым и неровным, настолько, что мы без особого труда преодолели его во время нашего первого визита в Клок-клок. Вся длина оврага могла составлять полторы, а может быть, и две мили. Она вилась во всех возможных направлениях через холмы (очевидно, в какой-то отдаленный период образовав русло ручья), ни в одном случае не проходя более двадцати ярдов без резкого поворота. Я уверен, что склоны этой лощины имели в среднем семьдесят или восемьдесят футов в перпендикулярном направлении на всем своем протяжении, а в некоторых местах они поднимались на поразительную высоту, затеняя перевал настолько полностью, что лишь малая часть дневного света могла проникать внутрь. Общая ширина прохода составляла около сорока футов, и иногда она уменьшалась, чтобы не пропускать более пяти-шести человек в ряд. Короче говоря, в мире не могло быть места, более приспособленного для завершения засады, и было не более чем естественно, что мы должны были внимательно следить за своим оружием, когда вступали в нее. Когда я теперь думаю о нашей вопиющей глупости, главным предметом моего удивления, кажется, является то, что мы когда-либо отважились, при любых обстоятельствах, настолько полностью отдаться во власть неизвестных дикарей, чтобы позволить им маршировать как впереди, так и позади нас в нашем продвижении по этому ущелью. И все же таков был приказ, которому мы слепо последовали, безрассудно доверившись силе нашего отряда, безоружности Ту-уита и его людей, несомненной эффективности нашего огнестрельного оружия (действие которого все еще было секретом для туземцев) и, более всего, давним претензиям на дружбу, которые поддерживали эти печально известные негодяи. Пятеро или шестеро из них шли впереди, как бы указывая путь, демонстративно убирая с тропинки камни покрупнее и мусор. Следующей шла наша собственная группа. Мы шли вплотную друг к другу, заботясь только о том, чтобы не разлучаться. Позади следовали основные силы дикарей, соблюдая необычный порядок и приличия.
  Дирк Питерс, человек по имени Уилсон Аллен и я шли справа от наших спутников, осматривая на ходу необычное наслоение нависшей над нами пропасти. Наше внимание привлекла трещина в мягкой породе. Она была примерно достаточно широка, чтобы один человек мог войти, не протискиваясь, и уходила вглубь холма примерно на восемнадцать-двадцать футов по прямой, а затем отклонялась влево. Высота отверстия, насколько мы могли видеть из главного ущелья, составляла, возможно, шестьдесят или семьдесят футов. Из расщелин росли один или два чахлых кустарника, на которых росли разновидности фундука, которые мне было любопытно осмотреть, и я с этой целью быстро пробрался внутрь, собирая по пять-шесть орехов за раз, а затем поспешно ретировался. Обернувшись, я обнаружил, что Питерс и Аллен последовали за мной. Я попросил их вернуться, так как там не было места для двух человек, сказав, что они должны съесть немного моих орешков. Они соответственно повернулись и начали карабкаться назад, Аллен был недалеко от входа в расщелину, когда я внезапно ощутил сотрясение, не похожее ни на что, что я когда-либо испытывал прежде, и которое произвело на меня смутное впечатление, если я действительно тогда о чем-то думал, что все основания твердого земного шара внезапно разлетелись на части и что день всеобщего разрушения был близок.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 21
  Как только я смог собраться с мыслями, я обнаружил, что почти задыхаюсь и пресмыкаюсь в кромешной темноте среди большого количества рыхлой земли, которая также тяжело сыпалась на меня со всех сторон, угрожая похоронить меня полностью. Ужасно встревоженный этой мыслью, я попытался подняться на ноги, и, наконец, мне это удалось. Затем я несколько мгновений оставался неподвижным, пытаясь понять, что со мной произошло и где я нахожусь. Вскоре я услышал глубокий стон прямо у своего уха, а затем сдавленный голос Питерса, взывающего ко мне о помощи во имя Бога. Я сделал один или два шага вперед, когда упал прямо на голову и плечи моего товарища, который, как я вскоре обнаружил, был зарыт в рыхлую массу земли по пояс и отчаянно пытался освободиться от давления. Я разгребал грязь вокруг него со всей энергией, на которую был способен, и, наконец, мне удалось вытащить его.
  Как только мы достаточно оправились от испуга и удивления, чтобы быть способными вести разумную беседу, мы оба пришли к выводу, что стены расщелины, в которую мы забрались, в результате какого-то стихийного бедствия или, вероятно, от собственного веса обрушились над головой, и что, следовательно, мы погибли навсегда, будучи погребены таким образом заживо. На долгое время мы бездеятельно предались самой сильной агонии и отчаянию, которые не могут быть адекватно представлены теми, кто никогда не был в подобном положении. Я твердо верил, что ни один инцидент, когда-либо происходивший в ходе человеческих событий, не является более подходящим для того, чтобы вызвать сильнейшие душевные и телесные страдания, чем случай, подобный нашему, - бесчеловечное обращение с жизнью. Непроглядная тьма, окутывающая жертву, ужасающая тяжесть в легких, удушающие пары от сырой земли объединяются с ужасающими соображениями о том, что у нас нет ни малейшей надежды и что такова доля мертвых, чтобы нести в сердце человека степень ужасающего благоговения, которую нельзя терпеть — никогда нельзя представить.
  Наконец Питерс предложил, чтобы мы попытались точно определить масштабы нашего бедствия и ощупью обыскали нашу тюрьму; поскольку, заметил он, едва ли возможно, чтобы нам еще оставили какой-нибудь проход для побега. Я жадно ухватился за эту надежду и, заставив себя напрячься, попытался пробиться сквозь рыхлую землю. Едва я продвинулся хоть на шаг, как стал заметен проблеск света, достаточный, чтобы убедить меня, что, во всяком случае, мы не должны немедленно погибнуть от нехватки воздуха. Теперь мы в какой-то степени воспрянули духом и поощряли друг друга надеяться на лучшее. Перебравшись через кучу мусора, которая препятствовала нашему дальнейшему продвижению в направлении света, мы обнаружили меньшие трудности в продвижении, а также испытали некоторое облегчение от чрезмерного давления на легкие, которое мучило нас. Вскоре нам удалось получить представление о предметах вокруг, и мы обнаружили, что находимся недалеко от конца прямой части трещины, где она поворачивает влево. Еще несколько попыток, и мы достигли поворота, когда, к нашей невыразимой радости, там появился длинный шов или трещина, тянущаяся вверх на огромное расстояние, обычно под углом около сорока пяти градусов, хотя иногда гораздо более крутая. Мы не могли видеть всю протяженность этого отверстия; но, поскольку через него проникало много света, мы почти не сомневались, что найдем наверху (если сможем каким-либо образом добраться до верха) свободный проход на открытый воздух.
  Теперь я вспомнил, что трое из нас вошли в расщелину из главного ущелья и что наш спутник, Аллен, все еще отсутствовал; мы сразу же решили вернуться по нашим следам и поискать его. После долгих поисков и большой опасности из-за дальнейшего обрушения земли над нами Питерс, наконец, крикнул мне, что он держится за ногу нашего товарища и что все его тело глубоко погребено под мусором, так что вытащить его невозможно. Вскоре я обнаружил, что то, что он сказал, было слишком правдиво, и что, конечно же, жизнь давно вымерла. Поэтому с опечаленными сердцами мы оставили труп на произвол судьбы и снова направились к повороту.
  Ширины щели едва хватало, чтобы мы могли пролезть, и после одной или двух безуспешных попыток подняться мы снова начали впадать в отчаяние. Я уже говорил, что цепь холмов, через которые пролегало главное ущелье, состояла из разновидности мягкой породы, напоминающей мыльный камень. Стены расселины, по которым мы теперь пытались подняться, были из того же материала и настолько скользкие, что из-за сырости мы едва могли на них опереться даже в наименее крутых местах; в некоторых местах, где подъем был почти отвесным, трудность, конечно, значительно возрастала; и действительно, некоторое время мы думали, что это непреодолимо. Однако от отчаяния мы набрались храбрости и, вырезая ступеньки в мягком камне нашими охотничьими ножами и с риском для жизни цепляясь за небольшие выступы более твердых пород сланцевой породы, которые время от времени выступали из общей массы, мы, наконец, достигли естественной площадки, с которой был виден кусочек голубого неба, на краю густо поросшего лесом оврага. Оглядываясь теперь, с несколько большей досуговостью, на проход, по которому мы до сих пор продвигались, мы ясно увидели по внешнему виду его стен, что он был позднего формирования, и мы пришли к выводу, что сотрясение, каким бы оно ни было, которое так неожиданно обрушилось на нас, также, в тот же момент, проложило этот путь для побега. Будучи совершенно измученными напряжением и настолько слабыми, что мы едва могли стоять или говорить, Питерс предложил нам попытаться прийти на помощь нашим товарищам, стреляя из пистолетов, которые все еще оставались у нас за поясами — мушкеты, как и сабли, были потеряны среди рыхлой земли на дне пропасти. Последующие события показали, что, если бы мы выстрелили, мы бы горько раскаялись в этом, но, к счастью, к этому времени у меня возникло подозрение в нечестной игре, и мы не стали сообщать дикарям о нашем местонахождении.
  Отдохнув около часа, мы медленно двинулись вверх по ущелью и прошли совсем немного, прежде чем услышали череду оглушительных криков. Наконец мы достигли того, что можно было бы назвать поверхностью земли, ибо наш путь до сих пор, с тех пор как мы покинули платформу, пролегал под аркой из высоких камней и листвы, на огромном расстоянии над головой. С большой осторожностью мы подобрались к узкому проходу, через который нам была хорошо видна окружающая местность, когда вся ужасная тайна сотрясения открылась нам в одно мгновение и при одном взгляде.
  Место, с которого мы смотрели, находилось недалеко от вершины самого высокого пика в цепи холмов из мыльного камня. Ущелье, в которое вошел наш отряд из тридцати двух человек, находилось в пятидесяти футах слева от нас. Но, по крайней мере, на протяжении ста ярдов русло этого ущелья было полностью завалено хаотичными обломками более чем миллиона тонн земли и камня, которые были искусственно насыпаны в нем. Средства, с помощью которых была осаждена огромная масса, были не более чем очевидны, поскольку несомненные следы убийственной работы все еще оставались. В нескольких местах вдоль вершины восточной стороны ущелья (сейчас мы были на западной) виднелись деревянные колья, вбитые в землю. В этих местах земля не просела, но по всей поверхности обрыва, с которого упала масса, по оставленным в почве отметинам, напоминающим те, что были сделаны буром камнебойного станка, было ясно, что колья, подобные тем, которые мы видели стоящими, были воткнуты на расстоянии не более ярда друг от друга на протяжении, возможно, трехсот футов и располагались примерно в десяти футах от края пропасти. К кольям, все еще остававшимся на холме, были прикреплены крепкие веревки из виноградной лозы, и было очевидно, что такие же веревки были прикреплены и к каждому из других кольев. Я уже говорил об удивительном наслоении этих холмов из мыльного камня; и только что приведенное описание узкой и глубокой расщелины, через которую мы спаслись от погребения, даст нам дальнейшее представление о ее природе. Это было так, что почти каждая естественная конвульсия обязательно раскалывала почву на перпендикулярные слои или гребни, идущие параллельно друг другу, и для достижения той же цели было бы достаточно очень умеренного приложения искусства. Этим расслоением воспользовались дикари для достижения своих вероломных целей. Не может быть никаких сомнений в том, что благодаря непрерывному ряду кольев был произведен частичный разрыв почвы, вероятно, на глубину одного или двух футов, когда с помощью яростного натягивания за концы каждой из веревок (эти веревки были прикреплены к верхушкам кольев и отходили от края утеса) была получена огромная сила рычага, способная по заданному сигналу сбросить всю поверхность холма в бездну внизу. Судьба наших бедных товарищей больше не была предметом неопределенности. Мы одни спаслись от урагана этого ошеломляющего разрушения. Мы были единственными живыми белыми людьми на острове.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 22
  Наше положение, как теперь выяснилось, было едва ли менее ужасным, чем тогда, когда мы считали себя погребенными навеки. Мы не видели перед собой никакой перспективы, кроме как быть преданными смерти дикарями или влачить жалкое существование в плену у них. Мы могли бы, конечно, на время скрыться от их наблюдения среди холмов и, в качестве последнего средства, в пропасти, из которой мы только что выбрались; но мы должны были либо погибнуть долгой полярной зимой от холода и голода, либо быть в конце концов обнаруженными в наших попытках получить помощь.
  Вся местность вокруг нас, казалось, кишела дикарями, толпы которых, как мы теперь поняли, приплыли с островов к югу на плоских плотах, несомненно, с целью оказать помощь в захвате и разграблении "Джейн". Судно все еще спокойно стояло на якоре в бухте, и те, кто был на борту, по-видимому, совершенно не подозревали о какой-либо поджидающей их опасности. Как же нам хотелось в тот момент быть с ними! либо помочь им совершить побег, либо погибнуть вместе с ними при попытке к обороне. Мы не видели возможности даже предупредить их об опасности, не навлекая немедленных разрушений на наши собственные головы, имея лишь слабую надежду принести им пользу. Выстрела из пистолета могло быть достаточно, чтобы предупредить их о том, что произошло что-то неладное; но этот выстрел никак не мог сообщить им, что их единственная надежда на спасение заключалась в немедленном выходе из гавани, — он не мог сказать им, что никакие принципы чести теперь не обязывают их оставаться, что их товарищей больше нет среди живых. Услышав выстрел, они не могли быть более тщательно подготовлены к встрече с врагом, который теперь готовился к атаке, чем они уже были и всегда были. Следовательно, наша стрельба не принесла бы никакой пользы и бесконечного вреда, и после зрелого размышления мы воздержались.
  Нашей следующей мыслью было попытаться броситься к судну, захватить одно из четырех каноэ, стоявших в устье бухты, и попытаться силой прорваться на борт. Но вскоре стала очевидной полная невозможность выполнить эту отчаянную задачу. Местность, как я уже говорил, буквально кишела туземцами, прятавшимися среди кустов и в расщелинах холмов, чтобы их не заметили со шхуны. Особенно в непосредственной близости от нас, блокируя единственный путь, по которому мы могли надеяться достичь берега в нужном месте, был размещен весь отряд чернокожих воинов во главе с Ту-уитом, которые, по-видимому, только и ждали подкрепления, чтобы начать наступление на "Джейн". Каноэ, стоявшие в устье бухты, тоже были укомплектованы дикарями, правда, безоружными, но у которых, несомненно, было оружие в пределах досягаемости. Поэтому мы были вынуждены, хотя и неохотно, оставаться в нашем укрытии, оставаясь простыми зрителями конфликта, который вскоре разгорелся.
  Примерно через полчаса мы увидели около шестидесяти или семидесяти плотов, или плоскодонок, без такелажа, наполненных дикарями, которые огибали южный залив гавани. Казалось, у них не было никакого оружия, кроме коротких дубинок и камней, которые лежали на дне плотов. Сразу же после этого в противоположном направлении появился другой отряд, еще более многочисленный, и с таким же оружием. Четыре каноэ тоже теперь быстро наполнились туземцами, которые вышли из кустов в начале бухты и быстро отчалили, чтобы присоединиться к другим отрядам. Таким образом, за меньшее время, чем у меня ушло на рассказ, Джейн, словно по волшебству, увидела себя окруженной огромным количеством головорезов, явно стремившихся схватить ее во что бы то ни стало.
  В том, что им это удастся, нельзя было сомневаться ни на мгновение. Шесть человек, оставшихся на судне, как бы решительно они ни защищали его, были совершенно неспособны должным образом обращаться с орудиями или каким-либо образом выдержать бой при таком неравенстве сил. Я с трудом мог представить, что они вообще окажут сопротивление, но в этом обманулся, потому что вскоре я увидел, как они взялись за трос и направили залп правого борта судна на каноэ, которые к этому времени были на расстоянии пистолетного выстрела, так как плоты находились почти в четверти мили с наветренной стороны. По какой-то неизвестной причине, но, скорее всего, из-за волнения наших бедных друзей, увидевших себя в столь безнадежной ситуации, выписка была полностью провалена. Ни одно каноэ не было подбито, ни один дикарь не пострадал, выстрелы были короткими и рикошетили над их головами. Единственным эффектом, произведенным на них, было изумление от неожиданного выстрела и дыма, который был настолько сильным, что на несколько мгновений я почти подумал, что они полностью откажутся от своего замысла и вернутся на берег. И это они, скорее всего, сделали бы, если бы наши люди последовали за их бортовым залпом из стрелкового оружия, при котором, поскольку каноэ были теперь так близко, они не могли бы не выполнить какое-нибудь действие, достаточное, по крайней мере, для того, чтобы удержать этот отряд от дальнейшего продвижения, пока они не смогли бы дать бортовой залп и по плотам. Но вместо этого они оставили команду плавать на каноэ, чтобы оправиться от паники и, оглядевшись по сторонам, убедиться, что никто не пострадал, а сами перелетели на левый борт, чтобы подготовиться к спуску плотов.
  Выстрел по левому борту произвел самый ужасный эффект. Звездный и двуглавый выстрел больших орудий полностью разнес семь или восемь плотов на части и убил, возможно, тридцать или сорок дикарей на месте, в то время как по меньшей мере сотня из них были сброшены в воду, большинство из них были тяжело ранены. Остальные, перепуганные до полусмерти, сразу же начали поспешное отступление, даже не дожидаясь, чтобы подобрать своих искалеченных товарищей, которые разбегались во все стороны, крича и взывая о помощи. Однако этот великий успех пришел слишком поздно для спасения наших преданных людей. Команда гребцов на каноэ в количестве более ста пятидесяти человек уже находилась на борту шхуны, большинству из них удалось вскарабкаться по цепям и перебраться через абордажную сетку еще до того, как к орудиям левого борта были поднесены спички. Теперь ничто не могло противостоять их грубой ярости. Наши люди были повержены сразу, ошеломлены, растоптаны и буквально разорваны на куски в одно мгновение.
  Увидев это, дикари на плотах преодолели свои страхи и косяками подплыли к добыче. Через пять минут "Джейн" превратилась в поистине жалкое зрелище хаоса и бурного возмущения. Палубы были расколоты и разорваны; снасти, паруса и все, что находилось на палубе, снесло как по волшебству, в то время как, толкая на корме, буксируя каноэ и таща за борта, когда они тысячами плавали вокруг судна, негодяи, наконец, вытащили его на берег (трос соскользнул) и передали его в добрые руки Ту-уита, который в течение всего сражения, подобно искусному генералу, сохранял свой пост охраны и разведки среди холмов, но теперь, когда они были уничтожены, они были уничтожены. что победа завершилась к его удовлетворению, снизошел до того, чтобы сбежать вниз со своими воинами черной кожи и стать участником добычи.
  Спуск Ту-уита позволил нам покинуть наше укрытие и произвести разведку холма в непосредственной близости от пропасти. Примерно в пятидесяти ярдах от его устья мы увидели небольшой родник, у которого утолили жгучую жажду, которая теперь терзала нас. Недалеко от источника мы обнаружили несколько кустов фундука, о которых я упоминал ранее. Попробовав орехи, мы нашли их приятными на вкус и очень похожими по вкусу на обычный английский фундук. Мы немедленно набрали полные шляпы, бросили их в овраге и вернулись за добавкой. Пока мы усердно собирали их, шорох в кустах встревожил нас, и мы уже собирались прокрасться обратно в наше укрытие, когда большая черная птица вида выпь, с трудом и медленно поднявшись над кустами. Я был так сильно поражен, что ничего не мог поделать, но Питерсу хватило присутствия духа подбежать к нему прежде, чем он успел убежать, и схватить его за шею. Его борьба и крики были ужасны, и мы подумывали о том, чтобы отпустить его, чтобы шум не потревожил кого-нибудь из дикарей, которые, возможно, все еще скрывались по соседству. Удар охотничьим ножом, однако, в конце концов свалил его на землю, и мы оттащили его в овраг, поздравляя себя с тем, что, во всяком случае, таким образом добыли запас еды, которого нам хватит на неделю.
  Теперь мы снова вышли, чтобы осмотреться, и отважились спуститься на значительное расстояние по южному склону холма, но не встретили ничего другого, что могло бы послужить нам пищей. Поэтому мы собрали немного сухого хвороста и вернулись, увидев одну или две большие группы туземцев, направлявшихся в деревню, нагруженных добычей с корабля, и которые, как мы опасались, могли обнаружить нас, проходя под холмом.
  Нашей следующей заботой было сделать наше укрытие как можно более безопасным, и с этой целью мы набросили немного хвороста на отверстие, о котором я ранее говорил как о том, через которое мы видели клочок голубого неба, достигнув платформы из глубины пропасти. Мы оставили только очень маленькое отверстие, достаточно широкое, чтобы мы могли видеть залив, не рискуя быть обнаруженными снизу. Сделав это, мы поздравили себя с надежностью позиции; поскольку теперь мы были полностью исключены из наблюдения, поскольку мы предпочли оставаться в самом ущелье и не рисковать подниматься на холм, мы не могли заметить никаких следов пребывания дикарей в этой лощине; но, действительно, когда мы пришли к размышлению о вероятности того, что трещина, через которую мы добрались туда, только что образовалась в результате падения противоположного утеса и что другого способа добраться до нее не было видно, мы не столько обрадовались мысли о безопасности от нападения, сколько опасаясь, что у нас не останется абсолютно никаких средств для спуска. Мы решили тщательно исследовать вершину холма, когда представится благоприятная возможность. Тем временем мы наблюдали за передвижениями дикарей через нашу бойницу.
  Они уже полностью разрушили судно и теперь готовились поджечь его. Вскоре мы увидели, что из главного люка корабля огромными клубами поднимается дым, а вскоре после этого из бака вырвалась плотная масса пламени. Такелаж, мачты и то, что осталось от парусов, загорелись мгновенно, и огонь быстро распространился по палубам. И все же великое множество дикарей оставались на своих постах около нее, колотя большими камнями, топорами и пушечными ядрами по болтам и другим железным и медным изделиям. На берегу, в каноэ и плотах, в непосредственной близости от шхуны, находилось в общей сложности не менее десяти тысяч туземцев, не считая тех косяков, которые, нагруженные добычей, направлялись в глубь материка к соседним островам. Теперь мы ожидали катастрофы и не были разочарованы. Сначала последовал сильный удар (который мы почувствовали там, где находились, так отчетливо, как если бы нас слегка гальванизировали), но без каких-либо видимых признаков взрыва. Дикари, очевидно, были поражены и на мгновение прекратили свою работу и вопли. Они уже собирались возобновиться, когда внезапно с палубы поднялся столб дыма, напоминающий черную и тяжелую грозовую тучу — затем, как будто из ее недр, поднялся высокий поток яркого огня высотой, по—видимому, в четверть мили — затем произошло внезапное круговое распространение пламени — затем вся атмосфера волшебным образом в одно мгновение наполнилась диким хаосом из дерева, металла и человеческих конечностей - и, наконец, произошло сотрясение во всей своей ярости, которое порывисто сбило нас с ног, и мы упали. в то время как холмы все повторяли и повторяли этот грохот, и плотный ливень мельчайших фрагментов руин стремительно обрушивался во все стороны вокруг нас.
  Опустошение, учиненное дикарями, превзошло все наши ожидания, и теперь они действительно пожали полные плоды своего предательства. Возможно, тысяча человек погибла в результате взрыва, в то время как по меньшей мере такое же количество было отчаянно искалечено. Вся поверхность залива была буквально усеяна сопротивляющимися и тонущими несчастными, а на берегу дела обстояли еще хуже. Они казались совершенно потрясенными внезапностью и полнотой своего замешательства и не предпринимали никаких попыток помочь друг другу. Наконец мы заметили полную перемену в их поведении. Выйдя из абсолютного ступора, они, казалось, все сразу пришли в наивысшее возбуждение и дико заметались, направляясь к определенной точке пляжа и обратно, со страннейшим выражением смешанного ужаса, ярости и пристального любопытства, изображенного на их лицах, и кричали во весь голос: “Текели-ли! Текели-ли!”
  Вскоре мы увидели, как большая группа людей ушла в горы, откуда они вскоре вернулись, неся деревянные колья. Их они доставили на станцию, где толпа была самой густой, которая теперь расступилась, чтобы дать нам возможность увидеть объект всего этого волнения. Мы заметили что-то белое, лежащее на земле, но не смогли сразу разобрать, что это было. Наконец мы увидели, что это была туша странного животного с алыми зубами и когтями, которое шхуна подобрала в море восемнадцатого января. Капитан Гай приказал законсервировать тело, чтобы набить кожу и перевезти ее в Англию. Я помню, что он дал несколько указаний по этому поводу незадолго до того, как мы высадились на остров, и его принесли в каюту и убрали в один из шкафчиков. Теперь взрывом его выбросило на берег, но почему это вызвало такое беспокойство у дикарей, было выше нашего понимания. Хотя они столпились вокруг туши на небольшом расстоянии, никто из них, казалось, не желал приближаться к ней вплотную. Мало-помалу люди с кольями согнали их в круг вокруг него, и как только это было завершено, все огромное сборище устремилось в глубь острова с громкими криками “Текели-ли! Текели-ли!”
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 23
  В течение шести или семи дней, непосредственно последовавших за этим, мы оставались в нашем укрытии на холме, выходя лишь изредка, и то с величайшими предосторожностями, за водой и фундуком. Мы устроили на платформе что-то вроде навеса, устелив его подстилкой из сухих листьев и положив в него три больших плоских камня, которые служили нам и камином, и столом. Мы без труда разожгли костер, растерев два куска сухого дерева, один мягкий, другой твердый. Птица, которую мы поймали в такое удачное время года, оказалась превосходной, хотя и несколько жестковатой. Это была не океаническая птица, а разновидность выпи, с черным, как смоль, оперением цвета гризли и крошечными крыльями пропорционально ее объему. Позже мы увидели троих таких же в окрестностях оврага, очевидно, они искали того, кого мы поймали; но так как они так и не вышли, у нас не было возможности поймать их.
  Пока оставалась эта птица, мы ничем не страдали от нашего положения, но теперь она была полностью съедена, и нам стало абсолютно необходимо позаботиться о провизии. Фундук не утоляет чувство голода, вызывая у нас также сильные спазмы кишечника и, если его употреблять в пищу, сильную головную боль. Мы видели несколько крупных черепах недалеко от морского берега к востоку от холма и поняли, что их можно было бы легко добыть, если бы нам удалось добраться до них незамеченными туземцами. Поэтому было решено предпринять попытку спуска.
  Мы начали с того, что спустились по южному склону, который, казалось, представлял наименьшие трудности, но не прошли и ста ярдов, как (как мы и предполагали, судя по появлению на вершине холма) наше продвижение было полностью остановлено ответвлением ущелья, в котором погибли наши товарищи. Мы прошли по краю этого ущелья около четверти мили, когда нас снова остановил обрыв огромной глубины, и, не имея возможности пробраться по его краю, мы были вынуждены вернуться по нашим следам к главному ущелью.
  Теперь мы двинулись на восток, но с точно такой же удачей. После часового карабканья, рискуя сломать себе шеи, мы обнаружили, что просто спустились в огромную яму из черного гранита с мелкой пылью на дне, откуда единственным выходом была неровная тропа, по которой мы спустились. Снова поднявшись по этой тропинке, мы попробовали подняться по северному краю холма. Здесь мы были вынуждены соблюдать как можно большую осторожность в наших маневрах, так как малейшая неосторожность выставила бы нас на всеобщее обозрение дикарей в деревне. Поэтому мы ползли на четвереньках, а иногда даже были вынуждены вытягиваться во весь рост, цепляясь за кустарник. Таким осторожным образом мы прошли совсем немного, когда достигли пропасти, гораздо более глубокой, чем любая из виденных нами до сих пор, и ведущей прямо в главное ущелье. Таким образом, наши опасения полностью подтвердились, и мы оказались полностью отрезанными от доступа в нижний мир. Совершенно измученные нашими усилиями, мы проделали большую часть обратного пути к платформе и, бросившись на подстилку из листьев, сладко и крепко проспали несколько часов.
  В течение нескольких дней после этих бесплодных поисков мы были заняты исследованием каждой части вершины холма, чтобы получить информацию о его реальных ресурсах. Мы обнаружили, что это не даст нам никакой пищи, за исключением нездоровых лесных орехов и отвратительного вида цинготной травы, которая росла на маленьком участке площадью не более четырех квадратных прутиков и скоро истощилась бы. Пятнадцатого февраля, насколько я могу припомнить, от них не осталось ни травинки, а орехов становилось все меньше; следовательно, наше положение едва ли могло быть более плачевным. Шестнадцатого числа мы снова обошли стены нашей тюрьмы в надежде найти какой-нибудь путь к бегству, но безрезультатно. Мы также спустились в пропасть, в которую нас завалило, со слабым ожиданием обнаружить через этот канал какой-нибудь выход в главное ущелье. Здесь нас тоже ждало разочарование, хотя мы нашли и захватили с собой мушкет.
  Семнадцатого числа мы отправились в путь с твердым намерением более тщательно исследовать пропасть из черного гранита, в которую мы забрались во время первых поисков. Мы вспомнили, что одна из трещин в стенках этой ямы была лишь частично исследована, и нам не терпелось исследовать ее, хотя мы и не ожидали обнаружить здесь никакого отверстия.
  Мы без особых трудностей достигли дна лощины, как и раньше, и теперь были достаточно спокойны, чтобы осмотреть ее с некоторым вниманием. Это действительно было одно из самых необычно выглядящих мест, какие только можно вообразить, и мы едва могли заставить себя поверить, что это всецело творение природы. Яма от восточной до западной оконечности имела около пятисот ярдов в длину, если учесть все ее изгибы; расстояние с востока на запад по прямой линии было не более (я бы предположил, не имея средств точного обследования) сорока или пятидесяти ярдов. При первом спуске в пропасть, то есть на протяжении ста футов вниз от вершины холма, стенки пропасти мало походили друг на друга и, по-видимому, некогда не были соединены, поскольку одна поверхность состояла из мыльного камня, а другая - из мергеля, гранулированного каким-то металлическим веществом. Средняя ширина или промежуток между двумя утесами составлял здесь, вероятно, футов шестьдесят, но, по-видимому, не было никакой регулярности в их формировании. Однако, выйдя за упомянутый предел, интервал быстро сократился, и стороны начали проходить параллельно, хотя на некотором расстоянии они все еще отличались по своему материалу и форме поверхности. Когда они оказались на расстоянии пятидесяти футов от дна, началась совершенная регулярность. Теперь стены были полностью однородны по материалу, цвету и поперечному направлению, материалом служил очень черный и блестящий гранит, а расстояние между двумя сторонами во всех точках, обращенных друг к другу, составляло ровно двадцать ярдов. Точную форму пропасти лучше всего понять с помощью очертаний, сделанных на месте; к счастью, у меня были с собой записная книжка и карандаш, которые я бережно хранил в течение долгого ряда последующих приключений и которым я обязан записями на многие темы, которые в противном случае были бы вытеснены из моей памяти.
  Этот рисунок [цифр в тексте нет] дает общие очертания пропасти, без незначительных впадин по бокам, которых было несколько, причем каждая впадина имела соответствующий выступ напротив. Дно залива на глубину трех-четырех дюймов было покрыто почти неосязаемым слоем пыли, под которым мы обнаружили продолжение черного гранита. Справа, на нижней оконечности, можно заметить небольшое отверстие; это трещина, о которой говорилось выше, и более тщательное, чем прежде, исследование которой было целью нашего второго визита. Теперь мы энергично продвигались вперед, срезав некоторое количество ежевики, которая мешала нам, и убрав огромную кучу острых кремней, по форме чем-то напоминающих наконечники стрел. Однако мы были воодушевлены упорством, заметив какой-то слабый свет, исходящий с дальнего конца. Наконец мы протиснулись примерно на тридцать футов и обнаружили, что отверстие представляет собой низкую арку правильной формы, дно которой состоит из того же неосязаемого порошка, что и в главной расщелине. Теперь на нас обрушился яркий свет, и, сделав короткий поворот, мы очутились в другом высоком помещении, похожем на то, которое мы покинули, во всех отношениях, кроме продольной формы. Здесь приведена его общая цифра.
  Общая длина этой пропасти, начинающейся у входа в нее a и продолжающейся по изгибу b до конца d, составляет пятьсот пятьдесят ярдов. У c мы обнаружили небольшое отверстие, похожее на то, через которое мы выбрались из другой расщелины, и оно было точно так же завалено ежевикой и большим количеством белых кремней для наконечников стрел. Мы пробились сквозь нее, обнаружив, что она около сорока футов в длину, и оказались в третьей пропасти. Этот тоже был в точности похож на первый, за исключением своей продольной формы, которая была такой.
  Мы обнаружили, что вся длина третьей пропасти составляет триста двадцать ярдов. В точке a было отверстие шириной около шести футов, уходившее на пятнадцать футов вглубь скалы, где заканчивалось слоем мергеля, за которым, как мы ожидали, не было другой пропасти. Мы уже собирались покинуть эту расщелину, в которую проникало очень мало света, когда Питерс обратил мое внимание на ряд необычно выглядящих углублений на поверхности мергеля, образующих окончание тупика. При очень небольшом напряжении воображения левую, или самую северную из этих выемок, можно было бы принять за намеренное, хотя и грубое изображение человеческой фигуры, стоящей прямо с протянутой рукой. Остальные из них также имели некоторое отдаленное сходство с буквами алфавита, и Питерс был готов, во всяком случае, придерживаться праздного мнения, что они действительно были таковыми. В конце концов я убедил его в его ошибке, обратив его внимание на дно расщелины, где среди порошка мы подобрали, кусочек за кусочком, несколько крупных кусков мергеля, которые, очевидно, были отколоты каким-то сотрясением от поверхности, где были обнаружены вмятины, и которые имели выступающие точки, точно соответствующие вмятинам; таким образом, доказывая, что они были работой природы.
  Убедившись, что эти странные пещеры не дают нам возможности сбежать из нашей тюрьмы, мы, удрученные и подавленные, отправились обратно на вершину холма. В течение следующих двадцати четырех часов не произошло ничего заслуживающего упоминания, за исключением того, что, исследуя землю к востоку от третьей пропасти, мы обнаружили два треугольных отверстия большой глубины, также со стенами из черного гранита. В эти отверстия мы не сочли нужным пытаться спускаться, так как они имели вид простых естественных колодцев без выхода. Каждая из них имела около двадцати ярдов в окружности, и их форма, а также относительное положение относительно третьей пропасти показаны на рисунке 5. {изображение}
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 24
  Двадцатого числа того же месяца, обнаружив, что совершенно невозможно больше питаться фундуком, употребление которого причиняло нам самые мучительные мучения, мы решили предпринять отчаянную попытку спуститься по южному склону холма. Поверхность обрыва была здесь из самых мягких пород мыльного камня, хотя и почти отвесная на всем своем протяжении (глубина не менее ста пятидесяти футов), а во многих местах даже сводчатая. После долгих поисков мы обнаружили узкий выступ примерно в двадцати футах ниже края пропасти; Питерс ухитрился запрыгнуть на него, оказав мне посильную помощь с помощью наших связанных вместе носовых платков. С несколько большим трудом я тоже спустился; и тогда мы увидели возможность пройти весь путь тем способом, которым мы выбрались из пропасти, когда были погребены обрушением холма, — то есть вырезая ступени в поверхности мыльного камня нашими ножами. Трудно представить себе крайнюю опасность этой попытки, но, поскольку других средств не было, мы решили предпринять ее.
  На выступе, где мы стояли, росло несколько кустов фундука, и к одному из них мы привязали конец нашей веревки из носовых платков. Обвязав другой конец вокруг талии Питерса, я спускал его с края пропасти до тех пор, пока носовые платки не были туго натянуты. Теперь он приступил к выкапыванию глубокой ямы в мыльном камне (на восемь-десять дюймов), отклонив скалу сверху на высоту фута или около того, чтобы можно было вбить рукоятью пистолета в выровненную поверхность достаточно прочный колышек. Затем я подтянул его примерно на четыре фута, когда он проделал отверстие, похожее на то, что внизу, вбив, как и раньше, колышек и получив, таким образом, опору для обеих ног и рук. Теперь я отвязал носовые платки от куста, бросил ему конец, который он привязал к колышку в самой верхней ямке, а сам осторожно опустился примерно на три фута ниже, чем он был до сих пор, то есть на всю длину носовых платков. Здесь он выкопал еще одну ямку и вбил еще один колышек. Затем он подтянулся, чтобы поставить ноги в только что вырубленную ямку, и ухватился руками за колышек в той, что была выше. Теперь необходимо было отвязать носовые платки от самого верхнего колышка, чтобы прикрепить их ко второму; и здесь он обнаружил, что была допущена ошибка при прорезании отверстий на таком большом расстоянии друг от друга. Однако после одной или двух безуспешных и опасных попыток добраться до узла (ему приходилось держаться левой рукой, в то время как правой он пытался расстегнуть застежку) он, наконец, перерезал бечевку, оставив шесть дюймов ее прикрепленной к колышку. Привязав носовые платки ко второму колышку, он спустился на площадку под третьим, стараясь не спускаться слишком далеко. С помощью этих средств (средств, о которых я сам никогда бы не подумал и которыми мы были полностью обязаны изобретательности и решительности Питерса) моему спутнику в конце концов удалось, время от времени прибегая к помощи выступов в скале, без происшествий достичь дна.
  Прошло некоторое время, прежде чем я смог набраться достаточной решимости последовать за ним; но в конце концов я все-таки попытался это сделать. Питерс снял свою рубашку перед спуском, и она вместе с моей собственной образовала веревку, необходимую для этого приключения. Бросив мушкет, найденный в расщелине, я привязал эту веревку к кустам и быстро спустился вниз, стремясь энергичностью своих движений прогнать трепет, который я не мог преодолеть никаким другим способом. Этого было достаточно для первых четырех или пяти шагов; но вскоре я обнаружил, что мое воображение становится ужасно возбужденным мыслями об огромных глубинах, которые еще предстоит преодолеть, и ненадежности колышков и отверстий в мыльном камне, которые были моей единственной опорой. Напрасно я старался прогнать эти размышления и неотрывно смотреть на плоскую поверхность утеса передо мной. Чем усерднее я старался не думать,тем более яркими становились мои представления и тем более ужасающе отчетливыми. Наконец наступил тот кризис воображения, столь страшный во всех подобных случаях, кризис, при котором мы начали предвосхищать чувства, с которыми мы падем, — представлять себе болезнь, головокружение, последнюю борьбу, полуобморок и заключительную горечь стремительного и стремительного спуска. И теперь я обнаружил, что эти фантазии создают свою собственную реальность, и все воображаемые ужасы на самом деле обрушились на меня. Я почувствовал, как мои колени сильно ударились друг о друга, в то время как мои пальцы постепенно, но верно ослабляли хватку. У меня зазвенело в ушах, и я сказал: “Это мой похоронный звон!” И теперь меня охватило неудержимое желание посмотреть вниз. Я не мог, я не захотел бы ограничивать свой взгляд утесом; и с диким, неопределимым чувством, наполовину ужасом, наполовину облегчением, я устремил свой взор далеко вниз, в пропасть. На мгновение мои пальцы конвульсивно вцепились в их рукоятку, в то время как при этом движении малейшая возможная мысль о конечном спасении блуждала, подобно тени, в моем сознании — в следующее мгновение вся моя душа была пронизана страстным желанием упасть; желанием, томлением, страстью, совершенно неконтролируемой. Я сразу же отпустил колышек и, наполовину отвернувшись от обрыва, на мгновение застыл, пошатываясь, у его обнаженной поверхности. Но теперь у меня закружилась голова; пронзительно звучащий призрачный голос завопил в моих ушах; темная, дьявольская и призрачная фигура стояла прямо подо мной; и, вздохнув, я опустился с разрывающимся сердцем и нырнул в ее объятия.
  Я потерял сознание, и Питерс подхватил меня, когда я падал. Он наблюдал за моими действиями со своего поста у подножия утеса; и, видя мою неминуемую опасность, старался вселить в меня мужество всеми предложениями, какие только мог придумать; хотя смятение моего ума было настолько велико, что я не слышал, что он говорил, и не сознавал, что он вообще говорил со мной. Наконец, увидев, что я пошатываюсь, он поспешил подняться мне на помощь и подоспел как раз вовремя, чтобы спасти меня. Если бы я упала всем своим весом, веревка с бельем неизбежно оборвалась бы, и я полетела бы в пропасть; как бы то ни было, он ухитрился осторожно спустить меня, чтобы я оставалась в подвешенном состоянии без опасности для жизни, пока не вернусь бодрость. Это было примерно через пятнадцать минут. Когда я пришел в себя, мой трепет полностью исчез; я почувствовал себя новым существом и, с небольшой дополнительной помощью моего спутника, также благополучно достиг дна.
  Теперь мы находились недалеко от оврага, в котором находилась могила наших друзей, и к югу от того места, где обрушился холм. Это место было на редкость диким, и его вид вызвал у меня в памяти описания путешественников этих унылых краев, отмечавших место упадка Вавилона. Не говоря уже о руинах разрушенного утеса, которые образовывали хаотический барьер в перспективе на север, поверхность земли во всех остальных направлениях была усеяна огромными курганами, по-видимому, обломками каких-то гигантских сооружений искусства; хотя в деталях никакого подобия искусства обнаружить не удалось. В изобилии встречались шлаки и большие бесформенные глыбы черного гранита, смешанные с другими глыбами мергеля, {*6} и те и другие были гранулированы металлом. На всей пустынной территории в пределах видимости не было никаких следов растительности. Было замечено несколько огромных скорпионов и различные рептилии, которых больше нигде не встретишь в высоких широтах. Поскольку еда была нашей самой непосредственной целью, мы решили отправиться к морскому побережью, расположенному не более чем в полумиле, с целью поимки черепах, несколько из которых мы наблюдали из нашего укрытия на холме. Мы прошли несколько сотен ярдов, осторожно пробираясь между огромными скалами и курганами, когда, завернув за угол, из небольшой пещеры на нас набросились пятеро дикарей, свалив Питерса на землю ударом дубины. Когда он упал, вся компания бросилась к нему, чтобы схватить свою жертву, оставив мне время оправиться от изумления. У меня все еще был мушкет, но ствол получил такие сильные повреждения при падении с обрыва, что я отбросил его в сторону за ненадобностью, предпочитая довериться своим пистолетам, которые были тщательно сохранены в порядке. С ними я двинулся на нападавших, стреляя в быстрой последовательности одного за другим. Двое дикарей упали, а один, который собирался вонзить копье в Питерса, вскочил на ноги, не достигнув своей цели. Мой спутник был таким образом освобожден, и у нас больше не было трудностей. У него тоже были пистолеты, но он благоразумно отказался ими воспользоваться, полагаясь на свою огромную личную силу, которая намного превосходила силу любого человека, которого я когда-либо знал. Схватив дубинку у одного из упавших дикарей, он вышиб мозги троим оставшимся, мгновенно убив каждого одним ударом оружия и оставив нас полными хозяевами поля боя.
  Эти события пролетели так быстро, что мы едва могли поверить в их реальность и стояли над телами погибших в своего рода тупом созерцании, когда нас привели в чувство крики вдалеке. Было ясно, что дикари были встревожены стрельбой и что у нас было мало шансов избежать обнаружения. Чтобы снова взобраться на утес, необходимо было бы двигаться в направлении криков, и даже если бы нам удалось добраться до его подножия, мы никогда не смогли бы взобраться на него незамеченными. Наше положение было крайне опасным, и мы колебались, по какому пути начать бегство, когда один из дикарей, которогоя застрелил и считал мертвым, быстро вскочил на ноги и попытался скрыться. Однако мы настигли его,прежде чем он успел сделать несколько шагов, и уже собирались предать его смерти, когда Питерс предположил, что мы могли бы извлечь некоторую выгоду, заставив его сопровождать нас в нашей попытке к бегству. Поэтому мы потащили его за собой, дав ему понять, что застрелим его, если он окажет сопротивление. Через несколько минут он был совершенно покорным и бежал рядом с нами, пока мы пробирались между скалами, направляясь к берегу моря.
  До сих пор неровности местности, по которой мы двигались, скрывали от нашего взора море, за исключением отдельных промежутков, и, когда мы впервые увидели его как следует, оно было примерно в двухстах ярдах от нас. Выйдя на открытый пляж, мы увидели, к нашему великому ужасу, огромную толпу туземцев, хлынувшую из деревни и со всех видимых концов острова, направляясь к нам с яростной жестикуляцией и воем, как дикие звери. Мы уже собирались повернуть назад и попытаться найти убежище среди твердынь более неровной почвы, когда я заметил носы двух каноэ, выступающие из-за большой скалы, выступавшей в воду. Теперь мы мчались к ним со всей скоростью и, добравшись до них, обнаружили, что они не охраняются и у них нет никакого другого груза, кроме трех больших черепах галлипаго и обычного запаса весел для шестидесяти гребцов. Мы немедленно завладели одним из них и, втолкнув нашего пленника на борт, оттолкнулись в море со всей силой, на которую были способны.
  Однако, не отойдя более чем на пятьдесят ярдов от берега, мы достаточно успокоились, чтобы понять, какую большую оплошность совершили, оставив другое каноэ во власти дикарей, которые к этому времени были не более чем в два раза дальше от берега, чем мы, и быстро пустились в погоню. Теперь нельзя было терять времени. Наша надежда была в лучшем случае призрачной, но другой у нас не было. Было очень сомнительно, что, приложив максимум усилий, мы смогли бы вернуться вовремя, чтобы опередить их в завладении каноэ; но все же был шанс, что мы сможем. Мы могли бы спастись, если бы нам это удалось, в то время как отказаться от этой попытки означало обречь себя на неизбежную бойню.
  Каноэ было смоделировано одинаково с носом и кормой, и вместо того, чтобы разворачивать его, мы просто изменили положение гребцов. Как только дикари заметили это, они удвоили свои крики, а также свою скорость и приблизились с непостижимой быстротой. Однако мы тянули со всей энергией отчаяния и прибыли к спорному пункту прежде, чем его достигли более одного туземца. Этот человек дорого заплатил за свою превосходную ловкость: Питерс выстрелил ему в голову из пистолета, когда он приближался к берегу. Передовые из остальной части его отряда были, вероятно, шагах в двадцати-тридцати от нас, когда мы ухватились за каноэ. Сначала мы попытались оттащить ее на глубину, за пределы досягаемости дикарей, но, обнаружив, что она слишком прочно села на мель, а времени было в обрез, Питерсу одним или двумя сильными ударами приклада мушкета удалось снести большую часть носа и одного борта. Затем мы отчалили. К этому времени двое туземцев ухватились за нашу лодку, упрямо отказываясь отпускать ее, пока мы не были вынуждены расправиться с ними нашими ножами. Теперь мы отчалили и держали большой путь в море. Основная масса дикарей, добравшись до разбитого каноэ, издала самый оглушительный вопль ярости и разочарования, какой только можно себе представить. По правде говоря, из всего, что я мог видеть об этих негодяях, они казались самой злой, лицемерной, мстительной, кровожадной и вообще дьявольской расой людей на земном шаре. Ясно, что у нас не было бы пощады, если бы мы попали в их руки. Они предприняли безумную попытку последовать за нами в сломанном каноэ, но, сочтя это бесполезным, снова излили свою ярость в серии отвратительных криков и бросились в горы.
  Таким образом, мы были избавлены от непосредственной опасности, но наше положение все еще оставалось достаточно мрачным. Мы знали, что четыре каноэ такого типа, какие были у нас, одно время находились во владении дикарей, и не знали о том факте (впоследствии выясненном от нашего пленника), что два из них были разнесены на куски при взрыве "Джейн Гай".Поэтому мы рассчитывали, что нас будут продолжать преследовать, как только наши враги смогут обойти бухту (удаленную примерно на три мили), где обычно стояли лодки. Опасаясь этого, мы приложили все усилия, чтобы оставить остров позади нас, и быстро поплыли по воде, заставив пленника взяться за весло. Примерно через полчаса, когда мы продвинулись, вероятно, на пять или шесть миль к югу, было замечено, как большая флотилия плоскодонных каноэ или плотов появилась из залива, очевидно, с намерением преследовать нас. Вскоре они повернули назад, отчаявшись догнать нас.
  OceanofPDF.com
  ГЛАВА 25
  Теперь мы оказались в широком и пустынном Антарктическом океане, на широте, превышающей восемьдесят четыре градуса, в утлом каноэ и без всякой провизии, кроме трех черепах. Долгую полярную зиму тоже нельзя было считать чем-то далеким, и стало необходимым, чтобы мы тщательно обдумали курс, которым будем следовать. В поле зрения было шесть или семь островов, принадлежащих к одной и той же группе и удаленных друг от друга примерно на пять или шесть лиг; но ни на один из них мы не собирались нападать. Двигаясь с севера на "Джейн Гай", мы постепенно оставляли позади себя самые суровые области льда — это, как бы мало это ни соответствовало общепринятым представлениям об Антарктике, было фактом, который опыт не позволял нам отрицать. Следовательно, пытаться вернуться было бы безумием — особенно в столь поздний период сезона. Казалось, оставалось надеяться только на одно поле. Мы решили смело двигаться на юг, где была, по крайней мере, вероятность открытия других земель и более чем вероятный климат.
  До сих пор мы находили антарктиду, как и Северный Ледовитый океан, особенно свободной от сильных штормов или чрезмерно бурной воды; но наше каноэ было, в лучшем случае, хрупкой конструкции, хотя и большим, и мы усердно принялись за работу, стремясь сделать его настолько безопасным, насколько позволяли ограниченные средства, которыми мы располагали. Корпус лодки был сделан не из лучшего материала, чем кора - кора неизвестного дерева. Ребра были из прочной ивы, хорошо приспособленной для той цели, для которой она использовалась. У нас было пятьдесят футов пространства от носа до кормы, от четырех до шести в ширину и в глубину на протяжении четырех с половиной футов - таким образом, лодки сильно отличались по форме от лодок любых других обитателей Южного океана, с которыми знакомы цивилизованные народы. Мы так и не поверили, что это работа невежественных островитян, которым они принадлежали, и через несколько дней после этого, допросив нашего пленника, выяснили, что на самом деле они были сделаны туземцами из группы к юго-западу от страны, где мы их нашли, случайно попавшими в руки наших варваров. То, что мы могли сделать для безопасности нашей лодки, было действительно очень немногим. У обоих концов было обнаружено несколько широких прорех, и мы ухитрились залатать их кусками шерстяной куртки. С помощью лишних весел, которых было великое множество, мы соорудили нечто вроде каркаса на носу, чтобы противостоять силе любого моря, которое могло бы угрожать затопить нас в этом месте. Мы также установили две лопасти для мачт, расположив их друг напротив друга, по одной у каждого планшира, таким образом избавив от необходимости в рее. К этим мачтам мы прикрепили парус, сделанный из наших рубашек, - сделали это с некоторым трудом, так как здесь мы не могли получить никакой помощи от нашего пленника, хотя он был достаточно готов трудиться во всех других операциях. Вид белья, казалось, подействовал на него весьма необычным образом. Его невозможно было уговорить прикоснуться к нему или подойти поближе, он вздрагивал, когда мы пытались заставить его, и кричал: “Текели-ли!”
  Завершив наши приготовления относительно сохранности каноэ, мы пока отправляемся в плавание на юго-юго-восток, рассчитывая проветрить самую южную из видимых групп. Покончив с этим, мы полностью повернули нос корабля на юг. Погоду ни в коем случае нельзя было назвать неблагоприятной. У нас преобладал очень слабый ветер с севера, море было спокойным, и постоянно светило. Никакого льда видно не было; и я никогда не видел ни одной его частицы после того, как покинул параллель острова Беннета.Действительно, температура воды здесь была слишком высокой для того, чтобы она существовала в каком-либо количестве. Убив самую крупную из наших черепах и получив от нее не только пищу, но и обильный запас воды, мы продолжали наш путь без каких-либо особых происшествий, возможно, в течение семи или восьми дней, за это время мы, должно быть, продвинулись на значительное расстояние к югу, поскольку ветер постоянно дул нам вслед, а очень сильное течение постоянно меняло направление, в котором мы преследовали.
  1 марта. {*7} - Теперь многие необычные явления указывали на то, что мы вступаем в область новизны и чудес. Высокая гряда светло-серого пара постоянно появлялась на южном горизонте, время от времени вспыхивая высокими полосами, то устремляясь с востока на запад, то с запада на восток и снова образуя ровную и однородную вершину — короче говоря, имея все дикие вариации Северного сияния. Средняя высота этого пара, как видно с нашей станции, составляла около двадцати пяти градусов. Температура моря, казалось, на мгновение повысилась, и в его цвете произошло очень заметное изменение.
  2 марта.- Сегодня, в результате повторного допроса нашего пленника, мы узнали много подробностей об острове резни, его обитателях и обычаях — но чем я могу сейчас задержать читателя? Я могу сказать, однако, что мы узнали, что в группе было восемь островов — что они управлялись общим королем по имени Тсалемонили Псалемон,который проживал на одном из самых маленьких островов; что черные шкуры, из которых состояла одежда воинов, были добыты из животных огромных размеров, которые водятся только в долине недалеко от королевского двора — что жители группы изготовили не какие-либо другие лодки, кроме плоскодонных плотов; все четыре каноэ были в их распоряжении, и, когда они были получены, они были доставлены на остров. по чистой случайности, с какого—то большого острова на юго-западе — что его собственное имя было Ну—Ну - что он ничего не знал об острове Беннета - и что название острова, который он покинул, было Тсалал. Начало слов "Цалемон"и "Тсалал" было произнесено протяжным шипящим звуком, который мы не смогли воспроизвести даже после неоднократных попыток и который в точности совпадал с ноткой черной горечи, которую мы съели на вершине холма.
  3 марта.-Температура воды теперь была поистине замечательной, а ее цвет быстро менялся, она больше не была прозрачной, а приобрела молочную консистенцию и оттенок. В непосредственной близости от нас она обычно была гладкой, никогда не настолько бурной, чтобы подвергать опасности каноэ, но мы часто удивлялись, замечая справа и слева от нас, на разном расстоянии, внезапные и обширные колебания поверхности; им, как мы наконец заметили, всегда предшествовали дикие всплески в области пара к югу.
  4 марта.- Сегодня, когда мы собирались расширить наши паруса и ветер с севера заметно стих, я достал из кармана пальто белый носовой платок. Ну-Ну сидел у моего локтя, и белье случайно вспыхнуло у него на лице, и у него начались сильные конвульсии. За этим последовали сонливость и оцепенение, а также тихое бормотание “Текели-ли! Текели-ли!”
  5марта.Ветер полностью стих, но было очевидно, что мы все еще спешили на юг, под влиянием мощного течения. И теперь — действительно, казалось бы разумным, что мы должны испытывать некоторую тревогу по поводу того поворота, который принимали события, — но мы ничего не почувствовали. Лицо Питерса не выражало ничего подобного, хотя временами на нем появлялось выражение, которое я не мог понять. Казалось, полярная зима приближалась — но наступала без своих ужасов. Я почувствовал онемение тела и разума — мечтательность ощущений, но это было все.
  6 марта.- Серый пар поднялся теперь на много градусов выше горизонта и постепенно терял свой серый оттенок. Вода была очень горячей, даже неприятной на ощупь, а ее молочный оттенок был заметен как никогда. Сегодня сильное волнение воды произошло совсем рядом с каноэ. Это сопровождалось, как обычно, бурным выбросом пара на его вершине и кратковременным разделением у его основания. Мелкий белый порошок, напоминающий пепел — но, конечно, не таковой — осыпался на каноэ и на большую поверхность воды, когда мерцание исчезло среди пара и волнение в море утихло. Теперь Ню-Ню бросился ничком на дно лодки, и никакие уговоры не могли заставить его подняться.
  7марта.- В этот день мы расспрашивали Ну-Ну о мотивах, побудивших его соотечественников уничтожить наших товарищей; но он, казалось, был слишком охвачен ужасом, чтобы дать нам какой-либо разумный ответ. Он все еще упрямо лежал на дне лодки и, когда повторил вопросы о мотиве преступления, прибегал только к идиотской жестикуляции, такой как приподнимание указательным пальцем верхней губы и демонстрация зубов, которые находились под ней. Они были черными. Мы никогда раньше не видели зубов жителя Тсалала.
  8 марта.- Сегодня мимо нас проплыло одно из тех белых животных, появление которых на берегу в Тсалале вызвало такой дикий переполох среди дикарей. Я бы поднял ее, но мной овладела внезапная апатия, и я воздержался. Жар воды все усиливался, и рука больше не могла оставаться в ней. Питерс говорил мало, и я не знал, что и думать о его апатии. Ну-Ну вздохнул, и не более того.
  9 марта.- Весь пепельный материал теперь падал вокруг нас непрерывно и в огромных количествах. Полоса пара к югу громадно поднялась над горизонтом и начала приобретать более отчетливые очертания. Я не могу сравнить это ни с чем иным, как с безграничным водопадом, беззвучно низвергающимся в море с какого-то огромного и далекого вала на небесах. Гигантский занавес тянулся вдоль всего южного горизонта. Он не издавал ни звука.
  21 марта.- Теперь над нами нависла угрюмая тьма, но из молочно-белых глубин океана поднялся яркий отблеск и пробрался вдоль фальшборта лодки. Мы были почти сбиты с ног белым пепельным дождем, который обрушился на нас и на каноэ, но, падая, растаял в воде. Вершина водопада совершенно терялась в полумраке и расстоянии. И все же мы, очевидно, приближались к нему с ужасающей скоростью. Время от времени в нем были видны широкие, зияющие, но кратковременные прорехи, и из этих прорех, внутри которых царил хаос мелькающих и нечетких образов, налетали стремительные и могучие, но беззвучные ветры, разрывая на своем пути охваченный пламенем океан.
  22 марта.- Темнота существенно усилилась, разгоняемая только бликами воды, отбрасываемыми белым занавесом перед нами. Множество гигантских и бледно-белых птиц теперь непрерывно летело из-за завесы, и их криком было вечное Текели-ли!когда они исчезали из поля нашего зрения. Вслед за этим Ну-Ну зашевелился на дне лодки; но, прикоснувшись к нему, мы обнаружили, что его дух покинул нас. И вот мы бросились в объятия водопада, где разверзлась пропасть, чтобы принять нас. Но на нашем пути возникла закутанная в саван человеческая фигура, гораздо более крупная по своим пропорциям, чем любой обитатель среди людей. А оттенок кожи у фигуры был идеальной белизны снега.
  ПРИМЕЧАНИЕ
  Обстоятельства, связанные с недавней внезапной и прискорбной кончиной мистера Пима, уже хорошо известны общественности через ежедневную прессу. Есть опасения, что несколько оставшихся глав, которые должны были завершить его повествование и которые были сохранены им, в то время как вышеприведенные были напечатаны, с целью доработки, были безвозвратно утрачены в результате несчастного случая, в результате которого он погиб сам. Однако может оказаться, что это не так, и документы, если они в конечном итоге будут найдены, будут предоставлены общественности.
  Не было опробовано ни одного средства для устранения этого недостатка. Джентльмен, чье имя упомянуто в предисловии и который, судя по сделанному там заявлению, мог бы, как можно предположить, заполнить образовавшийся вакуум, отказался от этой задачи по вполне понятным причинам, связанным с общей неточностью предоставленных ему деталей и его неверием во всю правдивость последних частей повествования. Питерс, от которого можно было бы ожидать некоторой информации, все еще жив и проживает в Иллинойсе, но в настоящее время встретиться с ним невозможно. Впоследствии его можно будет найти, и он, без сомнения, предоставит материал для завершения рассказа мистера Пима.
  Утрата двух или трех заключительных глав (ибо их было всего две или три) вызывает более глубокое сожаление, поскольку нельзя сомневаться, что в них содержался материал, относящийся к самому Полюсу или, по крайней мере, к регионам, находящимся в непосредственной близости от него; и поскольку, кроме того, утверждения автора относительно этих регионов могут быть вскоре проверены или опровергнуты с помощью правительственной экспедиции, готовящейся в настоящее время к Южному океану.
  По одному пункту повествования вполне можно предложить несколько замечаний; и автору этого приложения доставило бы большое удовольствие, если бы то, что он может здесь наблюдать, имело тенденцию в какой-либо степени приписывать весьма необычные страницы, опубликованные сейчас. Мы ссылаемся на пропасти, обнаруженные на острове Тсалал, и на все рисунки на страницах 245-47 {печатного издания — прим. ред.}.
  (Примечание: В этот текст не были включены рисунки)
  Мистер Пим привел рисунки пропастей без комментариев и решительно говорит о выемках, обнаруженных на конце самой восточной из этих пропастей, как о том, что они имеют лишь причудливое сходство с буквенными знаками, и, короче говоря, что они определенно таковыми не являются. Это утверждение сделано настолько простым способом и подкреплено настолько убедительной демонстрацией (а именно, совпадением выступов фрагментов, найденных среди пыли, с углублениями на стене), что мы вынуждены всерьез поверить автору; и ни один разумный читатель не должен предполагать иного. Но поскольку факты, относящиеся ко всем фигурам, в высшей степени необычны (особенно если их рассматривать в связи с утверждениями, сделанными в основной части повествования), может быть, стоит сказать пару слов обо всех них — и это тоже, тем более что факты, о которых идет речь, вне всякого сомнения, ускользнули от внимания мистера По.
  Таким образом, рисунок 1, рисунок 2, рисунок 3 и рисунок 5, соединенные друг с другом в точном порядке, в котором представлены сами пропасти, и лишенные небольших боковых ответвлений или арок (которые, как следует помнить, служили только средством сообщения между главными помещениями и имели совершенно отдельный характер), составляют эфиопский глагольный корень — корень “Быть в тени", откуда происходят все оттенки тени или мрака.
  Что касается “левого или самого северного” из углублений на рисунке 4, более чем вероятно, что мнение Питерса было правильным, и что иероглифический рисунок действительно был произведением искусства и задумывался как изображение человеческой формы. Схема находится перед читателем, и он может заметить, а может и нет, предполагаемое сходство; но остальные пункты являются убедительным подтверждением идеи Питерса. Верхний диапазон, очевидно, является арабским глагольным корнем “Быть белым”, откуда происходят все оттенки блеска и белизны. Нижний диапазон не так сразу бросается в глаза. Буквы несколько разбиты и бессвязны; тем не менее, нельзя сомневаться, что в своем совершенном виде они образовали полное египетское слово “Область юга”. Следует отметить, что эти интерпретации подтверждают мнение Питерса относительно “самой северной” из фигур. Рука вытянута к югу.
  Подобные выводы открывают широкое поле для спекуляций и захватывающих догадок. Возможно, их следует рассматривать в связи с некоторыми из наиболее слабо детализированных эпизодов повествования; хотя эта цепочка связей никоим образом не является полной. Текели-ли! это был крик перепуганных туземцев Тсалала, обнаруживших тушу белогоживотного, подобранную в море. Это также были дрожащие восклицания Тсалала, обнаружившего остатки белыхматериалов, находившихся во владении мистера Пима. Это также был крик быстролетающих белых гигантских птиц, которые вылетали из-за туманного белогозанавеса Юга. Ничего белогоне было найдено в Тсалале, как и ничего другого во время последующего путешествия в соседний регион. Не исключено, что “Цалал”, название острова пропастей, при тщательном филологическом исследовании может быть обнаружено либо в какой-то связи с самими пропастями, либо в какой-то отсылке к эфиопским иероглифам, столь таинственно начертанным на их изгибах.
  “Я начертал это на холмах, и моя месть обращена к праху внутри скалы”.
  OceanofPDF.com
  ПРИМЕЧАНИЯ К ТРЕТЬЕМУ ТОМУ
  {*1} Китобойные суда обычно оснащаются железными масляными цистернами - почему на Grampus их не было, я так и не смог выяснить.
  {*2} Случай с бригом "Полли"из Бостона настолько примечателен, и ее судьба во многих отношениях так удивительно похожа на нашу собственную, что я не могу удержаться от упоминания о нем здесь. Это судно водоизмещением сто тридцать тонн вышло из Бостона с грузом леса и провизии в Санта-Крус двенадцатого декабря 1811 года под командованием капитана Касно. На борту, помимо капитана, было восемь человек — помощник капитана, четыре матроса и повар, а также некий мистер Хант и принадлежащая ему негритянка. Пятнадцатого, миновав отмель "Жорж", она дала течь при порыве юго-восточного ветра и в конце концов перевернулась; но так как мачты легли на борт, то впоследствии она выправилась. Они оставались в таком положении, без огня и с очень небольшим запасом провизии, в течение ста девяноста одного дня (с пятнадцатого декабря по двадцатое июня), когда капитан Касно и Сэмюэл Бэджер, единственные выжившие, были сняты с затонувшего судна "Слава Халла" капитана Физерстоуна, направлявшегося домой из Рио-Жанейро. Когда их подобрали, они находились на 28 градусах Северной широты, 13 градусах западной долготы и дрейфовали более двух тысяч миль! Девятого июля "Слава" обрушилась на бриг "Дромеро" капитана Перкинса, который высадил двух страдальцев в Кеннебеке. Повествование, из которого мы извлекаем эти подробности, заканчивается следующими словами:
  Естественно задаться вопросом, как они могли проплыть такое огромное расстояние по наиболее посещаемой части Атлантики и все это время оставаться незамеченными. Мимо них проплыло более дюжины парусников, один из которых проплыл так близко, что они могли отчетливо видеть людей на палубе и такелаже, смотревших на них; но, к невыразимому разочарованию умирающих от голода и холода людей, они подавили призыв к состраданию, подняли паруса и безжалостно бросили их на произвол судьбы ”.
  {*3} Среди судов, которые в разное время заявляли, что встречались с полярными сияниями, можно упомянуть корабль "Сан Мигель" в 1769 году; корабль "Аврора" в 1774 году; бриг "Жемчужина" в 1779 году; и корабль "Долорес" в 1790 году. Все они сходятся во мнении, что средняя широта составляет пятьдесят три градуса южной.
  {*4} Термины "утро" и "вечер", которые я использовал, насколько это возможно, во избежание путаницы в моем повествовании, не следует, конечно, понимать в их обычном смысле. Долгое время у нас вообще не было ночи, постоянно был дневной свет. Даты приведены в соответствии с морским временем, а азимут следует определять по компасу. Я хотел бы также отметить в этом месте, что в первой части того, что здесь написано, я не могу претендовать на строгую точность в отношении дат или широт и долгот, поскольку не вел регулярного дневника до окончания периода, о котором говорится в этой первой части. Во многих случаях я полностью полагался на память.
  {*5} Этот день стал знаменательным благодаря тому, что мы наблюдали на юге несколько огромных облаков сероватого пара, о которых я уже говорил.
  {*6} Мергель тоже был черным; действительно, мы не заметили на острове никаких веществ светлого цвета.
  {*7}По очевидным причинам я не могу претендовать на строгую точность этих дат. Они приведены главным образом с целью наглядности повествования и в том виде, в каком они изложены в моем карандашном меморандуме.
  OceanofPDF.com
  ЛИГЕЙЯ
  И в нем пребывает воля, которая не умирает. Кто знает тайны воли с ее силой? Ибо Бог есть всего лишь великая воля, пронизывающая все вещи по природе своей интенсивности. Человек не отдает себя ни ангелам, ни смерти полностью, разве что по слабости своей слабой воли.—Джозеф Глэнвилл.
  Клянусь душой, я не могу вспомнить, как, когда и даже где именно я впервые познакомился с леди Лигейей. С тех пор прошло много лет, и моя память ослабла из-за долгих страданий. Или, возможно, я не могу сейчас вспомнить об этих моментах, потому что, по правде говоря, характер моей возлюбленной, ее редкая образованность, ее необычный, но безмятежный оттенок красоты и волнующее и завораживающее красноречие ее низкого музыкального языка проникли в мое сердце шагами настолько неуклонными и незаметными, что до сих пор оставались незамеченными и неизвестными. И все же я полагаю, что впервые и чаще всего я встречал ее в каком-то большом, старом, приходящем в упадок городе недалеко от Рейна. О ее семье — я наверняка слышал, как она говорила. В том, что оно датируется отдаленной древностью, сомневаться не приходится. Лигейя! Лигейя! Погруженный в изучение природы, более чем что-либо другое приспособленной для того, чтобы заглушать впечатления от внешнего мира, я одним только этим сладким словом — Лигейя — вызываю перед своими глазами в воображении образ той, кого больше нет. И сейчас, когда я пишу, у меня мелькает воспоминание о том, что я никогда не знал имени по отцовской линии той, кто была моим другом и нареченной, кто стал партнером в моих занятиях и, наконец, моей закадычной женой. Было ли это шутливым обвинением со стороны моей Лигейи? или это была проверка силы моей привязанности, что я не должен был наводить справки по этому поводу? или это был скорее мой собственный каприз — безумно романтическое подношение на алтарь самой страстной преданности? Я лишь смутно припоминаю сам факт — что удивительного, что я совершенно забыл обстоятельства, которые его вызвали или сопровождали? И, действительно, если когда—либо тот дух, который называется Романтизмом, если когда-либо она, бледная и туманно-крылатая Аштофет идолопоклоннического Египта, руководила, как рассказывают, браками с дурными предзнаменованиями, то, несомненно, она руководила моими.
  Однако есть одна дорогая тема, в отношении которой моя память меня не подводит. Это личность Лигейи. По телосложению она была высокой, несколько стройной, а в последние дни даже изможденной. Я бы тщетно пытался передать величие, спокойную непринужденность ее поведения или непостижимую легкость и эластичность ее поступи. Она приходила и уходила как тень. Я так и не узнал о ее появлении в моем закрытом кабинете, если не считать приятной музыки ее низкого сладкого голоса, когда она положила свою мраморную руку мне на плечо. По красоте лица ни одна девушка никогда не могла сравниться с ней. Это было сияние опиумного сна — воздушное и поднимающее дух видение, более дико божественное, чем фантазии, витавшие вокруг дремлющих душ дочерей Делоса. И все же черты ее лица не были того правильного вида, которому нас ложно учили поклоняться в классических трудах язычников. “Нет изысканной красоты, ” говорит Бэкон, лорд Верулам, справедливо говоря обо всех формах и родах красоты, - без некоторой странности в пропорциях”. И все же, хотя я видел, что черты Лигейи не отличались классической правильностью, хотя я понимал, что ее красота действительно была “изысканной”, и чувствовал, что в ней было много “странного”, все же я тщетно пытался обнаружить неправильность и проследить свое собственное восприятие “странного". Я рассматривал контур высокого и бледного лба — он был безупречен — как холодно это слово в применении к столь божественному величию! — кожа, соперничающая с чистейшей слоновой костью, внушительный размах и покой, нежная выпуклость участков над висками; а затем иссиня-черные, блестящие, пышные и естественно вьющиеся локоны, демонстрирующие всю силу гомеровского эпитета “гиацинтовый”! Я взглянул на изящные очертания носа — и нигде, кроме изящных еврейских медальонов, я не видел подобного совершенства. Та же роскошная гладкость поверхности, та же едва заметная склонность к орлиному изгибу, те же гармонично изогнутые ноздри, говорящие о свободном духе. Я посмотрел на сладкий рот. Это был поистине триумф всего небесного — великолепный изгиб короткой верхней губы, мягкая, сладострастная дремота нижней, выступившие ямочки и красноречивый цвет, зубы, отражающие с почти поразительным блеском каждый луч святого света, который падал на них в ее безмятежной, но самой ликующе лучезарной из всех улыбок. Я внимательно изучил форму подбородка — и здесь я также обнаружил мягкость и величие, полноту и одухотворенность грека — контур, который бог Аполлон открыл Клеомену, сыну афинянина, только во сне. И тогда я заглянул в большие глаза Лигейи.
  Что касается глаз, то у нас нет моделей даже отдаленно античных. Возможно также, что в этих глазах моей возлюбленной таился секрет, на который намекает лорд Верулам. Я должен верить, что они были намного больше, чем обычные глаза нашей расы. Они были даже шире, чем самые полные глаза газели из племени долины Нурджахад. И все же только через определенные промежутки времени — в моменты сильного возбуждения — эта особенность становилась более чем слегка заметной в Лигейе. И в такие моменты ее красота — возможно, так представлялось моему разгоряченному воображению — была красотой существ, находящихся либо над землей, либо отдельно от нее, красотой сказочной гурии турка. Оттенок глаз был самым ярким из черных, и далеко над ними нависали смолянистые ресницы огромной длины. Брови, слегка неправильной формы, имели тот же оттенок. Однако “странность”, которую я обнаружил в глазах, имела природу, отличную от формирования, цвета или яркости черт, и, в конце концов, должна быть отнесена к выражению лица. Ах, бессмысленное слово! за широтой простого звучания которого мы прячем наше невежество в столь многом духовном. Выражение глаз Лигейи! Как долго я размышлял об этом! Как я на протяжении всей летней ночи пытался постичь это! Что же это было — нечто более глубокое, чем колодец Демокрита, — что таилось глубоко в зрачках моей возлюбленной? Что это было? Мной овладела страсть к открытиям. Эти глаза! эти большие, эти сияющие, эти божественные сферы! они стали для меня звездами-близнецами Леды, а я для них набожнейшим из астрологов.
  Среди множества непостижимых аномалий науки о сознании нет ничего более волнующего, чем тот факт, на который, я полагаю, никогда не обращали внимания в школах, что в наших попытках вызвать в памяти что—то давно забытое, мы часто оказываемся на самой грани воспоминания, не будучи в состоянии, в конце концов, вспомнить. И поэтому, как часто, пристально изучая глаза Лигейи, я чувствовал, что приближаюсь к полному пониманию их выражения — чувствовал, что оно приближается — но не совсем мое - и поэтому, наконец, полностью исчезало! И (странная, о, самая странная загадка из всех!) Я обнаружил в самых обычных объектах Вселенной круг аналогий этому выражению. Я хочу сказать, что впоследствии, после того периода, когда красота Лигейи перешла в мой дух, обитающий там, как в святилище, я черпал из многих существований в материальном мире чувство, подобное тому, которое, как я чувствовал, всегда вызывали во мне ее большие и светящиеся глаза. И все же я не мог ни определить это чувство, ни проанализировать, ни даже спокойно рассмотреть его. Позвольте мне повторить, иногда я узнавал это при созерцании быстрорастущей виноградной лозы - при созерцании мотылька, бабочки, куколки, бегущего ручья. Я почувствовал это в океане — при падении метеорита. Я почувствовал это во взглядах необычно пожилых людей. И на небе есть одна или две звезды (особенно одна, звезда шестой величины, двойная и изменчивая, которую можно найти рядом с большой звездой в Лире), рассматривая которые в телескоп, я осознал это чувство. Меня наполняли им определенные звуки струнных инструментов и нередко отрывки из книг. Среди бесчисленных других примеров я хорошо помню кое-что в книге Джозефа Глэнвилла, что (возможно, просто из-за своей необычности — кто скажет?) никогда не переставало внушать мне чувство: “И в этом заключена воля, которая не умирает. Кто знает тайны воли с ее силой? Ибо Бог - это всего лишь великая воля, пронизывающая все вещи по природе своей устремленности. Человек не отдает его ни ангелам, ни смерти полностью, разве что по слабости своей слабой воли”.
  Долгие годы и последующие размышления позволили мне действительно проследить некоторую отдаленную связь между этим отрывком из "Английского моралиста" и частью характера Лигейи. Напряженность в мыслях, действиях или речи, возможно, была у нее результатом или, по крайней мере, показателем той гигантской воли, которая за время нашего долгого общения не смогла дать других, более непосредственных доказательств своего существования. Из всех женщин, которых я когда-либо знал, она, внешне спокойная, вечно безмятежная Лигейя, была самой жестокой добычей буйных стервятников суровой страсти. И такой страсти я не мог дать никакой оценки, кроме чудесного расширения этих глаз, которые одновременно так восхищали и ужасали меня, — почти волшебной мелодии, модуляции, отчетливости и спокойствия ее очень низкого голоса — и неистовой энергии (вдвойне эффектной по контрасту с ее манерой говорить) диких слов, которые она обычно произносила.
  Я говорил об учености Лигейи: она была необъятна — такой, какой я никогда не встречал у женщины. Она была глубоко сведуща в классических языках, и, насколько я знал современные диалекты Европы, я никогда не видел, чтобы она ошибалась. Действительно, находил ли я когда-нибудь ошибку Лигейи в какой-либо теме, вызывающей наибольшее восхищение, потому что просто самой сложной из хваленых ученых академии? Как необычно, как волнующе, что только в этот поздний период эта черта характера моей жены привлекла мое внимание! Я сказал, что ее познания были такими, каких я никогда не встречал у женщины, — но где дышит мужчина, который прошел, и успешно, все обширные области моральных, физических и математических наук? Тогда я не видел того, что ясно вижу сейчас, - что приобретения Лигейи были гигантскими, поразительными; и все же я был достаточно осведомлен о ее безграничном превосходстве, чтобы с детской уверенностью подчиниться ее руководству в хаотичном мире метафизических исследований, которыми я был наиболее усердно занят в первые годы нашего брака. С каким огромным триумфом — с каким живым восторгом — с каким количеством всего неземного в надежде я почувствовал, когда она склонилась надо мной, изучая, но мало востребованную — но менее известную — ту восхитительную перспективу, медленно расширяющуюся передо мной, по чьему длинному, великолепному и никем нехоженому пути я мог бы, наконец, пройти вперед, к цели мудрости, слишком божественно драгоценной, чтобы не быть запрещенной!
  Каким же пронзительным, должно быть, было горе, с которым спустя несколько лет я наблюдал, как мои вполне обоснованные ожидания обретают крылья и улетают прочь! Без Лигейи я был всего лишь ребенком, бредущим ощупью во тьме. Ее присутствие, одни только ее чтения ярко освещали многие тайны трансцендентализма, в которые мы были погружены. Лишившись лучезарного блеска ее глаз, буквы, сияющие и золотистые, стали тусклее сатурнианского свинца. И теперь эти глаза все реже и реже появлялись на страницах, над которыми я корпел. Лигейе стало плохо. Дикие глаза горели слишком—слишком великолепным сиянием; бледные пальцы приобрели прозрачный восковой оттенок могилы; а голубые вены на высоком лбу набухали и порывисто опадали в такт приливам нежных чувств. Я видел, что она должна умереть, и я отчаянно боролся духом с мрачным Азраилом. И борьба страстной жены была, к моему удивлению, даже более энергичной, чем моя собственная. В ее суровом характере было много такого, что внушало мне веру в то, что для нее смерть пришла бы без всяких ужасов; но это было не так. Слова бессильны передать хоть какое-то представление о яростном сопротивлении, с которым она боролась с Тенью. Я застонал от боли при виде этого жалкого зрелища. Я бы успокоил ее, я бы рассудил; но при интенсивности ее дикого стремления к жизни — к жизни, но только ради жизни — утешение и разум были совершеннейшей глупостью. И все же до последнего момента, среди самых конвульсивных корчей ее свирепого духа, внешнее спокойствие ее поведения не было поколеблено. Ее голос становился все нежнее, становился все тише, но я бы не хотел зацикливаться на диком значении тихо произнесенных слов. Мой мозг закружился, когда я, зачарованный, вслушивался в мелодию, более чем земную, — в предположения и стремления, которых смертные никогда прежде не знали.
  В том, что она любила меня, я бы не сомневался; и я мог бы легко догадаться, что в такой груди, как у нее, царила бы любовь, а не обычная страсть. Но только после смерти я в полной мере ощутил силу ее привязанности. В течение долгих часов, удерживая мою руку, она изливала передо мной избыток сердца, чья более чем страстная преданность равнялась идолопоклонству. Чем я заслужил такое благословение от таких признаний?—чем я заслужил такое проклятие, лишившись своей возлюбленной в тот час, когда она их создавала? Но на эту тему я не могу распространяться. Позвольте мне сказать только, что в Лигейе больше, чем женственная преданность любви, увы! весь незаслуженный, весь недостойно дарованный, я, наконец, осознал принцип ее тоски с таким дико серьезным желанием той жизни, которая теперь так быстро ускользала прочь. Именно эту дикую тоску, именно эту страстную жажду жизни — но именно жизни, — я не в силах изобразить, не в силах выразить словами.
  В полдень той ночи, когда она ушла, безапелляционно подозвав меня к себе, она попросила меня повторить несколько стихов, сочиненных ею самой несколько дней назад. Я повиновался ей. Они были такими:
  Lo! это торжественный вечер
       За последние годы одиночества!
   Толпа ангелов, околдованных, светящихся в постели
       В вуали, утопая в слезах,
   Сижу в театре, чтобы посмотреть
       Игра надежд и страхов,
   Пока оркестр прерывисто дышит
       Музыка сфер.
  
  Мимы в образе Бога на небесах,
       Бормочут и бормочут тихо,
   И летают туда-сюда;
       Они всего лишь марионетки, которые приходят и уходят
   По приказу огромных бесформенных вещей
       Которые меняют декорации туда-сюда,
   взмахивая крыльями Кондора
       Невидимое горе!
  
  Эта пестрая драма! — о, будьте уверены,
       Это не будет забыто!
   С его Призраком, преследуемым вечно,
       Толпой, которая не схватывает его,
   Через круг, который всегда возвращается в
       В то же самое место,
   И много Безумия и еще больше Греха
       И Ужас - душа сюжета.
  
  Но смотрите, среди бегства мимиков,
       Появляется ползущая фигура!
   Кроваво-красное существо, которое корчится из
       Живописного уединения!
   Оно корчится!— оно корчится!— в смертельных муках
       Мимы становятся его пищей,
   А серафимы рыдают над клыками паразитов
       Пропитанный человеческой кровью.
  
   Отбой—всем отбой!
       И над каждой дрожащей фигурой -
   занавес, погребальный покров,
       Обрушивается с порывом бури,
   И ангелы, все бледные и изможденные,
       Восстание, разоблачение, подтверждают
  , Что пьеса - это трагедия “Человек”,
       И его герой - Червь-Победитель.
  “О Боже!” - почти вскрикнула Лигейя, вскакивая на ноги и судорожным движением простирая руки вверх, когда я заканчивал эти строки— “О Боже! О Божественный Отец! — неужели все это будет неизменно так? —неужели этот Победитель не будет однажды побежден? Разве мы не неотъемлемые частицы в Тебе? Кто— кто знает тайны воли с ее силой? Человек не отдает его ни ангелам, ни смерти полностью, разве что по слабости своей слабой воли”.
  И вот, словно изнемогая от волнения, она позволила своим белым рукам упасть и торжественно вернулась на свое смертное ложе. И когда она испустила свой последний вздох, с ее губ слетел тихий шепот, смешанный с ним. Я склонил к ним ухо и снова различил заключительные слова отрывка из Глэнвилла: “Человек не отдает себя ни ангелам, ни смерти полностью, разве что по слабости своей слабой воли”.
  Она умерла, и я, поверженный в прах горем, не мог больше выносить одинокого запустения моего жилища в тусклом и разлагающемся городе на берегу Рейна. У меня не было недостатка в том, что мир называет богатством. Лигейя принесла мне гораздо больше, намного больше, чем обычно выпадает на долю смертных. Таким образом, после нескольких месяцев утомительных и бесцельных скитаний я купил и привел в некоторый порядок аббатство, названия которого я не буду давать, в одном из самых диких и наименее посещаемых уголков прекрасной Англии. Мрачное и унылое величие здания, почти дикий вид поместья, множество меланхоличных и освященных временем воспоминаний, связанных с обоими, были во многом созвучны чувству полной заброшенности, которое привело меня в этот отдаленный и асоциальный регион страны. И все же, хотя внешнее аббатство с нависшей над ним зеленью ветхости претерпело лишь незначительные изменения, я с детской упрямством и, возможно, со слабой надеждой облегчить свои горести уступил демонстрации более чем царственного великолепия внутри. К подобным безумствам я пристрастился еще в детстве, и теперь они вернулись ко мне, словно в старческом маразме от горя. Увы, я чувствую, сколько даже зарождающегося безумия можно было бы обнаружить в великолепных и фантастических драпировках, в торжественной египетской резьбе, в диких карнизах и мебели, в хаотичных узорах ковров с золотыми ворсинками! Я стал подневольным рабом в оковах опиума, и мои труды и мои приказы приобрели окраску из моих снов. Но я не должен останавливаться на этих абсурдах, чтобы подробно их описывать. Позвольте мне рассказать только об одной комнате, навеки проклятой, куда в момент душевного отчуждения я повел от алтаря как свою невесту — как наследницу незабытой Лигейи — светловолосую и голубоглазую леди Ровену Тревенион из Тремейна.
  Нет ни одной отдельной детали архитектуры и убранства этой комнаты для новобрачных, которая не была бы сейчас видна передо мной. Где были души надменной семьи невесты, когда из-за жажды золота они позволили переступить порог столь убранного помещения столь любимой девушке и дочери? Я уже говорил, что я до мельчайших подробностей помню зал — и все же я, к сожалению, забывчив в вопросах, имеющих глубокий смысл, — и здесь в фантастической экспозиции не было никакой системы, никакого сохранения, чтобы закрепиться в памяти. Комната располагалась в высокой башне аббатства, окруженного замками, имела пятиугольную форму и была довольно просторной. Всю южную сторону пятиугольника занимало единственное окно — огромный лист цельного стекла из Венеции - единственное стекло, окрашенное в свинцовый оттенок, так что лучи солнца или луны, проходя через него, с призрачным блеском падали на предметы внутри. Над верхней частью этого огромного окна простиралась решетка из старой виноградной лозы, которая карабкалась по массивным стенам башни. Потолок из мрачного на вид дуба был чрезмерно высоким, сводчатым и искусно украшен самыми дикими и гротескными образцами полуготического, полудруидического стиля. Из самой центральной ниши этого меланхоличного свода на единственной золотой цепи с длинными звеньями свисала огромная курильница из того же металла, сарацинского образца, с множеством отверстий, выполненных так искусно, что в них извивались, словно наделенные змеиной жизненной силой, непрерывная череда разноцветных огней.
  Несколько пуфиков и золотых канделябров восточной формы стояли на разных стоянках - и еще там была кушетка — свадебная кушетка - индийского образца, низкая, изваянная из цельного черного дерева, с похожим на покрывало балдахином наверху. В каждом из углов зала торчали гигантские саркофаги из черного гранита, взятые из гробниц царей Луксора, с древними крышками, полными изваяний незапамятных времен. Но в драпировках в квартире, увы! заключалась главная фантазия из всех. Высокие стены, гигантские по высоте — даже непропорционально высокие — были увешаны от макушки до пят, широкими складками, тяжелым и массивным на вид гобеленом - гобеленом из материала, который использовался одинаково как ковер на полу, как покрывало для пуфиков и кровати черного дерева, как балдахин для кровати и как великолепные завитки штор, частично затенявших окно. Материалом служила богатейшая ткань из золота. Она была испещрена повсюду, через неравные промежутки, арабесками диаметром около фута, а на ткани были нанесены узоры самого черного цвета, как смоль. Но эти фигуры передавали истинный характер арабески только при рассмотрении с одной точки зрения. С помощью ныне распространенного изобретения, которое действительно восходит к очень отдаленному периоду древности, они были сделаны изменчивыми по внешнему виду. Тому, кто входил в комнату, они казались простыми чудовищами; но при дальнейшем продвижении этот облик постепенно исчезал; и шаг за шагом, по мере того как посетитель перемещался по комнате, он видел себя окруженным бесконечной чередой ужасных форм, которые принадлежат суеверию норманнов или возникают в грешном сне монаха. Фантасмагорический эффект был значительно усилен искусственным созданием сильного непрерывного потока ветра за драпировками, придавая всему отвратительное и тревожное оживление.
  В залах, подобных этому, — в комнате для новобрачных, подобной этому, — я проводил с леди Тремейн неосвященные часы первого месяца нашего брака — проводил их почти без беспокойства. Я не мог не заметить, что мою жену пугала свирепая капризность моего характера, что она избегала меня и мало любила, но это доставляло мне скорее удовольствие, чем что—либо другое. Я ненавидел ее ненавистью, присущей скорее демону, чем человеку. Моя память вернулась (о, с каким сильным сожалением!) к Лигейе, любимой, августейшей, прекрасной, погребенной. Я упивался воспоминаниями о ее чистоте, о ее мудрости, о ее возвышенной, неземной природе, о ее страстной, идолопоклоннической любви. Теперь, значит, мой дух полностью и свободно горел сильнее, чем все огни ее собственного. В возбуждении моих опиумных снов (ибо я обычно был закован в кандалы наркотика) Я бы громко звал ее по имени в тишине ночи или среди укромных уголков долин днем, как будто с помощью дикого рвения, торжественной страсти, всепоглощающего пыла моей тоски по ушедшим я мог вернуть ее на путь, который она покинула — ах, неужели это навсегда? — на земле.
  Примерно в начале второго месяца брака на леди Ровену напала внезапная болезнь, от которой она выздоравливала медленно. Лихорадка, охватившая ее, делала ее ночи беспокойными; и в своем беспокойном состоянии полусна она говорила о звуках и движениях в комнате башни и вокруг нее, которые, как я заключил, происходили не иначе, как от расстройства ее воображения или, возможно, от фантасмагорического воздействия самой комнаты. Наконец она стала выздоравливать — наконец-то выздоровела. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем второе, более сильное расстройство снова повергло ее на одр страданий; и после этого приступа ее тело, всегда слабое, так и не оправилось полностью. После этого ее болезни приобрели тревожный характер и еще более тревожные рецидивы, бросая вызов как знаниям, так и огромным усилиям ее врачей. С ростом хронической болезни, которая, таким образом, по-видимому, слишком сильно повлияла на ее конституцию, чтобы ее можно было искоренить человеческими средствами, я не мог не заметить аналогичного увеличения нервной возбудимости ее темперамента и ее возбудимости по тривиальным причинам страха. Она снова заговорила, на этот раз чаще и настойчивее, о звуках — о слабых звуках — и о необычных движениях среди гобеленов, о которых она упоминала ранее.
  Однажды вечером, ближе к концу сентября, она обратила мое внимание на эту печальную тему с большим, чем обычно, акцентом. Она только что пробудилась от беспокойного сна, и я наблюдал, испытывая наполовину тревогу, наполовину смутный ужас, за выражением ее изможденного лица. Я сел рядом с ее кроватью черного дерева на одну из индийских оттоманек. Она слегка приподнялась и заговорила серьезным тихим шепотом о звуках, которые она тогда слышала, но которых я не мог расслышать, о движениях, которые она тогда видела, но которых я не мог уловить. Ветер торопливо шумел за гобеленами, и я хотел показать ей (во что, позвольте мне признаться, я все никак не мог поверить), что эти почти нечленораздельные вздохи и эти очень мягкие вариации фигур на стене были всего лишь естественным следствием этого обычного порыва ветра. Но смертельная бледность, разлившаяся по ее лицу, доказала мне, что мои попытки успокоить ее будут бесплодны. Казалось, она была в обмороке, и поблизости не было никого из обслуживающего персонала. Я вспомнил, где стоял графин легкого вина, заказанный ее врачами, и поспешил через комнату, чтобы достать его. Но когда я ступил под свет кадильницы, мое внимание привлекли два обстоятельства поразительного характера. Я почувствовал, что какой-то осязаемый, хотя и невидимый предмет легко прошел мимо меня; и я увидел, что на золотом ковре, в самой середине богатого сияния, отбрасываемого кадильницей, лежит тень — слабая, неопределенная тень ангельского облика, — такая, какую можно было бы принять за тень тени. Но я был вне себя от возбуждения, вызванного неумеренной дозой опиума, и почти не обращал внимания на эти вещи и не говорил о них Ровене. Отыскав вино, я снова пересек комнату и, налив полный кубок, поднес его к губам теряющей сознание дамы. Однако теперь она частично пришла в себя и сама взяла сосуд, в то время как я опустился на оттоманку рядом со мной, не сводя глаз с ее лица. Именно тогда я отчетливо услышал тихие шаги по ковру рядом с кушеткой; и через секунду после этого, когда Ровена подносила вино к губам, я увидел, или, возможно, мне приснилось, что я увидел, как в кубок, словно из какого-то невидимого источника в атмосфере комнаты, упали три или четыре крупные капли блестящей жидкости рубинового цвета. Если это я видел — не так, Ровена. Она без колебаний проглотила вино, и я воздержался говорить с ней об обстоятельствах, которые, в конце концов, должны были, по моему мнению, быть всего лишь плодом живого воображения, болезненно активизировавшегося из-за страха перед леди, опиума и позднего часа.
  И все же я не могу скрыть от своего собственного восприятия, что сразу после падения рубиновых капель в расстройстве моей жены произошла быстрая перемена к худшему; так что на третью следующую ночь руки ее слуг готовили ее к погребению, а на четвертую я сидел один с ее закутанным телом в той фантастической комнате, которая приняла ее как мою невесту. Дикие видения, порожденные опиумом, мелькали, подобно тени, передо мной. Я с беспокойством смотрел на саркофаги в углах комнаты, на различные рисунки драпировок и на колыхание разноцветных огней в курильнице над головой. Затем мой взгляд упал, когда я вспомнил обстоятельства прошлой ночи, на то место под ярким светом курильницы, где я увидел слабые следы тени. Однако его там больше не было; и, вздохнув свободнее, я перевел взгляд на бледную и неподвижную фигуру на кровати. Тогда нахлынули на меня тысячи воспоминаний о Лигейе — и тогда в мое сердце с бурной силой потока вернулась вся та невыразимая скорбь, с которой я смотрел на нее, окутанную таким покровом. Ночь клонилась к закату; и все же, с сердцем, полным горьких мыслей о единственной и безмерно любимой, я продолжал смотреть на тело Ровены.
  Возможно, была полночь, а может быть, и раньше, или позже, потому что я не обращал внимания на время, когда рыдание, тихое, нежное, но очень отчетливое, вывело меня из задумчивости. Я почувствовал, что он исходит от ложа из черного дерева — ложа смерти. Я прислушался в агонии суеверного ужаса — но звук не повторился. Я напряг зрение, чтобы уловить какое—либо движение в трупе - но не было ни малейшего заметного. И все же я не мог обмануться. Я услышал шум, каким бы слабым он ни был, и моя душа пробудилась во мне. Я решительно и настойчиво удерживал свое внимание прикованным к телу. Прошло много минут, прежде чем произошло какое-либо обстоятельство, способное пролить свет на эту тайну. Наконец стало очевидно, что легкий, очень слабый и едва заметный румянец появился на щеках и вдоль впалых мелких вен век. Охваченный невыразимым ужасом и благоговением, для которых язык смертных не имеет достаточно энергичного выражения, я почувствовал, как мое сердце перестало биться, а конечности оцепенели там, где я сидел. И все же чувство долга в конце концов вернуло мне самообладание. Я больше не мог сомневаться, что мы поторопились с приготовлениями — что Ровена все еще жива. Необходимо было немедленно предпринять какие-то действия; однако башенка находилась совершенно отдельно от той части аббатства, которую занимали слуги — поблизости никого не было — у меня не было возможности позвать их на помощь, не покидая комнаты на много минут, — а на это я не мог отважиться. Поэтому я боролся в одиночку в своих попытках вернуть дух, который плохо витал. Однако через короткий промежуток времени стало ясно, что произошел рецидив; краска исчезла с обоих век и щек, придав им бледность, даже большую, чем у мрамора; губы сморщились вдвойне и сжались в жутком выражении смерти; отталкивающая липкость и холод быстро распространились по поверхности тела; и все обычные тяжелые заболевания немедленно проявились. Содрогнувшись, я откинулся на спинку дивана, с которого меня так поразительно подняли, и снова предался страстным видениям Лигейи наяву.
  Таким образом, прошел час, когда (возможно ли это?) Я во второй раз услышал какой-то неясный звук, доносившийся из-за кровати. Я прислушался - в крайнем ужасе. Звук раздался снова — это был вздох. Бросившись к трупу, я увидел — отчетливо увидел — дрожь на губах. Через минуту они расслабились, обнажив яркую линию жемчужных зубов. Изумление боролось теперь в моей груди с глубоким благоговением, которое до сих пор царило там одно. Я почувствовал, что зрение мое затуманилось, разум помутился; и только ценой неимоверных усилий мне наконец удалось заставить себя взяться за дело, на которое еще раз указал долг. Теперь на лбу, щеках и шее появился частичный румянец; ощутимое тепло разлилось по всему телу; чувствовалась даже легкая пульсация в области сердца. Леди была жива, и я с удвоенным рвением взялся за дело восстановления. Я растирал и мыл виски и руки и использовал все усилия, которые могли подсказать опыт и немалая медицинская литература. Но тщетно. Внезапно краска исчезла, пульсация прекратилась, губы вновь обрели выражение мертвеца, и мгновение спустя все тело приобрело ледяной холод, мертвенно-бледный оттенок, напряженную неподвижность, впалые очертания и все отвратительные особенности того, кто много дней был обитателем могилы.
  И снова я погрузился в видения Лигейи — и снова (что за чудо, что я содрогаюсь, когда пишу?), снова до моих ушей донеслось тихое рыдание из-под кровати черного дерева. Но зачем мне так подробно описывать невыразимые ужасы той ночи? Почему я должен останавливаться, чтобы рассказать, как раз за разом, почти до наступления серого рассвета, повторялась эта отвратительная драма оживления; как каждый ужасный рецидив приводил лишь к более суровой и, по-видимому, безвозвратной смерти; как каждая агония носила характер борьбы с каким-то невидимым врагом; и как за каждой борьбой следовали, я не знаю, какие дикие изменения во внешности трупа? Позвольте мне поспешить с выводом.
  Большая часть страшной ночи прошла, и та, которая была мертва, снова зашевелилась — и теперь более энергично, чем до сих пор, хотя и пробуждаясь от распада, более ужасного в своей полной безнадежности, чем любое другое. Я давно перестал бороться или двигаться и продолжал неподвижно сидеть на оттоманке, беспомощная жертва вихря бурных эмоций, из которых крайний трепет был, пожалуй, наименее ужасным, наименее всепоглощающим. Труп, повторяю, зашевелился, и теперь более энергично, чем раньше. Краски жизни с непривычной энергией вспыхнули на лице — конечности расслабились — и, если бы не то, что веки все еще были плотно сомкнуты, а бинты и покрывала могилы все еще придавали фигуре похоронный вид, я мог бы подумать, что Ровена действительно полностью сбросила с себя оковы Смерти. Но если даже тогда эта идея не была полностью принята, я, по крайней мере, мог больше не сомневаться, когда, поднявшись с кровати, пошатываясь, слабыми шагами, с закрытыми глазами и с манерой человека, сбитого с толку сном, существо, которое было окутано, смело и ощутимо вышло на середину комнаты.
  Я не дрожал — я не шевелился, — потому что множество невыразимых фантазий, связанных с воздухом, ростом, манерами фигуры, стремительно пронесшихся в моем мозгу, парализовали — превратили меня в камень. Я не пошевелился — но пристально смотрел на привидение. В моих мыслях царил безумный беспорядок — непреодолимая суматоха. Могла ли это действительно быть живая Ровена, которая стояла передо мной? Могла ли это вообще быть Ровена — светловолосая, голубоглазая леди Ровена Тревенион из Тремейна? Почему, почему я должен в этом сомневаться? Повязка плотно закрывала рот — но тогда, может быть, это был рот дышащей леди Тремейн? А щеки — там были розы, как в полдень ее жизни, — да, это действительно могли быть прекрасные щеки живой леди Тремейн. И подбородок с ямочками, как у здорового человека, не мог ли он принадлежать ей? — но стала ли она тогда выше после своей болезни? Что за невыразимое безумие охватило меня при этой мысли? Один прыжок, и я оказался у ее ног! Отшатнувшись от моего прикосновения, она сбросила со своей головы ужасные покровы, которые сковывали ее, и в гулкую атмосферу комнаты хлынули огромные массы длинных и растрепанных волос; они были чернее вороновых крыльев полуночи! И вот медленно открылись глаза фигуры, которая стояла передо мной. “Тогда, по крайней мере, здесь, — громко закричал я, — я никогда не смогу... я никогда не смогу ошибиться ... Это полные, черные и безумные глаза... моей потерянной любви... Леди... АДИ LЛИДЖЕИ”..................
  OceanofPDF.com
  МОРЕЛЛА
  Сам по себе, единолично, единый, вечный и единственный.
                       —ПЛАТО—Симпос.
  С чувством глубокой, но в высшей степени странной привязанности я относился к моему другу Морелле. Много лет назад, случайно оказавшись в ее обществе, моя душа с нашей первой встречи горела огнем, которого она никогда прежде не знала; но огонь этот был не от Эроса, и горьким и мучительным для моего духа было постепенное убеждение, что я никак не могу определить их необычное значение или регулировать их смутную интенсивность. И все же мы встретились; и судьба соединила нас у алтаря; и я никогда не говорил о страсти и не думал о любви. Однако она избегала общества и, привязавшись ко мне одному, сделала меня счастливым. Удивляться - это счастье, мечтать - это счастье.
  Эрудиция Мореллы была огромной. Насколько я надеюсь на жизнь, ее таланты были необычными - ее умственные способности были гигантскими. Я почувствовал это и во многих вопросах стал ее учеником. Вскоре, однако, я обнаружил, что, возможно, из-за своего пресбургского образования, она положила передо мной ряд тех мистических произведений, которые обычно считаются просто отбросами ранней немецкой литературы. Это, по непонятной мне причине, было ее любимым и постоянным занятием — и то, что со временем они стали моими собственными, следует отнести на счет простого, но действенного влияния привычки и примера.
  Во всем этом, если я не ошибаюсь, мой разум имел мало общего. На мои убеждения, или я забываю себя, идеал никоим образом не повлиял, и никакой настойки мистицизма, о которой я читал, не было обнаружено, если только я не сильно ошибаюсь, ни в моих поступках, ни в моих мыслях. Убедившись в этом, я безоговорочно подчинился руководству моей жены и с непоколебимым сердцем погрузился в тонкости ее занятий. И тогда — тогда, когда, углубляясь в запретные страницы, я чувствовал, как во мне загорается запретный дух, — Морелла клала свою холодную руку на мою и поднимала из пепла мертвой философии несколько низких, странных слов, чей странный смысл запечатлевался в моей памяти. И тогда, час за часом, я оставался рядом с ней и размышлял о музыке ее голоса, пока, наконец, его мелодия не была пропитана ужасом, и на мою душу не легла тень, и я побледнел и внутренне содрогнулся от этих слишком неземных звуков. И таким образом, радость внезапно сменилась ужасом, и самое прекрасное стало самым отвратительным, как Хиннон стал Ге-Хенной.
  Нет необходимости указывать точный характер тех рассуждений, которые, выросшие из упомянутых мною томов, так долго были почти единственной беседой Мореллы и меня. Сведущими в том, что можно было бы назвать теологической моралью, они будут легко поняты, а необразованными они, во всяком случае, были бы малопонятны. Дикий пантеизм Фихте; модифицированная палиггенедия пифагорейцев; и, прежде всего, доктрины идентичности в том виде, в каком их отстаивал Шеллинг, как правило, были темами для обсуждения, представляя Морелле с богатым воображением наибольшую красоту. Я думаю, мистер Локк действительно определяет ту идентичность, которую называют личной, как состоящую в здравомыслии рационального существа. И поскольку под личностью мы понимаем разумную сущность, обладающую разумом, и поскольку существует сознание, которое всегда сопровождает мышление, именно это делает всех нас теми, кого мы называем собой— тем самым отличая нас от других мыслящих существ и придавая нам нашу личную идентичность. Но principium individuationis, понятие той идентичности, которая после смерти теряется или не теряется навсегда— всегда представляло для меня большой интерес; не столько из-за запутанного и волнующего характера его последствий, сколько из-за подчеркнутой и взволнованной манеры, в которой Морелла упоминал о них.
  Но, действительно, теперь настало время, когда таинственность поведения моей жены угнетала меня, как заклинание. Я больше не мог выносить ни прикосновения ее изможденных пальцев, ни низкий тон ее музыкального языка, ни блеск ее меланхоличных глаз. И она все это знала, но не упрекала; казалось, она сознавала мою слабость или безрассудство и, улыбаясь, называла это Судьбой. Казалось, она также осознавала причину, мне неизвестную, постепенного отчуждения моего отношения; но она не дала мне ни намека, ни знака о его природе. И все же она была женщиной и чахла с каждым днем. Со временем багровое пятно расплылось по щеке, и на бледном лбу выступили голубые вены; и в одно мгновение моя натура растаяла от жалости, но в следующее я встретил взгляд ее многозначительных глаз, и тогда моя душа заболела и закружилась от головокружения человека, который смотрит вниз, в какую-то мрачную и непостижимую пропасть.
  Должен ли я тогда сказать, что с искренним и всепоглощающим желанием ждал момента кончины Мореллы? Я так и сделал; но хрупкий дух цеплялся за свое глиняное жилище много дней — много недель и томительных месяцев, пока мои измученные нервы не взяли верх над моим разумом, и я пришел в ярость от промедления и с сердцем дьявола проклял дни, часы и горькие мгновения, которые, казалось, все удлинялись по мере того, как угасала ее кроткая жизнь, — как тени на закате дня.
  Но однажды осенним вечером, когда на небесах стихли ветры, Морелла позвала меня к своей постели. Над всей землей висел тусклый туман, на водах было теплое сияние, а среди сочной октябрьской листвы леса с небосвода, несомненно, падала радуга.
  “ Это день из дней, - сказала она, когда я приблизился, - день из всех дней, когда можно жить или умереть. Это прекрасный день для сынов земли и жизни — ах, еще более прекрасный для дочерей неба и смерти!”
  Я поцеловал ее в лоб, и она продолжила:
  “Я умираю, но буду жить”.
  -Морелла!
  “Никогда не было дней, когда ты мог бы полюбить меня, но ту, кого при жизни ты ненавидел, после смерти ты будешь боготворить”.
  -Морелла!
  “ Я повторяю, что умираю. Но во мне есть залог той привязанности — ах, как мало! — которую ты испытывал ко мне, Морелла. И когда мой дух покинет тебя, ребенок будет жить — твой ребенок и мой, Мореллы. Но твои дни будут днями печали — той печали, которая является самым прочным из впечатлений, как кипарис - самое долговечное из деревьев. Ибо часы твоего счастья прошли, а радость не собирают дважды в жизни, как розы пестума дважды в году. Тогда ты больше не будешь играть в Тейан со временем, но, не зная мирта и виноградной лозы, ты будешь носить с собой свой саван по земле, как это делают мусульмане в Мекке”.
  “Морелла!” Я закричал: “Морелла! откуда ты это знаешь?” но она отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, и легкая дрожь пробежала по ее телу, так она умерла, и я больше не слышал ее голоса.
  И все же, как она и предсказывала, ее ребенок, которого она родила, умирая, и который не дышал до тех пор, пока мать не перестала дышать, ее ребенок, дочь, был жив. И она странным образом выросла ростом и интеллектом и была совершенным подобием той, кто ушла, и я полюбил ее любовью более пылкой, чем я считал возможным испытывать к любому жителю земли.
  Но вскоре небеса этой чистой привязанности потемнели, и мрак, ужас и горе окутали их облаками. Я сказал, что ребенок странно вырос в росте и интеллекте. Действительно, странным было ее быстрое увеличение в размерах тела — но ужасным, о! ужасны были беспокойные мысли, которые одолевали меня, когда я наблюдал за развитием ее психического существа. Могло ли быть иначе, когда я ежедневно обнаруживал в представлениях ребенка взрослые силы и дарования женщины?— когда уроки опыта срывались с уст младенчества? и когда мудрость или страсти зрелости, которые я находил ежечасно сияющими в его полных размышлений глазах? Когда, повторяю, все это стало очевидным для моих потрясенных чувств — когда я больше не мог ни скрывать это от своей души, ни отгонять это от тех восприятий, которые с трепетом восприняли это, — следует ли удивляться тому, что подозрения, по своей природе пугающие и волнующие, закрались в мой дух, или тому, что мои мысли в ужасе вернулись к диким рассказам и захватывающим теориям о погребенном Морелле? Я вырвал из-под пристального внимания мира существо, которое судьба заставила меня боготворить, и в строгом уединении моего дома с мучительной тревогой наблюдал за всем, что касалось возлюбленного.
  И по мере того, как шли годы, и я день за днем вглядывался в ее святое, кроткое и красноречивое лицо, и разливался по ее взрослеющей фигуре, день за днем я обнаруживал новые черты сходства девочки с ее матерью, меланхоличной и умершей. И с каждым часом эти тени сходства становились все темнее, и полнее, и определеннее, и более запутанными, и более отвратительно ужасными в своем облике. То, что ее улыбка была похожа на улыбку ее матери, я мог вынести; но потом я содрогнулся от ее слишком совершенной идентичности — то, что ее глаза были похожи на глаза Мореллы, я мог вынести; но они тоже часто заглядывали в глубины моей души с присущим Морелле глубоким и сбивающим с толку значением. И в очертаниях высокого лба, и в завитках шелковистых волос, и в бледных пальцах, зарывшихся в них, и в печальных музыкальных интонациях ее речи, и прежде всего — о! прежде всего, во фразах и выражениях мертвых, слетевших с уст любимых и живых, я нашел пищу для всепоглощающих размышлений и ужаса — для червяка, который не умрет.
  Так прошли две лутры ее жизни, и до сих пор моя дочь оставалась безымянной на земле. “Дитя мое” и “любовь моя” - таковы были обозначения, обычно подсказываемые отцовской привязанностью, а жесткое уединение, в течение которого она жила, исключало всякое другое общение. Имя Мореллы умерло вместе с ней вместе с ее смертью. О матери я никогда не говорил с дочерью; — говорить было невозможно. Действительно, за короткий период своего существования последняя не получала никаких впечатлений от внешнего мира, за исключением тех, которые могли быть предоставлены узкими рамками ее уединения. Но в конце концов церемония крещения представилась моему разуму, в его расстроенном и взволнованном состоянии, настоящим избавлением от ужасов моей судьбы. И у купели для крещения я заколебался, подбирая имя. И множество титулов мудрых и прекрасных, древних и современных, из моих собственных и чужих стран слетело с моих губ, вместе со многими, многими прекрасными титулами нежных, счастливых и добрых. Что же побудило меня тогда потревожить память похороненных мертвецов? Какой демон побудил меня издать этот звук, одно воспоминание о котором обычно заставляло пурпурную кровь приливать потоками от висков к сердцу? Какой дьявол говорил из тайников моей души, когда среди этих тусклых проходов и в тишине ночи я шептал в уши святому человеку по слогам — Морелла? Что больше, чем дьявольская судорога исказила черты моего ребенка и окрасила их оттенками смерти, когда, вздрогнув при этом едва слышном звуке, она перевела свои стеклянные глаза с земли на небо и, распростершись ниц на черных плитах усыпальницы наших предков, ответила: “Я здесь!”
  Отчетливо, холодно, спокойно отчетливые эти несколько простых звуков прозвучали в моем ухе, и оттуда, как расплавленный свинец, с шипением покатились в мой мозг. Годы — годы могут пройти, но память о той эпохе — никогда! Я действительно не был невежественен в цветах и виноградной лозе, но болиголов и кипарис осеняли меня днем и ночью. И я не ведал счета времени или месту, и звезды моей судьбы померкли с небес, и поэтому земля потемнела, и ее фигуры проносились мимо меня, как порхающие тени, и среди всех них я видел только Мореллу. Ветры небесного свода вдыхали в мои уши только один звук, и рябь на море все время шептала: "Морелла". Но она умерла; и я собственными руками отнес ее в могилу; и я рассмеялся долгим и горьким смехом, когда не нашел никаких следов первой в склепе, куда я положил вторую, Мореллу.
  OceanofPDF.com
  ПОВЕСТЬ О РВАНЫХ ГОРАХ
  Осенью 1827 года, проживая недалеко от Шарлотсвилля, штат Вирджиния, я случайно познакомился с мистером Огастесом Бедлоу. Этот молодой джентльмен был замечателен во всех отношениях и возбудил во мне глубокий интерес и любознательность. Я не мог понять его ни в моральных, ни в физических отношениях. О его семье я не мог получить удовлетворительного отчета. Откуда он взялся, я так и не выяснил. Даже в его возрасте — хотя я называю его молодым джентльменом — было нечто, что в немалой степени озадачило меня. Он определенно казался молодым — и он всегда говорил о своей молодости, — и все же были моменты, когда мне не составило бы труда представить его в возрасте ста лет. Но ни в чем он не был более необычен, чем в своей внешности. Он был необычайно высоким и худым. Он сильно сутулился. Его конечности были чрезвычайно длинными и истощенными. Лоб у него был широкий и низкий. Цвет лица был абсолютно бескровным. Рот большим и гибким, а зубы более неровными, хотя и крепкими, чем я когда-либо видел в человеческой голове. Выражение его улыбки, однако, ни в коем случае не было неприятным, как можно было бы предположить; но оно не имело никаких изменений. Это была глубокая меланхолия — бесформенный и непрекращающийся мрак. Его глаза были ненормально большими и круглыми, как у кошки. Зрачки также при любом усилении или уменьшении освещенности подвергались сужению или расширению, точь-в-точь как это наблюдается у представителей кошачьего племени. В моменты возбуждения глаза становились яркими до почти непостижимой степени; казалось, что они испускают светящиеся лучи не отраженного, а внутреннего блеска, как у свечи или солнца; однако их обычное состояние было настолько безвкусным, подернутым пленкой и тусклым, что наводило на мысль о глазах давно погребенного трупа.
  Эти особенности личности, по-видимому, вызывали у него сильное раздражение, и он постоянно ссылался на них в каком-то наполовину объяснительном, наполовину извиняющемся тоне, что, когда я впервые услышал это, произвело на меня очень болезненное впечатление. Вскоре, однако, я привык к этому, и мое беспокойство прошло. Казалось, его намерением было скорее намекнуть, чем прямо заявить, что физически он не всегда был тем, кем был, — что долгая серия невралгических приступов вывела его из состояния более чем обычной личной красоты, чем то, что я видел. Много лет назад его лечил врач по фамилии Темплтон - пожилой джентльмен, лет семидесяти, — с которым он впервые столкнулся в Саратоге и от внимания которого, находясь там, он либо получил, либо воображал, что получил, огромную пользу. В результате Бедлоу, который был богат, заключил соглашение с доктором Темплтоном, по которому последний, учитывая щедрое ежегодное пособие, согласился посвятить свое время и медицинский опыт исключительно уходу за инвалидом.
  Доктор Темплтон в молодости был путешественником и в Париже в значительной степени обратился в веру Месмера. Именно с помощью магнетических средств ему удалось облегчить острые боли своего пациента; и этот успех, вполне естественно, внушил последнему определенную степень доверия к мнениям, на основе которых были выведены эти средства. Доктор, однако, как и все энтузиасты, упорно боролся за то, чтобы полностью обратить своего ученика, и в конце концов добился своего настолько, что заставил страдальца подвергнуться многочисленным экспериментам. В результате частого повторения всего этого возник результат, который в последнее время стал настолько обычным, что почти не привлекал внимания, но о котором в тот период, о котором я пишу, в Америке знали очень редко. Я хочу сказать, что между доктором Темплтоном и Бедлоу мало-помалу установилось очень отчетливое и сильно выраженное взаимопонимание, или магнетическая связь. Однако я не готов утверждать, что это взаимопонимание простиралось за пределы простой силы, вызывающей сон, но сама эта сила достигла огромной интенсивности. При первой попытке вызвать магнетическую дремоту месмерист потерпел полную неудачу. В пятой или шестой ему это удалось лишь частично и после долгих непрерывных усилий. Только на двенадцатой триумф был полным. После этого воля пациента быстро подчинилась воле врача, так что, когда я впервые познакомился с ними обоими, сон наступал почти мгновенно простым усилием оператора, даже когда больной не подозревал о его присутствии. Только сейчас, в 1845 году, когда тысячи людей ежедневно становятся свидетелями подобных чудес, я осмеливаюсь констатировать эту очевидную невозможность как серьезный факт.
  Температура Бедлоу была в высшей степени чувствительной, возбудимой, восторженной. Его воображение было необычайно сильным и творческим; и, без сомнения, оно черпало дополнительную силу из обычного употребления морфия, который он глотал в огромных количествах и без которого он счел бы невозможным свое существование. У него вошло в привычку принимать очень большую дозу этого напитка каждое утро сразу после завтрака — или, скорее, сразу после чашки крепкого кофе, поскольку до полудня он ничего не ел, — а затем отправляться одному или в сопровождении только собаки в долгую прогулку среди цепи диких и унылых холмов, которые лежат к западу и югу от Шарлотсвилля и носят там название Рваных гор.
  Тусклым, теплым, туманным днем, ближе к концу ноября, во время странного междуцарствия времен года, которое в Америке называется Бабьим летом, мистер Бедлоу, как обычно, отправился в горы. Прошел день, а он все не возвращался.
  Около восьми часов вечера, серьезно встревоженные его затянувшимся отсутствием, мы уже собирались отправиться на его поиски, когда он неожиданно появился, в состоянии здоровья не хуже обычного и в несколько более чем обычном расположении духа. Отчет, который он дал о своей экспедиции и о событиях, которые его задержали, был поистине необычным.
  “Вы, наверное, помните, ” сказал он, - что было около девяти утра, когда я выехал из Шарлотсвилля. Я сразу направился в горы и около десяти часов вошел в ущелье, которое было для меня совершенно новым. Я с большим интересом следил за изгибами этого перевала. Пейзаж, открывавшийся со всех сторон, хотя и не имел права называться величественным, имел в себе неописуемый и для меня восхитительный оттенок тоскливого запустения. Уединение казалось абсолютно девственным. Я не мог отделаться от мысли, что по зеленому дерну и серым камням, по которым я ступал, никогда прежде не ступала нога человека. Вход в ущелье настолько уединен и фактически недоступен, за исключением ряда несчастных случаев, что отнюдь не исключено, что я действительно был первым искателем приключений — самым первым и единственным искателем приключений, который когда-либо проникал в его глубины.
  “Густой и своеобразный туман, или дым, который отличает бабье лето и который теперь густо нависал над всеми предметами, несомненно, усиливал смутные впечатления, создаваемые этими предметами. Этот приятный туман был таким густым, что я не мог видеть больше дюжины ярдов тропинки перед собой. Эта тропинка была чересчур извилистой, а поскольку солнца не было видно, я вскоре потерял всякое представление о направлении, в котором двигался. Тем временем морфий оказывал свое обычное действие — вызывал во всем внешнем мире интенсивный интерес. В трепете листа — в оттенке травинки — в форме трилистника — в жужжании пчелы — в блеске капли росы - в дуновении ветра — в слабых запахах, доносящихся из леса, — заключалась целая вселенная внушений — веселый и пестрый шлейф рапсодической и нестандартной мысли.
  Занятый этим, я шел несколько часов, в течение которых туман вокруг меня сгустился до такой степени, что в конце концов мне пришлось буквально нащупывать дорогу. И теперь мной овладело неописуемое беспокойство — что-то вроде нервной неуверенности и дрожи. Я боялся ступить, чтобы не сорваться в какую-нибудь пропасть. Я вспомнил также странные истории, рассказываемые об этих Неровных Холмах и о грубых и свирепых людях, населявших их рощи и пещеры. Тысяча смутных фантазий угнетали и приводили меня в замешательство — фантазий более тревожных, потому что смутных. Очень внезапно мое внимание привлек громкий бой барабана.
  Мое изумление, конечно, было безграничным. Барабан в этих горах был чем-то неизвестным. Я не мог быть более удивлен звуком трубы Архангела. Но возник новый и еще более поразительный источник интереса и недоумения. Раздался дикий бряцающий звук, как будто звякали связкой больших ключей, и в тот же миг мимо меня с криком промчался полуголый мужчина со смуглым лицом. Он подошел ко мне так близко, что я почувствовал его горячее дыхание на своем лице. В одной руке он держал инструмент, состоящий из набора стальных колец, и энергично потрясал ими на бегу. Едва он скрылся в тумане, как вслед за ним, тяжело дыша, с разинутой пастью и горящими глазами, метнулся огромный зверь. Я не мог ошибиться в его характере. Это была гиена.
  Вид этого чудовища скорее облегчил, чем усилил мои страхи, ибо теперь я убедился, что мне это приснилось, и попытался пробудиться к бодрствующему сознанию. Я смело и резво шагнул вперед. Я протер глаза. Я громко позвал. Я ущипнул себя за конечности. Моему взору предстал небольшой родничок, и здесь, наклонившись, я вымыл руки, голову и шею. Это, казалось, рассеяло двусмысленные ощущения, которые до сих пор раздражали меня. Я встал, как мне казалось, новым человеком и уверенно и самодовольно продолжал свой неведомый путь.
  Наконец, совершенно подавленный напряжением и какой-то гнетущей спертостью атмосферы, я уселся под деревом. Вскоре забрезжил слабый солнечный луч, и тень от листьев дерева слабо, но определенно упала на траву. На эту тень я с удивлением смотрел много минут. Его характер ошеломил меня. Я посмотрел вверх. Дерево оказалось пальмой.
  Теперь я поспешно встал, пребывая в состоянии страшного волнения, ибо фантазия, которая мне приснилась, больше не могла служить мне. Я видел — я чувствовал, что в совершенстве владею своими чувствами, — и эти чувства теперь приносили в мою душу мир новых и необычных ощущений. Жара внезапно стала невыносимой. Странный запах наполнил воздух. Низкий, непрерывный рокот, подобный тому, что доносится от полноводной, но тихо текущей реки, донесся до моих ушей, смешиваясь со своеобразным гулом множества человеческих голосов.
  Пока я слушал в крайнем изумлении, которое мне нет нужды пытаться описать, сильный и короткий порыв ветра развеял густой туман, словно по мановению волшебной палочки.
  “Я оказался у подножия высокой горы и смотрел вниз, на обширную равнину, по которой вилась величественная река. На берегу этой реки стоял город восточного вида, подобный тому, о котором мы читаем в арабских сказках, но с характером еще более необычным, чем все, что там описано. Со своего места, которое находилось намного выше уровня города, я мог видеть каждый его уголок, как будто очерченный на карте. Улицы казались бесчисленными и нерегулярно пересекались друг с другом во всех направлениях, но были скорее длинными извилистыми переулками, чем улицами, и буквально кишели жителями. Дома были необычайно живописны. Со всех сторон простиралось множество балконов, веранд, минаретов, святилищ и эркеров с причудливой резьбой. Базары изобиловали; и на них были выставлены богатые товары в бесконечном разнообразии и изобилии — шелка, муслин, самые ослепительные столовые приборы, самые великолепные драгоценности. Помимо всего этого, со всех сторон были видны знамена и паланкины, носилки с величественными дамами, закрытыми покрывалами, слоны в великолепных попонах, гротескно вырезанные идолы, барабаны, знамена и гонги, копья, серебряные и позолоченные булавы. И среди толпы, и шума, и общей запутанности и неразберихи — среди миллионов черных и желтых людей, в тюрбанах и мантиях, с развевающимися бородами, бродило бесчисленное множество священных разделанных быков, в то время как огромные легионы грязных, но священных обезьян карабкались, болтая и визжа, по карнизам мечетей или цеплялись за минареты и эркеры. С оживленных улиц к берегам реки спускались бесчисленные лестничные пролеты, ведущие к местам для купания, в то время как сама река, казалось, с трудом прокладывала себе путь сквозь огромные флотилии сильно нагруженных кораблей, которые повсюду встречались на ее поверхности. За пределами города часто возвышались величественными группами пальмы и какао, а также другие гигантские и причудливые деревья огромного возраста; тут и там можно было увидеть рисовое поле, крестьянскую хижину с соломенной крышей, танк, заброшенный храм, цыганский табор или одинокую грациозную девушку, направляющуюся с кувшином на голове к берегам величественной реки.
  “ Сейчас вы, конечно, скажете, что мне это приснилось, но это не так. То, что я видел — что я слышал — что я чувствовал — что я думал, не имело в себе ничего от безошибочно узнаваемой особенности сна. Все было строго самосогласованно. Сначала, сомневаясь в том, что я действительно бодрствую, я провел серию тестов, которые вскоре убедили меня в том, что я действительно бодрствую. Теперь, когда человек видит сон и во сне подозревает, что ему это снится, подозрение никогда не перестает подтверждаться, и спящий почти немедленно просыпается. Таким образом, Новалис не ошибается, говоря, что ”мы близки к пробуждению, когда нам снится, что мы видим сон ". Если бы видение пришло ко мне так, как я его описываю, без того, чтобы я заподозрил в нем сон, тогда оно, безусловно, могло бы быть сном, но, поскольку оно произошло таким, каким оно было, и подозревалось и проверялось таким, каким оно было, я вынужден отнести его к другим явлениям ".
  “ В этом я не уверен, что вы ошибаетесь, ” заметил доктор Темплтон, “ но продолжайте. Ты встал и спустился в город”.
  “ Я встал, ” продолжал Бедлоу, глядя на Доктора с выражением глубокого изумления. - Я встал, как вы говорите, и спустился в город. По пути я столкнулся с огромным количеством народа, толпившегося на всех улицах, все в одном направлении, и проявлявшего в каждом действии дичайшее возбуждение. Очень внезапно, под влиянием какого-то непостижимого импульса, я проникся личным интересом к происходящему. Казалось, я чувствовал, что мне отведена важная роль, не совсем понимая, в чем она заключалась. Однако по отношению к окружавшей меня толпе я испытывал глубокое чувство враждебности. Я вырвался из их среды и быстро, кружным путем добрался до города и вошел в него. Здесь царили самые дикие беспорядки и раздоры. Небольшая группа людей, одетых наполовину в индийскую, наполовину европейскую одежду, и управляемых джентльменами в форме, наполовину британской, вступала в бой с кишащей в переулках толпой. Я присоединился к более слабой стороне, вооружился оружием павшего офицера и сражался сам не зная с кем с нервной свирепостью отчаяния. Вскоре нас одолело численное превосходство, и мы были вынуждены искать убежища в чем-то вроде киоска. Здесь мы забаррикадировались и пока были в безопасности. Из отверстия на вершине киоска я увидел огромную толпу, в яростном возбуждении окружившую веселый дворец, нависший над рекой, и штурмовавшую его. Вскоре из верхнего окна этого помещения спустился женоподобного вида человек с помощью веревки, сделанной из тюрбанов его слуг. Под рукой была лодка, на которой он перебрался на противоположный берег реки.
  И вот новая цель завладела моей душой. Я сказал несколько торопливых, но энергичных слов своим спутникам и, сумев привлечь некоторых из них к своей цели, совершил отчаянную вылазку из киоска. Мы бросились в толпу, окружавшую его. Сначала они отступали перед нами. Они сплотились, яростно сражались и снова отступили. Тем временем нас отнесло далеко от киоска, и мы заплутали среди узких улочек с высокими, нависающими домами, в ниши которых никогда не проникало солнце. Толпа яростно напирала на нас, изводя нас своими копьями и осыпая полетами стрел. Эти последние были очень примечательны и в некоторых отношениях напоминали извивающихся малайских птиц. Они были сделаны в виде тела ползучей змеи, длинные и черные, с отравленным шипом. Один из них ударил меня в правый висок. Я пошатнулся и упал. Мгновенная и ужасная болезнь охватила меня. Я боролся — я задыхался — я умер”.
  - Теперьвы вряд ли будете настаивать, - сказал я, улыбаясь, - что все ваше приключение не было сном. Вы не готовы утверждать, что вы мертвы?”
  Произнося эти слова, я, конечно, ожидал какой-нибудь веселой выходки от Бедлоу в ответ, но, к моему удивлению, он заколебался, задрожал, страшно побледнел и промолчал. Я посмотрел на Темплтона. Он сидел прямо и неподвижно в своем кресле — его зубы стучали, а глаза вылезали из орбит. “Продолжайте!” наконец он хрипло сказал Бедлоу:
  “В течение многих минут, ” продолжал последний, “ моим единственным чувством — моим единственным ощущением — было ощущение темноты и небытия с сознанием смерти. Наконец, по моей душе, казалось, прошел сильный и внезапный удар, как будто от электричества. Вместе с ним пришло ощущение упругости и света. Это последнее я почувствовал, а не увидел. В одно мгновение я, казалось, оторвался от земли. Но у меня не было ни тела, ни видимого, слышимого или осязаемого присутствия. Толпа разошлась. Суматоха прекратилась. Город пребывал в относительном покое. Подо мной лежал мой труп со стрелой в виске, вся голова сильно распухла и была обезображена. Но все это я чувствовал, а не видел. Я ни к чему не проявлял интереса. Даже труп казался мне делом, которое меня не касалось. Воли у меня не было никакой, но, казалось, я был приведен в движение и бодро вылетел из города, возвращаясь кружным путем, которым я в него вошел. Когда я достиг той точки ущелья в горах, где я столкнулся с гиеной, я снова испытал удар, подобный удару гальванической батареи; вернулось ощущение веса, воли, субстанции. Я стал самим собой и нетерпеливо направился домой — но прошлое не утратило яркости реальности — и теперь, даже на мгновение, я не могу заставить свой разум считать это сном ”.
  “ И не было, ” сказал Темплтон с видом глубокой торжественности, - хотя было бы трудно сказать, как иначе это можно назвать. Давайте только предположим, что душа современного человека находится на пороге каких-то грандиозных психических открытий. Давайте удовлетворимся этим предположением. В остальном у меня есть кое-какие объяснения. Вот акварельный рисунок, который я должен был показать вам раньше, но необъяснимое чувство ужаса до сих пор не позволяло мне показать его”.
  Мы посмотрели на картину, которую он представил. Я не увидел в ней ничего экстраординарного, но ее эффект на Бедлоу был потрясающим. Он чуть не потерял сознание, глядя на это. И все же это был всего лишь миниатюрный портрет — удивительно точный, чтобы быть уверенным — с его собственными весьма примечательными чертами. По крайней мере, такова была моя мысль, когда я рассматривал ее.
  “ Вы увидите, ” сказал Темплтон, “ дату создания этой картины — она здесь, едва видна, в этом углу — 1780 год. В этом году был сделан портрет. Это портрет моего покойного друга - мистера Олдеба, — к которому я очень привязался в Калькутте, во времена правления Уоррена Гастингса. Мне было тогда всего двадцать лет. Когда я впервые увидел вас, мистер Бедлоу, в Саратоге, именно чудесное сходство, существовавшее между вами и картиной, побудило меня обратиться к вам, заручиться вашей дружбой и добиться тех договоренностей, в результате которых я стал вашим постоянным спутником. К выполнению этого пункта меня подтолкнули отчасти, и, возможно, главным образом, печальные воспоминания о покойном, но также, отчасти, тревожное и не совсем лишенное ужаса любопытство по отношению к самому себе.
  “В подробностях видения, которое представилось вам среди холмов, вы с мельчайшей точностью описали индийский город Бенарес на Священной реке. Беспорядки, сражения, резня были реальными событиями восстания в Чейт-Синге, которое произошло в 1780 году, когда жизнь Гастингса подверглась неминуемой опасности. Человеком, сбежавшим с помощью цепочки тюрбанов, был сам Чейт Синг. Компанию в киоске составляли сипаи и британские офицеры во главе с Гастингсом. Я был одним из них и сделал все, что мог, чтобы предотвратить опрометчивую и роковую вылазку офицера, который пал в людных переулках от отравленной стрелы бенгальца. Этот офицер был моим самым близким другом. Это был Олдеб. Вы поймете по этим рукописям, - (тут говоривший достал записную книжку, в которой несколько страниц, казалось, были только что исписаны), - что в тот самый период, когда вы представляли себе эти вещи среди холмов, я был занят их описанием на бумаге здесь, дома.
  Примерно через неделю после этого разговора в шарлотсвилльской газете появились следующие абзацы:
  “На нас лежит болезненная обязанность объявить о смерти мистера Огастес Бедло, джентльмен, чьи приятные манеры и множество добродетелей давно снискали расположение жителей Шарлоттсвилля.
  “Мистер Б. в течение нескольких последних лет страдал невралгией, которая часто грозила закончиться смертельно; но это можно рассматривать только как промежуточную причину его смерти. Непосредственной причиной была особая необычность. Несколько дней назад во время экскурсии в Рваные горы он подхватил легкую простуду и лихорадку, сопровождавшиеся сильным приливом крови к голове. Чтобы облегчить это, доктор Темплтон прибегла к местному кровотечению. Пиявки были наложены на виски. В ужасающе короткий период пациент умер, когда выяснилось, что в банку с пиявками случайно попала одна из ядовитых червеобразных отростков, которые время от времени встречаются в соседних прудах. Это существо присосалось к маленькой артерии на правом виске. Его близкое сходство с медицинской пиявкой привело к тому, что ошибку заметили слишком поздно.
  “Примечание. Ядовитую пиявку из Шарлоттсвилля всегда можно отличить от медицинской пиявки по ее черноте и особенно по ее извивающимся или червеобразным движениям, которые очень напоминают змеиные”.
  Я разговаривал с редактором упомянутой газеты на тему этого примечательного происшествия, когда мне пришло в голову спросить, как случилось, что имя покойного было указано как Бедло.
  “Полагаю, - сказал я, - вы имеете право использовать это написание, но я всегда предполагал, что имя должно писаться с буквой ”е“ в конце”.
  “Полномочия? — нет”, - ответил он. “Это простая типографская ошибка. Во всем мире меня зовут Бедло с буквой ”е", и я никогда в жизни не знал, что это пишется иначе ".
  “ Тогда, - пробормотал я, поворачиваясь на каблуках, - тогда действительно случилось так, что одна правда страннее любой выдумки — ибо Бедлоу без буквы "е" - что это, как не беседа Олдеба! И этот человек говорит мне, что это типографская ошибка”.
  OceanofPDF.com
  ОЧКИ
  Много лет назад было модно высмеивать идею “любви с первого взгляда”, но те, кто думает, не меньше, чем те, кто глубоко чувствует, всегда выступали за ее существование. Действительно, современные открытия в области того, что можно назвать этическим магнетизмом или магнитоэстетикой, делают вероятным, что наиболее естественными и, следовательно, наиболее истинными и интенсивными из человеческих привязанностей являются те, которые возникают в сердце как бы под действием электрической симпатии, — одним словом, что самые яркие и прочные из психических пут - это те, которые снимаются взглядом. Признание, которое я собираюсь сделать, добавит еще один к уже почти бесчисленным примерам истинности этой позиции.
  Мой рассказ требует от меня некоторой краткости. Я все еще очень молод — мне нет еще двадцати двух лет. В настоящее время у меня очень обычное и довольно плебейское имя — Симпсон. Я говорю “в настоящее время”, потому что меня стали называть так совсем недавно — я законодательно принял эту фамилию в течение прошлого года, чтобы получить большое наследство, оставленное мне дальним родственником мужского пола, Адольфусом Симпсоном, эсквайром. Завещание было обусловлено тем, что я взял фамилию завещателя, фамилию семьи, а не христианское имя; мое христианское имя Наполеон Бонапарт — или, более правильно, это мои имя и отчество.
  Я взял фамилию Симпсон с некоторой неохотой, так как при моем настоящем имени Фруассар я испытывал вполне простительную гордость — полагая, что могу вести происхождение от бессмертного автора “Хроник”. Кстати, говоря об именах, я могу упомянуть об удивительном совпадении звучания имен некоторых моих непосредственных предшественников. Моим отцом был месье Фруассар из Парижа. Его женой — моей матерью, на которой он женился в пятнадцать лет, — была мадемуазель Круассар, старшая дочь банкира Круассара, жене которого, опять же, было всего шестнадцать, когда он женился, и она была старшей дочерью некоего Виктора Вуассара. Месье Вуассар, что весьма необычно, женился на даме с похожим именем — мадемуазель Муассар. Она тоже была совсем ребенком, когда вышла замуж; и ее матери, тоже мадам Муассар, было всего четырнадцать, когда ее повели к алтарю. Такие ранние браки обычны во Франции. Здесь, однако, есть Муассар, Вуассар, Круассар и Фруассар, все по прямой линии происхождения. Однако, как я уже сказал, моя собственная фамилия стала Симпсон по Законодательному акту и с таким отвращением с моей стороны, что одно время я действительно колебался, стоит ли принимать наследство с прилагаемой бесполезной и раздражающей оговоркой.
  Что касается личных дарований, то у меня ни в коем случае нет недостатка. Напротив, я считаю, что хорошо сложен и обладаю тем, что девять десятых населения мира назвали бы красивым лицом. Мой рост пять футов одиннадцать дюймов. У меня черные вьющиеся волосы. Мой нос достаточно хорош. Мои глаза большие и серые; и хотя на самом деле они слабые до очень неудобной степени, все же по их внешнему виду нельзя заподозрить никаких дефектов в этом отношении. Однако сама слабость всегда сильно раздражала меня, и я прибегал ко всем средствам, за исключением ношения очков. Будучи молодым и симпатичным, я, естественно, испытываю к ним неприязнь и решительно отказался их использовать. В самом деле, я не знаю ничего, что так уродовало бы лицо молодой особы или придавало бы каждой черте вид скромности, если не полного ханжества и возраста. С другой стороны, очки обладают привкусом откровенного щегольства и жеманства. До сих пор я, насколько мог, обходился и без того, и без другого. Но что-то слишком много этих сугубо личных деталей, которые, в конце концов, не имеют большого значения. Я ограничусь тем, что скажу, кроме того, что мой темперамент сангвинический, опрометчивый, пылкий, полный энтузиазма — и что всю свою жизнь я был преданным поклонником женщин.
  Однажды ночью прошлой зимой я вошел в ложу в театре П. в компании со своим другом, мистером Тальботом. Это был оперный вечер, и афиши представляли собой очень редкую достопримечательность, так что зал был переполнен. Однако мы успели занять передние места, которые были зарезервированы для нас и на которые мы с некоторым трудом протиснулись локтями.
  В течение двух часов мой спутник, музыкальный фанатик, безраздельно следил за сценой; а я тем временем развлекался, наблюдая за публикой, которая состояла, в основном, из самой элиты города. Убедившись в этом, я уже собирался обратить свой взор на примадонну, когда его внимание привлекла фигура в одной из частных лож, ускользнувшая от моего внимания.
  Проживи я хоть тысячу лет, я никогда не смогу забыть то сильное волнение, с которым я рассматривал эту фигуру. Это была фигура женщины, самой изысканной из всех, что я когда-либо видел. Лицо было так сильно повернуто к сцене, что в течение нескольких минут я не мог его разглядеть - но форма была божественной; никакое другое слово не может в достаточной степени выразить его великолепные пропорции — и даже термин “божественный” кажется смехотворно слабым, когда я его пишу.
  Магия прекрасных форм в женщине — некромантия женской грации - всегда была силой, которой я не могла сопротивляться, но здесь была воплощенная грация, идеал красоты из моих самых смелых и восторженных видений. Фигура, почти вся, которую позволяла разглядеть конструкция ящика, была несколько выше среднего роста и почти приближалась, хотя и не достигала, к majestic. Ее идеальная полнота и турнюр были восхитительны. Голова, от которой был виден только затылок, соперничала по очертаниям с головой греческой Психеи и была скорее выставлена напоказ, чем скрыта элегантной шапочкой из ткани для глаз, которая напомнила мне о ventum textilem Апулея. Правая рука свисала с балюстрады ложи и своей изысканной симметрией будоражила каждый нерв моего тела. Ее верхняя часть была задрапирована одним из свободных открытых рукавов, которые сейчас в моде. Это простиралось, но немного ниже локтя. Под ним было надето нижнее платье из какого-то тонкого материала, плотно облегающее и заканчивающееся манжетой из дорогого кружева, которая изящно ниспадала на верхнюю часть руки, обнажая только изящные пальцы, на одном из которых сверкало кольцо с бриллиантом, которое, как я сразу увидела, было необычайной ценности. Восхитительную округлость запястья хорошо подчеркивал охватывающий его браслет, который также был украшен и скреплен великолепным эгретом из драгоценных камней, что сразу говорило о богатстве и утонченном вкусе владелицы.
  Я смотрел на это царственное явление по меньшей мере полчаса, словно внезапно превратился в камень; и в течение этого периода я ощутил всю силу и истинность всего, что было сказано или спето о “любви с первого взгляда”. Мои чувства полностью отличались от всех, которые я испытывал до сих пор в присутствии даже самых знаменитых образцов женской красоты. Необъяснимая и то, что я вынужден считать магнетической симпатией души к душе, казалось, приковала не только мое зрение, но и все мои мыслительные и чувственные способности к замечательному объекту, стоящему передо мной. Я видел — я чувствовал - я знал, что был глубоко, безумно, безвозвратно влюблен - и это еще до того, как увидел лицо любимого человека. Действительно, страсть, охватившая меня, была настолько сильной, что я действительно верю, что она мало что получила бы, если бы какое—либо ослабление имело черты, пока еще невидимые, доказавшие свой обычный характер; так аномальна природа единственной настоящей любви — любви с первого взгляда - и так мало на самом деле зависит она от внешних условий, которые, кажется, только создают ее и контролируют.
  Пока я был погружен в восхищение этим прекрасным видением, внезапное волнение среди зрителей заставило ее частично повернуть голову в мою сторону, так что я увидел весь профиль ее лица. Его красота даже превзошла мои ожидания — и все же было в нем что-то такое, что разочаровало меня, хотя я и не мог точно сказать, что именно. Я сказал “разочаровал”, но это не совсем подходящее слово. Мои чувства были одновременно спокойными и возвышенными. В них было меньше восторга и больше спокойного энтузиазма - восторженного покоя. Такое эмоциональное состояние возникло, возможно, из-за того, что лицо ее было похоже на лицо Мадонны и матроны; и все же я сразу понял, что оно не могло возникнуть полностью из-за этого. Было что—то еще - какая-то тайна, которую я не мог разгадать, — какое-то выражение на лице, которое слегка встревожило меня, но в то же время значительно усилило мой интерес. На самом деле я был как раз в том состоянии духа, которое подготавливает молодого и восприимчивого человека к любому экстравагантному поступку. Если бы леди была одна, я, несомненно, вошел бы в ее ложу и обратился к ней при любом удобном случае; но, к счастью, ее сопровождали двое спутников — джентльмен и поразительно красивая женщина, на вид на несколько лет моложе ее.
  Я прокручивал в уме тысячу планов, с помощью которых впоследствии мог бы добиться представления пожилой леди или, по крайней мере, пока, более отчетливого представления о ее красоте. Я бы переместился поближе к ней, но переполненность театра делала это невозможным; а суровые предписания Моды в последнее время категорически запрещали пользоваться театральным биноклем в подобных случаях, даже если бы мне посчастливилось иметь его при себе - но у меня его не было — и я был в отчаянии.
  Наконец я сообразил обратиться к своему компаньону.
  “ Тальбот, - сказал я, - у тебя есть театральный бинокль. Дай мне его.
  “ Театральный бинокль! — нет! — как ты думаешь, что бы я стал делать с театральным биноклем? Тут он нетерпеливо повернулся к сцене.
  “ Но, Тальбот, - продолжал я, потянув его за плечо, - послушай меня, ладно? Вы видите ложу на сцене? — вон там! — нет, в следующей. — Вы когда-нибудь видели такую прекрасную женщину?”
  “Без сомнения, она очень красива”, - сказал он.
  - Интересно, кем бы она могла быть?
  “ Почему, во имя всего ангельского, ты не знаешь, кто она? ‘Не знать ее - значит быть неизвестным’. Она — знаменитая мадам Лаланд, главная красавица дня, о которой говорит весь город. К тому же чрезвычайно богатая — вдова и отличная партия — только что прибыла из Парижа.
  - Вы ее знаете? - спросил я.
  - Да, имею честь.
  - Ты не представишь меня?
  - Разумеется, с величайшим удовольствием; когда это произойдет?
  - Завтра в час я зайду к вам в “Б”.
  - Очень хорошо, а теперь придержи язык, если можешь.
  В этом последнем отношении я был вынужден последовать совету Тальбота, ибо он оставался упрямо глух ко всем дальнейшим вопросам или предложениям и весь остаток вечера занимался исключительно тем, что происходило на сцене.
  Тем временем я не сводил глаз с мадам Лаланд, и наконец мне посчастливилось увидеть ее лицо полностью, спереди. Это было восхитительно прекрасно — это, конечно, подсказывало мне мое сердце раньше, даже если Тальбот не полностью удовлетворил меня по этому поводу, — но все же что-то непонятное беспокоило меня. В конце концов я пришел к выводу, что на мои чувства произвела впечатление некая серьезность, печаль или, еще правильнее, усталость, которая отняла что-то от молодости и свежести лица только для того, чтобы придать ему серафическую нежность и величие, и таким образом, конечно, удесятерила интерес к моему восторженному и романтическому темпераменту.
  Пока я таким образом наслаждался своими глазами, я заметил, наконец, к своему великому трепету, по почти незаметному вздрогнутому движению леди, что она внезапно осознала напряженность моего взгляда. И все же я был совершенно очарован и не мог отвести взгляда даже на мгновение. Она отвернула лицо, и я снова увидел только точеный контур задней части головы. Через несколько минут, словно побуждаемая любопытством посмотреть, смотрю ли я все еще, она постепенно снова повернула свое лицо и снова встретилась с моим горящим взглядом. Ее большие темные глаза мгновенно опустились, а щеки залил густой румянец. Но каково же было мое изумление, когда я увидел, что она не только не отвела голову во второй раз, но что она действительно достала из—за пояса двойной монокль — подняла его, поправила — и затем рассматривала меня через него, пристально и обдуманно, в течение нескольких минут.
  Даже если бы к моим ногам упала молния, я не был бы более поражен — только поражен - ни в малейшей степени не оскорблен и не испытал отвращения; хотя столь смелый поступок со стороны любой другой женщины, скорее всего, вызвал бы оскорбление или отвращение. Но все это было проделано с таким спокойствием, с такой беспечностью, с таким спокойствием — короче говоря, с таким очевидным видом высочайшего воспитания, — что не было заметно никакой простой наглости, и моими единственными чувствами были восхищение и удивление.
  Я заметил, что, впервые подняв подзорную трубу, она, казалось, удовлетворилась кратковременным осмотром моей персоны и уже убирала инструмент, когда, словно осененная новой мыслью, снова взяла ее в руки и так продолжала рассматривать меня с пристальным вниманием в течение нескольких минут — по крайней мере, пяти минут, я уверен.
  Это действие, столь примечательное в американском театре, привлекло всеобщее внимание и вызвало неопределенное движение или гул среди публики, что на мгновение привело меня в замешательство, но не произвело видимого эффекта на лицо мадам Лаланд.
  Удовлетворив свое любопытство — если это было таковое, — она опустила бокал и спокойно снова обратила свое внимание на сцену; теперь ее профиль был повернут ко мне, как и прежде. Я продолжал неотрывно наблюдать за ней, хотя полностью осознавал, что поступаю при этом грубо. Вскоре я увидел, как голова медленно и слегка изменила свое положение; и вскоре я убедился, что дама, притворяясь, что смотрит на сцену, на самом деле внимательно рассматривала меня. Излишне говорить, какой эффект это поведение со стороны столь очаровательной женщины произвело на мой возбудимый ум.
  Изучив меня таким образом, наверное, с четверть часа, прекрасный объект моей страсти обратилась к джентльмену, который сопровождал ее, и пока она говорила, я отчетливо видел по взглядам обоих, что разговор касался меня.
  По окончании мадам Лаланд снова повернулась к сцене и в течение нескольких минут казалась поглощенной представлением. Однако по истечении этого срока я был повергнут в крайнее волнение, увидев, как она во второй раз достает висевший у нее сбоку монокль, полностью смотрит на меня, как и прежде, и, не обращая внимания на возобновившийся гул публики, осматривает меня с головы до ног с тем же чудесным спокойствием, которое ранее так восхищало и смущало мою душу.
  Это необычное поведение, повергшее меня в совершенную лихорадку возбуждения — в абсолютный любовный бред, — скорее ободрило, чем смутило меня. В безумной интенсивности своей преданности я забыл обо всем, кроме присутствия и величественной красоты видения, представшего моему взору. Воспользовавшись удобным случаем, когда я подумал, что публика полностью увлечена оперой, я, наконец, поймал взгляд мадам Лаланд и тут же отвесил легкий, но безошибочный поклон.
  Она густо покраснела — затем отвела глаза — затем медленно и осторожно огляделась по сторонам, очевидно, чтобы убедиться, не заметили ли мой опрометчивый поступок, — затем наклонилась к джентльмену, который сидел рядом с ней.
  Теперь я испытывал жгучее чувство неприличия, которое совершил, и ожидал не чего иного, как мгновенного разоблачения; в то время как видение пистолетов, которые появятся завтра, быстро и неприятно пронеслось в моем мозгу. Однако я испытал огромное и немедленное облегчение, когда увидел, что леди просто молча протянула джентльмену афишу спектакля; но читатель может составить некоторое представление о моем изумлении - о моем глубоком изумлении — о моем безумном смятении сердца и души, — когда сразу после этого, снова украдкой оглядевшись по сторонам, она позволила своим ярким глазам полностью и пристально взглянуть на меня, а затем, со слабой улыбкой, обнажившей яркий ряд ее жемчужных зубов, сделала два отчетливых, заостренных и недвусмысленных утвердительных наклона головы.
  Конечно, бесполезно останавливаться на моей радости, на моем восторге, на моем безграничном душевном экстазе. Если когда-либо человек сходил с ума от избытка счастья, то в тот момент это был я. Я любил. Это была моя первая любовь — такой я ее чувствовал. Это была высшая любовь — неописуемая. Это была “любовь с первого взгляда”, и с первого же взгляда ее оценили и ответили взаимностью.
  Да, вернулся. Как и почему я должен сомневаться в этом хоть на мгновение. Какое еще объяснение я мог бы найти подобному поведению со стороны дамы столь красивой, столь богатой— очевидно, столь образованной— столь высокого происхождения, занимающей столь высокое положение в обществе, во всех отношениях столь респектабельной, какой, как я был уверен, была мадам Лаланд? Да, она любила меня — она отвечала на энтузиазм моей любви с энтузиазмом таким же слепым, таким же бескомпромиссным, таким же безотчетным, таким же брошенным — и таким же совершенно безграничным, как мой собственный! Эти восхитительные фантазии и размышления, однако, были прерваны падением опускающегося занавеса. Публика встала, и немедленно поднялся обычный шум. Резко бросив Тальбота, я приложил все усилия, чтобы пробиться поближе к мадам Лаланд. Потерпев неудачу в этом из-за толпы, я, наконец, прекратил погоню и направился домой, утешая себя разочарованием из-за того, что не смог коснуться даже подола ее платья, мыслью о том, что завтра Толбот представит меня в должной форме.
  Это утро наконец наступило, то есть день, наконец, наступивший после долгой и утомительной ночи нетерпения; а затем часы до “часа” тянулись как улитки, уныло и неисчислимо. Но даже Стамбулу, как говорят, придет конец, и этой долгой отсрочке пришел конец. Пробили часы. Когда смолкло последнее эхо, я вошел в "Би-эс" и спросил Тэлбота.
  — Вон, - сказал лакей - личный лакей Тальбота.
  -Вон!-крикнуля. — Позвольте мне сказать вам, мой дорогой друг, - ответил я, отступая на полдюжины шагов, - что это совершенно невозможно и неосуществимо; мистера Тальбота нет дома. Что ты имеешь в виду?”
  “ Ничего, сэр, только мистера Тальбота нет дома, вот и все. Он поехал в С. ... сразу после завтрака и оставил сообщение, что его не будет в городе еще неделю”.
  Я стоял, окаменев от ужаса и ярости. Я попытался ответить, но мой язык отказывался повиноваться. Наконец я повернулся на каблуках, побагровев от гнева и мысленно отправив все племя Талботов в самые отдаленные районы Эребуса. Было очевидно, что мой внимательный друг иль фанатико совершенно забыл о своей встрече со мной — забыл о ней сразу же, как только она была назначена. Он никогда не был особенно щепетильным человеком своего слова. Ничего не поделаешь; поэтому, стараясь подавить досаду, я угрюмо побрел вверх по улице, задавая бесполезные вопросы о мадам Лаланд каждому встречному мужчине. Как я выяснил, по слухам, ее знали все — многие в лицо, — но она пробыла в городе всего несколько недель, и поэтому очень немногие утверждали, что знакомы с ней лично. Эти немногие, будучи еще сравнительно незнакомыми, не могли или не захотели взять на себя смелость представить меня в рамках формальности утреннего визита. Пока я стоял так в отчаянии, беседуя с тремя друзьями на всепоглощающую тему моего сердца, случилось так, что сама эта тема прошла мимо.
  “Клянусь жизнью, вот она!” - воскликнул один из них.
  “Удивительно красивая!” - воскликнул второй.
  - Ангел на земле! - воскликнул третий.
  Я взглянул; и в открытом экипаже, который приближался к нам, медленно проезжая по улице, сидело очаровательное видение оперы в сопровождении молодой леди, занявшей часть ее ложи.
  “Ее спутница тоже замечательно одевается”, - сказал тот из моей троицы, кто заговорил первым.
  “ Поразительно, ” сказал второй. “ Вид у нее по-прежнему блестящий, но искусство творит чудеса. Честное слово, она выглядит лучше, чем в Париже пять лет назад. Все еще красивая женщина; ты так не думаешь, Фруассар? — Я имею в виду Симпсон.
  -Все еще!” сказал я. “ А почему бы ей и не быть такой? Но по сравнению со своей подругой она подобна лучику солнца по сравнению с вечерней звездой - светлячку по сравнению с Антаресом”.
  “Ha! ha! ха! — Что ж, Симпсон, у тебя поразительный такт делать открытия — оригинальные, я имею в виду.” И тут мы расстались, в то время как один из троицы начал напевать веселый водевиль, из которого я уловил только строчки —
  Ninon, Ninon, Ninon à bas—
   A bas Ninon De L’Enclos!
  Однако во время этой маленькой сцены одна вещь очень утешила меня, хотя и подпитывала страсть, которая меня поглощала. Когда карета мадам Лаланд проезжала мимо нашей группы, я заметил, что она узнала меня; и более того, она благословила меня самой серафической из всех мыслимых улыбок, без малейшего намека на узнавание.
  Что касается вступления, то я был вынужден оставить всякую надежду на него до тех пор, пока Тальбот не сочтет нужным вернуться из деревни. Тем временем я настойчиво посещал все приличные места общественного увеселения; и, наконец, в театре, где я впервые увидел ее, я имел высшее счастье встретиться с ней и еще раз обменяться взглядами. Однако этого не произошло до истечения двух недель. Тем временем я каждый день справлялся о Тальботе в его отеле, и каждый день меня приводило в ярость вечное “Еще не вернулся домой” его лакея.
  Таким образом, в тот вечер, о котором идет речь, я находился в состоянии, близком к безумию. Мадам Лаланд, как мне сказали, была парижанкой — недавно приехала из Парижа — не могла ли она внезапно вернуться? — вернуться до возвращения Тальбота — и не могла ли она таким образом быть потеряна для меня навсегда? Эта мысль была слишком ужасной, чтобы ее вынести. Поскольку речь шла о моем будущем счастье, я решил действовать по-мужски. Короче говоря, после окончания спектакля я проследил за дамой до ее дома, записал адрес и на следующее утро отправил ей подробное письмо, в котором излил все свое сердце.
  Я говорил смело, свободно - одним словом, я говорил со страстью. Я ничего не скрывал, даже своей слабости. Я намекнул на романтические обстоятельства нашей первой встречи — даже на взгляды, которыми мы обменялись. Я зашел так далеко, что сказал, что уверен в ее любви; при этом я предложил это заверение и мою собственную глубокую преданность в качестве двух оправданий моего непростительного поведения в других отношениях. В-третьих, я рассказал о своих опасениях, что она может уехать из города до того, как у меня появится возможность официально представиться ей. Я завершил это самое восторженное послание, когда—либо написанное, откровенным заявлением о моих мирских обстоятельствах — о моем достатке - и предложением моего сердца и моей руки.
  В агонии ожидания я ждал ответа. Казалось, прошло столетие, и он пришел.
  Да, действительно приехал. Каким бы романтичным все это ни казалось, я действительно получил письмо от мадам Лаланд — красивой, богатой, боготворимой мадам Лаланд. Ее глаза — ее великолепные глаза - не противоречили ее благородному сердцу. Как истинная француженка, какой она была, она подчинилась откровенному велению своего разума — великодушным порывам своей натуры, презирая общепринятую ханжество мира. Она не отвергла мои предложения. Она не укрылась в тишине. Она не вернула мое письмо нераспечатанным. Она даже прислала мне в ответ письмо, написанное ее собственными изящными пальцами. Он гласил так:
  “Месье Симпсон простит меня за то, что я не сочинил de butefulle tong из его contrée так хорошо, как мог бы. Я приехал совсем поздно, и у меня еще нет возможности отправиться на учебу.
  “ В качестве извинения за маньеризм, я сейчас скажу это, элас!— Мсье Симпсон, возможно, догадался, но это слишком верно. Нужно ли мне говорить что-то еще? Hélas! разве я не готов говорить о де ту моше?
  “ЭЮГЕНИ ЛАЛАНД”.
  Эту благородную записку я целовал миллион раз и, без сомнения, совершил из-за нее тысячу других экстравагантных поступков, которые сейчас ускользнули из моей памяти. И все же Тальбот не вернулся. Увы! если бы у него могло сложиться хотя бы смутное представление о страданиях, которые причинило его отсутствие его другу, разве его сочувствующая натура немедленно не пришла бы мне на помощь? Тем не менее, он не пришел. Я написала. Он ответил. Его задержали неотложные дела, но он скоро вернется. Он умолял меня не быть нетерпеливым, умерить свой пыл, читать успокаивающие книги, не пить ничего крепче виски и прибегнуть к утешению философии на помощь. Дурак! если он не мог приехать сам, почему, во имя всего разумного, он не мог приложить ко мне письмо с приглашением? Я написал ему снова, умоляя его переслать его немедленно. Этот лакей вернул мне письмо со следующей припиской карандашом. Негодяй присоединился к своему хозяину в деревне:
  “Уехал С — вчера, в неизвестном направлении — не сказал, куда и когда вернется — поэтому подумал, что лучше всего вернуть письмо, зная ваш почерк и учитывая, что вы всегда, более или менее, спешите.
  Искренне ваш,
  “СТАББС”.
  После этого нет нужды говорить, что я посвятил адским божествам и хозяина, и слугу, но от гнева было мало толку, а от жалоб совсем не было утешения.
  Но у меня еще оставался ресурс - моя врожденная смелость. До сих пор она хорошо служила мне, и теперь я решил использовать ее до конца. Кроме того, после той переписки, которая состоялась между нами, какой простой неформальный поступок я мог совершить в определенных пределах, который мадам Лаланд сочла бы неприличным? После истории с письмом у меня вошло в привычку наблюдать за ее домом, и таким образом я обнаружил, что перед наступлением сумерек она имела обыкновение прогуливаться в сопровождении только негра в ливрее по общественной площади, на которую выходили ее окна. Здесь, среди пышных и тенистых рощ, в сером сумраке погожего летнего вечера, я воспользовался представившейся мне возможностью и заговорил с ней.
  Чтобы лучше обмануть дежурившего слугу, я сделал это с уверенным видом старого и привычного знакомого. С присущим парижанке присутствием духа она сразу поняла намек и, приветствуя меня, протянула самую очаровательную из своих маленьких ручек. Камердинер тут же пристроился сзади, и теперь, с переполненными сердцами, мы долго и откровенно говорили о нашей любви.
  Поскольку мадам Лаланд говорила по-английски еще менее бегло, чем писала, наш разговор обязательно велся по-французски. Своим сладким языком, столь приспособленным к страсти, я дал волю безудержному энтузиазму, свойственному моей натуре, и со всем красноречием, на какое был способен, умолял ее согласиться на немедленный брак.
  В ответ на это нетерпение она улыбнулась. Она напомнила старую историю о приличиях — о том жучке-медведе, который многих удерживает от блаженства, пока возможность для блаженства не исчезнет навсегда. "Я самым неосторожным образом дал понять своим друзьям, — заметила она, - что желаю познакомиться с ней, а значит, у меня его нет", - таким образом, опять же, не было никакой возможности скрыть дату нашего первого знакомства друг с другом. И затем она, покраснев, сообщила о крайней новизне этой даты. Выйти замуж немедленно было бы неприлично, было бы неприлично, было бы outre. Все это она говорила с очаровательной наивностью, которая восхищала, одновременно огорчая и убеждая меня. Она зашла даже так далеко, что со смехом обвинила меня в опрометчивости — в неблагоразумии. Она велела мне помнить, что на самом деле я даже не знал, кто она такая - каковы ее перспективы, связи, положение в обществе. Она умоляла меня, но со вздохом, пересмотреть мое предложение и назвала мою любовь увлечением - блуждающим огоньком — сиюминутной фантазией - беспочвенным и неустойчивым порождением скорее воображения, чем сердца. Все это она произнесла, когда тени сладостных сумерек сгущались все темнее и темнее вокруг нас, а затем, нежным пожатием своей волшебной руки, в одно сладостное мгновение разрушила всю ткань аргументации, которую она воздвигла.
  Я ответил, как мог, — как может только настоящий влюбленный. Я долго и настойчиво говорил о своей преданности, о своей страсти, о ее необыкновенной красоте и о моем собственном восторженном восхищении. В заключение я с убедительной энергией остановился на опасностях, которые подстерегают на пути любви — пути истинной любви, который никогда не бывает гладким, — и таким образом вывел очевидную опасность сделать этот путь излишне долгим.
  Этот последний аргумент, казалось, окончательно смягчил твердость ее решимости. Она уступила; но, по ее словам, было еще одно препятствие, которое, как она была уверена, я должным образом не рассмотрел. Это был деликатный момент — для женщины настаивать, особенно в таком случае; упоминая об этом, она понимала, что должна пожертвовать своими чувствами; и все же для меня каждая жертва должна быть принесена. Она затронула тему возраста. Осознавал ли я — полностью ли осознавал разницу между нами? То, что возраст мужа на несколько лет — даже на пятнадцать или двадцать — превосходит возраст жены, считалось миром допустимым и, более того, даже правильным; но она всегда придерживалась мнения, что годы жены никогда не должны превышать по численности годы мужа. Несоответствие такого неестественного рода слишком часто, увы! приводило к несчастливой жизни. Теперь она знала, что мой собственный возраст не превышал двадцати двух лет; а я, напротив, возможно, не осознавал, что годы моей Эжени значительно превосходили эту сумму.
  Во всем этом было благородство души — достоинство искренности, — которое восхищало, которое очаровывало меня, которое навеки сковало мои цепи. Я едва мог сдержать охвативший меня чрезмерный восторг.
  “ Моя милая Эжени, ” воскликнул я, “ о чем это ты толкуешь? Твои годы в какой-то мере превосходят мои. Но что тогда? В обычаях мира так много условных глупостей. Для тех, кто любит как мы сами, чем год отличается от часа? Мне двадцать два, говорите вы; разумеется, с таким же успехом вы можете сразу назвать меня двадцатитрехлетним. Теперь ты сама, моя дорогая Эжени, можешь рассчитывать не более чем... можешь рассчитывать не более чем... не более чем... чем... чем...
  Здесь я на мгновение остановился, ожидая, что мадам Лаланд перебьет меня, назвав свой истинный возраст. Но француженки редко бывают прямолинейны и всегда в качестве ответа на неловкий вопрос придумывают какой-нибудь свой маленький практический ответ. В данном случае Эжени, которая несколько минут назад, казалось, что-то искала у себя на груди, наконец уронила на траву миниатюру, которую я немедленно поднял и подарил ей.
  “Сохрани это!” - сказала она с одной из своих самых обворожительных улыбок. “Сохрани это ради меня — ради той, кого это слишком лестно представляет. Кроме того, на обратной стороне безделушки вы, возможно, обнаружите ту самую информацию, которую, по-видимому, ищете. Сейчас, конечно, становится довольно темно, но утром вы сможете изучить ее на досуге. А пока ты будешь сопровождать меня домой сегодня вечером. Мои друзья собираются устроить небольшой музыкальный прием. Я тоже могу обещать тебе хорошее пение. Мы, французы, далеко не так щепетильны, как вы, американцы, и мне не составит труда тайно провести вас сюда под видом старого знакомого.
  С этими словами она взяла меня под руку, и я проводил ее домой. Особняк был довольно красивым и, я полагаю, обставлен с хорошим вкусом. Об этом последнем пункте, однако, я едва ли могу судить, поскольку, когда мы прибыли, было уже совсем темно; а в американских особняках лучшего сорта свет редко появляется в это самое приятное время дня в летнюю жару. Правда, примерно через час после моего приезда в главной гостиной зажгли единственную солнечную лампу с абажуром; и я мог теперь видеть, что эта комната была обставлена с необычайно хорошим вкусом и даже великолепием; но две другие комнаты анфилады, в которых в основном и собралась компания, оставались в течение всего вечера в очень приятной тени. Это хорошо продуманный обычай, дающий вечеринке, по крайней мере, выбор света или тени, и наши друзья на воде не могли придумать ничего лучше, чем немедленно перенять его.
  Проведенный таким образом вечер, несомненно, был самым восхитительным в моей жизни. Мадам Лаланд не переоценивала музыкальные способности своих друзей; и пение, которое я здесь услышал, я никогда не слышал превосходнее ни в одном частном кругу за пределами Вены. Инструментальных исполнителей было много, и они обладали выдающимися талантами. Вокалистками были в основном дамы, и ни одна из них не пела хуже, чем хорошо. Наконец, услышав повелительный призыв “мадам Лаланд”, она сразу же встала, без жеманства и возражений, с шезлонга, на котором сидела рядом со мной, и в сопровождении одного или двух джентльменов и своей подруги по опере направилась к пианино в главной гостиной. Я бы сам проводил ее, но почувствовал, что при данных обстоятельствах моего появления в доме мне лучше оставаться незамеченным там, где я нахожусь. Таким образом, я был лишен удовольствия видеть, хотя и не слышать, как она поет.
  Впечатление, которое она произвела на компанию, казалось электрическим, но на меня самого оно произвело нечто еще большее. Я не знаю, как это адекватно описать. Отчасти, без сомнения, это было вызвано чувством любви, которым я был проникнут, но главным образом моей убежденностью в чрезвычайной чувствительности певца. Искусству недостижимо придать воздуху или речитативу более страстную выразительность, чем была у нее. Ее исполнение романса в "Отелло“ - тон, которым она произнесла слова ”Суль мио сассо" в "Капулетти", — до сих пор звучит в моей памяти. Ее низкие тона были абсолютно чудесными. Ее голос охватывал три полные октавы, простираясь от контральто Ре до верхнего сопрано Ре, и, хотя он был достаточно мощным, чтобы заполнить Сан-Карлос, с мельчайшей точностью исполнял все трудности вокальной композиции — восходящие и нисходящие гаммы, каденции или фьоритури. В финале "Сомнамбулы" она произвела самое замечательное впечатление словами:
  Ах! non guinge uman pensiero
   Al contento ond ’io son piena.
  Здесь, подражая Малибран, она изменила оригинальную фразу Беллини, чтобы позволить своему голосу опуститься до тенорового G, когда быстрым переходом она ударила по G над дискантом, перескакивая через интервал в две октавы.
  Встав из-за пианино после этих чудес вокального исполнения, она вернулась на свое место рядом со мной; тогда я выразил ей в выражениях глубочайшего энтузиазма свое восхищение ее исполнением. Я ничего не сказал о своем удивлении, и все же был крайне непритворно удивлен, ибо некоторая слабость или, скорее, некоторая дрожащая нерешительность голоса в обычном разговоре подготовила меня к тому, что в пении она не проявит никаких выдающихся способностей.
  Теперь наш разговор был долгим, серьезным, непрерывным и совершенно откровенным. Она заставила меня рассказать о многих ранних эпизодах моей жизни и, затаив дыхание, внимала каждому слову повествования. Я ничего не скрывал — чувствовал, что имею право ничего не скрывать, — от ее доверительной привязанности. Ободренный ее прямотой в деликатный момент ее возраста, я с совершенной откровенностью рассказал не только о своих многочисленных мелких пороках, но и полностью признался в тех моральных и даже физических недостатках, раскрытие которых, требуя гораздо большей смелости, является гораздо более верным доказательством любви. Я коснулся моих неосторожных поступков в колледже, моей экстравагантности— моих кутежей, моих долгов, моего флирта. Я даже зашел так далеко, что рассказал о слегка беспокоящем кашле, который одно время беспокоил меня, о хроническом ревматизме, о приступах наследственной подагры и, в заключение, о неприятной, но до сих пор тщательно скрываемой слабости моих глаз.
  “Что касается последнего пункта, - со смехом сказала мадам Лаланд, - то вы, несомненно, поступили опрометчиво, придя на исповедь; ибо без признания я считаю само собой разумеющимся, что никто не обвинил бы вас в преступлении. Кстати, — продолжала она, — не припоминаете ли вы чего-нибудь... - и тут мне показалось, что румянец, даже сквозь полумрак квартиры, стал отчетливо виден на ее щеках. - ... Не припоминаете ли вы чего-нибудь, мой дорогой друг, об этом маленьком глазном ассистенте, который теперь висит у меня на шее?
  Говоря это, она вертела в пальцах точно такой же двойной бинокль, который так смутил меня в опере.
  “ Совершенно верно— увы! помню ли я это! - воскликнул я, страстно пожимая тонкую руку, протянувшую мне очки для осмотра. Они представляли собой сложную и великолепную игрушку, богато отделанную филигранью и сверкающую драгоценными камнями, которые, даже при скудном освещении, я не мог не заметить высокой ценности.
  “Eh bien! мой друг, — продолжила она с некоторой властностью, которая несколько удивила меня, -Eh bien! мой друг, вы искренне просили меня об одолжении, которое вам было угодно назвать бесценным. Вы потребовали моей руки завтра. Если бы я уступил вашим мольбам — и, могу добавить, мольбам моей собственной груди, — разве я не был бы вправе потребовать от вас взамен очень—очень маленького одолжения?
  -Назови это! - крикнул я. - Воскликнул я с энергией, которая едва не привлекла к нам внимание всей компании, и только их присутствие удержало меня от того, чтобы порывисто броситься к ее ногам. “Назови это, моя возлюбленная, моя Эжени, моя собственная! — назови это! — но, увы! это уже дано, прежде чем названо”.
  - Тогда ты победишь, друг мой, - сказала она, - ради Эжени, которую ты любишь, эту маленькую слабость, в которой ты наконец признался, — слабость скорее моральную, чем физическую, — и которая, позволь мне уверить тебя, так не соответствует благородству твоей истинной натуры, так несовместима с искренностью твоего обычного характера, и которая, если позволить тебе продолжать контролировать ее, несомненно, рано или поздно втянет тебя в какую-нибудь очень неприятную историю. Вы должны победить, ради меня, это притворство, которое приводит вас, как вы сами признаете, к молчаливому или подразумеваемому отрицанию вашей слабости зрения. Ибо вы фактически отрицаете этот недуг, отказываясь использовать обычные средства для его облегчения. Тогда вы поймете, что я хочу, чтобы вы носили очки; — ах, тише! — вы уже согласились носить их ради меня. Вы должны принять маленькую игрушку, которую я сейчас держу в руке и которая, хотя и достойна восхищения как средство для улучшения зрения, на самом деле не представляет особой ценности как драгоценный камень. Вы понимаете, что путем незначительной модификации таким—то образом - его можно приспособить к глазам в виде очков или носить в жилетном кармане в качестве монокля. Однако именно в прежнем виде и по привычке вы уже согласились носить его ради меня.
  Эта просьба — должен ли я в ней признаться? — в немалой степени смутила меня. Но условие, с которым это было связано, делало колебания, конечно, совершенно невозможными.
  “Дело сделано!” - Воскликнул я со всем энтузиазмом, на который был способен в данный момент. “Дело сделано — с радостью соглашаюсь. Я жертвую всеми чувствами ради тебя. Сегодня вечером я надену это дорогое мне стекло для глаз, как монокль, и прижму его к своему сердцу; но с рассветом того утра, которое доставит мне удовольствие называть тебя женой, я надену его на свой ... на свой нос - и там буду носить его всегда, в менее романтичном и менее модном, но, безусловно, в более удобном виде, который ты пожелаешь”.
  Теперь наш разговор перешел к деталям наших приготовлений к завтрашнему дню. Талбот, как я узнал от моей невесты, только что прибыл в город. Я должен был немедленно повидаться с ним и нанять экипаж. Званый вечер должен был закончиться не раньше двух, и к этому часу экипаж должен был быть у дверей, когда в суматохе, вызванной отъездом компании, мадам Л. могла легко войти в него незамеченной. Затем мы должны были нанести визит в дом священника, который ожидал нас; там обвенчаться, бросить Тальбота и отправиться в короткое турне по Востоку, оставив светский мир дома высказывать любые комментарии по этому поводу, какие он сочтет нужными.
  Спланировав все это, я немедленно откланялся и отправился на поиски Тальбота, но по дороге не смог удержаться от того, чтобы заглянуть в гостиницу с целью осмотреть миниатюру; и это я сделал с помощью бинокля. Лицо было необыкновенно красивым! Эти большие сияющие глаза!— этот гордый греческий нос!—эти темные пышные кудри!“Ах! ” сказал я, ликуя про себя. “ это действительно говорящий образ моей возлюбленной!” Я перевернул страницу и обнаружил слова: “Эжени Лаланд, двадцати семи лет и семи месяцев”.
  Я застал Тальбота дома и сразу же рассказал ему о своей удаче. Он, конечно, изобразил крайнее изумление, но поздравил меня самым сердечным образом и предложил всяческую помощь, какая была в его силах. Короче говоря, мы выполнили нашу договоренность в точности, и в два часа ночи, всего через десять минут после церемонии, я оказался в тесном экипаже с мадам Лаланд — я бы сказал, с миссис Симпсон — и на большой скорости выехал из города в направлении с северо-востока на север, наполовину на север.
  Тальботом было решено, что, поскольку нам предстояло не спать всю ночь, мы должны сделать нашу первую остановку в С., деревне примерно в двадцати милях от города, и там рано позавтракать и немного отдохнуть, прежде чем продолжить наш маршрут. Поэтому ровно в четыре карета остановилась у дверей главной гостиницы. Я помог выйти моей обожаемой жене и немедленно заказал завтрак. Тем временем нас провели в маленькую гостиную, и мы сели.
  Теперь почти, если не совсем, рассвело; и, когда я восхищенно смотрел на ангела рядом со мной, мне в голову внезапно пришла странная мысль, что это действительно самый первый момент с момента моего знакомства со знаменитой красотой мадам Лаланд, что я вообще получил удовольствие от близкого знакомства с этой красотой при дневном свете.
  - А теперь, мой друг, - сказала она, беря меня за руку и прерывая ход моих размышлений, - а теперь, мой дорогой друг, поскольку мы неразрывно связаны — поскольку я уступила твоим страстным просьбам и выполнила свою часть нашего соглашения, - я полагаю, ты не забыл, что тебе также нужно оказать небольшую услугу — небольшое обещание, которое ты намерен сдержать. Ах, дай-ка подумать! Дай-ка вспомнить! Да, я с легкостью вспоминаю точные слова того дорогого обещания, которое ты дал Эжени прошлой ночью. Послушай! Вы сказали так: ‘Дело сделано! — с радостью соглашаюсь! Я жертвую всеми чувствами ради вас. Сегодня вечером я ношу это дорогое мне стеклышко как монокль и у своего сердца; но с рассветом того утра, которое дает мне привилегию называть тебя женой, я надену его на свой ... на свой нос — и там буду носить его всегда, в менее романтичном и менее модном, но, несомненно, в более удобном виде, который ты пожелаешь. Это были точные слова, мой любимый муж, не так ли?”
  “ Так и было, - сказал я. - У вас превосходная память, и, конечно, моя прекрасная Эжени, с моей стороны нет намерения уклоняться от выполнения того тривиального обещания, которое они подразумевают. Смотрите! Смотрите! они становятся— скорее— не так ли?” И здесь, придав стеклам обычную форму очков, я осторожно водрузил их на место; в то время как мадам Симпсон, поправив шляпку и скрестив руки на груди, сидела, выпрямившись в своем кресле, в несколько чопорной и, действительно, несколько недостойной позе.
  “Боже милостивый! - воскликнул я. — Воскликнул я почти в тот самый момент, когда оправа очков опустилась мне на нос: “Боже мой! Боже милостивый!— да что же такое может быть с этими очками?” - и, быстро сняв их, я тщательно протер их шелковым носовым платком и снова поправил.
  Но если в первом случае произошло нечто, вызвавшее у меня удивление, то во втором это удивление переросло в изумление; и это изумление было глубоким - было чрезвычайным — даже, я могу сказать, ужасающим. Что, во имя всего отвратительного, это означало? Мог ли я поверить своим глазам? — Мог ли я? — вот в чем был вопрос. Это— это— это были румяна? И были ли это — и были ли это — были ли эти морщины на лице Эжени Лаланд? И о! Юпитер и все боги и богини, маленькие и большие! — Что—что—что—что стало с ее зубами? Я яростно швырнул очки на пол и, вскочив на ноги, выпрямился посреди комнаты, лицом к лицу с миссис Симпсон, сложив руки рупором, ухмыляясь и истекая пеной, но в то же время совершенно потеряв дар речи от ужаса и ярости.
  Итак, я уже говорил, что мадам Эжени Лаланд, то есть Симпсон, говорила по—английски, но ненамного лучше, чем писала на нем, и по этой причине она, как положено, никогда не пыталась говорить на нем в обычных случаях. Но гнев может довести леди до любой крайности; и в нынешней ситуации он довел миссис Симпсон до совершенно экстраординарной крайности - попытки вести беседу на языке, который она не совсем понимала.
  “ Здравствуйте, мсье, — сказала она, несколько мгновений с явным изумлением разглядывая меня, -Здравствуйте, мсье?—а какой день? —Теперь это не имеет значения? Это танец Святого Итуса, который ты танцуешь? Если я вам не нравлюсь, зачем вы покупаете кота в мешке?”
  — Ты негодница! — сказал я, переводя дыхание. —Ты...ты... ты подлая старая карга!
  “Аг?—оле? - В конце концов, я не такой уж и оле! Я ни единым днем не старше восьмидесяти.”
  “ Восемьдесят два! - Воскликнул я, привалившись к стене“ — Восемьдесят двести тысяч павианов! На миниатюре было написано ”двадцать семь лет и семь месяцев"!
  “Разумеется! — это так! — совершенно верно! но "День портрета" снимается уже пятьдесят пять лет. Когда я выйду замуж за моего второго юзбанда, месье Лаланда, в то время я попросила де портрета, сделанного для моей дочери моим первым юзбандом, месье Муассаром!”
  - Муассар! - воскликнул я.
  “ Да, Муассар, ” сказала она, передразнивая мое произношение, которое, по правде говоря, было не из лучших, —а что такое день? Ты что-нибудь знаешь о де Муассаре?
  “ Ничего, старый ты страхолюд!— Я вообще ничего о нем не знаю; только у меня когда-то был предок с таким именем.
  “ Это имя! и что ты хочешь сказать по этому имени? Это очень хорошее имя; и Вуассар тоже — это очень хорошее имя. Моя дочь, мадемуазель Муассар, вышла замуж за фон мосье Вуассара, и ее имя — оба очень респектабельное.
  “ Муассар? - А Вуассар? - воскликнул я. - А Вуассар! Почему, что вы имеете в виду?
  “Ндс, я имею в виду?— Я имею в виду Муассара и Вуассара; и, если уж на то пошло, я имею в виду также Круассара и Фруассара, если только я считаю нужным это иметь в виду. Дочь моей дочери, мадемуазель Вуассар, она вышла замуж за фон месье Круассара, и еще раз, внучатая племянница моей дочери, мадемуазель Круассар, она вышла замуж за фон месье Фруассара; и я полагаю, вы скажете, что это это не фон вер уважаемая фамилия.
  - Фруассар! - воскликнул я, начиная терять сознание. - Неужели вы говорите “Муассар”, “Вуассар”, "Круассар" и "Фруассар"?
  “ Да, ” ответила она, полностью откидываясь на спинку стула и вытягивая нижние конечности во всю длину. - Да, Муассар, и Вуассар, и Круассар, и Фруассар. Но месье Фруассар, он принадлежал к тому большому типу, которого вы называете дураком, — он принадлежал к тому большому ослу, которого вы называете дураком, потому что он покинул прекрасную Францию, чтобы развенчать глупую Америку, — и когда он добрался сюда, он пошел и сказал, что он очень глупый, фон очень, очень глупый сын, как я слышал, но я еще не успел познакомиться с ним — ни я, ни моя спутница, мадам Стефани Лаланд. Его зовут де Наполеон Бонапарт Фруассар, и я полагаю, вы скажете, что это datтоже не очень респектабельное имя фон вера.
  То ли длина, то ли характер этой речи привели миссис Симпсон в поистине необычайную ярость; и когда она с большим трудом закончила ее, то вскочила со стула как зачарованная, уронив при этом на пол целую вселенную суеты. Вскочив на ноги, она заскрежетала деснами, замахала руками, закатала рукава, потрясла кулаком перед моим лицом и завершила представление тем, что сорвала с головы чепец, а вместе с ним и огромный парик из самых ценных и красивых черных волос, который она с воплем швырнула на землю, а на нем топталась и танцевала фанданго в абсолютном экстазе и агонии ярости.
  Тем временем я в ужасе опустился на стул, который она освободила. “ Муассар и Вуассар! Задумчиво повторил я, пока она разрезала одно голубиное крылышко, и “Круассар и Фруассар!”, когда она доделывала другое— “Муассар, и Вуассар, и Круассар, и Наполеон Бонапарт Фруассар! — ах ты, невыразимая старая змея, это я — это я— ты слышишь? это я” - тут я заорал во весь голос - “это я-и-и! Я Наполеон Бонапарт Фруассар! и если бы я не женился на своей прапрабабушке, я хотел бы быть навеки посрамленным!”
  Мадам Эжени Лаланд, квази Симпсон — в прошлом Муассар - на самом деле была моей прапрабабушкой. В молодости она была красива и даже в восемьдесят два года сохранила величественный рост, скульптурные очертания головы, прекрасные глаза и греческий нос, характерные для ее девичества. С помощью всего этого, жемчужной пудры, румян, накладных волос, вставных зубов и накладных турнюров, а также самых искусных моди Парижа, она сумела занять достойное положение среди красавиц en peu passées французской столицы. В этом отношении, действительно, ее можно было бы считать чуть ли не равной знаменитой Нинон Де Л'Энкло.
  Она была невероятно богата и, оставшись во второй раз вдовой без детей, вспомнила о моем существовании в Америке и с целью сделать меня своим наследником нанесла визит в Соединенные Штаты в компании дальней и чрезвычайно милой родственницы своего второго мужа — мадам Стефани Лаланд.
  В опере внимание моей пра-пра-бабушки привлекло мое внимание; и, посмотрев на меня через свой бинокль, она была поражена определенным семейным сходством с самой собой. Заинтересовавшись таким образом и зная, что наследник, которого она искала, действительно находился в городе, она навела справки обо мне у своей свиты. Джентльмен, который сопровождал ее, знал меня и сказал ей, кто я такой. Полученная таким образом информация побудила ее возобновить тщательное изучение; и это изучение настолько придало мне смелости, что я повел себя абсурдным образом, уже описанным выше. Однако она ответила на мой поклон, полагая, что по какой-то странной случайности я узнал, кто она такая. Когда, обманутый моим слабым зрением и искусством туалета относительно возраста и прелестей незнакомой дамы, я с таким энтузиазмом спросил у Тальбота, кто она такая, он заключил, что я имел в виду молодую красавицу, как нечто само собой разумеющееся, и поэтому совершенно правдиво сообщил мне, что это “знаменитая вдова мадам Лаланд”.
  На следующее утро на улице моя пра-пра-бабушка столкнулась с Тальботом, старым парижским знакомым, и разговор, вполне естественно, зашел обо мне. Тогда объяснились мои недостатки зрения, ибо они были печально известны, хотя я был совершенно не осведомлен об их дурной славе, и моя добрая старая родственница обнаружила, к своему большому огорчению, что она обманулась, предположив, что я знаю, кто она, и что я просто выставлял себя дураком, занимаясь откровенной любовью в театре с неизвестной пожилой женщиной. Чтобы наказать меня за эту неосторожность, она состряпала с Тальботом заговор. Он намеренно держался в стороне, чтобы не представлять меня. Мои расспросы на улице о “прелестной вдове, мадам Лаланд”, конечно, должны были относиться к молодой леди, и, таким образом, разговор с тремя джентльменами, с которыми я столкнулся вскоре после выхода из отеля Тальбота, будет легко объяснен, как и их намек на Нинон Де Л'Энкло. У меня не было возможности разглядеть мадам Лаланд поближе при дневном свете, а на ее музыкальном вечеремоя глупая слабость - отказ от очков - фактически помешала мне определить ее возраст. Когда “Мадам Лаланд” попросили спеть, предполагалось, что это младшая леди; и именно она встала, чтобы повиноваться зову; моя прапрабабушка, чтобы продолжить обман, встала в тот же момент и аккомпанировала ей на пианино в главной гостиной. Если бы я решил сопроводить ее туда, в ее намерения входило намекнуть на уместность моего пребывания там, где я был; но мои собственные благоразумные взгляды делали это ненужным. Песни, которыми я так восхищался и которые так подтвердили мое впечатление о молодости моей хозяйки, были исполнены мадам Стефани Лаланд. Монокль был подарен для того, чтобы добавить порицания мистификации — язвительного замечания к эпиграмме об обмане. Его презентация предоставила возможность для лекции об аффектации, которая меня так особенно поучила. Почти излишне добавлять, что очки от инструмента, которые носила пожилая леди, были заменены ею на пару, более подходящую для моих лет. На самом деле они подходили мне на букву "Т".
  Священник, который просто притворился, что завязывает роковой узел, был добрым товарищем Тальбота, а не священником. Однако он был превосходным “хлыстом” и, сняв сутану, чтобы надеть пальто, погнал экипаж, который увез "счастливую пару” из города. Тальбот сел рядом с ним. Таким образом, два негодяя оказались “при смерти” и через полуоткрытое окно задней гостиной гостиницы развлекались, ухмыляясь развязке драмы. Я полагаю, что буду вынужден вызвать их обоих.
  Тем не менее, я не муж моей пра—пра-бабушки; и это размышление приносит мне бесконечное облегчение; но я муж мадам Лаланд - мадам Стефани Лаланд, — с которой моя добрая старая родственница, помимо того, что делает меня своим единственным наследником после своей смерти — если она когда—нибудь умрет, - потрудилась подыскать мне пару. В заключение: я навсегда покончил с billets doux, и меня никогда не следует встречать без ОЧКОВ.
  OceanofPDF.com
  КОРОЛЬ ВРЕДИТЕЛЕЙ
  Сказка, Содержащая Аллегорию.
  Боги терпят и будут допускать в царях то, что они терпеть не могут на путях негодяев.
   - Это то, что они ненавидят.
                       "Трагедия Феррекса и Поррекса" Бакхерста.
  Около двенадцати часов ночи, однажды ночью в октябре месяце, во времена рыцарского правления Эдуарда третьего, два моряка, принадлежавшие к команде “Вольно и непринужденно”, торговой шхуны, курсировавшей между Слейсом и Темзой, а затем бросившей якорь на этой реке, были весьма удивлены, обнаружив, что сидят в пивной в приходе Сент-Эндрюс, Лондон, вывеска которой носила изображение "Веселого Дегтяря".
  Комната, хотя и плохо обставленная, закопченная, с низким потолком и во всех других отношениях соответствовавшая общему характеру подобных мест того периода, была, тем не менее, по мнению гротескных групп, разбросанных тут и там по ней, достаточно хорошо приспособлена для своего назначения.
  Из этих групп наши два моряка образовали, я думаю, самую интересную, если не самую заметную.
  Тот, кто казался старше и к кому его спутник обращался по характерному имени “Ноги”, был в то же время намного выше их двоих. Его рост мог составлять шесть с половиной футов, и привычная сутулость в плечах, казалось, была неизбежным следствием столь огромного роста. Однако избыточная высота была в большей степени объяснена недостатками в других отношениях. Он был чрезвычайно худ и, как утверждали его товарищи, мог бы, будучи пьян, послужить за вымпел на верхушке мачты или, будучи трезв, за кливер-гик. Но эти шутки и другие подобного рода, очевидно, ни разу не произвели никакого эффекта на выдыхательные мышцы тара. С высокими скулами, крупным ястребиным носом, выступающим подбородком, впалой нижней челюстью и огромными выпуклыми белыми глазами выражение его лица, хотя и окрашенное каким-то упрямым безразличием к делам и явлениям в целом, было не менее чрезвычайно торжественным и серьезным, несмотря на все попытки имитации или описания.
  Молодой моряк по внешнему виду был полной противоположностью своего товарища. Его рост не превышал четырех футов. Пара коротких кривых ног поддерживала его приземистую, громоздкую фигуру, в то время как его необычно короткие и толстые руки, на концах которых не было обычных кулаков, свисали с боков, как плавники морской черепахи. Маленькие глазки, не имевшие определенного цвета, мерцали далеко на затылке. Его нос оставался зарытым в массу плоти, которая окружала его круглое, полное и багровое лицо; а толстая верхняя губа покоилась на еще более толстой нижней с видом самодовольства, значительно усиливавшегося из-за привычки владельца время от времени их облизывать. Очевидно, он смотрел на своего высокого товарища по кораблю с чувством наполовину удивления, наполовину насмешки и время от времени заглядывал ему в лицо, как красное заходящее солнце смотрит на скалы Бен-Невиса.
  Однако разнообразными и насыщенными событиями были странствия достойной пары по различным пивным по соседству в ранние ночные часы. Средства, даже самые обильные, не всегда вечны: и наши друзья отважились на нынешнюю гостиницу с пустыми карманами.
  Итак, в тот самый период, когда собственно и начинается эта история, Легс и его товарищ Хью Тарполин сидели, каждый положив оба локтя на большой дубовый стол посреди зала и подперев обеими руками щеки. Из-за огромной бутыли с неоплаченной “гудящей дрянью” они разглядывали зловещие слова “Без мела”, которые, к их возмущению и изумлению, были выбиты над дверным проемом с помощью того самого минерала, присутствие которого они якобы отрицали. Не то чтобы дар расшифровки письменных знаков — дар, который среди обывателей того времени считался немногим менее каббалистическим, чем искусство индитирования, — по строгой справедливости мог быть приписан любому из учеников моря; но, по правде говоря, в формировании букв был определенный поворот — неописуемый крен наветренной стороны всего, - который предвещал, по мнению обоих моряков, долгую пору ненастья; и сразу определил их, по аллегорическим словам самого Легса, к “долгой войне”. прокачайте корабль, уберите все паруса и неситесь по ветру.
  Соответственно распорядившись остатками эля и подтянув концы своих коротких камзолов, они наконец выскочили на улицу. Хотя брезент дважды закатывался в камин, ошибочно принимая его за дверь, все же их побег в конце концов благополучно завершился - и в половине первого ночи наши герои созрели для шалостей и бежали, спасая свою жизнь, по темному переулку в направлении лестницы Святого Андрея, а хозяйка “Веселого дегтяря” гналась за ними по пятам.
  В эпоху, описанную в этой богатой событиями повести, и периодически, в течение многих лет до и после, вся Англия, но особенно метрополия, оглашалась страшным криком “Чума!”. Город в значительной степени обезлюдел — и в этих ужасных краях, в окрестностях Темзы, где, как предполагалось, среди темных, узких и грязных переулков родился Демон Болезни, повсюду бродили только Благоговейный трепет, Ужас и Суеверия.
  Властью короля такие районы были запрещены, и всем лицам под страхом смерти запрещалось нарушать их мрачное уединение. И все же ни повеление монарха, ни огромные заграждения, возведенные у въездов на улицы, ни перспектива той отвратительной смерти, которая с почти абсолютной уверенностью ожидала несчастного, которого никакая опасность не могла удержать от авантюры, не помешали ночному грабежу лишить жилищ без мебели и без жильцов всех предметов, таких как железо, медь или свинец, которые каким-либо образом можно было использовать с выгодой для себя.
  Прежде всего, при ежегодном зимнем открытии барьеров обычно обнаруживалось, что замки, засовы и потайные погреба служили лишь слабой защитой для тех богатых запасов вин и ликеров, которые, учитывая риск и трудности при вывозе, многие из многочисленных торговцев, имевших лавки по соседству, согласились доверить в период изгнания столь недостаточной охране.
  Но среди охваченных ужасом людей было очень мало тех, кто приписывал эти деяния человеческим рукам. Духи-вредители, чумные гоблины и демоны лихорадки были популярными бесами озорства; и ежечасно рассказывались такие леденящие кровь истории, что вся масса запретных зданий в конце концов была окутана ужасом, как саваном, и сам грабитель часто пугался ужасов, порожденных его собственным обесцениванием; оставляя весь обширный запретный район во мраке, тишине, море и смерти.
  Именно из-за одного из уже упомянутых ужасающих барьеров, который указывал на то, что территория за ним находится под запретом на борьбу с вредителями, Ноги и достойный Хью Тарполин, пробираясь по переулку, внезапно обнаружили, что их продвижение затруднено. О возвращении не могло быть и речи, и нельзя было терять времени, так как преследователи наступали им на пятки. Для чистокровных моряков вскарабкаться по грубо сколоченным доскам было сущим пустяком; и, обезумев от двойного возбуждения - физических упражнений и выпивки, они без колебаний спрыгнули внутрь ограждения и, продолжая свой пьяный путь криками, вскоре были сбиты с толку в его зловонных и запутанных закоулках.
  Если бы они действительно не были опьянены сверх всяких моральных устоев, их шатающиеся шаги, должно быть, были бы парализованы ужасом их положения. Воздух был холодным и туманным. Камни мостовой, вырванные из своего ложа, лежали в диком беспорядке среди высокой, густой травы, которая поднималась вокруг ступней и лодыжек. Рухнувшие дома загромождали улицы. Повсюду царили самые зловонные и ядовитые запахи; и с помощью того призрачного света, который даже в полночь никогда не перестает исходить из испаряющейся и чумной атмосферы, можно было различить лежащие на боковых дорожках и аллеях или гниющие в жилищах без окон трупы многих ночных грабителей, схваченных рукой чумы при самом совершении своего грабежа.
  Но не во власти образов, или ощущений, или подобных препятствий можно было остановить людей, которые, храбрые от природы, и в то время особенно полные отваги и "жужжащей чепухи”, безбоязненно бросились бы, насколько позволяло их состояние, в самую пасть Смерти. Вперед — все вперед и вперед шагали мрачные Ноги, заставляя пустынную торжественность многократно повторяться криками, похожими на устрашающий боевой клич индейца; и вперед, все вперед и вперед раскатывал толстый брезент, цепляясь за камзол своего более активного товарища и намного превосходя самые напряженные усилия последнего в плане вокальной музыки, благодаря бычьему реву басом, исходящему из глубины его громоподобных легких.
  Теперь они, очевидно, достигли сильных владений чумы. Их путь с каждым шагом или погружением становился все более зловонным и ужасным — тропинки становились все более узкими и запутанными. Огромные камни и балки, моментально падавшие с ветхих крыш над ними, своим угрюмым и тяжелым падением свидетельствовали об огромной высоте окружающих домов; и хотя требовалось настоящее усилие, чтобы пробраться через частые кучи мусора, рука нередко натыкалась на скелет или покоилась на более плотном трупе.
  Внезапно, когда моряки наткнулись на вход в высокое и устрашающего вида здание, изнутри раздался вопль, более чем обычно пронзительный, вырвавшийся из горла возбужденных Ног, на который ответили быстрой чередой диких, похожих на смех и дьявольские вопли. Ничуть не испугавшись звуков, которые такого рода, в такое время и в таком месте могли бы заставить застыть саму кровь в сердцах, не столь безвозвратно охваченных пламенем, пьяная парочка стремглав бросилась к двери, распахнула ее и, пошатываясь, ворвалась в гущу событий с градом проклятий.
  Комната, в которой они оказались, оказалась лавкой гробовщика; но открытый люк в углу пола у входа открывал вид на длинный ряд винных погребов, в глубине которых время от времени раздавался звук лопающихся бутылок, свидетельствовавший о том, что они хорошо хранятся с соответствующим содержимым. Посреди комнаты стоял стол, в центре которого снова возвышался огромный чан с чем—то, по-видимому, пуншем. Бутылки с различными винами и ликерами, а также кувшины, кувшинчики и бутыли всевозможных форм и качества были в изобилии разбросаны по столу. Вокруг него, на подставках для гробов, сидела компания из шести человек. Я попытаюсь описать эту компанию по очереди.
  Напротив входа, немного возвышаясь над своими спутниками, сидел человек, который, по-видимому, был председателем за столом. Его фигура была изможденной и высокой, и он был сбит с толку, увидев в нем фигуру более изможденную, чем он сам. Его лицо было желтым, как шафран, но ни одна черта, за исключением одной единственной, не была достаточно заметной, чтобы заслуживать особого описания. Этот отличался таким необычно и отвратительно высоким лбом, что создавал впечатление шляпы или короны из плоти, надетой на естественную голову. Его губы сморщились и покрылись ямочками, придавая им выражение жуткой приветливости, а глаза, как, впрочем, и глаза всех сидящих за столом, остекленели от паров опьянения. Этот джентльмен был с головы до ног облачен в богато расшитую черную шелково-бархатную накидку, небрежно обернутую вокруг его фигуры на манер испанского плаща. На голове у него красовались соболиные перья катафалка, которыми он кивал взад и вперед с веселым и знающим видом, а в правой руке он держал огромную человеческую бедренную кость, которой, по-видимому, только что сбивал с ног кого-то из труппы за песню.
  Напротив него, спиной к двери, сидела дама с ничуть не менее необычным характером. Хотя она была почти такого же роста, как только что описанный человек, она не имела права жаловаться на его неестественное истощение. Она, очевидно, находилась в последней стадии водянки, и ее фигура почти напоминала огромный пунш из-под октябрьского пива, который стоял рядом с ней, с просунутой внутрь головой, в углу комнаты. Ее лицо было чрезвычайно круглым, красным и полным; и та же особенность, или, скорее, отсутствие особенности, придавало ее облику ту же особенность, о которой я ранее упоминал в случае с президентом, — то есть только одна черта ее лица была достаточно заметной, чтобы нуждаться в отдельной характеристике: действительно, проницательный Брезент сразу заметил, что одно и то же замечание могло бы относиться к каждому отдельному члену партии; каждый из которых, казалось, обладал монополией на какую-то определенную часть физиономии. У дамы, о которой идет речь, этой частью оказался рот. Начинаясь от правого уха, она с ужасающей резкостью устремлялась к левому — короткие подвески, которые она носила в обеих ушных раковинах, постоянно попадали в отверстия. Однако она прилагала все усилия, чтобы держать рот на замке и выглядеть достойно в платье, состоящем из недавно накрахмаленного и отглаженного савана, доходящего до подбородка, с гофрированной оборкой из батистового муслина.
  По правую руку от нее сидела миниатюрная молодая леди, к которой она, казалось, относилась покровительственно. Это хрупкое маленькое создание, судя по дрожанию ее исхудалых пальцев, багровому оттенку губ и легкому воспаленному пятну, придававшему ее лицу свинцовый оттенок, явно указывало на скоротечную чахотку. Атмосфера крайнего высокомерия, однако, пронизывала весь ее облик; она носила изящно и изящно убранство, большое и красивое покрывало из лучшего индийского газона; ее волосы локонами спадали на шею; мягкая улыбка играла на губах; но ее нос, чрезвычайно длинный, тонкий, извилистый, гибкий и прыщавый, свисал намного ниже нижней губы, и, несмотря на деликатную манеру, с которой она время от времени отводила его языком то в одну, то в другую сторону, придавал ее лицу несколько странный вид. двусмысленное выражение.
  Напротив нее, слева от страдающей водянкой дамы, сидел маленький одутловатый, хрипящий и подагрический старичок, чьи щеки лежали на плечах своей обладательницы, как два огромных пузыря с опортойским вином. Скрестив руки на груди и положив одну забинтованную ногу на стол, он, казалось, считал себя заслуживающим некоторого внимания. Очевидно, он очень гордился каждым дюймом своей внешности, но больше всего наслаждался тем, что привлекал внимание к своему яркому сюртуку. По правде говоря, это, должно быть, стоило ему немалых денег и было сшито для его исключительного благополучия — из одного из причудливо расшитых шелковых чехлов, принадлежащих к тем великолепным гербам, которые в Англии и других странах обычно вешают на каком-нибудь видном месте в жилищах ушедшей аристократии.
  Рядом с ним, по правую руку от президента, сидел джентльмен в длинных белых чулках и хлопчатобумажных панталонах. Его тело нелепо затряслось в припадке того, что Брезент называл “ужасами”. Его свежевыбритые челюсти были туго стянуты муслиновой повязкой, а руки, точно так же связанные в запястьях, не позволяли ему слишком свободно наливать себе спиртное, стоявшее на столе; предосторожность, по мнению Легса, была необходима из-за особенно угрюмого выражения его лица. Тем не менее пара огромных ушей, которые, без сомнения, было сочтено невозможным ограничить, возвышались в атмосфере квартиры и время от времени вздрагивали при звуке извлекаемой пробки.
  Напротив него, в-шестых и последних, располагался на редкость чопорный на вид субъект, который, будучи разбит параличом, должно быть, если говорить серьезно, чувствовал себя очень неловко в своем неудобном одеянии. Его обитель, в некотором роде уникальная, покоилась в новом и красивом гробу из красного дерева. Его верхушка или головной убор плотно прилегал к черепу владельца и натягивался на него наподобие капюшона, придавая всему лицу вид неописуемого интереса. По бокам были прорезаны проймы для рук не столько ради элегантности, сколько для удобства; но платье, тем не менее, мешало его владельцу сидеть так же прямо, как его товарищи; и когда он лежал, откинувшись на свою косичку под углом в сорок пять градусов, пара огромных выпученных глаз закатила свои ужасные белки к потолку в абсолютном изумлении перед собственной огромностью.
  Перед каждым из собравшихся лежала часть черепа, которая использовалась как чаша для питья. Над головой был подвешен человеческий скелет с помощью веревки, обвязанной вокруг одной из ног и прикрепленной к кольцу в потолке. Другая конечность, не скованная такими оковами, торчала от тела под прямым углом, в результате чего вся свободная и дребезжащая рама болталась и вертелась по прихоти каждого случайного порыва ветра, проникавшего в квартиру. В черепе этого отвратительного существа лежало большое количество зажженного древесного угля, который бросал прерывистый, но яркий свет на всю сцену; в то время как гробы и другие товары, принадлежащие лавке гробовщика, были сложены высоко по всей комнате и у окон, не давая ни одному лучу проникнуть на улицу.
  При виде этого необычного собрания и их еще более необычных принадлежностей два наших моряка вели себя не с той степенью благопристойности, которую можно было ожидать. Ноги, прислонившиеся к стене, возле которой он случайно стоял, опустили нижнюю челюсть еще ниже, чем обычно, и широко раскрыли глаза, в то время как Хью Тарполин, наклонившись так, что его нос оказался на одном уровне со столом, и положив ладони на оба колена, разразился долгим, громким и нестройным взрывом очень несвоевременного и неумеренного смеха.
  Нисколько, однако, не обидевшись на столь чрезмерно грубое поведение, высокий президент очень любезно улыбнулся незваным гостям — с достоинством кивнул им головой с собольими перьями - и, встав, взял каждого под руку и повел к месту, которое тем временем для него поставили другие члены компании. Ноги ко всему этому не оказали ни малейшего сопротивления, но сели, как ему было велено; в то время как доблестный Хью, сняв свой гробовой трессель с его места во главе стола, поближе к маленькой чахоточной леди в накидке, плюхнулся рядом с ней в приподнятом настроении и, налив в бокал красного вина, выпил его за лучшее знакомство. Но при такой самонадеянности чопорный джентльмен в гробу казался чрезвычайно уязвленным; и могли последовать серьезные последствия, если бы президент, постучав по столу своей дубинкой, не привлек внимание всех присутствующих к следующей речи:
  — В связи с нынешним счастливым событием это становится нашим долгом...
  - Отойдите! - перебил Легс с очень серьезным видом. - Отойдите немного, я говорю, и расскажите нам, кто вы все такие, черт возьми, и что вам здесь нужно, разодетым, как мерзкие дьяволы, и копающимся в уютных синих развалинах, припрятанных на зиму моим честным товарищем Уиллом Уимблом, гробовщиком!
  При этом непростительном проявлении невоспитанности вся первоначальная компания вскочила на ноги и издала ту же быструю череду диких дьявольских воплей, которые ранее привлекли внимание моряков. Президент, однако, первым овладел собой и, наконец, с большим достоинством поднявшись на ноги, продолжил:
  “Мы охотно удовлетворим любое разумное любопытство со стороны столь знатных гостей, какими бы незваными они ни были. Знайте же, что в этих владениях я монарх и правлю здесь безраздельной империей под титулом "король Пешт Первый".
  — Эта квартира, которую вы, без сомнения, кощунственно принимаете за лавку Уилла Уимбла, гробовщика — человека, которого мы не знаем и чье плебейское прозвище никогда до этой ночи не оскорбляло слуха наших королевских ушей, - эта квартира, говорю я, является Приемной нашего Дворца, посвященной советам нашего королевства и другим священным и возвышенным целям.
  - Благородная леди, которая сидит напротив, - королева Пешт, наша Светлейшая Супруга. Все другие высокопоставленные лица, которых вы видите, принадлежат к нашей семье и носят знаки отличия королевской крови под соответствующими титулами "Его светлость эрцгерцог Пешт-Иферус" - "Его светлость герцог Пешт—Илентиал" - "Его Светлость герцог Тем-Пешт" - и "Ее Светлость Эрцгерцогиня Ана-Пешт".
  “Что касается, ” продолжал он, “ вашего требования относительно дела, по которому мы заседаем здесь, на совете, то нам, возможно, простят ответ, что оно касается, и касается только, наших личных и королевских интересов и никоим образом не важно ни для кого, кроме нас самих. Но принимая во внимание те права, на которые вы, как гости и незнакомцы, можете чувствовать себя вправе, мы, кроме того, объясним, что мы собрались здесь этой ночью, подготовленные глубокими исследованиями, чтобы исследовать, проанализировать и досконально определить неопределимый дух — непостижимые качества и природу — этих бесценных сокровищ вкуса, вин, элей и ликеров этой прекрасной столицы: делая это, мы продвигаем не больше наши собственные замыслы, чем истинное благополучие того неземного властелина, чья власть над всеми нами, чьи владения безграничны, и имя которому ”Смерть ".
  - Которого зовут Дэви Джонс! - воскликнул Брезент, наливая даме, стоявшей рядом с ним, бокал ликера и наливая второй себе.
  “ Нечестивый негодяй! ” воскликнул президент, теперь обращая свое внимание на достойного Хью. - Нечестивый и отвратительный негодяй!— мы сказали, что, принимая во внимание те права, которые даже в твоей грязной персоне мы не чувствуем желания нарушать, мы снизошли до ответа на твои грубые и несвоевременные расспросы. Тем не менее, мы считаем своим долгом в связи с вашим нечестивым вторжением в наши советы налить вам и вашему спутнику по галлону ”Блэк Стрэп", выпив который за процветание нашего королевства одним глотком и на преклоненных коленях, вы немедленно будете вольны либо продолжить свой путь, либо остаться и отведать привилегий за нашим столом, в зависимости от вашего личного удовольствия ".
  “Это было бы совершенно невозможно”, - ответил Легс, которому самонадеянность и достоинство короля Пешта Первого, очевидно, внушили некоторое чувство уважения, и который при этих словах встал и оперся о стол. — “С позволения вашего величества, было бы совершенно невозможно спрятать в моем трюме даже четвертую часть того самого напитка, о котором ваше величество только что упомянули. Не говоря уже о продуктах, помещенных на борт утром в качестве балласта, и не говоря уже о различных сортах эля и ликеров, отправленных этим вечером в разные морские порты, в настоящее время я получил и должным образом оплатил полный груз ”гудящей дряни" под вывеской "Веселый тар". Поэтому, пожалуйста, ваше величество, будьте так добры, проявите волю к действию, ибо я ни за что не смогу и не захочу проглотить больше ни капли - и уж тем более ни капли той мерзкой трюмной воды, которая отвечает за приготовление пищи. под названием "Черный ремень".
  “ Отставить! ” перебил Брезент, удивленный не столько длиной речи своего спутника, сколько характером его отказа. — Отставить, ты, болтун! — и я говорю, Легс, хватит болтать! Мой корпус все еще легкий, хотя, признаюсь, вы сами, кажется, немного перегружены; а что касается вашей доли груза, почему бы мне самому не найти место для него, вместо того чтобы поднимать шквал, но...
  “Это судебное разбирательство, ” вмешался председатель, “ никоим образом не соответствует условиям уголовного дела или приговора, которые по своей природе являются средними и не подлежат изменению или отзыву. Условия, которые мы выдвинули, должны быть выполнены в точности, и это без малейших колебаний — в случае невыполнения которых мы постановляем связать вас по рукам и ногам и должным образом утопить как мятежников в той бочке октябрьского пива!”
  “Приговор!— приговор!—справедливый приговор!—славный указ!— самое достойное, справедливое и святое осуждение! ” закричало все семейство Пешт. Король избороздил лоб бесчисленными морщинами; маленький подагрический старичок пыхтел, как пара кузнечных мехов; дама в наматывающейся простыне поводила носом взад-вперед; джентльмен в хлопчатобумажных панталонах навострил уши; она в саване ахнула, как умирающая рыба; а он в гробу застыл и закатил глаза.
  “ Тьфу! тьфу! тьфу! ” захихикал Брезент, не обращая внимания на всеобщее возбуждение. “ Тьфу! тьфу! тьфу!—тьфу! тьфу! тьфу!—тьфу! тьфу! тьфу!— Я говорил, - сказал он, - я говорил, когда мистер Кинг Пешт тыкал в своего марлинского пика, что что касается двух—трех галлонов больше или меньше Черного Ремня, то это мелочь для такого тесного морского суденышка, как я, которое не переполнено, но когда дело доходит до того, чтобы выпить за здоровье дьявола (которого Бог попустил) и спуститься до мозга костей к его тамошнему нелюбимому величеству, которого я знаю так же хорошо, как знаю себя, как грешника, как никого в целом мире, кроме Тима. Херлигерли - театральный актер!-еще бы! это совсем другое предположение, и оно совершенно за пределами моего понимания ”.
  Ему не дали спокойно закончить эту речь. При имени Тима Херлигерли все присутствующие вскочили со своих именных мест.
  - Измена! - воскликнул его величество король Пешт Первый.
  - Государственная измена! - воскликнул маленький человечек с подагрой.
  - Измена! - закричала герцогиня Анна-Пешт.
  - Государственная измена! - пробормотал джентльмен со сжатыми челюстями.
  - Измена! - прорычал он из гроба.
  “Измена! измена! ” взвизгнула ее величество уста; и, схватив за заднюю часть штанов несчастного Брезента, который как раз начал наливать себе ликер, она подняла его высоко в воздух и без церемоний уронила в огромный открытый бокал с его любимым элем. Несколько секунд подпрыгивая вверх-вниз, как яблоко в миске с пуншем, он, наконец, исчез в водовороте пены, который в уже шипучем ликере легко удалось создать благодаря его усилиям.
  Однако высокий моряк не без удивления наблюдал за замешательством своего товарища. Втолкнув короля Песта в открытый люк, доблестные Ноги с ругательствами захлопнули за ним дверь и направились к центру комнаты. Здесь, сорвав со стола скелет, он разложил его вокруг себя с такой энергией и доброжелательностью, что, когда в комнате угасли последние отблески света, ему удалось вышибить мозги маленькому джентльмену, страдавшему подагрой. Затем, бросившись изо всех сил на роковую бочку, полную октябрьского эля и брезента Хью, он в одно мгновение перевернул ее снова и снова. Хлынул поток спиртного— такой яростный, такой стремительный, такой ошеломляющий, что комнату затопило от стены до стены, стол, уставленный всякой всячиной, был опрокинут, косы опрокинуты на спину, бочонок с пуншем опрокинулся в камин, а дамы впали в истерику. Повсюду валялись груды мертвой мебели. Кувшины, кувшинчики и бутыли беспорядочно перемешивались в месиве, а плетеные бутыли отчаянно сталкивались с бутылками с мусором. Человек с ужасами утонул на месте — маленький чопорный джентльмен уплыл в своем гробу, — а победоносные Ножки, схватив за талию толстую леди в саване, выбежали с ней на улицу и выстроились в цепочку к Свободным и Непринужденным, за которыми под легким парусом последовал грозный Хью Тарполин, который, чихнув три или четыре раза, пыхтел и пыхтел вслед за ним с архидючессой Анной Пешт.
  OceanofPDF.com
  ТРИ ВОСКРЕСЕНЬЯ На НЕДЕЛЕ
  “Ты твердолобый, тупоголовый, упрямый, ржавый, черствый, заплесневелый, старомодный дикарь!” - сказал я однажды в воображении своему двоюродному дедушке Рамгаджену, мысленно грозя ему кулаком.
  Только в воображении. Дело в том, что именно тогда действительно существовало какое—то тривиальное несоответствие между тем, что я сказал, и тем, что у меня не хватило смелости сказать, - между тем, что я сделал, и тем, что я наполовину собирался сделать.
  Когда я открыл дверь гостиной, старый дельфин сидел, закинув ноги на каминную доску, с бокалом портвейна в лапе и прилагал напряженные усилия, чтобы исполнить песенку.
  Remplis ton verre vide!
   Vide ton verre plein!
  — Мой дорогой дядя, — сказал я, тихонько прикрывая дверь и приближаясь к нему с самой кроткой улыбкой, — вы всегда так добры и внимательны и проявляете свою благосклонность столькими... очень многими способами, что... что я чувствую, что должен только еще раз высказать вам этот маленький вопрос, чтобы убедиться в вашем полном согласии.
  “ Хм! ” сказал он. “ Хороший мальчик! продолжай!
  “Я уверен, мой дорогой дядюшка (проклятый старый негодяй!), что у вас нет никаких намерений по-настоящему, всерьез препятствовать моему союзу с Кейт. Это всего лишь твоя шутка, я знаю — ха! ha! ha!— какой ты временами очень приятный”.
  “Ha! ha! ха! ” воскликнул он. - Будь ты проклят! да!
  “ Конечно, конечно! Я знал, что ты шутишь. Итак, дядя, все, чего мы с Кейт желаем в настоящее время, это чтобы вы оказали нам услугу своим советом относительно ... что касается времени... Вы знаете, дядя... Короче говоря, когда вам будет удобнее всего, чтобы свадьба состоялась, понимаете?
  “ Отвали, негодяй! — что ты хочешь этим сказать?— Лучше подожди, пока это продолжится.
  “Ha! ha! ха!—он! он! он!-привет! привет! привет!—хо! хо! хо!—ху! ху! ху! —о, это здорово!—о, это превосходно —такой остроумный! Но знаешь, дядя, все, что мы хотим сейчас, - это чтобы ты точно указал время.
  “А!—именно?”
  — Да, дядя, если, конечно, вам это будет угодно.
  — Бобби, разве тебе не подошло бы, если бы я оставил это наугад — где-нибудь в течение года или около того, например? -Должен я говорить точно?
  —Если вам угодно, дядя, - уточнил я.
  — Ну, тогда, Бобби, мальчик мой — ты славный парень, не так ли? — поскольку у тебя будет точное время, я... ну, в кои-то веки окажу тебе услугу.
  “Дорогой дядя!”
  “Тише, сэр!” (заглушая мой голос) — “На этот раз я окажу вам услугу. Ты получишь мое согласие — и сливу, мы не должны забывать о сливе — дай-ка подумать! когда это будет? Сегодня воскресенье, не так ли? Что ж, тогда вы поженитесь в точности —в точности, имейте в виду!—когда на неделе совпадают три воскресенья! Вы слышите меня, сэр! На что ты уставился? Послушай, ты получишь Кейт и ее сливу, когда выпадут три воскресенья на неделе, но не раньше этого времени, ты, юный негодяй, — не раньше этого времени, даже если я умру за это. Ты же знаешь меня — я человек слова— а теперь проваливай! Тут он проглотил бокал портвейна, а я в отчаянии выбежал из комнаты.
  Очень “прекрасным старым английским джентльменом” был мой двоюродный дедушка Рамгаджен, но, в отличие от него из песни, у него были свои слабые стороны. Он был маленьким, дородным, напыщенным, страстным человеком полукруглой формы, с красным носом, толстым черепом, длинным кошельком и сильным чувством собственной значимости. Обладая самым добрым сердцем в мире, он ухитрился, руководствуясь преобладающей прихотью противоречия, заслужить себе среди тех, кто знал его лишь поверхностно, репутацию скряги. Как и многие выдающиеся люди, он, казалось, был одержим духом соблазна, который при поверхностном взгляде легко можно было принять за недоброжелательность. На каждую просьбу он немедленно отвечал утвердительным “Нет!”, но в конце концов — в долгом, очень долгом конце — было чрезвычайно мало просьб, на которые он отвечал отказом. Против всех посягательств на его кошелек он предпринял самую надежную защиту; но сумма, вымогаемая у него в конце концов, обычно находилась в прямом соотношении с продолжительностью осады и упорством сопротивления. В благотворительности никто не давал более щедро и с худшим изяществом.
  К изящным искусствам, и особенно к художественной литературе, он питал глубокое презрение. На это его вдохновил Казимир Перье, чей дерзкий маленький вопрос “Кто такой поэт иль бон?” он имел привычку цитировать с очень забавным произношением как ne plus ultra логического остроумия. Таким образом, мое собственное представление о Музах вызвало все его неудовольствие. Однажды, когда я попросил у него новый экземпляр Горация, он заверил меня, что перевод ”Poeta nascitur non fit“ был "отвратительным поэтом, ни на что не годным” — замечание, которое я воспринял с большим осуждением. Его отвращение к “гуманитарным наукам” также значительно усилилось в последнее время из-за случайного пристрастия к тому, что он считал естественными науками. Кто-то пристал к нему на улице, приняв его не за кого иного, как за доктора Даббла Л. Ди, лектора по шарлатанской физике. Это задело его за живое; и как раз в ту эпоху, когда эта история — в конце концов, это становится историей — мой двоюродный дедушка Рамгаджен был доступен и миролюбив только в тех моментах, которые совпадали с капризами хобби, на котором он катался. В остальном он смеялся, размахивая руками и ногами, а его политика была упрямой и понятной. Он думал вместе с Хорсли, что “люди не имеют ничего общего с законами, кроме как подчиняться им”.
  Я прожил со старым джентльменом всю свою жизнь. Мои родители, умирая, завещали ему меня в качестве богатого наследства. Я верю, что старый негодяй любил меня как собственного ребенка — почти, если не совсем, так же сильно, как он любил Кейт, — но, в конце концов, он вел со мной собачье существование. С первого по пятый год он регулярно подвергал меня порке. С пяти до пятнадцати он ежечасно угрожал мне Исправительным домом. С пятнадцати до двадцати не проходило и дня, чтобы он не пообещал отделаться от меня шиллингом. Я был грустным псом, это правда, но тогда это было частью моей натуры — точкой моей веры. Однако в Кейт у меня был надежный друг, и я знал это. Она была хорошей девочкой и очень мило сказала мне, что я могу взять ее (плам и все такое), как только мне удастся вынудить моего двоюродного дедушку Рамгаджена дать необходимое согласие. Бедная девочка! — ей едва исполнилось пятнадцать, и без этого согласия ее небольшая сумма в фондах не могла быть получена до тех пор, пока пять неизмеримых летних месяцев “не потянутся своим медленным чередом”. Что же тогда делать? В пятнадцать или даже в двадцать один год (к тому времени я сдал пятую олимпиаду) пять лет в перспективе - это почти то же самое, что пятьсот. Напрасно мы осаждали старого джентльмена назойливостью. Вот образец сопротивления (как сказали бы господа Удэ и Карем), который соответствовал его извращенной фантазии на букву "Т". Это вызвало бы негодование самого Иова, если бы он увидел, насколько похоже на старого мышелова, что он вел себя с нами, двумя бедными мышатами. В глубине души он ничего так страстно не желал, как нашего союза. Он с самого начала был настроен именно на это. На самом деле, он бы отдал десять тысяч фунтов из своего собственного кармана (слива Кейт была ее собственной), если бы мог придумать что-нибудь вроде оправдания для выполнения наших вполне естественных желаний. Но тогда мы были настолько неосмотрительны, что сами затронули эту тему. Я искренне верю, что не воспротивиться этому при таких обстоятельствах было не в его силах.
  Я уже говорил, что у него были свои слабые стороны; но, говоря о них, не следует понимать, что я имею в виду его упрямство, которое было одной из его сильных сторон — “уверенность се и эта па са слаба”. Когда я упоминаю о его слабости, я имею в виду странное старушечье суеверие, которое его преследовало. Он был великолепен в снах, предзнаменованиях и вообще во всей чепухе. Кроме того, он был чрезмерно щепетилен в мелочах, касающихся чести, и, по-своему, вне всякого сомнения, был человеком слова. Фактически, это было одним из его хобби. Дух своих клятв он без колебаний ставил ни во что, но буква была нерушимой связью. Так вот, именно эта последняя особенность его характера, которой изобретательность Кейт позволила нам в один прекрасный день, вскоре после нашей беседы в столовой, воспользоваться весьма неожиданным преимуществом, и, имея, таким образом, в манере всех современных бардов и ораторов исчерпанные пролегомены, все время в моем распоряжении и почти всю комнату в моем распоряжении, я в нескольких словах резюмирую то, что составляет всю суть рассказа.
  Случилось так - так распорядилась Судьба, — что среди морских знакомых моей невесты были два джентльмена, которые только что ступили на берега Англии после годичного отсутствия, каждый в заграничных путешествиях. В компании этих джентльменов мы с кузеном по предварительному сговору нанесли визит дяде Рамгаджену днем в воскресенье, десятого октября, всего через три недели после памятного решения, которое так жестоко разбило наши надежды. Примерно полчаса разговор шел на обычные темы, но, наконец, мы, вполне естественно, ухитрились придать ему следующий оборот:
  КАПИТАН. ПРАТТ. “Ну, я отсутствовал всего один год. — Всего один год сегодня, пока я живу — дайте мне подумать! да!— сегодня десятое октября. Помните, мистер Рамгаджен, я звонил в тот день, чтобы попрощаться с вами. И, кстати, это действительно похоже на совпадение, не так ли — что наш друг, капитан Смитертон, тоже отсутствовал ровно год — ровно сегодня!
  СМИТЕРТОН. “ Да! всего год с небольшим. Вы помните, мистер Рамгаджен, что я разговаривал с капитаном. Пратол в этот самый день, в прошлом году, чтобы засвидетельствовать свое прощальное почтение”.
  ДЯДЯ. “Да, да, да, я помню это очень хорошо - действительно, очень странно! Вы оба уехали всего на один год. Действительно, очень странное совпадение! Именно то, что доктор Даббл Л. Ди назвал бы экстраординарным стечением обстоятельств. Доктор Дабл — ”
  КЕЙТ. (Перебивая.) “Конечно, папа, это что-то странное; но тогда капитан Пратт и капитан Смитертон пошли не совсем одним маршрутом, и это, знаешь ли, имеет значение”.
  ДЯДЯ. “ Я ничего такого не знаю, придурок! Откуда мне знать? Я думаю, это только делает дело более примечательным, доктор Даббл Л. Ди...
  КЕЙТ. - Папа, капитан Пратт обогнул мыс Горн, а капитан Смитертон обогнул мыс Доброй Надежды.
  ДЯДЯ. “ Совершенно верно! — один отправился на восток, а другой на запад, нефрит, и они оба объехали весь мир. Кстати, доктор Даббл Л. Ди...
  САМ. (Поспешно.) - Капитан Пратт, вы должны прийти и провести с нами завтрашний вечер — вы и Смитертон, — вы можете рассказать нам все о вашем путешествии, и мы сыграем в вист и...
  ПРАТТ. “ Вист, дорогой мой, ты забываешься. Завтра воскресенье. Как—нибудь в другой раз...
  КЕЙТ. “ О, нет, тьфу!— Роберт не так уж плох. Сегодня воскресенье.
  ПРАТТ. “Я прошу у вас обоих прощения, но я не могу так сильно ошибаться. Я знаю, что завтра воскресенье, потому что...
  СМИТЕРТОН. (Очень удивленный.) “О чем вы все думаете? Хотел бы я знать, не было ли это вчера, в воскресенье?
  ВСЕ. “Действительно, вчера! тебя нет дома!”
  ДЯДЯ. - Говорю, сегодня воскресенье, разве я не знаю?
  ПРАТТ. — О нет! - завтра воскресенье.
  СМИТЕРТОН. “ Вы все сумасшедшие - каждый из вас. Я так же уверен, что вчера было воскресенье, как и в том, что я сижу на этом стуле”.
  КЕЙТ. (Нетерпеливо вскакивая.) “Я вижу это— я вижу все это. Папа, это приговор тебе, из—за... из-за сам знаешь чего. Оставьте меня в покое, и я все объясню через минуту. Это действительно очень простая вещь. Капитан Смитертон говорит, что вчера было воскресенье: так оно и было; он прав. Кузен Бобби, дядя и я говорим, что сегодня воскресенье: так оно и есть; мы правы. Капитан Пратт утверждает, что завтра будет воскресенье: так оно и будет; он тоже прав. Дело в том, что у нас все в порядке, и таким образом за неделю получилось три воскресенья”.
  СМИТЕРТОН. (После паузы.) “Между прочим, Пратт, Кейт полностью завладела нами. Мистер Рамгаджен, дело обстоит так: земля, как вы знаете, имеет двадцать четыре тысячи миль в окружности. Теперь этот земной шар поворачивается вокруг своей оси — вращается — вертится вокруг — эти двадцать четыре тысячи миль протяженности, проходя с запада на восток, ровно за двадцать четыре часа. Вы понимаете, мистер Рамгаджен?”
  ДЯДЯ. — Чтобы быть уверенным... чтобы быть уверенным... доктор Даб...
  СМИТЕРТОН. (Заглушая голос.) “Ну, сэр, это при скорости в тысячу миль в час. Теперь предположим, что я отплываю от этого места на тысячу миль к востоку. Конечно, я опережаю восход солнца здесь, в Лондоне, всего на один час. Я вижу восход солнца на час раньше вас. Продвигаясь в том же направлении еще на тысячу миль, я ожидаю восхода солнца на два часа, — еще на тысячу, и я ожидаю его на три часа, и так далее, пока не облетаю весь земной шар и не возвращаюсь к этому месту, когда, проехав двадцать четыре тысячи миль на восток, я ожидаю восхода лондонского солнца не менее чем на двадцать четыре часа; то есть я на день опережаю ваше время. Понимаешь, а?
  ДЯДЯ. — Но двойная Л. Ди...
  СМИТЕРТОН. (Говорит очень громко.) Капитан Пратт, напротив, когда он отплыл на тысячу миль к западу от этого места, отставал на час, а когда он отплыл на двадцать четыре тысячи миль к западу, отставал от лондонского времени на двадцать четыре часа, или на один день. Так, у меня вчера было воскресенье, так, у вас сегодня воскресенье, и так, у Пратта завтра будет воскресенье. И более того, мистер Рамгаджен, совершенно очевидно, что с нами все в порядке; ибо не может быть никакой философской причины, объясняющей, почему представление об одном из нас должно иметь предпочтение перед представлением о другом ”.
  ДЯДЯ. “ Мои глаза!— ну, Кейт— ну, Бобби! — как ты говоришь, это мой приговор. Но я человек слова — запомни это! ты получишь ее, мальчик, (сливу и все такое), когда пожелаешь. Готово, ей-богу! Три воскресенья подряд! Я пойду и спрошу мнение Даббла Л. Ди по этому поводу”.
  OceanofPDF.com
  ТОМ 4.
  OceanofPDF.com
  ДЬЯВОЛ НА КОЛОКОЛЬНЕ
  Который час?—Старая поговорка.
  Всем известно, что самым прекрасным местом в мире является — или, увы, был— голландский городок Вондервоттеймиттисс. Тем не менее, поскольку он расположен на некотором расстоянии от любой из главных дорог и находится в несколько отдаленном месте, возможно, очень немногие из моих читателей когда-либо посещали его. Поэтому для блага тех, кто этого не сделал, будет только правильно, если я расскажу об этом подробнее. И это действительно тем более необходимо, что в надежде заручиться общественным сочувствием в пользу жителей я намереваюсь здесь изложить историю катастрофических событий, которые так недавно произошли в его пределах. Никто из тех, кто знает меня, не усомнится в том, что возложенный таким образом на себя долг будет выполнен в меру моих возможностей, со всей той строгой беспристрастностью, всем тем осторожным изучением фактов и тщательным сопоставлением авторитетных источников, которые всегда должны отличать того, кто претендует на звание историка.
  Благодаря объединению медалей, рукописей и надписей я могу с уверенностью сказать, что район Вондервоттеймиттисс существовал с момента своего возникновения точно в том же состоянии, в котором он находится в настоящее время. Однако о дате этого происхождения я сожалею, что могу говорить только с той неопределенной определенностью, с которой математики порой вынуждены мириться в определенных алгебраических формулах. Таким образом, я могу сказать, что дата, учитывая ее отдаленность от древности, не может быть меньше какой бы то ни было определяемой величины.
  Касаясь происхождения фамилии Вондервоттеймиттисс, я с прискорбием признаю себя в равной степени виноватым. Среди множества мнений по этому деликатному вопросу — одних острых, других ученых, некоторых в достаточной степени противоположных — я не могу выбрать ничего, что можно было бы считать удовлетворительным. Возможно, идея Грогсвигга — почти совпадающая с идеей Крутаплентти — заслуживает осторожного предпочтения.—It runs:—“Vondervotteimittis—Vonder, lege Donder—Votteimittis, quasi und Bleitziz—Bleitziz obsol:—pro Blitzen.” Эта производная, по правде говоря, все еще поддерживается некоторыми следами электрического флюида, заметными на вершине шпиля Здания городского совета. Однако я не решаюсь посвящать себя теме такой важности и должен отослать читателя, желающего получить информацию, к “Ораторским указаниям о претер-ветеринарии” Дандергуца. Смотрите также, Blunderbuzzard “De Derivationibus”, стр. 27-5010, Фолио, готическая правка, красно-черный шрифт, ключевое слово и без шифра; обратитесь также к примечаниям на полях в автографе Stuffundpuff с комментариями Gruntundguzzell.
  Несмотря на неясность, которая, таким образом, окутывает дату основания Вондервоттеймиттиса и происхождение его названия, как я уже говорил ранее, не может быть никаких сомнений в том, что он всегда существовал в том виде, в каком мы находим его в эту эпоху. Самый старый человек в округе не может вспомнить ни малейшей разницы во внешнем виде какой-либо его части; и, действительно, само предположение о такой возможности считается оскорблением. Деревня расположена в идеально круглой долине, около четверти мили в окружности, и полностью окружена пологими холмами, перевалить через вершину которых люди еще никогда не отваживались. Для этого они приводят очень вескую причину, по которой они вообще не верят, что на другой стороне что-то есть.
  По краям долины (которая довольно ровная и повсюду вымощена плоской плиткой) тянется непрерывный ряд из шестидесяти маленьких домиков. Они, расположенные спиной к холмам, должны, конечно, смотреть в центр равнины, который находится всего в шестидесяти ярдах от входной двери каждого жилища. Перед каждым домом разбит небольшой сад с кольцевой дорожкой, солнечными часами и двадцатью четырьмя кочанами капусты. Сами здания настолько похожи друг на друга, что одно невозможно отличить от другого. Из-за огромной древности стиль архитектуры несколько странный, но от этого он не становится менее поразительно живописным. Они сложены из маленьких кирпичей твердого обжига, красных, с черными концами, так что стены похожи на шахматную доску в большом масштабе. Фронтоны обращены к фасаду, а над карнизами и главными дверями расположены карнизы, такие же большие, как и весь остальной дом. Окна узкие и глубокие, с очень маленькими стеклами и большим количеством створок. На крыше огромное количество черепицы с длинными фигурными ушками. Дерево повсюду темного оттенка, и на нем много резьбы, но с незначительным разнообразием рисунков, поскольку, с давних пор, резчикам Вондервоттеймиттисса никогда не удавалось вырезать больше двух предметов — табака и капусты. Но это они делают чрезвычайно хорошо и с исключительной изобретательностью перемежают везде, где находят место для резца.
  Жилища так же похожи внутри, как и снаружи, и вся мебель выполнена по единому плану. Полы выложены квадратной плиткой, стулья и столы из черного дерева с тонкими кривыми ножками и щенячьими лапками. Каминные полки широкие и высокие, и на них спереди вырезаны не только часовые приборы и кочаны капусты, но и настоящие часовые приборы, которые издают оглушительный тиканье, наверху посередине, с цветочными горшками с капустой, стоящими по краям в качестве подставок. Между каждой капустой и часовым механизмом, опять же, находится маленький фарфоровый человечек с большим животом и большим круглым отверстием в нем, через которое виден циферблат часов.
  Камины большие и глубокие, со свирепыми, кривыми на вид каминными псами. Там постоянно горит огонь, а над ним стоит огромная кастрюля, полная тушеной картошки и свинины, за которыми всегда хлопочет добрая хозяйка дома. Это маленькая толстая старушка с голубыми глазами и красным лицом, на голове у нее огромный чепец, похожий на сахарную буханку, украшенный фиолетовыми и желтыми лентами. Ее платье из льняной шерсти оранжевого цвета, очень пышное сзади и очень короткое в талии — и действительно, очень короткое в других отношениях, не доходящее ниже середины ноги. Они несколько толстоваты, как и ее лодыжки, но у нее есть пара прекрасных зеленых чулок, чтобы прикрыть их. Ее туфли - из розовой кожи — скреплены пучком желтых лент, скрученных в форме кочана капусты. В левой руке у нее маленькие тяжелые голландские часы, в правой она держит половник для квашеной капусты и свинины. Рядом с ней стоит толстый полосатый кот с привязанным к хвосту позолоченным игрушечным повторителем, который “мальчики” прикрепили к нему в качестве викторины.
  Сами мальчики, все трое, в саду ухаживают за поросенком. Каждый из них двух футов ростом. На них треуголки, пурпурные жилеты до бедер, бриджи до колен из оленьей кожи, красные чулки, тяжелые башмаки с большими серебряными пряжками, длинные сюртуки с большими перламутровыми пуговицами. У каждого во рту тоже трубка, а в правой руке маленькие массивные часики. Он затягивается и смотрит, а потом еще раз смотрит и затягивается. Свинья — тучная и ленивая — занята то подбором опавших листьев с кочанов капусты, то тем, что пинает сзади позолоченный репетир, который мальчишки тоже привязали к ее хвосту, чтобы она выглядела такой же красивой, как кошка.
  Прямо у входной двери, в кресле с кожаной спинкой и подлокотниками, с кривыми ножками и щенячьими лапками, похожими на столы, сидит сам хозяин дома. Это чрезвычайно пухлый маленький пожилой джентльмен с большими круглыми глазами и огромным двойным подбородком. Его одежда напоминает одежду мальчиков — и мне нет нужды больше говорить об этом. Вся разница в том, что его трубка несколько больше, чем у них, и он может выпускать больше дыма. Как и у них, у него есть часы, но он носит их в кармане. По правде говоря, у него есть дело поважнее, чем часы, и я сейчас объясню, что это такое. Он сидит, положив правую ногу на левое колено, с серьезным выражением лица и всегда устремляет, по крайней мере, один глаз на некий примечательный объект в центре равнины.
  Этот объект расположен на шпиле Здания городского совета. Все члены городского совета - очень маленькие, круглые, маслянистые, интеллигентные человечки с большими глазами-блюдцами и толстыми двойными подбородками, у них пальто намного длиннее, а пряжки на ботинках намного больше, чем у обычных жителей Вондервоттеймиттисса. За время моего пребывания в этом районе они провели несколько специальных собраний и приняли эти три важные резолюции:
  “Что неправильно менять старый добрый ход вещей”:
  “Что Вондервоттеймиттиссе нет ничего сносного” и...
  - Что мы будем придерживаться наших часов и нашей капусты.
  Над залом заседаний Совета возвышается колокольня, а на колокольне находится колокольня, на которой существует с незапамятных времен гордость и чудо деревни — большие часы района Вондервоттеймиттисс. И это тот предмет, к которому обращены взоры пожилых джентльменов, сидящих в креслах с кожаным дном.
  Большие часы имеют семь циферблатов — по одному на каждой из семи сторон шпиля, — так что их можно легко увидеть со всех сторон. Лица у них большие и белые, а руки тяжелые и черные. Есть служащий на колокольне, единственная обязанность которого - присматривать за ним; но эта обязанность — самая совершенная из синекур, поскольку еще не было известно, что с часами Вондервоттеймиттиса что-то не так. До недавнего времени само предположение о такой вещи считалось еретическим. С самого отдаленного периода древности, к которому относятся архивы, большой колокол регулярно отбивал часы. И действительно, со всеми другими часами в округе дело обстояло точно так же. Никогда еще не было такого места для учета истинного времени. Когда большой колокол счел нужным сказать “Двенадцать часов!”, все его послушные последователи одновременно разинули рты и откликнулись, как эхо. Короче говоря, добропорядочные бюргеры любили свой "зауэр-краут", но потом они гордились своими часами.
  Все люди, занимающие должности в синекуре, пользуются большим или меньшим уважением, и поскольку у служащего колокольни Вондервоттеймиттисса самая совершенная из синекур, он пользуется самым большим уважением из всех людей в мире. Он - главный сановник городка, и даже свиньи смотрят на него с чувством почтения. Фалды его сюртука намного длиннее, трубка, пряжки на ботинках, глаза и живот намного больше, чем у любого другого пожилого джентльмена в деревне; а что касается подбородка, то он не просто двойной, а тройной.
  Таким образом, я нарисовал счастливое состояние Вондервоттеймиттисса: увы, что столь прекрасная картина когда-либо претерпела изменения!
  Среди мудрейших жителей издавна бытовала поговорка, что “из-за холмов не может прийти ничего хорошего”; и действительно казалось, что в этих словах было что-то от духа пророчества. Позавчера было без пяти минут полдень, когда на вершине восточного хребта появился объект очень странного вида. Такое происшествие, конечно, привлекло всеобщее внимание, и каждый маленький пожилой джентльмен, сидевший в кресле с кожаным дном, с тревогой уставился одним глазом на это явление, продолжая смотреть другим на часы на колокольне.
  К тому времени, когда до полудня оставалось всего три минуты, забавный объект, о котором шла речь, оказался очень миниатюрным молодым человеком иностранного вида. Он спускался с холмов с огромной скоростью, так что вскоре все могли его хорошенько разглядеть. Он действительно был самым привередливым маленьким персонажем, которого когда-либо видели в Вондервоттеймиттиссе. Лицо у него было темно-табачного цвета, длинный крючковатый нос, глаза-горошинки, широкий рот и превосходный ряд зубов, которые он, казалось, стремился показать, ухмыляясь от уха до уха. Из-за усов и бакенбардов остальную часть его лица было не разглядеть. Голова его была непокрыта, а волосы аккуратно собраны в папильотки. Одет он был в облегающее черное пальто с ласточкиным хвостом (из одного кармана которого свисал длинный белый носовой платок), черные керсеймеровые бриджи до колен, черные чулки и массивные туфли-лодочки с огромными пучками черной атласной ленты вместо бантов. Под одной рукой он нес огромную шапочку, а под другой скрипку, почти в пять раз больше его самого. В левой руке у него была золотая табакерка, из которой, пока он скакал вниз по склону, выделывая всевозможные фантастические па, он беспрестанно нюхал табак с видом величайшего самодовольства. Благослови меня Бог! — вот это было зрелище для честных бюргеров Вондервоттеймиттисса!
  Говоря откровенно, у этого парня, несмотря на его ухмылку, было дерзкое и зловещее выражение лица; и когда он свернул прямо в деревню, его старые, приземистые туфли-лодочки вызвали немалые подозрения; и многие горожане, увидевшие его в тот день, отдали бы мелочь за то, чтобы заглянуть под белый батистовый платок, который так назойливо свисал из кармана его фрака с ласточкиным хвостом. Но что в основном вызывало праведное негодование, так это то, что негодяй попинджей, исполняя здесь фанданго, а там джигитовку, похоже, не имел ни малейшего представления о такой вещи, как соблюдение ритма своих шагов.
  Однако добропорядочные жители городка едва успели как следует разлепить глаза, когда, когда до полудня оставалось всего полминуты, негодяй, как я уже говорил, влетел прямо в их гущу; сделал шассе здесь и балансир там; а затем, после пируэта и па-де-зефир, словно голубиное крыло, взлетел прямо на колокольню здания городского совета, где, как я уже сказал, располагался городской совет. пораженный чудом человек с колокольни сидел и курил с видом достоинства и смятения. Но малыш тут же схватил его за нос, замахнулся им и дернул; нахлобучил ему на голову большой головной убор; натянул его ему на глаза и рот; а затем, подняв большую скрипку, бил им так долго и так сильно, что, учитывая, что служитель колокольни был таким толстым, а скрипка такой пустой, вы могли бы поклясться, что целый полк контрабасистов-барабанщиков выбивал татуировку дьявола на колокольне шпиля Святого Петра. Вондервоттеймиттисс.
  Неизвестно, на какой отчаянный акт мести могло бы спровоцировать жителей это беспринципное нападение, если бы не тот важный факт, что сейчас до полудня оставалось всего полсекунды. Вот-вот должен был пробить колокол, и было абсолютной и первостепенной необходимостью, чтобы каждый внимательно смотрел на свои часы. Однако было очевидно, что как раз в этот момент парень на колокольне делал что-то такое, к чему часы не имели никакого отношения. Но когда пробило, ни у кого не было времени следить за его маневрами, потому что все должны были считать удары колокола по мере его звучания.
  - Один! - сказали часы.
  “ Вон! ” эхом откликнулся каждый маленький пожилой джентльмен, сидевший в каждом обитом кожей кресле Вондервоттеймиттисс. “Вон!” - сказали и его часы; “Вон!” - сказали часы его матери; и “вон!” - сказали часы мальчиков и маленькие позолоченные повторители на хвостах кота и свиньи.
  - Два! - продолжал большой колокол, и
  - Дуу! - повторили все репитеры.
  “Три! Четыре! Пять! Шесть! Семь! Восемь! Девять! Десять!” - ответил колокольчик.
  “Дри! Вур! Выдумка! Саксофон! Seben! Хорошо! Noin! Логово! - ответили остальные.
  - Одиннадцать! - сказал большой.
  - Элебен! - согласились малыши.
  “Двенадцать!” - ответил звонок.
  - Двелф! - ответили они, совершенно удовлетворенные, и понизили голоса.
  “ Так и есть! - сказали все маленькие пожилые джентльмены, поднимая свои часы. Но большой колокол еще не закончил с ними.
  - Тринадцать! - сказал он.
  - Der Teufel! - ахнули маленькие пожилые джентльмены, побледнев, выронив трубки и опустив все свои правые ноги выше левого колена.
  “Der Teufel!” - простонали они. - “Грязный! Грязный!!— Майн Готт, уже пятнадцать часов!!”
  Зачем пытаться описать ужасную сцену, которая последовала за этим? Весь Вондервоттеймиттисс сразу же пришел в прискорбное состояние негодования.
  “Что это кончено на майн пелли?” — Я уже целый час мучаюсь! - взревели все мальчишки.
  “Что прикажете делать с фрикадельками?” - закричали все вороны. - “За этот час все превратилось в лохмотья!”
  “Что это кончилось с моей трубкой?” — выругались все маленькие пожилые джентльмены, “Дондер и Блитцен; она уже час как выкурена!” - и они в ярости снова набили ее и, откинувшись на спинки кресел, затянулись так быстро и яростно, что вся долина немедленно наполнилась непроницаемым дымом.
  Тем временем вся капуста сильно покраснела, и казалось, что сам старый Ник завладел каждой вещью в форме часов. Часы, вырезанные на мебели, пустились в пляс, словно зачарованные, в то время как часы на каминных полках едва сдерживали ярость и так непрерывно отбивали тринадцать, а их маятники так резвились и извивались, что смотреть на это было поистине ужасно. Но хуже всего было то, что ни кошки, ни свиньи больше не могли мириться с поведением маленьких повторяшек, привязанных к их хвостам, и возмущались этим, бегая повсюду, царапаясь и тыкая, пища и визжа, по-кошачьи подвывая и визжа, бросаясь в лица, забираясь под юбки людей и создавая в целом самый отвратительный шум и неразбериху, какие только может представить себе разумный человек. И в довершение всего этот маленький негодяй, изображавший из себя подлеца на колокольне, очевидно, старался изо всех сил. Время от времени можно было мельком увидеть негодяя сквозь дым. Вот он сидит на колокольне, на служителе колокольни, который лежит навзничь. В зубах негодяй держал веревку от звонка, которую он все время дергал головой, производя такой грохот, что у меня снова зазвенело в ушах при одной мысли об этом. На коленях у него лежала большая скрипка, на которой он обеими руками отбивал время и мелодию, устраивая грандиозное шоу, придурок! об игре в “Джуди О'Фланнаган и Пэдди О'Рафферти”.
  Дела оказались в таком плачевном положении, что я с отвращением покинул это место и теперь обращаюсь за помощью ко всем любителям правильно провести время и вкусно поесть. Давайте всем скопом отправимся в городок и восстановим древний порядок вещей в Вондервоттеймиттиссе, сбросив этого маленького человечка со колокольни.
  OceanofPDF.com
  ЛЬВИНЫЙ
  - все люди встали
   на цыпочки в диком изумлении.
                       —Сатиры Бишопа Холла.
  Я являюсь — то есть был — великим человеком; но я не автор "Юниуса" и не человек в маске; ибо меня зовут, кажется, Роберт Джонс, и я родился где-то в городе Фам-Фадж.
  Первым действием в моей жизни было схватиться обеими руками за нос. Моя мать увидела это и назвала меня гением — мой отец заплакал от радости и подарил мне трактат по нозологии. Я освоил его до того, как получил тазовую кость.
  Теперь я начал нащупывать свой путь в науке и вскоре пришел к пониманию, что при условии, что у человека достаточно заметный нюх, он может, просто следуя ему, достичь положения Льва. Но мое внимание не ограничивалось одними теориями. Каждое утро я пару раз втягивал свой хоботок и проглатывал полдюжины драже.
  Однажды, когда я достиг совершеннолетия, отец спросил меня, не хочу ли я пройти с ним в его кабинет.
  - Сын мой, - сказал он, когда мы сели, - какова главная цель твоего существования?
  “Отец мой, - ответил я, - это изучение нозологии”.
  “А что, Роберт, - спросил он, - такое нозология?”
  “Сэр, - сказал я, - это наука о носах”.
  “А вы можете мне сказать, - потребовал он, - что означает нос?”
  “Нос, мой отец;” Я ответил, что значительно смягчились, “трактуется по-разному и около тысячи разных авторов”. [Здесь я достал часы. “ Сейчас полдень или около того - у нас будет достаточно времени, чтобы покончить со всеми ними до полуночи. Итак, начнем: Нос, согласно Бартолинусу, — это тот выступ, эта шишка, этот нарост, который—”
  “ Будет сделано, Роберт, ” прервал его добрый старый джентльмен. “ Я поражен обширностью вашей информации — положительно— клянусь душой. (Тут он закрыл глаза и приложил руку к сердцу.) “Иди сюда!” (Тут он взял меня за руку.) “Теперь твое образование можно считать законченным — тебе давно пора постоять за себя — и ты не можешь придумать ничего лучшего, чем просто следовать своему носу — так—так—так...” (Тут он пинком спустил меня по лестнице и выставил за дверь.) — “Так что убирайся из моего дома, и да благословит тебя Бог!”
  Поскольку я почувствовал внутри себя божественный прилив, я счел этот случай скорее удачным, чем иным. Я решил руководствоваться советом отца. Я решил следовать своему нюху. Я тут же попробовал это сделать и сразу же написал брошюру по нозологии.
  Весь Фам-Фадж был в смятении.
  “Замечательный гений!” - воскликнула газета Quarterly.
  “Превосходный физиолог!” - сказал вестминстерец.
  - Умный парень! - сказал иностранец.
  “Прекрасный писатель!” - сказал "Эдинбург".
  “Глубокий мыслитель!” - сказал дублинец.
  - Великий человек! - воскликнул Бентли.
  - Божественная душа! - воскликнул Фрейзер.
  - Один из нас! - воскликнул Блэквуд.
  - Кто бы это мог быть? - спросила миссис Бас-Блю.
  “Кем он может быть?” - спросила большая мисс Бас-Блю.
  “ Где он может быть? ” спросила маленькая мисс Бас-Блю.— Но я не обратил на этих людей никакого внимания — я просто зашел в мастерскую художника.
  Герцогиня Да благословит меня Бог, позировала для своего портрета; маркиз Такой-То держал на руках пуделя герцогини; граф Такой-То флиртовал с ее солонками; а его Королевское высочество Да не прикасайтесь ко мне, облокотился на спинку ее кресла.
  Я подошел к художнику и задрал нос.
  - О, прекрасно! - вздохнула ее светлость.
  “ О боже! - прошепелявил маркиз.
  - О, ужас! - простонал граф.
  - О, отвратительно! - прорычал его королевское высочество.
  “Сколько вы за это возьмете?” - спросил художник.
  -В нос! - крикнула ее светлость.
  - Тысяча фунтов, - сказал я, садясь.
  - Тысяча фунтов? - задумчиво переспросил художник.
  - Тысяча фунтов, - сказал я.
  - Прекрасно! - сказал он, очарованный.
  - Тысяча фунтов, - сказал я.
  “ Вы гарантируете это? - спросил он, поворачивая нос к свету.
  - Верю, - сказал я, хорошенько выдувая.
  “Это довольно оригинально?” - спросил он, с благоговением прикасаясь к нему.
  “Хм!” - сказал я, откидывая его в сторону.
  - А копия не была сделана? - спросил он, рассматривая снимок в микроскоп.
  - Никаких, - сказал я, прибавляя громкость.
  - Восхитительно! - воскликнул он, совершенно сбитый с толку красотой этого маневра.
  - Тысяча фунтов, - сказал я.
  - Тысяча фунтов? - переспросил он.
  - Совершенно верно, - сказал я.
  - Тысяча фунтов? - переспросил он.
  - Именно так, - сказал я.
  “Ты получишь их”, - сказал он. “Какая добродетель!” Поэтому он тут же нарисовал мне чек и сделал набросок моего носа. Я снял комнаты на Джермин-стрит и послал ее Величеству девяносто девятое издание “Нозологии” с портретом хоботка.— Этот грустный маленький повеса, принц Уэльский, пригласил меня на ужин.
  Мы все были львами и исследователями.
  Жил-был современный платоник. Он цитировал Порфирия, Ямвлиха, Плотина, Прокла, Иерокла, Максима Тирия и Сириана.
  Был человек, стремящийся к человеческому совершенству. Он цитировал Тюрго, Прайса, Пристли, Кондорсе, Де Сталь и “Амбициозного студента с плохим здоровьем”.
  Был сэр Положительный Парадокс. Он заметил, что все дураки - философы, а все философы - дураки.
  Там был Эстетик Этикс. Он говорил об огне, единстве и атомах; о двухчастной и предсуществующей душе; о близости и разладе; о примитивном интеллекте и гомомерии.
  Существовала Теологическая Теология. Он говорил о Евсевии и Ариане; ереси и Никейском соборе; пусейизме и единосущии; Гомусиосе и Гомуйоизиосе.
  Там было фрикасе из "Роше де Канкаль". Он упомянул Муритон из красного языка; цветную капусту с соусом велуте; телятину по--. Менеху; маринадпо---- по-Флорентийски; и апельсиновое желе в виде мозаики.....................................
  Там был Бибулус О'Бампер. Он коснулся Латура и Маркбрюннена; Муссе и Шамбертена; Ришбурга и Сен-Жоржа; Обриона, Леонвиля и Медока; Барака и Прейнака; Грева, Сотерна, Лафита и Сен-Пере. Он покачал головой, глядя на Кло де Вужо, и, закрыв глаза, объяснил разницу между хересом и амонтильядо.
  Там был синьор Тинтонтинтино из Флоренции. Он рассуждал о Чимабуэ, Арпино, Карпаччо и Аргостино, о мрачности Караваджо, об уюте Альбано, о красках Тициана, о хмурых чертах Рубенса и причудах Яна Стина.
  Там был президент Университета Фам-Фадж. Он придерживался мнения, что луну называли Бендис во Фракии, Бубастис в Египте, Диан в Риме и Артемида в Греции.
  Там был великий турок из Стамбула. Он не мог отделаться от мысли, что ангелы - это лошади, петухи и быки; что у кого-то на шестом небе семьдесят тысяч голов; и что землю поддерживает небесно-голубая корова с неисчислимым количеством зеленых рогов.
  Там был Дельфинус Полиглот. Он рассказал нам, что стало с восемьюдесятью тремя утраченными трагедиями Эсхила; с пятьюдесятью четырьмя речами Исея; с тремя сотнями девяносто одной речью Лисия; со ста восьмьюдесятью трактатами Теофраста; с восьмой книгой конических сечений Аполлония; с гимнами и дифирамбами Пиндара; и с сорока пятью трагедиями Гомера Младшего.
  Там был Фердинанд Фитц-Фоссиллус Фелтспар. Он рассказал нам все о внутренних пожарах и третичных образованиях; о воздухообразных, текучих и твердых формах; о кварце и мергеле; о сланцах и шорле; о гипсе и траппе; о тальке и кальке; о обманке и роговой обманке; о слюдяном сланце и пудинговом камне; о цианите и лепидолите; о гематите и тремолите; о сурьме и кальцедоне; о марганце и о чем угодно.
  Там был я. Я говорил о себе; —о себе, о себе, о себе; —о Нозологии, о моей брошюре и о себе. Я задирал нос и говорил о себе.
  - Удивительно умный человек! - сказал принц.
  “Превосходно!” — сказали его гости. - А на следующее утро ее светлость, Благослови моя Душу, нанесла мне визит.
  - Ты пойдешь в “Олмэкс", прелестное создание? - спросила она, похлопав меня по подбородку.
  - Клянусь честью, - сказал я.
  - Нос и все такое? - спросила она.
  “Пока я жив”, - ответил я.
  “ Тогда вот тебе визитка, жизнь моя. Сказать, что ты будешь там?
  “Дорогая герцогиня, от всего сердца”.
  — Тьфу, нет! - но со всем своим носом?
  “Все до мельчайших подробностей, любовь моя”, — сказал я. - "Итак, я сделал пару поворотов и оказался у Олмака". Комнаты были переполнены до удушья.
  - Он идет! - сказал кто-то на лестнице.
  - Он приближается! - сказал кто-то еще выше.
  - Он приближается! - сказал кто-то еще дальше.
  “ Он пришел! ” воскликнула герцогиня. “Он пришел, моя маленькая любовь!” — и, крепко схватив меня за обе руки, она трижды поцеловала меня в нос. Сразу же последовало заметное ощущение.
  -Дьяволо!- воскликнул граф Каприкорнутти.
  -Диос гуарда!- пробормотал дон Стилетто.
  -Милле тоннеррес!- воскликнул принц де Гренуй.
  -Тусанд тойфель!- прорычал курфюрст Бладденнаффский.
  Этого нельзя было выносить. Я разозлился. Я резко обернулся к Бладденнаффу.
  “Сэр! - сказал я ему. - вы бабуин”.
  - Сэр, - ответил он после паузы, -Доннер и Блицен!”
  Это было все, чего можно было пожелать. Мы обменялись визитными карточками. На следующее утро на Меловой ферме я отстрелил ему нос, а затем навестил своих друзей.
  -Бет!- сказал первый.
  - Дурак! - сказал второй.
  - Болван! - сказал третий.
  - Осел! - сказал четвертый.
  - Дурочка! - воскликнул пятый.
  - Лапша! - сказал шестой.
  - Убирайся! - сказал седьмой.
  Услышав все это, я почувствовал себя униженным и поэтому обратился к своему отцу.
  “Отец, - спросил я, - какова главная цель моего существования?”
  “Сын мой, - ответил он, - это все еще изучение Нозологии; но, ударив Курфюрста по носу, ты превысил свою цель. У тебя прекрасный нюх, это правда; но у Бладденнаффа его нет. Ты проклят, а он стал героем дня. Я согласен с вами, что в Фам-Фадже величие льва пропорционально размеру его хобота — но, боже мой! невозможно соревноваться со львом, у которого вообще нет хобота”.
  OceanofPDF.com
  Фиксирование АБЗАЦА
  Поскольку хорошо известно, что "мудрецы’ пришли ‘с Востока", и поскольку мистер Пуленепробиваемый пришел с Востока, из этого следует, что мистер Пуленепробиваемый был мудрым человеком; и если нужны дополнительные доказательства, то вот они — мистер Б. был редактором. Вспыльчивость была его единственной слабостью, ибо на самом деле упрямство, в котором его обвиняли люди, было чем угодно, только не его слабостью, поскольку он справедливо считал это своей сильной стороной. Это была его сильная сторона — его добродетель; и потребовалась бы вся логика Браунсона, чтобы убедить его, что это "что-нибудь еще".
  Я показал, что Недотрога был мудрым человеком; и единственный случай, когда он не оказался непогрешимым, был тогда, когда, покинув этот законный дом для всех мудрецов, Восток, он переселился в город Александра Македонского-о-нополис или какое-то место с аналогичным названием на Западе.
  Однако я должен отдать ему справедливость и сказать, что, когда он окончательно решил обосноваться в этом городе, у него сложилось впечатление, что в этой конкретной части страны не существует ни одной газеты, а следовательно, и редактора. Создавая ‘The Tea-Pot’, он рассчитывал, что поле будет полностью в его распоряжении. Я уверен, что ему никогда бы и в голову не пришло поселиться в Александер-Грейт-о-нополисе, если бы он знал, что в Александер-Грейт-о-нополисе жил джентльмен по имени Джон Смит (если я правильно помню), который много лет тихо жирел там, редактируя и публикуя ‘Александер-Грейт-о-нополисскую газету’. Таким образом, исключительно из-за того, что его неправильно информировали, мистер Пучеголовый нашел себя в Алексе - предположим, мы назовем это Нополисом, "для краткости", — но, поскольку он действительно оказался там, он решил сохранить свой характер для упрямства и остаться. Так он и поступил; и он сделал больше: он распаковал свой пресс, шрифты и т.д. и т.п., снял офис как раз напротив офиса "Газетт" и на третье утро после своего приезда выпустил первый номер "Алексан", то есть "Чайника из Нополиса" — насколько я могу припомнить, так называлась новая газета.
  Передовая статья, должен признать, была блестящей, если не сказать суровой. Это было особенно горько по поводу вещей в целом, а что касается редактора "Газетт", то он был разорван на куски в частности. Некоторые замечания Пуленепробиваемого были действительно настолько пламенными, что с тех пор я всегда был вынужден смотреть на Джона Смита, который все еще жив, как на саламандру. Я не могу претендовать на то, чтобы привести все абзацы "Чайника" дословно, но один из них звучит так:
  - О, да!— О, мы понимаем! О, без сомнения! Редактор через дорогу — гений, О боже! О, боже милостивый!— куда катится этот мир? О, время! О, Моисей!"
  Эта филиппика, одновременно такая едкая и такая классическая, разорвалась подобно бомбе среди доселе мирных граждан Нополиса. Группы возбужденных людей собирались на углах улиц. Каждый с искренним беспокойством ожидал ответа почтенного Кузнеца. На следующее утро он выглядел следующим образом:
  Мы цитируем из вчерашнего “Чайника” следующий абзац: “О да! О, мы понимаем! О, без сомнения! О боже! О, боже! О, tempora! О, Мозес! Да этот парень просто О! Это объясняет его рассуждения по кругу и объясняет, почему нет ни начала, ни конца ни у него, ни у всего, что он говорит. Мы действительно не верим, что бродяга может написать слово, в котором нет буквы "О". Интересно, входит ли это в его привычку? Кстати, он уехал с Даун-Ист в большой спешке. Интересно, там он проводит так же много времени, как и здесь? “O! это достойно сожаления”.
  Негодование мистера Пуллхеда по поводу этих скандальных инсинуаций я не буду пытаться описывать. Однако, что касается принципа снятия шкуры с угря, он, казалось, был не так сильно разгневан посягательством на его честность, как можно было бы предположить. Это была насмешка над его стилем, которая довела его до отчаяния. Что? —он тупица!— не в состоянии написать ни слова без буквы "О"! Скоро он покажет этим придуркам, что ошибался. Да! он покажет ему, щенку, как сильно он ошибался! Он, Пуленепробиваемый Недоумок из Frogpondium, дал бы понять мистеру Джону Смиту, что он, Пуленепробиваемый Недоумок, мог бы, если ему так угодно, написать целый абзац — да! целая статья, в которой эта презренная гласная не должна ни разу — даже единожды — появиться. Но нет; это означало бы уступить очко упомянутому Джону Смиту. Он, Тупица, не стал бы менять свой стиль в угоду капризам какого-нибудь мистера Смита в христианском мире. Пропади пропадом столь мерзкая мысль! Буква "О" навсегда; Он будет упорствовать в букве "О". Он был бы таким О-ви, каким О-ви только мог быть.
  Горя рыцарством этой решимости, главный герой следующего "Чайника" опубликовал всего лишь этот простой, но решительный абзац, касающийся этого несчастного случая:
  “Редактор ”Чайника“ имеет честь сообщить редактору ”Газетт“, что он (”Чайник“) воспользуется случаем в завтрашнем утреннем выпуске газеты, чтобы убедить его (”Газетт“), что он (”Чайник“) может быть и будет сам себе хозяинв том, что касается стиля; -он (”Чайник“) намеревается продемонстрировать ему (”Газетт“) высочайшее качество и даже то испепеляющее презрение, с которым критика относится к нему (”Газетт“). ) вдохновляет независимую душу его (”Чайника“), сочиняя для особого удовольствия (?) его (”Газетт“) в некотором роде передовую статью, в которой его (”Газетт“) самый послушный, смиренный слуга, ”Чайник“, безусловно, не избежит красивой гласной - эмблемы Вечности, но столь оскорбительной для его (”Газетт“) сверхискусственной деликатности.”"Вот и все для Бекингема!""
  Во исполнение ужасной угрозы, на которую таким образом мрачно намекнули, а не решительно провозгласили, великий Пуленепробиваемый остался глух ко всем мольбам о "копии" и просто попросил своего бригадира "пойти в редакцию", когда он (бригадир) заверил его ("чайника"!), что давно пора "идти в печать": говорю я, оставаясь глух ко всему, великий Пуленепробиваемый просидел до рассвета, поглощенный полуночным маслом и поглощенный сочинением поистине бесподобного абзаца , который следует:-
  ‘ Ну, Джон, привет! как теперь? Я же тебе говорил, ты знаешь. В другой раз не кукарекай, пока не выберешься из леса! Твоя мама знает, что тебя нет дома? О, нет, нет! — так что немедленно отправляйся домой, Джон, в свой отвратительный старый лес Конкорд! Отправляйся домой в свой лес, старая сова — отправляйся! Ты не сделаешь этого! Ох, пох, пох, Джон, не делай этого! Ты должен уйти, ты же знаешь! Так что уходи немедленно, и не медли, потому что ты здесь никому не принадлежишь, ты же знаешь! О! Джон, Джон, если ты не уйдешь, ты не гомик-нет! Ты всего лишь домашняя птица, сова; корова, свиноматка; кукла, опрос; бедное, старое, ни на что ни на кого не годное бревно, собака, боров или лягушка, вылезшие из болота Конкорд. Круто, сейчас—круто! Будь крутым, дурак! Прекрати свое кукареканье, старый петух! Не хмурься так-не надо! Не кричи, не вый, не рычи, не кланяйся-вау-вау! Боже мой, Джон, как ты выглядишь! Я же тебе говорил, ты знаешь — но прекрати крутить свою старую байку об этом, иди и утопи свои печали в миске!
  Измученный, что вполне естественно, столь колоссальным усилием, великий Мастер На ощупь в ту ночь больше ни о чем не мог думать. Твердо, сдержанно, но с видом сознательной властности он вручил свою рукопись ожидающему дьяволу, а затем, не спеша отправившись домой, с невыразимым достоинством удалился в постель.
  Тем временем дьявол, которому была доверена копия, в невыразимой спешке взбежал по лестнице к своему "чемодану" и немедленно приступил к "укладке" рукописи.
  Во-первых, конечно, — поскольку первым словом было ‘Итак’, — он нырнул в лунку с заглавной буквой S и с триумфом вынырнул оттуда с заглавной буквой S. Окрыленный этим успехом, он немедленно бросился на коробочку с буквой "о" с завязанными глазами, но кто опишет его ужас, когда его пальцы наткнулись на ожидаемую букву в своей хватке? который опишет свое изумление и ярость, поняв, потирая костяшки пальцев, что он всего лишь без всякой цели колотил ими по дну пустой коробки. В отверстии для маленького о не было ни единой крошки; и, со страхом взглянув на перегородку с заглавной буквой О, он, к своему крайнему ужасу, обнаружил, что танаходится в точно таком же затруднительном положении. Охваченный благоговейным трепетом, его первым побуждением было броситься к бригадиру.
  - Сэр! - сказал он, задыхаясь. - Я никогда ничего не могу приготовить без "о".
  - Что вы хотите этим сказать? - проворчал бригадир, который был не в духе из-за того, что его задержали так поздно.
  - Но, сэр, в кабинете нет буквы "о", ни большой, ни маленькой "у"!
  — Что... что, черт возьми, стало со всеми, кто был в чемодане?
  “Я не знаю, сэр, - сказал мальчик, - но один из этих дьяволов-г'зеттов рыщет здесь всю ночь, и я думаю, он пошел и перерезал их всех до единого”.
  ‘Чтоб ему провалиться! Я в этом не сомневаюсь, — ответил бригадир, багровея от ярости. - Но я скажу тебе, что ты должен делать, Боб, будь хорошим мальчиком - ты идешь на поводу у первого попавшегося шанса и цепляешь на крючок все их "я" и (черт бы их побрал!) их иззарды.
  ‘ Именно так, ’ ответил Боб, подмигнув и нахмурившись. — Я займусь ими, я дам им знать пару вещей; но пока, что это за параграф? Лучше пойти туда сегодня вечером, ты же знаешь, иначе придется заплатить, и...
  - И ни капли горячей смолы, - перебил бригадир с глубоким вздохом, сделав ударение на "немного". - Это длинный абзац, Боб?
  - Не стоило бы называть это очень длинным абзацем, - сказал Боб.
  ‘ Ну что ж, тогда! сделай с этим все, что в твоих силах! Нам пора в прессу, - сказал бригадир, который был по уши погружен в работу. - просто вставь какую-нибудь другую букву вместо "о"; все равно никто не станет читать этот мусор".
  ‘ Ну что ж, ’ ответил Боб, - поехали! ’ и он поспешил к своему чемодану, бормоча на ходу: ‘Учтите, что эти выражения, пожалуй, уместны для человека, который не умеет ругаться. Значит, я должен выколоть им всем глаза, да? и черт бы побрал все их потроха! Велл! вот парень, который как раз способен это сделать. ’Дело в том, что, хотя Бобу было всего двенадцать лет и он был ростом четыре фута, он был способен на любое количество драк, в какой-то мере.
  Описанная здесь необходимость ни в коем случае не является редкостью в типографиях; и я не могу сказать, как это объяснить, но факт неоспорим, что, когда необходимость действительно возникает, почти всегда случается так, что x используется в качестве замены недостающей буквы. Истинная причина, возможно, заключается в том, что x - скорее самая распространенная буква в падежах, или, по крайней мере, была такой в старые времена — достаточно длинная, чтобы сделать рассматриваемую замену привычной для типографий. Что касается Боба, он счел бы еретическим использовать в подобных случаях какой-либо другой символ, кроме x, к которому он привык.
  "Я должен буду исправить этот абзац, - сказал он себе, с изумлением перечитывая его, - но это шутка о самом ужасном абзаце, который я когда-либо видел": так что он исправил его, не дрогнув, и нажал кнопку x-ed.
  На следующее утро жители Нополиса были совершенно ошеломлены, прочитав в "Чайнике" следующего выдающегося лидера:
  ‘Sx hx, Jxhn! hxw nxw? Txld yxu sx, yxu knxw. Dxxw, в другой раз, не пора ли тебе уйти из wxxds? Что происходит, когда ты уходишь из knxw? Xh, nx, nx!—Будь здоров в xnce, nxw, Jxhn, tx yxur xdixus xld wxxds xf Cxncxrd! Gx hxme tx yxur wxxds, xld xwl,—gx! Почему нет? Xh, pxh, pxh, Jxhn, dxn't dx sx! У вас есть gxt tx gx, yxu knxw, sx gx в xnce, а у dxn нет gx slxw; fxr nxbxdy xwns yxu здесь, yxu knxw. Xh, Jxhn, Jxhn, Jxhn, если ты не gx, то ты nx, hxmx—nx! Я просто fxwl, xwl; a cxw, a sxw; a dxll, a pxll; a pxxr xld gxxd-fxr-nxthing-tx-nxbxdy, lxg, dxg, hxg, xr frxg, cxme xut xf a Cxncxrd bxg. Cxxl, nxw—cxxl! Dx будь cxxl, yxu fxxl! Nxne xf yxur crxwing, xld cxck! Dxn't frxwn sx—dxn't! Dxn't hxllx, nxr hxwl, nxr grxwl, nxr bxw-wxw-wxw! Gxxd Lxrd, Jxhn, hxw yxu dx lxxk! Txld yxu sx, yxu knxw,—но stxp rxlling yxur gxxse xf и xld pxll abxut sx, и gx и drxwn yxur sxrrxws в bxwl!"
  Шум, вызванный этой мистической и каббалистической статьей, невозможно себе представить. Первая определенная идея, возникшая у населения, заключалась в том, что в иероглифах скрывалась какая-то дьявольская измена; и все бросились к резиденции Пуленепробиваемого, чтобы посадить его на рельсы; но этого джентльмена нигде не было видно. Он исчез, никто не мог сказать, как; и с тех пор никто не видел даже его призрака.
  Не имея возможности обнаружить свою законную цель, народная ярость, наконец, утихла, оставив после себя в виде осадка довольно разноречивые мнения об этом несчастном деле.
  Один джентльмен счел все это великолепной шуткой.
  Другой сказал, что, действительно, Пуленепробиваемая голова проявил большую фантазию.
  Третий признал его старшим, но не более.
  Четвертый мог только предположить, что это замысел янки - в общих чертах пресечь его клевету.
  "Скажем, скорее, поставить Крестик перед потомками", - предложил пятый.
  Всем было ясно, что пуленепробиваемый был доведен до крайности; и фактически, поскольку этого редактора найти не удалось, пошли разговоры о линчевании другого.
  Однако более распространенный вывод заключался в том, что это дело было просто Х-необычным и не-Х-поддающимся объяснению. Даже городской математик признался, что он ничего не может сделать с такой мрачной проблемой. Всем известно, что X - неизвестная величина; но в данном случае (как он правильно заметил) неизвестной была величина X.
  Мнение Боба, дьявола (который умолчал о том, что он "исправил параграф’), не привлекло столько внимания, сколько, я думаю, оно заслуживало, хотя было высказано очень открыто и очень бесстрашно. Он сказал, что, со своей стороны, у него вообще нет сомнений на этот счет, что это был очевидный случай, что мистера Пуленепробиваемую голову "никогда нельзя было убедить не пить, как других людей, но вы постоянно потягивали тот самый благословенный XXX эль, и, как простое следствие, это просто взбесило его и сделало X (сердитым) в X-treme".
  OceanofPDF.com
  METZENGERSTEIN
  Pestis eram vivus—moriens tua mors ero.
                       — Мартин Лютер
  Ужас и фатальность преследовали мир во все века. Зачем тогда указывать дату этой истории, которую я должен рассказать? Достаточно будет сказать, что в период, о котором я говорю, во внутренних районах Венгрии существовала устойчивая, хотя и скрытая вера в доктрины Метемпсихоза. О самих доктринах, то есть об их ложности или об их вероятности, я ничего не говорю. Я утверждаю, однако, что большая часть нашего недоверия — как Лабрюйер говорит обо всех наших несчастьях — “зависит от того, что ты делаешь для себя”. {*1}
  Но в венгерских суевериях есть некоторые моменты, которые быстро доходили до абсурда. Они — венгры — очень существенно отличались от своих восточных властей. Например, “Душа”, — сказал первый (я привожу слова проницательного и интеллигентного парижанина), — “не является проявлением того, что ты видишь в разумном теле: в остальном — не шевалье, не человек, не человек мой, не что иное, как осязаемое сходство с этим животным.”
  Семьи Берлифитцинг и Метценгерштейн враждовали на протяжении веков. Никогда еще два дома не были столь прославленными, взаимно озлобленные такой смертельной враждой. Происхождение этой вражды, по-видимому, кроется в словах древнего пророчества— “Высокое имя потерпит ужасное крушение, когда, подобно всаднику, повергнувшему своего коня, смертность Метценгерштейна восторжествует над бессмертием Берлифитцинга”.
  Конечно, сами слова не имели большого значения. Но более тривиальные причины привели — и это не так давно — к последствиям, не менее богатым на события. Кроме того, соседние поместья долгое время оказывали соперничающее влияние на дела занятого правительства. Более того, близкие соседи редко бывают друзьями; и обитатели замка Берлифитцинг могли бы заглядывать со своих высоких контрфорсов в самые окна дворца Метценгерштейн. Менее всего обнаруженное таким образом нечто большее, чем феодальное великолепие, могло смягчить раздражительные чувства менее древних и менее богатых берлифицингов. Что же тогда удивительного, что слова этого предсказания, какими бы глупыми они ни были, преуспели в том, чтобы поссорить и поддерживать вражду в двух семьях, уже предрасположенных к ссоре из-за любого повода к наследственной ревности? Пророчество, казалось, подразумевало — если оно вообще что—то подразумевало - окончательный триумф со стороны и без того более могущественного дома; и, конечно, более слабые и менее влиятельные вспоминали его с еще большей враждебностью.
  Вильгельм, граф Берлифитцинг, хотя и происходил из знатного рода, был в эпоху, описываемую в этом повествовании, немощным и любвеобильным стариком, не примечательным ничем, кроме чрезмерной и закоренелой личной антипатии к семье своего соперника и такой страстной любви к лошадям и охоте, что ни телесная немощь, ни преклонный возраст, ни умственная неполноценность не мешали ему ежедневно участвовать в опасностях охоты.
  Фредерик, барон Метценгерштейн, с другой стороны, был еще не совершеннолетним. Его отец, министр Г., умер молодым. Его мать, леди Мэри, вскоре последовала за ним. Фредерику в то время шел пятнадцатый год. В городе пятнадцать лет — небольшой срок — ребенок может оставаться ребенком в своем третьем возрасте, но в дикой местности, в такой великолепной дикой местности, как это старое княжество, пятнадцать лет имеют гораздо более глубокое значение.
  В силу некоторых особых обстоятельств, сопутствовавших управлению его отцом, молодой барон после смерти первого немедленно вступил во владение его обширными владениями. Такие поместья редко принадлежали раньше венгерскому дворянину. Его замкам не было числа. Главным по великолепию и размаху был “Замок Метценгерштейн”. Граница его владений никогда не была четко определена, но его главный парк простирался на пятьдесят миль.
  В связи с переходом столь молодого владельца, с таким хорошо известным характером, к столь несравненному состоянию ходило мало слухов относительно его возможного поведения. И действительно, в течение трех дней поведение наследника превзошло Ирода и изрядно превзошло ожидания его самых восторженных поклонников. Позорный разврат— вопиющие предательства, неслыханные зверства — все это быстро дало его трепещущим вассалам понять, что никакая рабская покорность с их стороны и никакие угрызения совести с его стороны отныне не обеспечат никакой безопасности от безжалостных клыков мелочного Калигулы. Ночью четвертого дня было обнаружено, что конюшни замка Берлифитцинг охвачены пламенем, и единодушное мнение соседей добавило преступление поджигателя к и без того отвратительному списку проступков и чудовищных деяний барона.
  Но во время суматохи, вызванной этим происшествием, сам молодой дворянин сидел, по-видимому, погруженный в раздумья, в обширных и пустынных верхних покоях фамильного дворца Метценгерштейн. Богатые, хотя и выцветшие, гобеленовые драпировки, мрачно свисавшие со стен, изображали призрачные и величественные фигуры тысячи прославленных предков. Здесь священники в богатых горностаях и папские сановники, фамильярно восседающие рядом с автократом и сувереном, накладывают вето на желания временного короля или сдерживают указом папского превосходства мятежный скипетр заклятого врага. Там смуглые, высокие фигуры князей Метценгерштейнов — их мускулистые боевые кони, перепрыгивающие через тела поверженных врагов, - поражали самые стойкие нервы своим энергичным выражением; и здесь, опять же, чувственные, похожие на лебедей фигуры дам минувших дней, уносились прочь в лабиринтах нереального танца под звуки воображаемой мелодии.
  Но пока барон прислушивался, или делал вид, что прислушивается, к постепенно нарастающему гулу в конюшнях Берлифитцинга — или, возможно, обдумывал еще какой—нибудь роман, еще один решительный акт дерзости, - его взгляд невольно приковала фигура огромного коня неестественной окраски, изображенного на гобелене как принадлежащего сарацинскому предку из семьи его соперника. Сама лошадь на переднем плане рисунка стояла неподвижно, как статуя, в то время как чуть дальше ее сбитый с толку всадник погиб от кинжала Метценгерштейна.
  На губах Фредерика появилось дьявольское выражение, когда он осознал, какое направление принял его взгляд, сам того не сознавая. И все же он не убрал его. Напротив, он никоим образом не мог объяснить непреодолимую тревогу, которая, казалось, покрывалом ложилась на его чувства. Ему с трудом удалось примирить свои сонные и бессвязные чувства с уверенностью в том, что он бодрствует. Чем дольше он смотрел, тем более захватывающим становилось заклинание — тем более невозможным казалось, что он когда-либо сможет отвести взгляд от очарования этого гобелена. Но суматоха не стала внезапно более яростной, и он усилием воли отвлек свое внимание на отблески красноватого света, отбрасываемые пылающими конюшнями на окна квартиры.
  Это действие, однако, было лишь мгновенным, его взгляд машинально вернулся к стене. К его крайнему ужасу и изумлению, голова гигантского скакуна тем временем изменила свое положение. Шея животного, до этого изогнутая, словно в сострадании, над распростертым телом своего хозяина, теперь была вытянута во всю длину в направлении барона. Глаза, прежде невидимые, теперь приобрели энергичное и человеческое выражение, в то время как они сверкали огненным и необычно красным цветом; а растянутые губы явно разъяренного коня оставляли на виду его гигантские и отвратительные зубы.
  Оцепенев от ужаса, молодой дворянин, пошатываясь, направился к двери. Когда он распахнул ее, вспышка красного света, проникшая далеко в комнату, отбросила его тень четкими очертаниями на колышущийся гобелен, и он вздрогнул, увидев, что эта тень — когда он, пошатываясь, остановился на пороге — приняла точное положение и точно заполнила контур безжалостного и торжествующего убийцы сарацина Берлифитцинга.
  Чтобы развеять уныние, барон поспешил на свежий воздух. У главных ворот дворца он встретил трех конюших. С большим трудом и с неминуемой опасностью для своих жизней они сдерживали конвульсивные рывки гигантского коня огненной масти.
  “Чья лошадь? Где ты его взял? - спросил юноша ворчливым и хриплым голосом, когда он мгновенно осознал, что таинственный конь в обитой гобеленами комнате был точной копией разъяренного животного перед его глазами.
  “ Это ваша собственность, сир, ” ответил один из конюших. - По крайней мере, на него не претендует другой владелец. Мы поймали его, когда он вылетал, весь дымящийся и пенящийся от ярости, из горящих конюшен замка Берлифитцинг. Предположив, что он принадлежал к старому графскому конному заводу иностранных лошадей, мы привели его обратно как чужака. Но тамошние конюхи отказываются от каких-либо прав на это существо, что странно, поскольку на нем отчетливо видны следы того, что ему едва удалось спастись из пламени.
  — Буквы W. V. B. также очень отчетливо выбиты у него на лбу, - перебил второй конюший. - Я, конечно, предположил, что это инициалы Вильгельма фон Берлифитцинга, но все в замке категорически отрицают, что что-либо знали об этой лошади.
  “ Чрезвычайно странно! ” произнес молодой барон с задумчивым видом, по-видимому, не отдавая себе отчета в значении своих слов. “ Он, как вы и сказали, замечательный конь — потрясающий конь! хотя, как вы совершенно справедливо заметили, у него подозрительный и непривлекательный характер; однако пусть он будет моим, - добавил он после паузы. - Возможно, такой наездник, как Фридрих из Метценгерштейна, сможет укротить даже дьявола из конюшен Берлифитцинга”.
  - Вы ошибаетесь, милорд; лошадь, как мы, кажется, упоминали, не из конюшен графа. Если бы это было так, мы лучше знаем свой долг, чем приводить его в присутствие дворянина из вашей семьи.
  “ Верно! ” сухо заметил барон, и в этот момент из дворца вышел паж, сильно покраснев и торопливо ступая. Он прошептал на ухо своему хозяину отчет о внезапном исчезновении небольшой части гобелена в указанном им помещении, сообщив при этом подробности мельчайшего и обстоятельного характера; но по тихому тону, которым эти последние были сообщены, не ускользнуло ничего, что могло бы удовлетворить возбужденное любопытство конюших.
  Молодой Фредерик во время конференции, казалось, был взволнован самыми разными эмоциями. Вскоре, однако, к нему вернулось самообладание, и выражение решительной злобы появилось на его лице, когда он отдал безапелляционный приказ немедленно запереть определенную комнату, а ключ передать ему самому.
  “ Вы слышали о несчастной смерти старого охотника Берлифитцинга? - сказал барону один из его вассалов, когда после ухода пажа огромный скакун, которого этот дворянин принял за своего, с удвоенной яростью помчался по длинной аллее, тянувшейся от замка к конюшням Метценгерштейна.
  “ Нет! ” сказал барон, резко поворачиваясь к говорившему. “ мертв! вы говорите?
  - Это действительно правда, милорд; и для дворянина с вашим именем, я полагаю, не будет неприятным известием.
  Быстрая улыбка промелькнула на лице слушателя. “Как он умер?”
  “В своих опрометчивых попытках спасти любимую часть своего охотничьего жеребца он сам трагически погиб в огне”.
  - Я-н-д-е-е-д...! - воскликнул барон, словно медленно и обдуманно убеждаясь в истинности какой-то захватывающей идеи.
  - В самом деле, - повторил вассал.
  - Возмутительно! - спокойно произнес юноша и тихо вошел в замок.
  С этой даты во внешнем поведении распутного молодого барона Фредерика фон Метценгерштейна произошли заметные изменения. В самом деле, его поведение обмануло все ожидания и мало соответствовало взглядам многих изворотливых мамаш; в то время как его привычки и манеры еще меньше, чем прежде, соответствовали поведению соседней аристократии. Его никогда нельзя было увидеть за пределами его собственных владений, и в этом обширном и светском мире он был совершенно одинок — если, конечно, этот неестественный, стремительный конь огненной масти, на котором он с тех пор постоянно ездил верхом, не имел какого-то таинственного права на звание его друга.
  Однако в течение длительного времени периодически поступали многочисленные приглашения от соседей. “Почтит ли барон наши праздники своим присутствием?” “Примет ли барон участие в охоте на кабана?” — “Метценгерштейн не охотится”; “Метценгерштейн не будет присутствовать”, - последовали надменные и лаконичные ответы.
  Властная знать не могла вынести этих повторяющихся оскорблений. Подобные приглашения стали менее сердечными — менее частыми - а со временем и вовсе прекратились. Было даже слышно, как вдова несчастного графа Берлифитцинга выражала надежду, “что барон сможет быть дома, когда не захочет быть дома, поскольку он презирал общество равных себе; и ездить верхом, когда не захочет, поскольку предпочитал общество лошади”. Это, конечно, был очень глупый взрыв наследственной досады; и он просто доказывал, какими на редкость бессмысленными могут стать наши высказывания, когда мы хотим быть необычайно энергичными.
  Благотворительная организация, тем не менее, объяснила перемену в поведении молодого дворянина естественной скорбью сына по безвременной утрате своих родителей, забыв, однако, о его жестоком и безрассудном поведении в течение короткого периода, последовавшего сразу за этой тяжелой утратой. Некоторые из них, действительно, предлагали слишком надменное представление о собственной значимости и достоинстве. Другие (среди них можно упомянуть семейного врача), не колеблясь, говорили о болезненной меланхолии и наследственном нездоровье; в то время как темные намеки более двусмысленного характера были распространены среди множества людей.
  Действительно, извращенная привязанность барона к своему недавно приобретенному скакуну - привязанность, которая, казалось, обретала новую силу от каждого нового примера свирепых и демоноподобных наклонностей животного, — в конце концов превратилась в глазах всех разумных людей в отвратительный и неестественный пыл. В яркий полдень — в глухой ночной час — в болезни или здравии, в штиль или в бурю — молодой Метценгерштейн, казалось, был прикован к седлу этого колоссального коня, чья несгибаемая дерзость так хорошо соответствовала его собственному духу.
  Более того, были обстоятельства, которые в сочетании с последними событиями придали неземной и зловещий характер мании наездника и способностям скакуна. Пространство, пройденное за один прыжок, было точно измерено и, как оказалось, с поразительной разницей превзошло самые смелые ожидания самых одаренных воображением людей. У барона, кроме того, не было особого названия для животного, хотя все остальные экземпляры в его коллекции отличались характерными наименованиями. Его конюшня тоже была расположена поодаль от остальных; а что касается ухода за лошадьми и других необходимых услуг, то никто, кроме владельца лично, не осмеливался исполнять обязанности или даже входить в ограждение этого конкретного стойла. Следует также отметить, что, хотя трем конюхам, которые поймали коня, когда он убегал от пожара в Берлифитцинге, удалось остановить его бегство с помощью цепной уздечки и петли, тем не менее, никто из троих не мог с какой—либо уверенностью утверждать, что он во время этой опасной схватки или в какой-либо последующий период действительно касался рукой тела животного. Нельзя предполагать, что примеры особого интеллекта в поведении благородной и резвой лошади способны возбудить необоснованное внимание - особенно среди людей, которые, ежедневно приученные к трудам охоты, могут казаться хорошо знакомыми с проницательностью лошади, — но были определенные обстоятельства, которые силой воздействовали на самых скептичных и флегматичных; и говорят, были времена, когда животное заставляло толпу, стоявшую вокруг, в ужасе отшатываться от глубокого и впечатляющего значения его ужасного топота — времена, когда молодой Метценгерштейн бледнел и съеживался. подальше от быстрого и пытливого выражения его серьезных, похожих на человеческие, глаз.
  Однако среди всей свиты барона не нашлось никого, кто усомнился бы в пылкости той необычайной привязанности, которую молодой дворянин питал к огненным качествам своего коня; по крайней мере, никого, кроме ничтожного и уродливого маленького пажа, чьи уродства всем мешали и чье мнение имело наименьшее значение. Он — если его идеи вообще заслуживают упоминания — имел наглость утверждать, что его хозяин никогда не садился в седло без необъяснимой и почти незаметной дрожи и что по возвращении с каждой продолжительной и привычной прогулки выражение торжествующей злобы искажало каждый мускул его лица.
  Одной бурной ночью Метценгерштейн, пробудившись от тяжелого сна, как безумный, выскочил из своей комнаты и, вскочив в спешке, скрылся в лесных лабиринтах. Столь обычное происшествие не привлекло особого внимания, но его возвращения слуги ожидали с большим беспокойством, когда после нескольких часов отсутствия было обнаружено, что огромные и величественные зубчатые стены замка Метценгерштайн потрескивают и сотрясаются до самого основания под воздействием плотной и багровой массы неуправляемого огня.
  Поскольку пламя, когда его увидели впервые, уже распространилось настолько сильно, что все попытки спасти какую-либо часть здания были явно тщетны, изумленные соседи праздно стояли вокруг в безмолвном и трогательном изумлении. Но новый и страшный объект вскоре привлек внимание толпы и доказал, насколько более сильное возбуждение вызывает в чувствах толпы созерцание человеческих мучений, чем то, которое вызывается самыми ужасающими зрелищами неодушевленной материи.
  По длинной аллее старых дубов, которая вела из леса к главному входу в замок Метценгерштайн, был замечен конь, на котором восседал без шапки и в беспорядке, скачущий с порывистостью, превосходящей самого Демона Бури.
  Карьера всадника, бесспорно, с его собственной стороны, была неконтролируемой. Искаженное мукой лицо, конвульсивная борьба его тела свидетельствовали о сверхчеловеческом напряжении, но ни один звук, кроме одинокого вскрика, не сорвался с его израненных губ, которые были искусаны насквозь от ужаса. Одно мгновение — и топот копыт резко и пронзительно раздался над ревом пламени и воем ветра, - еще одно, и, одним прыжком преодолев ворота и ров, конь взбежал далеко вверх по шатким лестницам дворца и вместе со своим всадником исчез в вихре хаотического огня.
  Ярость бури немедленно утихла, и угрюмо воцарился мертвый штиль. Белое пламя все еще окутывало здание подобно савану и, распространяясь далеко в спокойной атмосфере, выбрасывало блики сверхъестественного света; в то время как облако дыма тяжело оседало над зубчатыми стенами, образуя отчетливую колоссальную фигуру —коня.
  OceanofPDF.com
  СИСТЕМА ДОКТОРА ТАРРА И ПРОФЕССОРА ФЕТЕРА
  Осенью 18... года, когда я путешествовал по крайним южным провинциям Франции, мой маршрут привел меня в нескольких милях от некоего Дома Милосердия, или частного сумасшедшего дома, о котором я много слышал в Париже от моих друзей-медиков. Поскольку я никогда не бывал в подобных местах, я подумал, что такая возможность слишком хороша, чтобы ее упускать; и поэтому предложил моему попутчику (джентльмену, с которым я случайно познакомился несколько дней назад), что мы должны свернуть в сторону на часок или около того и осмотреть заведение. На это он возразил — во-первых, ссылаясь на спешку, а во-вторых, на самый обычный ужас при виде сумасшедшего. Однако он попросил меня не позволять простой вежливости по отношению к нему помешать удовлетворению моего любопытства и сказал, что поедет дальше не спеша, чтобы я мог догнать его в течение дня или, по крайней мере, на следующий. Когда он прощался со мной, я подумал, что могут возникнуть некоторые трудности с получением доступа в помещение, и высказал свои опасения по этому поводу. Он ответил, что, на самом деле, если у меня нет личных сведений о суперинтенданте, месье Майяре, или какого-либо удостоверения в виде письма, может возникнуть трудность, поскольку правила этих частных сумасшедших домов более жесткие, чем законы государственных больниц. Что касается его самого, добавил он, то несколько лет назад он познакомился с Майяром и готов помочь мне настолько, что подъедет к двери и представит меня, хотя его чувства по поводу сумасшествия не позволят ему войти в дом.
  Я поблагодарил его, и, свернув с главной дороги, мы свернули на заросшую травой проселочную тропинку, которая через полчаса почти затерялась в густом лесу, покрывающем подножие горы. По этому промозглому и мрачному лесу мы проехали около двух миль, когда в поле зрения показался Дом Санте. Это был фантастический замок, сильно обветшавший и действительно едва пригодный для жилья из-за возраста и запущенности. Его вид внушил мне абсолютный ужас, и, остановив лошадь, я почти решил повернуть назад. Вскоре, однако, мне стало стыдно за свою слабость, и я продолжил.
  Когда мы подъехали к воротам, я заметил, что они слегка приоткрыты и в них виднеется лицо человека. Мгновение спустя этот человек вышел вперед, назвал моего спутника по имени, сердечно пожал ему руку и попросил выйти. Это был месье Майяр собственной персоной. Это был дородный, приятной наружности джентльмен старой школы, с отточенными манерами и определенной серьезностью, достоинством и властностью, которые производили очень сильное впечатление.
  Мой друг, представив меня, упомянул о моем желании осмотреть заведение и, получив заверения месье Майяра в том, что он окажет мне всяческое внимание, откланялся, и я его больше не видел.
  Когда он ушел, суперинтендант провел меня в маленькую и чрезвычайно опрятную гостиную, в которой, помимо прочих свидетельств изысканного вкуса, было много книг, рисунков, горшков с цветами и музыкальных инструментов. В очаге весело пылал огонь. За пианино, исполняя арию из Беллини, сидела молодая и очень красивая женщина, которая при моем появлении сделала паузу в своей песне и приняла меня с грациозной вежливостью. Голос у нее был тихий, а манеры сдержанные. Мне показалось также, что я заметил следы печали на ее лице, которое было чрезмерно, хотя, на мой вкус, и не неприятно, бледным. Она была одета в глубокий траур и вызвала в моей груди чувство смешанного уважения, интереса и восхищения.
  Я слышал в Париже, что учреждение месье Майяра управлялось на основе того, что в просторечии называется “системой успокоения”, что избегались все наказания, что даже к тюремному заключению прибегали редко, что пациентам, за которыми тайно наблюдали, оставляли большую кажущуюся свободу, и что большинству из них разрешалось разгуливать по дому и территории в обычной одежде людей в здравом уме.
  Принимая во внимание эти впечатления, я был осторожен в том, что говорил в присутствии молодой леди; ибо я не был уверен, что она в здравом уме; и, на самом деле, в ее глазах был определенный беспокойный блеск, который наполовину наводил меня на мысль, что это не так. Поэтому я ограничил свои замечания общими темами, причем такими, которые, по моему мнению, не вызвали бы неудовольствия или возбуждения даже у сумасшедшего. На все, что я сказал, она отвечала совершенно рационально; и даже ее первоначальные наблюдения были отмечены глубочайшим здравым смыслом, но долгое знакомство с метафизикой мании научило меня не верить таким доказательствам здравомыслия, и я продолжал практиковать на протяжении всего интервью ту осторожность, с которой начал его.
  Вскоре щеголеватый ливрейный лакей внес поднос с фруктами, вином и другими закусками, которые я отведал, а леди вскоре после этого покинула комнату. Когда она ушла, я вопросительно взглянул на своего хозяина.
  “Нет, — сказал он, — о нет, член моей семьи, моя племянница и очень образованная женщина”.
  “ Тысячу раз прошу прощения за подозрение, ” ответил я, “ но, конечно, вы знаете, как меня извинить. Превосходное управление вашими делами здесь хорошо понимают в Париже, и я подумал, что это вполне возможно, вы знаете...
  “ Да, да, ни слова больше, или, скорее, это я должен благодарить вас за похвальное благоразумие, которое вы проявили. Мы редко находим столько предусмотрительности в молодых людях; и не раз из-за легкомыслия со стороны наших посетителей происходили неприятные инциденты. Пока действовала моя прежняя система и моим пациентам была предоставлена привилегия бродить туда-сюда по своему желанию, они часто впадали в опасное безумие из-за неосмотрительных людей, которые приходили осмотреть дом. Следовательно, я был вынужден ввести жесткую систему исключения; и никто не получал доступа в помещения, на чье усмотрение я не мог положиться”.
  “Пока ваша прежняя система работала!” Я сказал, повторяя его слова: “Правильно ли я понимаю, что вы говорите, что ”успокаивающая система", о которой я так много слышал, больше не действует?"
  “Прошло уже несколько недель с тех пор, - ответил он, - как мы решили отказаться от этого навсегда”.
  “ В самом деле! ты меня удивляешь!
  “Мы сочли абсолютно необходимым, сэр, ” сказал он со вздохом, “ вернуться к старым обычаям. Опасность успокаивающей системы во все времена была ужасающей, а ее преимущества сильно переоценивались. Я полагаю, сэр, что в этом доме она подверглась справедливому испытанию, если вообще когда-либо подвергалась. Мы сделали все, что могло предложить рациональное человечество. Мне жаль, что вы не могли нанести нам визит раньше, чтобы вы могли судить сами. Но я полагаю, вы знакомы с успокаивающей практикой — с ее деталями.
  “ Не совсем. То, что я слышал, было из третьих или четвертых рук.
  Таким образом, я могу охарактеризовать систему в общих чертах как систему, в которой пациенты были зверинцами— с чувством юмора. Мы не опровергали фантазий, которые приходили в голову сумасшедшим. Напротив, мы не только потворствовали, но и поощряли их; и многие из наших самых стойких исцелений были таким образом достигнуты. Нет аргумента, который так затронул бы слабый рассудок сумасшедшего, как довод до абсурда. У нас были люди, например, которые воображали себя цыплятами. Лекарство состояло в том, чтобы настаивать на этом как на факте — обвинять пациента в глупости за то, что он недостаточно воспринимает это как факт, — и, таким образом, отказывать ему в течение недели в любой другой диете, кроме той, которая должным образом относится к курице. Таким образом, было приготовлено немного кукурузы и гравия, способные творить чудеса”.
  - Но было ли это своего рода молчаливое согласие всем?
  “ Ни в коем случае. Мы придаем большое значение развлечениям простого рода, таким как музыка, танцы, гимнастические упражнения в целом, карты, определенные классы книг и так далее. Мы делали вид, что относимся к каждому человеку так, как будто у него какое-то обычное физическое расстройство; и слово ‘безумие’ никогда не употреблялось. Важным моментом было поручить каждому сумасшедшему следить за действиями всех остальных. Доверять пониманию или благоразумию сумасшедшего - значит обрести его тело и душу. Таким образом, мы смогли обойтись без дорогостоящего отряда смотрителей ”.
  - И вас не подвергали никаким наказаниям?
  -Никаких.
  - И вы никогда не ограничивали своих пациентов?
  “ Очень редко. Время от времени, когда болезнь какого-нибудь человека доходила до критического состояния или он внезапно впадал в ярость, мы отводили его в секретную камеру, чтобы его расстройство не заразило остальных, и там держали его до тех пор, пока мы не могли отпустить его к его друзьям - потому что с разъяренным маньяком нам нечего делать. Обычно его переводят в государственные больницы”.
  — И теперь вы все это изменили - и думаете, к лучшему?
  “ Безусловно. Система имела свои недостатки и даже опасности. Теперь, к счастью, он распространился по всем мезонам Санте Франции”.
  “Я очень удивлен, - сказал я, - тем, что вы мне рассказали; поскольку я убедился, что на данный момент ни в одной части страны не существует другого метода лечения мании”.
  “Ты еще молод, мой друг, ” ответил мой хозяин, - но придет время, когда ты научишься сам судить о том, что происходит в мире, не доверяя чужим сплетням. Не верьте ничему, что вы слышите, и только половине того, что вы видите. Теперь о наших мезонах Санте, очевидно, что какой-то невежда ввел вас в заблуждение. Однако после обеда, когда вы достаточно оправитесь от утомительной поездки верхом, я буду счастлив показать вам дом и познакомить с системой, которая, по моему мнению и мнению каждого, кто был свидетелем ее действия, является несравненно более эффективной из всех, когда-либо изобретенных ”.
  “ Ваше собственное? “ Ваше собственное изобретение? — спросил я.
  “Я горжусь, — ответил он, - признанием того, что это так - по крайней мере, в какой-то мере”.
  Таким образом я беседовал с месье Майяром час или два, в течение которых он показывал мне сады и оранжереи этого места.
  “Я не могу позволить вам увидеть моих пациентов, - сказал он, - именно сейчас. Для чувствительного ума в таких выставках всегда есть более или менее шокирующее, и я не хочу портить вам аппетит к обеду. Мы будем ужинать. Я могу угостить вас телятиной по—менехульски с цветной капустой в соусе велюте, а потом бокалом Кло де Вужо — тогда ваши нервы будут достаточно успокоены ”.
  В шесть было объявлено об обеде, и хозяин провел меня в большой зал для кормления, где собралось очень многочисленное общество — всего человек двадцать пять-тридцать. Они, по—видимому, были людьми высокого положения — несомненно, высокого происхождения, - хотя их одежды, как мне показалось, были экстравагантно богатыми, чересчур напоминающими о показном убранстве vielle cour. Я заметил, что по меньшей мере две трети этих гостей были дамами; и некоторые из последних ни в коем случае не были одеты так, как парижане сочли бы хорошим вкусом в наши дни. Например, многие женщины, чей возраст не мог быть меньше семидесяти, были украшены множеством драгоценностей, таких как кольца, браслеты и серьги, и носили грудь и руки постыдно обнаженными. Я также заметила, что очень немногие платья были хорошо сшиты — или, по крайней мере, очень немногие из них подходили тем, кто их носил. Оглядевшись, я обнаружил интересную девушку, которой месье Майяр представил меня в маленькой гостиной; но каково же было мое удивление, когда я увидел на ней обруч и фартингейл, туфли на высоких каблуках и грязный чепец из брюссельских кружев, настолько большой для нее, что это придавало ее лицу до смешного миниатюрное выражение. Когда я впервые увидел ее, она была одета, что очень подходило, в глубокий траур. Короче говоря, в одежде всей компании была какая-то странность, которая поначалу заставила меня вернуться к моему первоначальному представлению о “системе успокоения” и вообразить, что месье Майяр был готов обманывать меня до окончания обеда, чтобы я не испытывал неприятных ощущений во время трапезы, обнаружив, что обедаю с сумасшедшими; но я вспомнил, что в Париже мне говорили, что южные провинциалисты - на редкость эксцентричный народ с огромным количеством устаревших представлений; а затем, также, после разговора с несколькими членами этой организации, я понял, что это не так. в компании мои опасения были немедленно и полностью развеяны.
  Сама столовая, хотя, возможно, и была достаточно удобной и хороших размеров, не отличалась излишней элегантностью. Например, пол не был застелен ковром; однако во Франции без ковра часто обходятся. Окна тоже были без занавесок; ставни, будучи закрытыми, были надежно закреплены железными прутьями, расположенными по диагонали, по образцу наших обычных магазинных ставен. Я заметил, что квартира сама по себе представляла собой крыло замка, и поэтому окна выходили на три стороны параллелограмма, а дверь - на другую. Всего здесь было не менее десяти окон.
  Стол был великолепно накрыт. Он был заставлен тарелками, и более чем уставлен деликатесами. Изобилие было абсолютно варварским. Мяса было достаточно, чтобы накормить анакимов. Никогда за всю свою жизнь я не был свидетелем столь щедрого, столь расточительного расходования жизненных благ. Однако в убранстве, казалось, было очень мало вкуса; и мои глаза, привыкшие к спокойному освещению, были, к сожалению, оскорблены ослепительным блеском множества восковых свечей, которые в серебряных канделябрах были расставлены на столе и по всей комнате, везде, где только можно было найти место. Прислуживало несколько деятельных слуг, а за большим столом в дальнем конце комнаты сидели семь или восемь человек со скрипками, флейтами, тромбонами и барабаном. Эти ребята очень раздражали меня, время от времени, во время трапезы, бесконечным разнообразием звуков, которые предназначались для музыки и которые, по-видимому, доставляли большое удовольствие всем присутствующим, за исключением меня.
  В целом, я не мог отделаться от мысли, что во всем, что я видел, было много странного - но ведь мир состоит из самых разных людей, со всеми образами мышления и всевозможными общепринятыми обычаями. К тому же я так много путешествовал, что стал настоящим знатоком нулевого адмирари; поэтому я очень спокойно занял свое место по правую руку от моего хозяина и, имея отменный аппетит, отдал должное хорошему настроению, которое меня ожидало.
  Тем временем беседа была оживленной и общей. Дамы, как обычно, много разговаривали. Вскоре я обнаружил, что почти вся компания была хорошо образована, а мой хозяин сам по себе был мастером добродушных анекдотов. Казалось, он охотно рассказывал о своей должности суперинтендантаДома Святого Духа; и действительно, тема безумия, к моему большому удивлению, была любимой у всех присутствующих. Было рассказано очень много забавных историй, связанных с капризами пациентов.
  “У нас тут как-то был парень, - сказал толстый маленький джентльмен, сидевший справа от меня, — парень, который воображал себя чайником; и, кстати, не особенно ли удивительно, как часто именно эта причуда приходила в голову сумасшедшему? Во Франции едва ли найдется сумасшедший дом, который не мог бы снабдить человека чайником. Наш джентльмен был заварочным чайником из британской посуды и каждое утро тщательно полировал себя оленьей кожей и белилами”.
  “ А потом, ” сказал высокий мужчина прямо напротив, “ не так давно у нас здесь был человек, который вбил себе в голову, что он осел, что, аллегорически выражаясь, вы скажете, было чистой правдой. Он был беспокойным пациентом, и нам стоило больших усилий удержать его в рамках. Долгое время он не ел ничего, кроме чертополоха, но вскоре мы избавили его от этой мысли, настояв на том, чтобы он не ел ничего другого. Потом он постоянно выбивал каблуки — так себе...
  “Мистер Де Кок! Я буду вам очень признателен, если вы будете вести себя прилично!” - тут его перебила пожилая дама, сидевшая рядом с говорившим. “Пожалуйста, держите ноги при себе! Вы испортили мою парчу! Скажите на милость, необходимо ли иллюстрировать замечание в таком практичном стиле? Наш друг, несомненно, поймет вас и без всего этого. Честное слово, ты почти такой же осел, каким воображал себя бедняга. Ты ведешь себя очень естественно, как я живу”.
  “ Прошу прощения! Мадам! - ответил г-н Де Кок, к которому обратились таким образом. - Тысяча извинений! Я не имел намерения оскорбить. Мадам Лаплас, месье Де Кок окажет себе честь выпить с вами вина.
  Тут мсье де Кок низко поклонился, церемонно поцеловал руку и выпил вина с мадам Лаплас.
  “Позвольте мне, mon ami, — сказал теперь месье Майяр, обращаясь ко мне, - позвольте мне послать вам кусочек этой телятины а-ля Сен-Мену- она покажется вам особенно вкусной”.
  В этот момент трем дюжим официантам как раз удалось благополучно поставить на стол огромное блюдо, или поднос, с тем, что, как я предположил, было “чудовищем, ужасом, информацией, ингредиентами, создающими дополнительный свет”. Однако при ближайшем рассмотрении я убедился, что это всего лишь маленький теленок, запеченный целиком и стоящий на коленях с яблоком во рту, как принято у англичан готовить зайца.
  “Спасибо, нет”, - ответил я. “По правде говоря, я не питаю особого пристрастия к телятине а-ля Сент. — что это? — поскольку я не нахожу, что она мне вполне подходит. Однако я сменю тарелку и попробую немного кролика.
  На столе было несколько гарниров, среди которых был, по-видимому, обычный французский кролик — очень вкусный морсо, который я могу порекомендовать.
  - Пьер, - крикнул хозяин, - смени тарелку этому джентльмену и дай ему кусочек кроличьего мяса с гарниром.
  - Это что? - спросил я.
  - Этот кролик в чате.
  “ Что ж, спасибо, но, подумав, нет. Я просто возьму себе немного ветчины.
  Никто не знает, что едят за столами этих провинциальных жителей, подумал я про себя. Я не потерплю их кроличьей болтовни - и, если уж на то пошло, их кошки с кроликом тоже.
  “А потом, — сказал мертвенно-бледный субъект в конце стола, продолжая прерванную нить разговора, - а потом, среди прочих странностей, у нас когда-то был пациент, который очень упорно утверждал, что он кордовский сыр, и ходил повсюду с ножом в руке, прося своих друзей попробовать маленький кусочек из середины его ноги”.
  “Вне всякого сомнения, он был большим дураком, - вмешался кто-то, - но его нельзя сравнить с одним человеком, которого мы все знаем, за исключением этого странного джентльмена. Я имею в виду человека, который принимал себя за бутылку шампанского и всегда уходил с хлопком и шипением, вот таким образом ”.
  Здесь говоривший, как мне показалось, очень грубо, засунул большой палец правой руки за левую щеку, отдернул его со звуком, напоминающим хлопанье пробки, а затем ловким движением языка по зубам создал резкое шипение, которое продолжалось несколько минут, имитируя вспенивание шампанского. Я ясно видел, что такое поведение не очень понравилось месье Майяру, но этот джентльмен ничего не сказал, и разговор возобновил очень худой маленький человечек в большом парике.
  “А потом нашелся невежда, - сказал он, - который принял себя за лягушку, на которую, кстати, он был в немалой степени похож. Жаль, что вы не могли видеть его, сэр, — тут говоривший обратился ко мне, — вашему сердцу было бы приятно увидеть, какой естественный вид он напускал на себя. Сэр, если этот человек не был лягушкой, я могу только заметить, что жаль, что он ею не был. Его карканье такое-о-о-о-о-о—гх-о-о-о-о-гх! это была самая прекрасная нота в мире — си—бемоль; и когда он вот так положил локти на стол — после того, как выпил бокал или два вина, - и вот так растянул рот, и закатил глаза, и заморгал ими с чрезмерной быстротой, вот так, что же тогда, сэр, я беру на себя смелость сказать, что вы были бы в восторге от гения этого человека ”.
  “Я в этом не сомневаюсь”, - сказал я.
  “А потом, - сказал кто-то еще, - потом был Пети Гайяр, который считал себя щепоткой табаку и был по-настоящему огорчен, потому что не мог взять себя в руки”.
  А еще был Жюль Десульер, который действительно был необыкновенным гением и сошел с ума от идеи, что он тыква. Он преследовал повара, требуя, чтобы тот испек из него пироги, что тот с негодованием отказался делать. Что касается меня, я ни в коем случае не уверен, что тыквенный пирог в стиле Десульер не был бы действительно вкусным блюдом!”
  - Вы меня удивляете! - сказал я и вопросительно посмотрел на месье Майяра.
  “Ha! ha! ха! ” воскликнул этот джентльмен. — Он! он! он! —привет! привет! привет!—хо! хо! хо!—ху! ху! ху! — действительно, очень хорошо! Вы не должны удивляться, mon ami; наш друг — острослов, дрол— вы, должно быть, не понимаете его до конца.
  “А потом, ” сказал кто-то еще из присутствующих, — потом был Буффон Ле Гран - еще одна в своем роде выдающаяся личность. Он сошел с ума от любви и вообразил, что у него две головы. Одну из них он считал головой Цицерона; другую он представлял себе составной, представляющей собой голову Демосфена от макушки лба до рта, а голову лорда Броэма - от рта до подбородка. Не исключено, что он был неправ; но он убедил бы вас в своей правоте, ибо он был человеком большого красноречия. У него была абсолютная страсть к ораторскому искусству, и он не мог удержаться от демонстрации. Например, он имел обыкновение вот так вскакивать на обеденный стол и— и...
  Тут друг, стоявший рядом с говорившим, положил руку ему на плечо и прошептал на ухо несколько слов, после чего он резко замолчал и откинулся на спинку стула.
  “А потом, ” сказал друг, который шептал, “ появился Буллар, главный тренер. Я называю его ти-тотум, потому что на самом деле он был охвачен забавной, но не совсем иррациональной причудой, что его превратили в ти-тотума. Вы бы покатились со смеху, если бы увидели, как он крутится. Он поворачивался на одной пятке каждый час, вот так... вот так...
  Здесь друг, которого он только что прервал шепотом, проделал точно такую же работу для себя.
  “Но тогда, ” воскликнула старая леди во весь голос, “ ваш месье Буллар был сумасшедшим, и в лучшем случае очень глупым сумасшедшим; ибо кто, позвольте мне спросить вас, когда-либо слышал о человеческой футболке?" Это абсурдно. Мадам Жуаез, как вы знаете, была более разумным человеком. У нее были причуды, но это был инстинкт здравого смысла, и она доставляла удовольствие всем, кто имел честь с ней познакомиться. По зрелом размышлении она обнаружила, что по какой-то случайности превратилась в куриного петуха; но, как таковая, она вела себя пристойно. Она потрясающе хлопала крыльями — так себе—так себе, а что касается ее вороны, то это было восхитительно! Кок-а-дудл-ду!—кок-а-дудл-ду!—кок-а-дудл-де-ду-ду-ду-ду-ду-ду-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!”
  “ Мадам Жуайез, я буду вам очень признателен, если вы будете вести себя прилично! - тут наш хозяин очень сердито прервал ее. — Ты можешь либо вести себя как подобает леди, либо немедленно выйти из-за стола - выбирай сама.
  Дама (которую я был очень удивлен, услышав, что к ней обращаются как к мадам Жуайез, после описания мадам Жуайез, которое она только что дала) покраснела до бровей и, казалось, была чрезвычайно смущена упреком. Она опустила голову и не произнесла ни слова в ответ. Но другая леди, помоложе, продолжила тему. Это была моя прекрасная девушка из маленькой гостиной.
  “О, мадам Жуайез была дурой!” - воскликнула она. - “Но, в конце концов, по мнению Эжени Сальсафетт, в этом было действительно много здравого смысла. Она была очень красивой и болезненно скромной молодой леди, которая считала обычную одежду неприличной и всегда хотела одеваться сама, выходя наружу, а не внутрь своей одежды. В конце концов, это очень легко сделать. Тебе нужно только сделать то—то и то—то, а потом то—то и то—то, а потом то—то и то—то, а потом...”
  “Mon dieu! Мадам Сальсафетт! - закричали сразу дюжина голосов. “Что ты задумал? — воздержись! — этого достаточно!— мы очень ясно видим, как это делается! — стой! стойте!” - и несколько человек уже вскочили со своих мест, чтобы удержать мадам Сальсафетт от того, чтобы она не ставила себя в один ряд с Венерой Медичи, когда это было очень эффективно и внезапно достигнуто серией громких криков из какой-то части основного корпуса замка.
  Эти вопли действительно сильно подействовали на мои нервы; но остальных членов компании я действительно жалел. Я никогда в жизни не видел, чтобы группа разумных людей была так сильно напугана. Все они побледнели, как множество трупов, и, съежившись на своих местах, сидели, дрожа и что-то бормоча от ужаса, и прислушивались к повторению этого звука. Звук раздался снова — громче и, казалось, ближе, — а затем в третий раз, очень громко, а затем в четвертый раз, с явно уменьшившейся силой. При этом кажущемся затихании шума настроение компании немедленно восстановилось, и все стало таким же оживленным, как и прежде. Теперь я осмелился поинтересоваться причиной переполоха.
  “Просто безделушка”, - сказал месье Майяр. “Мы привыкли к этим вещам и на самом деле очень мало заботимся о них. Сумасшедшие время от времени поднимают согласованный вой; один заводит другого, как это иногда бывает со стаей собак ночью. Однако иногда случается, что за криками концерта следует одновременная попытка вырваться на свободу; когда, конечно, возникает какая-то небольшая опасность ”.
  - И сколько человек у вас под началом?
  - В настоящее время у нас всего не более десяти человек.
  - Полагаю, в основном женщины?
  — О нет, все до единого мужчины, и крепкие парни, могу вам сказать.
  “ В самом деле! Я всегда понимал, что большинство сумасшедших - представители слабого пола.
  “Обычно это так, но не всегда. Некоторое время назад здесь было около двадцати семи пациентов, и из этого числа не менее восемнадцати были женщинами; но в последнее время, как вы видите, ситуация очень сильно изменилась.
  — Да, как видите, они очень изменились, - перебил джентльмен, переломавший голени мадам Лаплас.
  — Да, как видите, очень изменились! - подхватила вся компания разом.
  “Попридержите языки, все до единого!” - сказал мой хозяин в сильном гневе. После чего вся компания почти минуту хранила гробовое молчание. Что касается одной дамы, то она подчинилась мосье Майяру в точности и, высунув свой чересчур длинный язык, очень покорно держала его обеими руками до конца представления.
  — А эта благородная дама, - сказал я месье Майяру, наклоняясь и обращаясь к нему шепотом, - эта добрая дама, которая только что заговорила и которая устроила нам разнос, она, я полагаю, безобидна - совершенно безобидна, а?
  — Безвреден! - воскликнул он с непритворным удивлением. - Почему... почему, что вы имеете в виду?
  “ Только слегка тронутый? ” спросил я, дотрагиваясь до своей головы. “Я полагаю само собой разумеющимся, что она не особенно серьезно пострадала, а?”
  “Mon dieu! что это вы себе представляете? Эта дама, моя давняя подруга мадам Жуаез, такая же абсолютно нормальная, как и я сам. Конечно, у нее есть свои маленькие странности, но, с другой стороны, вы же знаете, все старые женщины — все очень старые женщины — более или менее эксцентричны!
  — Разумеется, — сказал я, — разумеется... И тогда остальные леди и джентльмены...
  — Это мои друзья и хранители, - перебил месье Майяр, с высокомериемвыпрямляясь, - мои самые верные друзья и помощники.
  “ Что? все? — Спросил я. - Женщины и все остальное?
  “Конечно, — сказал он, — мы бы вообще не смогли обойтись без женщин; они лучшие в мире сиделки для сумасшедших; у них, знаете ли, свой стиль; их яркие глаза производят чудесное впечатление - знаете, что-то вроде очарования змеи”.
  “Конечно, — сказал я, - конечно! Они ведут себя немного странно, а?— они немного странные, да? — Тебе так не кажется?”
  “Странно! — странно!— почему, ты действительно так думаешь? Конечно, мы здесь, на Юге, не очень ханжеские — делаем почти все, что нам заблагорассудится, наслаждаемся жизнью и все такое, ну, вы знаете...
  — Чтобы быть уверенным, - сказал я, - чтобы быть уверенным.
  — И потом, возможно, этот “Кло де Вужо” немного пьянящий, знаете ли... немного крепкий... Вы понимаете, а?
  “Чтобы быть уверенным, ” сказал я, “чтобы быть уверенным. Кстати, месье, правильно ли я понял ваши слова о том, что принятая вами система вместо знаменитой успокаивающей была очень строгой?
  “ Ни в коем случае. Наше заключение неизбежно тесное, но лечение — я имею в виду медикаментозное лечение — скорее нравится пациентам, чем что-либо другое ”.
  - И новая система - ваше собственное изобретение?
  “ Не совсем. Некоторые части этого относятся к профессору Тарру, о котором вы, несомненно, слышали; и, опять же, в моем плане есть изменения, которые я счастлив признать принадлежащими по праву знаменитому Отцу, с которым, если я не ошибаюсь, вы имеете честь быть близко знакомы ”.
  “Мне очень стыдно признаться, - ответил я, - что я никогда раньше даже не слышал имен ни одного из этих джентльменов”.
  “ Боже мой! - воскликнул мой хозяин, резко отодвигая стул и воздевая руки. “ Я, конечно, не расслышал вас правильно! Вы же не хотели сказать, а? что никогда не слышали ни об ученом докторе Тарре, ни о знаменитом профессоре Фетере?
  “Я вынужден признать свое невежество, - ответил я, “ но истина должна быть превыше всего. Тем не менее, я чувствую себя униженным до основания, не будучи знакомым с работами этих, без сомнения, выдающихся людей. Я немедленно разыщу их труды и внимательно их изучу. Месье Майяр, вы действительно... я должен признаться в этом ... вы действительно... заставили меня устыдиться самого себя!
  И это был факт.
  — Ни слова больше, мой добрый юный друг, - ласково сказал он, пожимая мне руку. - Выпейте со мной бокал сотерна.
  Мы выпили. Компания, не скупясь, последовала нашему примеру. Они болтали — они шутили— они смеялись — они совершали тысячи нелепостей — скрипки визжали — барабаны гремели — тромбоны ревели, как множество медных фаларийских быков, — и вся сцена, становившаяся постепенно все хуже и хуже по мере того, как вина брали верх, превратилась в конце концов в своего рода столпотворение в петто. Тем временем мы с месье Майяром, держа наготове несколько бутылок сотерна и Вужо, продолжали наш разговор во весь голос. У слова, произнесенного в обычной тональности, было не больше шансов быть услышанным, чем у голоса рыбы со дна Ниагарского водопада.
  “ И еще, сэр, - крикнул я ему в ухо, - перед обедом вы упомянули что-то об опасности, нависшей над старой системой успокоения. Как это?”
  “Да, ” ответил он, “ иногда действительно существовала очень большая опасность. Капризам сумасшедших нет объяснения; и, по моему мнению, а также по мнению доктора Тарра и профессора Фетера, никогда не безопасно позволять им разгуливать на свободе без присмотра. Сумасшедшего можно ‘успокоить’, как это называется, на какое-то время, но, в конце концов, он очень склонен становиться буйным. Его хитрость тоже вошла в поговорку и велика. Если у него есть какой-то замысел, он скрывает его с поразительной мудростью; и ловкость, с которой он притворяется здравомыслящим, представляет для метафизика одну из самых необычных проблем в изучении разума. Когда безумец кажется вполне вменяемым, действительно, самое время надеть на него смирительную рубашку”.
  — Но опасность, мой дорогой сэр, о которой вы говорили, исходя из вашего собственного опыта — когда вы управляли этим домом - были ли у вас практические основания считать свободу опасной в случае сумасшедшего?
  “Здесь? — по моему собственному опыту?— почему, могу сказать, да. Например: — не так давно в этом самом доме произошло странное обстоятельство. Вы знаете, тогда действовала "успокаивающая система", и пациенты были на свободе. Они вели себя на удивление хорошо — особенно так — любой здравомыслящий человек мог бы догадаться, что из этого конкретного факта, из того, что ребята вели себя так на удивление хорошо, вызревал какой-то дьявольский план. И, конечно же, в одно прекрасное утро смотрители обнаружили, что связаны по рукам и ногам и брошены в камеры, где за ними ухаживали, как за сумасшедшими, сами сумасшедшие, узурпировавшие должности смотрителей”.
  “ Не смей мне этого говорить! В жизни не слышал ничего более абсурдного!
  Факт - все это произошло благодаря глупому человеку — сумасшедшему, — который каким-то образом вбил себе в голову, что изобрел лучшую систему правления, чем любая, о которой когда—либо слышали прежде, - я имею в виду, систему правления сумасшедших. Я полагаю, он хотел испытать свое изобретение и поэтому убедил остальных пациентов присоединиться к нему в заговоре с целью свержения правящей власти.
  - И ему действительно это удалось?
  “ В этом нет сомнений. Хранителей и содержанку вскоре заставили поменяться местами. Тоже не совсем так, потому что сумасшедшие были на свободе, но надзирателей сразу же заперли в камерах, и с ними обращались, к сожалению, весьма бесцеремонно”.
  Но я предполагаю, что вскоре произошла контрреволюция. Такое положение вещей не могло существовать долго. Деревенские жители по соседству — приезжие, приехавшие посмотреть заведение, — подняли бы тревогу ”.
  “ Вот ты и на свободе. Глава повстанцев был слишком хитер для этого. Он вообще не принимал посетителей - за исключением одного очень глупого на вид молодого джентльмена, которого у него не было причин бояться. Он впустил его посмотреть это место — просто для разнообразия, — чтобы немного повеселиться с ним. Как только он достаточно накачал его окороками, он выпустил его и отправил заниматься своими делами”.
  - И как долго в таком случае правили безумцы?
  “ О, действительно, очень долго — месяц, конечно, — сколько еще, я не могу точно сказать. Тем временем у "лунатиков" был веселый сезон — в этом вы можете поклясться. Они сбросили свою поношенную одежду и свободно распоряжались семейным гардеробом и драгоценностями. Подвалы замка были полны вина, а эти безумцы - просто дьяволы, которые знают, как его пить. Я могу вам сказать, что они жили неплохо”.
  “А лечение — какое именно лечение применил лидер повстанцев?”
  Что касается этого, то сумасшедший не обязательно дурак, как я уже заметил; и я искренне считаю, что его лечение было гораздо лучшим, чем то, которое оно заменило. Это была действительно превосходная система — простая—аккуратная — вообще никаких проблем — на самом деле это было восхитительно — это было...
  Тут наблюдения моего хозяина были прерваны новой серией криков того же характера, что и те, которые ранее привели нас в замешательство. Однако на этот раз они, казалось, исходили от быстро приближающихся людей.
  “ Боже милостивый! — воскликнул я. - сумасшедшие, несомненно, вырвались на свободу.
  “ Я очень боюсь, что это так, ” ответил месье Майяр, сильно побледнев. Едва он закончил фразу, как под окнами послышались громкие крики и проклятия; и сразу же после этого стало очевидно, что какие-то люди снаружи пытались проникнуть в комнату. В дверь били чем-то, похожим на кувалду, а ставни вырывали и сотрясали с невероятной силой.
  Последовала сцена ужаснейшего замешательства. Месье Майяр, к моему крайнему изумлению, бросился под буфет. Я ожидал от него большей решимости. Музыканты оркестра, которые в течение последних пятнадцати минут, казалось, были слишком пьяны, чтобы исполнять свои обязанности, теперь разом вскочили на ноги, схватились за инструменты и, вскарабкавшись на стол, дружно затянули ”Янки Дудл“, которую они исполняли, если и не совсем в такт, то, по крайней мере, со сверхчеловеческой энергией, на протяжении всего этого шума.
  Тем временем на главный обеденный стол, среди бутылок и стаканов, запрыгнул джентльмен, которого с таким трудом удержали от прыжка раньше. Как только он немного успокоился, он начал речь, которая, без сомнения, была бы очень замечательной, если бы ее только можно было услышать. В тот же момент человек, склонный к трезвости, принялся кружиться по квартире с огромной энергией, вытянув руки под прямым углом к своему телу; так что у него действительно был вид трезвенника, и сбивал с ног всех, кто попадался ему на пути. И вот теперь, услышав невероятный хлопок и шипение шампанского, я наконец обнаружил, что он исходил от человека, который разливал этот изысканный напиток во время ужина. А потом человек-лягушка снова заквакал, как будто спасение его души зависело от каждой произносимой им ноты. И посреди всего этого раздавался непрерывный ослиный рев. Что же касается моей старой подруги, мадам Жуаез, то я действительно готова была бы поплакать над бедняжкой, она выглядела такой ужасно растерянной. Однако все, что она делала, это вставала в углу у камина и беспрерывно распевала во весь голос: “Хуево-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о!”
  И вот наступил кульминационный момент — катастрофа драмы. Поскольку вторжению посторонних не было оказано никакого сопротивления, кроме улюлюканья, воплей и петушиных каракулей, десять окон были очень быстро и почти одновременно взломаны. Но я никогда не забуду чувства удивления и ужаса, с которыми я смотрел, когда, выпрыгнув в эти окна, среди нас толпой, сражаясь, топая ногами, царапаясь и воя, промчалась целая армия существ, которых я принял за шимпанзе, урангутангов или больших черных павианов с мыса Доброй Надежды.
  Я получил ужасную взбучку, после которой закатился под диван и лежал неподвижно. Пролежав так около пятнадцати минут, в течение которых я во все уши прислушивался к тому, что происходило в комнате, я пришел к такой же удовлетворительной развязке этой трагедии. Оказалось, что месье Майяр, рассказывая мне о сумасшедшем, который подтолкнул своих товарищей к бунту, просто рассказывал о своих собственных подвигах. Этот джентльмен действительно два или три года назад был управляющим заведения, но сам сошел с ума и поэтому стал пациентом. Этот факт был неизвестен попутчику, который представил меня. Хранители, числом десять человек, были внезапно побеждены, их сначала хорошенько просмолили, затем тщательно обмазали перьями, а затем заперли в подземных камерах. Они находились в таком заключении более месяца, в течение которого месье Майяр великодушно давал им не только деготь и перья (которые составляли его “систему”), но и немного хлеба и обильное питье. Последним их поливали ежедневно. В конце концов, один из них, сбежавший через канализацию, дал свободу всем остальным.
  В замке возобновлена “успокаивающая система” с существенными изменениями; и все же я не могу не согласиться с месье Майяром в том, что его собственное “лечение” было превосходным в своем роде. Как он справедливо заметил, это было “просто—аккуратно — и не доставляло никаких хлопот — ни малейших”.
  Я должен только добавить, что, хотя я обыскал все библиотеки Европы в поисках работ доктора Тарра и профессора Фетера, вплоть до сегодняшнего дня мои попытки раздобыть издание потерпели полную неудачу.
  OceanofPDF.com
  ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ ТИНГАМА БОБА, ЭСКВАЙРА
  ПОКОЙНЫЙ РЕДАКТОР ЖУРНАЛА “GOOSETHERUMFOODLE”.
   Сам
  Сейчас я взрослею, и — поскольку я понимаю, что Шекспир и мистер Эммонс умерли — не исключено, что я даже могу умереть. Поэтому мне пришло в голову, что я могу с таким же успехом уйти с поприща литературоведения и почивать на лаврах. Но я честолюбиво стремлюсь обозначить свое отречение от литературного скипетра каким-нибудь важным завещанием потомкам; и, возможно, я не могу сделать ничего лучшего, чем просто написать для этого отчет о моей ранней карьере. Мое имя, действительно, так долго и так постоянно находилось в поле зрения публики, что я не только готов признать естественность интереса, который оно повсюду возбуждало, но и готов удовлетворить крайнее любопытство, которое оно вызывало. На самом деле, это не более чем обязанность того, кто достигает величия, оставить после себя в своем восхождении такие ориентиры, которые могут привести других к величию. Поэтому я предлагаю в настоящей статье (которую у меня была идея назвать “Записки, которые послужат истории литературы Америки”) подробно описать те важные, но слабые и шаткие первые шаги, с помощью которых я, наконец, ступил на высокую дорогу к вершине человеческой славы.
  О чьих-то очень отдаленных предках излишне много говорить. Мой отец, Томас Боб, эсквайр, много лет находился на вершине своей профессии, которой был торговец-парикмахер в городе Смаг. Его склад был местом прибежища всех видных людей этого места, и особенно редакционного корпуса — организации, которая внушает всем окружающим глубокое почтение и благоговейный трепет. Что касается меня, я считал их богами и с жадностью впитывал богатое остроумие и мудрость, которые непрерывно изливались из их августейших уст во время процесса, называемого “взбиванием пены”. Мой первый момент позитивного вдохновения, должно быть, относится к той приснопамятной эпохе, когда блестящий дирижер “Gad-Fly” в перерывах между только что упомянутым важным процессом прочитал вслух перед конклавом наших учеников неподражаемое стихотворение в честь “Единственного настоящего масла Боба” (названного так по имени его талантливого изобретателя, мой отец), и за эти излияния редактор “Мухи” был вознагражден с царственной щедростью фирмой "Томас Боб и компания, торговые парикмахеры".
  Гениальность строф к “Oil-of-Bob” впервые вдохнула в меня, я говорю, божественное вдохновение. Я сразу решил стать великим человеком и начать с того, что стать великим поэтом. В тот же вечер я упал на колени у ног моего отца.
  “Отец, - сказал я, - прости меня! — но у меня душа выше пены. Я твердо намерен покончить с этим делом. Я был бы редактором, я был бы поэтом, я написал бы строфы к ”Маслу Боба". Простите меня и помогите мне стать великим!"
  “Мой дорогой Тингам, ” ответил мой отец (меня окрестили Тингамом в честь богатого родственника с такой фамилией), “ мой дорогой Тингам, — сказал он, поднимая меня с колен за уши, -Тингам, мой мальчик, ты козырь, и у тебя есть душа, как у твоего отца. К тому же у вас огромная голова, и в ней, должно быть, много мозгов. Я давно это видел, и поэтому у меня были мысли сделать вас юристом. Бизнес, однако, стал не джентльменским, а бизнес политика не окупается. В целом вы судите мудро; — профессия редактора лучше всего подходит; — и если вы можете одновременно быть поэтом, — как, кстати, большинство редакторов, — то вы убьете двух зайцев одним выстрелом. Чтобы подбодрить вас на первых порах, я предоставлю вам чердак, перо, чернила и бумагу, словарь рифм и экземпляр ”Гад-флай". Полагаю, большего вы вряд ли потребуете.
  “Я был бы неблагодарным негодяем, если бы сделал это”, - ответил я с энтузиазмом. “Ваша щедрость безгранична. Я отплачу за это тем, что сделаю тебя отцом гения”.
  Так закончилась моя беседа с лучшими из людей, и сразу же по ее окончании я с рвением взялся за свои поэтические труды; поскольку на них, главным образом, я основывал свои надежды на конечном возвышении до редакторского кресла.
  В моих первых попытках сочинения я обнаружил, что строфы к “The Oil-of-Bob” скорее отвлекают от темы, чем что-либо другое. Их великолепие скорее ослепляло, чем просвещало меня. Созерцание их совершенства, естественно, приводило меня в уныние по сравнению с моими собственными выкидышами; так что долгое время я трудилась напрасно. Наконец мне в голову пришла одна из тех изысканно оригинальных идей, которые время от времени будут пронизывать мозг гениального человека. Это было так: —или, скорее, таким образом это было приведено в исполнение. Из хлама в старом книжном киоске в очень отдаленном уголке города я собрал несколько старинных и совершенно неизвестных или забытых томов. Книготорговец продал их мне за бесценок. Из одного из них, который якобы был переводом “Ада” некоего Данте, я с поразительной аккуратностью скопировал длинный отрывок о человеке по имени Уголино, у которого была куча сорванцов. Из другого, содержавшего немало старых пьес какого-то человека, чье имя я забыл, я извлек таким же образом и с такой же тщательностью большое количество строк об “ангелах”, и “священниках, читающих молитву”, и “проклятых гоблинах", и еще много чего в этом роде. Из третьей, которая была сочинением какого-то слепого человека, то ли грека, то ли чокто — я не могу утруждать себя точным запоминанием каждой мелочи, - я взял около пятидесяти стихов, начинающихся с “Гнева Ахиллеса”, и ”бриолина", и чего-то еще. Из четвертой, которая, насколько я помню, тоже была работой слепого, я выбрал страницу или две, посвященную “радуйся” и “святому свету”; и хотя слепому человеку не пристало писать о свете, все же стихи были по-своему достаточно хороши.
  Сделав приличные копии этих стихотворений, я подписал каждое из них “Oppodeldoc" (прекрасное звучное название) и, красиво оформив каждое в отдельном конверте, отправил по одному в каждый из четырех основных журналов с просьбой о скорейшей публикации и немедленной оплате. Однако результат этого хорошо продуманного плана (успех которого избавил бы меня от многих проблем в загробной жизни) убедил меня в том, что некоторых редакторов не следует обманывать, и дал переворот (как говорят во Франции) моим зарождающимся надеждам (как говорят в городе трансценденталов).
  Дело в том, что все без исключения журналы, о которых идет речь, полностью израсходовали средства мистера “Опподелдока” в “Ежемесячных уведомлениях корреспондентам”. “Хум-Драм” устроил ему разнос следующим образом:
  “Опподелдок" (кто бы он ни был) прислал нам длинную тираду о бедламите, которого он называет "Уголино", у которого было великое множество детей, которых следовало выпороть и отправить спать без ужина. Все это чрезвычайно банально, если не сказать, что плоско. ‘Опподелдок’ (кто бы он ни был) начисто лишен воображения — а воображение, по нашему скромному мнению, это не только душа поэзии, но и само ее сердце. ‘Опподелдок’ (кто бы он ни был) имеет наглость требовать от нас за свою болтовню ‘скорейшего внедрения и своевременной оплаты’. Мы не вставляем и не покупаем ничего подобного. Однако не может быть никаких сомнений в том, что он с готовностью раскошелился бы на всю ту чушь, которую только сможет нацарапать, в офисе ”Rowdy-Dow", "Lollipop" или "Goosetherumfoodle ".
  Все это, надо признать, было очень жестоко по отношению к “Опподелдоку” — но самым жестоким сокращением было то, что слово "Поэзия" было написано маленькими заглавными буквами. В этих пяти выдающихся письмах нет ни капли горечи!
  Но “Опподелдок” был наказан не менее сурово в “Дебошире”, который говорил так:
  “Мы получили в высшей степени странное и наглое сообщение от человека (кем бы он ни был), подписавшегося "Опподелдок", оскверняя таким образом величие прославленного римского императора с таким именем. Сопровождая письмо ‘Опподелдока’ (кем бы он ни был), мы находим различные строки самых отвратительных и бессмысленных разглагольствований об "ангелах и служителях благодати" — разглагольствований, которые не смог бы произнести ни один безумец, кроме Нэта Ли или "Опподелдока". И за эту кучу мусора нас скромно просят ‘заплатить незамедлительно’. Нет— сэр, нет! Мы не платим ни за что в таком роде. Примените к ‘Хум-Драму’, "Леденцу на палочке" или "Гусиной лапше’. Эти периодические издания, несомненно, примут любые литературные субпродукты, которые вы им пришлете, и, столь же несомненно, пообещают заплатить за это ”.
  Это действительно было горько для бедного “Опподелдока”; но в данном случае вся тяжесть сатиры падает на “Хум-барабан”, “Леденец на палочке” и “Гусиную лапшу”, которых едко называют “периодическими изданиями” — к тому же выделенными курсивом, — что, должно быть, ранило их в самое сердце.
  Едва ли менее диким был “Леденец на палочке”, который так рассуждал:
  “Некий индивидуум, который радуется прозвищу ‘Опподелдок’ (к каким низким целям слишком часто применяются имена прославленных покойников!). приложил к нам около пятидесяти или шестидесяти стихов, начинающихся примерно так:
  Гнев Ахиллеса, для Греции ужасный источник
   неисчислимых бед и проч., и проч., и проч., и проч.
  “Опподелдок" (кто бы он ни был) с уважением проинформирован о том, что в нашем офисе нет ни одного дьявола-печатника, у которого не было бы ежедневной привычки сочинять строки получше. Файлы "Oppodeldoc" не будут сканироваться. "Опподелдок" должен научиться считать. Но почему ему пришла в голову мысль, что мы (именно мы!) опозорим наши страницы своей невыразимой бессмыслицей, совершенно непостижимо. Да ведь абсурдной болтовни едва ли достаточно для ‘Hum-Drum’, "Roudy-Dow", "Goosetherumfoodle" — всего того, что практикуется при публикации ’Мелодий матушки Гусыни‘ в качестве оригинальных текстов. И "Опподелдок" (кто бы он ни был) даже имеет наглость требовать заплатить за этот бред. Знает ли ”Опподелдок" (кто бы он ни был) — знает ли он, что нам не заплатили за то, чтобы мы вставили это?"
  По мере того, как я читал это, я чувствовал, что постепенно становлюсь все меньше и меньше, и когда я дошел до того момента, когда редактор насмешливо назвал стихотворение “стихами”, от меня осталось немногим больше унции. Что касается “Опподелдока”, то я начал испытывать сострадание к бедняге. Но “Гусиная лапша” проявила, по возможности, меньше милосердия, чем “Леденец на палочке”. Это был “Гусиный лапша”, в котором говорилось:
  “Жалкий поэт, подписывающийся "Опподелдок", достаточно глуп, чтобы воображать, что мы напечатаем и заплатим за смесь бессвязной и безграмотной напыщенности, которую он нам передал и которая начинается следующей наиболее понятной строкой:
  ‘ Радуйся, Святой Свет! Отпрыск Небес, перворожденный.
  Мы говорим: “Наиболее понятный". "Опподелдок" (кто бы он ни был), возможно, будет достаточно любезен, чтобы рассказать нам, как "град" может быть "святым светом". Мы всегда считали это ледяным дождем. Сообщит ли он нам также, насколько замерзший дождь может быть одновременно и ‘святым светом’ (что бы это ни значило), и "потомством"? — последний термин (если мы хоть что-то понимаем в английском) уместно употреблять только по отношению к маленьким детям примерно шестинедельного возраста. Но нелепо опускаться до такого абсурда — хотя "Опподелдок" (кто бы он ни был) обладает беспримерной наглостью предполагать, что мы не только "вставим" его невежественный бред, но и (безусловно) заплатим за них!
  “Теперь это прекрасно — это богато! — и мы подумываем наказать этого молодого писаку за его эгоизм, действительно опубликовав его излияния, дословно и литературно, как он их написал. Мы не могли бы применить столь сурового наказания и бы применили его, если бы не скука, которую мы вызвали бы у наших читателей, поступая таким образом.
  “Пусть "Опподелдок" (кто бы он ни был) отправит любую будущую композицию подобного характера в "Hum-Drum", "Lollipop" или "Rowdy-Dow", они ‘вставят’ это. Они каждый месяц ‘вставляют’ именно такие материалы. Отправляйте их им. МЫ не должны позволять безнаказанно оскорблять себя”.
  Это положило мне конец; а что касается “Hum-Drum”, ”Rowdy-Dow" и “Lollipop”, я никогда не мог понять, как они выжили после этого. Поставить их на место как можно меньшего приспешника (вот в чем загвоздка — тем самым намекая на их низость), в то время как МЫ стояли и смотрели на них сверху вниз гигантскими заглавными буквами!—о, это было слишком горько! — это была полынь, это была желчь. Будь я на месте любого из этих периодических изданий, я бы не пожалел усилий, чтобы привлечь к ответственности “Гусятницу”. Это могло быть сделано в соответствии с Законом о “Предотвращении жестокого обращения с животными”. Что же касается “Опподелдока” (кем бы он ни был), то к этому времени я потерял всякое терпение по отношению к этому парню и больше ему не сочувствовал. Вне всякого сомнения, он был дураком (кем бы он ни был) и получил пинка не больше, чем заслуживал.
  Результат моего эксперимента со старыми книгами убедил меня, во-первых, в том, что “честность - лучшая политика”, а во-вторых, в том, что если я не могу писать лучше, чем мистер Данте, и "Двое слепых", и остальные старые произведения, то, по крайней мере, было бы трудно написать хуже. Поэтому я воспрянул духом и решил преследовать “полностью оригинальное произведение” (как пишут на обложках журналов) любой ценой изучения и усилий. Я снова поставил перед глазами, в качестве образца, блестящие строфы редактора “Гэд-Флай” к “Маслу Боба” и решил сочинить оду на ту же возвышенную тему, в противовес тому, что уже было сделано.
  С моим первым стихом у меня не возникло материальных трудностей. Он звучал так:
  - Написать Оду “Масленке Боба”.
  Однако, внимательно просмотрев все подходящие рифмы к “Бобу”, я обнаружил, что продолжать невозможно. В этой дилемме я прибегнул к отцовской помощи; и после нескольких часов зрелых размышлений мы с отцом таким образом сочинили стихотворение:
  “Написать Оду "Масленке Боба"
   - это своего рода работа.
                       “(Подпись) Сноб”.
  Конечно, это сочинение было не очень длинным, но мне “еще предстоит усвоить”, как пишут в "Эдинбург Ревью", что сам объем литературного произведения имеет какое-то отношение к его достоинствам. Что касается Ежеквартальной болтовни о “постоянных усилиях”, то в ней невозможно увидеть смысл. Таким образом, в целом я был удовлетворен успехом моей первой попытки, и теперь единственный вопрос касался того, как мне распорядиться ею. Мой отец предложил мне отправить его в “Гэд-Флай”, но были две причины, которые помешали мне сделать это. Я опасался ревности редактора - и я убедился, что он не платил за первоначальные материалы. Поэтому я, после должного обдумывания, поместил статью на более достойные страницы “Леденца на палочке” и с тревогой, но и со смирением ожидал развития событий.
  В следующем же опубликованном номере я с гордостью увидел, что мое стихотворение напечатано полностью, в качестве передовой статьи, со следующими многозначительными словами, выделенными курсивом и заключенными в квадратные скобки:
  Мы обращаем внимание наших читателей на нижеприведенные восхитительные строфы о "Масле Боба”. Нам нет нужды говорить об их возвышенности или пафосе: их невозможно читать без слез. Тем, кого затошнило от печальной дозы на ту же августовскую тему из-под гусиного пера редактора “Gad Fly”, не мешало бы сравнить две композиции.
  P. S.— Мы снедаем себя желанием проникнуть в тайну, которая окутывает очевидный псевдоним “Сноб”. Можем ли мы надеяться на личное интервью?
  Все это было едва ли более чем справедливо, но, признаюсь, это было несколько больше, чем я ожидал: я признал это, заметьте, к вечному позору моей страны и человечества. Однако я, не теряя времени, зашел к редактору “Леденца на палочке”, и мне посчастливилось застать этого джентльмена дома. Он приветствовал меня с видом глубокого уважения, слегка смешанного с отеческим и покровительственным восхищением, вызванным в нем, без сомнения, моей крайней молодостью и неопытностью. Попросив меня сесть, он сразу же перешел к теме моего стихотворения; но скромность никогда не позволит мне повторить тысячу комплиментов, которыми он меня осыпал. Хвалебные речи мистеру Крэбу (так звали редактора), однако, ни в коем случае не были полностью огульными. Он анализировал мое сочинение с большой свободой и большим умением, не колеблясь указывать на несколько тривиальных недостатков — обстоятельство, которое высоко подняло его в моем уважении. “Гадкая муха”, конечно, попала на tapis, и я надеюсь, что никогда не подвергнусь столь резкой критике или столь уничтожающим упрекам, какими мистер Крэб наградил это несчастное излияние. Я привык считать редактора “Гэдфлай” чем-то сверхчеловеческим, но мистер Крэб вскоре разубедил меня в этой мысли. Он представил литературный, а также личный характер Мухи (так мистер К. сатирически назвал редактора-конкурента) в его истинном свете. Он, Муха, был немногим лучше, чем должен был быть. Он писал позорные вещи. Он был скупердяем и шутом. Он был злодеем. Он сочинил трагедию, которая повергла в хохот всю страну, и фарс, который затопил слезами вселенную. Помимо всего этого, у него хватило наглости написать пасквиль на самого себя (мистера Крэба) и безрассудства обозвать его “ослом”. Если я когда-нибудь захочу высказать свое мнение о мистере Фрае, страницы “Леденца на палочке”, заверил меня мистер Крэб, будут в моем неограниченном распоряжении. В то же время, поскольку было совершенно очевидно, что я подвергнусь нападкам с ходу за мою попытку сочинить конкурирующее стихотворение о “Масле Боба”, он (мистер Крэб) взял на себя обязательство подчеркнуто соблюдать мои частные интересы. Если бы из меня сразу не сделали мужчину, это была бы не его вина, (мистер Краб.)
  Мистер Крэб сделал паузу в своей речи (последнюю часть которой я счел невозможной понять). Я рискнул высказать кое—что о вознаграждении, которого меня учили ожидать за мое стихотворение, опубликовав объявление на обложке “Леденца на палочке”, в котором говорилось, что оно (“Леденец на палочке”) “настаивало на том, чтобы ему разрешалось платить непомерные цены за все принятые пожертвования - часто тратя на одно короткое стихотворение больше денег, чем вся годовая стоимость ”Хамбрума", "Роуди-Доу" и "Гусиной лапши" вместе взятых".
  Когда я упомянул слово “вознаграждение”, мистер Крэб сначала открыл глаза, а затем рот до весьма примечательной степени, отчего его внешний вид стал напоминать сильно взволнованную пожилую утку, крякающую; и в таком состоянии он оставался (то и дело крепко прижимая руки ко лбу, словно в состоянии отчаянного замешательства) до тех пор, пока я почти не закончил то, что хотел сказать.
  После моего заключения он откинулся на спинку стула, как будто был сильно подавлен, его руки безжизненно упали вдоль тела, но рот по-прежнему был строго открыт, на манер утки. Пока я пребывал в безмолвном изумлении от столь тревожного поведения, он внезапно вскочил на ноги и бросился к веревке звонка; но как только он достиг этого, он, по-видимому, изменил свое намерение, каким бы оно ни было, поскольку нырнул под стол и немедленно появился снова с дубинкой. Этим он как раз и пытался поднять настроение (с какой целью, я затрудняюсь себе представить), когда внезапно на его лице появилась добродушная улыбка, и он безмятежно откинулся на спинку стула.
  — Мистер Боб, - сказал он (поскольку я отправил свою визитную карточку, прежде чем подняться сам), - мистер Боб, я полагаю, вы молодой человек -очень?”
  Я согласился, добавив, что еще не завершил свою третью люстрацию.
  “А! ” ответил он, “ очень хорошо! Я понимаю, в чем дело, — ни слова больше! Касаясь вопроса компенсации, то, что вы наблюдаете, очень справедливо: на самом деле это чрезмерно справедливо. Но, ах—ах, за первый вклад — за первый, говорю я, — в журналах никогда не принято платить — вы понимаете, а? Правда в том, что в таких случаях получателями обычно являемся мы”. [Мистер Крэбб вежливо улыбнулся, сделав ударение на слове “получателями”.] “По большей части нам платят за вставку первой попытки — особенно в стихах. Во-вторых, мистер Боб, журнальное правило гласит: никогда не выплачивать то, что мы во Франции называем серебряным компаньоном — я не сомневаюсь, вы понимаете. Через квартал или два после публикации статьи — или через год или два — мы не возражаем против публикации нашей заметки через девять месяцев; при условии, что мы сможем так устроить наши дела, чтобы быть совершенно уверенными в "всплеске" через шесть. Я действительно do надеюсь, мистер Боб, что вы сочтете это объяснение удовлетворительным. На этом мистер Краб закончил, и слезы выступили у него на глазах.
  Огорченный до глубины души тем, что стал, пусть и невинно, причиной боли столь выдающегося и чувствительного человека, я поспешил извиниться и успокоить его, выразив свое полное согласие с его взглядами, а также полное понимание деликатности его положения. Изложив все это в изящной речи, я откланялся.
  В одно прекрасное утро, вскоре после этого, “я проснулся и обнаружил, что я знаменит”. Степень моей известности лучше всего оценить по мнениям редакций того времени. Эти мнения, как будет видно, нашли отражение в критических замечаниях о номере “Леденца на палочке”, содержащего мое стихотворение, и являются совершенно удовлетворительными, окончательными и ясными, за исключением, возможно, иероглифических пометок “сентября. 15-1 т.”, приложенных к каждой из критических статей.
  “Сова”, журнал глубокой проницательности, хорошо известный нарочитой серьезностью своих литературных решений — “Сова”, говорю я, высказалась следующим образом:
  “Леденец на палочке!’ Октябрьский номер этого восхитительного журнала превосходит своих предшественников и бросает вызов конкуренции. По красоте типографики и бумаги, по количеству и совершенству стальных пластин, а также по литературным достоинствам своих работ ‘Леденец’ сравнивается со своими медлительными конкурентами, как Гиперион с Сатиром. ‘Хум-Драм’, "Дебошир" и "Гусиная лапша", правда, превосходят нас в хвастовстве, но во всем остальном дайте нам "Леденец на палочке’! Как этот знаменитый журнал может выдерживать свои явно огромные расходы, это больше, чем мы можем понять. Конечно, тираж журнала составляет 100 000 экземпляров, и за последний месяц его подписной лист увеличился на четверть; но, с другой стороны, суммы, которые он постоянно выделяет на пожертвования, невообразимы. Сообщается, что мистер Слайасс получил не менее тридцати семи с половиной центов за свою неподражаемую статью о ‘Свиньях’. С мистером Крэбом в качестве редактора и с такими именами в списке авторов, как Сноб и Слясс, для леденца не может быть такого слова, как "провал". Идите и подписывайтесь. Сентября. 15-1 т.”
  Должен сказать, что я был польщен этим высокопарным уведомлением от такой респектабельной газеты, как “Сова”. Размещение моего имени - то есть моего псевдонима— в приоритете по положению перед именем великого Слайасса было комплиментом настолько счастливым, насколько я считал его заслуженным.
  Затем мое внимание привлекли следующие абзацы в “Жабе” — гравюре, в высшей степени отличающейся своей прямотой и независимостью — полной свободой от подхалимажа и раболепия перед теми, кто устраивает обеды:
  “Октябрьский "Леденец" вышел раньше всех своих современников и, конечно, бесконечно превосходит их по великолепию своих украшений, а также по богатству литературного содержания. ‘Хум-Драм’, "Дебошир" и "Гусиная лапша" превосходят, мы признаем, хвастовство, но во всем остальном отдайте нам предпочтение "Леденцу на палочке". Как этот знаменитый журнал может выдерживать свои явно огромные расходы, это больше, чем мы можем понять. Конечно, тираж журнала составляет 200 000 экземпляров, и за последние две недели его подписной лист увеличился на треть, но, с другой стороны, суммы, которые он ежемесячно выделяет на пожертвования, ужасно велики. Мы узнаем, что мистер Мамблтамб получил не менее пятидесяти центов за свою позднюю "Монодию в грязной луже".
  “Среди первоначальных авторов настоящего номера мы замечаем (помимо выдающегося редактора мистера Крэба) таких людей, как Сноб, Слясс и Мамблтумб. Помимо редакционного материала, наиболее ценной статьей, тем не менее, на наш взгляд, является поэтическая жемчужина журнала "Сноб", посвященная "Маслу Боба", - но наши читатели не должны предполагать из названия этого несравненного украшения, что оно имеет какое-либо сходство с какой-то чушью на ту же тему, написанной неким презренным индивидуумом, чье имя неприлично для вежливых ушей. Настоящее стихотворение ‘О масле Боба’ возбудило всеобщую тревогу и любопытство по отношению к обладателю очевидного псевдонима "Сноб" — любопытство, которое, к счастью, в наших силах удовлетворить. ‘Сноб’ — псевдоним мистера Тингама Боба из этого города, родственника великого мистера Тингама (в честь которого он назван) и иным образом связанного с самыми прославленными семьями штата. Его отец, Томас Боб, эсквайр, богатый торговец в Смуге. Сентябрь. 15-1 т.”
  Это великодушное одобрение тронуло меня до глубины души — тем более что оно исходило из такого общеизвестно чистого источника, как ”Жаба". Слово “чушь собачья” в применении к ”Маслянистой каше" the Fly я счел необычайно едким и уместным. Однако слова “драгоценный камень” и “бижу”, использованные по отношению к моей композиции, показались мне в какой-то степени слабыми и лишенными силы. В них не было достаточного прононсирования(как у нас во Франции).
  Едва я закончил читать “Жабу”, как один друг вручил мне номер “Крота”, ежедневной газеты, пользующейся высокой репутацией благодаря остроте восприятия вопросов в целом и открытому, честному, приземленному стилю своих передовиц. “Крот” говорил о “Леденце на палочке” следующим образом:
  “Мы только что получили ‘Леденец на палочке" за октябрь и должны сказать, что никогда прежде мы не просматривали ни одного номера какого-либо периодического издания, которое доставляло нам такое огромное удовольствие. Мы говорим обдуманно. "Hum-Drum", "Rowdy-Dow" и "Goosetherumfoodle", должно быть, достойны своих лавров. Эти гравюры, без сомнения, превосходят все по громкости притязаний, но во всем остальном дают нам "Леденец на палочке’! Как этот знаменитый журнал может выдерживать свои явно огромные расходы, это выше нашего понимания. Конечно, тираж журнала составляет 300 000 экземпляров, и за последнюю неделю его подписной лист увеличился вдвое, но с другой стороны, сумма, которую он ежемесячно выделяет на пожертвования, поразительно огромна. Из достоверных источников нам известно, что мистер Фэтквак получил не менее шестидесяти двух с половиной центов за свой покойный домашний nouvelette, "Блюдо для мытья посуды".
  Авторами рассматриваемого нами номера являются мистер Крэб (выдающийся редактор), Сноб, Бормотун, Толстяквак и другие; но после неподражаемых сочинений самого редактора мы предпочитаем бриллиантоподобное излияние пера восходящего поэта, который пишет поверх подписи “Сноб" - боевого псевдонима, который, как мы предсказываем, однажды погасит сияние "Боз". "Сноб", как мы узнаем, — это мистер Тингам Боб, эсквайр, единственный наследник богатого торговца из этого города. , Томас Боб, эсквайр и близкий родственник уважаемого мистера Тингама. Название замечательного стихотворения мистера Б. "Масло Боба" — несколько неудачное название, между прочим, поскольку какой-то презренный бродяга, связанный с "пенни пресс", уже вызвал отвращение в городе большим количеством бреда на ту же тему. Однако не будет никакой опасности перепутать составы. 15-1 сентября т.г.”
  Щедрое одобрение такого проницательного журнала, как “Крот”, наполнило мою душу восторгом. Единственное возражение, которое пришло мне в голову, заключалось в том, что термины “презренный бродяга” можно было бы лучше написать как “одиозный и презренный негодяй, негодяй и бродяга”. Я думаю, это звучало бы более изящно. Следует признать, что “Алмазоподобный” также едва ли был достаточно выразительным, чтобы выразить то, что “Крот”, очевидно, думал о блеске “Масла Боба”.
  В тот же день, когда я увидел эти заметки в “Сове”, “Жабе” и “Кроте”, мне случайно попался в руки экземпляр “Длинноногого папочки”, периодического издания, вошедшего в поговорку из-за крайней степени его понимания. И это был “Длинноногий папочка”, который говорил так:
  “Леденец на палочке!!" Этот великолепный журнал уже представлен публике в октябре. Вопрос о превосходстве навсегда решен, и с этого момента в ‘Хамбруме’, "Роуди-Доу" или ‘Гусиной лапше’ будет крайне нелепо предпринимать какие-либо дальнейшие судорожные попытки соперничества. Эти журналы могут превзойти ‘Леденец на палочке" по резонансу, но во всем остальном отдайте нам ‘Леденец на палочке"! Как этот знаменитый журнал может выдержать свои явно огромные расходы, уму непостижимо. Безусловно, тираж журнала составляет ровно полмиллиона экземпляров, а список подписчиков за последние пару дней увеличился на семьдесят пять процентов; но тогда суммы, которые он ежемесячно выплачивает на пожертвования, едва ли заслуживают доверия; нам известен тот факт, что мадемуазель Крибалиттл получила не менее восьмидесяти семи с половиной центов за свой последний ценный революционный рассказ, озаглавленный ‘Кэти из Йорка сделала, а Кэти из Банкер-Хилла - нет".
  “Самые достойные статьи в настоящем номере, конечно, предоставлены редактором (выдающимся мистером Крэббом), но есть и многочисленные великолепные материалы от таких имен, как Сноб, мадемуазель Крибалиттл, Слайасс, миссис Фибалиттл, Мамблтумб, миссис Сквибалиттл и, наконец, что не менее важно, Толстяк Квак. Миру вполне может быть брошен вызов произвести на свет столь богатую плеяду гениев.
  “Стихотворение с подписью ‘Сноб’, как мы находим, вызывает всеобщую похвалу и, мы вынуждены сказать, заслуживает, если это возможно, еще больших аплодисментов, чем оно получило. ‘Масло боба’ - так называется этот шедевр красноречия и искусства. У одного или двух наших читателей, возможно сохранилось очень смутное, хотя и достаточно отвратительное воспоминание о стихотворении (?), озаглавленном подобным образом "Совершение жалкого подлога", "нищий" и "головорез", связанном в качестве поваренка, как мы полагаем, с одной из неприличных гравюр о городских жителях; мы просим их, ради Бога, не путать композиции. Автором ‘Масла Боба’, как мы слышали, является Тингам Боб, эсквайр, джентльмен высокой гениальности и ученый. "Сноб" - это всего лишь псевдоним.15-1 сентября”.
  Я едва мог сдержать свое негодование, когда читал заключительные части этой обличительной речи. Мне было ясно, что манера “да-нет” — если не сказать мягкость — позитивная снисходительность, с которой “Папочка-Длинноногий” говорил об этой свинье, редакторе "Гад-Флай", - для меня было очевидно, говорю я, что эта мягкость речи могла исходить не от чего иного, как от пристрастия к Мухе, репутацию которой “Папочка-Длинноногий" явно намеревался повысить за мой счет. Любой, действительно, мог бы заметить краем глаза, что, если бы истинный замысел “Папочки" был таким, каким он хотел казаться, он (“Папочка”) мог бы выразить себя в терминах более прямых, более едких и в целом более соответствующих цели. Слова “нищий”, “попрошайка”, “поваренок” и “головорез" были эпитетами настолько намеренно невыразительными и двусмысленными, что были хуже, чем ничего, когда применялись к автору самых худших строф, когда-либо написанных представителем рода человеческого. Мы все знаем, что подразумевается под “осуждением слабой похвалой”, и, с другой стороны, кто мог бы не увидеть скрытую цель “Папочки” — прославление слабой бранью?
  Однако то, что ”Папочка" решил сказать о Мухе, меня не касалось. То, что там говорилось обо мне, было. После благородной манеры, в которой “Сова”, “Жаба", “Крот" высказывались о моих способностях, это было уже чересчур, чтобы такое существо, как “Длинноногий папочка”, холодно отзывалось о нем просто как о “джентльмене высокого гения и ученом человеке”. Настоящий джентльмен! Я сразу принял решение: либо получить письменные извинения от “Длинноногого папочки”, либо заявить об этом вслух.
  Полный этой цели, я огляделся в поисках друга, которому мог бы доверить послание его папочке, и поскольку редактор “Леденца” оказал мне заметные знаки внимания, я, наконец, решил обратиться за помощью в данном случае.
  Я до сих пор не смог объяснить удовлетворительным для моего собственного понимания образом то очень странное выражение лица и манеру поведения, с которыми мистер Крэб слушал меня, когда я излагал ему свой план. Он снова повторил сцену с веревкой от колокольчика и дубинкой и не обошел вниманием утку. В какой-то момент мне показалось, что он действительно намеревался крякнуть. Его припадок, тем не менее, в конце концов утих, как и прежде, и он начал действовать и говорить рационально. Однако он отказался нести картель и, по сути, отговорил меня от его отправки вообще; но был достаточно откровенен, чтобы признать, что “Длинноногий папочка” был позорно неправ - особенно в том, что касалось эпитетов “джентльмен и ученый”.
  Ближе к концу этой беседы с мистером Крэбом, который, казалось, действительно проявлял отеческую заинтересованность в моем благополучии, он предложил мне честно заработать пенни и в то же время укрепить свою репутацию, время от времени играя Томаса Хоука в “Леденце на палочке”.
  Я попросил мистера Крэба сообщить мне, кто такой мистер Томас Хок и как, по-видимому, я должен был его сыграть.
  Тут мистер Крэб снова “сделал большие глаза” (как мы говорим в Германии), но, наконец, оправившись от приступа глубокого изумления, он заверил меня, что употребил слово “Томас Хоук”, чтобы избежать низкопробного словоупотребления “Томми”, но что истинной идеей был Томми Хоук — или томагавк — и что под "игрой в томагавк" он имел в виду снятие скальпов, взбивание бровей и иное использование стада бедолаг—авторов.
  Я заверил своего патрона, что, если это все, я вполне согласен сыграть Томаса Хоука. Вслед за этим мистер Крэб пожелал, чтобы я немедленно израсходовал редактора “Гэд-Флай” в самом яростном стиле, на какой только способен, и как образец моих способностей. Это я тут же сделал в рецензии на оригинальную книгу “Масло Боба", занявшей тридцать шесть страниц “Леденца на палочке”. Я обнаружил, что играть Томаса Хоука, действительно, гораздо менее обременительное занятие, чем сочинять стихи; ибо я полностью придерживался системы, и поэтому мне было легко делать это тщательно и хорошо. Моя практика заключалась в следующем. Я купил на аукционе копии (по дешевке) ”Речей лорда Броэма“, ”Полного собрания сочинений Коббетта“, ”Новой учебной программы по сленгу“, ”Всего искусства пренебрежения“, ”Prentice's Billingsgate“ (фолиантное издание) и "Льюиса Г. Кларка о языке”. Эти произведения я тщательно измельчил чесноком для карри, а затем, откинув кусочки на сито, тщательно отсеял все, что можно было счесть приличным (сущую мелочь); оставив жесткие фразы, которые я бросил в большую жестяную перечницу с продольными отверстиями, чтобы целая фраза могла пройти через нее без существенного ущерба. После этого смесь была готова к употреблению. Когда меня пригласили сыграть Томаса Хоука, я намазал лист дурацкой шапочки белком гусиного яйца; затем, измельчив то, что нужно было просмотреть, так же, как я ранее измельчал книги, — только с большей осторожностью, чтобы отделить каждое слово, — я бросил последние кусочки вместе с первыми, завинтил крышку кастрюли, встряхнул ее и таким образом высыпал смесь на смазанную яйцом дурацкую шапочку, где она и прилипла. Эффект был прекрасен на вид. Это было захватывающе. Действительно, отзывы, которые я собрал об этом простом средстве, никогда не вызывали восхищения и были чудом света. Сначала, из—за застенчивости — результата неопытности — меня немного смутила определенная непоследовательность - некая причудливая атмосфера (как мы говорим во Франции), присущая композиции в целом. Не все фразы подходили, (как мы говорим по-англосаксонски). Многие были довольно кривыми. Некоторые даже были перевернуты вверх тормашками; и не было ни одного из них, который в какой-то мере не пострадал бы с точки зрения эффекта от этого последнего вида несчастного случая, когда он произошел, - за исключением абзацев мистера Льюиса Кларка, которые были настолько энергичными и в целом крепкими, что, казалось, не особенно смущали никакие крайности положения, но выглядели одинаково счастливыми и удовлетворительными, как стоя на голове, так и на пятках.
  Что стало с редактором “Гэд-Флай” после публикации моей критики на его “Нефть боба", определить несколько сложно. Самый разумный вывод состоит в том, что он заплакал до смерти. Во всяком случае, он мгновенно исчез с лица земли, и с тех пор ни один человек не видел даже его призрака.
  Это дело было должным образом улажено, и Фурии были умиротворены, и я сразу же приобрел большое расположение мистера Крэба. Он посвятил меня в свое доверие, дал мне постоянную должность Томаса Хоука из “Леденца на палочке”, а что касается настоящего времени, то он не мог позволить мне получать жалованье, позволяя мне по своему усмотрению пользоваться его советами.
  “Мой дорогой Тингам, ” сказал он мне однажды после обеда, - я уважаю твои способности и люблю тебя как сына. Ты будешь моим наследником. Когда я умру, я завещаю тебе "Леденец на палочке’. Тем временем я сделаю из тебя мужчину — сделаю— при условии, что ты всегда будешь следовать моим советам. Первое, что нужно сделать, это избавиться от старого зануды”.
  — Кабан? — спросил я вопросительно. - Свинья, да? -апер? (как мы говорим по—латыни) —кто?-где?”
  - Твой отец, - сказал он.
  “Именно, — ответил я,- свинья”.
  “ Тебе еще предстоит сколотить состояние, Штучка, - продолжал мистер Крэб, - а этот твой губернатор - как жернов на твоей шее. Мы должны немедленно разделаться с ним. (Тут я вынул свой нож.) “ Мы должны зарезать его, ” продолжал мистер Крэб, “ решительно и навсегда. Он не сделает... он несделает. Если подумать, тебе лучше ударить его, или высечь, или что-нибудь в этом роде”.
  “Что вы скажете, - скромно предположил я, - о том, что я сначала ударил его ногой, потом палкой и в завершение ущипнул за нос?”
  Мистер Крэб несколько мгновений задумчиво смотрел на меня, а затем ответил:
  “ Я думаю, мистер Боб, что то, что вы предлагаете, подошло бы достаточно хорошо — действительно, замечательно хорошо, — то есть в той мере, в какой это возможно, — но парикмахеров чрезвычайно трудно подстричь, и я думаю, в целом, что после проведения Томасу Бобу предлагаемых вами операций было бы целесообразно очернить ему кулаками оба глаза, очень осторожно и основательно, чтобы он никогда больше не видел вас на модных прогулках. Сделав это, я действительно не думаю, что вы сможете сделать что-то еще. Однако с таким же успехом можно было бы пару раз спихнуть его в канаву, а затем передать его в руки полиции. В любое время на следующее утро ты можешь явиться в дежурную часть и поклясться в нападении.
  Я был очень тронут добротой по отношению ко мне лично, проявленной в этом превосходном совете мистера Крэба, и я не преминул воспользоваться им немедленно. Результатом стало то, что я избавился от старого зануды и начал чувствовать себя немного независимым и джентльменским. Однако нехватка денег в течение нескольких недель была источником некоторого дискомфорта; но в конце концов, осторожно задействовав свои два глаза и наблюдая, как обстоят дела прямо у меня под носом, я понял, как это должно быть сделано. Я говорю “вещь” — да будет это замечено, — потому что мне сказали, что по-латыни это rem. Кстати, говоря о латыни, может ли кто—нибудь объяснить мне значение quocunque - или что означает modo?
  Мой план был чрезвычайно прост. Я купил за бесценок шестнадцатую часть “Щелкучей черепахи": — вот и все. Дело было сделано, и я положил деньги в свой кошелек. Конечно, после этого были кое-какие тривиальные договоренности; но они не входили в план. Они были следствием — результатом. Например, я купил ручку, чернила и бумагу и пустил их в бешеную деятельность. Закончив таким образом журнальную статью, я дал ей название “Фоллол", от автора ‘Масла боба”, и добавил к ней ”Гусиный лапша". Однако этот журнал, назвав его “болтовней” в “Ежемесячных уведомлениях корреспондентам”, я перечитал статью “Хей-Диддл-Диддл” Тингама Боба, эсквайра, автора оды “Масло боба”, и редактора “Щелкунчика”. С этой поправкой я снова приложил ее к “Гусиной лапше” и, ожидая ответа, ежедневно публиковал в “Черепахе” шесть колонок того, что может быть называется философским и аналитическим исследованием литературных достоинств "Goosetherumfoodle", а также личного характера редактора "Goosetherumfoodle". В конце недели “Goosetherumfoodle” обнаружила, что по какой-то странной ошибке “перепутала глупую статью, озаглавленную ”Эй,Диддл-Диддл“ и составленную каким-то неизвестным невеждой, с блестящим произведением, аналогичным названием ”работа штуковины Боба, эсквайра, знаменитого автора “Масла Боба”“. ”Goosetherumfoodle" глубоко "сожалеет об этом совершенно естественном происшествии" и, более того, обещает вставить подлинное "Привет Диддл-Диддл" в следующем номере журнала.
  Дело в том, что я думал — я действительно думал — я думал в то время — я думал тогда — и у меня нет причин думать иначе сейчас, — что “Гусиная лапша” действительно совершила ошибку. С самыми лучшими намерениями в мире я никогда не встречал ничего, что допускало бы столько странных ошибок, как “Гусиная лапша”. С того дня мне понравился “Гусиный корм”, и в результате я вскоре проникла во всю глубину его литературных достоинств и не преминула подробно рассказать о них в “Черепахе" при каждом удобном случае. И это следует рассматривать как очень своеобразное совпадение — как одно из тех положительно замечательных совпадений, которые заставляют человека серьезно задуматься, — что именно такая тотальная революция мнений — именно такое полное сближение, (как мы говорим по—французски) - именно такая полная первозданность (если мне будет позволено использовать довольно убедительный термин чокто), как это произошло, за и против, между мной, с одной стороны, и “ ”Гусиная лапша“, с другой стороны, действительно снова произошла, вскоре после этого, и при точно таких же обстоятельствах, в случае со мной и ”Хулиганом“, а также в случае со мной и ”Хум-Драмом".
  Таким образом, благодаря гениальному удару я, наконец, завершил свои триумфы, “положив деньги в свой кошелек”, и таким образом, можно сказать, действительно и справедливо, что началась та блестящая и насыщенная событиями карьера, которая сделала меня знаменитым и которая теперь позволяет мне сказать вместе с Шатобрианом: “Я вошел в историю” - “Я свершил историю”.
  Я действительно “творил историю”. В ту светлую эпоху, о которой я сейчас рассказываю, мои поступки - мои работы - являются достоянием человечества. Они известны всему миру. Поэтому мне нет нужды подробно описывать, как, стремительно взлетев, я стал наследником “Леденца на палочке” — как я объединил этот журнал в “Хум-Драм” - как я снова приобрел “Роуди-Доу”, объединив таким образом три периодических издания — как, наконец, я заключил сделку с единственным оставшимся конкурентом и объединил всю литературу страны в одном великолепном журнале, известном повсюду как
  - Роуди-Доу, Леденец на палочке, Хум-Драм,
   и
   гусиная лапша.
  Да, Я вошел в историю. Моя слава повсеместна. Она простирается до самых отдаленных уголков земли. Вы не можете взять в руки обычную газету, в которой не увидите какого-нибудь намека на бессмертного Тингама Боба. Это мистер Штуковина Боб так сказал, и мистер Штуковина Боб написал это, и мистер Штуковина Боб сделал это. Но я кроток и умираю со смиренным сердцем. В конце концов, что это такое? — это неописуемое нечто, которое люди будут упорно называть “гениальностью”? Я согласен с Буффоном — с Хогартом — в конце концов, это всего лишь усердие.
  Посмотри на меня!—как я трудился — как я трудился - как я писал! О Боги, неужели я не писал? Я не знал слова “легкость”. Днем я сидел за своим письменным столом, а ночью, бледный студент, употреблял полуночное масло. Ты должен был видеть меня — должен. Я наклонился вправо. Я наклонился влево. Я подался вперед. Я откинулся назад. Я сел на спинку стула. Я сидел tete baissée(как это принято в Кикапу), склонив голову поближе к алебастровой странице. И, несмотря на все, я—написал. Сквозь радость и сквозь печаль я—писал. Преодолевая голод и жажду, я —писал. Через хороший отчет и через плохой отчет я—писал. Через солнечный свет и лунный свет я—писал. Что я написал, говорить излишне. Стиль!— вот в чем дело. Я заразился этим от Толстяка Квака —свист!—физз! - и сейчас даю вам его образец.
  OceanofPDF.com
  КАК НАПИСАТЬ СТАТЬЮ о “БЛЭКВУДЕ”
  “Во имя Пророка — инжир!!”
                       — Крик турецкого торговца фигами.
  Полагаю, все слышали обо мне. Меня зовут синьора Психея Зенобия. Я знаю, что это факт. Никто, кроме моих врагов, никогда не называет меня Сьюки Сноббс. Меня уверяли, что Сьюки - это всего лишь вульгарное искажение Psyche, что на хорошем греческом означает “душа” (это я, я вся душа), а иногда и “бабочка”, что последнее значение, несомненно, намекает на мой внешний вид в моем новом малиновом атласном платье с небесно-голубым арабским камзолом, отделкой из зеленых аграфов и семью воланами из оранжевых аурикул. Что касается Сноббса — любой человек, который взглянет на меня, сразу поймет, что моя фамилия не Сноббс. Мисс Табита Тернип распространила это сообщение из чистой зависти. Действительно, Табита Репа! О, маленькая негодница! Но чего мы можем ожидать от репы? Интересно, помнит ли она старую пословицу о “крови из репы” и т.п.? [При первой возможности напомни ей об этом.] [Мем. снова — дерни ее за нос.] На чем я остановился? Ах! Меня заверили, что Сноббс - это просто искаженное имя Зенобии, и что Зенобия была королевой (я тоже. Доктор Манипенни всегда называет меня Королевой Червей), и что Зенобия, как и Психея, хорошая греческая, и что мой отец был “греком”, и что, следовательно, я имею право на наше отчество, которое Зенобия, а ни в коем случае не Сноббс. Никто, кроме Табиты Тернип, не называет меня Сьюки Сноббс. Я синьора Психея Зенобия.
  Как я уже говорил, все слышали обо мне. Я та самая синьора Психея Зенобия, столь справедливо прославленная как секретарь-корреспондент “Филадельфийской, регулярной, биржевой, Чайной, Тотальной, Молодой, Беллетристической, Универсальной, Экспериментальной, библиографической ассоциации, Призванной цивилизовать человечество”. Доктор Манипенни придумал название для нас и говорит, что выбрал его, потому что оно звучит громко, как пустой стаканчик из-под пунша с ромом. (Иногда такой вульгарный мужчина, но он глубокий.) Мы все ставим инициалы общества после своих имен по моде Королевского общества искусств — R. S. A. - S. D. U.K., Общества распространения полезных знаний и т.д. и т.п. Доктор Манипенни говорит, что S. означает "несвежий", а D. U.K. пишется как "утка", (но это не так), что S. D. U.K. означает "Несвежая утка", а не "общество лорда Броэма", — но тогда доктор Манипенни такой странный человек, что я никогда не уверен, говорит ли он мне правду. Во всяком случае, мы всегда добавляем к нашим именам инициалы P. R. E. T. T. Y. B. L. U. E. B. A. T. C. H. — то есть Филадельфийский, Регулярный, Биржевой, Чайный, Тотальный, Молодой, Красавицы, Литераторы, Универсальный, Экспериментальный, Библиографический, Ассоциация, К, Цивилизовать, Человечество — по одной букве в каждом слове, что является решительным улучшением по сравнению с лордом Броэмом. Доктор Манипенни считает, что наши инициалы выдают наш истинный характер, но, хоть убейте, я не понимаю, что он имеет в виду.
  Несмотря на добрые услуги Доктора и напряженные усилия ассоциации привлечь к себе внимание, она не имела большого успеха, пока я не присоединился к ней. Правда в том, что участники придерживались слишком легкомысленного тона обсуждения. Газеты, которые читались каждый субботний вечер, отличались не столько глубиной, сколько шутовством. Все они были вымученными по слогам. Не проводилось никакого исследования первопричин, первых принципов. Не проводилось никакого исследования вообще чего бы то ни было. Не уделялось внимания этому великому моменту, "соответствию вещей”. Короче говоря, такого изящного письма, как это, не было. Все это было низко—очень! Ни глубины, ни начитанности, ни метафизики — ничего такого, что ученые называют духовностью, а необразованные предпочитают клеймить как косность. [Доктор М. говорит, что я должен писать “не могу” с большой буквы "К", но я знаю лучше.]
  Когда я присоединился к обществу, я стремился внедрить лучший стиль мышления и письма, и весь мир знает, насколько мне это удалось. Сейчас в P. R. E. T. T. Y. B. L. U. E. B. A. T. C. H. публикуются такие же хорошие статьи, какие можно найти даже в Блэквуде. Я говорю это, Блэквуд, потому что меня заверили, что лучшие статьи на любую тему можно найти на страницах этого по праву прославленного журнала. Теперь мы принимаем это за нашу модель по всем темам и соответственно быстро привлекаем к себе внимание. И, в конце концов, не так уж трудно написать статью в подлинном стиле Блэквуда, если только правильно подойти к этому делу. Конечно, я не говорю о политических статьях. Все знают, как с ними управляются, с тех пор как доктор Манипенни объяснил это. У мистера Блэквуда есть пара портновских ножниц и три подмастерья, которые ждут от него заказов. Один протягивает ему "Таймс”, другой - “Экзаменатор”, а третий - “Новый сборник сленга Калли”. Мистер Б. просто вырезает и вставляет. Вскоре это делается — ничего, кроме “Экзаменатора”, “Сленг-уанга” и “Таймс”, затем “Таймс”, “Сленг—уанга” и “Экзаменатора”, а затем “Таймс”, “Экзаменатор” и “Сленг-Уанга”.
  Но главное достоинство Журнала заключается в его разнообразных статьях; и лучшие из них подпадают под рубрику "то, что доктор Манипенни называет причудами" (что бы это ни значило) и "то, что все остальные называют интенсивностью". Это тот вид письма, который я давно умею ценить, хотя только после моего последнего визита к мистеру Блэквуду (по поручению общества) я был ознакомлен с точным методом написания. Этот метод очень прост, но не настолько, как политика. Когда я зашел к мистеру Б. и сообщил ему о пожеланиях общества, он принял меня с большой вежливостью, провел в свой кабинет и дал мне ясное объяснение всего процесса.
  “Моя дорогая мадам”, - сказал он, очевидно, пораженный моим величественным видом, потому что на мне было малиновое атласное платье с зелеными аграфами и оранжевые очки auriclas. “ Моя дорогая мадам, - сказал он, - садитесь. Дело обстоит таким образом: во-первых, у вашего писателя интенсивов должны быть очень черные чернила и очень большая ручка с очень тупым пером. И, запомните меня, мисс Психея Зенобия! ” продолжил он после паузы с самой выразительной энергией и торжественностью в манерах. “ Запомните меня! — Эту ручку —никогда—нельзя-чинить! В этом, мадам, заключается секрет, душа интенсивности. Я беру на себя смелость сказать, что ни один человек, каким бы великим гением он ни был, никогда не написал хорошим пером — поймите меня правильно — хорошей статьи. Вы можете считать само собой разумеющимся, что, когда рукопись может быть прочитана, ее никогда не стоит читать. Это ведущий принцип нашей веры, с которым, если вы не можете с готовностью согласиться, наша конференция подходит к концу”.
  Он сделал паузу. Но, конечно, поскольку у меня не было желания прекращать конференцию, я согласился со столь очевидным предложением, истинность которого я с самого начала был достаточно осведомлен. Он казался довольным и продолжал выполнять свои инструкции.
  “С моей стороны может показаться оскорбительным, мисс Психея Зенобия, отсылать вас к какой-либо статье или набору статей в качестве модели или исследования, но, возможно, я также могу привлечь ваше внимание к нескольким случаям. Дай-ка мне посмотреть. Там был ‘Живой мертвец", великолепная вещь! — запись ощущений джентльмена, погребенного до того, как из его тела испустили дух, — полная вкусов, ужаса, сантиментов, метафизики и эрудиции. Вы могли бы поклясться, что писатель родился и вырос в гробу. Затем у нас были "Признания курильщика опиума’ — прекрасно, очень прекрасно! — великолепное воображение, глубокая философия— острые размышления, много огня и ярости и хорошая приправа к решительно непонятному. Это была приятная выдумка, и она восхитительно запала людям в глотки. Они хотели бы сказать, что статью написал Кольридж, но это не так. Она была сочинена моим ручным павианом Джунипером над порцией голландского ромула с водой, "горячей, без сахара". ” (В это я бы вряд ли поверил, если бы это был кто-нибудь, кроме мистера Блэквуда, который заверил меня в этом.] “Затем был "Экспериментатор поневоле", все о джентльмене, которого запекли в духовке, и он вышел оттуда живым и невредимым, хотя, конечно, ему пришлось туго. А потом был ‘Дневник покойного врача’, заслуга которого заключалась в хорошей тираде и равнодушном греческом — оба они относились к происходящему с публикой. А потом был ‘Человек в колоколе’, кстати, газета, мисс Зенобия, которую я не могу в достаточной степени рекомендовать вашему вниманию. Это история молодого человека, который засыпает под звон церковного колокола и просыпается от его похоронного звона. Звук сводит его с ума, и, соответственно, доставая свои планшеты, он записывает свои ощущения. В конце концов, ощущения - великая вещь. Если вы когда-нибудь утонете или будете повешены, обязательно запишите свои ощущения — они обойдутся вам в десять гиней за лист. Если вы хотите писать убедительно, мисс Зенобия, обращайте пристальное внимание на ощущения.
  - Это я непременно сделаю, мистер Блэквуд, - сказал я.
  “Хорошо!” - ответил он. “Я вижу, ты ученица по душе мне. Но я должен посвятить вас в детали, необходимые для создания того, что можно назвать подлинным изделием из Черного дерева сенсационного качества — такого, которое, как вы понимаете, я считаю наилучшим для всех целей.
  “Первое, что требуется, - это попасть в такую переделку, в какую еще никто не попадал. Например, духовка — это был хороший удар. Но если у вас под рукой нет духовки или большого колокола, и если вы не можете удобно выпасть из воздушного шара, или быть поглощенным землетрясением, или прочно застрять в дымоходе, вам придется довольствоваться простым воображением какого-нибудь подобного несчастного случая. Я бы предпочел, однако, чтобы у вас были фактические факты, подтверждающие это. Ничто так хорошо не помогает воображению, как экспериментальное знание рассматриваемого вопроса. ”Правда странна", знаете ли, "страннее вымысла" — к тому же она больше соответствует цели ".
  Тут я заверила его, что у меня есть пара превосходных подвязок, и я немедленно пойду и повешусь.
  “Хорошо!” - ответил он, - "Сделайте это; хотя повешение — это несколько банально. Возможно, вы могли бы поступить лучше. Прими дозу таблеток Брандрета, а затем поделись с нами своими ощущениями. Однако мои инструкции одинаково применимы к любым злоключениям, и по дороге домой вы легко можете получить удар по голове, или попасть под омнибус, или быть укушенным бешеной собакой, или утонуть в канаве. Но продолжим.
  Определившись со своей темой, вы должны затем обдумать тон или манеру вашего повествования. Есть тон дидактический, тон восторженный, тон естественный — все достаточно банально. Но есть еще тон лаконичный, или краткий, который в последнее время широко вошел в обиход. Оно состоит из коротких предложений. Как-то так: не может быть слишком кратким. Не может быть слишком резким. Всегда точка. И никогда абзац.
  Затем появляется повышенный тон, рассеянный и междометный. Некоторые из наших лучших романистов покровительствуют этому тону. Все слова должны вращаться, как жужжащий волчок, и издавать очень похожий звук, который замечательно соответствует смыслу. Это лучший из всех возможных стилей, когда писатель слишком торопится подумать.
  “Метафизический тон тоже хорош. Если вы знаете какие-нибудь громкие слова, это ваш шанс их произнести. Поговорите об ионической и элеатской школах — об Архите, Горгии и Алкмеоне. Скажите что-нибудь об объективности и субъективности. Обязательно оскорбите человека по имени Локк. Задирайте нос от вещей в целом, и если вы проговорились о чем-то слишком абсурдном, вам не нужно утруждать себя вычеркиванием этого, а просто добавьте сноску и скажите, что за вышеупомянутое глубокое наблюдение вы обязаны ‘Критике повторного развития’ или ‘Метафизике и основам нотной грамоты’. Это выглядело бы эрудированным и—и—и откровенным.
  “Есть множество других тонов, не менее известных, но я упомяну еще только два — тон трансцендентный и тон гетерогенный. Достоинство первого состоит в том, что он видит природу дел гораздо дальше, чем кто-либо другой. Это второе зрение очень эффективно при правильном управлении. Небольшое прочтение ‘Циферблата’ поможет вам проделать отличный путь. В данном случае избегайте громких слов; делайте их как можно мельче и пишите вверх ногами. Просмотрите стихи Ченнинга и процитируйте то, что он говорит о ‘толстом маленьком человеке с обманчивой демонстрацией Своих Возможностей’. Добавьте что-нибудь о Божественном Единстве. Ни слова не говори об Адской Двойственности. Прежде всего, изучай намеки. Намекай на все - ничего не утверждай. Если вам хочется сказать ‘хлеб с маслом’, ни в коем случае не говорите этого прямо. Вы можете сказать все, что угодно, и все, что приближается к ‘хлебу с маслом’. Вы можете намекать на гречневый пирог или даже зайти так далеко, что намекнете на овсяную кашу, но если вы на самом деле имеете в виду хлеб с маслом, будьте осторожны, моя дорогая мисс Психея, ни в коем случае не говорите ”хлеб с маслом"!
  Я заверила его, что никогда в жизни больше этого не повторю. Он поцеловал меня и продолжил:
  Что касается разнородного тона, то это просто разумная смесь в равных пропорциях всех других тонов в мире, и, следовательно, она состоит из всего глубокого, величественного, странного, пикантного, уместного и красивого.
  “ Давайте предположим, что теперь вы определились со своими происшествиями и тоном. Самая важная часть — фактически, душа всего бизнеса, которой еще предстоит заняться, — я имею в виду заправку. Не следует предполагать, что леди или джентльмен вели жизнь книжного червя. И все же прежде всего необходимо, чтобы ваша статья производила впечатление эрудиции или, по крайней мере, свидетельствовала об обширном общем чтении. Теперь я подскажу вам, как выполнить этот пункт. Смотрите сюда!” (достает три или четыре невзрачных тома и открывает их наугад). “Окинув взглядом практически любую страницу любой книги в мире, вы сможете сразу уловить множество маленьких обрывков либо учености, либо бель-эспритизма, которые как раз подходят для придания пикантности статье Blackwood. Вы могли бы также записать некоторые из них, пока я буду вам их читать. Я выделю два раздела: во-первых, пикантные факты для составления сравнений, и, во-вторых, пикантные выражения, которые будут использоваться по мере необходимости. Пиши сейчас же!” — и я написал так, как он диктовал.
  “PКОЛИЧЕСТВО FДЕЙСТВУЕТ ДЛЯ SИМИЛЕЙ. ‘Первоначально было всего три музы — Мелета, Мнема, Аде— медитация, воспоминание и пение’. Вы можете многое сказать об этом маленьком факте, если правильно поработаете. Видите ли, это не общеизвестно и выглядит изученным. Вы должны быть осторожны и преподнести вещь с откровенным импровизационным видом.
  “ Снова. ‘Река Алфей прошла под морем и вышла, не причинив вреда чистоте своих вод’. Это, конечно, довольно несвежее блюдо, но, если его правильно заправить и подать на стол, оно будет выглядеть таким же свежим, как всегда.
  “ Вот кое-что получше. ‘Некоторым людям кажется, что персидский ирис обладает сладким и очень сильным ароматом, в то время как другим он совершенно не имеет запаха’. Это прекрасно и очень деликатно! Немного поверните его, и он сотворит чудо. У нас будет что-нибудь еще из ботанической линейки. Ничто не записывается так хорошо, особенно с помощью небольшого количества латыни. Пишите!
  “Эпидендрум Flos Aerisс Явы имеет очень красивый цветок и будет жить, если его вырвать с корнем. Местные жители подвешивают его на шнуре к потолку и годами наслаждаются его ароматом’. Это превосходно! Для сравнения хватит. Теперь перейдем к пикантным выражениям.
  “PКОЛИЧЕСТВЕННЫЕ EВЫРАЖЕНИЯ. -Достопочтенный китайский роман "Цзюй-Киао-Ли". Хорошо! Ловко произнося эти несколько слов, вы продемонстрируете свое близкое знакомство с языком и литературой Китая. С его помощью вы можете обойтись либо без арабского, либо без санскрита, либо без чикасо. Однако без испанского, итальянского, немецкого, латыни и греческого не обойтись. Я должен показать вам небольшой образец каждого из них. Подойдет любой фрагмент, потому что вы должны полагаться на свою изобретательность, чтобы он вписался в вашу статью. Теперь пишите!
  “‘Aussi tendre que Zaire’—as tender as Zaire-French. Намекает на частое повторение фразы "нежность Заира" во французской трагедии с таким названием. Правильно представленный, он покажет не только ваше знание языка, но и вашу общую начитанность и остроумие. Вы можете сказать, например, что курица, которую вы ели (напишите статью о том, как вы подавились куриной костью), была не совсем австралийско-заирской. Пиши!
  ‘Van muerte tan escondida,
       Que no te sienta venir,
   Porque el plazer del morir,
       No mestorne a dar la vida.’
  “ Это по—испански - из Мигеля де Сервантеса. ‘Приди скорее, о смерть! но будь уверен, не дай мне увидеть, как ты приближаешься, иначе удовольствие, которое я испытаю при твоем появлении, к несчастью, вернет меня к жизни. Вы можете вставить это вскользь, когда будете в последних муках бороться с куриной костью. Пишите!
  ‘Il pover ‘huomo che non se’n era accorto,
   Andava combattendo, e era morto.‘
  “ Как вы понимаете, это по—итальянски - из Ариосто. Это означает, что великий герой в пылу боя, не понимая, что он был справедливо убит, продолжал доблестно сражаться, каким бы мертвым он ни был. Применение этого к вашему собственному случаю очевидно - ибо я надеюсь, мисс Психея, что вы не будете пренебрегать пинками в течение по крайней мере полутора часов после того, как вас насмерть подавят этой куриной костью. Пожалуйста, пишите!
  ‘Und sterb’ich doch, no sterb’ich denn
   Durch sie—durch sie!’’
  “ Это по—немецки - из Шиллера. ‘И если я умру, по крайней мере, я умру — за тебя - за тебя!’ Здесь ясно, что вы обращаетесь к причине вашей катастрофы - курице. В самом деле, хотел бы я знать, какой здравомыслящий джентльмен (или леди тоже) не умер бы ради хорошо откормленного каплуна правильной молуккской породы, фаршированного каперсами и грибами и поданного в салатнице с апельсиновым желе в мозаичном виде. Пишите! (Вы можете купить их таким образом у Тортони) — Напишите, пожалуйста!
  “Вот милая маленькая латинская фраза, к тому же редкая (нельзя быть слишком разборчивым или кратким в своей латыни, это становится таким распространенным явлением — ignoratio elenchi. Он совершил невежество, то есть он понял слова вашего предложения, но не саму идею. Видите ли, этот человек был дураком. Какой-то бедняга, к которому вы обращаетесь, давясь куриной костью, и который поэтому не совсем понял, о чем вы говорите. Бросьте невежество эленчи ему в зубы, и вы сразу же уничтожите его. Если он осмелится ответить, вы можете сказать ему из Лукана (вот оно), что речи - это просто anemonae verborum, анемоновые слова. Анемон обладает большим блеском, но запаха не имеет. Или, если он начнет бушевать, вы можете обрушиться на него с "insomnia Jovis", "грезами о Юпитере" — фраза, которую Силий Италик (смотрите Здесь!) применяет к напыщенным мыслям. Это наверняка ранит его в самое сердце. Ему ничего не остается, как перевернуться и умереть. Не будете ли вы так любезны написать?
  “В греческом у нас должно быть что—нибудь красивое - например, из Демосфена. Ανερο φευων και παλιν μαχεσεται. [Анер о фьюгоен кай палин макесетай.] На Худибрасе есть довольно хороший перевод этого слова—
  "Ибо тот, кто улетает, может снова сражаться,
   Чего тот, кто убит, никогда не сможет сделать".
  В статье Blackwood ничто не создает такого великолепного шоу, как ваш греческий. В самих буквах чувствуется глубина. Только обратите внимание, мадам, на проницательный взгляд этого Эпсилона! Этому Фи определенно следовало бы стать епископом! Был ли когда-нибудь парень умнее этого Омикрона? Просто поразите этого Тау! Короче говоря, нет ничего лучше греческого для обозначения настоящей сенсационной статьи. В данном случае ваше заявление - самая очевидная вещь в мире. Огласите предложение громким ругательством в виде ультиматума этому ни на что не годному тупоголовому негодяю, который не смог понять ваш простой английский по отношению к куриной косточке. Он поймет намек и уйдет, можете на это положиться.
  Это были все инструкции, которые мистер Б. мог дать мне по рассматриваемой теме, но я чувствовал, что их будет вполне достаточно. Наконец я смог написать настоящую статью о Блэквуде и решил сделать это немедленно. Прощаясь со мной, мистер Б. сделал предложение о покупке газеты, когда она будет написана; но так как он мог предложить мне только пятьдесят гиней за лист, я подумал, что лучше предоставить ее нашему обществу, чем жертвовать ею за столь ничтожную сумму. Однако, несмотря на эту скупость, джентльмен проявил свое уважение ко мне во всех других отношениях и действительно обращался со мной с величайшей вежливостью. Его прощальные слова произвели глубокое впечатление на мое сердце, и я надеюсь, что всегда буду вспоминать их с благодарностью.
  “Моя дорогая мисс Зенобия, ” сказал он со слезами на глазах, - могу ли я сделать что-нибудь еще, чтобы способствовать успеху вашего похвального предприятия? Дайте мне поразмыслить! Вполне возможно, что вы не сможете, как только это будет удобно, дать себя утопить, или— подавиться куриной костью, или... или повеситься, или... быть укушенным — но останьтесь! Теперь, когда я думаю об этом, во дворе есть пара превосходных бульдогов — отличные ребята, уверяю вас, свирепые и все такое — действительно, как раз то, что нужно за ваши деньги — они съедят вас, ушную раковину и все остальное, меньше чем за пять минут (вот мои часы!) — и тогда только подумайте об ощущениях! Сюда! Я говорю—Том!—Питер!— Дик, ты негодяй! — выпусти их!” — но поскольку я действительно очень спешил и у меня не было ни минуты свободной, я был неохотно вынужден ускорить свой отъезд и, соответственно, сразу же откланялся — несколько более резко, признаю, чем в противном случае позволила бы строгая вежливость.
  После расставания с мистером Блэквудом моей главной целью было немедленно попасть в какое-нибудь затруднительное положение, следуя его совету, и с этой целью я провел большую часть дня, бродя по Эдинбургу в поисках отчаянных приключений — приключений, соответствующих силе моих чувств и соответствующих обширному характеру статьи, которую я намеревался написать. В этой экскурсии меня сопровождали слуга-негр Помпей и моя маленькая комнатная собачка Диана, которую я привез с собой из Филадельфии. Однако только ближе к вечеру я полностью преуспел в своем нелегком начинании. Затем произошло важное событие, сутью и результатом которого является следующая статья Blackwood, выдержанная в разнородном тоне.
  OceanofPDF.com
  ЗАТРУДНИТЕЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
  Какой случай, добрая леди, лишил вас такого счастья? —COMUS.
  Был тихий полдень, когда я прогуливался по прекрасному городу Эдина. Беспорядок и суета на улицах были ужасными. Мужчины разговаривали. Женщины кричали. Дети задыхались. Свиньи свистели. Телеги грохотали. Быки мычали. Коровы мычали. Лошади ржали. Кошек они катали по-кошачьи. Собак они танцевали. Танцевали! Могло ли это тогда быть возможным? Танцевали! Увы, подумал я, дни моих танцев прошли! Так бывает всегда. Какое множество мрачных воспоминаний время от времени будет пробуждаться в уме гения и одаренного воображением созерцателя, особенно гения, обреченного на вечное, и нескончаемое, и, можно сказать, непрекращающееся — да, непрекращающееся, горькое, изматывающее, тревожащее и, если мне будет позволено выразиться, очень тревожащее влияние безмятежного, и богоподобного, и небесного, и возвышенного, и возвышенно—очищающего воздействия того, что по праву можно назвать самым завидным, самым поистине завидным — нет! самая великодушно прекрасная, самая восхитительно неземная и, так сказать, самая прелестная (если мне позволено употребить столь смелое выражение) вещь (простите меня, любезный читатель!) в мире — но я всегда ведусь на поводу у своих чувств. В таком сознании, повторяю, какое множество воспоминаний пробуждается из-за пустяка! Собаки танцевали! Я — я не мог! Они резвились — я плакал. Они прыгали — я громко рыдала. Трогательные обстоятельства! что не может не вызвать в памяти читателя классической литературы тот изысканный пассаж о соответствии вещей, который можно найти в начале третьего тома этого замечательного и почтенного китайского романа "Джо-Го-Слоу".
  Во время моей одинокой прогулки по городу у меня было два скромных, но верных спутника. Диана, мой пудель! милейшее из созданий! У нее было много волос, закрывавших единственный глаз, и голубая лента, модно повязанная вокруг шеи. Диана была не более пяти дюймов в высоту, но ее голова была несколько больше туловища, а хвост, обрезанный слишком близко, придавал интересному животному вид оскорбленной невинности, что делало ее всеобщей любимицей.
  И Помпей, мой негритенок! — милый Помпей! как мне тебя забыть? Я взял Помпея за руку. В нем было три фута роста (я люблю быть разборчивым) и около семидесяти или, возможно, восьмидесяти лет. У него были кривые ноги, и он был тучным. Его рот нельзя было назвать маленьким, а уши - короткими. Однако его зубы были подобны жемчужинам, а большие, наполненные слезами глаза были восхитительно белыми. Природа не наделила его шеей и поместила лодыжки (как обычно у представителей этой расы) посередине верхней части ступней. Он был одет с поразительной простотой. Единственной его одеждой были чулки высотой в девять дюймов и почти новое серое пальто, которое раньше находилось на службе у высокого, статного и прославленного доктора Манипенни. Это было хорошее пальто. Оно было хорошего покроя. Оно было хорошо сшито. Пальто было почти новым. Помпей поднял его из грязи обеими руками.
  В нашей группе было три человека, и двое из них уже были предметом замечаний. Был и третий — этим человеком был я. Я синьора Психея Зенобия. Я не Сьюки Сноббс. Моя внешность внушительна. В тот памятный день, о котором я рассказываю, я была одета в малиновое атласное платье с небесно-голубой арабской накидкой. А платье было отделано зеленой аграфой и семью изящными воланами из оранжевой ушной раковины. Таким образом, я была третьей в группе. Там был пудель. Был Помпей. Был я. Нас было трое. Поэтому говорят, что изначально было всего три Фурии — Мелти, Нимми и Хетти — Медитации, Памяти и Игры на скрипке.
  Опираясь на руку доблестного Помпея и сопровождаемый на почтительном расстоянии Дианой, я шел по одной из многолюдных и очень приятных улиц ныне опустевшей Эдины. Внезапно моему взору предстала церковь — готический собор - огромный, почтенный, с высоким шпилем, уходящим в небо. Что за безумие овладело мной сейчас? Почему я бросился навстречу своей судьбе? Меня охватило неудержимое желание взобраться на головокружительную вершину, а затем обозреть необъятные просторы города. Дверь собора была приглашающе открыта. Моя судьба восторжествовала. Я вошел под зловещую арку. Где же тогда был мой ангел—хранитель? - если такие ангелы действительно существуют. Если! Удручающее односложное! какой мир тайны, и смысла, и сомнений, и неуверенности заключен в двух твоих письмах! Я вошел под зловещую арку! Я вошел; и, не повредив своих оранжевых ушных раковин, я прошел под порталом и оказался в вестибюле. Так, говорят, Альфред перешел огромную реку, невредимый и незамутненный, под водой.
  Я думал, у лестницы никогда не будет конца. Круг! Да, они поднимались по кругу, и по кругу, и по кругу, и по кругу, и по кругу, и по кругу, и по кругу, и по кругу, пока я не смог удержаться от предположения, что вместе с проницательным Помпеем, на поддерживающую руку которого я опирался со всей уверенностью ранней привязанности, — я не мог удержаться от предположения, что верхний конец непрерывной винтовой лестницы был случайно или, возможно, намеренно отодвинут. Я остановился перевести дух, а тем временем произошел несчастный случай слишком важного характера с моральной, а также с метафизической точки зрения, чтобы его можно было оставить без внимания. Мне показалось — на самом деле я был вполне уверен в этом факте — что я не мог ошибиться — нет! Несколько мгновений я внимательно и с тревогой наблюдал за движениями моей Дианы — я говорю, что не мог ошибиться — Диана почуяла неладное! Я сразу обратил внимание Помпея на этот предмет, и он— он согласился со мной. После этого больше не оставалось места для сомнений. Крысу почуяла Диана. Небеса! забуду ли я когда-нибудь сильное волнение момента? Увы! что такое хваленый интеллект человека? Крыса! — она была там, то есть где—то была. Диана почуяла неладное. Я— я не могла! Так, говорят, что прусская Изида обладает для некоторых людей сладким и очень сильным ароматом, в то время как для других она совершенно лишена запаха.
  Лестница была преодолена, и теперь между нами и вершиной оставалось всего три или четыре ступеньки наверх. Мы все еще поднимались, и теперь остался всего один шаг. Один шаг! Один маленький, очень маленький шаг! От одной такой маленькой ступеньки на великой лестнице человеческой жизни зависит огромная сумма человеческого счастья или несчастья! Я подумал о себе, потом о Помпее, а потом о таинственной и необъяснимой судьбе, которая окружала нас. Я подумал о Помпее!— увы, я подумал о любви! Я подумал о многих своих ложных шагах, которые были предприняты и могут быть предприняты снова. Я решил быть более осторожным, более сдержанным. Я выпустил руку Помпея и без его помощи преодолел последнюю оставшуюся ступеньку и оказался в зале колокольни. Мой пудель немедленно последовал за мной. Помпей остался один. Я стоял наверху лестницы и поощрял его подниматься. Он протянул мне руку и, к сожалению, при этом был вынужден отказаться от своей твердой хватки за пальто. Неужели боги никогда не прекратят свое преследование? Пальто сброшено, и Помпей наступил одной ногой на длинную и волочащуюся юбку пальто. Он споткнулся и упал - это последствие было неизбежно. Он упал вперед и, ударив меня своей проклятой головой прямо в — в грудь, швырнул меня вниз головой вместе с собой на твердый, грязный и отвратительный пол колокольни. Но моя месть была верной, внезапной и полной. Яростно схватив его обеими руками за шерсть, я вырвал огромное количество черной, хрустящей и вьющейся материи и отбросил ее от себя со всяческим проявлением презрения. Он упал среди канатов колокольни и остался там. Помпей встал, не сказав ни слова. Но он жалобно посмотрел на меня своими большими глазами и — вздохнул. О Боги, этот вздох! Это запало мне в сердце. А волосы — шерсть! Если бы я мог дотянуться до этой шерсти, я бы омыл их своими слезами в знак сожаления. Но увы! теперь он был далеко за пределами моей досягаемости. Когда он болтался на веревках колокола, мне показалось, что он живой. Мне показалось, что он встал дыбом от негодования. Так, говорят, что Flos Aeris с острова Ява - прекрасный цветок, который будет жить, если его вырвать с корнем. Местные жители подвешивают его на шнуре к потолку и годами наслаждаются его ароматом.
  Теперь наша ссора была улажена, и мы оглядели комнату в поисках отверстия, через которое можно было бы обозревать город Эдина. Окон там не было. Единственный источник света, проникавший в мрачную комнату, исходил из квадратного отверстия диаметром около фута на высоте около семи футов от пола. Но на что не подействует энергия истинного гения? Я решил вскарабкаться к этой дыре. Напротив отверстия, рядом с ним, стояло огромное количество колес, шестерен и других каббалистических механизмов; а через отверстие проходил железный стержень от механизма. Между колесами и стеной, где находилась дыра, едва хватало места для моего тела, но я был в отчаянии и полон решимости продолжать. Я подозвал Помпея к себе.
  “ Ты видишь это отверстие, Помпей. Я хочу заглянуть в него. Ты встанешь здесь, прямо под отверстием — вот так. А теперь протяни одну из своих рук, Помпей, и позволь мне наступить на нее — вот так. Теперь другую руку, Помпей, и с ее помощью я заберусь тебе на плечи.
  Он сделал все, что я пожелал, и, встав, я обнаружил, что могу легко просунуть голову и шею в отверстие. Перспектива была великолепной. Ничто не могло быть более великолепным. Я просто задержался на мгновение, чтобы попросить Диану вести себя прилично и заверить Помпея, что буду внимателен и как можно легче лягу на его плечи. Я сказал ему, что буду бережно относиться к его чувствам — осси нежнее бифштекса. Отдав должное моему верному другу, я с большим рвением и энтузиазмом предался наслаждению сценой, которая так услужливо раскинулась перед моими глазами.
  Однако на эту тему я воздержусь распространяться. Я не буду описывать город Эдинбург. Каждый бывал в городе Эдинбурге. Каждый бывал в Эдинбурге — классической Эдине. Я ограничусь важными подробностями моего собственного прискорбного приключения. В какой-то мере удовлетворив свое любопытство относительно размеров, положения и общего вида города, я получил свободное время, чтобы осмотреть церковь, в которой я находился, и изящную архитектуру шпиля. Я заметил, что отверстие, в которое я просунул голову, было отверстием в циферблате гигантских часов и, должно быть, выглядело с улицы как большая замочная скважина, какие мы видим на циферблатах французских часов. Без сомнения, истинная цель состояла в том, чтобы приспособить руку обслуживающего персонала для регулировки, при необходимости, стрелок часов изнутри. Я также с удивлением отметил огромные размеры этих рук, самая длинная из которых не могла быть меньше десяти футов в длину, а самая широкая - восьми или девяти дюймов в ширину. По-видимому, они были сделаны из прочной стали, и их края казались острыми. Обратив внимание на эти и некоторые другие детали, я снова обратил свой взор на великолепную перспективу внизу и вскоре погрузился в созерцание.
  От этого, через несколько минут, меня разбудил голос Помпея, который заявил, что больше не может этого выносить, и попросил меня быть столь любезным, чтобы спуститься вниз. Это было неразумно, и я сказал ему об этом в довольно длинной речи. Он ответил, но с явным непониманием моих идей по этому поводу. Соответственно, я разозлился и сказал ему простыми словами, что он дурак, что он совершил невежественный поступок, зажмурив глаза, что его представления были просто бессонницей, а его слова немногим лучше, чем неприязненная шутка. Казалось, это его удовлетворило, и я вернулся к своим размышлениям.
  Прошло, наверное, полчаса после этой ссоры, когда, когда я был глубоко поглощен открывающимся передо мной небесным пейзажем, я вздрогнул от чего-то очень холодного, что слегка надавило мне на затылок. Излишне говорить, что я почувствовал невыразимую тревогу. Я знал, что Помпей находится у меня под ногами, а Диана, согласно моим четким указаниям, сидит на задних лапах в самом дальнем углу комнаты. Что бы это могло быть? Увы! Но я слишком скоро это обнаружил. Осторожно повернув голову набок, я, к своему крайнему ужасу, увидел, что огромная, сверкающая, похожая на ятаган минутная стрелка часов в ходе своего часового оборота опустилась мне на шею. Я знал, что нельзя терять ни секунды. Я сразу же отстранился - но было слишком поздно. У меня не было ни малейшего шанса просунуть голову в пасть той ужасной ловушки, в которую она была так справедливо поймана и которая становилась все уже и уже со скоростью, слишком ужасной, чтобы ее можно было себе представить. Агонию этого момента невозможно себе представить. Я вскинул руки и изо всех сил попытался поднять тяжелую железную перекладину. С таким же успехом я мог попытаться поднять сам собор. Он опускался все ниже, все ниже, все ближе. Я звал Помпея на помощь, но он сказал, что я задел его чувства, назвав его “невежественным старым косоглазым”. Я крикнул Диане, но она сказала только “вау-вау-вау” и что я сказал ей “ни в коем случае не высовываться из-за угла”. Таким образом, я не мог ожидать облегчения от своих коллег.
  Тем временем тяжеловесная и ужасающая Коса Времени (ибо теперь я понял буквальный смысл этой классической фразы) не остановилась и вряд ли остановится в своем движении. Он опускался все ниже и ниже. Он уже погрузил свой острый край на целый дюйм в мою плоть, и мои ощущения стали нечеткими и спутанными. В одно время я воображал себя в Филадельфии с величественным доктором Манипенни, в другое - в задней гостиной мистера Блэквуда, получающим его бесценные инструкции. И тогда снова сладостное воспоминание о лучших и прежних временах нахлынуло на меня, и я подумал о том счастливом периоде, когда мир не был сплошной пустыней, а Помпеи не совсем жестокими.
  Тиканье механизма забавляло меня. Говорю, забавляло, потому что теперь мои ощущения граничили с совершенным счастьем, и самые незначительные обстоятельства доставляли мне удовольствие. Вечный щелк-клак, щелк-клак, щелк-клак часов был самой мелодичной музыкой в моих ушах, и иногда мне даже вспоминались изящные проповеднические речи доктора Оллапода. Затем появились большие цифры на циферблате — какими умными, какими интеллектуальными они все выглядели! И вскоре они принялись танцевать мазурку, и я думаю, что, к моему наибольшему удовлетворению, именно фигура V. исполнила ее. Очевидно, она была дамой с хорошим воспитанием. Никакой вашей развязности, и вообще ничего неделикатного в ее движениях. Она исполнила восхитительный пируэт, крутанувшись на макушке. Я сделал попытку подать ей стул, так как увидел, что она, казалось, устала от своих усилий — и только тогда я полностью осознал свое плачевное положение. Действительно, плачевное! Прут на два дюйма вонзился мне в шею. Я возбудился от ощущения невыносимой боли. Я молился о смерти и в минуту агонии не мог удержаться, чтобы не повторить эти изысканные стихи поэта Мигеля Де Сервантеса:
  Вэнни Бюрен, тан эскондида,
   Не спрашивай о тех, кто любит
   свинину и удовольствие, делли морри,
   Номми, торни, дэрри, уидди!
  Но теперь представился новый ужас, и его действительно было достаточно, чтобы потрясти самые крепкие нервы. Мои глаза от жестокого давления машины буквально вылезали из орбит. Пока я размышлял, как бы мне обойтись без них, одна из них действительно выпала у меня из головы и, скатившись по крутому склону колокольни, застряла в водосточном желобе, который проходил по карнизу главного здания. Потеря глаза была вызвана не столько наглым видом независимости и презрения, с которым он смотрел на меня после того, как его вытащили. Оно лежало в канаве прямо у меня под носом, и вид, который оно придавало себе, был бы смешон, если бы не был отвратителен. Такого подмигивания раньше никто не видел. Такое поведение моего глаза в канаве было не только раздражающим из-за его явной наглости и постыдной неблагодарности, но и чрезвычайно неудобным из-за симпатии, которая всегда существует между двумя глазами одной и той же головы, как бы далеко они ни находились друг от друга. Я был вынужден, в некотором роде, подмигивать и моргать, хотел я того или нет, в точном согласии с подлой штукой, которая лежала прямо у меня под носом. Однако вскоре я почувствовал облегчение, увидев, что у него выпал другой глаз. Падая, он двигался в том же направлении (возможно, по согласованному плану), что и его товарищ. Оба выкатились из канавы вместе, и, по правде говоря, я был очень рад избавиться от них.
  Теперь стержень вошел в мою шею на глубину четырех с половиной дюймов, и оставалось лишь немного кожи, которую можно было прорезать. Мои ощущения были полны счастья, ибо я чувствовал, что самое большее через несколько минут я освобожусь от своего неприятного положения. И в этом ожидании я нисколько не обманулся. Ровно в двадцать пять минут шестого пополудни огромная минутная стрелка продвинулась в своем ужасном вращении достаточно далеко, чтобы перерезать то немногое, что осталось от моей шеи. Мне не было жаль видеть, как голова, доставившая мне столько смущения, наконец окончательно отделилась от моего тела. Сначала он скатился по стене колокольни, затем на несколько секунд задержался в водосточной канаве, а затем, нырнув, выбрался на середину улицы.
  Я откровенно признаюсь, что мои чувства были сейчас самого необычного - нет, самого таинственного, самого сбивающего с толку и непостижимого характера. Мои чувства были здесь и там в один и тот же момент. В какой-то момент я вообразил своей головой, что я, голова, и есть настоящая синьора Психея Зенобия, а в другой раз я был убежден, что я, тело, и есть настоящая личность. Чтобы прояснить свои мысли по этому поводу, я нащупал в кармане табакерку, но, достав ее и попытавшись обычным способом воспользоваться щепоткой ее благодарного содержимого, я немедленно осознал свой особый недостаток и тут же швырнул табакерку себе в голову. Оно с большим удовлетворением откусило щепотку и благодарно улыбнулось мне в ответ. Вскоре после этого оно произнесло речь, которую я мог слышать, но смутно, не имея ушей. Однако я собрал достаточно информации, чтобы понять, что оно было поражено моим желанием остаться в живых при таких обстоятельствах. В заключительных предложениях оно процитировало благородные слова Ариосто —
  Я поверю в то, что ты не сера корти
   И буду сражаться с тенти эрри морти;
  таким образом, я сравниваю себя с героем, который в пылу боя, не осознавая, что он мертв, продолжал сражаться с неугасимой доблестью. Теперь ничто не могло помешать мне спуститься с моего возвышения, что я и сделал. Что Помпей увидел такого необычного в моей внешности, я так и не смог выяснить. Парень открыл рот от уха до уха и закрыл оба глаза, как будто пытался расколоть орехи между веками. Наконец, сбросив пальто, он одним прыжком взбежал по лестнице и исчез. Я бросил вслед негодяю эти яростные слова Демосфена —
  Эндрю О'Флегетон, ты действительно спешишь улететь,
  а потом повернулся к возлюбленной моего сердца, к одноглазой! лохматой Диане. Увы! что за ужасное видение предстало моим глазам? Это была крыса, которую я видел, забравшейся в свою нору? Это обглоданные кости маленького ангела, которого безжалостно сожрало чудовище? О боги! и что я вижу — это ушедший дух, тень, призрак моего любимого щенка, которого я вижу сидящим с такой меланхоличной грацией в углу? Слушайте! ибо она говорит, и, о небеса! это на немецком Шиллера —
  “Не стабби дук, так стабби дун
   Дук Ше! дук ше!”
  Увы! и не слишком ли правдивы ее слова?
  — И если я умру, то, по крайней мере, я умру
   Ради тебя.
  Милое создание! она тоже пожертвовала собой ради меня. Без собак, без негров, без головы, что теперь остается несчастной синьоре Психее Зенобии? Увы — ничего! Я сделал.
  OceanofPDF.com
  МИСТИФИКАЦИЯ
  Слид, если это твои “пассадос” и “монтантес”, я ничего из них не возьму.
                       — НЭД КНОУЛЗ.
  Барон Рицнер фон Юнг был знатной венгерской семьей, каждый член которой (по крайней мере, в древности, насколько позволяют судить определенные записи) был более или менее примечателен тем или иным талантом — большинство тем видом гротеска, концепцию которого Тик, отпрыск дома, представил яркими, хотя и далеко не самыми яркими примерами. Мое знакомство с Ритцнером началось в великолепном замке Юнг, куда меня забросила череда забавных приключений, не подлежащих огласке, в летние месяцы 18— года. Здесь я добился расположения в его глазах, а здесь, с несколько большим трудом, получил частичное представление о его ментальном устройстве. Позднее это понимание стало более ясным, поскольку близость, которая поначалу позволяла это, стала более тесной; и когда после трехлетней разлуки мы встретились в г.Н., я знал все, что было необходимо знать о характере барона Ритцнера фон Юнга.
  Я помню гул любопытства, который его появление вызвало на территории колледжа в ночь на двадцать пятое июня. Я помню еще более отчетливо, что, хотя все стороны с первого взгляда называли его “самым замечательным человеком в мире”, никто не предпринял никакой попытки высказать его мнение. То, что он был уникален, казалось настолько неоспоримым, что было сочтено дерзким спрашивать, в чем заключалась эта уникальность. Но, оставляя пока этот вопрос, я просто замечу, что с первого момента своего переступания границ университета он начал оказывать на привычки, манеры, личности, кошельки и склонности всего окружавшего его сообщества влияние самое обширное и деспотическое, но в то же время самое неопределенное и совершенно необъяснимое. Таким образом, краткий период его пребывания в университете образует эпоху в его анналах и характеризуется всеми классами людей, относящимися к университету или зависящими от него, как “та самая экстраординарная эпоха, сформировавшая господство барона Ритцнера фон Юнга”.
  По прибытии в Б-г он разыскал меня в моих апартаментах. Тогда у него не было определенного возраста, под которым я подразумеваю, что было невозможно составить предположение о его возрасте по каким-либо данным, предоставленным лично. Ему могло быть пятнадцать или пятьдесят, а было двадцать один год и семь месяцев. Его ни в коем случае нельзя было назвать красивым мужчиной — возможно, наоборот. Контур его лица был несколько угловатым и резким. Лоб у него был высокий и очень светлый; нос вздернутый; глаза большие, тяжелые, стеклянные и бессмысленные. Что касается рта, то на него стоило обратить внимание. Губы были мягко выпячены и лежали одна на другой таким образом, что невозможно представить себе какое-либо, даже самое сложное сочетание человеческих черт, так полно и так по отдельности передающее идею абсолютной серьезности, торжественности и покоя.
  Из того, что я уже сказал, несомненно, следует, что барон был одной из тех человеческих аномалий, которые время от времени встречаются, и которые делают науку мистификации изучением и делом своей жизни. Особый склад ума инстинктивно подсказал ему путь к этой науке, в то время как его физическая внешность предоставляла ему необычные возможности для воплощения своих замыслов в жизнь. Я твердо верю, что ни один студент G-n в ту знаменитую эпоху, которую так причудливо называют господством барона Ритцнера фон Юнга, никогда по-настоящему не проникал в тайну, которая омрачала его характер. Я искренне думаю, что никто в университете, за исключением меня, никогда не подозревал, что он способен на шутку, словесную или практическую: — скорее обвинили бы старого бульдога у садовой калитки, — призрак Гераклита, — или парик заслуженного профессора теологии. И это тоже, когда стало очевидно, что самые вопиющие и непростительные из всех мыслимых трюков, причуд и шутовства были совершены, если не непосредственно им, то, по крайней мере, явно при его посредничестве или попустительстве. Красота, если можно так выразиться, его мистического искусства заключалась в той непревзойденной способности (проистекающей из почти интуитивного знания человеческой природы и удивительного самообладания), с помощью которой он никогда не упускал случая показать, что забавы, которые он был занят доведением до конца, возникли отчасти вопреки, а отчасти вследствие похвальных усилий, которые он прилагал для их предотвращения и для сохранения хорошего порядка и достоинства Альма-Матер. Глубокое, пронзительное, всепоглощающее унижение, которое при каждом подобном провале его достойных похвалы начинаний заливало каждую черточку его лица, не оставляло ни малейшего места для сомнений в его искренности даже в сердцах его самых скептически настроенных товарищей. Не менее достойной наблюдения была и ловкость, с помощью которой он ухитрился перенести ощущение гротеска с создателя на сотворенное - с его собственной личности на абсурд, который он породил. Ни в одном случае до того, о котором я рассказываю, я не видел, чтобы обычное мистифицирующее избегало естественного следствия его маневров — привязанности смешного к его собственному характеру и личности. Постоянно окруженный атмосферой прихоти, мой друг, казалось, жил только для суровости общества; и даже его собственные домашние ни на минуту не ассоциировали с памятью о бароне Ритцнере фон Юнге другие представления, кроме суровых и величественных.
  В эпоху его пребывания в G.n. действительно казалось, что демон сладострастия лежал, как инкуб, на университете. По крайней мере, ничего не делалось, кроме еды, питья и веселья. Квартиры студентов были превращены во множество пивных, и среди них не было более знаменитого и посещаемого заведения, чем у барона. Наши кутежи здесь были многочисленными, шумными, долгими и никогда не заканчивались безрезультатно.
  Однажды мы затянули наше заседание почти до рассвета и выпили необычное количество вина. Компания состояла из семи или восьми человек, не считая барона и меня. Большинство из них были молодыми людьми с достатком, высокими связями, большой семейной гордостью, и все они были полны преувеличенного чувства чести. Они придерживались самых ультранемецких взглядов на дуэль. Этим донкихотским представлениям некоторые недавние парижские публикации, подкрепленные тремя или четырьмя отчаянными и роковыми встречами в G-n, придали новую силу и импульс; и таким образом, беседа, длившаяся большую часть ночи, перешла на всепоглощающую тему "Таймс". Барон, который был необычно молчалив и рассеян в начале вечера, наконец, казалось, очнулся от своей апатии, взял на себя ведущую роль в беседе и подробно остановился на преимуществах и, в особенности, на прелестях общепринятого кодекса этикета при рукопашных боях с пылом, красноречием, внушительностью и нежностью манер, что вызвало самый горячий энтузиазм у его слушателей в целом и совершенно ошеломило даже меня, хорошо знавшего, что в глубине души он был насмешником этих самых правил. пункты, за которые он боролся, и особенно за то, чтобы относиться ко всей фанфаронаде дуэльного этикета с полновластным презрением, которого он заслуживает.
  Оглядываясь вокруг во время паузы в речи барона (о которой мои читатели могут составить некоторое представление, если я скажу, что она имела сходство с пылкой, распевной, монотонной, но музыкальной манерой проповеди Кольриджа), я заметил признаки даже большего, чем общий интерес к выражению лица одного из присутствующих. Этот джентльмен, которого я буду называть Германом, был оригиналом во всех отношениях — за исключением, возможно, той единственной особенности, что он был очень большим дураком. Однако он ухитрился завоевать среди определенного круга студентов университета репутацию человека с глубоким метафизическим мышлением и, я полагаю, некоторым логическим талантом. Как дуэлянт он приобрел большую известность даже в Джи-эн-эн. Я забыл точное количество жертв, павших от его рук; но их было много. Он, несомненно, был мужественным человеком. Но именно благодаря своему мельчайшему знакомству с дуэльным этикетом и тонкости своего чувства чести он особенно гордился собой. Эти вещи были хобби, которым он занимался до самой смерти. Для Ритцнера, всегда искавшего гротеска, его странности в течение долгого времени давали пищу для мистификаций. Об этом, однако, я не знал; хотя в данном случае я ясно видел, что на кассете с моим другом было написано нечто причудливого характера и что Германн был его особой целью.
  По мере того, как первый продолжал свою речь, или, скорее, монолог, я чувствовал, что возбуждение второго мгновенно нарастает. Наконец он заговорил, выдвинув некоторые возражения против пункта, на котором настаивал Р., и подробно изложив свои доводы. На это барон пространно ответил (все еще сохраняя свой преувеличенно сентиментальный тон) и закончил, как мне показалось, очень безвкусно, сарказмом и насмешкой. Хобби Германна теперь забрало удила в его зубы. Это я мог различить по тщательно продуманному фарраго его ответа. Его последние слова я отчетливо помню. “Позвольте мне сказать, барон фон Юнг, что ваши мнения, хотя в основном и верны, во многих приятных моментах дискредитируют вас самих и университет, членом которого вы являетесь. В некоторых отношениях они даже недостойны серьезного опровержения. Я бы сказал больше, сэр, если бы не боязнь обидеть вас (здесь оратор вежливо улыбнулся), я бы сказал, сэр, что ваше мнение - это не то мнение, которого следует ожидать от джентльмена ”.
  Когда Германн закончил эту двусмысленную фразу, все взгляды обратились на барона. Он побледнел, затем сильно покраснел; затем, уронив носовой платок, наклонился, чтобы поднять его, и тут я мельком увидел его лицо, хотя больше никто за столом этого видеть не мог. Оно сияло тем насмешливым выражением, которое было его естественной чертой, но которого я никогда не видела на нем, за исключением тех случаев, когда мы оставались наедине и когда он свободно разгибался. Мгновение спустя он выпрямился, повернувшись лицом к Германну; и такой полной перемены в лице за столь короткий промежуток времени я, конечно, никогда раньше не видел. На мгновение мне даже показалось, что я неправильно понял его и что он говорил совершенно серьезно. Казалось, его душит страсть, а лицо было мертвенно-бледным. Некоторое время он молчал, очевидно, пытаясь совладать со своими эмоциями. Наконец, по-видимому, добившись успеха, он подошел к графину, стоявшему рядом с ним, и сказал, крепко сжимая его в руке— “Язык, который вы сочли уместным использовать, мейнхеер Германн, обращаясь ко мне, вызывает возражения во многих деталях, поэтому у меня нет ни настроения, ни времени уточнять. То, что мое мнение, однако, не является мнением, которого следует ожидать от джентльмена, является замечанием настолько прямо оскорбительным, что позволяет мне придерживаться только одной линии поведения. Тем не менее, некоторая вежливость обусловлена присутствием этой компании и вами в данный момент в качестве моего гостя. Поэтому вы простите меня, если, исходя из этого соображения, я немного отклонюсь от общепринятого среди джентльменов обращения в подобных случаях личного оскорбления. Вы простите меня за умеренную нагрузку, которую я произведу на ваше воображение, и попытайтесь на мгновение представить свое отражение в том зеркале как живого минхеера Германна собственной персоной. Если это будет сделано, то никаких трудностей не возникнет. Я выплесну этот графин вина в ваше отражение вон в том зеркале и таким образом исполню весь дух, если не точную букву, негодования за нанесенное вам оскорбление, в то время как необходимость физического насилия над вашей реальной личностью будет устранена ”.
  С этими словами он швырнул графин, полный вина, в зеркало, висевшее прямо напротив Германна, с большой точностью ударив по своему отражению и, конечно, разбив бокал вдребезги. Вся компания сразу поднялась на ноги и, за исключением меня и Ритцнера, удалилась. Когда Германн вышел, барон шепнул мне, что я должен последовать за ним и предложить свои услуги. С этим я согласился, не зная точно, что делать с таким нелепым делом.
  Дуэлянт принял мою помощь с присущим ему чопорным и сверхинтеллектуальным видом и, взяв меня за руку, повел в свою квартиру. Я едва мог удержаться от смеха ему в лицо, когда он с глубочайшей серьезностью принялся обсуждать то, что он назвал “утонченно своеобразным характером” нанесенного ему оскорбления. После утомительной речи в своем обычном стиле он достал со своих книжных полок несколько заплесневелых томов о дуэлях и долгое время развлекал меня их содержанием, читая вслух и серьезно комментируя по ходу чтения. Я могу только вспомнить названия некоторых работ. Среди них были “Наставление Филиппа ле Беля об единоборствах”, ”Театр чести" Фавена и трактат “О разрешении дуэлей” Андигье. Он также с большой помпезностью продемонстрировал “Мемуары Брантома о дуэлях”, изданные в Кельне в 1666 году в издательстве "Типы Эльзевира" — драгоценном и уникальном томе на пергаменте с тонкими полями в переплете Дерома. Но особенно он просил моего внимания, и с видом таинственной проницательности, к толстому октаво, написанному на варварской латыни неким Геделеном, французом, и имеющему причудливое название “Duelli Lex Scripta et non; aliterque”. После этого он прочитал мне одну из самых забавных глав в мире, касающуюся “Травм в зависимости от применения, конструкции и самих по себе”, примерно половина из которых, по его утверждению, была строго применима к его собственному “утонченно своеобразному” случаю, хотя я ни за что на свете не смог бы понять ни единого слога из всего материала. Дочитав главу, он закрыл книгу и потребовал, чтобы я сделал то, что, по моему мнению, необходимо. Я ответил, что полностью доверяю его исключительной деликатности чувств и согласен с тем, что он предлагает. Этот ответ, казалось, польстил ему, и он сел писать записку барону. В ней говорилось следующее:
  Сэр, мой друг, член парламента, передаст вам эту записку. Я считаю своим долгом при первой же возможности запросить у вас объяснение того, что произошло этим вечером в ваших покоях. В случае, если вы отклоните этот запрос, мистер П. будет рад согласовать с любым другом, которого вы можете назначить, шаги, предшествующие встрече.
  С чувством совершенного уважения,
  Ваш покорнейший слуга,
   Дж.ОГАНН Х.ЭРМАН.
  “Барону Рицнеру фон Юнгу,
   18 августа 18 года...”
  Не зная, что лучше сделать, я обратился к Ритцнеру с этим посланием. Он поклонился, когда я подал его, затем с серьезным выражением лица указал мне на стул. Ознакомившись с информацией картеля, он написал следующий ответ, который я отнес Германну.
  СИР, — Через нашего общего друга, мистера П., я получил вашу записку об этом вечере. После должного размышления я откровенно признаю уместность предложенного вами объяснения. Признав это, я все еще нахожу большие трудности (из-за утонченно своеобразного характера наших разногласий и нанесенного личного оскорбления с моей стороны) в том, чтобы сформулировать то, что я должен сказать в качестве извинения, так, чтобы учесть все мельчайшие обстоятельства и все переменные тени данного дела. Однако я очень полагаюсь на эту чрезвычайную деликатность в вопросах, относящихся к правилам этикета, которыми вы так долго и в высшей степени отличались. Таким образом, с полной уверенностью в том, что меня поймут, я прошу разрешения, вместо того чтобы высказывать какие-либо собственные соображения, сослаться на мнение сьера Хеделина, изложенное в девятом параграфе главы “Травмы в зависимости от применения, конструкции и сами по себе” в его “Сценарии дуэлей и без них”. Я уверен, что тонкости вашей проницательности во всех рассматриваемых здесь вопросах будет достаточно, чтобы убедить вас в том, что само по себе то обстоятельство, что я отсылаю вас к этому замечательному отрывку, должно удовлетворить вашу просьбу как человека чести о разъяснении.
  “С чувством глубокого уважения,
  “Ваш покорнейший слуга,
  ВОН ДжейУНГ“.
  “Герру Иоганну Герману,
   18 августа 18...”
  Германн начал чтение этого послания с хмурого взгляда, который, однако, сменился улыбкой самого нелепого самодовольства, когда он дошел до вздора о вреде в силу применения, в силу конструкции и так далее как таковом. Закончив чтение, он с самой вежливой из всех возможных улыбок попросил меня присесть, пока он будет ссылаться на рассматриваемый трактат. Обратившись к указанному отрывку, он прочитал его с большим вниманием про себя, затем закрыл книгу и пожелал, чтобы я, в качестве моего доверительного знакомого, выразил барону фон Юнгу свое возвышенное мнение о его рыцарском поведении и, во-вторых, заверил его, что предложенное объяснение носит самый полный, благородный и однозначно удовлетворительный характер.
  Несколько удивленный всем этим, я направился к барону. Казалось, он воспринял дружеское письмо Германна как нечто само собой разумеющееся и после нескольких слов общей беседы прошел во внутреннюю комнату и достал вечный трактат “Duelli Lex scripta, et non; aliterque”. Он протянул мне том и попросил просмотреть часть из него. Я так и сделал, но без особой цели, поскольку не смог уловить ни малейшей крупицы смысла. Затем он сам взял книгу и прочитал мне главу вслух. К моему удивлению, то, что он прочел, оказалось ужасно абсурдным описанием дуэли между двумя павианами. Теперь он объяснил тайну, показав, что том, каким он казался на первый взгляд, был написан по плану бессмыслиц Дю Бартаса; иными словами, язык был искусно составлен таким образом, чтобы представить уху все внешние признаки понятности и даже глубины, в то время как на самом деле не существовало ни тени смысла. Ключ ко всему был найден в том, что поочередно пропускалось каждое второе и третье слово, когда появилась серия нелепых викторин на тему единоборства, практикуемого в наше время.
  Барон впоследствии сообщил мне, что он намеренно подбросил этот трактат Германну за две илитри недели до приключения и что, судя по общему настрою его беседы, он был удовлетворен тем, что тот изучил его с глубочайшим вниманием и твердо верил, что это произведение необычайных достоинств. После этого намека он продолжил. Германн скорее умер бы тысячью смертей , чем признал свою неспособность понять что - либо во вселенной , что когда -либо было написано о дуэлях.
  OceanofPDF.com
  БАЛОВСТВО
  СЧИТАЕТСЯ ОДНОЙ ИЗ ТОЧНЫХ НАУК.
  Эй, диддл-диддл,
   Кот и скрипка
  С момента сотворения мира было два Джереми. Один написал Иеремиаду о ростовщичестве, и звали его Джереми Бентам. Мистер Джон Нил очень восхищался им, и в какой-то степени он был великим человеком. Другой дал название важнейшей из Точных наук и был великим человеком в великом смысле — я могу сказать, действительно, в самом величайшем из способов.
  Дурачиться — или абстрактная идея, передаваемая глаголом to diddle — достаточно хорошо понята. И все же сам факт, поступок, надувательствонесколько трудно поддается определению. Мы можем, однако, получить достаточно четкое представление о рассматриваемом вопросе, определив — не вещь как таковую, а человека как животное, которое занимается проституцией. Если бы Платон только догадался об этом, он был бы избавлен от оскорбления в виде сорванного цыпленка.
  Очень уместно было спросить у Платона, почему подобранный цыпленок, который явно был “двуногим существом без перьев”, не был, согласно его собственному определению, человеком? Но меня не должны беспокоить подобные вопросы. Человек - это животное, которое совершает поступки, и нет другого животного, которое совершает поступки, кроме человека. Потребуется целый курятник с отборными цыплятами, чтобы справиться с этим.
  То, что составляет сущность, суть, принцип надувательства, на самом деле свойственно классу существ, которые носят пальто и панталоны. Ворона ворует; лиса жульничает; ласка перехитряет; человек обманывает. Обманывать - его судьба. “Человек создан для скорби”, - говорит поэт. Но не так: —он был создан для того, чтобы обманывать. Это его цель, его объект, его конец. И по этой причине, когда человека обманывают, мы говорим, что с ним “покончено”.
  Надувательство, как справедливо считается, представляет собой смесь, составляющими которой являются внимательность, интерес, настойчивость, изобретательность, дерзость, беспечность, оригинальность, дерзость и ухмылка.
  Тщательность:— Ваш мошенник очень мелкий. Его операции имеют небольшой масштаб. Его бизнес - розничная торговля, за наличные или одобренные бумаги по предъявлении. Если он когда-нибудь поддастся искушению заняться великолепной спекуляцией, он сразу же утрачивает свои отличительные черты и становится тем, кого мы называем “финансистом”. Это последнее слово передает идею надувательства во всех отношениях, кроме величины. Таким образом, мошенника можно рассматривать как банкира in petto— "финансовая операция”, как мошенничество в Бробдиньяге. Одно относится к другому, как Гомер к “Флакку”, как мастодонт к мыши, как хвост кометы к хвосту свиньи.
  Интерес:— Ваш обманщик руководствуется личными интересами. Он презирает надувательство просто ради надувательства. У него есть цель — свой карман — и ваш. Он всегда рассматривает главный шанс. Он смотрит на Номер Один. Ты - номер Два и должен заботиться о себе.
  Настойчивость:— Ваш обманщик упорствует. Его нелегко обескуражить. Если даже банки лопнут, его это не волнует. Он неуклонно преследует свою цель, и
  ‘Ut canis a corio nunquam absterrebitur uncto,’
  поэтому он никогда не прекращает свою игру.
  Изобретательность:—Ваш обманщик гениален. У него большая конструктивность. Он понимает сюжет. Он изобретает и обходит. Не будь он Александром, он был бы Диогеном. Не будь он мошенником, он был бы изготовителем патентованных крысоловок или ловцом форели.
  Дерзость:—Ваш мошенник дерзок.—Он смелый человек. Он переносит войну в Африку. Он побеждает всех нападением. Он не испугался бы кинжалов Фрейра Херрена. Будь у Дика Терпина чуть больше благоразумия, из него вышел бы неплохой жулик; будь чуть меньше прямолинейности, Дэниел О'Коннелл; будь на фунт-другой больше мозгов, Карл Двенадцатый.
  Беспечность:— Ваш обманщик беспечен. Он совсем не нервничает. У него никогда не было нервов. Его никогда не доводят до истерики. Его никогда не выводят из себя — если только не выставляют за дверь. Он невозмутим — невозмутим как огурец. Он спокоен — “спокоен, как улыбка леди Бери”. Он легок — легок, как старая перчатка, или девицы древних Байев.
  Оригинальность:—Ваш обманщик оригинален — добросовестно. Его мысли принадлежат ему самому. Он с презрением отнесся бы к использованию чужих приемов. Его отвращение вызывает устаревший трюк. Я уверен, что он вернул бы кошелек, обнаружив, что заполучил его неоригинальным образом.
  Дерзость:— Твой обманщик дерзок. Он важничает. Он расставляет руки по-кимбовски. Он засовывает руки в карманы своих рабочих штанов. Он ухмыляется тебе в лицо. Он наступает тебе на мозоли. Он ест твой ужин, пьет твое вино, занимает у тебя деньги, дергает тебя за нос, пинает твоего пуделя и целует твою жену.
  Ухмылка:— Ваш истинный обманщик заканчивает все с ухмылкой. Но этого никто не видит, кроме него самого. Он ухмыляется, когда его ежедневная работа выполнена — когда отведенные ему обязанности выполнены - ночью в своем собственном шкафу и исключительно для собственного развлечения. Он идет домой. Он запирает дверь. Он сбрасывает с себя одежду. Он тушит свечу. Он ложится в постель. Он кладет голову на подушку. Все это проделано, и твой обманщик ухмыляется. Это не гипотеза. Это само собой разумеющееся. Я рассуждаю априори, и розыгрыш не был бы розыгрышем без ухмылки.
  Происхождение надувательства относится к младенчеству Человеческой расы. Возможно, первым надувалой был Адам. Во всяком случае, мы можем проследить развитие науки до очень отдаленного периода древности. Однако современные люди довели ее до совершенства, о котором и не мечтали наши тупоголовые прародители. Поэтому, не останавливаясь на “старых пилах”, я ограничусь кратким описанием некоторых из наиболее “современных примеров”.
  Это очень хорошая уловка. Например, видно, как домработница, которой нужен диван, входит и выходит из нескольких шкафов-складов. Наконец она добирается до одного, предлагающего превосходный выбор. Вежливый и словоохотливый человек у двери окликает ее и приглашает войти. Она находит диван, вполне соответствующий ее представлениям, и, поинтересовавшись ценой, удивляется и радуется, услышав, что сумма названа по меньшей мере на двадцать процентов. ниже, чем она ожидала. Она спешит совершить покупку, получает счет и квитанцию, оставляет свой адрес с просьбой отправить товар домой как можно скорее и удаляется под обильные поклоны лавочника. Наступает ночь, а дивана нет. Отправляется слуга, чтобы узнать о задержке. Вся транзакция отклоняется. Ни один диван не был продан — никаких денег получено не было, — за исключением диддлера, который временно играл роль владельца магазина.
  Наши шкафы-склады полностью оставлены без присмотра и, таким образом, предоставляют все возможности для трюков подобного рода. Посетители входят, смотрят на мебель и уходят незамеченными. Если кто-либо пожелает приобрести или узнать цену изделия, под рукой есть звонок, и этого считается вполне достаточно.
  Опять же, это вполне респектабельный розыгрыш. Хорошо одетый человек входит в магазин, совершает покупку на сумму в доллар; обнаруживает, к большому своему огорчению, что оставил свой бумажник в другом кармане пальто; и поэтому говорит продавцу:
  “Мой дорогой сэр, не обращайте внимания; просто сделайте мне одолжение, отошлите сверток домой, хорошо? Но останьтесь! Я действительно верю, что даже там у меня нет ничего, кроме пятидолларовой банкноты. Однако, знаете, вы можете отправить четыре доллара мелочью вместе с пачкой ”.
  “Очень хорошо, сэр”, - отвечает владелец магазина, который сразу же становится высокого мнения о благородстве своего покупателя. “Я знаю парней, - говорит он себе, - которые просто сунули бы товар под мышку и ушли, пообещав позвонить и заплатить доллар, когда они придут днем”.
  Отправляется мальчик с посылкой и мелочью. По дороге, совершенно случайно, его встречает покупатель, который восклицает:
  “ А! Я вижу, это мой сверток — я думал, ты давным-давно вернулся с ним домой. Ну, давай! Моя жена, миссис Троттер, даст вам пять долларов — я оставил ей инструкции на этот счет. Сдачу вы могли бы также отдать мне — мне понадобится немного серебра для почты. Очень хорошо! Раз, два, это хорошая четверть?—три, четыре — совершенно верно! Скажи миссис Троттер, что ты встретил меня, и убедись в этом сейчас же, не задерживайся по дороге.
  Мальчик совсем не слоняется без дела — но он очень долго не возвращается со своего задания, - потому что никакой леди с точным именем миссис Троттер обнаружить не удается. Однако он утешает себя тем, что не был таким дураком, чтобы оставить товар без денег, и, возвращаясь в свою лавку с самодовольным видом, чувствует себя уязвленным и возмущенным, когда хозяин спрашивает его, что стало со сдачей.
  На самом деле, это очень простая уловка. Капитану корабля, который собирается отплыть, человек официального вида представляет необычно умеренный счет городских сборов. Радуясь, что так легко отделался, и сбитый с толку сотней обязанностей, навалившихся на него одновременно, он немедленно выполняет свое требование. Примерно через пятнадцать минут другой, менее разумный счет вручает ему человек, который вскоре дает понять, что первый коллекционер был мошенником, а первоначальная коллекция - мошенничеством.
  И здесь тоже происходит нечто похожее. От причала отваливает пароход. Обнаруживается путешественник с чемоданом в руке, который на полной скорости бежит к пристани. Внезапно он резко останавливается, наклоняется и очень взволнованно поднимает что-то с земли. Это записная книжка, и— “Кто-нибудь из джентльменов терял записную книжку?” - восклицает он. Никто не может сказать, что он точно потерял записную книжку; но возникает большое волнение, когда обнаруживается, что клад представляет ценность. Однако судно не должно быть задержано.
  “Время и прилив никого не ждут”, - говорит капитан.
  “Ради Бога, задержитесь всего на несколько минут”, — говорит нашедший книгу. - “Настоящий претендент скоро появится”.
  “Не могу дождаться!” - отвечает человек, облеченный властью. “отчаливайте там, слышите?”
  “Что мне делать?” - спрашивает нашедший в великой скорби. “Я собираюсь покинуть страну на несколько лет, и я не могу добросовестно хранить эту крупную сумму в своем распоряжении. Прошу у вас прощения, сэр, - (здесь он обращается к джентльмену на берегу), “ но у вас вид честного человека. Неливы окажете мне любезность взять на себя заботу об этой записной книжке - язнаю, что я могу вам доверять — и рекламировать ее? Видите ли, банкноты составляют очень значительную сумму. Владелец, без сомнения, будет настаивать на вознаграждении за ваши хлопоты...
  —Я!-нет, ты!— это ты нашел книгу”.
  — Что ж, если ты должен так поступить - я возьму небольшое вознаграждение — просто чтобы удовлетворить твою щепетильность. Дай—ка я посмотрю, почему все эти банкноты сотенные — благослови меня господь! сотня — это слишком много, я уверен, пятидесяти было бы вполне достаточно ...
  “Бросайте якорь там!” - говорит капитан.
  — Но тогда у меня нет сдачи на сотню, и, в общем, вам было бы лучше...
  “Бросайте якорь там!” - говорит капитан.
  “ Не обращайте внимания! ” кричит джентльмен на берегу, который вот уже около минуты изучал свой бумажник. - Не обращайте внимания! Я могу это исправить — вот полтинник на банк Северной Америки — брось книгу”.
  И чересчур добросовестный искатель с явной неохотой берет полтинник и бросает джентльмену книгу, как ему и хотелось, в то время как пароход, пыхтя, удаляется. Примерно через полчаса после ее ухода “крупная сумма” была признана “поддельным подарком”, а все происходящее - махинацией с большой буквы.
  Это смелая уловка. Собрание в лагере или что-то подобное должно проводиться в определенном месте, куда можно попасть только по свободному мосту. Бродяга останавливается на этом мосту, почтительно информирует всех прохожих о новом законе округа, который устанавливает плату в размере одного цента для пеших пассажиров, двух для лошадей и ослов, и так далее, и тому подобное. Некоторые ворчат, но все подчиняются, и мошенник возвращается домой более богатым человеком на пятьдесят или шестьдесят долларов, заработанных законным путем. Это наносит ущерб большому количеству людей - чрезвычайно хлопотная вещь.
  Вот это аккуратный розыгрыш. У друга есть одно из обещаний мошенника заплатить, заполненное и подписанное по надлежащей форме на обычных бланках, напечатанных красными чернилами. Дидлер покупает одну или две дюжины таких заготовок и каждый день макает одну из них в свой суп, заставляет свою собаку прыгать за ней и, наконец, дает ей в качестве бонне-буша. Когда банкнота достигает срока погашения, мошенник с собакой мошенника обращается к другу, и обещание заплатить становится темой обсуждения. Друг достает его из своего секретера и как раз протягивает его обманщику, когда собака обманщика подскакивает и немедленно съедает его. Обманщик не только удивлен, но и раздосадован и разгневан абсурдным поведением своей собаки и выражает полную готовность отменить обязательство в любой момент, когда будут получены доказательства выполнения обязательства.
  Это очень подлый розыгрыш. Сообщник мошенника оскорбляет даму на улице. Обманщик сам бросается ей на помощь и, устроив своему другу приятную взбучку, настаивает на том, чтобы проводить леди до ее собственной двери. Он кланяется, приложив руку к сердцу, и самым почтительным образом прощается с ней. Она умоляет его, как своего избавителя, войти и быть представленным ее старшему брату и папе. Вздохнув, он отказывается это сделать. “Значит, сэр, - бормочет она, - нет ли какого-нибудь способа, которым мне было бы позволено выразить свою благодарность?”
  “ Ну да, мадам, есть. Не будете ли вы так любезны одолжить мне пару шиллингов?
  В первый момент возбуждения дама решает сразу же упасть в обморок. Однако, поразмыслив, она открывает свой кошелек и достает деньги. Теперь, я говорю, это минутка надувательства, потому что вся часть одолженной суммы должна быть выплачена джентльмену, который потрудился нанести оскорбление, а затем должен был стоять смирно и быть выпоротым за это.
  Это довольно мелкий, но все же научный розыгрыш. Мошенник подходит к стойке таверны и требует пару щепоток табака. Они вручаются ему, когда, слегка рассмотрев их, он говорит:
  “ Мне не очень нравится этот табак. Вот, возьми его обратно и налей мне вместо него стакан бренди с водой. Бренди с водой готово, и мошенник направляется к двери. Но голос хозяина таверны останавливает его.
  - Мне кажется, сэр, вы забыли заплатить за бренди с водой.
  “ Заплатите за мой бренди с водой! — разве я не дал вам табаку для бренди с водой? Что вам еще нужно?
  - Но, сэр, с вашего позволения, я не помню, чтобы вы платили мне за табак.
  “ Что ты хочешь этим сказать, негодяй? — Разве я не вернул тебе твой табак? Разве это не твой табак лежит здесь? Ты хочешь, чтобы я заплатил за то, чего не брал?
  — Но, сэр, - говорит трактирщик, теперь уже не зная, что сказать, - но, сэр...
  “Но у меня нет ”но“, сэр”, — перебивает мошенник, по-видимому, в сильном раздражении, и, захлопнув за собой дверь, убегает. - "Но у меня нет "но", сэр, и никаких ваших фокусов с путешественниками".
  Здесь снова приводится очень хитроумная уловка, простота которой является не последней рекомендацией. Если кошелек или записная книжка действительно потеряны, проигравший помещает в одной из ежедневных газет большого города подробное объявление.
  После чего наш мошенник копирует факты из этого объявления, меняя заголовок, общую фразеологию и адрес. Оригинал, например, длинный и многословный, озаглавлен “Потеряна записная книжка!” и требует, чтобы сокровище, когда оно будет найдено, было оставлено в доме № 1 по Том-стрит. Копия краткая и озаглавлена только “Утеряна” и указывает на Дик-стрит № 2 или Харри-стрит № 3 как на населенный пункт, в котором можно увидеть владельца. Более того, она публикуется по меньшей мере в пяти или шести ежедневных газетах дня, в то время как по времени она появляется всего через несколько часов после выхода оригинала. Если бы его прочитал проигравший кошелек, он вряд ли заподозрил бы, что в нем есть какое-то отношение к его собственному несчастью. Но, конечно, шансы пять или шесть к одному, что нашедший отправится по адресу, указанному мошенником, а не по тому, который указал законный владелец. Первый выплачивает награду, кладет сокровища в карман и убегает.
  Это довольно похожая история. Светская дама уронила где-то на улице бриллиантовое кольцо очень необычной стоимости. За его восстановление она предлагает вознаграждение в размере сорока или пятидесяти долларов, давая в своем объявлении очень подробное описание драгоценного камня и его оправы и заявляя, что при его восстановлении под номером таким-то на таком-то проспекте вознаграждение будет выплачено немедленно, без единого вопроса. Во время отсутствия дамы дома, день или два спустя, раздается звонок в дверь дома №. такой-то, на такой-то улице; появляется слуга; спрашивают хозяйку дома, и ей объявляют, что ее нет дома, и, узнав эту поразительную информацию, посетитель выражает самое острое сожаление. Его дело важное и касается самой леди. На самом деле, ему посчастливилось найти ее кольцо с бриллиантом. Но, возможно, было бы к лучшему, если бы он позвонил снова. “Ни в коем случае!” - говорит слуга; и “Ни в коем случае!” - говорят сестра леди и ее невестка, которых немедленно вызывают. Кольцо шумно идентифицируют, награда выплачивается, а нашедшего чуть ли не выставляют за дверь. Леди возвращается и выражает некоторое недовольство своей сестрой и невесткой, потому что они заплатили сорок или пятьдесят долларов за точную копию ее бриллиантового кольца — точную копию, сделанную из настоящего хрусталя и бесспорной пасты.
  Но поскольку надувательству на самом деле нет конца, то и в этом эссе ничего не было бы, если бы я хотя бы намекнул на половину вариаций или перегибов, которым подвержена эта наука. Я волей-неволей должен подвести эту статью к завершению, и это я не могу сделать лучше, чем кратким сообщением об очень приличном, но довольно изощренном розыгрыше, театром которого не так давно стал наш собственный город и который впоследствии с успехом повторился в других, еще более зеленых местностях Союза. Джентльмен средних лет приезжает в город из неизвестных мест. Он удивительно точен, осторожен, уравновешен и обдуман в своем поведении. Его одежда скрупулезно опрятна, но проста, ненавязчива. На нем белый галстук, просторный жилет, сшитый с расчетом только на комфорт, удобные туфли на толстой подошве и панталоны без бретелек. На самом деле, у него весь вид состоятельного, трезвого, точного и респектабельного “делового человека”, по преимуществу- одного из тех суровых и внешне жестких, но внутренне мягких людей, которых мы видим в крутых комедиях, - парней, чьи слова так сильно связывают, и которые известны тем, что раздают гинеи на благотворительность с одной стороны, в то время как в качестве простой сделки они требуют с другой ничтожную долю фартинга.
  Он поднимает много шума, прежде чем ему удается устроиться в пансион. Он не любит детей. Он привык к тишине. Его привычки методичны - и потом, он предпочел бы попасть в частную и респектабельную маленькую семью, склонную к благочестию. Условия, однако, не имеют значения — только он должен настаивать на оплате своего счета первого числа каждого месяца (сейчас уже второе) и просит свою квартирную хозяйку, когда ему, наконец, придет в голову таковое, ни в коем случае не забывать его инструкций на этот счет — но присылать счет и квитанцию точно в десять часов первого числа каждого месяца и ни при каких обстоятельствах не откладывать это на второе.
  После этих договоренностей наш деловой человек снимает офис в респектабельном, а не фешенебельном квартале города. Нет ничего, что он презирает больше, чем притворство. “Там, где много показухи, — говорит он, - за ней редко скрывается что-то очень солидное” - наблюдение, которое настолько глубоко поражает воображение его квартирной хозяйки, что она тут же делает карандашную пометку в своей большой семейной Библии на широком поле “Притчей Соломоновых”.
  Следующий шаг - разместить рекламу, примерно таким же образом, в главном торговом центре города, где торгуют шестипенсовиками (от пенсов здесь отказываются как от “непочтительных”), и поскольку они требуют предоплаты за всю рекламу. Наш деловой человек придерживается мнения, что работа никогда не должна оплачиваться до тех пор, пока она не будет выполнена.
  “WANTEDED.—Рекламодателям, готовящимся начать обширные деловые операции в этом городе, потребуются услуги трех-четырех умных и компетентных клерков, которым будет выплачиваться щедрое жалованье. Ожидается, что будут даны самые лучшие рекомендации не столько в отношении возможностей, сколько в отношении целостности. Действительно, поскольку обязанности, которые необходимо выполнять, сопряжены с высокой ответственностью, а через руки нанятых лиц обязательно должны проходить большие суммы денег, считается целесообразным потребовать залог в размере пятидесяти долларов от каждого нанятого клерка. Следовательно, не нужно подавать заявку тому, кто не готов оставить эту сумму в распоряжении рекламодателей и кто не может предоставить наиболее удовлетворительные свидетельства нравственности. Предпочтение будет отдаваться молодым джентльменам, склонным к благочестию. Заявление должно быть подано между десятью и одиннадцатью часами утра и четырьмя и пятью часами пополудниот господ.
  “Bogs, Hogs, Logs, Frogs & Co.“,
   ”Собачья улица, 110".
  К тридцать первому числу месяца это объявление поступило в офис господина. Болота, Свиньи, Бревна, Лягушки и Компания, человек пятнадцать-двадцать благочестиво настроенных молодых джентльменов. Но наш деловой человек не спешит заключать контракт с кем бы то ни было — деловые люди никогда не бывают опрометчивы, — и только после соблюдения самого строгого катехизиса в отношении благочестия склонностей каждого молодого джентльмена его услугами пользуются и за него получают пятьдесят долларов, просто в порядке надлежащей предосторожности, со стороны респектабельной фирмы "Болота, свиньи, Бревна, Лягушки и компания". Утром первого числа следующего месяца квартирная хозяйка, как и обещала, не предъявляет счет — проявление небрежности, за которое благосклонный глава дома, оканчивающийся на ogs, без сомнения, сурово отчитал бы ее, если бы его уговорили остаться в городе на день или два для этой цели.
  Как бы то ни было, констеблям пришлось несладко, они бегали туда—сюда, и все, что они могут сделать, это самым решительным образом объявить делового человека “курицей по колено” — под этим, по мнению некоторых людей, они подразумевают, что на самом деле он n. e. i. - под чем, опять же, следует понимать очень классическую фразу non est inventus. Тем временем молодые джентльмены, все до единого, настроены несколько менее набожно, чем раньше, в то время как хозяйка покупает индийской резины на шиллинг и очень тщательно стирает карандашную пометку, которую какой-то дурак сделал в ее большой семейной Библии на широких полях "Притчей Соломоновых".
  OceanofPDF.com
  СТРАННЫЙ АНГЕЛ
  ФЕЕРИЯ.
  Был холодный ноябрьский день. Я только что покончил с необычайно сытным обедом, в котором несваренный трюфель составлял не последнюю роль, и сидел один в столовой, закинув ноги на каминную решетку, а у моего локтя стоял маленький столик, который я придвинул к огню и на котором стояли извинения за десерт, а также несколько бутылок вина, спирта и ликера. Утром я читал “Леонида“ Гловера, ”Эпигониаду” Уилки, “Паломничество” Ламартина, “Колумбиаду" Барлоу, “Сицилию” Такермана и “Курьезы” Грисволда; поэтому я готов признаться, что сейчас чувствовал себя немного глупо. Я сделал попытку взбодриться с помощью частого употребления лафита, но, потерпев неудачу, в отчаянии обратился к какой-то случайной газете. Внимательно прочитав колонку “сдающиеся дома” и колонку “пропавшие собаки”, а затем две колонки “сбежавшие жены и подмастерья”, я решительно взялся за редакционный материал и, прочитав его от начала до конца, не поняв ни слога, предположил, что это мог быть китайский текст, и поэтому перечитал его от конца к началу, но с не более удовлетворительным результатом. Я был готов с отвращением выбросить это
  “Этот фолиант на четырех страницах, прекрасная работа,
   Которую не критикуют даже критики”,
  когда я почувствовал, что мое внимание несколько привлечено следующим абзацем:
  “Пути к смерти многочисленны и странны. В лондонской газете упоминается о смерти человека по единственной причине. Он играл в "пух-дротик", в которую играют длинной иглой, вставленной в кусок камвы, и выдувают ее в мишень через жестяную трубку. Он вставил иглу не в тот конец трубки и, сильно вдохнув, чтобы с силой вытянуть дротик вперед, ввел иглу себе в горло. Она попала в легкие и через несколько дней убила его”.
  Увидев это, я впал в сильную ярость, сам точно не зная почему. “Это, ” воскликнул я, - презренная ложь, жалкая мистификация, результат изобретения какого-то жалкого грошевика, какого-то жалкого выдумщика несчастных случаев в Кокаине. Эти ребята, зная экстравагантную легковерность нашего времени, заставляют свой ум работать в воображении над невероятными возможностями - странными случайностями, как они их называют; но для размышляющего интеллекта (подобного моему, ” добавил я в скобках, бессознательно приложив указательный палец к кончику носа), "для созерцательного понимания, каким обладаю я сам, сразу кажется очевидным, что поразительный рост в последнее время этих ‘странных случайностей’ - безусловно, самая странная случайность из всех. Со своей стороны, я впредь не намерен верить ничему, в чем есть что-то ”необычное"".
  “Майн Готт, ден, спасибо тебе за это!” - ответил один из самых замечательных голосов, которые я когда-либо слышал. Сначала я принял это за грохот в ушах — такой человек иногда испытывает, когда сильно напивается, — но, поразмыслив, я решил, что звук больше похож на тот, который издает пустая бочка, по которой бьют большой палкой; и, фактически, я бы пришел к выводу, что это так, если бы не артикуляция слогов и слов. От природы я ни в коем случае не нервничаю, и те несколько бокалов лафита, которые я выпил, придали мне немалого мужества, так что я не испытывал никакого трепета, а просто ленивым движением поднял глаза и внимательно оглядел комнату в поисках незваного гостя. Однако я вообще никого не мог разглядеть.
  - Хм! - повторил голос, пока я продолжал свой осмотр. - Ты, должно быть, такой же тупой, как свинья, ден, раз не видишь меня таким, какой я есть здесь, в твоем доме.
  Тут я сообразил, что смотрю прямо перед собой, и там, действительно, напротив меня за столом сидела личность неописуемая, хотя и не совсем неописуемая. Его тело напоминало винную трубку, или ромовый пунш, или что-то в этом роде, и имело поистине фальстафовский вид. В его нижнюю оконечность были вставлены два бочонка, которые, казалось, полностью соответствовали назначению ножек. Вместо рук с верхней части туши свисали две довольно длинные бутылки, горлышками наружу, для рук. Вся голова, которой, как я видел, обладало чудовище, была одной из тех мешковинных фляг, которые напоминают большую табакерку с отверстием посередине крышки. Эта фляга (с воронкой наверху, похожей на кавалерийскую шапочку, надвинутую на глаза) была установлена ребром на перфоратор отверстием ко мне; и через это отверстие, которое казалось сморщенным, как рот очень аккуратной старой девы, существо издавало определенные урчащие звуки, которые оно, очевидно, предназначало для внятной беседы.
  “Я говорю, - сказал он, - что ты должен дронговать как свинья, чтобы не сметь и не видеть меня здесь; и я говорю, ду, что ты должен дронговать как гусь, чтобы развеять то, что напечатано в печати. ”Тиз де труф—да это из—за ягодного ворда".
  “ Скажите на милость, кто вы такой? ” спросил я с большим достоинством, хотя и несколько озадаченный. “ Как вы сюда попали? и о чем это ты говоришь?”
  “Что касается того, почему я пришел сюда, - ответила фигура, - это не твое дело; и как о том, о чем я говорю, я говорю о том, что считаю нужным; и как о том, кем я являюсь, я пришел сюда именно для того, чтобы позволить тебе самому убедиться”.
  “Ты пьяный бродяга, - сказал я, - и я позвоню в колокольчик и прикажу своему лакею вышвырнуть тебя на улицу”.
  “Он! он! он!” - сказал парень. - “Ху! ху! ху! этого ты не можешь сделать”.
  “ Не могу! ” сказал я. “ Что вы имеете в виду?— Что я не могу сделать?
  “Ринг де пелль”, - ответил он, пытаясь улыбнуться своим маленьким злодейским ртом.
  После этого я сделал попытку встать, чтобы привести свою угрозу в исполнение; но негодяй просто очень демонстративно перегнулся через стол и, ударив меня по лбу горлышком одной из длинных бутылок, отбросил меня обратно в кресло, с которого я наполовину привстал. Я был совершенно поражен; и на мгновение совершенно растерялся, что делать. Тем временем он продолжал свою речь.
  “Ты видишь, ” сказал он, “ это все еще бесс вор прыщ; и теперь ты узнаешь, кто я. Посмотри на меня! зи! Я - Странный Ангел.
  “И это тоже довольно странно, - осмелился я ответить, - но у меня всегда было впечатление, что у ангела есть крылья”.
  “Твое крыло!” - воскликнул он, крайне разгневанный. “Что я могу сделать с твоим крылом? Mein Gott! ты принимаешь меня за шик?”
  “Нет— о нет!” Я ответил, сильно встревоженный: “Ты не трус, конечно, нет”.
  “Ну, ден, заткнись и трахни себя, или я снова оттрахаю тебя посреди ночи. Это и шик на крыле, и сова на крыле, и чертенок на крыле, и голова-хвост на крыле. У ангела нет крыла, а я Странный Ангел.
  — И ваше дело ко мне в настоящее время... это...
  “Прелесть моя!” - воскликнуло существо. - “Какой же ты низкородный парень, что спрашиваешь джентльмена и ангела о его прелести!”
  Я не мог вынести этих слов даже от ангела; поэтому, набравшись храбрости, я схватил солонку, которая лежала поблизости, и швырнул ее в голову незваного гостя. Однако либо он увернулся, либо я прицелился неточно, потому что все, чего я добился, - это разбил кристалл, защищавший циферблат часов на каминной полке. Что касается Ангела, то он выразил свое отношение к моему нападению, как и раньше, двумя или тремя сильными последовательными ударами по лбу. Это сразу привело меня к покорности, и мне почти стыдно признаться, что то ли от боли, то ли от досады у меня на глазах выступили слезы.
  “Майн Готт!” - сказал Ангел Странностей, очевидно, сильно смягченный моим горем. “майн готт, этот человек - эдер ферри дронк или ферри зорри. Вы не должны делать его таким крепким — вы должны добавить воды в вино. Держи, выкладывай, как паинька, и не ворчи сейчас — не надо!”
  После этого Странный Ангел наполнил мой кубок (который был примерно на треть наполнен портвейном) бесцветной жидкостью, которую он налил из одной из своих ручных бутылок. Я заметил, что на горлышках этих бутылок были наклеены этикетки с надписью “Киршенвассер”.
  Внимательная доброта Ангела в немалой степени смягчила меня; и с помощью воды, которой он не раз разбавлял мой Портвейн, я, наконец, достаточно овладел собой, чтобы выслушать его весьма необычную речь. Я не могу претендовать на то, чтобы пересказать все, что он мне сказал, но я понял из того, что он сказал, что он был гением, который руководил трудностями человечества, и чьей работой было вызывать странные происшествия, которые постоянно удивляют скептиков. Раз или два, когда я осмеливался выразить свое полное недоверие к его претензиям, он действительно очень сердился, так что в конце концов я счел более мудрой политикой вообще ничего не говорить и позволить ему поступать по-своему. Поэтому он говорил очень долго, в то время как я просто откинулся на спинку стула с закрытыми глазами и развлекался тем, что грыз изюм и разбрасывал стебли по комнате. Но мало-помалу Ангел внезапно истолковал это мое поведение как презрение. Он вскочил в страшном гневе, надвинул свою воронку на глаза, разразился громкими ругательствами, произнес угрозу какого-то характера, которую я не совсем понял, и, наконец, отвесил мне низкий поклон и удалился, пожелав мне, выражаясь языком архиепископа Жиль-Блаза: “будь добрым и un peu plus de bon sens”.
  Его уход принес мне облегчение. Очень несколько стаканов лафита, которые я выпил, нагнали на меня сонливость, и я почувствовал желание вздремнуть минут пятнадцать-двадцать, как это у меня обычно бывает после обеда. В шесть у меня была назначена важная встреча, на которую мне было совершенно необходимо явиться. Срок действия страхового полиса на мой жилой дом истек за день до этого; и, поскольку возник некоторый спор, было решено, что в шесть часов я должен встретиться с советом директоров компании и согласовать условия продления. Взглянув на часы на каминной полке (я чувствовал себя слишком сонным, чтобы вынимать часы), я с удовольствием обнаружил, что у меня в запасе еще двадцать пять минут. Была половина шестого; я мог легко дойти до страховой конторы за пять минут, а моя обычная сиеста никогда не превышала двадцати пяти. Таким образом, я почувствовал себя в достаточной безопасности и немедленно погрузился в сон.
  Выполнив их к своему удовлетворению, я снова взглянул на счетчик времени и был уже почти склонен поверить в возможность странных случайностей, когда обнаружил, что вместо обычных пятнадцати-двадцати минут я проспал всего три, поскольку до назначенного часа оставалось еще семь двадцать. Я снова погрузился в дремоту и, наконец, проснулся во второй раз, когда, к моему крайнему изумлению, на часах все еще было двадцать семь минут шестого. Я вскочил, чтобы взглянуть на часы, и обнаружил, что они перестали идти. Мои часы сообщили мне, что было половина восьмого; и, конечно, проспав два часа, я опоздал на назначенную встречу. “Это ничего не изменит, ” сказал я. “ Я могу позвонить в офис утром и извиниться; тем временем, что может быть не так с часами?” Осмотрев его, я обнаружил, что одна из стеблей изюма, которую я разбрасывал по комнате во время речи Странного Ангела, пролетела сквозь треснувший кристалл и, как ни странно, застряв торчащим наружу концом в замочной скважине, остановила вращение минутной стрелки.
  “А! ” сказал я. - Я понимаю, в чем дело. Это говорит само за себя. Естественный несчастный случай, который время от времени будет случаться!”
  Я не стал больше размышлять над этим вопросом и в свой обычный час отправился спать. Здесь, поставив свечу на подставку для чтения в изголовье кровати и предприняв попытку прочесть несколько страниц “Вездесущности Божества”, я, к сожалению, заснул менее чем за двадцать секунд, оставив свет гореть как был.
  Мои сны были ужасно нарушены видениями Странного Ангела. Мне показалось, что он встал в изножье дивана, раздвинул занавески и глухим, отвратительным тоном, похожим на ромовый пунш, пригрозил мне самой жестокой местью за презрение, с которым я обошелся с ним. Он завершил длинную речь тем, что снял колпачок от воронки, вставил трубку мне в пищевод и таким образом затопил меня океаном киршенвассера, который лил непрерывным потоком из одной из бутылок с длинным горлышком, которые служили ему вместо руки. Наконец мои мучения стали невыносимыми, и я проснулся как раз вовремя, чтобы заметить, что крыса убежала с зажженной свечой с подставки, но не вовремя, чтобы помешать ей сбежать с ней через дыру. Очень скоро сильный удушающий запах ударил мне в ноздри; я ясно почувствовал, что дом горит. Через несколько минут пламя разгорелось с новой силой, и за невероятно короткий промежуток времени все здание было охвачено пламенем. Все выходы из моей комнаты, кроме как через окно, были перекрыты. Толпа, однако, быстро раздобыла и подняла длинную лестницу. Благодаря этому я быстро спускался в кажущейся безопасности, когда огромный боров, в чьем круглом животе, да и во всем облике и физиономии было что-то, что напомнило мне Странного Ангела, — когда этому борову, говорю я, который до сих пор спокойно дремал в грязи, внезапно пришло в голову, что его левое плечо нуждается в почесывании, и он не смог найти более удобной опоры для растирания, чем та, что была у подножия лестницы. В одно мгновение я сорвался с места и имел несчастье сломать руку.
  Этот несчастный случай с потерей моей страховки и более серьезной потерей моих волос, которые полностью были опалены пожаром, произвел на меня серьезное впечатление, так что, в конце концов, я решил жениться. Жила-была богатая вдова, безутешная из-за потери своего седьмого мужа, и я предложил бальзам для ее израненной души в виде моих обетов. Она неохотно согласилась на мои молитвы. Я опустился на колени у ее ног в знак благодарности и обожания. Она покраснела и наклонила свои роскошные локоны так, что они соприкоснулись с теми, что были временно предоставлены мне Гранжаном. Я не знаю, как произошло это замешательство, но так оно и было. Я поднялся с сияющей макушкой, без парика; она с презрением и гневом, наполовину зарывшись в чужие волосы. Так рухнули мои надежды на вдову из-за несчастного случая, которого, конечно, нельзя было предвидеть, но который был вызван естественным ходом событий.
  Однако, не отчаиваясь, я предпринял осаду менее неумолимого сердца. Судьба снова была благосклонна ко мне на короткий период; но снова вмешался тривиальный инцидент. Встретив свою невесту на улице, заполненной элитой города, я поспешил поприветствовать ее одним из моих самых продуманных поклонов, когда маленькая частица какого-то постороннего вещества, попавшая в уголок моего глаза, на мгновение сделала меня полностью слепым. Прежде чем я смог восстановить зрение, дама моей любви исчезла — непоправимо оскорбленная тем, что она сочла моей преднамеренной грубостью, когда я прошел мимо нее без приветствия. Пока я стоял, ошеломленный внезапностью этого происшествия (которое, тем не менее, могло случиться с любым человеком под солнцем), и пока я все еще ничего не видел, ко мне подошел Странный Ангел, который предложил мне свою помощь с вежливостью, на которую у меня не было причин рассчитывать. Он осмотрел мой поврежденный глаз с большой нежностью и мастерством, сообщил мне, что в него попала капля, и (что бы это ни была за “капля”) удалил ее, чем принес мне облегчение.
  Теперь я решил, что настало время умереть (раз уж судьба решила преследовать меня), и поэтому направился к ближайшей реке. Здесь, сбросив с себя одежду (ибо нет причин, по которым мы не можем умереть так, как родились), я с головой окунулся в течение; единственным свидетелем моей судьбы была одинокая ворона, которая соблазнилась кукурузой, пропитанной бренди, и поэтому поплелась прочь от своих собратьев. Не успел я войти в воду, как этой птице взбрело в голову улететь с самой необходимой частью моего одеяния. Поэтому, отложив на время свой самоубийственный план, я просто засунул нижние конечности в рукава пальто и пустился в погоню за преступником со всей ловкостью, какой требовало дело и допускали его обстоятельства. Но моя злая судьба все еще преследовала меня. Когда я бежал на полной скорости, задрав нос в атмосферу и сосредоточившись только на том, чтобы похитить свою собственность, я внезапно осознал, что мои ноги больше не опираются на твердую землю; дело в том, что я бросился в пропасть и неизбежно разбился бы вдребезги, если бы мне не посчастливилось ухватиться за конец длинной направляющей веревки, которая свисала с пролетающего воздушного шара.
  Как только я достаточно пришел в себя, чтобы осознать ужасное положение, в котором я стоял или, скорее, висел, я напряг всю силу своих легких, чтобы сообщить об этом эро-космонавту наверху. Но долгое время я тщетно напрягался. То ли дурак не смог, то ли негодяй не захотел меня заметить. Тем временем машина стремительно набирала высоту, в то время как мои силы еще быстрее иссякали. Вскоре я уже был готов покориться своей судьбе и тихо погрузиться в море, когда мое настроение внезапно поднялось, когда я услышал сверху глухой голос, который, казалось, лениво напевал оперную мелодию. Подняв глаза, я увидел Странного Ангела. Скрестив руки на груди, он облокотился на бортик машины и с трубкой во рту, которую неторопливо попыхивал, казалось, был в превосходных отношениях с самим собой и вселенной. Я был слишком измучен, чтобы говорить, поэтому просто смотрел на него с умоляющим видом.
  В течение нескольких минут, хотя он смотрел мне прямо в лицо, он ничего не говорил. Наконец, осторожно переместив пенковую повязку из правого угла рта в левый, он снизошел до того, чтобы заговорить.
  “Кто ты, - спросил он, - и на что ты смеешь?”
  На это проявление наглости, жестокости и жеманства я мог ответить только односложным “Помогите!”
  — Элп! — эхом откликнулся негодяй. - Только не я. Осмелюсь ли я сам себя потрепать, а тебя приручить!
  С этими словами он уронил тяжелую бутылку киршенвассера, которая, упав точно мне на макушку, заставила меня вообразить, что у меня полностью вышибло мозги. Впечатленный этой идеей, я уже собирался ослабить хватку и благосклонно испустить дух, когда меня остановил крик Ангела, который велел мне держаться.
  “Старина!” - сказал он. - “Не писай, пожалуйста, не надо. Ты возьмешь еще чего-нибудь похлебать или у тебя уже есть зобер и ты идешь к своим зензам?
  Вслед за этим я поспешил дважды кивнуть головой — один раз отрицательно, подразумевая тем самым, что я предпочел бы не брать вторую бутылку в данный момент, — и один раз утвердительно, намереваясь таким образом намекнуть, что я был трезв и had окончательно пришел в себя. Этими средствами я несколько смягчил Ангела.
  “ Ты веришь, десятый, - спросил он, - наконец? Ты веришь, десятый, в возможность чего-то странного?
  Я снова кивнул головой в знак согласия.
  - И ты веришь в меня, Странный Ангел?
  Я снова кивнул.
  - Признаете ли вы, что видели слепого дрона и вула?
  Я снова кивнул.
  “Опусти правую руку в левый карман, десятый, в знак твоего искреннего уважения к Ангелу Божьему”.
  По вполне очевидным причинам я счел это совершенно невозможным. Во-первых, моя левая рука была сломана при падении с лестницы, и, следовательно, если бы я отпустил свою хватку правой рукой, то, должно быть, отпустил бы ее совсем. Во-вторых, я мог остаться без штанов, пока не наткнусь на ворона. Поэтому я был вынужден, к большому моему сожалению, отрицательно покачать головой, намереваясь таким образом дать Ангелу понять, что именно в тот момент мне было неудобно выполнять его весьма разумное требование! Однако не успел я перестать качать головой, как...
  - Отправляйся в дер тойфель, десятый! - взревел Ангел Нечетного.
  Произнося эти слова, он провел острым ножом по направляющей веревке, на которой я был подвешен, и поскольку в тот момент мы оказались как раз над моим собственным домом (который за время моих странствий был красиво перестроен), случилось так, что я кубарем скатился по просторной трубе и приземлился на очаг в столовой.
  Придя в себя (поскольку падение совершенно оглушило меня), я обнаружил это около четырех часов утра. Я лежал, распростершись, там, где упал с воздушного шара. Моя голова валялась в золе потухшего костра, в то время как ноги покоились на обломках маленького столика, опрокинутого, среди осколков разнообразного десерта, вперемешку с газетой, битым стеклом и осколками бутылок, а также пустым кувшином из-под "Схидам Киршенвассер". Так отомстил за себя Ангел Странностей.
  [Мэбботт утверждает, что у Грисволда “очевидно, была переработанная форма” для использования в собрании сочинений По 1856 года. Компания Mabbott не подтверждает это утверждение, но оно, безусловно, небезосновательно. Редактор и даже типографские ошибки, возможно, внесли почти все очень незначительные изменения в эту версию. (Действительно, два очень важных слова были явно обронены случайно.) Редактор мог бы исправить “Эпигониаду’ Уиклиффа на “Эпигониаду Уилки”, но вряд ли добавил “Сицилию” Такермана" в список книг, прочитанных рассказчиком. Грисволд не гнушался подделкой (в письмах По), когда это соответствовало его целям, но в данном случае от такого усилия можно было бы слишком мало выиграть.]
  OceanofPDF.com
  ТУГАЯ МЕЛЛОНТА
  РЕДАКТОРАМ "КНИГИ ЛЕДИ":
  Имею честь послать вам для вашего журнала статью, которую, я надеюсь, вы сможете понять гораздо отчетливее, чем я сам. Это перевод моей подруги Мэвис Мартин Ван Бюрен (которую иногда называют “Покипсской провидицей”) странного вида рукописи, которую я нашел около года назад плотно закупоренной в кувшине, плавающем в море Тенебрарум - море, хорошо описанное нубийским географом, но в наши дни редко посещаемое, за исключением трансценденталистов и любителей нырять с аквалангом.
  Искренне ваш,
  ЭДГАР А. ПО
  {этого абзаца нет в томе— ред.}
  НА БОРТУ ВОЗДУШНОГО ШАРА “ЖАВОРОНОК”
  1 апреля2848 г.
  Теперь, мой дорогой друг, теперь, за свои грехи, ты будешь наказан длинным письмом, полным сплетен. Я ясно говорю вам, что собираюсь наказать вас за все ваши дерзости, будучи настолько утомительным, дискурсивным, бессвязным и неудовлетворительным, насколько это возможно. Кроме того, вот я здесь, запертый на грязном воздушном шаре, с примерно одной или двумя сотнями канарейок, отправляющихся на увеселительную экскурсию (что за забавные представления у некоторых людей об удовольствиях!), и у меня нет надежды прикоснуться к твердой земле по крайней мере в течение месяца. Не с кем поговорить. Нечего делать. Когда нечего делать, самое время переписываться со своими друзьями. Тогда ты понимаешь, почему я пишу тебе это письмо — это из-за моей скуки и твоих грехов.
  Наденьте очки и приготовьтесь к раздражению. Я собираюсь писать вам каждый день в течение этого отвратительного путешествия.
  Привет! когда какое-нибудь изобретение достигнет человеческого черепа? Неужели мы навсегда обречены на тысячи неудобств, связанных с воздушным шаром? Неужели никто не придумает более ускоренный способ продвижения? Движение трусцой, на мой взгляд, это немногим меньше, чем настоящая пытка. Честное слово, с тех пор, как мы покинули дом, мы не делали больше ста миль в час! Даже птицы превзошли нас — по крайней мере, некоторые из них. Уверяю вас, я нисколько не преувеличиваю. Наше движение, без сомнения, кажется медленнее, чем оно есть на самом деле, — это из-за того, что вокруг нас нет объектов, по которым можно было бы оценить нашу скорость, и из-за того, что мы движемся по ветру. Конечно, всякий раз, когда мы встречаем воздушный шар, у нас есть шанс оценить нашу скорость, и тогда, я признаю, все кажется не таким уж плохим. Как бы я ни привык к такому способу передвижения, я не могу справиться с легким головокружением всякий раз, когда воздушный шар пролетает мимо нас в потоке прямо над головой. Мне всегда кажется, что это огромная хищная птица, готовая наброситься на нас и унести в своих когтях. Один из них пролетел над нами сегодня утром, на рассвете, и так близко над головой, что его тормозной трос фактически задел сеть, подвешивающую нашу машину, и вызвал у нас очень серьезные опасения. Наш капитан сказал, что если бы материалом сумки был покрытый лаком “шелк”, существовавший пятьсот или тысячу лет назад, мы неизбежно пострадали бы. Этот шелк, как он мне объяснил, был тканью, состоящей из внутренностей дождевого червя. Червяка тщательно подкармливали шелковицей — фруктом, напоминающим арбуз, — и, когда он стал достаточно жирным, измельчали в мельнице. Полученная таким образом паста в своем первичном состоянии называлась папирусом и подвергалась множеству процессов, пока, наконец, не превратилась в “шелк”. Примечательно, что когда-то ею очень восхищались как предметом женского туалета! Из него также в большинстве случаев изготавливались воздушные шары. По-видимому, более качественный материал был впоследствии обнаружен в пуху, окружающем семенные сосуды растения, в просторечии называемого euphorbium, а в то время ботанически именовавшегося молочаем. Этот последний вид шелка был обозначен как шелк букингемский из-за его превосходной прочности, и обычно его готовили для использования путем нанесения лака раствором камедного каучука - вещества, которое в некоторых отношениях, должно быть, напоминало широко используемую сейчас гуттаперчу. Этот каучук иногда называли индийским каучуком или резиной твиста, и он, без сомнения, был одним из многочисленных грибов. Никогда больше не говори мне, что в душе я не антиквар.
  Кстати, о тросах - кажется, в этот момент наш собственный сбросил человека за борт с одного из маленьких магнитных пропеллеров, которые кишат в океане под нами, — лодка водоизмещением около шести тысяч тонн и, судя по всему, позорно перегружена. Этим миниатюрным баркам должно быть запрещено перевозить более определенного количества пассажиров. Мужчине, конечно, не разрешили снова подняться на борт, и вскоре он и его спасатель скрылись из виду. Я радуюсь, мой дорогой друг, что мы живем в век настолько просвещенный, что предполагается, что такой вещи, как индивидуум, не существует. Это масса, о которой заботится истинное Человечество. Кстати, говоря о человечестве, знаете ли вы, что наш бессмертный Уиггинс не так оригинален в своих взглядах на Социальное положение и так далее, как склонны предполагать его современники? Пандит уверяет меня, что те же идеи были сформулированы почти таким же образом около тысячи лет назад ирландским философом по имени Фурриер, поскольку он держал розничный магазин кошачьих шкурок и других меховых изделий. Пандит знает, вы знаете; ошибки быть не может. Как чудесно мы видим, что глубокое наблюдение индуса Ариса Тоттла подтверждается каждый день (цитируемое Пандитом): “Таким образом, мы должны сказать, что не один и не два, и не несколько раз, а с почти бесконечными повторениями, одни и те же мнения повторяются по кругу среди людей”.
  2 апреля.—Сегодня выступал магнитный резак, отвечающий за среднюю секцию плавучих телеграфных проводов. Я узнал, что, когда этот вид телеграфа был впервые введен в действие с помощью лошади, считалось совершенно невозможным передавать провода по морю, но теперь мы не в состоянии понять, в чем заключалась трудность! Так колеблется мир. Tempora mutantur — извините, что цитирую этрусский. Что бы мы делали без аталантического телеграфа? (Пандит говорит, что Атлантический был древним прилагательным.) Мы задержались на несколько минут, чтобы задать закройщику несколько вопросов, и узнали, среди других замечательных новостей, что в Африке бушует гражданская война, в то время как чума прекрасно делает свое доброе дело как в Европе, так и в Айшере. Разве не удивительно, что до того, как человечество пролило великолепный свет на философию, мир привык считать войны и Эпидемии бедствиями? Знаете ли вы, что в древних храмах действительно возносились молитвы о том, чтобы это зло (!) не постигло человечество? Разве на самом деле не трудно понять, по какому принципу действовали наши предки? Были ли они настолько слепы, чтобы не понимать, что уничтожение мириадов индивидуумов - это лишь положительное преимущество для массы!
  3 апреля. — Это действительно очень приятное развлечение - подняться по веревочной лестнице, ведущей на вершину мешка с воздушным шаром, и оттуда обозревать окружающий мир. Находясь в машине внизу, вы понимаете, что перспектива не столь обширна — по вертикали мало что видно. Но, сидя здесь (где я пишу это), на роскошно устланной подушками открытой площади вершины, можно видеть все, что происходит во всех направлениях. Как раз сейчас в поле зрения появилось довольно много воздушных шаров, и они представляют собой очень оживленный вид, в то время как воздух наполнен гулом стольких миллионов человеческих голосов. Я слышал, утверждали, что когда Желтый, или (как выразился Пандит) Фиолетовый, который, как предполагается, был первым аэронавтом, доказал возможность пересекать атмосферу во всех направлениях, просто поднимаясь или опускаясь до тех пор, пока не будет достигнуто благоприятное течение, его современники едва ли вообще обратили на него внимание, которые смотрели на него просто как на изобретательного сумасшедшего, потому что философы (?) того времени объявили это невозможным. Действительно, теперь мне кажется совершенно необъяснимым, как что-либо столь очевидно осуществимое могло ускользнуть от проницательности древних саванов. Но во все века так называемые люди науки противостояли огромным препятствиям на пути развития искусства. Конечно, наши ученые мужи не столь фанатичны, как те, что были в старину: — О, я должен рассказать вам кое-что очень странное на эту тему. Знаете ли вы, что прошло не более тысячи лет с тех пор, как метафизики согласились избавить людей от странной фантазии о том, что существуют только два возможных пути к достижению Истины! Верьте в это, если можете! Оказывается, давным-давно, в ночи Времен, жил турецкий философ (или, возможно, индус) по имени Овен Тоттл. Этот человек ввел или, во всяком случае, распространил то, что было названо дедуктивным или априорным методом исследования. Он начал с того, что считал аксиомами или “самоочевидными истинами", а затем “логически” пришел к результатам. Его величайшими учениками были некто Невклид и некто Кант. Что ж, Ариес Тоттл процветал до тех пор, пока не появился один Боров по прозвищу “Эттрикский пастух”, который проповедовал совершенно иную систему, которую он назвал апостериорной, или индуктивной. Его план целиком касался ощущений. Он исходил из наблюдения, анализа и классификации фактов - instantiae naturae, как их жеманно называли, — в виде общих законов. Одним словом, модус Овна Тоттла был основан на ноумене; модус Хога - на феноменах. Что ж, восхищение, вызванное этой последней системой, было столь велико, что при первом же ее введении Ариес Тоттл приобрел дурную славу; но в конце концов он восстановил позиции, и ему было позволено разделить Царство Истины со своим более современным соперником. Теперь саваны утверждали, что пути аристотеля и бэконианства были единственно возможными путями к знанию. “Бэконианский”, как вы должны знать, было прилагательным, изобретенным как эквивалент свиноподобного и более благозвучным и достойным.
  Теперь, мой дорогой друг, я уверяю вас самым решительным образом, что я представляю этот вопрос честно, опираясь на самый надежный авторитет; и вы можете легко понять, как представление, столь абсурдное на первый взгляд, должно было затормозить прогресс всякого истинного знания, которое почти неизменно продвигается в интуитивных пределах. Древняя идея ограничивала исследования ползанием; и в течение сотен лет увлечение Свиньями было настолько велико, что фактически был положен конец всему мышлению, так называемому в собственном смысле. Ни один человек не осмеливался произнести истину, которой он чувствовал себя обязанным только своей Душе. Не имело значения, была ли истина хотя бы очевидной истиной, поскольку тупоголовые ученые того времени рассматривали только путь, которым он ее достиг. Они даже не хотели смотреть на конец. “Давайте посмотрим на средства! - кричали они. - на средства!” Если после исследования средств было обнаружено, что они не подпадают ни под категорию Овна (то есть Барана), ни под категорию Свиньи, почему тогда ученые не пошли дальше, а объявили “теоретика” дураком и не захотели иметь ничего общего с ним или его истиной.
  Теперь нельзя утверждать даже, что с помощью системы обхода можно было бы достичь наибольшего количества истины за любой длинный ряд эпох, поскольку подавление воображения было злом, которое нельзя было компенсировать какой-либо высшей достоверностью в древних методах исследования. Ошибка этих юрмейнов, этих вринчей, этих ингличей и этих амрикканцев (последние, кстати, были нашими непосредственными прародителями) была ошибкой, совершенно аналогичной ошибке мудреца, который воображает, что он обязательно должен видеть объект тем лучше, чем ближе он подносит его к своим глазам. Эти люди ослепляли себя деталями. Когда они действовали по—свински, их “факты” ни в коем случае не всегда были фактами - это не имело бы большого значения, если бы не предположение, что они были фактами и должны были быть фактами, потому что они казались таковыми. Когда они шли по пути Барана, их путь едва ли был прямым, как бараний рог, потому что у них никогда не было аксиомы, которая вообще была бы аксиомой. Должно быть, они были очень слепы, чтобы не видеть этого даже в свое время; ибо даже в их собственное время многие из давно “установленных” аксиом были отвергнуты. Например, “Ex nihilo nihil fit”; “тело не может действовать там, где его нет”; “не может существовать антиподов”; “тьма не может возникнуть из света” — все эти и дюжина других подобных положений, ранее без колебаний признававшихся аксиомами, даже в тот период, о котором я говорю, считались несостоятельными. Как абсурдно со стороны этих людей упорствовать в вере в “аксиомы” как непреложные основы Истины! Но даже из уст их самых здравых рассуждателей легко продемонстрировать тщетность, неосязаемость их аксиом в целом. Кто был самым здравым из их логиков? Дай-ка подумать! Я пойду спрошу Пандита и вернусь через минуту.... А, вот и он! Вот книга, написанная почти тысячу лет назад и недавно переведенная с ингличского, который, кстати, по-видимому, был рудиментом амрикканского. Пандит говорит, что это, безусловно, самая умная древняя работа по своей теме - Логике. Автором (о котором в свое время много думали) был некий Мельник, или Милл; и мы находим упоминание о нем, как о чем-то важном, что у него была мельничная лошадь по кличке Бентам. Но давайте взглянем на трактат!
  Ах!“Способность или неспособность к постижению, “ совершенно справедливо замечает мистер Милль, - ни в коем случае не должна приниматься за критерий аксиоматической истины”. Какому современному человеку с его чувствами придет в голову оспаривать эту прописную истину? Единственное, что нас должно удивлять, - как это случилось, что мистер Милль счел необходимым хотя бы намекнуть на столь очевидную вещь. Пока все хорошо — но давайте перевернем другой документ. Что у нас здесь?— “Оба противоречия не могут быть истинными, то есть не могут сосуществовать в природе”. Здесь мистер Милль имеет в виду, например, что дерево должно быть либо деревом, либо не деревом - что оно не может быть одновременно деревом и не деревом. Очень хорошо; но я спрашиваю его, почему. Его ответ таков — и никогда не претендует на что—либо иное, кроме этого, - “Потому что невозможно представить, что оба противоречия могут быть истинными”. Но, по его собственным словам, это вообще не ответ, ибо разве он только что не признал в качестве прописной истины, что “способность или неспособность к постижению ни в коем случае не должна приниматься в качестве критерия аксиоматической истины”.
  Теперь я жалуюсь на этих древних не столько потому, что их логика, по их собственному признанию, совершенно беспочвенна, никчемна и вообще фантастична, сколько из—за их напыщенного и идиотского запрещения всех других путей к Истине, всех других средств для ее достижения, кроме двух нелепых путей — ползания - на которые они осмелились ограничить Душу, которая ничего так не любит, как парить.
  Кстати, мой дорогой друг, тебе не кажется, что эти древние догматики были бы озадачены, если бы определили, каким из двух их путей, в сущности, была достигнута самая важная и возвышенная из всех их истин? Я имею в виду истину о гравитации. Ньютон был обязан этим Кеплеру. Кеплер признал, что о его трех законах догадались — об этих трех законах из всех законов, которые привели великого математика Инглича к его принципу, основе всех физических принципов, — следуя за которым мы должны войти в Царство метафизики: Кеплер угадал, то есть вообразил. По сути, он был “теоретиком” — это слово, ставшее теперь таким священным, раньше было презрительным эпитетом. Разве не озадачило бы и этих старых кротов объяснение, по какой из двух “дорог” криптограф разгадывает шифр более чем обычной секретности, или по какой из двух дорог Шампольон направил человечество к тем непреходящим и почти бесчисленным истинам, которые стали результатом его расшифровки иероглифов.
  Еще одно слово на эту тему, и я перестану вам надоедать. Разве не странно, что со своей вечной болтовней о путях к Истине эти фанатичные люди упустили из виду то, что мы теперь так ясно воспринимаем как великую дорогу, — Последовательность? Разве не кажется странным, что они не смогли вывести из дел Божьих жизненно важный факт, что совершенная последовательность должна быть абсолютной истиной! Как очевиден был наш прогресс с тех пор, как было объявлено об этом предложении! Расследование было передано из рук наземных кротов в качестве задачи истинным и только истинным мыслителям, людям с пылким воображением. Эти последние теоретизируют. Разве вы не можете представить себе, с каким презрением мои слова были бы восприняты нашими прародителями, если бы они могли сейчас заглядывать мне через плечо? Я говорю, что эти люди теоретизируют; и их теории просто корректируются, сокращаются, систематизируются — мало—помалу очищаются от налета непоследовательности, - пока, наконец, не становится очевидной совершенная последовательность, которую даже самые флегматичные признают абсолютной и неоспоримой истиной, поскольку это последовательность.
  4 апреля.—Новый газ творит чудеса в сочетании с новым усовершенствованием с использованием гуттаперчи. Насколько безопасны, вместительны, управляемы и во всех отношениях удобны наши современные аэростаты! Вот огромный аэростат приближается к нам со скоростью по меньшей мере сто пятьдесят миль в час. Кажется, что он переполнен людьми — возможно, там триста или четыреста пассажиров, — и все же он возвышается почти на милю, взирая на бедных нас сверху вниз с полновластным презрением. И все же, в конце концов, сто или даже двести миль в час - это медленное путешествие. Ты помнишь наш полет по железной дороге через континент Канада? — целых триста миль в час - вот это было путешествие. Однако смотреть не на что — делать нечего, кроме как флиртовать, пировать и танцевать в великолепных салунах. Помните, какое странное ощущение мы испытали, когда случайно увидели внешние объекты, когда машины были в полном полете? Каждая вещь казалась уникальной — в одной массе. Что касается меня, то я не могу не сказать, что предпочитал путешествовать медленным поездом со скоростью сто миль в час. Здесь нам разрешалось иметь стеклянные окна — даже открывать их — и можно было получить что-то вроде отчетливого вида на местность.... Пандит говорит, что маршрут великой канадавской железной дороги, должно быть, был в какой-то мере проложен около девятисот лет назад! Фактически, он заходит так далеко, что утверждает, что фактические следы дороги все еще различимы — следы, относящиеся к столь отдаленному периоду, как упомянутый. Трасса, похоже, была только двойной; у нас, как вы знаете, двенадцать дорожек; и три или четыре новых находятся в стадии подготовки. Древние перила были очень тонкими и располагались так близко друг к другу, что, по современным представлениям, были довольно несерьезными, если не сказать крайне опасными. Нынешняя ширина колеи — пятьдесят футов - действительно считается едва ли достаточно безопасной. Со своей стороны, я не сомневаюсь, что какой—то путь должен был существовать в очень отдаленные времена, как утверждает Пандит; ибо, на мой взгляд, нет ничего более ясного, чем то, что в какой—то период - конечно, не менее семи столетий назад - Северный и Южный континенты Канады были объединены; тогда канадийцы были бы вынуждены, по необходимости, проложить большую железную дорогу через весь континент.
  5 апреля.—Меня почти пожирает тоска. Пандит - единственный разговорчивый человек на борту; и он, бедняга! не может говорить ни о чем, кроме древностей. Он был занят весь день, пытаясь убедить меня, что древние амрикканцы управляли сами собой! — слышал ли кто-нибудь о такой нелепости? — что они существовали в своего рода конфедерации “каждый сам за себя”, по образцу "луговых собачек", о которых мы читаем в fable. Он говорит, что они начали с самой странной идеи, какую только можно себе представить, а именно: что все люди рождаются свободными и равными — и это вопреки законам градации, столь явно наложенным на все вещи как в моральной, так и в физической вселенной. Каждый человек “голосовал”, как они это называли, то есть вмешивался в общественные дела, пока, наконец, не обнаружилось, что то, что касается каждого, никого не касается, и что в “Республике” (так называлась эта абсурдная вещь) вообще не было правительства. Однако сообщается, что первым обстоятельством, которое особенно обеспокоило самодовольство философов, построивших эту “Республику”, было поразительное открытие, что всеобщее избирательное право дает возможность для мошеннических схем, с помощью которых любое желаемое количество голосов может быть в любое время набрано без возможности предотвращения или даже обнаружения любой партией, которая должна быть достаточно злодейской, чтобы не стыдиться мошенничества. Небольшого размышления над этим открытием было достаточно, чтобы сделать очевидными последствия, которые заключались в том, что негодяйство должно преобладать — одним словом, что республиканское правительство никогда не могло быть ничем иным, кроме как негодяйским. В то время как философы, однако, были заняты тем, что краснели от своей глупости, не предвидя этих неизбежных зол, и были поглощены изобретением новых теорий, дело было поставлено перед неожиданным решением человеком по имени Моб, который взял все в свои руки и установил деспотизм, по сравнению с которым легендарные Нули и Хеллофагабалусы были респектабельны и восхитительны. Говорят, что эта Толпа (кстати, иностранцы) была самой отвратительной из всех людей, когда-либо населявших землю. Он был гигантом ростом — наглый, алчный, грязный, с желчью быка, сердцем гиены и мозгами павлина. В конце концов он умер от истощения своей собственной энергии. Тем не менее, у него была своя польза, как и у всего остального, каким бы мерзким оно ни было, и он преподал человечеству урок, который по сей день ему не грозит забыть — никогда не идти прямо вразрез с естественными аналогиями. Что касается республиканизма, то ему нельзя найти аналогии на земле — если не считать случая с “луговыми собачками”, исключения, которое, по—видимому, демонстрирует, что демократия - это очень замечательная форма правления - для собак.
  6 Апреля.—Прошлой ночью был прекрасный вид на Альфу Лиры, диск которой в подзорную трубу нашего капитана отклоняется под углом в полградуса, выглядя почти так же, как наше солнце невооруженным глазом в туманный день. Кстати, Альфа Лиры, хотя и намного больше нашего солнца, очень похожа на него своими пятнами, атмосферой и многими другими деталями. Пандит говорит мне, что только в течение последнего столетия начали даже подозревать о бинарной связи, существующей между этими двумя сферами. Очевидное движение нашей системы в небесах было (странно сказать!) отнесено к орбите вокруг огромной звезды в центре галактики. Вокруг этой звезды или, во всяком случае, вокруг центра тяжести, общего для всех глобусов Млечного Пути и предположительно находящегося вблизи Альционы в Плеядах, каждый из этих глобусов, как было объявлено, вращается, причем наш собственный совершает оборот за период в 117 000 000 лет! Нам, с нашими нынешними источниками света, нашими обширными усовершенствованиями телескопической системы и так далее, конечно, трудно понять основу такой идеи, как эта. Ее первым пропагандистом был некто Мадлер. Мы должны предположить, что к этой дикой гипотезе его привела простая аналогия в первом случае; но в таком случае он должен был, по крайней мере, придерживаться аналогии в ее развитии. Фактически, была предложена большая центральная сфера; до сих пор Мадлер был последователен. Однако эта центральная сфера динамически должна была быть больше, чем все окружающие ее сферы, вместе взятые. Тогда можно было бы задать вопрос— “Почему мы этого не видим?” — особенно нам, тем, кто занимает среднюю область скопления — ту самую местность, вблизи которой, по крайней мере, должно быть расположено это непостижимое центральное солнце. Астроном, возможно, в этот момент нашел убежище в предположении о несветимости; и здесь аналогия внезапно была отпущена. Но даже признав, что центральный шар не светится, как ему удалось объяснить его неспособность быть видимым из-за неисчислимого множества великолепных солнц, сияющих во всех направлениях вокруг него? Несомненно, то, что он в конечном итоге утверждал, было просто центром тяжести, общим для всех вращающихся сфер, — но здесь опять, должно быть, была упущена аналогия. Наша система вращается, это правда, вокруг общего центра тяжести, но она делает это в связи с материальным солнцем, масса которого более чем уравновешивает остальную часть системы. Математический круг - это кривая, состоящая из бесконечного числа прямых линий; но эта идея круга — эта идея, которую в отношении всей земной геометрии мы рассматриваем просто как математическую, в отличие от практической, идею — на самом деле является практической концепцией, которую только мы имеем право иметь в отношении тех Титанических кругов, с которыми нам приходится иметь дело, по крайней мере в воображении, когда мы предполагаем, что наша система вместе со своими собратьями вращается вокруг точки в центре галактики. Пусть самое сильное человеческое воображение только попытается сделать хоть один шаг к пониманию столь невыразимой схемы! Едва ли было бы парадоксально сказать, что сама вспышка молнии, вечно движущаяся по окружности этого непостижимого круга, все равно всегда будет двигаться по прямой. Предположение о том, что путь нашего солнца по такой окружности — что направление нашей системы по такой орбите — могло бы, по мнению любого человека, в малейшей степени отклониться от прямой линии даже через миллион лет, не подлежит обсуждению; и все же этих древних астрономов, по-видимому, абсолютно убедили поверить, что решающее искривление стало очевидным в течение короткого периода их астрономической истории — в течение простой точки - в течение абсолютного небытия в две или три тысячи лет! Как непостижимо, что подобные соображения сразу не указали им на истинное положение дел — на двойное обращение нашего солнца и Альфы Лиры вокруг общего центра тяжести!
  7 апреля.—Вчера вечером продолжились наши астрономические забавы. Имел прекрасный вид на пять астероидов Нептуна и с большим интересом наблюдал за установкой огромного самозваного столба на паре перемычек в новом храме Дафниса на Луне. Было забавно думать, что такие миниатюрные существа, как лунариане, и имеющие так мало сходства с людьми, все же демонстрировали механическую изобретательность, намного превосходящую нашу. Также трудно представить, что огромные массы, с которыми эти люди так легко справляются, настолько легки, насколько подсказывает нам наш собственный разум.
  8 апреля.—Эврика! Пандит во всей своей красе. Воздушный шар из Канады побеседовал с нами сегодня и сбросил на борт несколько последних статей; они содержат чрезвычайно любопытную информацию, касающуюся канадских или, скорее, амрикканских древностей. Я полагаю, вам известно, что рабочие в течение нескольких месяцев готовили почву для нового фонтана в Парадизе, главном саду удовольствий императора. Парадайз, по-видимому, был, в буквальном смысле слова, островом с незапамятных времен — иными словами, его северной границей всегда (насколько можно судить по любым записям) была речушка или, скорее, очень узкий морской рукав. Этот рукав постепенно расширялся, пока не достиг своей нынешней ширины — мили. Общая длина острова составляет девять миль; ширина существенно варьируется. Весь этот район (так говорит Пандит) около восьмисот лет назад был плотно застроен домами, некоторые из них были двадцатиэтажными; земля (по какой-то совершенно необъяснимой причине) считалась особенно ценной именно в этой близости. Однако катастрофическое землетрясение 2050 года настолько полностью вырвало город с корнем и затопило его (поскольку он был слишком велик, чтобы называться деревней), что самые неутомимые из наших антикваров так и не смогли получить с этого места никаких достаточных данных (в виде монет, медалей или надписей), на основе которых можно было бы построить даже призрачную теорию о манерах, обычаях и т.д., и т.п., и т.п. коренных жителей. Почти все, что мы до сих пор знали о них, это то, что они были частью племени дикарей Никербокер, наводнившего континент в момент его первого открытия Летописцем Райкером, рыцарем Золотого руна. Однако они ни в коем случае не были нецивилизованными, но культивировали различные искусства и даже науки на свой лад. О них рассказывают, что они были проницательны во многих отношениях, но странным образом страдали манией строительства того, что на древнем амрикканском языке называлось “церквями" — своего рода пагоды, воздвигнутые для поклонения двум идолам, которые назывались Богатством и Модой. В конце концов, как говорят, остров на девять десятых превратился в церковь. Женщины, по-видимому, тоже были странно деформированы естественной выпуклостью в области чуть ниже поясницы - хотя, что самое необъяснимое, на это уродство смотрели в целом как на красоту. Одна или две фотографии этих необычных женщин действительно чудом сохранились. Они выглядят очень странно, очень похожи на что—то среднее между индюком и верблюдом.
  Что ж, эти несколько деталей - почти все, что дошло до нас о древних бриджах. Однако, похоже, что во время раскопок в центре императорского сада (который, как вы знаете, занимает весь остров) кто-то из рабочих откопал кубическую и явно обтесанную гранитную глыбу весом в несколько сотен фунтов. Он был в хорошей сохранности, получив, по-видимому, незначительные повреждения в результате сотрясавших его судорог. На одной из его поверхностей была мраморная плита с (только подумайте об этом!) надписью — разборчивой надписью. Пандит в экстазе. При снятии плиты обнаружилась полость, в которой находилась свинцовая шкатулка, наполненная различными монетами, длинный свиток с именами, несколько документов, внешне похожих на газеты, и другие предметы, представляющие большой интерес для антиквара! Не может быть никаких сомнений в том, что все это подлинные амрикканские реликвии, принадлежащие племени никербокер. Бумаги, брошенные на борт нашего воздушного шара, заполнены факсимильными изображениями монет, рукописей, типографики и т. Д. Я копирую для вашего развлечения надпись Никербокера на мраморной плите:
  Этот краеугольный камень Памятника
   Памяти
   Джорджа Вашингтона
   был заложен с соответствующими церемониями
   в
   19 октября 1847 г.
   В годовщину сдачи
   лорда Корнуоллиса
   генералу Вашингтону в Йорктауне
   в 1781 году
   Под эгидой
   Ассоциации монументов Вашингтону
   города Нью-Йорка
  Это, в том виде, в каком я его привожу, дословный перевод, сделанный самим Пандитом, так что ошибки быть не может. Из немногих сохранившихся таким образом слов мы почерпаем несколько важных сведений, не наименее интересным из которых является тот факт, что тысячу лет назад настоящие памятники вышли из употребления — что было вполне уместно - люди довольствовались, как и мы сейчас, простым указанием на намерение воздвигнуть памятник в будущем; краеугольный камень осторожно закладывался сам по себе, “уединенно” (извините, что цитирую великого американского поэта Бентона!), как гарантия великодушного намерения. Из этой замечательной надписи мы также очень отчетливо узнаем, как, а также где и о чем шла речь в великой капитуляции. Что касается "где", то это был Йорктаун (где бы он ни находился), а что касается "что", то это был генерал Корнуоллис (без сомнения, какой-нибудь богатый торговец кукурузой). Он сдался. Надпись напоминает о сдаче —чего?— почему, “лорда Корнуоллиса”. Вопрос только в том, чего могли желать дикари, чтобы он сдался. Но когда мы вспоминаем, что эти дикари, несомненно, были каннибалами, мы приходим к выводу, что они предназначали его для колбасы. Что касается способа сдачи, то ни один язык не может быть более ясным. Лорд Корнуоллис был отдан (на сосиски) “под покровительство Ассоциации монументов Вашингтона" — без сомнения, благотворительной организации по закладке краеугольных камней.—Но, благослови меня Небеса! в чем дело? А, я вижу — воздушный шар развалился, и мы упадем в море. Следовательно, у меня достаточно времени, чтобы добавить, что, наскоро просмотрев фотографии в газетах и т. Д., Я обнаружил, что великими людьми в те дни среди амрикканцев были некто Джон, кузнец, и некто Закхари, портной.
  До свидания, до новой встречи. Получишь ты когда-нибудь это письмо или нет, не имеет большого значения, поскольку я пишу исключительно для собственного развлечения. Однако я закупорю рукопись в бутылку и брошу ее в море.
  Твоя навеки,
   ПУНДИТА.
  OceanofPDF.com
  ГЕРЦОГ ОМЛЕТСКИЙ.
  И сразу же оказался в более прохладном климате.—Каупер.
  Китс обрушился на критику. Кто умер от “Андромахи"? {*1} Неблагородные души!—Де Л'Омелетт погиб от ортолана. L’histoire en est brève. Помоги мне, Дух Апиция!
  Золотая клетка доставила маленького крылатого странника, влюбленного, тающего, ленивого, на Шоссе Д'Антениз его дома в далеком Перу. Шесть пэров империи передали счастливую птицу от ее королевской обладательницы Ла Беллиссимы герцогу Де Л'Омлетту.
  В тот вечер герцог должен был ужинать в одиночестве. В уединении своего бюро он лениво откинулся на ту самую тахту, ради которой пожертвовал своей лояльностью, превзойдя своего короля, — печально известную тахту Кадета.
  Он зарывается лицом в подушку. Бьют часы! Не в силах сдержать свои чувства, его светлость проглатывает оливку. В этот момент дверь мягко открывается под звуки нежной музыки, и о чудо! самая нежная из птиц предстает перед самым влюбленным из мужчин! Но какое невыразимое смятение омрачает теперь лицо герцога?“Ужас!—chien! Батист! —л'Уазо! ah, bon Dieu! cet oiseau modeste que tu as déshabillé de ses plumes, et que tu as servi sans papier!” Излишне говорить больше: герцог испустил дух в пароксизме отвращения.
  “Ha! ha! ха!” - сказал его светлость на третий день после своей кончины.
  “ Он! он! он! - еле слышно отозвался Дьявол, выпрямляясь с видом высокомерия.
  “ Ну, конечно же, вы это несерьезно, ” возразил Де Л'Омлетт. “Я согрешил — c'est vrai — но, мой добрый сэр, подумайте! — у вас нет реального намерения приводить в исполнение такие... такие варварские угрозы”.
  “Нет” чего?— спросил его величество. - Ну же, сэр, раздевайтесь!“
  “ Раздевайтесь, в самом деле! честное слово, очень мило! нет, сэр, я не буду раздеваться. Кто вы такой, скажите на милость, чтобы я, герцог Омлетский, принц Фуа-Гра, только что достигший совершеннолетия, автор ”Мазуркиады" и член Академии, снимал по вашему приказанию самые прелестные панталоны, когда-либо сшитые Бурдоном, самое изящное домашнее платье, когда-либо сшитое Ромбером, — не говоря уже о том, что мне пришлось бы вынимать волосы из бумаги, не говоря уже о том, что мне пришлось бы с трудом снимать перчатки?
  “Кто я? - Ах, верно! Я Баал-Зебуб, принц Мух. Я только что извлек тебя из гроба из розового дерева, инкрустированного слоновой костью. Ты был странно надушен и снабжен этикеткой согласно накладной. Велиал послал тебя, мой Смотритель Кладбищ. Панталоны, которые, по твоим словам, сшил Бурдон, - превосходная пара бельевых панталон, а твое домашнее платье - саван немалых размеров.
  “Сэр! - ответил герцог. - Я не позволю, чтобы меня оскорбляли безнаказанно!” — Сэр! Я воспользуюсь первой возможностью, чтобы отомстить за это оскорбление! — Сэр! вы еще услышите обо мне! а пока до свидания!” — и герцог с поклоном покинул это сатанинское присутствие, когда его прервал и вернул обратно придворный джентльмен. После этого его светлость протер глаза, зевнул, пожал плечами, задумался. Удостоверившись в том, кто он такой, он осмотрел свое местонахождение с высоты птичьего полета.
  Квартира была великолепной. Даже Де Л'Омлетт сказал, что это вполне комильфо. Дело было не в его длине и не в ширине, а в его высоте — ах, это было ужасно!Потолка не было — определенно никакого, - но плотная кружащаяся масса огненных облаков. У его светлости закружилась голова, когда он взглянул вверх. Сверху свисала цепь из неизвестного кроваво-красного металла — ее верхний конец утрачен, как и город Бостон, parmi les nues. С его нижней оконечности свисал большой крессет. Герцог знал, что это рубин; но от него исходил такой яркий, такой тихий, такой ужасный свет, какому никогда не поклонялись в Персии, Гебер никогда не представлял себе подобного, мусульманин никогда не мечтал о таком, когда, одурманенный опиумом, он ковылял к клумбе с маками, спиной к цветам и лицом к Богу Аполлону. Герцог пробормотал негромкое ругательство, явно одобрительное.
  Углы комнаты были закруглены и превращены в ниши. Три из них были заполнены статуями гигантских размеров. Их красота была греческой, уродство - египетским, их наряд был французским. В четвертой нише статуя была закрыта вуалью; она была не колоссальной. Но затем была узкая лодыжка, ступня в сандалии. Де Л'Омлетт прижал руку к сердцу, закрыл глаза, поднял их и увидел, что его Сатанинское Величество покраснел.
  Но картины!—Куприс! Астарта! Асторетх!—тысяча и то же самое! И Рафаэль видел их! Да, Рафаэль был здесь, ибо разве не он написал—? и не был ли он, следовательно, проклят? Картины — картины! О роскошь! О любовь! — У кого, взирающего на эти запретные красоты, остановятся глаза на изящных украшениях золотых рам, которые, подобно звездам, украшали гиацинтовые и порфировые стены?
  Но сердце герцога замирает в нем. Однако у него не кружится голова от великолепия, как вы предполагаете, и он не опьянен экстатическим дыханием этих бесчисленных кадил. C’est vrai que de toutes ces choses il a pensé beaucoup—mais! Герцог Де Л'Омлетт охвачен ужасом, ибо за зловещим видом, открывающимся из единственного незанавешенного окна, - о чудо! мерцает самый страшный из всех огней!
  Le pauvre Duc! Он не мог отделаться от мысли, что восхитительные, сладострастные, неумирающие мелодии, наполнявшие этот зал, когда они проходили фильтрацию и превращались через алхимию зачарованных оконных стекол, были воплями отчаявшихся и проклятых! И там тоже! — там! — на оттоманке!—кем мог быть он? — он, метрдотель — нет, Божество, — который сидел, словно высеченный из мрамора, et qui sourit, с бледным лицом, si amèrement?
  Mais il faut agir— то есть француз никогда не падает в обморок сразу. Кроме того, его светлость терпеть не мог сцен — Де Л'Омлетт снова стал самим собой. На столе лежало несколько рапир — и несколько очков. Герцог учился у Б...; всего у него было шесть человек. Ну, а теперь, давай поговорим. Он отмеряет два очка и с неподражаемой грацией предлагает его Величеству выбор. Horreur! его величество не занимается фехтованием!
  Mais il joue!— какая счастливая мысль!—но у его светлости всегда была превосходная память. Он окунулся в “Дьявола” аббата Гуальтье. В нем сказано: “к чему Дьяволу отказываться от женитьбы?””
  Но шансы — шансы! Поистине отчаянные: но едва ли более отчаянные, чем герцог. Кроме того, разве он не был посвящен в тайну?—разве он не бегло просмотрел "Отца Ле Брюна"? — разве он не был членом клуба "Победа"? “Si je perds, — сказал он, —je serai deux fois perdu- Будь я вдвойне проклят -вуаля! (Тут его светлость пожал плечами.) Si je gagne, je reviendrai a mes ortolans—que les cartes soient préparées!”
  Его светлость был сама забота, само внимание — его Величество был само доверие. Зритель подумал бы о Франциске и Чарльзе. Его светлость думал о своей игре. Его величество не думал; он перетасовал. Герцог отрезал.
  Карты были сданы. Козырь раскрыт — это— это— король! Нет, это была королева. Его Величество проклял ее мужскую одежду. Де Л'Омлетт приложил руку к сердцу.
  Они играют. Герцог считает. Раздача открыта. Его величество усиленно считает, улыбается и пьет вино. Герцог кладет карточку.
  -Это справедливо, ” отрезал его величество. Его светлость поклонился, сдал карты и встал из-за стола в присутствии короля.
  Его величество выглядел огорченным.
  Если бы Александр не был Александром, он был бы Диогеном; и герцог, прощаясь, заверил своего противника, что “ему нечего сказать о путешествии и нет смысла возражать против существования Дьявола”.”
  OceanofPDF.com
  ПРОДОЛГОВАТАЯ КОРОБКА.
  Несколько лет назад я нанялся из Чарльстона, Южная Каролина, в город Нью-Йорк на прекрасном пакетботе “Индепенденс” под командованием капитана Харди. Мы должны были отплыть пятнадцатого числа месяца (июня), если позволит погода; и четырнадцатого я поднялся на борт, чтобы уладить кое-какие дела в своей каюте.
  Я обнаружил, что у нас должно было быть очень много пассажиров, в том числе больше, чем обычно, дам. В списке были несколько моих знакомых, и среди других имен я был рад увидеть имя мистера Корнелиуса Уайатта, молодого художника, к которому я питал теплые дружеские чувства. Он был моим сокурсником по С-университету, где мы много времени проводили вместе. У него был обычный темперамент гения, и он представлял собой смесь мизантропии, чувствительности и энтузиазма. С этими качествами он соединял самое теплое и верное сердце, которое когда-либо билось в груди человека.
  Я заметил, что его имя было выгравировано на трех каютах; и, снова обратившись к списку пассажиров, я обнаружил, что он заказал билеты для себя, жены и двух сестер — своих собственных. Кают-компании были достаточно просторными, и в каждой было по две койки, одна над другой. Эти койки, конечно, были настолько чрезвычайно узкими, что их не хватало более чем для одного человека; и все же я не мог понять, почему для этих четырех человек было три каюты. Как раз в то время я находился в одном из тех угрюмых состояний духа, которые делают человека ненормально любознательным к пустякам; и я со стыдом признаюсь, что строил множество невоспитанных и нелепых догадок по поводу вопроса о дополнительной каюте. Конечно, это было не мое дело, но с не меньшим упорством я занимался попытками разрешить эту загадку. Наконец я пришел к выводу, который вызвал во мне великое удивление, почему я не пришел к нему раньше. “Конечно, это слуга”, - сказал я. “Какой же я дурак, что не додумался раньше до такого очевидного решения!” И затем я снова вернулся к списку - но здесь я отчетливо увидел, что ни один слуга не должен был прийти с группой, хотя, на самом деле, изначально предполагалось привести именно его, поскольку слова “и слуга” были сначала написаны, а затем зачеркнуты. “О, дополнительный багаж, конечно”, — сказал я теперь себе. “Что—то, что он не хотел бы класть в трюм ... что—то, что должно быть у него на виду ... ах, у меня это есть ... картина или что—то в этом роде ... и это то, о чем он торговался с Николино, итальянским евреем”. Эта идея меня удовлетворила, и я на время отбросил свое любопытство.
  Двух сестер Уайатта я знала очень хорошо, они были самыми дружелюбными и умными девушками. На своей жене он недавно женился, и я ее еще ни разу не видела. Однако он часто говорил о ней в моем присутствии, причем в своем обычном стиле энтузиазма. Он описывал ее как женщину непревзойденной красоты, остроумия и достижений. Поэтому мне очень хотелось с ней познакомиться.
  В день, когда я посетил корабль (четырнадцатое число), Уайатт и его компания также должны были посетить его — так сообщил мне капитан, — и я прождал на борту на час дольше, чем планировал, в надежде быть представленным невесте, но затем пришли извинения. “Миссис У. немного приболела и отказалась подняться на борт до завтрашнего отплытия”.
  Наступило утро, я шел из своего отеля на пристань, когда меня встретил капитан Харди и сказал, что “в силу обстоятельств” (глупая, но удобная фраза) “он скорее думает, что "Индепенденс" не выйдет в море еще день или два, и что, когда все будет готово, он пришлет сообщение и даст мне знать”. Это показалось мне странным, поскольку дул сильный южный ветер; но поскольку “обстоятельств” не предвиделось, хотя я с большим упорством добивался их, мне ничего не оставалось, как вернуться домой и на досуге переварить свое нетерпение.
  Я не получал ожидаемого сообщения от капитана почти неделю. Однако оно наконец пришло, и я немедленно поднялся на борт. Корабль был переполнен пассажирами, и все находилось в суете, сопутствующей отплытию. Группа Уайатта прибыла примерно через десять минут после меня. Там были две сестры, невеста и художник — последний в одном из своих обычных приступов мрачной мизантропии. Однако я слишком хорошо привык к ним, чтобы обращать на них какое-то особое внимание. Он даже не представил меня своей жене — эта любезность волей—неволей перешла к его сестре Мэриан, очень милой и умной девушке, которая в нескольких торопливых словах познакомила нас.
  Миссис Уайатт была плотно закрыта вуалью; и когда она подняла вуаль, отвечая на мой поклон, признаюсь, я был очень глубоко поражен. Однако я был бы в гораздо большем восторге, если бы многолетний опыт не подсказывал мне не доверять слишком безоговорочно восторженным описаниям моего друга, художника, когда он позволяет себе комментарии о женской красоте. Когда темой разговора была красота, я хорошо знал, с какой легкостью он воспарял в область чистого идеала.
  По правде говоря, я не мог не считать миссис Уайатт определенно некрасивой женщиной. Если она и не была положительно уродливой, то, я думаю, была недалека от этого. Однако одета она была с изысканным вкусом — и тогда у меня не оставалось сомнений, что она пленила сердце моего друга более стойкими чертами интеллекта и души. Она сказала очень мало слов и сразу же прошла в свою каюту вместе с мистером У.
  Теперь ко мне вернулась моя прежняя любознательность. Слуги не было — это был решенный вопрос. Поэтому я поискал дополнительный багаж. После некоторой задержки к пристани прибыла тележка с продолговатым сосновым ящиком, в котором, казалось, было все, что можно было ожидать. Сразу же по его прибытии мы подняли паруса и через короткое время благополучно миновали отмель и вышли в открытое море.
  Коробка, о которой идет речь, была, как я уже сказал, продолговатой. Он был около шести футов в длину и двух с половиной в ширину; я внимательно наблюдал за ним и хотел быть точным. Теперь эта форма была необычной; и как только я увидел ее, то поставил себе в заслугу точность своей догадки. Как вы помните, я пришел к выводу, что дополнительным багажом моего друга, художника, окажутся картины или, по крайней мере, картина; поскольку я знал, что он в течение нескольких недель совещался с Николино: и вот теперь здесь была коробка, в которой, судя по ее форме, не могло быть ничего на свете, кроме копии “Тайной вечери” Леонардо; и копия этой самой “Тайной вечери”, выполненная Рубини младшим во Флоренции, как я знал, некоторое время находилась у Николино. Таким образом, этот вопрос я счел достаточно решенным. Я громко рассмеялся, подумав о своей проницательности. Это был первый раз на моей памяти, когда Уайатт скрывал от меня какие-либо свои художественные секреты; но здесь он, очевидно, намеревался обойти меня и тайком провезти прекрасную картину в Нью-Йорк под самым моим носом, ожидая, что я ничего не знаю об этом деле. Я решил хорошенько расспросить его, сейчас и в дальнейшем.
  Одна вещь, однако, меня немало раздражала. Коробку не отправили в дополнительную каюту. Она была помещена в кабинете Уайатта; и там тоже осталась, заняв почти весь пол — без сомнения, к крайнему дискомфорту художника и его жены; это тем более, что деготь или краска, которыми она была написана растянутыми заглавными буквами, издавали сильный, неприятный и, на мой взгляд, особенно отвратительный запах. На крышке были написаны слова— “Миссис Аделаида Кертис, Олбани, Нью-Йорк. На попечении Корнелиуса Уайатта, эсквайра. Этой стороной вверх. Обращаться с ним следует осторожно”.
  Теперь я знал, что миссис Аделаида Кертис из Олбани была матерью жены художника, но тогда я воспринял все это обращение как мистификацию, предназначенную специально для меня. Я, конечно, решил, что коробка и ее содержимое никогда не попадут дальше на север, чем в студию моего друга-мизантропа на Чемберс-стрит в Нью-Йорке.
  Первые три или четыре дня у нас стояла прекрасная погода, хотя ветер дул прямо в лицо; мы повернули к северу сразу же после того, как потеряли берег из виду. Следовательно, пассажиры были в приподнятом настроении и расположены к общению. Однако я должен исключить Уайатта и его сестер, которые вели себя чопорно и, как я не мог отделаться от мысли, невежливо по отношению к остальным участникам вечеринки. Поведение Уайатта мне не очень нравилось. Он был мрачен, даже выходил за рамки своих обычных привычек — на самом деле он был угрюмым, — но в нем я был готов к эксцентричности. Однако для сестер я не мог найти оправдания. Большую часть пути они уединялись в своих каютах и наотрез отказывались, хотя я неоднократно убеждал их, поддерживать связь с кем-либо на борту.
  Сама миссис Уайатт была гораздо более приятной. То есть она была разговорчивой; а быть разговорчивой - немалая рекомендация в море. Она стала чрезмерно близка с большинством дам и, к моему глубокому удивлению, не выказывала ни малейшего желания кокетничать с мужчинами. Она всех нас очень забавляла. Я говорю “позабавлена” — и едва ли знаю, как это объяснить. Правда в том, что вскоре я обнаружила, что над миссис У. смеялись гораздо чаще, чем с ней. Джентльмены мало говорили о ней, но дамы через некоторое время назвали ее “добросердечным созданием, довольно безразличным на вид, совершенно необразованным и решительно вульгарным”. Самым большим чудом было то, как Уайатт оказался втянутым в такой поединок. Богатство было общим решением — но я знал, что это вообще не было решением; потому что Уайатт сказал мне, что она не принесла ему ни доллара и не возлагала никаких ожиданий ни из какого источника. “Он женился, ” сказал он, “ по любви, и только по любви; и его невеста была гораздо более чем достойна его любви”. Когда я подумал об этих выражениях моего друга, признаюсь, я почувствовал себя неописуемо озадаченным. Возможно ли, что он сошел с ума? Что еще я мог подумать? Он, такой утонченный, такой интеллектуальный, такой привередливый, с таким тонким восприятием недостатков и таким острым пониманием прекрасного! Конечно, леди, казалось, особенно любила его — особенно в его отсутствие, — когда она выставляла себя на посмешище, часто цитируя то, что было сказано ее “любимым мужем, мистером Уайаттом”. Слово “муж”, казалось, вечно — используя одно из ее собственных деликатных выражений, — вечно “вертелось у нее на кончике языка”. Тем временем все на борту заметили, что он избегал ее самым демонстративным образом и по большей части запирался один в своей каюте, где, по сути, можно было бы сказать, что он вообще жил, предоставляя своей жене полную свободу развлекаться так, как она считала нужным, в людном обществе главной каюты.
  Мой вывод из того, что я видел и слышал, состоял в том, что художник по какой-то необъяснимой прихоти судьбы или, возможно, в каком-то приступе восторженной и причудливой страсти был вынужден соединиться с человеком, который был совершенно ниже его, и что естественным результатом стало полное и быстрое отвращение. Я жалел его от всего сердца, но по этой причине не мог до конца простить его неразговорчивость в вопросе о “Тайной вечере”. За это я решил отомстить.
  Однажды он вышел на палубу, и, взяв его под руку, по своему обыкновению, я прогуливался с ним взад и вперед. Однако его мрачность (которую я счел вполне естественной при данных обстоятельствах), казалось, совершенно не рассеялась. Он говорил мало, да и то угрюмо и с явным усилием. Я отважился отпустить пару шуток, и он предпринял отвратительную попытку изобразить улыбку. Бедняга! — думая о его жене, я удивлялся, что у него хватило духу изобразить хотя бы подобие веселья. Я решил начать серию скрытых намеков по поводу продолговатой шкатулки — просто для того, чтобы постепенно дать ему понять, что я не был полностью мишенью или жертвой его маленькой приятной мистификации. Мое первое наблюдение было сделано путем вскрытия замаскированной батареи. Я сказал что-то о “необычной форме этого ящика”; и, произнося эти слова, я понимающе улыбнулся, подмигнул и легонько ткнул его указательным пальцем под ребра.
  То, как Уайатт воспринял эту безобидную шутку, сразу убедило меня, что он сумасшедший. Сначала он уставился на меня так, словно считал невозможным понять остроту моего замечания; но по мере того, как его смысл, казалось, медленно проникал в его мозг, его глаза, в той же пропорции, казалось, вылезали из орбит. Затем он сильно покраснел— затем ужасно побледнел, а затем, как будто его очень позабавил мой намек, он разразился громким и раскатистым смехом, который, к моему удивлению, он продолжал с постепенно нарастающей энергией минут десять или больше. В конце концов, он тяжело рухнул плашмя на палубу. Когда я подбежал, чтобы поднять его, судя по всему, он был мертв.
  Я вызвал помощь, и с большим трудом мы привели его в чувство. Придя в себя, он некоторое время говорил бессвязно. Наконец мы пустили ему кровь и уложили в постель. На следующее утро он был совершенно здоров, насколько это касалось его физического здоровья. О его уме я, конечно, ничего не говорю. Я избегал его до конца плавания по совету капитана, который, казалось, полностью разделял мои взгляды на его безумие, но предупредил меня, чтобы я ничего не говорил по этому поводу никому на борту.
  Сразу после этого приступа Уайатта произошло несколько обстоятельств, которые способствовали усилению любопытства, которым я и без того был охвачен. Среди прочего, вот что: я нервничал, выпил слишком много крепкого зеленого чая и плохо спал по ночам - фактически, в течение двух ночей я вообще не мог толком выспаться. Теперь моя каюта выходила в главную каюту, или столовую, как и у всех холостых мужчин на борту. Три комнаты Уайатта находились в кормовой каюте, которая была отделена от главной небольшой раздвижной дверью, никогда не запиравшейся даже на ночь. Поскольку мы почти постоянно находились на ветру, а бриз был не на шутку резким, судно сильно кренилось на подветренную сторону; и всякий раз, когда его правый борт оказывался с подветренной стороны, раздвижная дверь между каютами открывалась и так и оставалась, никто не потрудился встать и закрыть ее. Но моя койка находилась в таком положении, что, когда дверь моей собственной каюты была открыта, а также упомянутая раздвижная дверь (а моя собственная дверь всегда была открыта из-за жары), я мог совершенно отчетливо видеть кормовую каюту, и как раз ту ее часть, где располагались каюты мистера Уайатта. Итак, в течение двух ночей (не подряд), пока я лежал без сна, я ясно видел, как миссис У. около одиннадцати часов каждой ночи осторожно кралась из гостиной мистера У. и входила в дополнительную комнату, где оставалась до рассвета, когда ее звал муж и она возвращалась. То, что они были практически разделены, было ясно. У них были отдельные апартаменты — без сомнения, в связи с более длительным разводом; и вот, в конце концов, в чем, как я думал, заключалась тайна дополнительной каюты.
  Было и еще одно обстоятельство, которое меня очень заинтересовало. В течение двух бессонных ночей, о которых идет речь, и сразу после исчезновения миссис Войдя в дополнительную каюту, я был привлечен какими-то необычными осторожными, приглушенными звуками, исходившими от ее мужа. Выслушав их в течение некоторого времени с глубокомысленным вниманием, я, наконец, совершенно преуспел в переводе их смысла. Это были звуки, издаваемые художником при вскрытии продолговатой коробки с помощью резца и молотка — последний, по-видимому, был приглушен какой-то мягкой шерстяной или хлопчатобумажной материей, в которую была завернута ее головка.
  Таким образом, мне показалось, что я могу точно определить момент, когда он полностью снял крышку, а также, что я могу определить, когда он снял ее полностью и когда положил на нижнюю койку в своей комнате; этот последний момент я узнал, например, по некоторым легким постукиваниям, которые производила крышка, ударяясь о деревянные края койки, когда он пытался очень осторожно опустить ее — для нее не было места на полу. После этого наступила мертвая тишина, и я больше ничего не слышал, ни в том, ни в другом случае, почти до рассвета; если, возможно, я не могу упомянуть о тихом рыдании или бормотании, настолько приглушенном, что его почти не было слышно — если, конечно, весь этот последний шум не был скорее порожден моим собственным воображением. Я говорю, что это было похоже на рыдание или вздох, но, конечно, это не могло быть ни тем, ни другим. Я скорее думаю, что это был звон в моих собственных ушах. Мистер Уайатт, без сомнения, согласно обычаю, просто давал волю одному из своих хобби — предавался одному из своих приступов художественного энтузиазма. Он открыл свою продолговатую шкатулку, чтобы полюбоваться живописным сокровищем внутри. Однако в этом не было ничего, что могло бы заставить его разрыдаться. Поэтому я повторяю, что это, должно быть, была просто причуда моего собственного воображения, отравленного зеленым чаем доброго капитана Харди. Незадолго до рассвета, в каждую из двух ночей, о которых я рассказываю, я отчетливо слышал, как мистер Уайатт закрывал крышку продолговатой коробки и забивал гвозди на их старые места с помощью молотка с заглушкой. Сделав это, он вышел из своей каюты, полностью одетый, и направился звонить миссис У. из ее каюты.
  Мы были в море семь дней и находились теперь у мыса Гаттерас, когда с юго-запада налетел невероятно сильный удар. Однако мы были в какой-то мере готовы к этому, поскольку погода уже некоторое время таила угрозу. Все было устроено поудобнее, как внизу, так и наверху; и поскольку ветер неуклонно свежел, мы, наконец, легли под бизань- и фок-марселем, оба с двойным рифом.
  При таком дифференте мы плыли достаточно безопасно в течение сорока восьми часов — корабль показал себя превосходным морским судном во многих отношениях и не доставлял никакой воды. К концу этого периода, однако, шторм усилился до урагана, и наш задний парус разорвался на ленты, так что мы оказались в такой глубокой яме, что прошли несколько огромных волнений, одно сразу за другим. В результате этого несчастного случая мы потеряли трех человек за бортом вместе с каютом и почти весь фальшборт левого борта. Едва мы пришли в себя, как фок-марсель разлетелся в клочья, когда мы поставили штормовой стоп-парус и с этим справлялись довольно хорошо в течение нескольких часов, корабль шел по морю гораздо устойчивее, чем раньше.
  Однако шторм все еще продолжался, и мы не видели никаких признаков его ослабления. Такелаж оказался плохо пригнанным и сильно натянутым; и на третий день удара, около пяти часов пополудни, наша бизань-мачта, сильно накренившись на наветренную сторону, задела борт. В течение часа или больше мы тщетно пытались избавиться от него из-за сильной качки корабля; и, прежде чем нам это удалось, плотник пришел на корму и объявил, что в трюме четыре фута воды. В довершение к нашей дилемме мы обнаружили, что насосы засорены и практически бесполезны.
  Теперь все пребывало в смятении и отчаянии, но была предпринята попытка облегчить корабль, выбросив за борт столько груза, сколько можно было достать, и срубив две оставшиеся мачты. Это нам наконец удалось, но мы по—прежнему ничего не могли поделать с насосами, а тем временем утечка очень быстро давала о себе знать.
  На закате шторм заметно утих, и когда море утихло вместе с ним, мы все еще тешили себя слабой надеждой спастись в лодках. В восемь часов вечера облака разошлись с наветренной стороны, и у нас было преимущество в виде полной луны — большая удача, которая чудесным образом подняла наше упавшее настроение.
  После невероятных трудов нам удалось, наконец, без особых происшествий перевалить баркас за борт, и мы втиснули в него всю команду и большинство пассажиров. Эта группа немедленно отправилась в путь и, претерпев много страданий, наконец благополучно прибыла в залив Окракок на третий день после крушения.
  Четырнадцать пассажиров вместе с капитаном остались на борту, решив доверить свою судьбу карусели на корме. Мы опустили его без труда, хотя только чудом нам удалось уберечь его от затопления, когда он коснулся воды. На плаву в нем находились капитан и его жена, мистер Уайатт и сопровождающие - мексиканский офицер, жена, четверо детей и я с негром-камердинером.
  У нас, конечно, не было места ни для чего, кроме нескольких совершенно необходимых инструментов, кое-какой провизии и одежды, которая была на наших спинах. Никому и в голову не приходило даже пытаться еще что-то спасти. Каково же, должно быть, было всеобщее изумление, когда, удалившись на несколько морских саженей от корабля, мистер Уайатт встал на корме и хладнокровно потребовал от капитана Харди, чтобы шлюпку отогнали назад, чтобы забрать его продолговатый ящик!
  “ Сядьте, мистер Уайатт, ” несколько сурово ответил капитан. - Вы опрокинете нас, если не будете сидеть смирно. Наш планктон уже почти в воде.
  “ Шкатулку! ” заорал мистер Уайатт, все еще стоя. “ Шкатулку, я говорю! Капитан Харди, вы не можете, вы не откажете мне. Его вес будет ничтожен — это ничто, сущее ничто. Клянусь матерью, которая родила тебя, ради любви Небес, ради твоей надежды на спасение, я умоляю тебя вернуть шкатулку на место!”
  На мгновение капитан, казалось, был тронут искренней просьбой художника, но к нему вернулось его суровое самообладание, и он просто сказал:
  “Мистер Уайатт, вы сумасшедший. Я не могу вас слушать. Сядьте, говорю я, или вы затопите лодку. Стойте, держите его, хватайте его! — Он вот-вот прыгнет за борт! Вот — я так и знал — ему конец!”
  Когда капитан сказал это, мистер Уайатт действительно выпрыгнул из лодки, и, поскольку мы все еще находились с подветренной стороны от места крушения, ему удалось почти нечеловеческим усилием ухватиться за веревку, свисавшую с носовых цепей. В следующее мгновение он был на борту и в отчаянии бросился вниз, в каюту.
  Тем временем нас отнесло за корму корабля, и, оказавшись совершенно вне его подветренной стороны, мы оказались во власти огромного моря, которое все еще бушевало. Мы предприняли решительную попытку повернуть назад, но наша маленькая лодка была подобна перышку под дыханием бури. Мы с первого взгляда поняли, что судьба несчастного художника предрешена.
  По мере того как наше расстояние от места крушения быстро увеличивалось, было видно, как безумец (ибо только так мы могли считать его) появился из трапа, по которому он с силой, казавшейся гигантской, тащил продолговатый ящик. Пока мы смотрели в крайнем изумлении, он быстро сделал несколько оборотов трехдюймовой веревки сначала вокруг ящика, а затем вокруг своего тела. В следующее мгновение и тело, и коробка оказались в море — исчезнув внезапно, сразу и навсегда.
  Некоторое время мы печально сидели на веслах, не отрывая глаз от этого места. Наконец мы отчалили. В течение часа тишина не нарушалась. Наконец я отважился на замечание.
  “ Вы заметили, капитан, как внезапно они затонули? Разве это не было чрезвычайно странным событием? Признаюсь, у меня была слабая надежда на его окончательное избавление, когда я увидел, как он привязал себя к ящику и бросился в море”.
  “ Они затонули как само собой разумеющееся, ” ответил капитан, “ и это было похоже на выстрел. Однако вскоре они снова поднимутся, но не раньше, чем растает соль.
  “ Соль! - Воскликнул я.
  “ Тише! ” сказал капитан, указывая на жену и сестер покойного. “Мы должны поговорить об этих вещах в более подходящее время”.
  
  Мы много страдали и чудом спаслись, но фортуна была благосклонна к нам, так же как и к нашим товарищам по баркасу. Мы благополучно высадились, скорее мертвые, чем живые, после четырех дней сильнейших страданий, на берег напротив острова Роанок. Мы пробыли здесь неделю, вредители не подвергались жестокому обращению и, наконец, получили билет до Нью-Йорка.
  Примерно через месяц после гибели "Индепенденса” я случайно встретил капитана Харди на Бродвее. Наш разговор, естественно, зашел о катастрофе, и особенно о печальной судьбе бедняги Уайатта. Таким образом, я узнал следующие подробности.
  Художник заказал билет для себя, жены, двух сестер и служанки. Его жена действительно была такой, какой ее изобразили, - самой красивой и самой совершенной женщиной. Утром четырнадцатого июня (в тот день, когда я впервые посетил корабль) дама внезапно заболела и умерла. Молодой муж обезумел от горя, но обстоятельства настоятельно запрещали откладывать его поездку в Нью-Йорк. Необходимо было отвезти ее матери труп его обожаемой жены, и, с другой стороны, всеобщее предубеждение, которое помешало бы ему сделать это открыто, было хорошо известно. Девять десятых пассажиров скорее покинули бы корабль, чем отправились на борт с мертвым телом.
  Решив эту дилемму, капитан Харди позаботился о том, чтобы труп, предварительно частично забальзамированный и упакованный с большим количеством соли в ящик подходящих размеров, был доставлен на борт в качестве товара. О кончине леди ничего не говорилось; и, поскольку было хорошо известно, что мистер Уайатт нанял место для своей жены, стало необходимым, чтобы кто-нибудь представлял ее во время путешествия. Это покойную камеристку было легко уговорить сделать. Дополнительная каюта, первоначально предназначавшаяся для этой девушки при жизни ее хозяйки, теперь была просто сохранена. В этой каюте псевдоженщина, конечно, спала каждую ночь. Днем она, насколько это было возможно, исполняла роль своей любовницы, личность которой, как было тщательно установлено, не была известна никому из пассажиров на борту.
  Моя собственная ошибка возникла, вполне естественно, из-за слишком беспечного, слишком любознательного и слишком импульсивного темперамента. Но в последнее время я редко крепко сплю по ночам. Есть лицо, которое преследует меня, как бы я ни поворачивался. Раздается истерический смех, который всегда будет звучать в моих ушах.
  OceanofPDF.com
  ПОТЕРЯ ДЫХАНИЯ
  "Не дыши" и т.д.
   —Мелодии Мура
  Самое печально известное несчастье должно в конце концов уступить неутомимому мужеству философии — как самый упрямый город непрестанной бдительности врага. Салманезер, как мы знаем из священных писаний, лежал за три года до Самарии; и все же он пал. Сарданапал — см. Диодора — содержал семерых в Ниневии, но безрезультатно. Троя скончалась в конце второго люстрама; и Азот, как заявляет Аристей от имени своей чести джентльмена, открыл, наконец, свои ворота Псамметиху, после того как запирал их на протяжении пятой части столетия....
  “Ты негодница! — ты лисица! — ты мегера! — сказал я своей жене на следующее утро после нашей свадьбы. — Ты ведьма! — ты ведьма! — ты выскочка! - ты воплощение беззакония! — ты с огненным лицом, квинтэссенция всего отвратительного! — ты... ты...” здесь, встав на цыпочки, схватив ее за горло и приблизив рот к ее уху, я приготовился произнести новый и более решительный порочащий эпитет, который не подведет, если воскликнул, чтобы убедить ее в своей незначительности, когда, к моему крайнему ужасу и изумлению, обнаружил, что у меня перехватило дыхание.
  Фразы “Я запыхался”, “У меня перехватило дыхание” и т.д. Достаточно часто повторяются в обычных разговорах; но мне никогда не приходило в голову, что ужасный несчастный случай, о котором я говорю, может произойти на самом деле! Представьте себе — это если у вас есть фантазия, — представьте, говорю я, мое удивление, мой ужас, мое отчаяние!
  Однако есть добрый гений, который никогда полностью не покидал меня. В моих самых неуправляемых настроениях я все еще сохраняю чувство приличия, и проводник моих страстей— как говорит лорд Эдуард в “Жюли”, это подействовало на него —à la philosophie veritable.
  Хотя поначалу я не мог точно установить, до какой степени это происшествие повлияло на меня, я решил во что бы то ни стало скрыть это от моей жены, пока дальнейший опыт не откроет мне масштабы этого неслыханного для меня бедствия. Поэтому, мгновенно изменив выражение своего лица с надутого и искаженного на лукавое и кокетливо-добродушное, я похлопал миледи по одной щеке и поцеловал в другую и, не произнеся ни единого слова (Фурии! Я не мог), оставил ее пораженной моей шутливостью, когда я выпорхнул из комнаты в па-де-зефир.
  Итак, узрите меня, благополучно устроившегося в моем личном будуаре, ужасный пример пагубных последствий вспыльчивости — живого, с качествами мертвого, мертвого, со склонностями живых — аномалия на лице земли, очень спокойного, но затаившего дыхание.
  Да! у меня перехватило дыхание. Я серьезно утверждаю, что у меня полностью пропало дыхание. Я не смог бы пошевелить им и перышком, если бы речь шла о моей жизни, или запятнал бы даже такое изящество, как зеркало. Тяжелая судьба! — и все же было некоторое облегчение в первом всепоглощающем пароксизме моей печали. Испытав себя, я обнаружил, что способность произносить слова, которая, как я тогда заключил, была полностью разрушена из-за моей неспособности продолжать разговор с моей женой, на самом деле была нарушена лишь частично, и я обнаружил, что если бы я в тот интересный момент понизил свой голос до необычайно глубокого гортанного звука, я все еще мог бы продолжать сообщать ей о своих чувствах; я обнаружил, что эта высота голоса (гортанный звук) зависит, как я нахожу, не от скорости дыхания, а от определенного спазматического действия мышц горла.
  Бросившись на стул, я некоторое время оставался погруженным в медитацию. Мои размышления, конечно, не были утешительными. Тысяча смутных и слезливых фантазий овладела моей душой - и даже мысль о самоубийстве промелькнула в моем мозгу; но это черта извращенной человеческой натуры - отвергать очевидное и готовое ради далекого и двусмысленного. Таким образом, я содрогался от самоубийства как самого решительного из злодеяний, в то время как полосатый кот усиленно мурлыкал на ковре, а сам водяной усердно хрипел под столом, каждый приписывая себе много заслуг за силу своих легких, и все это, очевидно, делалось в насмешку над моей собственной легочной недостаточностью.
  Подавленный смутными надеждами и страхами, я наконец услышал шаги моей жены, спускающейся по лестнице. Убедившись теперь в ее отсутствии, я с трепещущим сердцем вернулся на место моего несчастья.
  Тщательно заперев дверь изнутри, я приступил к энергичным поискам. Вполне возможно, подумал я, что, спрятанный в каком-нибудь темном углу или притаившийся в каком-нибудь шкафу или ящике, может быть найден потерянный объект моего расследования. Оно может быть туманным — оно может даже иметь осязаемую форму. Большинство философов по многим вопросам философии все еще очень нефилософичны. Уильям Годвин, однако, говорит в своем “Мандевилле”, что “невидимые вещи - единственная реальность”, и это, если позволите, как раз тот случай. Я бы попросил рассудительного читателя сделать паузу, прежде чем обвинять подобные утверждения в чрезмерном количестве абсурда. Следует помнить, что Анаксагор утверждал, что снег черный, и впоследствии я убедился, что это так.
  Долго и усердно я продолжал расследование, но жалкой наградой за мое усердие и настойчивость оказались лишь вставные челюсти, две пары бедер, один глаз и пачка billets-doux от мистера Уиндноу моей жене. С таким же успехом я мог бы здесь заметить, что это подтверждение пристрастия миледи к мистеру У. вызвало у меня небольшое беспокойство. То, что миссис Лакобрит восхищалась чем-то, столь непохожим на меня, было естественным и неизбежным злом. Хорошо известно, что я крепкого телосложения и в то же время несколько миниатюрен ростом. Что же тогда удивительного, что хрупкость моего знакомого и его высота, вошедшие в пословицу, получили должную оценку в глазах миссис Лакобрит. Но вернемся.
  Мои усилия, как я уже говорил, оказались бесплодными. Шкаф за шкафом— ящик за ящиком, угол за углом — тщетно исследовались. Одно время, однако, я был уверен в своей добыче, поскольку, роясь в туалетном столике, случайно раздавил флакон "Масла архангелов Гранжана", которое я беру на себя смелость рекомендовать как приятный парфюм.
  С тяжелым сердцем я вернулся в свой будуар, чтобы обдумать какой-нибудь способ ускользнуть от проникновения моей жены, пока я не смогу сделать необходимые приготовления перед отъездом из страны, поскольку для этого я уже принял решение. В чужом климате, будучи неизвестным, я мог бы, с некоторой вероятностью успеха, попытаться скрыть свое несчастье — несчастье, рассчитанное даже больше, чем на нищенство, на то, чтобы отвлечь внимание толпы и навлечь на несчастного заслуженное негодование добродетельных и счастливых. Я недолго колебался. Будучи от природы расторопным, я запечатлел в памяти всю трагедию “Метаморы”. Мне посчастливилось вспомнить, что в акцентировании этой драмы или, по крайней мере, той ее части, которая отведена герою, тембр голоса, которого мне не хватало, был совершенно не нужен, и ожидалось, что глубокий гортанный звук будет монотонно звучать повсюду.
  Некоторое время я упражнялся на краю часто посещаемого болота; здесь, однако, я не имею отношения к аналогичному поступку Демосфена, а руководствуюсь своим собственным замыслом, который является исключительно добросовестным. Вооруженный таким образом во всеоружии, я решил заставить свою жену поверить, что меня внезапно охватила страсть к сцене. В этом мне удалось совершить чудо; и на каждый вопрос или предложение я мог отвечать своим самым лягушачьим и замогильным тоном каким—нибудь отрывком из трагедии - любая часть которой, как я вскоре с большим удовольствием заметил, была бы одинаково применима к любому конкретному предмету. Не следует, однако, предполагать, что при исполнении подобных пассажей мне было хоть сколько—нибудь недостает изящества — оскала зубов, движения коленями, шарканья ногами — или какой—либо из тех неприличных граций, которые сейчас справедливо считаются отличительными чертами популярного исполнителя. Конечно, они говорили о том, чтобы надеть на меня смирительную рубашку, но, боже милостивый! они и не подозревали, что я потерял дыхание.
  Приведя, наконец, в порядок свои дела, я однажды очень рано утром занял свое место в почтовом дилижансе, направлявшемся в..., дав понять своим знакомым, что дело чрезвычайной важности требует моего немедленного личного присутствия в этом городе.
  Карета была битком набита, но в неясных сумерках нельзя было различить лиц моих спутников. Не оказывая никакого эффективного сопротивления, я позволил поместить себя между двумя джентльменами колоссальных габаритов; в то время как третий, на размер больше, прося прощения за вольность, которую он собирался себе позволить, растянулся на мне во весь рост и, мгновенно заснув, заглушил все мои гортанные восклицания облегчения храпом, который заглушил бы рев Фаларийского быка. К счастью, состояние моих дыхательных способностей исключало возможность удушения как несчастного случая.
  Однако, когда мы приблизились к окраинам города, день забрезжил ярче, и мой мучитель, встав и поправив воротник рубашки, очень дружелюбно поблагодарил меня за мою вежливость. Видя, что я по-прежнему неподвижен (все мои конечности были вывихнуты, а голова повернута набок), он начал испытывать опасения; и, разбудив остальных пассажиров, он весьма решительно высказал свое мнение о том, что ночью им подсунули мертвеца, который был живым и ответственным попутчиком; при этом он ударил меня по правому глазу, чтобы продемонстрировать истинность своего предположения.
  После этого все, один за другим (всего в компании было девять человек), сочли своим долгом дернуть меня за ухо. Кроме того, молодой практикующий врач, приложив карманное зеркальце к моему рту и обнаружив, что я бездыханен, признал утверждение моего преследователя справедливым, и вся компания выразила решимость покорно не терпеть подобных обвинений в будущем и в настоящее время не иметь дела ни с какими подобными трупами.
  Соответственно, я был здесь выброшен у вывески “Ворон" (мимо которой случайно проезжала карета), не столкнувшись ни с каким другим несчастным случаем, кроме перелома обеих рук под левым задним колесом повозки. Кроме того, я должен отдать справедливость водителю и заявить, что он не забыл бросить мне вслед самый большой из моих чемоданов, который, к несчастью, упав мне на голову, проломил мне череп одновременно интересным и экстраординарным способом.
  Хозяин “Ворона”, человек гостеприимный, обнаружив, что в моем сундуке достаточно вещей, чтобы возместить ему любые мелкие хлопоты, которые он мог бы предпринять ради меня, немедленно послал за своим знакомым хирургом и передал меня на его попечение со счетом и квитанцией на десять долларов.
  Покупатель отвел меня в свои апартаменты и немедленно приступил к работе. Однако, отрезав мне уши, он обнаружил признаки оживления. Теперь он позвонил в колокольчик и послал за соседним аптекарем, с которым можно было проконсультироваться в случае крайней необходимости. На случай, если его подозрения относительно моего существования окажутся в конечном счете верными, он тем временем сделал разрез в моем животе и удалил несколько внутренностей для личного вскрытия.
  У аптекаря возникла мысль, что я на самом деле мертв. Эту мысль я пытался опровергнуть, брыкаясь изо всех сил и корчась самым яростным образом, ибо операции хирурга в какой-то мере вернули мне способность соображать. Все, однако, было приписано действию новой гальванической батареи, с помощью которой аптекарь, который действительно является человеком сведущим, провел несколько любопытных экспериментов, в которых я, принимая личное участие в их выполнении, не мог не испытывать глубокого интереса. Тем не менее, мне было очень обидно, что, хотя я предпринял несколько попыток завязать разговор, мой дар речи был настолько утрачен, что я не мог даже открыть рот, не говоря уже о том, чтобы ответить на некоторые остроумные, но причудливые теории, которые при других обстоятельствах мое поверхностное знакомство с патологией Гиппократа дало бы мне возможность легко опровергнуть.
  Не будучи в состоянии прийти к какому-либо заключению, практикующие отправили меня обратно для дальнейшего обследования. Меня отвели на чердак; и жена хирурга, снабдив меня панталонами и чулками, собственноручно связала мне руки и перевязала челюсти носовым платком, а затем заперла дверь снаружи и поспешила к обеду, оставив меня наедине с тишиной и размышлениями.
  Теперь я, к своему величайшему удовольствию, обнаружил, что мог бы заговорить, если бы мой рот не был завязан носовым платком. Утешая себя этим размышлением, я мысленно повторял несколько отрывков из “Вездесущности Божества”, как это у меня заведено, прежде чем отправиться спать, когда две кошки, жадные и злобные, влезли в дыру в стене, вскочили с размаху а-ля Каталани и, усевшись друг напротив друга у меня перед носом, затеяли неприличную борьбу за ничтожное уважение к моему носу.
  Но, как потеря его ушей доказала, что на трон взошел Кир, Маг или Мигегуш персидский, и как отрезание его носа дало Зопиру власть над Вавилоном, так и потеря нескольких унций моего лица доказала спасение моего тела. Возбужденный болью и сгорая от негодования, я одним усилием разорвал крепления и повязку. Крадучись пересекая комнату, я бросил полный презрения взгляд на воюющих и, распахнув раму, к их крайнему ужасу и разочарованию, очень ловко выпрыгнул из окна.
  Грабитель почты У., на которого я был удивительно похож, в этот момент направлялся из городской тюрьмы на эшафот, воздвигнутый для его казни в пригороде. Его крайняя немощь и продолжавшееся долгое недомогание обеспечили ему привилегию оставаться без наручников; и одетый в свой костюм висельника — очень похожий на мой собственный, — он лежал, вытянувшись во весь рост, на дне повозки палача (которая случайно оказалась под окнами врача в момент моего нападения) без какой-либо другой охраны, кроме кучера, который спал, и двух пьяных новобранцев шестого пехотного полка.
  Как назло, я вскочил на ноги внутри машины. У., который был проницательным парнем, увидел свою возможность. Немедленно вскочив, он бросился следом и, свернув в переулок, в мгновение ока скрылся из виду. Новобранцы, взбудораженные суматохой, не могли в полной мере осознать достоинства сделки. Увидев, однако, человека, точную копию преступника, стоявшего прямо в повозке у них на глазах, они пришли к выводу, что негодяй (имея в виду W.) намеревался совершить побег (так они выразились), и, поделившись этим мнением друг с другом, они выпили каждый по глоточку, а затем сбили меня с ног прикладами своих мушкетов.
  Прошло совсем немного времени, прежде чем мы прибыли на место назначения. Конечно, ничего нельзя было сказать в мою защиту. Повешение было моей неизбежной судьбой. Я смирился с этим, чувствуя себя наполовину глупо, наполовину желчно. Будучи немного циником, я обладал всеми чувствами собаки. Палач, однако, поправил петлю на моей шее. Капля упала.
  Я воздерживаюсь описывать свои ощущения на виселице; хотя здесь, несомненно, я мог бы перейти к сути, и это тема, по которой ничего хорошего сказано не было. Фактически, чтобы писать на такую тему, нужно быть повешенным. Каждый автор должен ограничиваться вопросами опыта. Так Марк Антоний сочинил трактат о том, как напиться.
  Однако я могу просто упомянуть, что я не умирал. Мое тело было подвешено, но я не мог дышать; и если бы не узел под моим левым ухом (который на ощупь напоминал военный приклад) Осмелюсь сказать, что я испытал бы очень мало неудобств. Что касается резкого толчка в шею при падении, то он просто внес коррективы в поворот, который нанес мне толстый джентльмен в карете.
  Однако по уважительным причинам я сделал все возможное, чтобы дать толпе понять, чего они стоят. Говорили, что мои конвульсии были экстраординарными. Мои судороги было бы трудно превзойти. Публика вышла на бис. Несколько джентльменов упали в обморок; и множество леди были унесены домой в истерике. Пинксит воспользовался возможностью подретушировать по наброску, сделанному на месте, свою замечательную картину “Марсий, с которого заживо содрали кожу”.
  Когда я вдоволь позабавился, было сочтено уместным снять мое тело с виселицы; тем более что настоящий преступник тем временем был пойман и опознан, факт, о котором я, к несчастью, не знал.
  Конечно, в мою пользу было проявлено большое сочувствие, и поскольку никто не предъявил претензий на мой труп, было приказано похоронить меня в общественном склепе.
  Здесь, после положенного перерыва, я был оставлен. Могильщик удалился, и я остался один. Строчка из “Недовольства” Марстона —
  Смерть — хороший парень и держит дом открытым-
  в тот момент мне показалось, что это явная ложь.
  Однако я откинул крышку своего гроба и вышел наружу. Место было ужасно унылым и сырым, и меня охватила скука. Развлекаясь, я ощупью пробирался среди многочисленных гробов, расставленных в определенном порядке вокруг. Я снял их, один за другим, и, разлепив веки, погрузился в размышления о смертности внутри.
  “ Это, — произнес я монолог, спотыкаясь о тушу, пухлую, раздутую и округлую, - это был, без сомнения, во всех смыслах этого слова несчастный— несчастный человек. Ему выпала ужасная участь не ходить, а ковылять - идти по жизни не как человеку, а как слону, не как человеку, а как носорогу.
  “Его попытки преуспеть были просто неудачными, а его обходные маневры - явным провалом. Сделав шаг вперед, он, к несчастью, сделал два шага вправо и три влево. Его исследования были ограничены поэзией Крэбба. Он не может иметь ни малейшего представления о чуде пируэта. Для него па-де-папийон было абстрактным понятием. Он никогда не поднимался на вершину холма. Он никогда не смотрел ни с какой колокольни на великолепие мегаполиса. Жара была его смертельным врагом. В собачьи дни его дни были днями собаки. Там ему снились языки пламени и удушье — горы за горами — Пелион над Оссой. Ему не хватало дыхания — одним словом, ему не хватало дыхания. Он считал экстравагантным играть на духовых инструментах. Он был изобретателем самодвижущихся вентиляторов, ветровых парусов и вентиляторов. Он покровительствовал меховщику Дюпону, и тот трагически погиб, пытаясь выкурить сигару. Это был случай, к которому я испытываю глубокий интерес, которому я искренне сочувствую.
  “Но здесь”, — сказал я, — “здесь”, — и я злобно вытащил из его вместилища тощую, высокую и необычно выглядящую фигуру, чья примечательная внешность поразила меня чувством нежелательной фамильярности, - “здесь несчастный, не имеющий права на земное сострадание”. Сказав это, чтобы получить более четкое представление о моем объекте, я приложил большой и указательный пальцы к его носу и, заставив его принять сидячее положение на земле, держал его таким образом на расстоянии вытянутой руки, продолжая свой монолог.
  “ Не имеющий права, - повторил я, - ни на какое земное сострадание. Кому, в самом деле, придет в голову сочувствовать тени? Кроме того, разве он не получил свою полную долю благословений земной жизни? Он был создателем высоких монументов —башен-дробовиков-громоотводов-ломбардийских тополей. Его трактат “Тени” увековечил его. Он с выдающимся мастерством отредактировал последнее издание “Юга на костях”. Он рано поступил в колледж и изучал пневматику. Затем он вернулся домой, без умолку говорил и играл на валторне. Он покровительствовал волынкам. Капитан Баркли, который шел против Времени, не пошел бы против него. Уиндхэм и Олдбрит были его любимыми писателями, Физ — его любимой художницей. Он умер славной смертью, надышавшись газом — levique flatu corrupitur, как fama pudicitae у Иеронима. {*1} Он, несомненно, был...”
  “Как ты можешь?— как—вы—можете? — перебил объект моих анимадверсий, задыхаясь и с отчаянным усилием срывая повязку с его челюстей. — Как вы можете, мистер Лакобрит, быть таким дьявольски жестоким, чтобы таким образом ущипнуть меня за нос? Разве вы не видели, как они залепили мне рот, и вы должны знать — если вы вообще что—нибудь знаете, - каким огромным избытком дыхания мне приходится избавляться! Однако, если вы не знаете, сядьте, и вы увидите. В моей ситуации действительно большое облегчение иметь возможность открывать рот — иметь возможность распространяться — иметь возможность общаться с таким человеком, как вы, который не считает себя обязанным всякий раз прерывать нить джентльменской беседы. Перебивания раздражают и, несомненно, должны быть отменены — вы так не думаете?—нет ответа, умоляю вас, —для одновременного выступления достаточно одного человека.— Скоро я закончу, и тогда вы сможете начинать.—Как, черт возьми, сэр, вы попали в это место?—ни слова, умоляю вас—я сам был здесь некоторое время назад —ужасный несчастный случай!—слышал об этом, я полагаю?-ужасное несчастье!—проходил под вашими окнами -некоторое время назад —примерно в то время, когда вы были на сцене — ужасное происшествие!—слышал о “перехватило дыхание”, а? —придержи язык, говорю тебе!—Я поймал чужой!—у меня всегда было слишком много своего —встретил Блэба на углу улицы —не давал мне возможности вставить ни слова—не мог вставить ни единого слога краем уха — вследствие этого заболел эпилепсией—Блэбу удалось сбежать —черт бы побрал всех дураков!—они сочли меня мертвым и поместили в это место — хорошенькие дела все они!—слышал все, что ты говорил обо мне —каждое слово ложь—ужасно!—замечательно!—возмутительно!—отвратительно! —непостижимо! —и так далее—и так далее—и так далее—и так далее...”
  Невозможно представить себе мое изумление от столь неожиданной речи или радость, с которой я постепенно убедился, что вдох, так удачно пойманный джентльменом (в котором я вскоре узнал моего соседа Уиндноу), на самом деле был тем же самым выдохом, который я пропустил в разговоре со своей женой. Время, место и обстоятельства сделали это вопросом, не подлежащим сомнению. Однако я не сразу отпустил хоботок мистера У. — по крайней мере, в течение того длительного периода, в течение которого изобретатель ломбардийских тополей продолжал одаривать меня своими объяснениями.
  В этом отношении мною руководила та привычная осмотрительность, которая всегда была моей преобладающей чертой. Я размышлял о том, что на пути моего сохранения все еще может лежать множество трудностей, которые можно преодолеть только крайними усилиями с моей стороны. Я считал, что многие люди склонны оценивать товары, находящиеся в их распоряжении, — какими бы бесполезными для тогдашнего владельца они ни были, какими бы хлопотными или огорчительными — в прямом соотношении с преимуществами, которые могут извлечь другие из их приобретения, или они сами из отказа от них. Разве не так обстоит дело с мистером Уиндноу? Проявляя беспокойство о дыхании, от которого он в настоящее время так хотел избавиться, не могу ли я подставить себя под его алчность? "В этом мире есть негодяи, - вспомнил я со вздохом, - которые без колебаний воспользуются нечестными шансами даже по отношению к ближайшему соседу", и (это замечание Эпиктета) именно в то время, когда люди больше всего стремятся сбросить с себя бремя собственных бедствий, они меньше всего желают избавлять от них других.
  Исходя из соображений, сходных с этими, и все еще удерживая мою хватку за нос мистера У., я соответственно счел уместным сформулировать свой ответ.
  -Чудовище!-крикнуля. Я начал тоном глубочайшего негодования— “Чудовище и двуличный идиот! — ты, кого за твои беззакония небу угодно было проклясть двойным наказанием, — ты, говорю я, осмеливаешься обращаться ко мне на фамильярном языке старого знакомого?— "Я лгу’, конечно! и, конечно, ‘придержу язык’! — действительно, приятная беседа для джентльмена на одном дыхании!— и все это тоже, когда в моей власти облегчить бедствие, от которого ты так справедливо страдаешь, — урезать излишество твоего несчастного дыхания.
  Подобно Бруту, я сделал паузу в ожидании ответа, которым, подобно торнадо, мистер Уиндноу немедленно захлестнул меня. Протест следовал за протестом, извинение за извинением. Не было условий, которые он не пожелал бы выполнить, и не было ни одного, которым я не смог бы воспользоваться в полной мере.
  Когда, наконец, были организованы предварительные процедуры, мой знакомый сделал мне искусственное дыхание, для чего (тщательно исследовав его) Потом я дал ему расписку.
  Я осознаю, что многие сочтут меня виноватым в том, что я говорю в столь беглой форме о столь неосязаемой сделке. Можно подумать, что мне следовало бы подробнее остановиться на событии, благодаря которому — и это совершенно верно — много нового света могло бы быть пролито на в высшей степени интересную ветвь физической философии.
  К сожалению, я не могу ответить на все это. Намек - единственный ответ, который мне разрешено дать. Были обстоятельства— но, поразмыслив, я думаю, что гораздо безопаснее говорить как можно меньше о столь деликатном деле — столь деликатном, повторяю, и в то время затрагивающем интересы третьей стороны, чье яростное негодование я в данный момент навлекать на себя не имею ни малейшего желания.
  Вскоре после этого необходимого соглашения мы совершили побег из подземелий гробницы. Объединенная сила наших воскрешенных голосов стала достаточно очевидной. Ножницы, редактор-вига, переиздали трактат “О природе и происхождении подземных шумов”. Ответ—реплика—опровержение - и оправдание — последовали в колонках Демократической газеты. Только после того, как открытие хранилища разрешило спор, появление мистера Уинденафа и меня доказало, что обе стороны были решительно неправы.
  Я не могу завершить перечисление некоторых весьма необычных эпизодов из жизни, во все времена достаточно богатой событиями, без того, чтобы еще раз не напомнить вниманию читателя о достоинствах той неразборчивой философии, которая является надежным и готовым щитом против тех стрел бедствия, которые невозможно ни увидеть, ни прочувствовать, ни полностью понять. Именно в духе этой мудрости древние евреи верили, что врата Рая неизбежно откроются для того грешника или святого, который с хорошими легкими и безоговорочной уверенностью произнесет слово “Аминь”! Именно в духе этой мудрости, когда в Афинах свирепствовала великая чума и были тщетно испробованы все средства для ее устранения, Эпименид, как рассказывает Лаэрций об этом философе во второй книге, посоветовал воздвигнуть святилище “надлежащему Богу”.
  LИТТЛТОН БАРРИ.
  OceanofPDF.com
  ЧЕЛОВЕК , КОТОРЫЙ БЫЛ ИЗРАСХОДОВАН
  РАССКАЗ О ПОСЛЕДНЕЙ КАМПАНИИ BUGABOO И KICKAPOO.
  Pleurez, pleurez, mes yeux, et fondez vous en eau!
   La moitié de ma vie a mis l’ autre au tombeau.
                       —CORNEILLE.
  Я сейчас не могу вспомнить, когда и где я впервые познакомился с этим действительно красивым парнем, временным бригадным генералом Джоном А. Б. К. Смитом. Я уверен, что кто-то представил меня джентльмену — на каком-то публичном собрании, которое я очень хорошо знаю, посвященном, без сомнения, чему—то очень важному, - в том или ином месте, я убежден, — чье имя я необъяснимым образом забыл. Правда в том, что знакомство сопровождалось, с моей стороны, некоторой долей тревожного смущения, которое препятствовало каким-либо определенным впечатлениям ни о времени, ни о месте. Я нервничаю от природы — для меня это семейный недостаток, и я ничего не могу с этим поделать. В частности, малейший намек на тайну — на любой момент, который я не могу точно постичь, — сразу приводит меня в прискорбное возбуждение.
  Было что—то, так сказать, примечательное - да, примечательное, хотя это всего лишь слабый термин, чтобы выразить мой полный смысл, — во всей индивидуальности данного персонажа. Он был, наверное, шести футов ростом и обладал необычайно властной осанкой. Во всем мужчине чувствовалась утонченность, которая пронизывала всего мужчину, что говорило о высоком воспитании и намекало на высокое происхождение. Касаясь этой темы — темы личной внешности Смита — я испытываю своего рода меланхолическое удовлетворение от того, что я ничтожен. Его шевелюра сделала бы честь любому Бруту; ничто не могло быть более пышно ниспадающим, ни обладать более ярким блеском. Они были иссиня—черными; таков же был цвет, или, точнее, отсутствие цвета у его невообразимых усов. Вы понимаете, я не могу говорить об этих последних без энтузиазма; не будет преувеличением сказать, что это была самая красивая пара бакенбардов под солнцем. Во всяком случае, они окружали, а иногда и частично затеняли рот, которому не было равных. Здесь были самые ровные и ослепительно белые из всех мыслимых зубов. Между ними при каждом удобном случае раздавался голос, отличавшийся исключительной чистотой, мелодичностью и силой. И в том, что касается глаз, мой знакомый был в высшей степени одарен. Любой из такой пары стоил пары обычных глазных органов. Они были темно-орехового цвета, чрезвычайно крупные и блестящие; и в них то и дело угадывалась та интересная наклонность, которая придает выразительности выразительность.
  Бюст генерала, несомненно, был самым прекрасным бюстом, который я когда-либо видел. Хоть убейте, вы не смогли бы придраться к его прекрасным пропорциям. Эта редкая особенность выгодно оттеняла пару плеч, которые вызвали бы румянец сознательной неполноценности на лице мраморного Аполлона. Я питаю страсть к изящным плечам и могу сказать, что никогда раньше не видел их в совершенстве. Руки в целом были великолепно смоделированы. И нижние конечности не стали менее великолепными. Это были, действительно, ne plus ultra с хорошими ногами. Каждый знаток в таких вопросах признавал, что ноги хороши. В нем не было ни слишком много плоти, ни слишком мало — ни грубости, ни хрупкости. Я не мог представить себе более изящного изгиба, чем у бедренной кости, и там была как раз та должная мягкая выпуклость в задней части малоберцовой кости, которая соответствует телосложению правильно сложенной икры. Молю Бога, чтобы мой молодой и талантливый друг Чипончипино, скульптор, увидел ноги бригадного генерала Джона Б. К. Смита.
  Но хотя мужчин столь привлекательной внешности не так много, как reasons или blackberries, я все же не могла заставить себя поверить, что то замечательное, на что я только что намекнула, - что странная аура "я не говорю то, что говорю", которая витала вокруг моего нового знакомого, — заключалась полностью или даже вообще не заключалась в высочайшем совершенстве его физических данных. Возможно, это можно было бы отнести к манере; но и здесь я не мог претендовать на уверенность. В его осанке была чопорность, чтобы не сказать чопорность, — степень взвешенности и, если можно так выразиться, прямоугольной точности, присутствовавшей в каждом его движении, которая, наблюдаемая в более миниатюрной фигуре, имела бы наименьший привкус в мире жеманства, помпезности или скованности, но которая, замеченная в джентльмене его несомненных габаритов, была легко отнесена на счет сдержанности, высокомерия— короче говоря, похвального чувства того, что приличествует достоинству колоссальных пропорций.
  Добрый друг, представивший меня генералу Смиту, прошептал мне на ухо несколько слов об этом человеке. Он был замечательным человеком — очень замечательным человеком — действительно, одним из самых замечательных людей своего времени. Он также был особым любимцем дам — главным образом из-за своей высокой репутации храбреца.
  “В этом ему нет равных — он действительно настоящий отчаянный человек, настоящий пожиратель огня, и ошибки быть не может”, — сказал мой друг, чрезмерно понизив голос и взволновав меня таинственностью своего тона.
  - Настоящий пожиратель огня, и никакой ошибки. Показал это, я бы сказал, с какой-то целью в недавней грандиозной битве на болотах далеко на юге с индейцами бугабу и кикапу ”. (Тут мой друг до некоторой степени открыл глаза.) — Благослови мою душу! — кровь, гром и все такое! -чудеса доблести!— вы, конечно, слышали о нем? — вы знаете, что он тот самый человек...”
  “Человек живой, как поживаешь ты? почему, как дела у тебя? очень рад вас видеть, в самом деле! - тут перебил его сам генерал, схватив моего спутника за руку, когда тот приблизился, и чопорно, но проникновенно поклонился, когда меня представили. Тогда я подумал (и думаю так до сих пор), что никогда не слышал более ясного и сильного голоса и не видел более изящных зубов: но я должен сказать, что сожалею о том, что прервал меня именно в тот момент, поскольку из-за вышеупомянутых перешептываний и намеков мой интерес к герою кампании против Бугабу и Кикапу был сильно возбужден.
  Однако восхитительно яркая беседа бригадного генерала Джона А. Б. С. Смита вскоре полностью рассеяла это огорчение. Мой друг немедленно покинул нас, у нас был довольно долгий разговор с глазу на глаз, и я был не только доволен, но и по-настоящемупроинструктирован. Я никогда не слышал более беглого оратора или человека, обладающего большей общей информацией. С подобающей скромностью он, тем не менее, воздержался затрагивать тему, которая была мне тогда больше всего по сердцу — я имею в виду таинственные обстоятельства, сопровождавшие войну с Бугабу, — и, со своей стороны, то, что я считаю должным чувством деликатности, запретило мне затрагивать эту тему; хотя, по правде говоря, я испытывал огромное искушение сделать это. Я также заметил, что бравый солдат предпочитал темы, представляющие философский интерес, и что ему доставляло особое удовольствие комментировать стремительное развитие механических изобретений. Действительно, веди его, куда я захочу, это была точка, к которой он неизменно возвращался.
  “Ничто не сравнится с этим, - говорил он, - мы замечательный народ и живем в замечательное время. Парашюты и железные дороги, ловушки для людей и пружинные ружья! Наши пароходы курсируют по всем морям, а пакетбот "Нассау аэростат" собирается совершать регулярные рейсы (стоимость проезда в обе стороны всего двадцать фунтов стерлингов) между Лондоном и Тимбукту. И кто подсчитает огромное влияние на социальную жизнь — на искусство—на торговлю - на литературу - которое станет непосредственным результатом великих принципов электромагнетизма! И это еще не все, позвольте мне вас уверить! Маршу изобретений действительно нет конца. Самые замечательные, самые изобретательные — и позвольте мне добавить, мистер... мистер... Томпсон, я полагаю, вас зовут, — позвольте мне добавить, я говорю, самые полезные — самые по—настоящему полезныемеханические приспособления ежедневно вырастают, как грибы, если можно так выразиться, или, более образно, как... ах... кузнечики... как кузнечики, мистер Томпсон... вокруг нас и ах—ах—ах... вокруг нас!
  Томпсон, конечно, не мое имя; но нет нужды говорить, что я ушел от генерала Смита с повышенным интересом к этому человеку, с высоким мнением о его разговорных способностях и глубоким осознанием ценных привилегий, которыми мы пользуемся, живя в этот век механических изобретений. Мое любопытство, однако, не было полностью удовлетворено, и я решил немедленно расспросить своих знакомых о самом бревете бригадного генерала и, в частности, о грандиозных событиях quorum pars magna fuitво время кампании при Бугабу и Кикапу.
  Первая представившаяся возможность, на которую (ссылается хорреско) Я без малейших колебаний воспользовался случаем в церкви преподобного доктора Драммаммаппа, где однажды в воскресенье, как раз во время проповеди, я оказался не только на скамье, но и рядом с моей достойной и общительной маленькой подругой, мисс Табитой Т. Сидя таким образом, я поздравил себя, и не без основания, с весьма лестным положением дел. Если кто-то и знал что-либо о Бревете бригадного генерала Джона А. Б. К. Смита, то мне было ясно, что этим человеком была мисс Табита Т. Мы телеграфировали несколько сигналов, а затем начали, вполголоса, оживленный разговор тет-а-тет.
  — Смит! - воскликнула она в ответ на мой очень серьезный вопрос. - Смит! .. Почему не генерал Джон А. Б. К.? Боже мой, я думала, вы знаете all about все! Это удивительно изобретательный век! Ужасное дело!—чертова шайка негодяев, эти кикапу!—сражались как герои — чудеса доблести — бессмертная слава. Смит!—Бревет бригадного генерала Джона А. Б. К.! да ведь вы знаете, что он тот человек...”
  “Мужчина, — тут вмешался доктор Драммаммапп во весь голос и с таким грохотом, что чуть не оглушил нас звуком кафедры, - мужчине, рожденному женщиной, осталось жить совсем недолго; он поднимается и срезается, как цветок!” Я подошел к краю скамьи и по оживленным взглядам священника понял, что гнев, который едва не оказался смертельным для кафедры, был вызван шепотом леди и мной. С этим ничего нельзя было поделать; поэтому я с благосклонностью подчинился и со всем мученичеством исполненного достоинства молчания выслушал остаток этой очень важной речи.
  Следующий вечер застал меня несколько запоздавшим посетителем театра "Рантипоул", где я был уверен, что сразу удовлетворю свое любопытство, просто войдя в ложу этих изысканных образчиков приветливости и всезнания, мисс Арабеллы и Миранды Когносценти. Этот прекрасный трагик, Кульминация, исполнял "Яго" при очень переполненном зале, и я испытал некоторые трудности с тем, чтобы выразить свои пожелания понятыми; особенно потому, что наша ложа находилась рядом со сценой и полностью выходила окнами на сцену.
  — Смит! - воскликнула мисс Арабелла, когда до нее наконец дошел смысл моего вопроса. - Смит!.. Почему не генерал Джон А. Б. К.?
  “ Смит! ” задумчиво переспросила Миранда. - Благослови меня Бог, ты когда-нибудь видел более красивую фигуру?
  — Никогда, мадам, но не скажите мне...
  - Или такая неподражаемая грация?
  “ Никогда, честное слово!— Но, пожалуйста, сообщите мне...
  - Или это просто оценка сценического эффекта?
  -Мадам!-позваля.
  “ Или более тонкое восприятие истинной красоты Шекспира? Будьте так добры, взгляните на эту ногу!
  - Дьявол! - и я снова повернулся к ее сестре.
  “Смит! ” воскликнула она, “ почему же не генерал Джон Эй-Би-Си? Ужасное дело, не правда ли? — великие негодяи, эти Бугабу — дикари и так далее, — но мы живем в удивительно изобретательный век! — Смит!—О да! великий человек!—совершенный головорез!—бессмертная слава!-чудеса доблести! Никогда не слышал!” (Это было произнесено криком.) “Благослови мою душу! да ведь он тот самый человек...”
  “...Ни мандрагора,
   Ни все сонные сиропы мира
   Никогда Не вернут тебе того сладкого сна,
   Которого ты был вчера!”
  тут он проревел о нашей Кульминации прямо мне в ухо и все время тряс кулаком у меня перед носом, так, что я не могла этоговынести, ине стала бы. Я немедленно покинул мисс Когносценти, немедленно прошел за кулисы и задал этому подлому негодяю такую трепку, которую, я надеюсь, он запомнит до самой своей смерти.
  На вечере у очаровательной вдовы, миссис Кэтлин О'Трамп, я был уверен, что меня не постигнет подобное разочарование. Соответственно, как только я сел за карточный стол с моей хорошенькой хозяйкой на встречу, я задал те вопросы, решение которых стало делом, столь необходимым для моего спокойствия.
  “Смит! ” воскликнул мой напарник, “ почему же не генерал Джон Эй-Би-Си? Ужасное дело, не правда ли? — бриллианты, вы сказали? — ужасные негодяи эти Кикапу!— мы играем в вист, с вашего позволения, мистер Тэттл — однако сейчас век изобретений, можно сказать, theвекthe age par excellence— говорите по—французски?— о, настоящий герой—отчаянный разбойник! —нет сердечек, мистер Таттл? Я в это не верю. —Бессмертная слава и все такое! —чудеса доблести! Никогда не слышал!!— боже мой, он тот самый человек...
  “Манн! —Капитан Манн?” - тут из самого дальнего угла комнаты завопила какая-то маленькая незваная гостья женского пола. — Вы говорите о капитане Манне и дуэли? - О, я должен услышать... расскажите— продолжайте, миссис О'Трамп! — а теперь продолжайте! И продолжайте, миссис О'Трамп написала - все о некоем капитане Манне, который был либо застрелен, либо повешен, или должен был быть и застрелен, и повешен. Да! Миссис О'Трамп продолжила, а я— я ушел. В тот вечер не было никакой возможности услышать что-либо еще о бревете бригадного генерала Джона А. Б. К. Смита.
  Тем не менее я утешал себя мыслью, что волна невезения не будет преследовать меня вечно, и поэтому решил смело попытаться разузнать о побеге этого очаровательного маленького ангела, грациозной миссис Пируэт.
  “Смит!” - сказала миссис П., Как мы вертели вместе в Па-де-зефир, “Смит!—почему не генерал Джон А. Б. С.? Ужасно, что из жупелов, не так ли?—ужасные существа эти индейцы!—не получится пальцах! Мне действительно стыдно за вас — человек огромной храбрости, бедняга!—но это замечательный век для изобретений — О боже, я задыхаюсь — настоящий отчаянный человек — чудеса доблести —никогда не слышал!— не могу в это поверить — Мне придется сесть и просветить вас-Смит! ведь он тот самый мужчина...
  - Мужчина,Фред, говорю тебе! ” завопила мисс Бас-Блю, когда я подвел миссис Пируэт к креслу. “ Кто-нибудь когда-нибудь слышал подобное? Это Человек-Фред, говорю я, а вовсе не Человек-Пятница”. Тут мисс Бас-Блю поманила меня к себе в весьма безапелляционной манере, и я был вынужден, хочу я того или нет, покинуть миссис П. с целью разрешить спор, касающийся названия некоей поэтической драмы лорда Байрона. Хотя я с большой поспешностью заявил, что настоящий титул - Ман-Пятница, а ни в коем случае не Ман-Фред, все же, когда я вернулся искать миссис Пируэт, ее нигде не было, и я покинул дом в очень горьком настроении враждебности ко всей расе Басков.
  Теперь дело приняло действительно серьезный оборот, и я решил немедленно навестить моего близкого друга, мистера Теодора Синивейта; ибо я знал, что здесь, по крайней мере, я получу что-то вроде определенной информации.
  “ Смит! ” сказал он, растягивая слова в своей хорошо известной своеобразной манере. “ Смит!— Почему, не генерал Джон А. Б. К.? Жестокая история с Кикапо-о-о-ос, не так ли? Скажите! вы так не думаете? — совершенное отчаяние - великая жалость, клянусь моей честью!—удивительно изобретательный век!— про-о-одигии доблести! Кстати, ты когда-нибудь слышал о капитане Ма-а-а-а-н?
  — Капитан Манн, будь он проклят! - воскликнул я. - Пожалуйста, продолжайте свой рассказ.
  — Хм! — ну что ж! - вполне по-женски, как говорят у нас во Франции. Смит, да? Бригадный генерал Джон Эй—Би-Си? Я говорю, — (тут мистер С. счел уместным прижать палец к носу) — Я говорю, вы же не хотите сейчас серьезно и добросовестно намекнуть, что вы не знаете всего об этом деле Смита так же хорошо, как я, а? Смит? Джон Эй-Би—Си? Господи помилуй, он же ма-а—ан...”
  -МистерСинивейт, - умоляюще спросил я, -это тот человек в маске?
  “Не-о-о-о!” - сказал он с мудрым видом. - “и человек в костюме тоже”.
  Этот ответ я расценил как явное оскорбление и поэтому сразу же покинул дом в сильном раздражении, с твердой решимостью призвать моего друга, мистера Синивейта, к скорейшему ответу за его неджентльменское поведение и невоспитанность.
  В то же время, однако, у меня не было ни малейшего представления о том, что мне помешают прикоснуться к желаемой информации. У меня еще оставался один ресурс. Я пойду к истоку источника. Я бы немедленно обратился к самому генералу и потребовал в недвусмысленных выражениях разрешения этой отвратительной загадки. Здесь, по крайней мере, не должно быть никаких шансов на двусмысленность. Я был бы прост, позитивен, безапелляционен — краток, как корочка пирога, - лаконичен, как Тацит или Монтескье.
  Когда я пришел, было рано, и генерал одевался; но я сослался на неотложные дела, и старый негр-камердинер, который оставался при мне во время моего визита, сразу же проводил меня в его спальню. Войдя в комнату, я, конечно, огляделся в поисках обитателя, но не сразу заметил его. У моих ног на полу лежал большой и чрезвычайно странного вида сверток с чем-то, и, поскольку я был не в лучшем настроении, я пинком отбросил его в сторону.
  “Хм! гм! довольно вежливо, я бы сказал! - сказал сверток одним из самых тихих и в целом самых забавных голосков, между писком и свистом, которые я когда-либо слышал за все дни своего существования.
  “ Гм! довольно вежливо, я бы заметил.
  Я чуть не закричал от ужаса и метнулся по касательной в самый дальний угол комнаты.
  “Благослови меня Господь! мой дорогой друг, — тут сверток снова засвистел, — что... что...почему, в чем дело? Я действительно верю, что ты меня совсем не знаешь.
  Что мог я сказать на все это — что мог я? Пошатываясь, я опустился в кресло и, вытаращив глаза и открыв рот, стал ждать разгадки этого чуда.
  “ Странно, что вы меня не знаете, не так ли? ” вскоре снова пропищало нечто неописуемое, которое, как я теперь понял, совершало на полу какую-то необъяснимую эволюцию, очень похожую на натягивание чулка. Однако была видна только одна нога.
  “ Странно, что ты меня не знаешь, не так ли? Помпей, принеси мне эту ногу! Тут Помпей протянул сверток - великолепную пробковую ножку, уже заправленную, которую он мигом привинтил; и затем она предстала перед моими глазами.
  - И это былкровавый бой, ” продолжало существо, словно обращаясь к самому себе. “ Но тогда нельзя драться с бугабу и кикапу и думать о том, чтобы отделаться простой царапиной. Помпей, теперь я буду благодарен тебе за эту руку. Томас (поворачиваясь ко мне), безусловно, лучше всех владеет пробковой ножкой; но если тебе когда-нибудь понадобится рука, мой дорогой друг, позволь мне порекомендовать тебя епископу. - Тут Помпей похлопал его по руке.
  “ Можно сказать, у нас была довольно жаркая работа. А теперь, пес, садись мне на плечи и грудь! У Петтитта самые красивые плечи, но за грудью тебе придется обратиться к Дюкроу ”.
  - Грудь! - сказал я.
  - Помпей, неужели ты никогда не будешь готов надеть этот парик? В конце концов, снятие скальпа - это грубый процесс, но тогда вы можете получить такой капитальный заработок у Де Л'Орме ”.
  “Царапайся!”
  “ А теперь, ты, ниггер, мои зубы! За хорошим таким набором вам лучше сразу отправиться в Parmly's; цены высокие, но работа отличная. Однако я проглотил несколько очень ценных статей, когда большой Бугабу сбил меня с ног прикладом своей винтовки.
  “Приклад! тарань!! мой глаз!!”
  “ О да, между прочим, мой глаз— Вот, Помпей, негодяй, ввинчивай его! Эти кикапу не так уж медлительны в рукоприкладстве; но, в конце концов, он обманутый человек, этот доктор Уильямс; вы не можете себе представить, как хорошо я вижу его глазами.
  Теперь я начал очень ясно понимать, что объект, стоящий передо мной, был не чем иным, как моим новым знакомым, временным бригадным генералом Джоном А. Б. К. Смитом. Должен признаться, манипуляции Помпея произвели очень разительное изменение во внешности этого человека-личности. Голос, однако, все еще немало озадачивал меня, но даже эта кажущаяся загадка быстро прояснилась.
  - Помпей, ты, черный негодяй, - пропищал полководец, - я действительно верю, что ты позволишь мне уйти без моего неба.
  После этого негр, пробормотав извинения, подошел к своему хозяину, открыл рот со знающим видом наездника и очень ловко отрегулировал в нем несколько необычного вида механизм, который я не мог полностью постичь. Перемена, однако, во всем выражении лица генерала была мгновенной и удивительной. Когда он снова заговорил, его голос обрел всю ту богатую мелодичность и силу, которые я заметил при нашем первоначальном знакомстве.
  “ Проклятые бродяги! - сказал он таким ясным тоном, что я даже вздрогнул от такой перемены. “ Проклятые бродяги! они не только пробили мне небо, но и потрудились отрезать по меньшей мере семь восьмых моего языка. Однако в Америке нет равных Bonfanti в области действительно хороших статей такого рода. Я могу с уверенностью рекомендовать вас ему, - [здесь генерал поклонился], - и заверить вас, что это доставляет мне величайшее удовольствие”.
  Я поблагодарил его за доброту наилучшим образом и сразу же распрощался с ним, прекрасно понимая истинное положение дел — с полным пониманием тайны, которая так долго беспокоила меня. Это было очевидно. Это был очевидный случай. Бригадный генерал Джон Б. К. Смит был человеком — был человеком, который был израсходован.
  OceanofPDF.com
  ДЕЛОВОЙ ЧЕЛОВЕК
  Метод — душа бизнеса.-ОЛД САЙИНГОМ.
  Я деловой человек. Я человек методичный. В конце концов, главное - это метод. Но нет людей, которых я от всего сердца презираю больше, чем ваших эксцентричных дураков, которые разглагольствуют о методе, не понимая его, строго придерживаясь его буквы и попирая его дух. Эти ребята всегда делают самые необычные вещи в том, что они называют упорядоченным образом. Я полагаю, что здесь кроется положительный парадокс. Истинный метод относится только к обычному и очевидному и не может быть применен к запредельному. Какую определенную идею организация может вложить в такие выражения, как “методичный щеголь” или “систематичный блуждающий огонек”?
  Мои представления на этот счет, возможно, были бы не столь ясны, если бы не счастливый случай, который произошел со мной, когда я был совсем маленьким мальчиком. Добросердечная старая ирландская сиделка (которую я никогда не забуду в своем завещании) однажды схватила меня за пятки, когда я производил больше шума, чем было необходимо, и, два или три раза повертев меня в руках, провернула мне глаза на предмет “визжащего маленького спалпина”, а затем ударила моей головой в треуголке о столбик кровати. Это, я говорю, решило мою судьбу и сделало мое состояние. У меня сразу же появилась шишка на затылке, оказавшаяся таким красивым органом порядка, какой только можно увидеть летним днем. Отсюда тот позитивный аппетит к системе и регулярности, который сделал меня выдающимся бизнесменом, каким я и являюсь.
  Если и есть что-то на земле, что я ненавижу, так это гениальность. Все ваши гении — отъявленные ослы - чем больше гений, тем больше задница, — и из этого правила нет никаких исключений. В частности, вы не можете сделать делового человека из гения, так же как деньги из еврея или лучшие мускатные орехи из сосновых сучков. Эти существа всегда сбиваются с пути, занимаясь каким-нибудь фантастическим занятием или нелепыми спекуляциями, полностью противоречащими ”порядку вещей" и не имеющими никакого дела, которое вообще можно было бы рассматривать как бизнес. Таким образом, вы можете сразу отличить этих персонажей по роду их занятий. Если вы когда-нибудь увидите человека, начинающего торговцем или фабрикантом, или занимающегося торговлей хлопком или табаком, или любым другим из этих эксцентричных занятий; или становящегося торговцем сухими продуктами, или мыловаром, или чем—то в этом роде; или притворяющегося юристом, или кузнецом, или врачом — чем угодно необычным, - вы можете сразу же назвать его гением, и тогда, согласно правилу трех, он осел.
  Теперь я ни в коем случае не гений, а обычный деловой человек. Мой ежедневник и бухгалтерская книга подтвердят это через минуту. Они в хорошем состоянии, хотя я и сам это говорю; и в моих общих привычках к точности и пунктуальности меня не опередят часы. Более того, мои занятия всегда были направлены на то, чтобы перекликаться с обычными привычками моих ближних. Не то чтобы я чувствовал себя в малейшем долгу на этот счет перед моими чрезвычайно слабоумными родителями, которые, без сомнения, сделали бы из меня в конце концов выдающегося гения, если бы мой ангел-хранитель вовремя не пришел на помощь. В биографии правдой является все, а в автобиографии особенно — и все же я едва ли надеюсь, что мне поверят, когда я заявляю, каким бы торжественным это ни было, что мой бедный отец отдал меня, когда мне было около пятнадцати лет, в контору того, кого можно назвать “респектабельным торговцем скобяными изделиями и комиссионными, занимающимся капитальным бизнесом”! Отличный кусочек скрипки! Однако следствием этой глупости было то, что через два или три дня меня пришлось отправить домой к моей тупоголовой семье в сильном состоянии лихорадки и с сильнейшей и опасной болью в затылке, повсюду вокруг моего органа порядка. Тогда у меня был почти безнадежный случай — просто прикоснись и уходи в течение шести недель — врачи отказались от меня и все такое прочее. Но, хотя я много страдал, в основном я был благодарным мальчиком. Я был спасен от роли “респектабельного торговца скобяными изделиями и комиссионными, занимающегося капитальным бизнесом”, и я был благодарен известности, которая стала средством моего спасения, а также добросердечной женщине, которая изначально предоставила эти средства в мою досягаемость.
  Большинство мальчиков сбегают из дома в десять-двенадцать лет, но я ждал до шестнадцати. Не знаю, стоило ли мне идти туда даже тогда, если бы я случайно не услышал, как моя старая мать говорила о том, чтобы посадить меня на мои собственные крючки в бакалейной лавке. Бакалейная лавка!— только подумать об этом! Я решил немедленно отправиться в путь и попытаться найти себе какое-нибудь приличное занятие, не потакая больше капризам этих эксцентричных стариков и не рискуя в конце концов прослыть гением. В этом проекте я преуспел с первого раза, и к тому времени, когда мне исполнилось восемнадцать, я обнаружил, что занимаюсь обширным и прибыльным бизнесом в области рекламы одежды для прогулок.
  Я мог выполнять обременительные обязанности этой профессии только благодаря той жесткой приверженности системе, которая составляла ведущую черту моего ума. Скрупулезный метод характеризовал как мои действия, так и мои счета. В моем случае человека создал метод, а не деньги: по крайней мере, все, что не было сшито портным, у которого я служил. Каждое утро в девять я заходил к этому человеку за одеждой на день. Десять часов застали меня на каком-нибудь модном променаде или другом общественном увеселительном заведении. Четкая регулярность, с которой я поворачивал свою красивую фигуру так, чтобы последовательно выставлять на обозрение каждую деталь костюма на спине, вызывала восхищение всех знающих свое дело мужчин. Не проходило и полудня, чтобы я не приводил домой клиента в дом моих работодателей, господ. Снимай и приходи снова. Я говорю это с гордостью, но со слезами на глазах, потому что фирма проявила себя самой низкой неблагодарностью. Небольшой отчет, из-за которого мы поссорились и в конце концов расстались, ни в коем случае не может быть сочтен завышенным джентльменами, действительно знакомыми с природой бизнеса. Однако по этому поводу я испытываю некоторое гордое удовлетворение, позволяя читателю судить самому. Мой законопроект гласил так:
  Господа. Отрежьте и приходите снова, портные-торговцы.
   Питеру Проффиту, Действующему Рекламодателю, доктору.
  10 июля.
  променад, как обычно, и клиент принес домой
  25 долларов
  11 июля.
  Делать, делать, делать
  25
  июля 12.
  За одну ложь, второй класс; поврежденная черная ткань продана за невидимую зеленую
  25
  13 июля.
  To one lie, первый сорт, исключительного качества и размера; рекомендованный фрезерованный сатин в качестве сукна,
  75
  20 июля.
  Для покупки нового бумажного воротничка рубашки или комбинезона bran, чтобы отправиться в Грей Питершем
  02
  августа. 15.
  Носить платье-бобтейл с двойной подкладкой (температура 106 градусов в тени)
  25
  августа. 16.
  Стоять на одной ноге три часа, демонстрируя брюки с ремешками нового фасона по цене 12 1/2 цента за штанину в час
  37½
  августа. 17.
  На променад, как обычно, привели крупного клиента (толстяка)
  50
  августа. 18.
  Делать до (среднего размера)
  25
  августа. 19.
  Делать-делать (мелкий человек и плохая зарплата)
  6
  
  ИТОГО
  2 95½ доллара
  Предметом, который в основном оспаривался в этом законопроекте, была очень умеренная плата в два пенни за дикки. Даю слово чести, это была разумная цена за этот дикки. Это был один из самых чистых и симпатичных маленьких домиков, которые я когда-либо видел; и у меня есть веские основания полагать, что это привело к продаже трех Питершэмов. Старший партнер фирмы, однако, выделил мне только один пенни из гонорара и взял на себя смелость показать, каким образом из листа бумаги можно извлечь четыре штуки одинакового размера. Но нет нужды говорить, что я придерживался принципа. Бизнес есть бизнес, и им следует заниматься по-деловому. Не было никакой системы в том, чтобы выманить у меня ни пенни — явное мошенничество на пятьдесят процентов, — никакого метода ни в каком отношении. Я сразу же уволился с работы у господ. Сокращаю и возвращаюсь снова, и сам занимаюсь любимым делом -одной из самых прибыльных, респектабельных и независимых от обычных профессий.
  Здесь снова сыграли свою роль моя строгая честность, экономность и неукоснительные деловые привычки. Я обнаружил, что занимаюсь процветающим бизнесом, и вскоре стал заметным человеком "Перемен”. По правде говоря, я никогда не увлекался показными делами, а продолжал следовать старой доброй трезвой рутине своего призвания — призвания, в котором я, без сомнения, оставался бы и по сей день, если бы не небольшой несчастный случай, случившийся со мной при выполнении одной из обычных деловых операций моей профессии. Всякий раз, когда богатому старому скряге, или блудному наследнику, или обанкротившейся корпорации приходит в голову мысль построить дворец, ничто в мире не остановит ни того, ни другого, и это знает каждый разумный человек. Факт, о котором идет речь, действительно является основой торговли, вызывающей раздражение. Поэтому, как только одна из этих сторон приступит к реализации строительного проекта, мы, торговцы, обеспечим хороший уголок участка для размышлений, или отличное небольшое место, примыкающее к нему, или непосредственно напротив. Покончив с этим, мы ждем, пока дворец не будет возведен наполовину, а затем платим какому-нибудь смышленому архитектору, чтобы он построил нам прямо напротив него декоративную глинобитную лачугу, или восточную или голландскую пагоду, или свинарник, или какое-нибудь остроумное творение фантазии эскимоса, кикапу или готтентота. Конечно, мы не можем позволить себе снести эти конструкции за премию в пятьсот процентов от себестоимости нашего участка и штукатурки. Можем ли мы? Я задаю вопрос. Я задаю его бизнесменам. Было бы иррационально предполагать, что мы можем. И все же была негодяйская корпорация, которая попросила меня сделать именно это — именно это! Я, конечно, ничего не ответил на их абсурдное предложение, но счел своим долгом отправиться туда в ту же ночь и погрузить в темноту весь их дворец. За это неразумные негодяи упрятали меня в тюрьму, и джентльмены, занимающиеся Бельмом на глазу, не могли не прервать мои связи, когда я вышел на свободу.
  Профессия, связанная с нанесением побоев, на которую я теперь был вынужден отважиться в поисках средств к существованию, была несколько неподходящей для деликатного характера моего телосложения; но я взялся за нее с добрым сердцем и нашел здесь, как и прежде, оправдание тем суровым привычкам методической точности, которые привила мне эта очаровательная старая няня — я был бы самым подлым человеком, если бы не упомянул ее хорошенько в своем завещании. Соблюдая, как я уже сказал, строжайшую систему во всех своих делах и ведя хорошо регламентированный набор бухгалтерских книг, я смог преодолеть многие серьезные трудности и, в конце концов, очень прилично зарекомендовать себя в профессии. Правда в том, что мало кто из людей в любой отрасли занимался более скромным бизнесом, чем я. Я просто перепишу страницу или около того из своего Ежедневника; и это избавит меня от необходимости трубить в свою собственную трубу — презренное занятие, в котором не повинен ни один благородно мыслящий человек. Так вот, Ежедневник - это вещь, которая не лжет.
  “Январь. 1.—День Нового года. Встретил Снэпа на улице, он был пьяный. Мем-он подойдет. Вскоре после этого встретил Граффа, пьяного в стельку. Мем, он тоже ответит. Внес обоих джентльменов в мою бухгалтерскую книгу и открыл текущий счет на каждого.
  “Январь. 2.—Увидел Снэпа на бирже, подошел и наступил ему на ногу. Сложил кулак и сбил меня с ног. Хорошо!—снова встал. Какие-то пустяковые проблемы с сумкой, мой адвокат. Я требую возмещения ущерба в тысячу, но он говорит, что за такой простой снос мы не можем выставить больше пятисот. Мем—необходимо избавиться от пакета —вообще никакой системы.
  “Январь. 3.—Ходил в театр, искать Граффа. Увидел его сидящим в боковой ложе, на втором ярусе, между толстой дамой и худощавой. Разглядывал всю компанию в театральный бинокль, пока не увидел, как толстая дама покраснела и прошептала Джи. Затем обошел коробку и сунул свой нос так, чтобы он мог дотянуться до его руки. Не потянул за него — не вышло. Высморкался и попробовал снова — не вышло. Затем сел и подмигнул худощавой леди, когда я испытал огромное удовлетворение, обнаружив, что он поднял меня за загривок и швырнул в яму. Шея вывихнута, правая нога раздроблена. Пришел домой в приподнятом настроении, выпил бутылку шампанского и заказал молодому человеку билет на пять тысяч. Сумка говорит, что сойдет.
  “15 февраля. — Раскрыто дело мистера Снэпа. Сумма, внесенная в журнал — пятьдесят центов, — которую видите.
  “16 февраля. — Разыгрывал этот негодяй Графф, который подарил мне пять долларов. Стоимость костюма - четыре доллара двадцать пять центов. Чистая прибыль, — смотри Журнал, — семьдесят пять центов”.
  Итак, вот явный выигрыш за очень короткий период в размере не менее одного доллара и двадцати пяти центов - это в простых случаях Резкости и Грубоватости; и я торжественно заверяю читателя, что эти выдержки взяты наугад из моего Ежедневника.
  Это старая поговорка, и, однако, она верна: деньги - ничто по сравнению со здоровьем. Я находил требования профессии несколько непосильными для моего хрупкого телосложения; и, обнаружив, наконец, что я совершенно не в форме, так что не очень хорошо представляю, что делать со всем этим, и так что мои друзья, встречая меня на улице, вообще не могли сказать, что я Питер Проффит, мне пришло в голову, что лучшее, что я мог предпринять, - это сменить род деятельности. Поэтому я обратил свое внимание на Грязелечение и продолжал заниматься им в течение нескольких лет.
  Хуже всего в этом занятии то, что оно нравится слишком многим людям, и, как следствие, конкуренция становится чрезмерной. Каждый невежда, считающий, что у него недостаточно мозгов, чтобы пробиться в качестве ходячего рекламщика, или педанта с воспаленными глазами, или любителя посолить и взбить тесто, думает, конечно, что он очень хорошо справится в роли грязевика. Но никогда не было более ошибочной идеи, чем то, что для того, чтобы ковыряться в грязи, не требуется мозгов. В особенности, таким образом, без метода ничего нельзя сделать. Сам я занимался только розничной торговлей, но мои старые привычки к системе плавно вели меня вперед. Во-первых, я очень тщательно выбирал место для перехода улицы и никогда не опускал метлу ни в одной части города, кроме этой. Я также позаботился о том, чтобы под рукой была симпатичная маленькая лужица, до которой я мог добраться за минуту. Благодаря этим средствам я стал хорошо известен как человек, которому можно доверять; и позвольте мне сказать вам, что это половина успеха в торговле. Никто никогда не упускал случая сунуть мне медяк и отделаться от меня парой чистых панталон. И, поскольку мои деловые привычки в этом отношении были достаточно изучены, я никогда не сталкивался ни с какими попытками навязаться. Я бы не стал с этим мириться, если бы знал. Сам я никогда никому не навязывался и никому не позволял играть со мной в опоссума. С банковскими аферами я, конечно, ничего не мог поделать. Их отстранение от работы доставило мне чудовищные неудобства. Это, однако, не отдельные люди, а корпорации; а у корпораций, как хорошо известно, нет ни тел, которые следовало бы пинать, ни душ, которые следовало бы проклинать.
  Я зарабатывал деньги на этом бизнесе, когда в недобрый момент меня побудили вложить их в Разбрызгивание — несколько аналогичную, но отнюдь не столь респектабельную профессию. Мое местоположение, безусловно, было превосходным, оно находилось в центре, и у меня были отличные чернила и кисточки. Моя маленькая собачка тоже была довольно толстой и любила нюхательный табак всех сортов. Он долгое время занимался этим ремеслом и, могу сказать, понимал его. Наш обычный распорядок был таков: Помпей, хорошенько вывалявшись в грязи, сидел дыбом у дверей лавки, пока не заметил приближающегося щеголя в блестящих ботинках. Затем он пошел ему навстречу и пару раз протер резиновые сапоги своей шерстью. Затем денди громко выругался и огляделся в поисках черных сапог. Перед ним стояла я, полная сил, с черной краской и кистями. Это заняло всего минуту работы, а потом пришло шесть пенсов. Какое-то время это приносило умеренный доход; на самом деле, я не был жадным, но моя собака была такой. Я отдал ему треть прибыли, но ему посоветовали настаивать на половине. Этого я вынести не мог — поэтому мы поссорились и расстались.
  Затем я попробовал свои силы в шарманке и могу сказать, что у меня неплохо получилось. Это простое занятие, не требующее особых способностей. Вы можете получить музыкальную мельницу за простую песню, и чтобы привести ее в порядок, вам нужно всего лишь открыть произведения и три-четыре раза ловко постучать по ним молотком. Это повышает тонус изделия в деловых целях больше, чем вы можете себе представить. Сделав это, вам остается только прогуливаться с мельницей за спиной, пока не увидите на улице дубленку и молоток, завернутый в оленью шкуру. Затем ты останавливаешься и молотишь; вид у тебя такой, словно ты намереваешься останавливаться и молоть до судного дня. Вскоре открывается окошко, и кто-то протягивает вам шестипенсовик с просьбой "Замолчать и продолжать” и так далее. Я знаю, что некоторые точильщики действительно позволяли себе “продолжать работу” за эту сумму; но, со своей стороны, я счел необходимые затраты капитала слишком большими, чтобы позволить мне “продолжать работу” за шиллинг.
  В этом занятии я немало преуспел, но почему-то не был вполне удовлетворен и в конце концов бросил его. Правда в том, что я работал в невыгодных условиях из—за отсутствия обезьяны - а американские улицы такие грязные, а демократическая чернь такая назойливая, и так полно чертовски озорных маленьких мальчиков.
  К тому времени я уже несколько месяцев был безработным, но, наконец, благодаря большой заинтересованности, добился места на Фиктивной должности. Обязанности здесь простые и не совсем убыточные. Например: —очень рано утром мне пришлось составлять пачку фальшивых писем. На внутренней стороне каждого из них я должен был нацарапать несколько строк на любую тему, которая казалась мне достаточно загадочной — подписать все послания Томом Добсоном, или Бобби Томпкинсом, или чем-нибудь в этом роде. Сложив и запечатав все, наклеив на них поддельные почтовые штемпели — Новый Орлеан, Бенгалия, Ботани-Бей или любое другое место на большом расстоянии отсюда, — я немедленно отправился по своему повседневному маршруту, как будто очень спешил. Я всегда звонил в большие дома, чтобы доставить письма и получить почтовые расходы. Никто не стесняется платить за письмо, особенно за двойное, — люди такие дураки, — и нам не составило труда завернуть за угол, прежде чем было время открыть послания. Худшим в этой профессии было то, что мне приходилось ходить пешком так много и так быстро; и так часто менять свой маршрут. Кроме того, меня серьезно мучили угрызения совести. Мне невыносимо слышать, как оскорбляют невинных людей, и то, как весь город начал проклинать Тома Добсона и Бобби Томпкинса, было действительно ужасно слышать. Я с отвращением умыл руки.
  Мое восьмое и последнее предположение касалось способа выращивания кошек. Я обнаружил, что это самое приятное и прибыльное занятие, и, по правде говоря, совсем не доставляет хлопот. Хорошо известно, что страна кишит кошками — в последнее время настолько, что петиция о помощи, подписанная самым многочисленным и респектабельным образом, была внесена в законодательный орган на его последней памятной сессии. Ассамблея в ту эпоху была необычайно хорошо информирована и, приняв множество других мудрых и полезных законодательных актов, увенчала все это Законом о кошках. В своем первоначальном виде этот закон предусматривал премию за кошачьи головы (четыре пенса за штуку), но Сенату удалось внести поправки в основное положение, заменив слово “орел” словом “решка”. Эта поправка была настолько очевидной, что Палата представителей согласилась с ней полностью.
  Как только губернатор подписал закон, я вложил все свое состояние в покупку Томсов и Табби. Сначала я мог позволить себе кормить их только мышами (которые стоят дешево), но они выполняли предписания Священных Писаний с такой изумительной скоростью, что в конце концов я счел лучшей своей политикой быть либеральным и поэтому угостил их устрицами и черепахой. Их хвосты по установленной законом цене теперь приносят мне хороший доход, ибо я открыл способ, с помощью которого с помощью макассарского масла я могу собирать три урожая в год. Мне также доставляет удовольствие обнаружить, что животные быстро привыкают к этой штуке и предпочитают, чтобы им отрезали придатки, чем что-либо другое. Поэтому я считаю себя состоявшимся человеком и торгуюсь о загородном поместье на Гудзоне.
  OceanofPDF.com
  ПЕЙЗАЖНЫЙ САД
  Сад, похожий на прекрасную леди, был подстрижен
       Это было так, словно она дремала в восторге,
   И перед открытым небом ее глаза действительно были закрыты;
       Лазурные поля небес были ’подобраны правильно "
       В большом круглом обрамлении с потоками света:
   цветы де люс и круглые искорки росы,
   Которые повисли на их лазурных листьях, действительно выглядели
   Как мерцающие звезды, которые сверкают в вечерней синеве.
                       — ДЖАЙЛС ФЛЕТЧЕР
  На свете не было более замечательного человека, чем мой друг, молодой Эллисон. Он был примечателен полным и непрерывным изобилием хороших подарков, которыми когда-либо щедро одаривала его фортуна. От колыбели до могилы его несла буря мягчайшего процветания. Я также не использую слово "Процветание" в его чисто мирском или внешнем значении. Я имею в виду его как синоним счастья. Человек, о котором я говорю, казалось, был рожден для того, чтобы предвосхитить дикие доктрины Тюрго, Прайса, Пристли и Кондорсе — для того, чтобы на индивидуальном примере продемонстрировать то, что считалось простой химерой перфекционистов. Мне кажется, что в кратком существовании Эллисона я увидел опровержение догмы о том, что в физической и духовной природе человека заложен некий скрытый принцип, антагонист Блаженства. Тщательное и тревожное изучение его карьеры научило меня понимать, что в целом из нарушения нескольких простых законов человечности проистекает Несчастье человечества; что как вид мы обладаем еще не выработанными элементами Содержания - и что даже сейчас, при нынешней слепоте и темноте всех идей по великому вопросу общественного устройства, не исключено, что Человек, индивид, при определенных необычных и в высшей степени случайных условиях может быть счастлив.
  Такими мнениями был полностью проникнут мой юный друг; и поэтому особенно заслуживает внимания тот факт, что непрерывное наслаждение, отличавшее его жизнь, было в значительной степени результатом предвзятого мнения. Действительно, очевидно, что, если бы у мистера Эллисона было меньше инстинктивной философии, которая время от времени так хорошо заменяет опыт, он оказался бы втянутым весьма выдающимися успехами в своей жизни в обычный водоворот Несчастий, который разверзается для людей с выдающимися способностями. Но в мои планы ни в коем случае не входит писать эссе о счастье. Идеи моего друга можно резюмировать в нескольких словах. Он признавал только четыре неизменных закона, или, скорее, элементарных принципа Блаженства. Тот, который он считал главным, был (странно сказать!) простым и чисто физическим законом свободных упражнений на свежем воздухе. “Здоровье, - сказал он, - достижимое другими средствами, кроме этого, едва ли заслуживает такого названия”. Он указал на землепашцев — единственных людей, которые, как класс, по пословице, более счастливы, чем другие, — а затем привел пример высокого экстаза охотника на лис. Его вторым принципом была любовь к женщине. Его третьим принципом было презрение к честолюбию. Его четвертым был объект непрестанного стремления; и он считал, что при прочих равных условиях степень счастья пропорциональна духовности этого объекта.
  Я уже говорил, что Эллисон был замечателен в постоянном изобилии хороших подарков, которыми щедро одаривала его Фортуна. В личном изяществе и красоте он превосходил всех мужчин. Его интеллект был того порядка, для которого достижение знаний является не столько трудом, сколько необходимостью и интуицией. Его семья была одной из самых знатных в империи. Его невеста была самой красивой и преданной из женщин. Его имущества всегда было достаточно; но по достижении им двадцати одного года жизни обнаружилось, что в его пользу разыгрался один из тех необычайных капризов Судьбы, которые потрясают весь социальный мир, среди которого они происходят, и редко обходятся без радикального изменения всей моральной конституции тех, кто является их объектами. Оказывается, примерно за сто лет до достижения мистером Эллисоном совершеннолетия в отдаленной провинции умер некий мистер Сибрайт Эллисон. Этот джентльмен сколотил княжеское состояние и, не имея непосредственных связей, возымел прихоть позволить своему богатству накапливаться в течение столетия после его кончины. Тщательно и мудро определяя различные способы инвестирования, он завещал всю сумму ближайшему родственнику по имени Эллисон, который должен был быть жив по истечении ста лет. Было предпринято много тщетных попыток отменить это необычное завещание; их постфактумный характер делал их безуспешными; но было привлечено внимание ревнивого правительства, и в конце концов был получен декрет, запрещающий все подобные накопления. Этот поступок не помешал молодому Эллисону по достижении им двадцать первого дня рождения вступить во владение в качестве наследника своего предка Сибрайта состоянием в четыреста пятьдесят миллионов долларов. {*1}
  Когда стало определенно известно, что таково огромное унаследованное богатство, возникло, конечно, много предположений относительно способа его распоряжения. Гигантский размах и непосредственная доступность этой суммы ошеломили и сбили с толку всех, кто размышлял на эту тему. Можно было бы вообразить, что обладатель любой заметной суммы денег выполняет любое из тысячи действий. При богатстве, просто превосходящем богатства любого гражданина, было бы легко предположить, что он до крайности увлекается модными расточительствами своего времени; или занимается политическими интригами; или стремится к министерской власти; или добивается увеличения дворянства, или изобретает великолепные архитектурные сооружения; или коллекционирует крупные образцы добродетели; или разыгрывает из себя щедрого покровителя литературы и искусства; или одаривает своим именем обширные благотворительные учреждения. Но для немыслимого богатства, находившегося в фактическом распоряжении юного наследника, этих предметов и всех обычных предметов было сочтено недостаточно. Пришлось прибегнуть к цифрам; и цифр оказалось достаточно, чтобы сбить с толку. Было замечено, что даже при трех процентах годовой доход от наследства составлял не менее тринадцати миллионов пятисот тысяч долларов, что составляло один миллион сто двадцать пять тысяч в месяц, или тридцать шесть тысяч девятьсот восемьдесят шесть в день, или тысячу пятьсот сорок один в час, или двадцать шесть долларов за каждую пролетевшую минуту. Таким образом, обычная цепочка предположений была полностью разрушена. Люди не знали, что воображать. Были некоторые, кто даже предполагал, что мистер Эллисон немедленно лишится по меньшей мере двух третей своего состояния как совершенно излишнего богатства, обогатив целую армию своих родственников за счет раздела своего переизбытка.
  Однако я не был удивлен, заметив, что он уже давно составил свое мнение по теме, которая вызвала столько дискуссий среди его друзей. Я также не был сильно удивлен характером его решения. В самом широком и благородном смысле он был поэтом. Более того, он постиг истинный характер, высокие цели, высшее величие и достоинство поэтического чувства. Надлежащее удовлетворение чувства, которое, как он инстинктивно чувствовал, заключалось в создании новых форм Красоты. Некоторые особенности, либо в его раннем образовании, либо в природе его интеллекта, придали оттенок того, что называется материализмом, всему спектру его этических рассуждений; и, возможно, именно это предубеждение незаметно привело его к пониманию того, что наиболее выгодное, если не единственное законное поле для проявления поэтического чувства можно найти в создании новых настроений чисто физической красоты. Так случилось, что он не стал ни музыкантом, ни поэтом, если мы используем этот последний термин в его повседневном значении. Или могло случиться так, что он не стал ни тем, ни другим, следуя своей идее, о которой я уже упоминал, — идее о том, что в презрении к честолюбию заключается один из важнейших принципов счастья на земле. Разве в самом деле не возможно, что, хотя гений высокого порядка обязательно честолюбив, высший неизменно выше того, что называется честолюбием? И не может ли так случиться, что многие, гораздо более великие, чем Мильтон, довольствовались тем, что оставались “немыми и бесславными”? Я верю, что мир еще никогда не видел и что, если только благодаря какой-нибудь серии случайностей, побуждающих самые благородные умы к отвратительному напряжению, мир никогда не увидит в полной мере того триумфального исполнения в более богатых произведениях искусства, на которое абсолютно способна человеческая природа.
  Мистер Эллисон не стал ни музыкантом, ни поэтом, хотя не было человека, более глубоко влюбленного и в Музыку, и в Музу. При других обстоятельствах, отличных от тех, которые сопутствовали ему, не исключено, что он стал бы художником. Область скульптуры, хотя и была по своей природе строго поэтической, была слишком ограничена по своим масштабам и последствиям, чтобы когда-либо занимать много его внимания. И я сейчас упомянул все провинции, в которых даже самое либеральное понимание поэтического чувства объявило это чувство способным к распространению. Я имею в виду наиболее либеральное общественное или признанное понимание идеи, заключенной во фразе “поэтическое чувство”. Но мистер Эллисон вообразил, что самой богатой и в целом самой естественной и наиболее подходящей провинцией слепо пренебрегали. Ни одно определение не говорило о Садовнике-пейзажисте так, как о поэте; и все же мой друг не мог не заметить, что создание Сада-Ландшафта открывает перед истинной музой самые великолепные возможности. Здесь действительно было самое прекрасное поле для проявления изобретательности или воображения в бесконечном сочетании форм новой Красоты; элементы, которые должны были вступать в комбинацию, были во все времена и в силу огромного превосходства самыми великолепными, какие только могла позволить себе земля. В многообразии форм дерева и в многоцветии цветка он распознал самые прямые и энергичные усилия Природы по созданию физической красоты. И в направлении или концентрации этого усилия, или, еще точнее, в его приспособлении к глазам, которые должны были видеть его на земле, он понял, что должен использовать лучшие средства — трудиться с наибольшей пользой — для исполнения своего предназначения Поэта.
  “Его приспособление к глазам, которым предстояло увидеть его на земле”. Объясняя этот фразеологизм, мистер Эллисон многое сделал для решения того, что всегда казалось мне загадкой. Я имею в виду тот факт (который никто, кроме невежд, не оспаривает), что в природе не существует таких сочетаний пейзажей, которые в силах создать гениальный художник. В действительности нельзя найти таких райских уголков, которые сияли на полотнах Клода. В самом очаровательном из природных пейзажей всегда найдется недостаток — множество излишеств и изъянов. Хотя составные части по отдельности могут превосходить высочайшее мастерство художника, расположение частей всегда можно улучшить. Короче говоря, не может быть достигнуто такой позиции, с которой художественный глаз, пристально глядя, не нашел бы ничего оскорбительного в том, что технически называется композицией природного ландшафта. И все же насколько это непонятно! Во всех других вопросах нас справедливо учат считать Природу высшей. С ее деталями мы избегаем конкуренции. Кто осмелится имитировать окраску тюльпана или улучшить пропорции ландыша? Критика, которая говорит о скульптуре или портретной живописи, что “Природу следует превозносить, а не имитировать”, ошибочна. Никакие живописные или скульптурные сочетания элементов человеческой привлекательности не делают большего, чем приближают к живой и дышащей человеческой красоте, поскольку она украшает наш повседневный путь. Байрон, который часто ошибался, не ошибся, сказав: "Я видел больше живой красоты, зрелой и реальной, чем всей бессмыслицы их каменного идеала". Только в пейзаже верен принцип критика; и, почувствовав его истинность здесь, только безудержный дух обобщения побудил его провозгласить его истинным во всех областях искусства. Я говорю, почувствовав его истинность здесь. Ибо чувство - это не притворство и не химера. Математика дает не более абсолютных доказательств, чем художнику дает чувство его Искусства. Он не только верит, но и положительно знает, что такое-то и такие-то кажущиеся произвольными расположения материи или формы составляют, и только составляют, истинную Красоту. Однако его доводы еще не созрели для выражения. Остается провести более глубокий анализ, чем когда-либо видел мир, полностью исследовать и выразить их. Тем не менее, он утверждается в своих инстинктивных мнениях с согласия всех своих коллег. Пусть композиция несовершенна; пусть исправление вносится в ее простое расположение по форме; пусть это исправление будет представлено каждому художнику в мире; каждый признает его необходимость. И даже более того, в качестве исправления дефектного состава каждый изолированный член братства предложит одинаковое исправление.
  Я повторяю, что только в ландшафтных композициях или словосочетаниях физическая Природа подвержена “возвышению" и что, следовательно, ее восприимчивость к улучшению в данный момент была загадкой, которую до сих пор я не мог разгадать. Именно мистер Эллисон первым выдвинул идею о том, что то, что мы рассматривали как улучшение или возвеличивание красоты природы, на самом деле было таковым, поскольку учитывало только точку зрения смертных; что каждое изменение или нарушение первобытного пейзажа, возможно, могло бы нанести ущерб картине, если бы мы могли предположить, что эта картина рассматривается в целом с какой-нибудь отдаленной точки на небесах. “Легко понять, ” говорит мистер Эллисон, - что то, что может улучшить тщательно изученную деталь, может в то же время повредить общему и более отдаленно наблюдаемому эффекту”. Он говорил на эту тему с теплотой: не столько о ее непосредственной или очевидной важности (которая невелика), сколько о характере выводов, к которым она может привести, или о побочных предположениях, которые она могла бы подтвердить или подкрепить. Возможно, существует класс существ, когда-то человеческих, но ныне невидимых человечеству, для чьего пристального внимания и для чьего утонченного восприятия прекрасного, особенно для нашего собственного, Богом был приведен в порядок великий ландшафтный сад всей земли.
  В ходе нашей дискуссии мой юный друг воспользовался случаем процитировать несколько отрывков из писателя, который, как предполагалось, хорошо подошел к этой теме.
  “На самом деле, - пишет он, - существует только два стиля ландшафтного озеленения: естественный и искусственный. Каждый стремится воссоздать изначальную красоту страны, приспосабливая свои средства к окружающему пейзажу; выращивая деревья в гармонии с холмами или равнинами соседней страны; обнаруживая и применяя на практике те прекрасные соотношения размеров, пропорций и цвета, которые, скрытые от обычного наблюдателя, повсюду открываются опытному изучающему природу. Результат естественного стиля садоводства, видится скорее в отсутствии всех дефектов и несоответствий - в преобладании прекрасной гармонии и порядка, чем в создании каких-то особенных чудес. Искусственный стиль имеет столько разновидностей, сколько существует различных вкусов, которые можно удовлетворить. Он имеет определенное общее отношение к различным стилям строительства. Здесь есть величественные проспекты и уединенные уголки Версаля; итальянские террасы; и различные смешанные староанглийские стили, которые имеют некоторое отношение к домашней готике или английской архитектуре елизаветинской эпохи. Что бы ни говорили против злоупотреблений искусственным ландшафтом -садоводство, смесь чистого искусства с садовой сценой, придает ему большую красоту. Отчасти это приятно глазу благодаря демонстрации порядка и дизайна, а отчасти морально. Терраса со старой, поросшей мхом балюстрадой сразу бросается в глаза прекрасными формами, которые проходили здесь в прежние времена. Малейшая выставка произведений искусства является свидетельством заботы и человеческого интереса”.
  “Из того, что я уже заметил, ” сказал мистер Эллисон, - вы поймете, что я отвергаю высказанную здесь идею "вспомнить первозданную красоту страны’. Первоначальная красота никогда не бывает столь велика, как та, которую можно представить. Конечно, многое зависит от выбора места с возможностями. То, что сказано относительно ‘обнаружения и применения на практике этих приятных соотношений размера, пропорций и цвета", является простой расплывчатостью речи, которая может означать много, или мало, или вообще ничего, и которая ни в какой степени не руководит. То, что истинный "результат естественного стиля садоводства проявляется скорее в отсутствии всех дефектов и несоответствий, чем в создании каких-либо особых чудес", - это утверждение, которое больше соответствует пресмыкающемуся стаду, чем пылким мечтам гениального человека. Предлагаемое достоинство в лучшем случае отрицательное и относится к той неуклюжей критике, которая в письмах вознесла бы Аддисона до апофеоза. По правде говоря, в то время как та заслуга, которая заключается в простом избегании недостатков, апеллирует непосредственно к пониманию и, таким образом, может быть предвосхищена в Правиле, более возвышенная заслуга, которая дышит и пылает в изобретении или созидании, может быть понята исключительно по его результатам. Правило применимо лишь к преимуществам избегания — к добродетелям, которые отрицают или воздерживаются. Помимо этого, критическое искусство может только предполагать. Нам могут указывать создать "Одиссею", но напрасно нам говорят, как представить себе "Бурю", "Ад", "Скованный Прометей’, ‘Соловья", такого, как у Китса, или "Чувствительное растение’ Шелли. Но дело сделано, чудо совершено, и способность к восприятию становится универсальной. Софистам негативной школы, которые из-за неспособности творить насмехались над творением, теперь аплодируют громче всех. То, что в своем принципиальном состоянии в коконе оскорбляло их скромный разум, никогда не перестает вызывать восхищение у их инстинкта прекрасного или возвышенного, когда достигает зрелости в своих достижениях.
  “Наблюдения нашего автора об искусственном стиле садоводства, “ продолжал мистер Эллисон, - менее предосудительны. ‘Сочетание чистого искусства в садовой сцене придает ей необычайную красоту’. Это справедливо, и ссылка на чувство человеческого интереса столь же справедлива. Я повторяю, что принцип, здесь выраженный, неопровержим; но может быть что-то даже за его пределами. Может существовать цель, полностью соответствующая предложенному принципу — цель, недостижимая средствами, обычно имеющимися в распоряжении человечества, но которая, если бы была достигнута, придала бы ландшафтному саду очарование, неизмеримо превосходящее то, которое может дать чисто человеческий интерес. Истинный поэт, обладающий очень необычными денежными средствами, возможно, мог бы, сохраняя необходимую идею искусства, интереса или культуры, настолько наполнить свои замыслы одновременно масштабностью и новизной Красоты, чтобы передать ощущение духовного вмешательства. Будет видно, что, добиваясь такого результата, он обеспечивает себе все преимущества интереса или дизайна, одновременно избавляя свою работу от всей грубости и техничности искусства. В самой суровой из диких местностей — в самой дикой из сцен чистой Природы — очевидно искусство Творца; но это искусство очевидно только для размышления; оно ни в коем случае не обладает очевидной силой чувства. Теперь, если мы представим, что это ощущение Всемогущего Замысла в определенной степени гармонизировано, если мы предположим ландшафт, чья необычность, необъятность, определенность и великолепие в сочетании должны вдохновлять на идею культуры, или заботы, или надзора со стороны разумных существ, превосходящих, но родственных человечеству, — тогда чувство интереса сохраняется, в то время как Искусство призвано придать вид промежуточной или вторичной Природы — природы, которая не является Богом или эманацией Бога, но которая все же является Природой, в том смысле, что это дело рук бога. ангелы, которые парят между человеком и Богом”.
  Именно в том, чтобы посвятить свое гигантское состояние практическому воплощению такого видения, как это, — в свободных упражнениях на свежем воздухе, которые были результатом личного руководства его планами, — в постоянной и непрестанной цели, которую обеспечивали эти планы, — в высокой духовности самой цели, в презрении к амбициям, которое это позволяло ему больше чувствовать, чем влиять, — и, наконец, именно в дружеском общении и сочувствии преданной жены Эллисон думал найти и нашел освобождение от обычных забот Человечества с гораздо большим количеством позитивного счастья, чем когда—либо сиял в восторженных мечтах Де Сталь наяву.
  OceanofPDF.com
  ШАХМАТИСТ МАЛЬЦЕЛЯ
  Пожалуй, ни одна выставка подобного рода никогда не привлекала такого всеобщего внимания, как "Шахматист из Мальцеля". Где бы его ни видели, он был объектом пристального любопытства всех мыслящих людей. Однако вопрос о его способе работы по-прежнему остается неопределенным. На эту тему не было написано ничего, что можно было бы считать решающим — и, соответственно, мы повсюду находим гениальных механиков, обладающих большой общей проницательностью и разборчивостью, которые без колебаний объявляют Автомат чистой машиной, не связанной с человеческим участием в своих движениях, и, следовательно, вне всякого сравнения, самым удивительным из изобретений человечества. И так оно, несомненно, и было бы, будь они правы в своем предположении. Принимая эту гипотезу, было бы крайне абсурдно сравнивать с шахматистом любое подобное существо как современного, так и древнего происхождения. И все же существовало множество замечательных автоматов. В Письмах Брюстера о естественной магии у нас есть отчет о самых замечательных. Среди них можно упомянуть, как несомненно существовавшую, во-первых, карету, изобретенную М. Камю для развлечения Людовика XIV в детстве. В помещение, отведенное для выставки, был внесен стол площадью около четырех квадратных футов. На этом столе стояла деревянная карета длиной шесть дюймов, запряженная двумя лошадьми из того же материала. Одно окно было опущено, и на заднем сиденье была видна дама. Кучер держал поводья на козлах, а лакей и паж занимали свои места сзади. Мсье Камю тронул рессору; после чего кучер щелкнул кнутом, и лошади естественным образом двинулись вдоль края стола, увлекая за собой карету. Проехав в этом направлении как можно дальше, был сделан внезапный поворот влево, и транспортное средство поехало под прямым углом к своему прежнему курсу, по-прежнему вплотную вдоль края стола. Таким образом, карета двигалась до тех пор, пока не остановилась напротив кресла юного принца. Затем она остановилась, паж спустился и открыл дверцу, леди вышла и подала прошение своему государю. Затем она вернулась. Паж поднялся по ступенькам, закрыл дверь и вернулся на свое место. Кучер хлестнул лошадей, и карета вернулась на прежнее место.
  Фокусник месье Майярде также заслуживает внимания. Мы копируем следующий отчет об этом из ранее упомянутых писем доктора Б., который почерпнул свои сведения главным образом из Эдинбургской энциклопедии.
  “Одним из самых популярных механизмов, которые мы видели, является Маг, сконструированный месье Майярде с целью ответа на определенные заданные вопросы. Фигура, одетая как фокусник, появляется сидящей у подножия стены, держа в одной руке волшебную палочку, а в другой книгу. На овальных медальонах начертан ряд готовых вопросов, и зритель берет любой из них по своему выбору, на который он желает получить ответ, и, положив его в ящик, готовый к его приему, ящик закрывается пружиной до тех пор, пока ответ не будет возвращен. Затем фокусник встает со своего места, склоняет голову, описывает палочкой круги и, сверяясь с книгой, словно в глубокой задумчивости, подносит ее к лицу. Сделав вид, что таким образом размышляет над предложенным вопросом, он поднимает свою волшебную палочку и, ударяя ею по стене над своей головой, распахивает две складные дверцы, на которых появляется соответствующий ответ на вопрос. Дверцы снова закрываются, фокусник возвращается в исходное положение, и ящик открывается, чтобы вернуть медальон. Таких медальонов двадцать, и все они содержат различные вопросы, на которые фокусник дает наиболее подходящие и поразительные ответы. Медальоны представляют собой тонкие пластины из меди эллиптической формы, в точности похожие друг на друга. На каждой стороне некоторых медальонов начертано по вопросу, на оба из которых фокусник отвечает последовательно. Если ящик закрывается, а медальон в него не кладется, фокусник встает, сверяется со своей книгой, качает головой и возвращается на свое место. Складные дверцы остаются закрытыми, и ящик возвращается пустым. Если два медальона положить в ящик вместе, ответ возвращается только на нижний. Когда механизм запущен, движения продолжаются около часа, за это время можно ответить примерно на пятьдесят вопросов. Изобретатель заявил, что средства, с помощью которых различные медальоны воздействовали на механизм, чтобы выдавать правильные ответы на вопросы, которые они содержали, были чрезвычайно простыми”.
  Утка из Вокансона была еще более примечательной. Оно было of размером с натуральную величину и настолько совершенной имитацией живого животного, что все зрители были введены в заблуждение. Он выполнял, по словам Брюстера, все естественные движения и жесты, он ел и пил с жадностью, выполнял все быстрые движения головой и горлом, которые свойственны утке, и словно мутил клювом воду, которую пил. Он также издавал звук кряканья самым естественным образом. В анатомическом строении художник продемонстрировал высочайшее мастерство. Каждая косточка настоящей утки имела своего представителя в автомате, а ее крылья были анатомически точными. Каждая впадина, апофиз и изгиб были имитированы, и каждая кость выполняла свои надлежащие движения. Когда перед ней бросили кукурузу, утка вытянула шею, чтобы поднять ее, проглотила и переварила. {*1}
  Но если бы эти машины были изобретательными, что бы мы подумали о счетной машине мистера Бэббиджа? Что мы подумаем о машине из дерева и металла, которая может не только вычислять астрономические и навигационные таблицы в любом заданном объеме, но и обеспечивать математическую достоверность своих операций благодаря способности исправлять возможные ошибки? Что мы подумаем о машине, которая может не только выполнить все это, но и фактически распечатать свои тщательно разработанные результаты, когда они будут получены, без малейшего вмешательства человеческого интеллекта? В ответ, возможно, скажут, что машина, подобная описанной нами, вообще не идет ни в какое сравнение с Шахматистом Мальцеля. Ни в коем случае — это совершенно ниже его достоинства, — то есть при условии, что мы предположим (чего ни на минуту не следует предполагать), что Шахматист является чистой машиной, и выполняет свои операции без какого-либо непосредственного участия человека. Арифметические или алгебраические вычисления по самой своей природе являются фиксированными и детерминированными. Поскольку даны определенные данные, за ними обязательно и неотвратимо следуют определенные результаты. Эти результаты ни от чего не зависят и не зависят ни от чего, кроме данных, первоначально предоставленных. И вопрос, подлежащий решению, продвигается или должен продвигаться к своему окончательному решению путем последовательности безошибочных шагов, не подлежащих никаким изменениям, и не подлежащий никаким модификациям. В таком случае мы можем без труда представить себе возможность такого устройства механизма, чтобы, начав В соответствии с данными решаемого вопроса, он продолжал свои движения регулярно, поступательно и неуклонно к требуемому решению, поскольку эти движения, какими бы сложными они ни были, никогда не представлялись иначе, как конечными и детерминированными. Но с шахматистом дело обстоит совершенно иначе. У него нет определенного хода. Ни один ход в шахматах не обязательно следует за каким-либо другим. Ни на основании какого конкретного расположения игроков в один период игры мы не можем предугадать их расположение в другой период. Давайте поместим первый ход в шахматной партии рядом с данными алгебраического вопроса, и их большая разница будет сразу же заметна. Из последнего — из данных —неизбежно вытекает второй этап решения вопроса, зависящий от этого. Он моделируется с помощью данных. Это должно быть так, а не иначе. Но из первого хода в шахматах не вытекает никакой особой необходимости во втором ходе. В алгебраическом вопросе, по мере продвижения к решению, определенность его операций остается совершенно неизменной. Поскольку второй шаг был следствием данных, третий шаг в равной степени является следствием второго, четвертый - третьего, пятый - четвертого и так далее, и, возможно, никак иначе, до конца. Но пропорционально прогрессу, достигнутому в шахматной партии, растет неопределенность каждого последующего хода. После того, как сделано несколько ходов, ни один шаг не является определенным. Разные зрители игры посоветовали бы разные ходы. Тогда все зависит от вариативности суждений игроков. Теперь, даже допуская (чего допускать не следует), что движения Шахматиста-Автомата были сами по себе детерминированными, они неизбежно были бы прерваны и дезорганизованы неопределенной волей его противника. Таким образом, нет никакой аналогии между действиями шахматиста и вычислительной машиной мистера Бэббиджа, и если мы решим назвать первую чистой машиной, мы должны быть готовы признать, что это, вне всякого сравнения, самое замечательное из изобретений человечества. Однако его первоначальный создатель, барон Кемпелен, без колебаний объявил его “самым обычным механизмом — вещицей, эффекты которой казались столь изумительными только благодаря смелости концепции и удачному выбору методов, принятых для создания иллюзии”. Но нет необходимости останавливаться на этом моменте. Совершенно очевидно, что операции Автомата регулируются разумом, и ничем другим. Действительно, этот вопрос поддается математической демонстрации, априори. Тогда возникает единственный вопрос о способе задействования человеческой воли. Прежде чем перейти к этой теме, было бы неплохо дать краткую историю и описание шахматиста для тех наших читателей, у которых, возможно, никогда не было возможности стать свидетелями выступления мистера Мэлзела.
  Автоматический шахматист был изобретен в 1769 году бароном Кемпеленом, дворянином из Пресбурга в Венгрии, который впоследствии передал его вместе с секретом его действия его нынешнему владельцу. {2*} Вскоре после завершения работы она была выставлена в Пресбурге, Париже, Вене и других городах континента. В 1783 и 1784 годах г-н Мельцель привез ее в Лондон. В последние годы он посетил главные города Соединенных Штатов. Где бы его ни видели, его появление возбуждало самое сильное любопытство, и людьми всех классов предпринимались многочисленные попытки проникнуть в тайну его эволюции. Вырезка на этой странице дает сносное представление о фигуре, которую видели жители Ричмонда несколько недель назад. Правая рука, однако, должна лежать на коробке более вытянуто, на ней должна быть шахматная доска, а подушечка не должна быть видна, когда вы держите трубку. Некоторые несущественные изменения были внесены в костюм игрока с тех пор, как он перешел во владение Маэлцеля — например, плюмаж изначально не носили. {изображение автомата}
  В час, назначенный для показа, занавес снимается или распахиваются откидные двери, и машина подкатывается на расстояние примерно двенадцати футов к ближайшему зрителю, между которым и ней (машиной) натягивается веревка. Видна фигура, одетая как турок и сидящая, скрестив ноги, за большим ящиком, по-видимому, из кленового дерева, который служит ей столом. Участник, по его просьбе, перекатит автомат в любую часть комнаты, оставит его полностью стоять на любом специально отведенном месте или даже неоднократно изменит его местоположение в ходе игры. Дно ящика значительно приподнято над полом с помощью колесиков или медных роликов, на которых оно перемещается, таким образом, зрителям открывается четкий обзор поверхности непосредственно под Автоматом. Стул, на котором сидит фигура, постоянно прикреплен к коробке. На верхней части этой коробки находится шахматная доска, также постоянно прикрепленная. Правая рука шахматиста вытянута во всю длину перед собой, под прямым углом к его телу, и лежит в явно небрежной позе сбоку от доски. Тыльная сторона ладони направлена вверх. Сама доска имеет площадь восемнадцать квадратных дюймов. Левая рука фигуры согнута в локте, а в левой руке трубка. Зеленая драпировка скрывает спинку турки и частично ниспадает на переднюю часть обоих плеч. Судя по внешнему виду коробки, она разделена на пять отделений — три шкафа равных размеров и два выдвижных ящика, занимающих ту часть комода, которая находится под шкафами. Вышеизложенные наблюдения применимы к внешнему виду Автомата при его первом появлении перед зрителями.
  Теперь Мэлзел сообщает компании, что он представит их вниманию механизм машины. Достав из кармана связку ключей, он отпирает одним из них дверь с пометкой ~ на вырезке выше и полностью открывает шкаф для осмотра всеми присутствующими. Вся его внутренность, по-видимому, заполнена колесами, шестернями, рычагами и другими механизмами, расположенными очень тесно друг к другу, так что глаз может проникнуть в эту массу лишь на небольшое расстояние. Оставив эту дверь открытой во всю ширь, он обходит ложу и, приподняв драпировку, закрывающую фигуру, открывает другую дверь, расположенную точно сзади той, что была открыта первой. Держа зажженную свечу у этой дверцы и одновременно несколько раз меняя положение всей машины, яркий свет заливает весь шкаф, который теперь ясно виден заполненным, полностью заполненным механизмами. Убедившись, что зрители удовлетворены этим фактом, Мельцель закрывает заднюю дверь, запирает ее на ключ, вынимает ключ из замка, опускает драпировку с фигуры и подходит ко входу. Следует помнить, что дверь с надписью "Я" все еще открыта. Теперь экспонент приступает к открытию ящика, который находится под шкафчиками на дне коробки, поскольку, хотя, по-видимому, там два ящика, на самом деле там только один - две ручки и два отверстия для ключей предназначены исключительно для украшения. Открыв этот ящик на полную катушку, мы обнаруживаем небольшую подушечку и набор шахматных фигур, закрепленных в раме, сделанной таким образом, чтобы поддерживать их перпендикулярно. Оставив этот ящик, а также шкаф № 1 открытыми, Майлзель теперь отпирает дверцу № 2 и дверцу № 3, которые, как обнаруживается, являются складными дверцами, открывающимися в одно и то же отделение. Однако справа от этого отсека (то есть справа от зрителей) отгорожен небольшой отсек шириной в шесть дюймов, заполненный механизмами. Само основное отделение (говоря о той части коробки, которая видна при открывании дверей 2 и 3, мы всегда будем называть ее основным отделением) обшито темной тканью и не содержит никаких механизмов, за исключением двух стальных кусков в форме квадранта, расположенных по одному в каждом из задних верхних углов отделения. Небольшой выступ площадью около восьми квадратных дюймов, также покрытый темной тканью, лежит на полу купе возле заднего угла по левую руку от зрителей. Оставьте открытыми дверцы № 2 и № 3, а также выдвижной ящик и дверцу № Я, экспонент, теперь обхожу основное отделение сзади и, отпирая там другую дверцу, наглядно показываю все внутреннее пространство основного отделения, помещая свечу за ним и внутри него. Когда, таким образом, вся коробка, по-видимому, предстала перед пристальным вниманием компании, Майлзель, по-прежнему оставляя дверцы и выдвижной ящик открытыми, полностью разворачивает Автомат и обнажает заднюю часть турки, приподнимая драпировку. Дверь площадью около десяти квадратных дюймов распахнута в области поясницы фигуры, а еще одна, поменьше, - в области левого бедра. Внутренняя часть фигуры, если смотреть через эти отверстия, кажется заставленной механизмами. В общем, каждый зритель теперь полностью удовлетворен тем, что увидел и полностью изучил в одно и то же время каждую отдельную часть Автомата, и идея о том, что какой-либо человек может быть скрыт внутри во время столь полной демонстрации этого интерьера, если когда-либо возникала, немедленно отвергается как крайне нелепая.
  М. Мальцель, вернув машину в исходное положение, теперь сообщает компании, что Автомат сыграет партию в шахматы с любым, кто захочет встретиться с ним лицом к лицу. После принятия этого вызова для противника подготавливается небольшой столик, который ставится рядом с канатом, но со стороны зрителей, и расположен так, чтобы компания не могла полностью рассмотреть Автомат. Из ящика этого стола достается набор шахматных фигурок, и Мальцель обычно, но не всегда, расставляет их своими руками на шахматной доске, которая состоит всего лишь из обычного количества квадратов, нарисованных на столе. Заняв свое место, противник подходит к ящику ложи и берет оттуда подушку, которую, вынув трубку из руки Автомата, он кладет под его левую руку в качестве опоры. Затем, также достав из ящика набор шахматных человечков Автомата, он расставляет их на шахматной доске перед фигурой. Теперь он закрывает двери и запирает их на ключ, оставляя связку ключей в двери № 1. Он также закрывает ящик и, наконец, заводит машину, вставляя ключ в отверстие в левом конце (слева от зрителей) ложи. Теперь игра начинается — Автомат делает первый ход. Продолжительность состязания обычно ограничена получасом, но если оно не будет закончено по истечении этого срока, а противник все еще утверждает, что он может победить Автомата, у М. Мальцеля редко возникают возражения против его продолжения. Мнимая и, без сомнения, реальная цель ограничения - не утомлять компанию. Конечно, следует понимать, что когда антагонист делает ход за своим собственным столом, соответствующий ход делает в ящике Автомата сам Мельцель, который затем действует как представитель антагониста. С другой стороны, когда Турок делает ход, соответствующий ход делается за столом антагониста, также М. Мальцелем, который затем действует как представитель Автомата. Таким образом, необходимо, чтобы участник выставки часто переходил от одного стола к другому. Он также часто заходит сзади фигуры, чтобы убрать шахматных человечков, которых она взяла, и которые она кладет, когда берет, на ящик слева (от себя самой) от доски. Когда автомат колеблется относительно своего хода, иногда можно увидеть, как экспонент располагается совсем рядом с его правой стороной и время от времени небрежно кладет руку на коробку. У него также есть своеобразное шарканье ногами, рассчитанное на то, чтобы вызвать подозрение в сговоре с машиной в умах, которые скорее хитры, чем проницательны. Эти особенности, без сомнения, являются простой манерой поведения М. Мальцеля, или, если он вообще о них знает, он применяет их на практике с целью вызвать у зрителей ложное представление о чистом механизме в Автомате.
  Турок играет левой рукой. Все движения руки совершаются под прямым углом. Таким образом, рука (одетая в перчатку и согнутая естественным образом), будучи занесенной непосредственно над перемещаемым предметом, в конце концов опускается на него, и пальцы в большинстве случаев принимают его без труда. Однако иногда, когда предмет находится не совсем в нужном положении, Автомат терпит неудачу в своей попытке завладеть им. Когда это происходит, второго усилия не предпринимается, но рука продолжает свое движение в первоначально намеченном направлении, точно так, как если бы предмет находился в пальцах. Обозначив таким образом место, куда следовало совершить движение, рука возвращается на подушку, и Мельцель выполняет эволюцию, на которую указал Автомат. При каждом движении фигуры слышно, как приходит в движение механизм. По ходу игры фигура время от времени закатывает глаза, как бы осматривая доску, двигает головой и при необходимости произносит слово echec (проверка). {*3} Если его противник делает ложный ход, он резко стучит по коробке пальцами правой руки, грубо трясет головой и, вернув фигуру, которую неправильно переместили, в ее прежнее положение, делает следующий ход сам. Выиграв партию, он с торжествующим видом машет головой, самодовольно оглядывает зрителей и, отведя левую руку дальше, чем обычно, оставляет лежать на подушечке только пальцы. В целом, турок одерживает победу — один или два раза он был обыгран. По окончании игры Мальцель снова, при желании, продемонстрирует механизм коробки таким же образом, как и раньше. Затем машина откатывается назад, и занавеска скрывает ее от глаз компании.
  Было предпринято много попыток разгадать тайну Автомата. Наиболее общее мнение по этому поводу, мнение, также нередко принимаемое людьми, которым следовало бы знать лучше, состояло, как мы уже говорили, в том, что не было задействовано непосредственное человеческое вмешательство — другими словами, что машина была просто машиной и ничем иным. Многие, однако, утверждали, что экспонент сам регулировал движения фигуры механическими средствами, действующими через ножки ящика. Другие, опять же, уверенно говорили о магните. О первом из этих мнений мы сейчас не скажем ничего сверх того, что уже сказали. В отношении второго необходимо только повторить то, что мы уже говорили ранее, а именно, что машина передвигается на колесиках и по желанию зрителя может перемещаться взад и вперед в любую часть комнаты, даже во время хода игры. Предположение о магните также несостоятельно, поскольку, если бы магнит был действующим веществом, любой другой магнит в кармане зрителя вывел бы из строя весь механизм. Экспонент, однако, будет подвергнут воздействию самого мощного магнита, который будет оставаться даже на коробке в течение всей выставки.
  Первая попытка письменного объяснения тайны, по крайней мере, первая попытка, о которой мы сами что-либо знаем, была предпринята в большом памфлете, напечатанном в Париже в 1785 году. Гипотеза автора сводилась к следующему— машиной управлял карлик. Этот карлик, как он предполагал, прятался во время открытия коробки, засовывая ноги в два полых цилиндра, которые были представлены как находящиеся (но которых нет) среди механизмов в шкафу No. Я, в то время как его тело было полностью извлечено из ящика и накрыто турецкой драпировкой. Когда двери были закрыты, карлик получил возможность внести свое тело внутрь ящика — шум, производимый какой-то частью механизма, позволил ему сделать это неуслышанным, а также закрыть дверь, через которую он вошел. Поскольку внутренняя часть автомата затем выставлена на всеобщее обозрение, и никто не обнаружен, зрители, говорит автор этой брошюры, удовлетворены тем, что ни в одной части машины никого нет. Вся эта гипотеза была слишком очевидно абсурдной, чтобы требовать комментариев или опровержения, и, соответственно, мы обнаруживаем, что она привлекла очень мало внимания.
  В 1789 году в Дрездене М. И. Ф. Фрейхером была опубликована книга, в которой была предпринята еще одна попытка разгадать тайну. Книга мистера Фрейхера была довольно большой и обильно иллюстрирована цветными гравюрами. Его предположение состояло в том, что “хорошо обученный мальчик, очень худой и высокий для своего возраста (настолько, что его можно было спрятать в ящике стола почти сразу под шахматной доской”), играл в шахматы и производил все эволюции Автомата. Эта идея, хотя и еще более глупая, чем у парижского автора, встретила лучший прием, и в какой-то мере считалась истинным решением проблемы, пока изобретатель не положил конец обсуждению, внимательно осмотрев крышку коробки.
  За этими странными попытками объяснения последовали другие, не менее странные. Однако в последние годы анонимный автор, руководствуясь ходом рассуждений, крайне нефилософским, ухитрился натолкнуться на правдоподобное решение — хотя мы не можем считать его в целом истинным. Его эссе было впервые опубликовано в еженедельной газете Балтимора, проиллюстрировано сокращениями и озаглавлено “Попытка проанализировать шахматиста-автомата М. Мельцеля”. Мы предполагаем, что это эссе было оригиналом брошюры, на которую сэр Дэвид Брюстер ссылается в своих письмах о естественной магии и которой он без колебаний дает подробное и удовлетворительное объяснение. Результаты анализа, несомненно, в основном справедливы; но мы можем объяснить то, что Брюстер назвал Эссе исчерпывающим и удовлетворительным объяснением, только предположив, что он уделил ему очень поверхностное и невнимательное прочтение. В сборнике Эссе, использованном в "Письмах о естественной магии", совершенно невозможно прийти к какому-либо четкому выводу относительно адекватности или неадекватности анализа из-за грубой путаницы и недостатка использованных рекомендательных писем. Та же ошибка обнаруживается и в “Попытке и c.”, какой мы ее изначально видели. Решение состоит в серии подробных объяснений (сопровождаемых вырезками из дерева, все это занимает много страниц), в которых цель состоит в том, чтобы показать возможность так сдвинуть перегородки ящика, чтобы позволить человеку, скрытому внутри, перемещать части своего тела из одной части ящика в другую во время демонстрации механизма, ускользая таким образом от пристального внимания зрителей. Как мы уже отмечали ранее и как мы сейчас попытаемся показать, не может быть никаких сомнений в том, что принцип или, скорее, результат этого решения является истинным. Какой-то человек скрывается в коробке в течение всего времени экспонирования интерьера. Однако мы возражаем против всего этого подробного описания способа сдвигания перегородок, чтобы приспособить их к передвижениям скрытого лица. Мы возражаем против этого как против простой теории, принятой в первую очередь, и к которой впоследствии вынуждены приспосабливаться обстоятельства. Это не было и не могло быть достигнуто никакими индуктивными рассуждениями. Каким бы способом ни осуществлялось перемещение, оно, конечно, на каждом шагу скрыто от наблюдения. Показать, что определенные движения могут быть осуществлены определенным образом, очень далеко от того, чтобы показать, что они действительно осуществляются таким образом. Может существовать бесконечное множество других методов, с помощью которых могут быть получены те же результаты. Тогда вероятность того, что предполагаемый окажется правильным, равна от единицы до бесконечности. Но на самом деле этот конкретный момент, смещение перегородок, не имеет никакого значения. Было совершенно излишне посвящать семь или восемь страниц доказательству того, чего никто в здравом уме не стал бы отрицать, а именно: что удивительный механический гений барона Кемпелена мог изобрести необходимые средства для закрывания двери или отодвигания планки, к услугам которого также был человек, непосредственно соприкасающийся с планкой или дверью, и все операции производились, как показывает сам автор Эссе, и как мы попытаемся показать более полно ниже, совершенно вне досягаемости наблюдения зрителей.
  Пытаясь самостоятельно объяснить работу Автомата, мы, во-первых, попытаемся показать, как осуществляются его операции, а затем как можно короче опишем природу наблюдений из которых мы вывели наш результат.
  Для правильного понимания предмета будет необходимо, чтобы мы повторили здесь в нескольких словах процедуру, принятую экспонентом при раскрытии внутренней части коробки, — процедуру, от которой он никогда не отступает ни в каком конкретном материале. В первую очередь он открывает дверь № I. Оставляя ее открытой, он обходит ложу сзади и открывает дверь точно с обратной стороны двери № I. К этой задней двери он подносит зажженную свечу. Затем он закрывает заднюю дверцу, запирает ее и, обойдя вокруг, выдвигает ящик на полную длину. Сделав это, он открывает дверцы № 2 и № 3 (складные дверцы) и показывает внутреннюю часть основного отделения. Оставляя открытыми основное отделение, выдвижной ящик и переднюю дверцу шкафа №. Я, теперь он снова идет в тыл и распахивает заднюю дверь главного отсека. При закрывании ящика не соблюдается никакого особого порядка, за исключением того, что откидные дверцы всегда закрываются перед выдвижным ящиком.
  Теперь давайте предположим, что, когда машина впервые предстает перед зрителями, в ней уже находится человек. Его тело расположено за плотным скоплением механизмов в шкафу № T. (задняя часть механизмов которого устроена так, что они проскальзывают скопом, из основного отделения в шкаф №. Я, в зависимости от обстоятельств), и его ноги вытянуты во всю длину в главном отделении. Когда Мельцель открывает дверь, Нет. Мне, человеку внутри, не грозит никакая опасность быть обнаруженным, ибо самый зоркий глаз не может проникнуть более чем на два дюйма в темноту внутри. Но дело обстоит иначе, когда задней дверцы шкафа нет. I, открывается. Затем шкаф заливает яркий свет, и тело мужчины было бы обнаружено, если бы оно было там. Но это не так. Вставление ключа в замок задней двери было сигналом, услышав который, прячущийся подал свое тело вперед под как можно более острым углом — полностью или почти полностью выбросив его в главный отсек. Это, однако, болезненная позиция, и ее нельзя сохранять долго. Соответственно, мы обнаруживаем, что Мельцель закрывает заднюю дверь. После этого нет никаких причин, по которым тело мужчины не могло бы вернуться в свое прежнее положение, поскольку в шкафу снова так темно, что его невозможно разглядеть. Теперь ящик открыт, и ноги человека, находящегося внутри, опускаются за ним на место, которое он раньше занимал. {*4} Следовательно, теперь в главном отсеке больше нет никаких частей тела человека — его тело находится за механизмами в шкафу № 1, а ноги - в пространстве, занимаемом выдвижным ящиком. Таким образом, экспонент может свободно демонстрировать основное отделение. Он это делает — открывает как заднюю, так и переднюю дверцы — и никого не обнаруживает. Зрители теперь удовлетворены тем, что вся ложа выставлена на обозрение — и выставлены также все ее части в одно и то же время. Но, конечно, это не так. Они не видят ни пространства за выдвижным ящиком, ни внутренней части шкафа № 1, входную дверцу которого экспонент практически закрывает, закрывая его заднюю дверцу. Майлзель, развернув машину, приподнял драпировку турка, открыл дверцы на его спине и бедре и показал, что его багажник полон механизмов, вернул все в исходное положение и закрыл дверцы. Человек внутри теперь может свободно передвигаться. Он забирается в тело Турка настолько высоко, что его глаза оказываются выше уровня шахматной доски. Весьма вероятно, что он усаживается на маленький квадратный блок или выступ, который виден в углу главного отсека, когда двери открыты. В этом положении он видит шахматную доску сквозь пазуху Турка, сделанную из марли. Прижав правую руку к груди, он приводит в действие небольшой механизм, необходимый для управления левой рукой и пальцами фигуры. Этот механизм расположен прямо под левым плечом турка, и, следовательно, до него легко дотянуться правой рукой скрытого человека, если мы предположим, что его правая рука прижата к груди. Движения головы, глаз и правой руки фигуры, а также звук эхо производятся другим механизмом внутри и приводятся в действие по желанию человека внутри. Весь этот механизм — то есть весь механизм, необходимый для машины, — скорее всего, содержится в маленьком шкафчике (около шести дюймов в ширину), отгороженном справа (справа от зрителей) от основного отделения.
  В этом анализе операций Автомата мы намеренно избегали каких-либо упоминаний о способе перемещения перегородок, и теперь будет легко понять, что этот момент не имеет значения, поскольку с помощью механизма, доступного любому обычному плотнику, это может быть осуществлено бесконечным количеством различных способов, и поскольку мы показали, что, как бы оно ни выполнялось, оно выполняется вне поля зрения зрителей. Наш результат основан на следующих наблюдениях, сделанных во время частых посещений выставки Мальцеля. {*5}
  I. Ходы турка выполняются не через равные промежутки времени, а подстраиваются под ходы противника - хотя этот момент (регулярности), столь важный во всех видах механических приспособлений, можно было бы легко достичь, ограничив время, отводимое на ходы противника. Например, если бы это ограничение составляло три минуты, ходы Автомата могли бы совершаться с любыми заданными интервалами, превышающими три минуты. Таким образом, факт нерегулярности, когда регулярность могла быть достигнута так легко, доказывает, что регулярность не имеет значения для действия Автомата — другими словами, что Автомат не является чистой машиной.
  2. Когда Автомат собирается передвинуть фигуру, прямо под левым плечом наблюдается отчетливое движение, и это движение слегка колеблет драпировку, прикрывающую переднюю часть левого плеча. Это движение неизменно предшествует, примерно на две секунды, движению самой руки - и рука никогда, ни в коем случае, не двигается без этого подготовительного движения в плече. Теперь пусть антагонист передвинет фигуру, и пусть соответствующий ход сделает Маэлзель, как обычно, на доске Автомата. Затем пусть противник внимательно наблюдает за Автоматом, пока не обнаружит подготовительное движение плечом. Сразу же после обнаружения этого движения и до того, как рука сама начнет двигаться, позвольте ему убрать свою фигуру, как будто заметив ошибку в своем маневре. Тогда будет видно, что движение руки, которое во всех других случаях немедленно следует за движением плеча, удерживается — не совершается, — хотя Мальцель еще не выполнил на игровом поле Автомата ни одного движения, соответствующего удалению противника. В этом случае очевидно, что Автомат собирался двигаться, а то, что он не двигался, было результатом, очевидно, ухода антагониста и без какого—либо вмешательства Маэлзела.
  Этот факт полностью доказывает, 1—что вмешательство Маельцеля в выполнение ходов антагониста на доске Автомата не является существенным для движений Автомата, 2—что его движения регулируются разумом—каким—то человеком, который видит доску антагониста, 3-что его движения не регулируются разумом Маельцеля, который был повернут спиной к антагонисту при отмене его хода.
  3. Автомат не всегда выигрывает игру. Если бы машина была чистой машиной, этого бы не было — она всегда выигрывала. Поскольку был открыт принцип, с помощью которого машину можно заставить играть в шахматы, расширение того же принципа позволило бы ей выиграть партию — дальнейшее расширение позволило бы ей выиграть все игры, то есть обыграть любую возможную партию противника. Небольшое рассмотрение убедит любого в том, что трудность заставить машину обыграть все игры ни в малейшей степени не больше, с точки зрения принципа необходимых операций, чем трудность заставить ее обыграть одну игру. Если, таким образом, мы рассматриваем Шахматиста как машину, мы должны предположить (что крайне маловероятно), что его изобретатель предпочел оставить его незавершенным, а не совершенствовать - предположение становится еще более абсурдным, если мы подумаем, что оставление его незавершенным дало бы аргумент против возможности того, что это чистая машина — тот самый аргумент, который мы сейчас приводим.
  4. Когда ситуация в игре сложная, мы никогда не замечаем, чтобы турок качал головой или закатывал глаза. Это происходит только тогда, когда его следующий ход очевиден или когда игра настолько сложилась, что человеку на месте Автомата не было бы необходимости размышлять. Эти своеобразные движения головы и глаз являются движениями, обычными для людей, занимающихся медитацией, и изобретательный барон Кемпелен приспособил бы эти движения (будь машина чистой машиной) к случаям, подходящим для их демонстрации, то есть к случаям сложности. Но, как видно, имеет место обратное, и это обратное в точности применимо к нашему предположению о человеке, находящемся внутри. Когда он погружен в медитацию об игре, у него нет времени думать о приведении в движение механизма Автомата, с помощью которого приводятся в движение голова и глаза. Однако, когда игра очевидна, у него есть время осмотреться, и, соответственно, мы видим, как он трясет головой и закатывает глаза.
  5. Когда машину разворачивают, чтобы зрители могли осмотреть спину Турка, и когда его драпировка приподнимается, а дверцы багажника и бедра открываются, становится видно, что внутренняя часть багажника забита механизмами. При тщательном изучении этого механизма, когда Автомат находился в движении, то есть когда вся машина двигалась на колесиках, нам показалось, что определенные части механизма изменили свою форму и положение в степени, слишком большой, чтобы быть объясненными простыми законами перспективы; и последующие исследования убедили нас, что эти неоправданные изменения были вызваны зеркалами внутри багажника. Внедрение зеркал в оборудование не могло быть направлено на то, чтобы в какой-либо степени повлиять на само оборудование. Их работа, какой бы она ни оказалась, обязательно должна быть ориентирована на глаз наблюдателя. Мы сразу же пришли к выводу, что эти зеркала были расположены таким образом, чтобы увеличить видимость нескольких механизмов внутри багажника, чтобы создать впечатление, что он заставлен механизмами. Теперь прямой вывод из этого состоит в том, что машина не является чистой машиной. Ибо, если бы это было так, изобретатель, далекий от того, чтобы желать, чтобы его механизм казался сложным, и использующий обман с целью придать ему такую видимость, был бы особенно заинтересован в том, чтобы убедить тех, кто был свидетелем его демонстрации, в простоте средств, с помощью которых были достигнуты столь замечательные результаты.
  6. Внешний вид и, особенно, манеры турка, если рассматривать их как подражание жизни, но очень безразличное подражание. Выражение лица не отличается изобретательностью и по своему сходству с человеческим лицом превосходит самое обычное восковое изображение. Глаза неестественно вращаются в направлении головы, без каких-либо соответствующих движений век или бровей. Рука, в частности, выполняет свои операции чрезвычайно негнущейся, неуклюжей, дергающейся и прямоугольной манерой. Итак, все это является результатом либо неспособности Мальцеля работать лучше, либо намеренного пренебрежения — о случайном пренебрежении не может быть и речи, если учесть, что все время изобретательного владельца занято усовершенствованием его машин. Безусловно, мы не должны относить неживой внешний вид к неспособности — ибо все остальные автоматы Мельцеля являются доказательствами его полной способности копировать движения и особенности жизни с поразительной точностью. Канатоходцы, например, неподражаемы. Когда клоун смеется, его губы, глаза, брови и веки — более того, все черты его лица - приобретают соответствующее им выражение. И у него, и у его спутницы каждый жест настолько непринужден и лишен видимости искусственности, что, если бы не миниатюрность их размеров и тот факт, что они передавались от одного зрителя к другому перед их показом на веревке, было бы трудно убедить любое собрание людей в том, что эти деревянные автоматы не были живыми существами. Следовательно, мы не можем сомневаться в способностях мистера Мальцеля, и мы должны обязательно предположить, что он намеренно позволил своему Шахматисту оставаться той же искусственной и неестественной фигурой, какой барон Кемпелен (без сомнения, также по замыслу) первоначально создал его. Что это был за дизайн, представить себе нетрудно. Если бы движения Автомата были подобны жизни, зритель был бы более склонен приписывать его действия их истинной причине (то есть человеческому вмешательству внутри), чем сейчас, когда неуклюжие и прямоугольные маневры передают идею чистого механизма без посторонней помощи.
  7. Когда за короткое время до начала игры участник, как обычно, заводит Автомат, ухо, хоть в какой-то степени привыкшее к звукам, производимым при заводке системы механизмов, не преминет мгновенно обнаружить, что ось, поворачиваемая ключом в ящике шахматиста, никак не может быть связана ни с грузом, ни с пружиной, ни с какой-либо другой системой механизмов вообще. Вывод здесь тот же, что и в нашем последнем наблюдении. Завод несущественен для работы Автомата и выполняется с целью вызвать у зрителей ложное представление о механизме.
  8. Когда от Мальцеля прямо требуют ответа на вопрос: “Является ли Автомат чистой машиной или нет?” его ответ неизменно один и тот же — “Я ничего не скажу об этом”. Так вот, дурная слава Автомата и огромное любопытство, которое он вызывает повсюду, в большей степени обусловлены распространенным мнением, что это чистая машина, чем какими-либо другими обстоятельствами. В таком случае, конечно, в интересах владельца представлять его как чистую машину. И какой может быть более очевидный и действенный способ произвести впечатление на зрителей этой желанной идеей, чем позитивное и недвусмысленное заявление на этот счет? С другой стороны, какой может быть более очевидный и эффективный метод вызвать неверие в то, что Автомат является чистой машиной, чем воздержание от такого явного заявления? Ибо люди, естественно, будут рассуждать таким образом: В интересах Мальцеля представить эту вещь чистой машиной — он отказывается делать это напрямую, словами, хотя он не стесняется и, очевидно, стремится сделать это косвенно, посредством действий — если бы он действительно хотел представить это действиями, он бы с радостью воспользовался более прямым свидетельством слов — вывод таков: сознание того, что это не чистая машина, является причиной его молчания — его действия не могут уличить его во лжи — его слова могут.
  9. Когда, демонстрируя внутренность коробки, Мельцель распахнул дверцу №. Я, а также дверь сразу за ней, он держит зажженную свечу у задней двери (как упоминалось выше) и передвигает всю машину взад-вперед с целью убедить компанию в том, что шкаф № 1 полностью заполнен оборудованием. Когда машина перемещается таким образом, любому внимательному наблюдателю будет очевидно, что в то время как та часть механизма, которая находится рядом с входной дверью № 1, совершенно устойчива и непоколебима, часть, расположенная дальше внутри, колеблется в очень незначительной степени в соответствии с движениями машины. Это обстоятельство сначала пробудило в нас подозрение, что более удаленная часть механизма была устроена так, чтобы ее можно было легко сдвинуть, в массовом порядке, со своего места, когда того потребуют обстоятельства. Мы уже говорили, что этот случай произошел, когда человек, спрятавшийся внутри, приводит свое тело в вертикальное положение после закрытия задней двери.
  10. Сэр Дэвид Брюстер утверждает, что фигура турка размером с человека, но на самом деле она намного превышает обычные размеры. Нет ничего проще, чем ошибиться в наших представлениях о величине. Тело Автомата обычно изолировано, и, не имея возможности немедленно сравнить его с какой-либо человеческой формой, мы позволяем себе рассматривать его как имеющий обычные размеры. Эту ошибку, однако, можно исправить, понаблюдав за шахматистом, когда, как это иногда бывает, участник выставки приближается к нему. Мистер Мэлзел, конечно, не очень высок ростом, но, приблизившись к тренажеру, его голова окажется по крайней мере на восемнадцать дюймов ниже головы турка, хотя последний, как следует помнить, находится в сидячем положении.
  11. Ящик, за которым находится Автомат, имеет ровно три фута шесть дюймов в длину, два фута четыре дюйма в глубину и два фута шесть дюймов в высоту. Этих размеров вполне достаточно для размещения человека, значительно превышающего обычные габариты, и только основное отделение способно удержать любого обычного человека в упомянутом нами положении, которое принимает скрытый человек. Поскольку это факты, которые любой, кто сомневается в них, может доказать фактическими расчетами, мы считаем излишним останавливаться на них. Мы лишь предположим, что, хотя верхняя часть коробки, по-видимому, представляет собой доску толщиной около трех дюймов, зритель может убедиться, наклонившись и посмотрев на нее, когда основное отделение открыто, что на самом деле она очень тонкая. Высота выдвижного ящика также будет неправильно понята теми, кто осмотрит его бегло. Между верхней частью выдвижного ящика, если смотреть снаружи, и нижней частью шкафа остается пространство примерно в три дюйма — пространство, которое должно быть включено в высоту выдвижного ящика. Эти ухищрения, позволяющие сделать комнату внутри коробки меньше, чем она есть на самом деле, относятся, вероятно, к замыслу изобретателя, чтобы снова произвести впечатление на компанию ложной идеей, а именно. что ни одно человеческое существо не может разместиться внутри коробки.
  12. Внутреннее отделение по всей длине обшито тканью. Мы предполагаем, что эта ткань имеет двоякий объект. Часть этого материала, когда он сильно растянут, может образовывать единственные перегородки, которые необходимо снимать при смене положения человека, а именно: перегородку между задней стенкой основного отделения и задней стенкой шкафа № 1, а также перегородку между основным отделением и пространством за выдвижным ящиком, когда он открыт. Если мы представим себе, что это так, трудность перемещения разделов сразу исчезнет, если действительно можно предположить, что какая-либо такая трудность при каких-либо обстоятельствах существует. Вторая цель ткани - приглушить и сделать нечеткими все звуки, производимые движениями человека внутри.
  13. Антагонисту (как мы уже наблюдали ранее) не разрешается играть за доской Автомата, но он сидит на некотором расстоянии от машины. Причина, которая, наиболее вероятно, была бы отнесена к этому обстоятельству, если бы вопрос был задан, заключается в том, что, если бы антагонист находился в ином положении, его личность встала бы между машиной и зрителями и лишила последних возможности ясно видеть происходящее. Но эту трудность можно было бы легко устранить, либо приподняв сиденья компании, либо повернув к ним край ложи во время игры. Истинная причина ограничения, возможно, совсем иная. Если бы противник сидел в контакте с ящиком, тайна могла бы быть раскрыта, если бы он с помощью скоростной машины уловил дыхание спрятанного человека.
  14. Хотя М. Мальцель, раскрывая внутреннее устройство машины, иногда слегка отклоняется от процедуры на которую мы указали, все же Рилер в любом случае настолько отклоняется от нее, что это мешает нашему решению. Например, известно, что он открывает, прежде всего, выдвижной ящик — но он никогда не открывает основное отделение, предварительно не закрыв заднюю дверцу шкафа № 1 - он никогда не открывает основное отделение, предварительно не выдвинув ящик — он никогда не закрывает ящик, предварительно не закрыв основное отделение — он никогда не открывает заднюю дверцу шкафа № 1, пока основное отделение открыто — и игра в шахматы никогда не начинается, пока вся машина не будет закрыта. Теперь, если бы было замечено, что никогда, ни в одном отдельном случае, М. Мальцель не отличался от процедуры, которую мы указали как необходимую для нашего решения, это было бы одним из самых сильных возможных аргументов в подтверждение этого — но аргумент становится бесконечно более убедительным, если мы должным образом примем во внимание то обстоятельство, что он иногда отклоняется от процедуры, но никогда не отклоняется настолько, чтобы фальсифицировать решение.
  15. Во время выставки на панели Автомата горят шесть свечей. Естественно возникает вопрос: “Зачем задействовано так много людей, когда одной свечи или, в крайнем случае, двух было бы вполне достаточно, чтобы дать зрителям ясный обзор игрового поля в комнате, в остальном столь хорошо освещенной, какой всегда является выставочный зал, — когда, более того, если мы предположим, что машина является чистой машиной, не может быть необходимости в таком количестве света или вообще в каком—либо освещении, чтобы она могла выполнять свои операции — и когда, особенно, на столе противника стоит только одна свеча?” Первый и наиболее очевидный вывод состоит в том, что необходим такой сильный свет, чтобы человек внутри мог видеть сквозь прозрачный материал (вероятно, тонкую марлю), из которого сделана грудь турка. Но когда мы рассматриваем расположение свечей, сразу же напрашивается другая причина. Всего их шесть (как мы уже говорили ранее). По три с каждой стороны рисунка. Те, что находятся дальше всего от зрителей, самые длинные — те, что посередине, примерно на два дюйма короче — а те, что ближе всего к компании, еще примерно на два дюйма короче - и свечи с одной стороны отличаются по высоте от свечей, расположенных соответственно напротив, с другой стороны, в соотношении, отличном от двух дюймов — то есть самая длинная свеча с одной стороны примерно на три дюйма короче самой длинной свечи с другой, и так далее. Таким образом, будет видно, что нет двух свечей одинаковой высоты, и, таким образом, трудность определения материала груди фигуры (на которую особенно направлен свет) значительно усиливается ослепительным эффектом сложных пересечений лучей — пересечений, которые возникают при размещении центров излучения на разных уровнях.
  16. Пока Шахматист находился во владении барона Кемпелена, неоднократно наблюдалось, во-первых, что итальянца из свиты барона никогда не было видно во время игры турка в шахматы, и, во-вторых, что итальянец серьезно заболел, выставка была приостановлена до его выздоровления. Этот итальянец демонстрировал полное невежество в шахматах, хотя все остальные члены свиты играли хорошо. Аналогичные наблюдения были сделаны с тех пор, как Автомат был приобретен компанией Maelzel. Есть человек, Шлюмберур, который сопровождает его, куда бы он ни пошел, но у которого нет никаких видимых занятий, кроме помощи в упаковке и распаковке автоматов. Этот мужчина примерно среднего роста и заметно сутулится в плечах. Утверждает ли он, что играет в шахматы, или нет, нам не сообщается. Однако совершенно очевидно, что его никогда не увидишь во время выставки Шахматиста, хотя часто можно увидеть непосредственно перед выставкой и сразу после нее. Более того, несколько лет назад Мельцель посетил Ричмонд со своими автоматами и выставил их, как мы полагаем, в доме, который сейчас занимает месье Босье как Танцевальная академия. Шлумбергэр внезапно заболел, и во время его болезни не было ни одной выставки шахматиста. Эти факты хорошо известны многим нашим гражданам. Причиной, назначенной для приостановки выступлений шахматиста, была не болезнь Schlumberger. Выводы из всего этого мы оставляем читателю без дальнейших комментариев.
  17. Турок играет левой рукой. Столь примечательное обстоятельство не может быть случайным. Мы считаем, что Брюстер не обращает на это никакого внимания, кроме простого утверждения, что таков факт. Ранние авторы трактатов об Автоматах, по-видимому, вообще не обращали внимания на этот вопрос и не имеют к нему никакого отношения. Автор брошюры, на которую ссылается Брюстер, упоминает об этом, но признает свою неспособность объяснить это. И все же очевидно, что из таких заметных несоответствий, как это, следует делать выводы (если они вообще делаются), которые приведут нас к истине.
  То обстоятельство, что Автомат играет левой рукой, не может иметь отношения к операциям машины, рассматриваемым просто как таковые. Любое механическое устройство, которое заставило бы фигуру двигать любым заданным образом левую руку, могло бы, в обратном порядке, заставить ее таким же образом двигать правую. Но эти принципы не могут быть распространены на человеческую организацию, где существует заметное и радикальное различие в конструкции и, во всяком случае, в силе правой и левой рук. Размышляя над этим последним фактом, мы, естественно, относим несоответствие, заметное у шахматиста, к этой особенности человеческой организации. Если это так, мы должны представить себе некоторую реверсию —поскольку шахматист играет именно так, как не стал бы играть человек. Этих идей, однажды высказанных, достаточно самих по себе, чтобы создать представление о человеке в интерьере. Еще несколько незаметных шагов приводят нас, наконец, к результату. Автомат играет левой рукой, потому что ни при каких других обстоятельствах человек внутри не смог бы играть правой — конечно, по желанию. Давайте, например, представим себе Автомат, играющий своей правой рукой. Чтобы дотянуться до механизма, приводящего в движение руку, который, как мы уже объясняли ранее, находится прямо под плечом, человеку внутри было бы необходимо либо использовать правую руку в чрезвычайно болезненном и неудобном положении (а именно, подтянутой близко к телу и плотно сжатой между своим телом и боковой частью Автомата), либо использовать левую руку, прижатую к груди. Ни в том, ни в другом случае он не мог действовать с требуемой легкостью или точностью. Напротив, когда Автомат играет, как он это и делает на самом деле, левой рукой, все трудности исчезают. Правая рука человека, изображенного внутри, прижата к груди, и его пальцы правой руки без всякого стеснения воздействуют на механизм в плече фигуры.
  Мы не считаем, что можно выдвинуть какие-либо разумные возражения против этого решения Шахматиста-Автомата.
  OceanofPDF.com
  СИЛА СЛОВ
  ОЙНОС. Прости, Агатос, слабость духа, только что обретшего бессмертие!
  АГАТОС. Ты не сказал ничего, мой Ойнос, за что следовало бы просить прощения. Даже здесь знание не основано на интуиции. О мудрости просите у ангелов добровольно, чтобы она была дана!
  ОЙНОС. Но в этом существовании я мечтал, что буду сразу осознавать все вещи и, таким образом, сразу стану счастливым, осознавая все.
  АГАТОС. Ах, не в знаниях счастье, а в приобретении знаний! В вечном знании мы навеки благословлены; но знать все было проклятием дьявола.
  ОЙНОС. Но разве Всевышний не знает всего?
  АГАТОС. Это (поскольку он Самый Счастливый), должно быть, все еще остается чем-то неизвестным даже Ему.
  ОЙНОС. Но, поскольку мы ежечасно совершенствуемся в знаниях, не должны ли мы, наконец, познать все?
  АГАТОС. Взгляните вниз, в бездонные дали! — попытайтесь заставить себя смотреть вниз на бесчисленные звездные просторы, пока мы медленно проносимся сквозь них так—и так- и так! Даже духовное зрение, разве оно не ограничено во всех точках непрерывными золотыми стенами Вселенной? — стенами из мириадов сияющих тел, простое число которых, казалось, сливалось в единство?
  ОЙНОС. Я ясно вижу, что бесконечность материи - это не сон.
  АГАТОС. В Эйденне нет мечтаний — но здесь шепчутся, что единственная цель этой бесконечности материи - обеспечить бесконечные источники, у которых душа может утолить жажду познать, которая в ней вечно неутолима, поскольку утолить ее означало бы уничтожить самость души. Тогда спрашивай меня, мой Ойнос, свободно и без страха. Приди! мы оставим слева громкую гармонию Плеяд и устремимся прочь от трона на звездные луга за Орионом, где для анютиных глазок, фиалок и душевного покоя раскинулись ложа трехкратных солнц.
  ОЙНОС. А теперь, Агатос, пока мы продолжаем, проинструктируй меня! — говори со мной знакомым земным тоном. Я не понимаю, на что вы только что намекнули мне о способах или методе того, что во время земной жизни мы привыкли называть Творением. Вы хотите сказать, что Творец - это не Бог?
  АГАТОС. Я хочу сказать, что Божество не творит.
  ОЙНОС. Объясни.
  АГАТОС. Он сотворил только вначале. Кажущиеся создания, которые сейчас повсюду во Вселенной так постоянно возникают, могут рассматриваться только как опосредованные, а не как прямые или непосредственные результаты Божественной созидательной силы.
  ОЙНОС. Среди людей, мой Агатос, эта идея была бы сочтена крайней еретической.
  АГАТОС. Среди ангелов, мой Ойнос, это считается просто правдой.
  ОЙНОС. Пока что я могу понять вас: определенные действия того, что мы называем Природой, или законы природы, при определенных условиях приведут к возникновению того, что имеет все признаки творения. Незадолго до окончательного разрушения земли, я хорошо помню, было проведено множество очень успешных экспериментов в том, что некоторые философы были достаточно слабы, чтобы назвать созданием животных.
  АГАТОС. Случаи, о которых вы говорите, на самом деле были примерами вторичного творения — и единственного вида творения, который когда-либо существовал с тех пор, как первое слово изрекло первый закон.
  ОЙНОС. Разве звездные миры, которые ежечасно вспыхивают в небесах из бездны небытия, — не являются ли эти звезды, Агатос, непосредственным творением Царя?
  АГАТОС. Позволь мне попытаться, мой Ойнос, привести тебя, шаг за шагом, к концепции, которую я намереваюсь. Вы хорошо знаете, что, как ни одна мысль не может исчезнуть, так и ни одно действие не бывает без бесконечного результата. Например, мы двигали нашими руками, когда были обитателями земли, и, поступая таким образом, придавали вибрацию окружающей ее атмосфере. Эта вибрация продолжалась бесконечно долго, пока не дала импульс каждой частице земного воздуха, который с тех пор и навсегда приводился в действие одним движением руки. Этот факт хорошо знали математики нашего земного шара. Они действительно сделали особые эффекты, вызываемые в жидкости особыми импульсами, предметом точного расчета — так что стало легко определить, в какой точный период импульс заданной силы охватит сферу и произведет впечатление (навсегда) на каждый атом окружающей атмосферы. Ретроградизируясь, они не обнаружили никаких трудностей, исходя из данного эффекта, при данных условиях, в определении величины первоначального импульса. Теперь математики, которые видели, что результаты любого данного импульса абсолютно бесконечны — и которые видели, что часть этих результатов можно точно проследить с помощью алгебраического анализа — которые видели также легкость ретроградации - эти люди увидели, в то же время, что этот вид анализа сам по себе обладает способностью к неограниченному прогрессу - что для его продвижения и применимости нет мыслимых границ, кроме как в пределах интеллекта того, кто его продвигает или применяет. Но в этот момент наши математики сделали паузу.
  ОЙНОС. И почему, Агатос, они должны были продолжать?
  АГАТОС. Потому что за пределами этого были некоторые соображения, представляющие глубокий интерес. Из того, что они знали, можно было сделать вывод, что для существа с бесконечным пониманием — того, кому было доступно совершенство алгебраического анализа, — не могло быть никаких трудностей в отслеживании каждого импульса, данного воздухом - и эфира через воздух — до самых отдаленных последствий в любую, даже бесконечно отдаленную эпоху времени. Действительно, доказуемо, что каждый такой импульс, передаваемый воздуху, должен, в конце концов, произвести впечатление на каждую отдельную вещь, существующую во вселенной; — и существо бесконечного понимания — существо, которое мы вообразили, — могло бы проследить отдаленные колебания импульса — проследить их вверх и вперед в их влиянии на все частицы материи - вечно вверх и вперед в их модификациях старых форм - или, другими словами, в их создании новых — до тех пор, пока оно не найдет их отражение — в конце концов, невпечатляющее — обратно от трона Божества. И не только такая вещь могла бы это сделать, но и в любую эпоху, если бы ему был предоставлен данный результат — если бы, например, одна из этих бесчисленных комет была представлена его вниманию, — у него не возникло бы трудностей с определением путем аналитической ретроградации, какому первоначальному импульсу это было обусловлено. Эта сила ретроградации в ее абсолютной полноте и совершенстве — эта способность соотносить во все эпохи все следствия со всеми причинами — является, конечно, прерогативой только Божества — но во всех различных степенях, за исключением абсолютного совершенства, это сама сила, которой обладает все воинство ангельских разумных существ.
  ОЙНОС. Но ты говоришь всего лишь об импульсах в воздухе.
  АГАТОС. Говоря о воздухе, я имел в виду только землю; но общее утверждение относится к импульсам, воздействующим на эфир, который, поскольку он пронизывает и только он пронизывает все пространство, является, таким образом, великим средством творения.
  ОЙНОС. Значит, все движение, какой бы природы оно ни было, создает?
  АГАТОС. Должно быть: но истинная философия давно учит, что источником всякого движения является мысль, а источником всякой мысли является—
  ОЙНОС. Бог.
  АГАТОС. Я говорил с тобой, Ойнос, как с дитем прекрасной Земли, которое недавно погибло, — об импульсах, воздействующих на атмосферу Земли.
  ОЙНОС. Ты это сделал.
  АГАТОС. И пока я так говорил, не приходила ли тебе в голову какая-нибудь мысль о физической силе слов? Разве каждое слово в эфире не является импульсом?
  ОЙНОС. Но почему, Агатос, ты плачешь — и почему, о, почему твои крылья опускаются, когда мы парим над этой прекрасной звездой — самой зеленой и в то же время самой ужасной из всех, с которыми мы столкнулись в нашем полете? Его блестящие цветы похожи на сказочный сон, но его яростные вулканы подобны страстям неспокойного сердца.
  АГАТОС. Они есть! — они есть! Эта дикая звезда — прошло уже три столетия с тех пор, как, со сложенными руками и слезящимися глазами, у ног моей возлюбленной — я произнес ее — несколькими страстными фразами - до рождения. Его сверкающие цветы - самая дорогая из всех несбывшихся мечтаний, а его бушующие вулканы - страсти самых неспокойных и неосвященных сердец.
  OceanofPDF.com
  РАЗГОВОР МОНОСА И УНЫ
  Μελλοντα ταυτα.—SOPHOCLES—Antig.
   “Все это произойдет в ближайшем будущем”.
  Una. “Рожденный свыше?”
  Монос. Да, прекраснейшая и возлюбленная Уна, “рожденная свыше”. Это были слова, над мистическим значением которых я так долго размышлял, отвергая объяснения священнослужителей, пока сама Смерть не разрешила мне эту тайну.
  Уна. Смерть!
  Монос. Как странно, милая Уна, ты повторяешь мои слова! Я также замечаю неуверенность в твоей походке, радостную тревогу в твоих глазах. Ты смущен и подавлен величественной новизной Вечной Жизни. Да, я говорил о Смерти. И вот как необычно звучит это слово, которое в древности наводило ужас на все сердца, бросая тень на все удовольствия!
  Una. Ах, Смерть, призрак, который присутствует на всех пирах! Как часто, Монос, мы терялись в размышлениях о его природе! Каким таинственным образом оно действовало как препятствие человеческому блаженству, говоря ему: “пока, и не дальше!” Эта искренняя взаимная любовь, мой собственный Монос, которая горела в наших сердцах, — как напрасно мы льстили себе, чувствуя себя счастливыми в ее первом зарождении, что наше счастье окрепнет с ее силой! Увы! по мере того, как это росло, в наших сердцах рос страх перед тем злым часом, который спешил разлучить нас навсегда! Так со временем любить стало больно. Тогда ненависть была бы милосердием.
  Монос. Не говори здесь об этих горестях, дорогая Уна — моя, моя, теперь навсегда!
  Una. Но память о прошлых печалях — разве это не радость настоящего? Мне еще многое нужно сказать о том, что было. Прежде всего, я горю желанием узнать о вашем собственном путешествии через темную Долину и Тень.
  Монос. А когда лучезарная Уна напрасно просила о чем-либо своего Моноса? Я буду подробно рассказывать обо всем — но с какого момента должно начаться это странное повествование?
  Una. В какой момент?
  Монос. Ты сказал.
  Una. Монос, я понимаю тебя. В Смерти мы оба узнали о склонности человека определять неопределимое. Тогда я не скажу, что начну с момента прекращения жизни, но начну с того печального, печального мгновения, когда лихорадка оставила тебя, ты погрузилась в бездыханное и неподвижное оцепенение, и я опустил твои бледные веки страстными пальцами любви.
  Монос. Сначала одно слово, моя Уна, относительно общего состояния человека в эту эпоху. Вы, наверное, помните, что один или двое мудрецов из числа наших предков — мудрых на самом деле, хотя и не в почете у всего мира — осмелились усомниться в уместности термина “улучшение” применительно к прогрессу нашей цивилизации. В каждом из пяти или шести столетий, непосредственно предшествовавших нашему распаду, были периоды, когда возникал какой-нибудь энергичный интеллект, смело отстаивающий те принципы, истинность которых представляется теперь нашему бесправному разуму столь совершенно очевидной, — принципы, которые должны были научить нашу расу подчиняться руководству законов природы, а не пытаться их контролировать. Через длительные промежутки времени появлялись вдохновители, рассматривавшие каждый прогресс в практической науке как ретроградацию истинной полезности. Время от времени поэтический интеллект — тот интеллект, который, как мы теперь чувствуем, был самым возвышенным из всех, — поскольку те истины, которые для нас имели наиболее непреходящее значение, могли быть достигнуты только с помощью той аналогии, которая говорит убедительным тоном только для воображения, а для разума без посторонней помощи не имеет веса, — время от времени этот поэтический интеллект продвигался на шаг дальше в развитии смутной идеи философии и находил в мистической притче, повествующей о древе познания и его запретном плоде, приносящем смерть, отчетливый намек на то, что знание недоступно человеку в младенческом состоянии жизни. его душа. И эти люди—поэты, живущие и погибающие среди презрения “утилитаристов” — грубых педантов, присвоивших себе титул, который мог быть должным образом применен только к презираемым, — эти люди, поэты, задумывались пристально, но не безрассудно, о древних днях, когда наши нужды были не более простыми, чем наши удовольствия острыми, — днях, когда веселье было незнакомым словом, таким торжественно—глубоким было счастье, - святых, величественных и блаженных днях, когда голубые реки текли нетронутыми, меж холмов нетронутыми, в дальний лес. уединенные места, первозданные, благоухающие и неизведанные.
  Однако эти благородные исключения из общего беспорядка служили лишь укреплению его путем противодействия. Увы! мы пережили самый злой из всех наших злых дней. Великое “движение” — таков был жаргонный термин — продолжалось: болезненное волнение, моральное и физическое. Искусство — искусства - вознеслось на вершину и, однажды воссев на трон, наложило цепи на интеллект, который возвел их к власти. Человек, поскольку он не мог не признавать величия Природы, впал в детское ликование по поводу своего приобретенного и все возрастающего господства над ее стихиями. Даже когда он преследовал Бога в своем воображении, им овладела детская слабоумность. Как можно было предположить, исходя из происхождения его расстройства, он заразился системой и абстракцией. Он замыкался в себе на общих чертах. Среди других странных идей получила распространение идея всеобщего равенства; и перед лицом аналогии и Бога — несмотря на громкий предупреждающий голос законов градации, столь явно пронизывающих все вещи на Земле и Небесах, — предпринимались безумные попытки повсеместной демократии. И все же это зло неизбежно возникло из главного зла — Знания. Человек не мог одновременно знать и поддаваться. Тем временем возникли огромные дымящиеся города, неисчислимые. Зеленые листья съеживались под горячим дыханием печей. Прекрасный лик Природы был искажен, как от разрушительного воздействия какой-то отвратительной болезни. И мне кажется, милая Уна, что даже наше дремлющее чувство принужденности и надуманности могло бы задержать нас здесь. Но теперь выясняется, что мы сами добились своего разрушения в извращении нашего вкуса, или, скорее, в слепом пренебрежении его культурой в школах. Ибо, по правде говоря, именно в этот кризис один только вкус — та способность, которая, занимая среднее положение между чистым интеллектом и моральным чувством, никогда не могла быть безопасно проигнорирована, — именно сейчас один только вкус мог мягко вернуть нас к Красоте, к Природе и к Жизни. Но увы чистому созерцательному духу и величественной интуиции Платона! Увы μουσικη, который он справедливо считал самодостаточным образованием для души! Увы ему и этому! — поскольку оба были наиболее отчаянно необходимы, когда оба были совершенно забыты или презираемы. {*1}
  Паскаль, философ, которого мы оба любим, сказал — как верно! - “что касается высшего разума, то он прав, а не чувство”; и не исключено, что чувство естественного, если бы время позволило ему, вернуло бы себе прежнее господство над суровым математическим разумом школ. Но этому не суждено было сбыться. Преждевременно вызванная невоздержанностью в знаниях старость мира наступила. Этого масса человечества не видела или, живя вожделенно, хотя и несчастливо, делала вид, что не видит. Но что касается меня, то земные летописи научили меня искать величайшие разрушения как цену за высочайшую цивилизацию. Я почерпнул предвидение нашей Судьбы из сравнения Китая, простого и долговечного, с Ассирией - архитектором, с Египтом -астрологом, с Нубией, более хитрой, чем любая из них, беспокойной матерью всех искусств. В истории {*2} этих регионов я встретился с лучом из Будущего. Индивидуальные искусственные проявления трех последних были местными болезнями Земли, и в их индивидуальных поражениях мы видели применение местных средств; но для зараженного мира в целом я не мог ожидать никакого возрождения, кроме смерти. Чтобы человек, как раса, не вымер, я увидел, что он должен “родиться свыше”.
  И теперь это было самое прекрасное и дорогое, что мы ежедневно окутывали свой дух мечтами. И вот, в сумерках, мы заговорили о грядущих днях, когда изуродованная Искусством поверхность Земли, претерпев то очищение, которое одно могло стереть ее прямоугольную непристойность, вновь оденется в зелень, горные склоны и улыбающиеся воды Рая и станет, наконец, подходящим жилищем для человека:-для человека очищенного Смертью - для человека, для чьего ныне возвышенного интеллекта больше не должно быть яда в знании - для искупленного, возрожденного, блаженного, а теперь бессмертного, но все же ради материала, чувак.
  Una. Я хорошо помню эти разговоры, дорогой Монос; но эпоха огненного переворота была не так близка, как мы верили, и, поскольку коррупция, на которую вы указываете, несомненно, оправдывала нашу веру. Люди жили; и умирали по отдельности. Ты сам заболел и сошел в могилу; и туда твоя постоянная Уна быстро последовала за тобой. И хотя столетие, которое с тех пор истекло и завершение которого снова сводит нас вместе, не терзало наши дремлющие чувства нетерпением продолжительности, все же, мой Монос, это все еще было столетие.
  Монос. Скажем, скорее, точка в расплывчатой бесконечности. Несомненно, я умер в земном маразме. Измученный в глубине души тревогами, которые возникли во всеобщей суматохе и упадке, я поддался жестокой лихорадке. После нескольких дней боли и многих сновидений, бреда, наполненного экстазом, проявления которого вы ошибочно принимали за боль, в то время как я страстно желал, но был бессилен разуверить вас, — через несколько дней на меня снизошло, как вы сказали, бездыханное и неподвижное оцепенение; и те, кто стоял вокруг меня, назвали это Смертью.
  Слова - это неопределенные вещи. Мое состояние не лишило меня разума. Мне показалось, что это не сильно отличается от крайнего покоя того, кто, проспав долго и глубоко, лежа неподвижно и полностью распростертым в летний полдень, начинает медленно приходить в сознание, просто благодаря достаточности своего сна и не будучи разбуженным внешними помехами.
  Я больше не дышал. Пульс был ровным. Сердце перестало биться. Воля никуда не делась, но была бессильна. Органы чувств были необычайно активны, хотя и эксцентрично, часто случайным образом перенося функции друг друга. Вкус и запах были неразрывно смешаны и превратились в одно ощущение, ненормальное и интенсивное. Розовая вода, которой твоя нежность напоследок увлажнила мои губы, навеяла на меня сладостные фантазии о цветах — фантастических цветах, гораздо более прекрасных, чем все на старой Земле, но прототипы которых мы имеем здесь, цветущие вокруг нас. Веки, прозрачные и бескровные, не были полным препятствием для зрения. Поскольку волевое воздействие было приостановлено, шарики не могли вращаться в своих глазницах, но все объекты в пределах досягаемости зрительного полушария были видны с большей или меньшей отчетливостью; лучи, которые падали на внешнюю сетчатку или в уголок глаза, производили более яркий эффект, чем те, которые попадали на переднюю или внутреннюю поверхность. Тем не менее, в первом случае этот эффект был настолько аномальным, что я оценил его только как звук — приятный или диссонирующий в зависимости от того, были ли предметы, представшие передо мной, светлыми или темными по оттенку, изогнутыми или угловатыми по очертаниям. В то же время слух, хотя и был возбужден в определенной степени, не был неправильным в действии — он оценивал реальные звуки с невероятной точностью, не меньшей, чем чувствительность. Осязание претерпело модификацию, более своеобразную. Его впечатления были получены с опозданием, но настойчиво сохранялись и всегда приводили к высочайшему физическому удовольствию. Таким образом, прикосновение твоих нежных пальцев к моим векам, сначала распознанное только зрением, наконец, спустя долгое время после того, как они были опущены, наполнило все мое существо чувственным восторгом, неизмеримым. Я говорю "чувственным восторгом". Все мои восприятия были чисто чувственными. Материалы, которыми органы чувств снабжали пассивный мозг, ни в малейшей степени не были приданы форме умершим пониманием. От боли было немного, от удовольствия - много, но от моральной боли или удовольствия - совсем ничего. Таким образом, твои дикие рыдания долетали до моего слуха со всеми их скорбными интонациями и были оценены во всех их вариациях печального тона; но это были мягкие музыкальные звуки, и не более; они не передавали угасшему разуму ни малейшего намека на печали, которые их породили; в то время как крупные и постоянные слезы, которые текли по моему лицу, рассказывая прохожим о разбитом сердце, трепетали каждой клеточкой моего тела от одного только экстаза. И это действительно была Смерть, о которой эти прохожие говорили с благоговением, тихим шепотом — о тебе, милая Уна, задыхаясь, с громкими криками.
  Они одели меня для погребения — три или четыре темные фигуры, которые деловито сновали взад и вперед. Когда они пересекали прямую линию моего зрения, они воздействовали на меня как формы; но когда они проходили рядом со мной, их образы внушали мне мысль о криках, стонах и других мрачных выражениях ужаса или скорби. Ты один, облаченный в белое одеяние, музыкально кружился вокруг меня во всех направлениях.
  День клонился к закату; и по мере того, как угасал его свет, мной овладело смутное беспокойство — беспокойство, подобное тому, которое испытывает спящий, когда до его ушей непрерывно доносятся печальные реальные звуки — низкие отдаленные звуки колокола, торжественные, с долгими, но равными интервалами, и смешивающиеся с меланхолическими снами. Наступила ночь, а с ее тенями - тяжелый дискомфорт. Они давили на мои конечности какой-то тупой тяжестью и были осязаемы. Послышался также стонущий звук, мало чем отличающийся от отдаленного грохота прибоя, но более непрерывный, который, начиная с первых сумерек, усиливался с наступлением темноты. Внезапно в комнату ворвался свет, и это эхо немедленно прервалось частыми неравномерными всплесками того же звука, но менее унылого и менее отчетливого. Тяжелое давление было в значительной степени ослаблено; и, исходя от пламени каждой лампы (ибо их было много), в мои уши непрерывно вливался мелодичный монотонный звук. И когда сейчас, дорогая Уна, подойдя к кровати, на которой я лежал, распростершись, ты нежно присела рядом со мной, вдыхая аромат своих сладких губ и прижимая их к моему лбу, в моей груди трепетно зародилось и смешалось с чисто физическими ощущениями, вызванными обстоятельствами, нечто сродни самому чувству — чувству, которое наполовину ценило, наполовину отвечало твоей искренней любви и печали; но это чувство не пустило корней в моем лишенном пульса сердце и действительно казалось скорее тенью, чем реальностью, и быстро угасло, сначала сменившись крайним спокойствием. , а затем погрузиться в чисто чувственное удовольствие, как и раньше.
  И теперь, из крушения и хаоса обычных чувств, во мне, казалось, возникло шестое, совершенно совершенное. В этом упражнении я испытал дикий восторг — и все же это был восторг физический, поскольку понимание не имело к нему никакого отношения. Движение в животном теле полностью прекратилось. Ни один мускул не дрогнул, ни один нерв не дрогнул, ни одна артерия не запульсировала. Но, казалось, в мозгу возникло нечто такое, о чем никакие слова не могли передать чисто человеческому разуму даже смутного представления. Позвольте мне назвать это ментальной маятниковой пульсацией. Это было моральное воплощение абстрактного представления человека о времени. Путем абсолютного выравнивания этого движения — или подобного ему — были скорректированы циклы самих небесных сфер. С его помощью я измерил неровности хода часов на каминной полке и часов прислуги. Их тиканье гулко доносилось до моих ушей. Малейшие отклонения от истинной пропорции — а эти отклонения были повсеместны — воздействовали на меня точно так же, как нарушения абстрактной истины обычно на земле воздействуют на моральное чувство. Хотя ни один из хронометров в камере не отбивал отдельные секунды точно вместе, все же у меня не было трудностей с устойчивым удержанием в уме тонов и соответствующих мгновенных ошибок каждого из них. И это — это острое, совершенное, самосущее чувство длительности - это чувство, существующее (поскольку человек никак не мог себе представить, что оно существует) независимо от какой—либо последовательности событий — эта идея — это шестое чувство, возникшее из пепла остальных, было первым очевидным и определенным шагом вневременной души на пороге временной Вечности.
  Была полночь, а ты все еще сидел рядом со мной. Все остальные покинули комнату Смерти. Они положили меня в гроб. Лампы горели неровно; я понял это по дрожи монотонных звуков. Но внезапно эти звуки стали менее отчетливыми и громкими. Наконец они прекратились. Аромат в моих ноздрях исчез. Формы больше не влияли на мое зрение. Гнет Темноты вырвался из моей груди. Тупой удар, подобный электрическому разряду, пронзил мое тело, и за ним последовала полная потеря идеи контакта. Все то, что человек назвал чувством, было объединено в единственном сознании сущности и в едином неизменном чувстве длительности. Смертное тело, наконец, было поражено рукой смертельного Разложения.
  Однако не все чувства исчезли; ибо оставшееся сознание и сентиментальность обеспечивали некоторые из его функций с помощью летаргической интуиции. Я оценил ужасную перемену, происходящую сейчас с плотью, и, как сновидец иногда осознает телесное присутствие того, кто склоняется над ним, так и я, милая Уна, все еще смутно ощущал, что ты сидишь рядом со мной. Точно так же, когда наступил полдень второго дня, я не был бессознателен к тем движениям, которые отодвинули тебя от меня, которые заключили меня в гроб, которые поместили меня в катафалк, которые отнесли меня в могилу, которые опустили меня в нее, которые тяжело покрыли меня плесенью и которые, таким образом, оставили меня во тьме и разложении наедине с моим печальным и торжественным сном с червем.
  И здесь, в тюрьме, где мало тайн, которые можно раскрыть, проходили дни, недели и месяцы; и душа внимательно следила за каждой секундой своего полета и без усилий фиксировала свой полет - без усилий и без цели.
  Прошел год. Сознание бытия с каждым часом становилось все более расплывчатым, и сознание простой местности в значительной степени узурпировало его положение. Идея сущности сливалась с идеей места. Узкое пространство, непосредственно окружавшее то, что раньше было телом, теперь становилось самим телом. Наконец, как часто случается со спящим (только сном и его миром изображается Смерть) - наконец, как иногда случалось на Земле с погруженным в глубокий сон, когда какой-то мерцающий свет наполовину заставлял его проснуться, но все же оставлял наполовину окутанным грезами, — так и ко мне, в строгих объятиях Тени пришел тот свет, который один мог бы поразить — свет непреходящей Любви. Люди трудились у могилы, в которой я лежал в темноте. Они раскапывали влажную землю. На мои истлевающие кости опустился гроб Уны.
  И теперь снова все было пусто. Тот туманный свет погас. Тот слабый трепет перешел в состояние покоя. За этим последовало множество сияний. Прах превратился в прах. У червя больше не было пищи. Чувство бытия, наконец, полностью исчезло, и вместо него — вместо всего сущего - воцарились доминирующие и вечные — Место и Время автократов. Для того, чего не было — для того, что не имело формы — для того, что не имело мысли — для того, что не обладало чувством — для того, что было бездушным, но часть которого материя не составляла — для всего этого небытия, но для всего этого бессмертия могила все еще была домом, а разъедающие часы - товарищами.
  OceanofPDF.com
  РАЗГОВОР ЭЙРОСА И ХАРМИОН
  Πυρ σοι προσοισω.
   Я принесу тебе огонь.
                       —EУРИПИДЫ—Андром.
  ЭЙРОС.
   Почему ты называешь меня Эйрос?
  ХАРМИОНА.
   Отныне тебя всегда будут звать так. Ты тоже должен забыть мое земное имя и обращаться ко мне как Хармиона.
  ЭЙРОС.
   Это действительно не сон!
  ХАРМИОНА.
   Сны нас больше не посещают; но об этих тайнах скоро. Я рад видеть, что ты выглядишь жизнерадостной и рациональной. Пелена тени уже спала с ваших глаз. Будьте мужественны и ничего не бойтесь. Отведенные вам дни оцепенения истекли, и завтра я лично познакомлю вас со всеми радостями и чудесами вашего нового существования.
  ЭЙРОС.
   Верно — я не чувствую ступора - совсем никакого. Дикая болезнь и ужасная тьма оставили меня, и я больше не слышу этого безумного, стремительного, ужасного звука, подобного “голосу многих вод”. И все же мои чувства сбиты с толку, Хармиона, остротой их восприятия нового.
  ХАРМИОНА.
   Несколько дней избавят от всего этого; —но я полностью понимаю тебя и сочувствую тебе. Прошло уже десять земных лет с тех пор, как я пережил то, что испытываете вы, — но воспоминание об этом все еще висит во мне. Однако сейчас вы испытали всю боль, которую испытаете в Эйденне.
  ЭЙРОС.
   В Айденне?
  ХАРМИОНА.
   В Айденне.
  ЭЙРОС.
   О Боже!—пожалей меня, Хармиона!—Я переполнен величием всего сущего — неизвестного, теперь известного, — спекулятивного Будущего, слившегося с величественным и определенным Настоящим.
  ХАРМИОНА.
   Не занимайся сейчас подобными мыслями. Завтра мы поговорим об этом. Ваш разум колеблется, и его возбуждение найдет облегчение в упражнении с простыми воспоминаниями. Смотрите не вокруг и не вперед, а назад. Я сгораю от нетерпения услышать подробности того грандиозного события, которое привело вас к нам. Расскажите мне об этом. Давайте поговорим о знакомых вещах на старом, знакомом языке мира, который так ужасно погиб.
  ЭЙРОС.
   Ужасно, ужасно!— это действительно не сон.
  ХАРМИОНА.
   Снов больше нет. Сильно ли меня оплакивали, мой Эйрос?
  ЭЙРОС.
   Оплакивала, Хармиона?—о, глубоко. До самого последнего часа над вашим домом висело облако глубокого уныния и глубокой скорби.
  ХАРМИОНА.
   И тот последний час — говори об этом. Помни, что, кроме голого факта самой катастрофы, я ничего не знаю. Когда, выйдя из среды людей, Я прошел в Ночь через Могилу — в тот период, если я правильно помню, бедствие, которое обрушилось на вас, было совершенно непредвиденным. Но на самом деле я мало что знал о спекулятивной философии того времени.
  ЭЙРОС.
   Отдельное бедствие было, как вы говорите, совершенно непредвиденным; но аналогичные несчастья долгое время были предметом обсуждения с астрономами. Едва ли мне нужно говорить тебе, мой друг, что даже когда ты покинул нас, люди согласились понимать те отрывки из самых священных писаний, в которых говорится об окончательном уничтожении всего сущего огнем, как относящиеся только к сфере земли. Но что касается непосредственного источника крушения, то спекуляции были ошибочными с той эпохи в астрономических знаниях, когда кометы были лишены ужаса пламени. Была хорошо установлена очень умеренная плотность этих тел. Было замечено, что они проходят между спутниками Юпитера, не вызывая каких-либо заметных изменений ни в массах, ни в орбитах этих второстепенных планет. Мы долгое время считали странников туманными созданиями непостижимо тонкой природы, совершенно неспособными причинить вред нашему земному шару, даже в случае контакта. Но контакта ни в какой степени не опасались; поскольку элементы всех комет были точно известны. То, что среди них мы должны искать виновника угрожающего огненного разрушения, в течение многих лет считалось недопустимой идеей. Но чудеса и дикие фантазии были в последнее время странным образом распространены среди человечества; и, хотя только у немногих невежд преобладали настоящие опасения после сообщения астрономов о новой комете, все же это сообщение было принято в целом не знаю с каким волнением и недоверием.
  Элементы странного шара были немедленно рассчитаны, и все наблюдатели сразу же признали, что его траектория в перигелии приведет его в очень близкое расположение к земле. Были два или три астронома второстепенной значимости, которые решительно утверждали, что контакт был неизбежен. Я не могу очень хорошо передать вам, какое влияние оказали эти сведения на людей. В течение нескольких коротких дней они не верили утверждению, которое их интеллект, так долго занятый мирскими размышлениями, никак не мог постичь. Но истина о жизненно важном факте вскоре проникает в понимание даже самых флегматичных. Наконец, все люди увидели, что астрономические знания не лгут, и они стали ждать появления кометы. Поначалу его приближение не казалось быстрым; при этом его появление не носило очень необычного характера. Оно было тускло-красного цвета и имело едва заметный шлейф. В течение семи или восьми дней мы не наблюдали существенного увеличения его видимого диаметра и лишь частичного изменения его цвета. Тем временем обычные дела людей были отброшены, и все интересы были поглощены растущей дискуссией, возбужденной философами относительно природы комет. Даже крайне невежественные люди пробуждали свои вялые способности к таким размышлениям. Ученые теперь отдавали свой интеллект - свою душу — не таким вопросам, как утоление страха или поддержание любимой теории. Они искали — они задыхались от правильных взглядов. Они стонали по совершенному знанию. Истина возникла в чистоте своей силы и безмерном величии, и мудрые преклонились и преклонялись.
  То, что предполагаемый контакт нанесет материальный ущерб нашему земному шару или его обитателям, было мнением, которое ежечасно теряло почву среди мудрецов; и мудрым теперь было свободно позволено управлять разумом и фантазией толпы. Было продемонстрировано, что плотность ядра кометы была намного меньше плотности нашего самого разреженного газа; и на безвредном прохождении подобного посетителя среди спутников Юпитера настойчиво настаивали, и это в значительной степени рассеяло ужас. Теологи с искренностью, разжигаемой страхом, останавливались на библейских пророчествах и разъясняли их людям с прямотой и простотой, о которых ранее не было известно ни одного примера. То, что окончательное разрушение земли должно быть вызвано действием огня, утверждалось с духом, который повсюду укреплял убежденность; и то, что кометы не имели огненной природы (как теперь знали все люди), было истиной, которая в значительной степени освободила всех от предчувствия предсказанного великого бедствия. Примечательно, что народные предрассудки и вульгарные заблуждения относительно эпидемий и войн — заблуждения, которые обычно сопровождали каждое появление кометы, - теперь были совершенно неизвестны. Словно каким-то внезапным судорожным усилием разум разом сбросил суеверие со своего трона. Самый слабый интеллект черпал энергию из чрезмерного интереса.
  Какие незначительные неприятности могли возникнуть в результате этого контакта, было предметом тщательного изучения. Ученые говорили о незначительных геологических нарушениях, о вероятных изменениях климата и, следовательно, растительности, о возможных магнитных и электрических воздействиях. Многие считали, что никакого видимого эффекта не будет произведено каким-либо образом. Пока продолжались такие дискуссии, их предмет постепенно приближался, увеличиваясь в видимом диаметре и приобретая более яркий блеск. Человечество становилось все бледнее по мере приближения. Все операции с людьми были приостановлены.
  В ходе общего обсуждения была эпоха, когда комета достигла, наконец, размеров, превосходящих все ранее зарегистрированные посещения. Теперь люди, отбросив всякую затаенную надежду на то, что астрономы ошибались, ощутили всю несомненность зла. Химерический аспект их ужаса исчез. Сердца самых отважных представителей нашей расы неистово бьются в их груди. Однако хватило всего нескольких дней, чтобы даже такие чувства слились в чувства более невыносимые, Мы больше не могли применять к странному шару какие-либо привычные мысли. Его исторические атрибуты исчезли. Это угнетало нас отвратительной новизной эмоций. Мы рассматривали это не как астрономическое явление на небесах, а как наваждение в наших сердцах и тень в наших умах. С непостижимой быстротой оно приняло вид гигантской мантии редкого пламени, простиравшейся от горизонта до горизонта.
  Еще один день, и люди вздохнули свободнее. Было ясно, что мы уже находимся под влиянием кометы; и все же мы жили. Мы даже почувствовали необычную эластичность тела и живость ума. Было очевидно, что объект нашего ужаса был чрезвычайно хрупким, поскольку сквозь него были отчетливо видны все небесные объекты. Тем временем наша растительность заметно изменилась, и благодаря этому предсказанному обстоятельству мы обрели веру в дальновидность мудрых. Буйная пышность листвы, совершенно неизвестная ранее, разлилась по всему растительному миру.
  Еще один день — и зло охватило не только нас. Теперь было очевидно, что его ядро первым доберется до нас. Дикая перемена произошла со всеми людьми, и первое чувство боли стало диким сигналом ко всеобщему плачу и ужасу. Это первое ощущение боли заключалось в сильном сжатии груди и легких и невыносимой сухости кожи. Нельзя было отрицать, что наша атмосфера подверглась радикальному воздействию; конформация этой атмосферы и возможные модификации, которым она могла быть подвергнута, теперь были темами обсуждения. Результат расследования вызвал электрический трепет сильнейшего ужаса во всеобщем человеческом сердце.
  Давно было известно, что окружающий нас воздух состоит из кислорода и азота в соотношении двадцати одной меры кислорода и семидесяти девяти мер азота на каждые сто процентов атмосферы. Кислород, который был принципом горения и переносчиком тепла, был абсолютно необходим для поддержания животной жизни и был самым мощным и энергичным агентом в природе. Азот, напротив, был неспособен поддерживать ни животную жизнь, ни пламя. Было установлено, что неестественный избыток кислорода приведет именно к такому подъему животного духа, какой мы недавно испытали. Это было стремление, расширение идеи, которое породило благоговейный трепет. Каким будет результат полного извлечения азота? Непреодолимое, всепожирающее, всеобъемлющее, немедленное горение; — полное исполнение, во всех их мельчайших и ужасных деталях, пламенных и внушающих ужас разоблачений пророчеств Священной Книги.
  Зачем мне рисовать, Хармиона, ныне разочарованное безумие человечества? Та разреженность кометы, которая ранее внушала нам надежду, теперь стала источником горечи отчаяния. В ее неосязаемом газообразном характере мы ясно ощутили завершение Судьбы. Тем временем снова прошел день, унося с собой последнюю тень Надежды. Мы ахнули от быстрой перемены в воздухе. Красная кровь бурно текла по своим строгим каналам. Яростный бред овладел всеми людьми; и, крепко протянув руки к грозящим небесам, они дрожали и громко кричали. Но ядро разрушителя теперь было над нами; даже здесь, в Эйденне, я содрогаюсь, когда говорю. Позвольте мне быть кратким — кратким, как сокрушительные разрушения. На мгновение вспыхнул дикий зловещий свет, посетивший и проникший во все сущее. Затем — давайте преклонимся, Хармиона, перед чрезмерным величием великого Бога! — затем раздался громкий и всепроникающий звук, как будто из уст самого Бога; в то время как вся находящаяся масса эфира, в которой мы существовали, сразу же взорвалась разновидностью интенсивного пламени, для чьего непревзойденного блеска и всепоглощающего жара даже ангелы на высоких Небесах чистого знания не имеют названия. Так все закончилось.
  OceanofPDF.com
  ТЕНЬ —ПРИТЧА
  Да, хотя я иду по долине Теней.
                       —Псалом Давида.
  Вы, читающие, все еще среди живых; но я, пишущий, уже давно уйду своим путем в область теней. Ибо воистину, произойдут странные вещи, и тайное станет известно, и пройдет много веков, прежде чем будут видны эти памятники людям. И когда их увидят, найдутся те, кто не поверит, и те, кто усомнится, и все же найдутся те, кому будет над чем поразмыслить в иероглифах, выгравированных здесь железным пером.
  Этот год был годом ужаса и чувств более сильных, чем ужас, которым нет названия на земле. Ибо произошло много чудес и знамений, и повсюду, над морем и сушей, черные крылья Чумы были распростерты повсюду. Тем не менее, тем, кто разбирался в звездах, не было неизвестно, что небеса имели вид зла; и для меня, грека Ойноса, среди прочих, было очевидно, что теперь наступила смена того семьсот девяносто четвертого года, когда при входе в Овен планета Юпитер соединяется с красным кольцом ужасного Сатурна. Особый дух небес, если я не сильно ошибаюсь, проявил себя не только в физическом облике земли, но и в душах, воображении и размышлениях человечества.
  За бутылками красного чианского вина, в стенах благородного зала, в сумрачном городе под названием Птолемаида, мы сидели ночью компанией из семи человек. И в нашу комнату не было другого входа, кроме высокой двери из меди; и дверь эта была сделана мастером Коринносом и, будучи редкой работы, запиралась изнутри. Точно так же черные портьеры в мрачной комнате закрывают от нашего взора луну, зловещие звезды и безлюдные улицы - но предзнаменование и память о Зле не были бы так уж исключены. Вокруг нас были вещи, о которых я не могу дать четкого отчета — вещи материальные и духовные — тяжесть в атмосфере — чувство удушья — тревога - и, прежде всего, то ужасное состояние существования, которое испытывают нервные люди, когда чувства обострены и бодрствуют, а тем временем сила мысли дремлет. Мертвый груз висел на нас. Он висел на наших конечностях — на домашней мебели — на кубках, из которых мы пили; и все вещи были опрокинуты и опрокинуты таким образом — все вещи, за исключением только пламени семи ламп, которые освещали наше пиршество. Возвышаясь высокими стройными линиями света, они, таким образом, оставались горящими, бледными и неподвижными; и в зеркале, которое образовывал их блеск на круглом столе черного дерева, за которым мы сидели, каждый из нас, собравшихся там, видел бледность своего собственного лица и беспокойный блеск в опущенных глазах своих товарищей. И все же мы смеялись и веселились по—своему, что было истерично; и пели песни Анакреона, которые являются безумием; и пили много, хотя пурпурное вино напоминало нам кровь. Ибо был еще один обитатель нашей комнаты в лице молодого Зоила. Мертвый, он лежал, вытянувшись во весь рост, закутанный в саван; гений и демон этой сцены. Увы! он не принимал участия в нашем веселье, если не считать того, что его лицо, искаженное чумой, и глаза, в которых Смерть лишь наполовину погасила огонь чумы, казалось, проявляли такой интерес к нашему веселью, какой мертвые, возможно, проявляют к веселью тех, кому суждено умереть. Но хотя я, Ойнос, чувствовал, что глаза усопшего устремлены на меня, я все же заставил себя не замечать горечи в их выражении и, пристально глядя в глубины черного зеркала, запел громким и звучным голосом песни сына Тейоса. Но постепенно мои песни смолкли, и их эхо, раскатывающееся далеко среди черных драпировок комнаты, стало слабым и неразличимым, и так затихло вдали. И вот! из-за этих соболиных занавесей, куда улетали звуки песни, выступила темная и неопределенная тень — тень, подобную той, которую луна, когда она низко стоит в небе, может отбросить от фигуры человека; но это не была тень ни человека, ни Бога, ни чего-либо знакомого. И, поколебавшись некоторое время среди драпировок комнаты, он, наконец, остановился у всех на виду на поверхности медной двери. Но тень была смутной, бесформенной и неопределенной, и не была тенью ни человека, ни Бога - ни Бога Греции, ни Бога Халдеи, ни какого-либо другого египетского Бога. И тень остановилась на медном дверном проеме и под аркой дверного антаблемента, и не двигалась, и не произносила ни слова, но стала неподвижной и оставалась там. И дверь, на которой покоилась тень, находилась, если я правильно помню, у ног молодого Зоила, закутанного в саван. Но мы, семеро собравшихся там, увидев тень, выступившую из-за драпировок, не осмелились пристально разглядеть ее, но опустили глаза и неотрывно смотрели в глубины зеркала черного дерева. И наконец я, Ойнос, произнеся несколько тихих слов, потребовал от тени ее обиталища и названия. И тень ответила: “Я ТЕНЬ, и мое жилище находится недалеко от Катакомб Птолемаиды, и совсем рядом с теми тусклыми равнинами Хелузии, которые граничат с грязным Харонским каналом”. И тогда мы, семеро, в ужасе вскочили со своих мест и стояли, дрожа, потрясенные и ошеломленные, ибо интонации в голосе тени были интонациями не какого-то одного существа, а множества существ, и, меняясь в своих интонациях от слога к слогу, тускло долетали до наших ушей на хорошо запомнившемся и потрясающем языке. знакомый акцент многих тысяч ушедших друзей.
  OceanofPDF.com
  ТОМ 5.
  OceanofPDF.com
  ФИЛОСОФИЯ МЕБЕЛИ.
  Во внутреннем убранстве, если не во внешней архитектуре своих резиденций, англичане превосходны. У итальянцев мало чувств, кроме мрамора и цветов. Во Франции, meliora probant, decorora sequuntur — народ в слишком большой степени представляет собой расу бездельников, чтобы соблюдать те домашние приличия, в которых они действительно имеют тонкое представление или, по крайней мере, элементы надлежащего чувства. Китайцы и большинство восточных народов отличаются теплым, но неуместным воображением. Шотландцы - плохие декораторы. У голландцев, возможно, есть неопределенное представление о том, что занавеска - это не капуста. В Испании все занавешены — нация палачей. Русские не обставляют. Готтентоты и кикапу по-своему очень хороши. Одни только янки нелепы.
  Как это происходит, нетрудно увидеть. У нас нет аристократии крови, и поэтому, поскольку мы естественным и даже неизбежным образом создали для себя аристократию долларов, демонстрация богатства должна занять здесь место геральдической демонстрации в монархических странах. Переход, который легко понять и который можно было бы столь же легко предвидеть, привел нас к слиянию в простой демонстрации наших представлений о вкусе как таковом.
  Выражаясь менее абстрактно. В Англии, например, никакая простая демонстрация дорогостоящих принадлежностей не могла бы с такой вероятностью, как у нас, создать впечатление прекрасного в отношении самих принадлежностей — или вкуса в отношении владельца: это по той причине, что, во—первых, богатство в Англии не является самым возвышенным объектом честолюбия, составляющим дворянство; и, во-вторых, что там истинное благородство крови, ограничиваясь строгими рамками законного вкуса, скорее избегает, чем влияет на ту простую дороговизну, в которой соперничествопарвеню может в любой момент привести к время успешной попытки.
  Люди будут подражать знати, и результатом будет полное распространение соответствующих чувств. Но в Америке монеты, находящиеся в обращении, являются единственным оружием аристократии, и в целом можно сказать, что их демонстрация является единственным средством аристократического отличия; и население, всегда обращающее внимание на образцы, незаметно склоняется к смешению двух совершенно разных представлений о великолепии и красоте. Короче говоря, стоимость предмета мебели в конце концов стала для нас чуть ли не единственным критерием его достоинств с декоративной точки зрения — и этот критерий, однажды установленный, привел ко множеству аналогичных ошибок, легко прослеживаемых до одной примитивной глупости.
  Не могло быть ничего более оскорбительного для глаза художника, чем интерьер того, что в Соединенных Штатах, то есть в Аппаллач, называется хорошо обставленной квартирой. Его самый обычный недостаток - неухоженность. Мы говорим о сохранении комнаты так же, как если бы мы сохраняли картину, поскольку и картина, и комната подчиняются тем неизменным принципам, которые регулируют все разновидности искусства; и почти тех же законов, по которым мы принимаем решение о высших достоинствах картины, достаточно для принятия решения об обустройстве помещения.
  Иногда в характере нескольких предметов мебели можно заметить неряшливость, но, как правило, в их цветовой гамме или способах приспособления к использованию, Очень часто глаз поражает их нехудожественное расположение. Прямые линии слишком распространены — слишком непрерывно продолжаются — или неуклюже прерываются под прямым углом. Если встречаются изогнутые линии, они повторяются с неприятным однообразием. Чрезмерная аккуратность совершенно портит внешний вид многих прекрасных квартир.
  Шторы редко удачно расположены или удачно подобраны по отношению к другим украшениям. С официальной мебелью шторы неуместны; а обширный объем драпировки любого рода при любых обстоятельствах несовместим с хорошим вкусом — надлежащим количеством, а также надлежащей регулировкой, в зависимости от характера общего эффекта.
  Ковры стали лучше понимать в последнее время, чем в древние времена, но мы все еще очень часто ошибаемся в их узорах и цветах. Душой квартиры является ковер. Из него выводятся не только оттенки, но и формы всех действующих объектов. Судья общего права может быть обычным человеком; хороший знаток ковра должен быть гением. Тем не менее, мы слышали рассуждения о коврах с видом “мужественных людей”, парней, которым не следует и которым нельзя доверить ухаживать за их собственными усами. Каждый знает, что большой пол может быть покрыт крупными фигурами, а маленький должен быть покрыт мелкими — но это далеко не все знания в мире. Что касается фактуры, допустима только Саксония. Брюссель - это предсмертное время моды, а Турция - это вкус в его предсмертной агонии. Трогательный узор —ковер не должен not быть раскрашен, как индейский риккари, — сплошь красным мелом, желтой охрой и петушиными перьями. Короче говоря, четкие основания и яркие круглые или циклоидные фигуры, не имеющие никакого значения, являются здесь срединными законами. Отвратительность цветов или изображений хорошо известных предметов любого рода не должна терпеться в пределах христианского мира. Действительно, будь то ковры, занавески, гобелены или оттоманки, вся обивка такого рода должна быть выдержана в строгом арабесковом стиле. Что касается тех старинных напольных скатертей, которые до сих пор иногда можно увидеть в жилищах черни, - огромных, растягивающихся и расходящихся устройств, перемежающихся полосами и великолепных всеми оттенками, среди которых не различима ни одна основа, — то это всего лишь злонамеренное изобретение расы служителей времени и сребролюбцев - детей Ваала и почитателей Маммоны — Бентамов, которые, чтобы сэкономить мысли и фантазию, сначала жестоко изобрели Калейдоскоп, а затем учредили акционерные компании, чтобы крутить его с помощью пара.
  Блистательный вид — ведущая ошибка в философии оформления американского домашнего обихода - ошибка, которую легко распознать как выводимую из только что указанного извращения вкуса. Мы безумно влюблены в газ и стекло. Первое совершенно недопустимо в дверях. Его резкий и неустойчивый свет оскорбляет. Никто, у кого есть мозги и глаза, не будет им пользоваться. Мягкий, или то, что художники называют прохладным светом, с вытекающими из него теплыми тенями, сотворит чудеса даже в плохо обставленной квартире. Никогда не было более прекрасной идеи, чем идея астральной лампы. Мы имеем в виду, конечно, собственно астральную лампу - лампу Арганда с ее оригинальным простым абажуром из матового стекла и смягченными и равномерными лучами лунного света. Абажур из граненого стекла - слабое изобретение врага. Рвение, с которым мы приняли его, отчасти из-за его броскости, но главным образом из-за его большей выдержанности, является хорошим комментарием к предложению, с которого мы начали. Не будет преувеличением сказать, что сознательный владелец абажура из граненого стекла либо радикально лишен вкуса, либо слепо подчиняется капризам моды. Свет, исходящий от одной из этих безвкусных мерзостей, неравномерно нарушен и причиняет боль. Одного этого достаточно, чтобы испортить мир хорошего эффекта в мебели, подвергшейся его воздействию. Женская красота, в частности, более чем наполовину разочаровывается под его дурным взглядом.
  В вопросе стекла мы, как правило, руководствуемся ложными принципами. Его главной особенностью является блеск —и в одном этом слове мы выражаем столько всего отвратительного! Мерцающий, беспокойный свет иногда приятен — детям и идиотам это всегда нравится, — но при оформлении комнаты его следует тщательно избегать. По правде говоря, даже сильный постоянный свет недопустим. Огромные и ничего не значащие стеклянные люстры, вырезанные из призмы, с газовым освещением и без абажуров, которые висят в наших самых модных гостиных, можно назвать квинтэссенцией всего, что является фальшивым по вкусу или нелепым по безрассудству.
  Увлечение блеском -потому что его идея, как мы уже наблюдали, стала смешиваться с идеей абстрактного великолепия — привело нас также к чрезмерному использованию зеркал. Мы облицовываем наши жилища великолепными британскими тарелками, а потом воображаем, что сделали прекрасное дело. Теперь малейшей мысли будет достаточно, чтобы убедить любого, у кого вообще есть глаза, в пагубном воздействии многочисленных зеркал, и особенно больших. Рассматриваемое отдельно от своего отражения, зеркало представляет собой сплошную, плоскую, бесцветную, неровную поверхность — вещь всегда и явно неприятную. Рассматриваемый как отражатель, он способен создавать чудовищное и отвратительное единообразие: и зло здесь усугубляется не просто прямо пропорционально увеличению его источников, но в постоянно возрастающем соотношении. На самом деле, комната с четырьмя или пятью зеркалами, расположенными случайным образом, для всех целей художественного показа является комнатой, вообще не имеющей формы. Если мы добавим к этому злу сопутствующий блеск за блеском, мы получим идеальное сочетание диссонирующих и неприятных эффектов. Самый настоящий деревенщина, войдя в квартиру, настолько разоренную, мгновенно почувствовал бы неладное, хотя, возможно, он был бы совершенно неспособен определить причину своего недовольства. Но пусть того же человека приведут в комнату, обставленную со вкусом, и он вздрогнет от удовольствия и удивления.
  Это зло, проистекающее из наших республиканских институтов, что здесь у человека с большим кошельком обычно очень мало души, которую он хранит в нем. Искажение вкуса - это часть или подвес долларового производства. По мере того, как мы богатеем, наши идеи устаревают. Следовательно, не среди нашей аристократии нам следует искать духовность британского будуара (если вообще искать ее в Аппаллач). Но мы видели квартиры, принадлежащие американцам современного [возможно, “скромного” или “умеренного”] достатка, которые, по крайней мере, по отрицательным качествам, могли бы соперничать с любым из кабинетов наших друзей по ту сторону океана. Даже сейчасперед нашим мысленным взором предстает небольшая и не слишком показная комната, к убранству которой невозможно придраться. Владелец спит на диване — погода прохладная —время близится к полуночи: мы сделаем набросок комнаты, пока он спит.
  Он продолговатый — около тридцати футов в длину и двадцати пяти в ширину — форма, предоставляющая наилучшие (обычные) возможности для расстановки мебели. В нем есть только одна дверь — отнюдь не широкая, — которая находится на одном конце параллелограмма, и только два окна, которые находятся на другом. Последние большие, доходят до пола, имеют глубокие ниши и выходят на итальянскую веранду. Их панели сделаны из стекла малинового оттенка, обрамленного рамами из розового дерева, более массивными, чем обычно. Они занавешены в нише толстой серебристой тканью, адаптированной к форме окна, и свободно свисают небольшими объемами. Без ниши - занавески из чрезвычайно богатого малинового шелка, окаймленные густой золотой сеткой и подбитые серебристой тканью, из которой сделаны внешние шторы. Здесь нет карнизов, но складки всей ткани (которые скорее острые, чем массивные, и имеют воздушный вид) выходят из-под широкого антаблемента с богатой позолотой, который окружает комнату на стыке потолка и стен. Драпировка также распахивается или закрывается с помощью толстой золотой веревки, свободно обволакивающей ее и легко завязывающейся узлом; никаких булавок или других подобных приспособлений не видно. Цвета штор и их бахромы — малиновые и золотые — в изобилии присутствуют повсюду и определяют характер комнаты. Ковер — из саксонской материи — толщиной почти в полдюйма и такого же малинового цвета, подчеркнутый просто появлением золотого шнура (подобного тому, что украшает занавески), слегка приподнятого над поверхностью пола и наброшенного на него таким образом, что образует последовательность коротких неправильных изгибов, один из которых иногда накладывается на другой. Стены оклеены глянцевой бумагой серебристо-серого оттенка, испещренной маленькими арабесками более слабого малинового оттенка. Многие картины сокращают пространство бумаги. В основном это пейзажи с богатым воображением, такие как сказочные гроты Стэнфилда или озеро Унылого болота Чэпмен. Есть, тем не менее, три или четыре женские головки неземной красоты - портреты в манере Салли. Тон каждой картины теплый, но темный. Здесь нет “блестящих эффектов”. Покой проявляется во всех. Ни один из них не маленького размера. Миниатюрные картины придают комнате тот пятнистый вид, который является недостатком стольких прекрасных произведений искусства, к которым прикасаются. Оправы широкие, но не глубокие, с богатой резьбой, без затупления или нитевидности. Они имеют блеск полированного золота. Они плотно прилегают к стенкам и не свисают на шнурах. Сами конструкции часто видны с большей выгодой в этом последнем положении, но общий вид камеры ухудшается. Но одно зеркало — и оно не очень большое — видно. По форме он почти круглый - и подвешен так, что ни на одном из обычных сидячих мест в комнате нельзя увидеть отражение человека. Два больших низких дивана из розового дерева и малинового шелка в золотистый цветочек образуют единственные сиденья, за исключением двух легких кресел для бесед, также из розового дерева. Есть пианино (тоже из розового дерева), без крышки, распахнутое настежь. Восьмиугольный стол, целиком сделанный из богатейшего мрамора с золотой отделкой, стоит возле одного из диванов. Это тоже без чехла — драпировка штор была сочтена достаточной.. Четыре большие и великолепные севрские вазы, в которых в изобилии цветут сладкие и яркие цветы, занимают слегка закругленные углы комнаты. У изголовья моего спящего друга стоит высокий канделябр с маленькой старинной лампой с сильно пахнущим маслом. Несколько легких и изящных подвесных полок с золотыми краями и малиновыми шелковыми шнурами с золотыми кистями вмещают двести или триста книг в великолепных переплетах. Помимо этих вещей, здесь нет никакой мебели, если не считать лампы Argand с простым абажуром из матового стекла малинового цвета, который свисает с высокого сводчатого потолка на единственной тонкой золотой цепочке и заливает все спокойным, но волшебным сиянием.
  OceanofPDF.com
  ПОВЕСТЬ Об ИЕРУСАЛИМЕ
  Intensos rigidam in frontem ascendere canos
   Passus erat——
                       —Lucan—De Catone
  - заросший зануда.                     Перевод.
  “Поспешим к стенам, - сказал Авель-Фиттим Бузи-бен-Леви и Симеону Фарисею в десятый день месяца Таммуз в три тысячи девятьсот сорок первом году от Рождества Христова, — поспешим к крепостным валам, примыкающим к воротам Вениамина, которые находятся в городе Давида, и возвышающимся над лагерем необрезанных; ибо это последний час четвертой стражи, восход солнца; и идолопоклонники, во исполнение обещания Помпея, должны жди нас с ягнятами для жертвоприношения”.
  Симеон, Авель-Фиттим и Дузи-Бен-Леви были гизбаримами, или поднаборщиками пожертвований, в святом городе Иерусалиме.
  “Истинно, - ответил фарисей, - поспешим, ибо такое великодушие для язычников непривычно, а непостоянство всегда было атрибутом почитателей Ваала”.
  “То, что они непостоянны и вероломны, так же верно, как и Пятикнижие, - сказал Бузи-Бен-Леви, - но это относится только к народу Адоная. Когда это вообще было известно, что аммонитяне проявили нежелание отстаивать свои собственные интересы? Мне кажется, не слишком великодушно давать нам ягнят для жертвенника Господня, получая взамен по тридцать серебряных сиклей за голову!”
  “Однако ты забываешь, Бен-Леви, - возразил Абель-Фиттим, - что римлянин Помпей, который сейчас нечестиво осаждает град Всевышнего, не имеет уверенности в том, что мы не используем купленных таким образом ягнят для жертвенника для поддержания тела, а не духа”.
  “А теперь, клянусь пятью углами моей бороды!” — закричал фарисей, принадлежавший к секте под названием “Лихачи" (небольшая группа святых, чья манера бегать лихо и царапать ноги о мостовую долгое время была занозой и упреком для менее ревностных приверженцев - камнем преткновения для менее одаренных колясочников). — "Клянусь пятью углами этой бороды, которую мне, как священнику, запрещено брить! — неужели мы дожили до того дня, когда богохульствующий и идолопоклоннический выскочка неужели Рим обвинит нас в том, что мы потворствуем плотским аппетитам самыми святыми и освященными элементами? Неужели мы дожили до того дня, когда...
  “Давайте не будем подвергать сомнению мотивы филистимлянина, - прервал его Абель-Фиттим, - ибо сегодня мы впервые извлекаем выгоду из его скупости или великодушия; но лучше давайте поспешим к крепостным валам, чтобы не было недостатка в жертвах для того алтаря, огонь которого не могут погасить дожди с небес и столбы дыма которого не может отвратить никакая буря”.
  Та часть города, к которой сейчас спешил наш достойный Гизбарим и которая носила имя своего архитектора, царя Давида, считалась самым сильно укрепленным районом Иерусалима, поскольку располагалась на крутом и высоком холме Сион. Здесь широкая, глубокая кольцевая канава, вырубленная в цельной скале, была защищена очень прочной стеной, возведенной по ее внутреннему краю. Эта стена была украшена, с правильными промежутками, квадратными башнями из белого мрамора; самая низкая была высотой в шестьдесят, а самая высокая - в сто двадцать локтей. Но в непосредственной близости от ворот Вениамина стена возвышалась отнюдь не на краю рва. Напротив, между уровнем рва и основанием вала возвышался отвесный утес высотой в двести пятьдесят локтей, образующий часть отвесной горы Мориа. Так что, когда Симеон и его товарищи прибыли на вершину башни, называемой Адони-Безек, — самой высокой из всех башен вокруг Иерусалима и обычного места совещаний с осаждающей армией, — они посмотрели вниз на лагерь врага с высоты, на много футов превосходящей пирамиду Хеопса и на несколько футов храм Бела.
  “Воистину, ” вздохнул фарисей, ошеломленно вглядываясь в пропасть, — необрезанные подобны песку на морском берегу, как саранча в пустыне! Долина Короля стала долиной Адоммина”.
  “И все же, - добавил Бен—Леви, — ты не можешь указать мне филистера — нет, ни одного — от Алефа до Тау, от пустыни до зубчатых стен, - который кажется больше буквы ”Йод“!”
  “Уберите корзину с серебряными сиклями!” - крикнул римский солдат хриплым, грубым голосом, который, казалось, исходил из областей Плутона. — “уберите корзину с проклятой монетой, при произнесении которой у благородного римлянина сломалась челюсть! Неужели таким образом ты выражаешь свою благодарность нашему господину Помпею, который в своей снисходительности счел нужным прислушаться к твоим назойливым просьбам о поклонении идолам? Бога Феба, истинного бога, везли на колеснице целый час — и разве вы не должны были быть на крепостных валах к восходу солнца? Эдеполь! неужели вы думаете, что нам, завоевателям мира, больше нечем заняться, кроме как стоять в ожидании у стен каждого питомника, торгуясь с земными собаками? Ниже! Я говорю — и проследи, чтобы твоя одежда была яркой по цвету и точно по весу!”
  “ Эль Элохим! ” воскликнул фарисей, когда нестройный голос центуриона загрохотал по скалам обрыва и затих у храма. — Эль Элохим! — кто такой бог Фебус? - кого призывает богохульник? Ты, Бузи-Бен-Леви! кто начитан в законах язычников и жил среди тех, кто балуется с Терафимами! — это Нергал, о котором говорит идолопоклонник?—или Ашима?—или Нибхаз,-или Тартак? -или Адрамалех?—или Анамалех? —или Суккот—Бенит? -или Дагон?—или Велиал?—или Баал-Перит?—или Баал-Пеор?—или Баал-Зебуб?”
  “Воистину, это ни то, ни другое — но остерегайся, как бы веревка не выскользнула слишком быстро у тебя из пальцев; ибо, если плетеной работе случится повиснуть на выступе вон той скалы, произойдет прискорбное излияние святынь святилища”.
  С помощью какого-то грубо сконструированного механизма тяжело нагруженная корзина была теперь осторожно опущена вниз среди толпы; и с головокружительной вершины было видно, как римляне в смятении собрались вокруг нее; но из-за огромной высоты и густого тумана невозможно было получить четкого представления об их действиях.
  Прошло уже полчаса.
  “Мы будем слишком поздно!” - вздохнул Фарисей, когда по истечении этого срока он заглянул в бездну. — “Мы будем слишком поздно! католим отстранит нас от должности”.
  “Больше не будем, - ответил Авель—Фиттим, — больше не будем вкушать тук земли, наши бороды больше не будут благоухать ладаном, а чресла наши будут препоясаны тонким полотном из Храма”.
  “ Раца! ” выругался Бен-Леви. -Раца! они хотят украсть у нас деньги на покупку? или, святой Моисей! они взвешивают сикли скинии?”
  “Наконец—то они подали сигнал!” - воскликнул фарисей. - “Наконец-то они подали сигнал! отойди, Абель-Фиттим! - и ты, Бузи-Бен-Леви, отойди! — ибо, воистину, филистимляне либо все еще держат корзину, либо Господь смягчил их сердца и поместил в нее животное хорошего веса!” И гизбарим тронулись с места, в то время как их ноша тяжело поднималась вверх сквозь все усиливающийся туман.
  
  “Бушо—хе!” — когда по истечении часа какой-то предмет на конце веревки стал смутно виден, - “Бушо-хе!” - вот восклицание, сорвавшееся с губ Бен-Леви.
  “Бушох он!— от стыда!— это баран из зарослей Энгеди, такой же суровый, как долина Иосафата!”
  “Это первенец стада, - сказал Абель-Фиттим. - Я узнаю его по блеянию его губ и невинному изгибу конечностей. Его глаза прекраснее драгоценных камней на груди, а плоть его подобна хевронскому меду”.
  “Это откормленный теленок с пастбищ Васана, — сказал фарисей. — Язычники чудесно обошлись с нами ... Давайте возвысим наши голоса в псалме... давайте возблагодарим на шавме и на гуслях... на арфе и хаггабе... на кифе и саквояже!”
  Только когда корзина оказалась в нескольких футах от Гизбарима, низкое хрюканье выдало, что перед ними свинья необычных размеров.
  “ А теперь Эль Эману! ” медленно, закатив глаза, воскликнула троица, когда освобожденный поросенок, выпустив их из рук, кубарем полетел среди филистимлян. - Эль Эману!— Да пребудет с нами Бог — это невыразимая плоть!”
  OceanofPDF.com
  СФИНКС
  Во время страшного правления холеры в Нью-Йорке я принял приглашение родственника провести с ним две недели в уединении в его коттедже или хижине на берегу Гудзона. Здесь вокруг нас были все обычные летние развлечения; и благодаря прогулкам по лесу, рисованию, катанию на лодке, рыбной ловле, купанию, музыке и книгам мы бы провели время достаточно приятно, если бы не пугающие известия, которые приходили к нам каждое утро из многолюдного города. Не проходило дня, который не приносил бы нам известий о кончине кого-нибудь из знакомых. Затем, по мере увеличения числа погибших, мы научились ежедневно ожидать потери кого-нибудь из друзей. Наконец мы трепетали при приближении каждого вестника. Сам воздух с Юга казался нам пропитанным смертью. Эта парализующая мысль действительно полностью завладела моей душой. Я не мог ни говорить, ни думать, ни мечтать ни о чем другом. Мой хозяин обладал менее возбудимым темпераментом и, хотя был сильно подавлен, прилагал все усилия, чтобы поддержать мое настроение. Его богатый философский интеллект никогда не подвергался влиянию нереальности. Для субстанций ужаса он был достаточно жив, но его теней он не предчувствовал.
  Его попытки вывести меня из состояния ненормального уныния, в которое я впал, были в значительной степени пресечены некоторыми томами, которые я нашел в его библиотеке. Они были такого свойства, что заставляли прорасти все семена наследственных суеверий, которые таились в моей груди. Я читал эти книги без его ведома, и поэтому он часто терялся в догадках, какое сильное впечатление произвели на меня эти книги.
  Моей любимой темой была народная вера в приметы — вера, которую в тот период моей жизни я был почти серьезно настроен защищать. По этому поводу у нас были долгие и оживленные дискуссии — он настаивал на полной беспочвенности веры в такие вещи, — я утверждал, что народное чувство, возникающее абсолютно спонтанно, то есть без видимых следов внушения, само по себе содержит несомненные элементы истины и заслуживает такого же уважения, как и та интуиция, которая является отличительной чертой отдельного гениального человека.
  Дело в том, что вскоре после моего прибытия в коттедж со мной произошел инцидент, настолько совершенно необъяснимый и имевший в себе столько зловещего характера, что я вполне мог бы быть оправдан за то, что воспринял его как предзнаменование. Это потрясло и в то же время настолько сбило с толку меня, что прошло много дней, прежде чем я смог решиться сообщить об обстоятельствах моему другу.
  Ближе к концу чрезвычайно теплого дня я сидел с книгой в руках у открытого окна, обозревая через длинную панораму речных берегов далекий холм, ближайшая к моей позиции поверхность которого была лишена того, что называется оползнем, большей части деревьев. Мои мысли долго блуждали от книги, лежащей передо мной, к мраку и запустению соседнего города. Подняв глаза от страницы, я увидел голую сторону афиши и еще один предмет — какое-то живое чудовище отвратительного телосложения, которое очень быстро проделало свой путь от вершины к подножию и, наконец, исчезло в густом лесу внизу. Когда это существо впервые появилось в поле зрения, я усомнился в собственном здравомыслии — или, по крайней мере, в том, что видели мои собственные глаза; и прошло много минут, прежде чем мне удалось убедить себя, что я не сумасшедший и не сплю. И все же, когда я описал чудовище (которое я отчетливо видел и спокойно наблюдал за всем периодом его развития), боюсь, моим читателям будет труднее убедиться в этих моментах, чем даже мне самому.
  Оценив размер существа путем сравнения с диаметром больших деревьев, мимо которых оно проходило, — немногих лесных гигантов, избежавших ярости оползня, — я пришел к выводу, что оно намного больше любого из существующих линейных кораблей. Я говорю "линейный корабль", потому что форма чудовища наводила на мысль — корпус одного из наших семидесяти четырех кораблей мог бы передать очень сносное представление об общих очертаниях. Рот животного располагался на конце хоботка длиной около шестидесяти или семидесяти футов и был примерно такой же толщины, как тело обычного слона. У корня этого ствола росло огромное количество черных косматых волос — больше, чем могло бы быть покрыто шкурами двух десятков буйволов; и из этих волос вниз и в стороны торчали два блестящих бивня, мало чем отличающихся от бивней дикого кабана, но бесконечно больших размеров. Вытянутый вперед, параллельно хоботку, и по обе стороны от него, был гигантский посох длиной тридцать или сорок футов, сделанный, по-видимому, из чистого хрусталя и по форме напоминающий совершенную призму, — он самым великолепным образом отражал лучи заходящего солнца. Ствол имел форму клина, обращенного вершиной к земле. Из него торчали две пары крыльев — каждое крыло почти сто ярдов в длину - одна пара располагалась над другой, и все они были густо покрыты металлическими чешуйками; каждая чешуйка, по-видимому, имела около десяти-двенадцати футов в диаметре. Я заметил, что верхний и нижний ярусы крыльев были соединены прочной цепью. Но главной особенностью этого ужасного предмета было изображение Мертвой Головы, которая покрывала почти всю поверхность его груди и была так точно прорисована ослепительно белым цветом на темном фоне тела, как будто она была тщательно нарисована художником. В то время как я рассматривал это ужасное животное, и особенно вид на его грудь, с чувством ужаса и благоговения — с ощущением грядущего зла, которое я обнаружил невозможным подавить никаким усилием разума, я заметил, что огромные челюсти на конце хобота внезапно раскрылись, и из них раздался звук, такой громкий и выражающий такую скорбь, что он ударил по моим нервам, как похоронный звон, и когда чудовище исчезло у подножия холма, я сразу же упал на пол в обмороке.
  Придя в себя, моим первым побуждением, конечно, было сообщить моему другу о том, что я видел и слышал, — и я едва ли могу объяснить, что это было за чувство отвращения, которое, в конце концов, помешало мне.
  Наконец, однажды вечером, дня через три или четыре после случившегося, мы сидели вместе в комнате, в которой я видел видение, — я сидел в том же кресле у того же окна, а он развалился на соседнем диване. Ассоциация места и времени побудила меня рассказать ему об этом феномене. Он выслушал меня до конца — сначала от души рассмеялся, — а затем впал в чрезмерно серьезное состояние, как будто мое безумие было чем-то вне подозрений. В этот момент я снова отчетливо увидел чудовище, на которое с криком абсолютного ужаса я теперь обратил его внимание. Он жадно всматривался, но утверждал, что ничего не видел, хотя я подробно обозначил путь существа, когда оно спускалось по обнаженному склону холма.
  Теперь я был безмерно встревожен, поскольку рассматривал это видение либо как предзнаменование моей смерти, либо, что еще хуже, как предвестие приступа мании. Я страстно откинулся на спинку стула и на несколько мгновений закрыл лицо руками. Когда я открыл глаза, призрака больше не было видно.
  Однако к моему хозяину в какой-то степени вернулось прежнее спокойствие, и он очень строго расспросил меня о внешнем виде этого призрачного создания. Когда я полностью удовлетворил его на этот счет, он глубоко вздохнул, как будто освободившись от какого-то невыносимого бремени, и продолжил говорить, как мне показалось, с жестоким спокойствием, о различных вопросах спекулятивной философии, которые до сих пор были предметом обсуждения между нами. Я помню, как он особенно настаивал (среди прочего) на идее, что основной источник ошибок во всех человеческих исследованиях заключается в склонности разума недооценивать или переоценивать важность объекта из-за простой неверной оценки его близости. “Чтобы правильно оценить, например, - сказал он, - влияние, которое будет оказано на человечество в целом в результате всестороннего распространения демократии, расстояние до эпохи, в которую такое распространение может быть осуществлено, не должно упускать из виду пункт оценки. И все же можете ли вы назвать мне хоть одного автора, пишущего на тему правительства, который когда-либо считал эту конкретную отрасль темы достойной обсуждения вообще?”
  Здесь он на мгновение остановился, подошел к книжному шкафу и достал один из обычных конспектов по естественной истории. Затем, попросив меня поменяться с ним местами, чтобы он мог лучше различать мелкий шрифт книги, он сел в мое кресло у окна и, открыв книгу, продолжил свою речь почти в том же тоне, что и раньше.
  “Если бы не ваша исключительная скрупулезность, - сказал он, - в описании чудовища, я, возможно, никогда бы не смог продемонстрировать вам, что это было. Во-первых, позвольте мне прочесть вам рассказ школьника о роде Sphinx, о семействе Сумеречных, отряде чешуекрылых, о классе Insecta, или насекомых. Учетная запись работает следующим образом:
  “Четыре перепончатых крыла, покрытых мелкими цветными чешуйками металлического вида; рот, образующий свернутый хоботок, образованный удлинением челюстей, по бокам которых находятся зачатки нижних челюстей и опушенные щупики; нижние крылья прикреплены к верхним жесткими волосами; усики в форме удлиненной булавы, призматические; брюшко заостренное. Сфинкс с мертвой головой временами наводил ужас на простолюдинов своим меланхолическим криком и эмблемой смерти, которую он носит на своем корсете”.
  Тут он закрыл книгу и наклонился вперед в кресле, точно заняв ту позу, которую я занимал в момент созерцания “чудовища”.
  “А, вот и оно”, - воскликнул он вскоре. — “Оно вновь поднимается по склону холма, и я признаю, что это очень примечательное создание. И все же он ни в коем случае не такой большой и далекий, как вы себе представляли, — дело в том, что, когда он, извиваясь, поднимается по нити, которую какой-то паук протянул вдоль оконной рамы, я нахожу, что его крайняя длина составляет примерно шестнадцатую дюйма, а также примерно шестнадцатую дюйма от зрачка моего глаза ”.
  OceanofPDF.com
  ЛЯГУШКА-ПОПРЫГУНЧИК
  Я никогда не знал никого, кто так остро воспринимал шутку, как король. Казалось, он жил только ради шуток. Рассказать хорошую историю в виде анекдота, и рассказать ее хорошо, было самым верным путем к его благосклонности. Так случилось, что все его семь министров были известны своими достижениями в качестве шутников. Все они тоже были похожи на короля: крупные, тучные, жирные мужчины, а также неподражаемые шутники. Толстеют ли люди от шуток, или в самом жире есть что-то такое, что предрасполагает к шутке, я никогда не мог точно определить; но несомненно то, что худощавый шутник - редкая удача на земле.
  Об утонченности, или, как он их называл, “призраке” остроумия, король почти не беспокоился. В шутку он особенно восхищался широтой и часто мирился с длиной ради нее. Чрезмерные любезности утомляли его. Он предпочел бы “Гаргантюа” Рабле “Задигу” Вольтера, и в целом розыгрыши пришлись бы ему по вкусу гораздо больше, чем словесные.
  На момент написания моего повествования шуты, называющие себя шутами, еще не совсем вышли из моды при дворе. Некоторые из великих континентальных “держав” до сих пор сохраняют своих “дураков”, которые носили пестрые шапочки с колокольчиками и от которых ожидалось, что они всегда будут готовы к резким остротам в любой момент, принимая во внимание крошки, падающие с королевского стола.
  Наш король, как само собой разумеющееся, сохранил своего “шута”. Дело в том, что ему требовалось что—то вроде безумия — хотя бы для того, чтобы уравновесить тяжелую мудрость семи мудрецов, которые были его министрами, не говоря уже о нем самом.
  Однако его шут, или профессиональный шут, был не только дураком. Его ценность утроилась в глазах короля из-за того, что он был еще и карликом и калекой. В те дни карлики были таким же обычным явлением при дворе, как и дураки; и многим монархам было бы трудно прожить свои дни (дни при дворе несколько длиннее, чем где-либо еще) без шута, с которым можно было бы посмеяться, и карлика, над которым можно было бы посмеяться. Но, как я уже заметил, ваши шуты в девяноста девяти случаях из ста толстые, круглые и неповоротливые - так что наш король немало порадовался самому себе за то, что в лице Лягушонка—Попрыгунчика (так звали шута) он обладал тройным сокровищем в одном лице.
  Я полагаю, что имя “Лягушонок-Попрыгунчик” не было дано карлику его спонсорами при крещении, но оно было присвоено ему с общего согласия семи служителей из-за его неспособности ходить, как это делают другие люди. На самом деле Лягушонок-Попрыгунчик мог передвигаться только с помощью своего рода вставной походки — что—то среднее между прыжком и извиванием - движения, которое доставляло безграничное удовольствие и, конечно, утешало короля, поскольку (несмотря на выпуклость его живота и врожденную припухлость головы) король при всем своем дворе считался фигурой с большой буквы.
  Но хотя Лягушонок-Попрыгунчик из-за искривления своих ног мог передвигаться по дороге или полу только с большой болью и трудом, огромная мускульная сила, которой природа, казалось, наделила его руки в качестве компенсации за недостаток нижних конечностей, позволяла ему совершать множество подвигов с удивительной ловкостью, когда речь шла о деревьях или веревках, или о чем-либо другом, на что можно было бы взобраться. При таких упражнениях он, конечно, гораздо больше походил на белку или маленькую обезьянку, чем на лягушку.
  Я не могу с точностью сказать, из какой страны изначально родом Hop-Frog. Однако это было из какого-то варварского региона, о котором никто никогда не слышал, — на огромном расстоянии от двора нашего короля. Лягушонок-попрыгунчик и молодая девушка, немногим менее карликовая, чем он сам (хотя изящных пропорций и великолепная танцовщица), были насильно увезены из своих домов в соседних провинциях и отправлены в качестве подарков королю одним из его всегда победоносных генералов.
  При таких обстоятельствах неудивительно, что между двумя маленькими пленницами возникла тесная близость. Действительно, вскоре они стали заклятыми друзьями. Лягушонок-Попрыгунчик, который, хотя и много забавлялся, отнюдь не был популярен, не в его силах был оказать Триппетте много услуг; но она, благодаря своей грации и изысканной красоте (хотя и была карликом), вызывала всеобщее восхищение и ласку; так что она обладала большим влиянием; и никогда не упускала случая использовать его, когда могла, на благо Лягушонка-Попрыгунчика.
  По какому-то важному государственному случаю — я забыл, по какому — король решил устроить маскарад, и всякий раз, когда при нашем дворе происходил маскарад или что-либо в этом роде, таланты Лягушки-Попрыгуньи и Триппетты обязательно пускались в ход. Лягушонок-Попрыгунчик, в частности, был настолько изобретателен в организации театрализованных представлений, придумывании новых персонажей и подборе костюмов для балов-маскарадов, что, похоже, без его помощи ничего нельзя было сделать.
  Наступил вечер, назначенный для праздника. Великолепный зал под присмотром Триппетты был оборудован всевозможными приспособлениями, которые только могли придать блеска маскараду. Весь двор был в лихорадочном ожидании. Что касается костюмов и персонажей, то вполне можно было бы предположить, что все пришли к какому-то решению по этим вопросам. Многие приняли решение (относительно того, какие роли они должны взять на себя) за неделю или даже за месяц вперед; и, фактически, нигде не было ни малейшей нерешительности - за исключением случая с королем и его семью министрами. Почему они колебались, я никогда не мог сказать, если только они не делали это в шутку. Более вероятно, что им было трудно принять решение из-за того, что они были такими толстыми. Как бы то ни было, время летело незаметно, и в качестве последнего средства они послали за Триппеттой и Лягушонком-Попрыгунчиком.
  Когда два маленьких друга явились на зов короля, они обнаружили его сидящим за бокалом вина с семью членами своего кабинета министров; но монарх, казалось, был в очень дурном расположении духа. Он знал, что Лягушонок не любил вино, потому что оно доводило бедного калеку почти до безумия, а безумие - неприятное чувство. Но король любил его розыгрыши и получал удовольствие, заставляя Лягушонка-Хмеля пить и (как называл это король) “веселиться”.
  “ Поди сюда, Лягушонок-попрыгунчик, ” сказал он, когда шут и его друг вошли в комнату, “ проглоти этот бокал за здоровье твоих отсутствующих друзей (тут Лягушонок-попрыгунчик вздохнул), а затем позволь нам воспользоваться твоим изобретением. Мы хотим, чтобы персонажи — характеры, мужчины — что—то новое - исчезли с дороги. Мы устали от этого вечного однообразия. Приходите, пейте! вино взбодрит тебя.
  Лягушонок-Попрыгунчик попытался, как обычно, пошутить в ответ на эти заигрывания короля, но усилий оказалось слишком много. Случилось так, что у бедного гнома был день рождения, и приказ выпить за его “отсутствующих друзей” вызвал у него слезы на глазах. Множество крупных горьких капель упало в кубок, когда он смиренно принял его из рук тирана.
  -Ах! ha! ha! ха! ” взревел тот, когда гном неохотно осушил мензурку. “Посмотри, что может сделать бокал хорошего вина! Да ведь у тебя уже блестят глаза!”
  Бедняга! его большие глаза скорее заблестели, чем засияли, ибо воздействие вина на его возбудимый мозг было не более сильным, чем мгновенным. Он нервно поставил кубок на стол и обвел собравшихся полубезумным взглядом. Казалось, всех очень позабавил успех королевской ‘шутки".
  “А теперь к делу”, - сказал премьер-министр, очень толстый мужчина.
  “ Да, - сказал король, “ Давай, Лягушонок-Попрыгунчик, помоги нам. Характеры, мой славный друг; нам всем нужны характеры — ха! ha! ха!” и поскольку это всерьез было задумано как шутка, все семеро хором рассмеялись.
  Лягушонок-Попрыгунчик тоже рассмеялся, хотя слабо и несколько рассеянно.
  - Ну же, ну же, - нетерпеливо сказал король, - тебе нечего предложить?
  “Я пытаюсь придумать что-нибудь новенькое”, - рассеянно ответил карлик, поскольку вино совершенно сбило его с толку.
  - Попытка! - яростно воскликнул тиран. - Что ты хочешь этим сказать? Ах, я понимаю. Ты угрюм и хочешь еще вина. Вот, выпей это! - и он налил еще один полный кубок и протянул его калеке, который просто смотрел на него, хватая ртом воздух.
  — Пей, я говорю! - заорало чудовище. - Или, клянусь дьяволами...
  Карлик колебался. Король побагровел от ярости. Придворные ухмыльнулись. Триппетта, бледная как полотно, подошла к трону монарха и, упав перед ним на колени, умоляла пощадить ее подругу.
  Тиран несколько мгновений смотрел на нее, явно удивляясь ее дерзости. Казалось, он совершенно растерялся— что сделать или сказать, как наиболее приличествующим образом выразить свое возмущение. Наконец, не произнеся ни слова, он яростно оттолкнул ее от себя и выплеснул содержимое наполненного до краев кубка ей в лицо.
  Бедная девушка поднялась изо всех сил и, не смея даже вздохнуть, заняла свое место в конце стола.
  Примерно на полминуты воцарилась мертвая тишина, в течение которой можно было услышать падение листа или пера. Это было прервано низким, но резким и протяжным скрежещущим звуком, который, казалось, доносился сразу из каждого угла комнаты.
  “Что... что... зачем ты поднимаешь этот шум?” — потребовал король, яростно поворачиваясь к карлику.
  Последний, казалось, в значительной степени оправился от своего опьянения и, пристально, но спокойно глядя в лицо тирану, просто воскликнул:
  “ Я—я? Как это мог быть я?
  “Звук, казалось, доносился извне”, - заметил один из придворных. - Мне кажется, это был попугай у окна, который точил клюв о проволоку в клетке.
  “Верно”, - ответил монарх, как будто испытав большое облегчение от этого предположения. - “Но, клянусь честью рыцаря, я мог бы поклясться, что это был скрежет зубов этого бродяги”.
  Тут карлик рассмеялся (король был слишком закоренелым шутником, чтобы возражать против чьего-либо смеха) и продемонстрировал ряд крупных, крепких и очень отталкивающих зубов. Более того, он признался в своей совершенной готовности выпить столько вина, сколько пожелает. Монарх был умиротворен; и, осушив еще одну кружку без заметного вредного эффекта, Прыгун-Лягушонок сразу же и с энтузиазмом приступил к разработке планов маскарада.
  “Я не могу сказать, с чем была связана эта мысль, ” заметил он очень спокойно, как будто никогда в жизни не пробовал вина, — но сразу после того, как ваше величество ударили девушку и плеснули вино ей в лицо, - сразу после того, как ваше величество сделали это, и пока попугай издавал тот странный звук за окном, мне пришло в голову отличное развлечение — одна из моих деревенских шалостей, — часто разыгрываемая у нас на маскарадах; но здесь это будет совсем по-новому. Однако, к сожалению, для этого требуется компания из восьми человек и...
  “ Вот мы и на месте! ” воскликнул король, смеясь над тем, как быстро обнаружил совпадение. “ Восемь к одному - я и мои семь министров. Идем! в чем заключается отвлекающий маневр?”
  “Мы называем это, - ответил калека, - ”Восемь скованных цепью Урангутангов“, и это действительно превосходное развлечение, если его хорошо разыграть”.
  - Мы приведем это в исполнение, - заметил король, выпрямляясь и опуская веки.
  “Прелесть игры, - продолжал Лягушонок, - заключается в том, что она вызывает страх у женщин”.
  - Столица! - хором взревели монарх и его министерство.
  “ Я вооружу вас как урангутангов, - продолжал гном. - предоставьте все это мне. Сходство будет настолько поразительным, что компания маскарадистов примет вас за настоящих зверей — и, конечно, они будут не столько удивлены, сколько напуганы”.
  “О, это восхитительно!” - воскликнул король. “Лягушонок-попрыгунчик! Я сделаю из тебя мужчину”.
  Цепи предназначены для того, чтобы усилить беспорядок своим позвякиванием. Предполагается, что вы сбежали, в массовом порядке, от своих хранителей. Ваше величество не в состоянии представить себе эффект, производимый на маскараде восемью закованными в цепи урангутангами, которых большинство присутствующих принимают за настоящих; они врываются с дикими криками в толпу изысканно одетых мужчин и женщин. Контраст неподражаем”.
  “Должно быть”, - сказал король, и совет поспешно поднялся (так как было уже поздно), чтобы привести в исполнение план Лягушки-Попрыгуньи.
  Его способ экипировки отряда в виде урангутангов был очень простым, но достаточно эффективным для его целей. Животных, о которых идет речь, в эпоху, описываемую в моем рассказе, очень редко видели в какой-либо части цивилизованного мира; и поскольку подражания, сделанные карликом, были в достаточной степени звероподобны и более чем уродливы, считалось, что их соответствие природе таким образом обеспечено.
  Сначала короля и его министров облачили в облегающие чулочные рубашки и панталоны. Затем их пропитали смолой. На этой стадии процесса кто-то из участников предложил использовать перья; но предложение было сразу отвергнуто гномом, который вскоре убедил восьмерых, продемонстрировав им глаза, что шерсть такого животного, как урангутанг, гораздо эффективнее заменяется льном. Толстый слой последнего был соответственно нанесен поверх слоя смолы. Теперь была приобретена длинная цепь. Сначала его обвязывали вокруг талии короля, и завязывали; затем обвязывали другого члена отряда и тоже завязывали; затем оборачивали всех подряд таким же образом. Когда это устройство цепочки было завершено, и группа встала как можно дальше друг от друга, они образовали круг; и чтобы все выглядело естественно, Лягушонок-Прыгун протянул остаток цепочки в два диаметра, под прямым углом, поперек круга, по моде, принятой в наши дни теми, кто отлавливает шимпанзе или других крупных обезьян на Борнео.
  Большой салон, в котором должен был состояться маскарад, представлял собой круглую комнату, очень высокую, и солнечный свет проникал в нее только через единственное окно наверху. Ночью (время года, для которого квартира была специально спроектирована) ее освещала в основном большая люстра, подвешенная на цепочке к центру небесного фонаря и опускаемая или поднимаемая, как обычно, с помощью противовеса; но (чтобы не выглядеть неприглядно) эта последняя располагалась за пределами купола и над крышей.
  Обустройство комнаты было оставлено на попечение Триппетты; но, похоже, в некоторых деталях она руководствовалась более спокойным суждением своего друга гнома. По его предложению в этот раз люстру сняли. Капли воска (которые в такую теплую погоду было совершенно невозможно предотвратить) нанесли бы серьезный ущерб богатым нарядам гостей, которые, из-за переполненности салона, не могли держаться подальше от его центра, то есть от люстры. Дополнительные бра были установлены в разных частях зала, вне войны, а факел, источающий сладкий аромат, был помещен в правую руку каждой из Кариатид, которые стояли у стены — всего около пятидесяти или шестидесяти.
  Восемь урангутангов, последовав совету Лягушки-Попрыгуньи, терпеливо ждали до полуночи (когда комната была полностью заполнена маскарадистами), прежде чем появиться. Однако не успели часы перестать бить, как они ворвались, или, скорее, вкатились внутрь все вместе, потому что из—за их цепей большая часть группы упала, и все споткнулись, когда они вошли.
  Волнение среди участников маскарада было огромным и наполнило сердце короля ликованием. Как и ожидалось, среди гостей нашлось немало тех, кто предположил, что эти свирепо выглядящие существа на самом деле были какими-то зверями, если не точными урангутангами. Многие женщины падали в обморок от страха, и если бы король не позаботился о том, чтобы убрать из салона все оружие, его спутники вскоре могли бы искупить свою резвость кровью. Как бы то ни было, все бросились к дверям, но король приказал запереть их сразу же после его появления, и, по предложению карлика, ключи были переданы ему.
  В то время как суматоха была в самом разгаре и каждый маскировщик заботился только о своей безопасности (ибо, на самом деле, давление возбужденной толпы представляло большую реальную опасность), можно было видеть, как цепь, на которой обычно висела люстра и которая была натянута при ее снятии, очень медленно опускалась, пока ее крючковатый конец не оказался на высоте трех футов от пола.
  Вскоре после этого король и семеро его друзей, раскачавшись по залу во всех направлениях, оказались, наконец, в его центре и, конечно же, в непосредственном контакте с цепью. Пока они находились в таком положении, карлик, который бесшумно следовал за ними по пятам, подстрекая их продолжать переполох, взялся за их собственную цепь на пересечении двух участков, пересекавших круг диаметрально и под прямым углом. Здесь, с быстротой мысли, он вставил крюк, от которого обычно зависела люстра; и в одно мгновение, каким-то невидимым образом, цепь от люстры была вытянута так далеко вверх, что крюк оказался вне досягаемости, и, как неизбежное следствие, урангутанги оказались тесно связанными друг с другом и лицом к лицу.
  К этому времени маскарадщики в некоторой степени оправились от охватившей их тревоги и, начиная рассматривать все происходящее как хорошо продуманную шутку, разразились громким хохотом над затруднительным положением обезьян.
  “ Предоставьте их мне! ” завопил Лягушонок-Попрыгунчик, и его пронзительный голос был легко слышен сквозь весь этот шум. “ Предоставьте их мне. Мне кажется, я их знаю. Если я только смогу хорошенько рассмотреть их, то скоро смогу сказать, кто они.
  Здесь, перелезая через головы толпы, он сумел добраться до стены; затем, схватив факел с одной из кариатид, он вернулся на середину комнаты — прыгнул с ловкостью обезьяны на голову короля и оттуда вскарабкался на несколько футов вверх по цепи; держа факел, чтобы рассмотреть группу урангутангов, он продолжал кричать: “Скоро я узнаю, кто они!”
  И вот, в то время как все собрание (включая обезьян) сотрясалось от смеха, шут внезапно издал пронзительный свист; цепь яростно взлетела вверх примерно на тридцать футов, увлекая за собой перепуганных и сопротивляющихся урангутангов и оставляя их подвешенными в воздухе между небесным светом и полом. Прыгун, цепляясь за цепь, когда она поднималась, все еще сохранял свое относительное положение по отношению к восьми маскировщикам и все еще (как ни в чем не бывало) продолжал направлять на них свой факел, как будто пытаясь выяснить, кто они такие.
  Вся компания была настолько поражена этим восхождением, что на минуту воцарилась мертвая тишина. Он был прерван именно таким низким, резким, скрежещущим звуком, который ранее привлек внимание короля и его советников, когда первый плеснул вино в лицо Триппетте. Но в данном случае не могло быть никаких сомнений относительно того, откуда исходил этот звук. Он исходил от похожих на клыки зубов карлика, который стискивал их и скрежетал, у него шла пена изо рта, и он с выражением маниакальной ярости смотрел в обращенные к нему лица короля и его семерых спутников.
  “Ах, ха!” - сказал наконец разъяренный шут. “Ах, ха! Теперь я начинаю понимать, кто эти люди!” Здесь, делая вид, что пристальнее разглядывает короля, он поднес факел к льняному плащу, который его окутывал и который мгновенно вспыхнул ярким пламенем. Менее чем через полминуты все восемь урангутангов яростно пылали под вопли толпы, которая в ужасе смотрела на них снизу, не имея сил оказать им ни малейшей помощи.
  Наконец пламя, внезапно набравшее силу, вынудило шута взобраться повыше по цепи, чтобы оказаться вне их досягаемости; и когда он сделал это движение, толпа снова на короткое мгновение погрузилась в тишину. Карлик воспользовался случаем и снова заговорил:
  “Теперь я отчетливо вижу”. он сказал: “Что за люди эти люди в масках. Это великий король и семь его тайных советников, король, который без колебаний ударил беззащитную девушку, и семь его советников, которые подстрекают его к этому безобразию. Что касается меня, то я просто лягушонок-попрыгунчик, шут — и это моя последняя шутка”.
  Из-за высокой горючести как льна, так и смолы, к которой он прилипал, карлик едва успел закончить свою короткую речь, как дело мести было завершено. Восемь трупов раскачивались в своих цепях - зловонная, почерневшая, отвратительная и неразличимая масса. Калека швырнул в них факелом, неторопливо вскарабкался на потолок и исчез в небесном сиянии.
  Предполагается, что Триппетта, находившаяся на крыше салуна, была сообщницей своего друга в его пламенной мести и что вместе они совершили побег в свою страну; поскольку ни того, ни другого больше не видели.
  OceanofPDF.com
  ЧЕЛОВЕК Из ТОЛПЫ.
  Ce grand malheur, de ne pouvoir être seul.—La Bruyère.
  Об одной немецкой книге было хорошо сказано, что “er last sich nicht lesen” — она не позволяет себя читать. Есть некоторые секреты, которые не позволяют разглашать себя. Люди умирают каждую ночь в своих постелях, заламывая руки призрачным исповедникам и жалобно глядя им в глаза, — умирают с отчаянием в сердце и судорогами в горле из-за отвратительности тайн, которые не позволяют раскрыть себя. Время от времени, увы, совесть человека в ужасе взваливает на себя бремя настолько тяжелое, что сбросить его можно только в могилу. И, таким образом, суть любого преступления остается нераскрытой.
  Не так давно, ближе к концу осеннего вечера, я сидел у большого эркерного окна лондонской кофейни "Д". В течение нескольких месяцев у меня было слабое здоровье, но теперь я выздоравливал и, набравшись сил, обнаружил, что нахожусь в одном из тех счастливых настроений, которые в точности противоположны скуке— настроениям сильнейшего влечения, когда исчезает пленка ментального видения — αχλυξ η πριυ επῆευ — и наэлектризованный интеллект настолько превосходит свое повседневное состояние, насколько живой, но искренний разум Лейбница, безумная и неубедительная риторика Дж. Горгий. Просто дышать было наслаждением; и я получал положительное удовольствие даже от многих законных источников боли. Я чувствовал спокойный, но пытливый интерес ко всему. С сигарой во рту и газетой на коленях я развлекался большую часть дня, то изучая рекламные объявления, то наблюдая за разношерстной компанией в комнате, то вглядываясь сквозь закопченные стекла на улицу.
  Эта последняя - одна из главных магистралей города, и в течение всего дня здесь было очень многолюдно. Но с наступлением темноты толпа на мгновение увеличилась; и к тому времени, когда лампы были хорошо зажжены, два плотных и непрерывных потока людей устремились мимо двери. В этот конкретный период вечера я никогда прежде не оказывался в подобной ситуации, и поэтому бурлящее море человеческих голов наполнило меня восхитительной новизной эмоций. В конце концов я оставил все заботы о делах в отеле и погрузился в созерцание пейзажа снаружи.
  Сначала мои наблюдения приняли абстрактный и обобщающий характер. Я смотрел на пассажиров в массе и думал о них в их совокупных соотношениях. Вскоре, однако, я перешел к деталям и с пристальным интересом рассматривал бесчисленные разновидности фигур, одежды, осанки, походки, облика и выражения лица.
  Гораздо большее число проходивших мимо имели довольный деловой вид и, казалось, думали только о том, как бы пробиться сквозь толпу. Их брови были нахмурены, а глаза быстро закатывались; когда их толкали попутчики, они не проявляли никаких признаков нетерпения, а поправляли одежду и спешили дальше. Другие, все еще многочисленный класс, были беспокойны в своих движениях, с раскрасневшимися лицами, разговаривали и жестикулировали сами с собой, как будто чувствовали себя в одиночестве из-за очень плотной компании вокруг. Когда им мешали продвигаться вперед, эти люди внезапно переставали бормотать, но удвоили свою жестикуляцию и с отсутствующей и преувеличенной улыбкой на губах ожидали, что предпримут люди, препятствующие им. Если их толкали, они щедро кланялись толкающимся и, казалось, были в замешательстве.—В этих двух больших классах не было ничего особенного, кроме того, что я отметил. Их одеяния принадлежали к тому ордену, который многозначительно называют приличным. Несомненно, это были дворяне, купцы, адвокаты, мещане, биржевики - эвпатриды и простонародье общества — люди праздные и активно занятые своими собственными делами, ведущие бизнес под свою ответственность. Они не слишком привлекли мое внимание.
  Племя клерков было очевидным, и здесь я различил два примечательных подразделения. Там были младшие клерки роскошных заведений — молодые джентльмены в облегающих пальто, ярких ботинках, с хорошо намасленными волосами и надменно поджатыми губами. Если отбросить некоторую щегольскую осанку, которую за неимением лучшего слова можно назвать дескизмом, манеры этих людей показались мне точным подобием того, что было совершенством bon ton примерно двенадцать или восемнадцать месяцев назад. Они носили отброшенную грацию дворянства; и это, я полагаю, включает в себя лучшее определение класса.
  Невозможно было ошибиться в том, что это были высшие служащие солидных фирм, или “стойкие старики”. Они были известны по своим пальто и панталонам черного или коричневого цвета, сшитым так, чтобы удобно сидеть, с белыми галстуками и жилетами, широкими прочными ботинками и толстыми чулками или гетрами. У всех них были слегка облысевшие головы, на которых правые уши, давно привыкшие держать ручку, имели странную привычку торчать дыбом. Я заметил, что они всегда снимали или поправляли шляпы обеими руками и носили часы на коротких золотых цепочках солидного старинного образца. Их манера была напускной респектабельностью — если на самом деле существует такая благородная манера.
  Там было много людей броской внешности, в которых я легко понял принадлежность к расе отъявленных карманников, которыми кишат все большие города. Я с большим любопытством наблюдал за этими джентльменами, и мне было трудно представить, как сами джентльмены могли принять их за джентльменов. Их объемный браслет, подчеркивающий чрезмерную откровенность, должен сразу же выдать их.
  Игроки, которых я насчитал немало, были еще более узнаваемы. На них были самые разнообразные наряды, от костюма отчаянного хулигана-наперсточника с бархатным жилетом, причудливым шейным платком, позолоченными цепочками и нитяными пуговицами до костюма скрупулезно неродственного священника, который меньше всего вызывал подозрения. Тем не менее всех их отличала некоторая влажная смуглость лица, подернутые дымкой глаза, бледность и сжатие губ. Кроме того, были еще две черты, по которым я всегда мог их распознать: осторожный низкий тон в разговоре и более чем обычное вытягивание большого пальца под прямым углом к пальцам. Очень часто в компании с этими шулерами я наблюдал группу людей, несколько отличающихся по привычкам, но все же похожих по оперению. Их можно определить как джентльменов, которые живут своим умом. Они, кажется, охотятся на публику двумя батальонами — денди и военными. У первого сорта ведущими чертами являются длинные локоны и улыбка; у второго - шерсть навыпуск и хмурые брови.
  Опускаясь по шкале того, что называется аристократизмом, я находил более темные и глубокие темы для размышлений. Я видел еврея коробейники, с ястребом сверкая глазами от лица которого каждая вторая характеристика носила только выражение крайней смирение; крепкая профессиональных уличных попрошаек, хмурясь на нищих лучшего штампа, которым отчаянием в одиночку были изгнаны в ночь на благотворительность; слабый и ужасно инвалидов, при которых смерть была размещена уверенной рукой, а кто бочком и засеменил сквозь толпу, глядя каждый умоляюще в глаза, словно в поисках какой-нибудь шанс утешение, некоторые потеряли надежду; скромных молодых девушек, возвращавшихся с долгой и конце труда в невеселый дом, и сокращается еще со слезами, чем с негодованием от взглядов злых людей, при чьем непосредственном контакте, даже, не мог избежать; женщин из города всех видов и всех возрастов—однозначного красоты в самом расцвете своей женственности, надев одно на уме статуи в люциан, с поверхностью из паросского мрамора, а интерьер наполнен грязью—отвратительное и совершенно потерял прокаженная в рубище—в морщинах, bejewelled и краски-закоптили beldame, сделав последнее усилие, в молодости—лишь дитя незрелые формы, но от долгого общения, адепта в ужасные coquetries ее производство, а сжигание с бешеным желанием быть признан равным ее старцев в пороке; пьяницы бесчисленные и неописуемые—нибудь в лоскуты и заплаты, шатаясь, невнятно, с синяками макияжа и не блеск-глаза—одни в целом, хотя и грязные одежды, с несколько неустойчивой чванство, толстые чувственные губы, и сытно-просмотр румяной лица—другие одеты в материалах, которые когда-то были хорошими, и которые даже сейчас были скрупулезно ну матовый—людей, которые ходили с более чем естественно твердым и упругим шагом, но чье лицо было страшно бледно, глаза которого ужасно дикий и красный, а кто сжимал дрожащими пальцами, как они шагал сквозь толпу, на каждый объект, который пришел в пределах их досягаемости; кроме того, Пирогов мужчин, носильщиков, угля-грузчиков, метет; шарманщики, обезьяна-экспонентов, и Баллада Краснобаев, те, кто продаваемых с теми, кто пел; рваные ремесленников и истощенные рабочие всякого рода, и все шумной и чрезмерная живость которого коробило вразнобой на ухо, и дал ноющие ощущения в глазу.
  По мере того как сгущалась ночь, интерес к этой сцене возрастал для меня; ибо не только общий характер толпы существенно изменился (ее более мягкие черты исчезли по мере постепенного ухода более упорядоченной части людей, а более резкие проявились более рельефно, поскольку поздний час вызвал всевозможные проявления позора из их логова), но и лучи газовых фонарей, поначалу слабые в своей борьбе с угасающим днем, теперь, наконец, приобрели силу и бросали на все порывистый и яркий блеск. Все было темным, но великолепным — как то черное дерево, с которым сравнивали стиль Тертуллиана.
  Дикое воздействие света приковало меня к изучению отдельных лиц; и хотя быстрота, с которой мир света мелькал перед окном, не позволяла мне бросить на каждое лицо более одного взгляда, все же казалось, что в моем тогдашнем особом душевном состоянии я часто мог прочитать, даже за этот краткий промежуток времени, историю долгих лет.
  Прижавшись лбом к стеклу, я был таким образом занят разглядыванием толпы, как вдруг в поле зрения появилось лицо (лицо дряхлого старика лет шестидесяти пяти-семидесяти) — лицо, которое сразу же приковало к себе все мое внимание из-за абсолютной идиосинкразии его выражения. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего это выражение, я никогда раньше не видел. Я хорошо помню, что моей первой мыслью, когда я увидел это, было то, что Ретч, если бы он увидел это, очень предпочел бы это своим собственным живописным воплощениям дьявола. Когда я попытался в течение короткой минуты моего первоначального обзора сформировать некоторый анализ передаваемого смысла, в моем сознании беспорядочно и парадоксально возникли идеи об огромной ментальной силе, осторожности, скудости, алчности, хладнокровии, злобе, кровожадности, триумфе, веселье, чрезмерном ужасе, сильном— высшем отчаянии. Я чувствовал себя необычайно возбужденным, пораженным, очарованным. “Какая дикая история, “ сказал я себе, - написана в этой груди!” Затем пришло страстное желание держать этого человека в поле зрения — узнать о нем побольше. Поспешно накинув пальто и схватив шляпу и трость, я вышел на улицу и протолкался сквозь толпу в том направлении, куда, как я видел, он направился, потому что он уже исчез. С некоторым трудом я наконец оказался в пределах видимости, приблизился и последовал за ним вплотную, но осторожно, чтобы не привлечь его внимания.
  Теперь у меня была хорошая возможность рассмотреть его. Он был невысокого роста, очень худой и, по-видимому, очень немощный. Его одежда, как правило, была грязной и рваной; но когда он время от времени появлялся в ярком свете лампы, я замечал, что его белье, хотя и грязное, было красивой ткани; и мое зрение обманывало меня, или сквозь прореху в наглухо застегнутом и явно подержанном рокелере, который его окутывал, я мельком видел и бриллиант, и кинжал. Эти наблюдения разожгли мое любопытство, и я решил последовать за незнакомцем, куда бы он ни направился.
  Теперь уже полностью опустилась ночь, и над городом навис густой влажный туман, вскоре сменившийся затяжным проливным дождем. Эта перемена погоды произвела странное впечатление на толпу, которая сразу же пришла в новое волнение и оказалась в тени множества зонтиков. Колебание, толчок и гул усилились в десять раз. Что касается меня, то я не придавал особого значения дождю — затаившаяся в моем организме застарелая лихорадка делала влагу слишком опасно приятной. Повязав носовой платок вокруг рта, я продолжил путь. В течение получаса старик с трудом пробирался по большой улице, и я шел рядом с ним, боясь потерять его из виду. Ни разу не повернув головы, чтобы оглянуться, он не заметил меня. Мало-помалу он перешел на поперечную улицу, которая, хотя и была плотно заполнена людьми, была не такой многолюдной, как главная, которую он покинул. Здесь перемена в его поведении стала очевидной. Он шел медленнее и с меньшей целеустремленностью, чем раньше, — более нерешительно. Он несколько раз переходил дорогу без видимой цели, а толпа все еще была такой плотной, что при каждом таком движении я был вынужден внимательно следить за ним. Улица была узкой и длинной, и он ехал по ней почти час, в течение которого количество пассажиров постепенно уменьшилось примерно до того, которое обычно можно увидеть в полдень на Бродвее возле парка, — настолько велика разница между населением Лондона и наиболее посещаемого американского города. Второй поворот привел нас на площадь, ярко освещенную и переполненную жизнью. Прежние манеры незнакомца вернулись. Его подбородок опустился на грудь, в то время как глаза дико вращались из-под нахмуренных бровей во все стороны, глядя на тех, кто окружал его. Он упорно прокладывал себе путь. Однако я был удивлен, обнаружив, что после того, как он обошел площадь, он повернул и пошел обратно по своим следам. Еще больше я был поражен, увидев, как он повторил одну и ту же прогулку несколько раз — однажды он почти заметил меня, когда обернулся резким движением.
  На это упражнение он потратил еще час, в конце которого пассажиры мешали нам гораздо меньше, чем вначале. Дождь лил быстро, воздух становился прохладным, и люди расходились по домам. Нетерпеливо махнув рукой, странник свернул в переулок, сравнительно пустынный. По этой тропинке длиной около четверти мили он мчался с такой активностью, о которой я и мечтать не мог увидеть у человека столь преклонного возраста, и которая доставила мне много хлопот при преследовании. Через несколько минут мы оказались на большом и оживленном базаре, с местностью которого незнакомец, по-видимому, был хорошо знаком, и где снова проявилось его первоначальное поведение, когда он бесцельно пробирался туда-сюда среди множества покупателей и продавцов.
  В течение полутора часов или около того, которые мы провели в этом месте, с моей стороны требовалась большая осторожность, чтобы держать его в пределах досягаемости, не привлекая его внимания. К счастью, на мне были ботинки из каучука, и я мог передвигаться совершенно бесшумно. Он ни разу не заметил, что я наблюдаю за ним. Он заходил в магазин за магазином, ничего не оценивал, не произносил ни слова и смотрел на все предметы диким и отсутствующим взглядом. Теперь я был совершенно поражен его поведением и твердо решил, что мы не расстанемся, пока я не удостоверюсь в некотором уважении к нему.
  Часы с громким звуком пробили одиннадцать, и компания быстро покидала базар. Лавочник, поднимая ставень, толкнул старика, и в тот момент я увидел, как по его телу пробежала сильная дрожь. Он выбежал на улицу, на мгновение встревоженно огляделся по сторонам, а затем с невероятной быстротой помчался по множеству кривых и безлюдных переулков, пока мы снова не оказались на большой магистрали, с которой начали, — улице Д... Отеля. Однако он больше не имел прежнего вида. Он по-прежнему сиял газом; но шел сильный дождь, и было видно мало людей. Незнакомец побледнел. Он угрюмо прошелся несколько шагов по некогда многолюдному проспекту, затем с тяжелым вздохом повернул в сторону реки и, преодолев великое множество окольных путей, вышел, наконец, перед одним из главных театров. Речь шла о закрытии, и зрители толпились у дверей. Я видел, как старик задыхался, словно ему не хватало воздуха, когда он бросился в толпу; но мне показалось, что сильная мука на его лице в какой-то мере утихла. Его голова снова упала на грудь; он выглядел таким, каким я увидел его сначала. Я заметил, что теперь он пошел тем курсом, которым пошла большая часть аудитории, — но, в целом, я был в недоумении, понимая своенравность его действий.
  По мере того как он продвигался вперед, компания становилась все более рассеянной, и его прежняя тревога и колебания возобновились. Некоторое время он внимательно следил за группой из десяти или двенадцати гуляк; но из этого числа один за другим выбывали, пока не остались только трое вместе в узком и мрачном переулке, мало посещаемом. Незнакомец остановился и на мгновение, казалось, погрузился в раздумья; затем, не скрывая волнения, быстро двинулся по маршруту, который привел нас к окраине города, среди районов, сильно отличавшихся от тех, которые мы до сих пор пересекали. Это был самый зловонный квартал Лондона, где все носило на себе худший отпечаток самой прискорбной бедности и самых отчаянных преступлений. При тусклом свете случайной лампы было видно, как высокие, старинные, изъеденные червями деревянные многоквартирные дома шатаются навстречу своему падению в столь многочисленных и причудливых направлениях, что между ними едва можно было различить подобие прохода. Камни мостовой лежали как попало, вытесненные из своего ложа буйно растущей травой. Ужасная грязь копошилась в запруженных сточных канавах. Вся атмосфера была пропитана запустением. Тем не менее, по мере того, как мы продвигались вперед, звуки человеческой жизни постепенно оживали, и наконец были замечены большие группы самых покинутых лондонцев, шатающихся взад и вперед. Дух старика снова вспыхнул, как лампа, близкая к своему смертному часу. Он снова зашагал вперед упругой поступью. Внезапно мы повернули за угол, ослепительный свет ударил нам в глаза, и мы оказались перед одним из огромных пригородных храмов Невоздержанности — одним из дворцов дьявола Джина.
  Уже почти наступил рассвет, но несколько жалких пьяниц все еще толкались у щегольского входа. Издав радостный возглас, старик протиснулся внутрь, сразу же принял свою первоначальную осанку и без видимой цели расхаживал взад и вперед среди толпы. Однако не прошло и нескольких минут, как он бросился к дверям, давая понять, что хозяин закрывает их на ночь. Это было нечто даже более сильное, чем отчаяние, что я тогда заметил на лице странного существа, за которым я так настойчиво наблюдал. И все же он не колебался в своей карьере, а с безумной энергией сразу же вернулся по своим следам в сердце могущественного Лондона. Долго и стремительно он убегал, а я следовал за ним в диком изумлении, решив не прекращать пристального изучения, к которому теперь испытывал всепоглощающий интерес. Пока мы шли, взошло солнце, и, когда мы снова добрались до самой многолюдной торговой точки густонаселенного города, улицы Д... Отель, она представляла собой вид человеческой суеты и активности, едва ли уступающей тому, что я видел накануне вечером. И вот, долгое время, среди мгновенно усиливающегося замешательства, я упорно преследовал незнакомца. Но, как обычно, он ходил взад и вперед, и в течение дня его не покидала суматоха этой улицы. И когда наступили сумерки второго вечера, я смертельно устал и, остановившись прямо перед странником, пристально посмотрел ему в лицо. Он не заметил меня и продолжил свою торжественную прогулку, в то время как я, перестав следовать за ним, погрузился в созерцание. “Этот старик, ” сказал я наконец, - является образцом и гением глубокого преступления. Он отказывается быть один. Он человек из толпы. Следовать за ним будет напрасно, ибо я больше ничего не узнаю ни о нем, ни о его деяниях. ”Худшее сердце мира" - книга более грубая, чем "Hortulus Animae" [1], и, возможно, это всего лишь одна из великих милостей Божьих, что "это последнее, что случилось"."
  {*1} The “Hortulus Animæ cum Oratiunculis Aliquibus Superadditis” of Grünninger.
  OceanofPDF.com
  НИКОГДА НЕ СТАВЬ НА КОН СВОЮ ГОЛОВУ
  Сказка с Моралью.
  “Продолжайте в том, что касается костюмов автора”, - говорит дон Томас де лас Торрес в предисловии к своим “Любовным стихотворениям” “шон пурас и кастас, важно мое спокойствие, но не шон игуаль менте северас сус обрас”, что на простом английском языке означает, что, при условии личной чистоты автора, мораль его книг ничего не значит. Мы предполагаем, что дон Томас сейчас находится в Чистилище за это утверждение. Кроме того, с точки зрения поэтической справедливости было бы разумно оставить его там до тех пор, пока его “Любовные стихи” не выйдут из печати или не будут окончательно положены на полку из-за нехватки читателей. В каждом художественном произведении должна быть мораль; и, что более важно, критики обнаружили, что в каждом художественном произведении она есть. Филипп Меланхтон некоторое время назад написал комментарий к “Батрахомиомахии” и доказал, что целью поэта было вызвать отвращение к подстрекательству к мятежу. Пьер ла Сен, идя еще дальше, показывает, что целью было рекомендовать молодым людям воздержание в еде и питье. Точно так же Якобус Гюго убедился, что под Эвенисом Гомер подразумевал Джона Кальвина; под Антиноем - Мартина Лютера; под Лотофагами - протестантов в целом; и под Гарпиями - голландцев. Наши более современные схолиасты столь же проницательны. Эти ребята демонстрируют скрытый смысл в “Допотопных жителях”, притчу в "Поухатане", "новые взгляды в ”Петушке Робине" и трансцендентализм в “Попрыгунчике с пальчик”. Короче говоря, было показано, что ни один человек не может сесть писать без очень глубокого замысла. Таким образом, авторы в целом избавлены от многих хлопот. Романисту, например, не нужно заботиться о своей морали. Она есть — то есть, она где—то есть, - и мораль, и критики могут позаботиться о себе сами. Когда наступит надлежащее время, все, что джентльмен намеревался, и все, чего он не намеревался, будет раскрыто в “Циферблате”, или “Даун-Истере”, вместе со всем, что он должен был намереваться, и остальным, что он явно намеревался намереваться: так что в конце концов все встанет на свои места.
  Следовательно, нет никаких оснований для обвинения, выдвинутого против меня некоторыми невеждами, в том, что я никогда не писал нравоучительных рассказов или, точнее говоря, рассказов с моралью. Они не критики, призванные вывести меня на чистую воду и развить мою мораль: в этом секрет. Мало-помалу “Североамериканская ежеквартальная рутина” заставит их устыдиться своей глупости. А пока, чтобы отсрочить казнь — чтобы смягчить обвинения против меня, — я предлагаю прилагаемую печальную историю, историю, в очевидной морали которой не может быть никаких сомнений, поскольку тот, кто бежит, может прочитать ее большими заглавными буквами, которые составляют название рассказа. Я должен отдать должное такому подходу — гораздо более мудрому, чем у Лафонтена и других, которые приберегают впечатление для передачи до последнего момента и, таким образом, вставляют его в дурацкий конец своих басен.
  Несуществующий вред здоровью был законом двенадцати таблиц, и De mortuis nil nisi bonum — превосходное предписание, даже если мертвые, о которых идет речь, всего лишь мертвая мелочь. Поэтому в мои намерения не входит поносить моего покойного друга, Тоби, Черт возьми. Он был печальным псом, это правда, и он умер собачьей смертью; но он сам не был виноват в своих пороках. Они выросли из личного недостатка его матери. Она делала все возможное, чтобы выпороть его, когда он был младенцем, потому что обязанности для ее уравновешенного ума всегда были удовольствием, а младенцев, как жесткие бифштексы или современные греческие оливковые деревья, неизменно лучше бить — но, бедная женщина! к несчастью, она была левшой, а ребенка, которого выпороли левой рукой, лучше не пороть. Мир вращается справа налево. Не годится хлестать ребенка слева направо. Если каждый удар в нужном направлении изгоняет склонность к злу, то из этого следует, что каждый удар в противоположном направлении вносит свою долю злобы. Я часто присутствовал при наказаниях Тоби, и даже по тому, как он брыкался, я мог понять, что с каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Наконец я увидел сквозь слезы на глазах, что у негодяя вообще нет надежды, и однажды, когда его били до тех пор, пока он не почернел лицом так, что его можно было принять за маленького африканца, и никакого эффекта это не произвело, кроме того, что он забился в припадке, я больше не мог этого выносить, немедленно опустился на колени и, возвысив голос, предсказал его гибель.
  Факт в том, что его раннее развитие в пороке было ужасным. В пятилетнем возрасте он впадал в такие страсти, что не мог сформулировать. В шесть месяцев я застукал его за грызением колоды карт. В семь месяцев у него вошло в привычку постоянно ловить и целовать детенышей женского пола. В восемь месяцев он категорически отказался поставить свою подпись под обетом воздержания. Таким образом, месяц за месяцем его беззаконие росло, пока в конце первого года обучения он не только не настоял на том, чтобы носить усы, но и приобрел склонность к ругательствам и к тому, что подкреплял свои утверждения пари.
  Благодаря этому последнему в высшей степени неджентльменскому поступку крах, который я предсказал Тоби, Черт Возьми, наконец настиг его. Мода “росла вместе с его ростом и укреплялась вместе с его силой”, так что, когда он стал мужчиной, он едва мог произнести фразу, не подкрепив ее предложением сыграть в азартные игры. Не то чтобы он действительно заключал пари — нет. Отдам справедливость моему другу и скажу, что с таким же успехом он мог бы отложить яйца. Для него это была простая формула — не более того. Его выражения в этой главе не имели никакого значения. Это были простые, если не совсем невинные ругательства — образные фразы, которыми можно было завершить предложение. Когда он сказал: “Держу пари, ты такой-то”, - никому и в голову не пришло поднять его на ноги; но все же я не мог не считать своим долгом опустить его. Эта привычка была аморальной, и я сказал ему об этом. Она была вульгарной — в это я умолял его поверить. Общество отвергло ее — здесь я не сказал ничего, кроме правды. Это было запрещено актом Конгресса — здесь у меня не было ни малейшего намерения лгать. Я протестовал — но безрезультатно. Я продемонстрировал — напрасно. Я умолял — он улыбнулся. Я умоляла — он смеялся. Я проповедовала — он глумился. Я угрожала — он ругался. Я пнула его — он вызвал полицию. Я дернул его за нос — он высморкался - и предложил поставить голову дьявола на то, что я не рискну повторить этот эксперимент снова.
  Бедность была еще одним пороком, который странный физический недостаток матери Дэммита передался ее сыну. Он был отвратительно беден, и это, без сомнения, было причиной того, что его ругательства по поводу пари редко принимали денежный оборот. Я не буду обязан говорить, что когда-либо слышал, чтобы он употреблял такую фигуру речи, как “Спорим на доллар”. Обычно это было “Я готов поспорить на что угодно”, или “Я готов поспорить на что угодно”, или “Я готов поспорить на мелочь”, или, что еще более важно, “Я готов поспорить на дьявола своей головой”.
  Эта последняя форма, казалось, нравилась ему больше всего; возможно, потому, что она была сопряжена с наименьшим риском; ведь Черт возьми, он стал чрезмерно экономным. Если бы кто-нибудь поднял его, голова у него была маленькой, и, следовательно, его потеря тоже была бы небольшой. Но это мои собственные размышления, и я ни в коей мере не уверен, что прав, приписывая их ему. Во всяком случае, эта фраза с каждым днем становилась все популярнее, несмотря на вопиющую неприличность человека, ставящего свои мозги на кон, как банковские билеты, - но это был момент, который извращенный нрав моего друга не позволял ему понять. В конце концов, он отказался от всех других форм пари и отдался игре “Готов поспорить на дьявола своей головой” с упорством и исключительной преданностью, которые вызвали у меня не меньшее неудовольствие, чем удивление. Меня всегда расстраивают обстоятельства, которые я не могу объяснить. Тайны заставляют человека задуматься и тем самым вредят его здоровью. По правде говоря, было что-то в воздухе, с которым мистер Дэммит обычно произносил свои оскорбительные выражения, — что-то в его манере высказывания, — что сначала заинтересовало, а потом очень встревожило меня, — что-то, что, за неимением в настоящее время более определенного термина, мне будет позволено назвать странным; но что мистер Кольридж назвал бы мистическим, мистер Кант -пантеистическим, мистер Карлайл - ироничным, а мистер Эмерсон - гиперактивным. Мне это начинало совсем не нравиться. Душа мистера Дэммита была в опасном состоянии. Я решил пустить в ход все свое красноречие, чтобы спасти ее. Я поклялся служить ему так, как святой Патрик, как говорится в "Ирландских хрониках", служил жабе, то есть “пробудить в нем осознание его положения”. Я немедленно приступил к выполнению этой задачи. Я снова пустился в увещевания. Я снова собрал всю свою энергию для последней попытки возразить.
  Когда я закончил свою лекцию, мистер Даммит позволил себе весьма двусмысленное поведение. Несколько мгновений он молчал, просто пытливо глядя мне в лицо. Но вскоре он склонил голову набок и широко поднял брови. Затем он развел ладони и расправил плечи. Затем он подмигнул правым глазом. Затем он повторил операцию с левым. Затем он очень плотно закрыл их оба. Затем он раскрыл их так широко, что я всерьез встревожился за последствия. Затем, приложив большой палец к носу, он счел нужным произвести неописуемое движение остальными пальцами. Наконец, сложив руки пополам, он снизошел до ответа.
  Я могу вспомнить только главы из его речи. Он был бы мне очень признателен, если бы я придержал язык. Ему не нужны были мои советы. Он презирал все мои намеки. Он был достаточно взрослым, чтобы позаботиться о себе. Я все еще считала его ребенком, черт возьми? Хотела ли я сказать что-нибудь против его характера? Намеревался ли я оскорбить его? Был ли я дураком? Знал ли мой родитель по материнской линии, одним словом, о моем отсутствии по месту жительства? Он задал бы этот последний вопрос мне как человеку правдивому и обязал бы себя выслушать мой ответ. Он снова недвусмысленно потребовал бы, знает ли моя мать, что меня нет дома. Мое замешательство, сказал он, выдало меня, и он был бы готов поспорить головой дьявола, что это не так.
  Мистер Даммит не стал дожидаться моего ответа. Повернувшись на каблуках, он покинул мое присутствие с недостойной поспешностью. Это было хорошо для него, что он так поступил. Мои чувства были уязвлены. Даже мой гнев пробудился. На этот раз я бы принял его оскорбительное пари. Я бы выиграл для своего Заклятого Врага мистера Даммита маленькую головку - дело в том, что моя мама была очень хорошо осведомлена о моем лишь временном отсутствии дома.
  Но Хода шефа мидехед — Небеса приносят облегчение, как говорят мусульмане, когда наступаешь им на пятки. Меня оскорбили во исполнение моего долга, и я перенес это оскорбление как мужчина. Однако теперь мне казалось, что я сделал все, что от меня могло потребоваться в случае с этим несчастным человеком, и я решил больше не беспокоить его своими советами, а предоставить его его совести и самому себе. Но хотя я воздерживался от навязчивых советов, я не мог заставить себя совсем отказаться от его общества. Я даже зашел так далеко, что потакал некоторым из его менее предосудительных наклонностей; и были времена, когда я ловил себя на том, что со слезами на глазах восхваляю его злые шутки, как эпикур горчицу: так глубоко меня огорчали его злые речи.
  В один прекрасный день, прогуливаясь вместе, рука об руку, наш маршрут привел нас в сторону реки. Там был мост, и мы решили перейти его. Он был покрыт крышей для защиты от непогоды, и в арочном проходе, имевшем всего несколько окон, было поэтому очень неуютно темно. Когда мы вошли в коридор, контраст между внешним сиянием и внутренним мраком сильно подействовал на мое настроение. Не так обстояло дело с тем несчастным, который предложил поставить голову дьявола на то, что я был избит. Казалось, он был в необычно хорошем настроении. Он был чрезмерно оживлен — настолько, что у меня возникли, сам не знаю, какие, неловкие подозрения. Не исключено, что на него подействовали трансценденталы. Однако я недостаточно хорошо разбираюсь в диагностике этого заболевания, чтобы говорить об этом с уверенностью; и, к несчастью, здесь не было никого из моих друзей по “Циферблату”. Тем не менее я предлагаю эту идею из-за определенного вида сурового Мерри-Эндрюизма, который, казалось, одолевал моего бедного друга и заставил его выставить себя полным Дураком. Ничто не могло ему помочь, кроме как извиваться и прыгать под всем, что попадалось ему на пути; то выкрикивая, то шепелявя всевозможные странные маленькие и громкие слова, но при этом все время сохраняя самое серьезное выражение лица в мире. Я действительно не мог решить, пнуть его или пожалеть. Наконец, пройдя почти через мост, мы приблизились к концу пешеходной дорожки, когда нашему продвижению помешал турникет некоторой высоты. Я спокойно прошел через него, как обычно, толкая его. Но этот поворот не подходил для поворота мистера Даммита. Он настоял на том, чтобы перепрыгнуть через перекладину, и сказал, что может перерезать голубю крыло в воздухе. Вот этого, честно говоря, я и не думал, что он сможет сделать. Лучшим знатоком всех видов стиля был мой друг мистер Карлайл, и поскольку я знал, что он не может этого сделать, я бы ни за что не поверил, что это может сделать Тоби, Черт Возьми. Поэтому я так многословно сказал ему, что он хвастун и не может сделать то, что сказал. Впоследствии у меня были причины сожалеть об этом, потому что он сразу же предложил поставить дьяволу свою голову, что сможет.
  Я уже собирался ответить, вопреки моим предыдущим решениям, каким-нибудь упреком против его нечестия, когда услышал рядом со своим локтем легкое покашливание, очень похожее на восклицание “гм!” Я вздрогнул и с удивлением огляделся. Наконец мой взгляд упал на углубление в каркасе моста и на фигуру маленького хромого пожилого джентльмена почтенного вида. Ничто не могло быть более почтенным, чем весь его внешний вид, потому что на нем был не только полный черный костюм, но и рубашка его была идеально чистой, воротничок очень аккуратно опущен поверх белого галстука, а волосы разделены спереди пробором, как у девушки. Его руки были задумчиво сложены на животе, а оба глаза старательно закатаны на макушку.
  Приглядевшись к нему повнимательнее, я заметил, что поверх скромной одежды на нем был черный шелковый фартук; и это показалось мне очень странным. Однако, прежде чем я успел сделать какое-либо замечание по поводу столь необычного обстоятельства, он прервал меня вторым “кхм!”
  На это замечание я не сразу нашелся, что ответить. Дело в том, что на замечания такого лаконичного характера практически невозможно ответить. Я знал Ежеквартальный обзор, в котором не было слова “Выдумка”. Поэтому мне не стыдно признаться, что я обратился за помощью к мистеру Даммиту.
  “Черт возьми, - сказал я, “ что вы делаете? вы что, не слышите?джентльмен говорит ‘гм!” Обращаясь к своему другу, я сурово смотрел на него; ибо, по правде говоря, я был особенно озадачен, а когда человек особенно озадачен, он должен нахмурить брови и принять свирепый вид, иначе он наверняка будет выглядеть дураком.
  — Черт возьми, — заметил я, хотя это прозвучало очень похоже на ругательство, о чем я и не думал, —Черт возьми, - предположил я, - джентльмен говорит “гм”!
  Я не пытаюсь защищать свое замечание на счет глубины; я сам не считал его глубоким; но я заметил, что эффект наших речей не всегда пропорционален их значимости в наших собственных глазах; и если бы я прострелил мистера Д. насквозь пейшенской бомбой или ударил его по голове “Поэтами и поэзией Америки", он вряд ли был бы в большем замешательстве, чем когда я обратился к нему с этими простыми словами: “Черт возьми, что ты делаешь? — ты что, не слышишь?—джентльмен говорит ”гм!"
  “ Ты так не считаешь? ” выдохнул он наконец, покраснев больше, чем пираты разбегаются один за другим, преследуемые военным кораблем. “ Вы совершенно уверены, что он это сказал? Что ж, во всяком случае, теперь я влип и могу смело смотреть на это дело. Ну вот, тогда...гм!”
  При этих словах маленький пожилой джентльмен, казалось, обрадовался — одному Богу известно почему. Он покинул свое место на углу моста, с грациозным видом похромал вперед, взял Даммита за руку и сердечно пожал ее, все это время глядя ему прямо в лицо с выражением самой неподдельной доброты, которую только может вообразить человеческий разум.
  - Черт возьми, я совершенно уверен, что вы выиграете, - сказал он с самой искренней из всех улыбок, - но, знаете ли, мы вынуждены провести испытание просто для проформы.
  “Гм! ” ответил мой друг, с глубоким вздохом снимая сюртук, повязывая носовой платок вокруг пояса и производя необъяснимую перемену в своем лице, прищурив глаза и опустив уголки рта— “ гм! И “гм!” повторил он после паузы; и я никогда не слышал, чтобы после этого он произнес больше ни слова, кроме “гм!”. “Ага!” - подумал я, не высказывая своих мыслей вслух. “Это весьма примечательное молчание со стороны Тоби, черт Возьми, и, без сомнения, является следствием его многословия в предыдущем случае. Одна крайность порождает другую. Интересно, забыл ли он множество вопросов, на которые не было ответов, которые он так бегло задал мне в тот день, когда я читал ему свою последнюю лекцию? Во всяком случае, он излечился от трансцендентного”.
  - Гм! - тут отозвался Тоби, словно прочитав мои мысли, и стал похож на очень старую овцу, погрузившуюся в задумчивость.
  Теперь пожилой джентльмен взял его под руку и повел дальше, в тень моста, в нескольких шагах от турникета. “Мой дорогой друг, ” сказал он, - я считаю делом совести позволить тебе так долго бегать. Подожди здесь, пока я не займу свое место у перелаза, чтобы я мог посмотреть, красиво ли ты переступаешь через него и трансцендентно ли не пропускаешь ни одного взмаха голубиного крыла. Простая форма, вы же знаете. Я скажу ”раз, два, три и прочь". Имейте в виду, начните со слова "прочь". " Здесь он занял свою позицию у изгороди, помолчал мгновение, как будто в глубоком раздумье, затем поднял глаза и, как мне показалось, слегка улыбнулся, затем подтянул завязки своего фартука, затем долго смотрел на Дэммита и, наконец, произнес слово, как было условлено:
  Раз—два—три—ипрочь!
  Точно при слове “прочь” мой бедный друг пустился в сильный галоп. Ступенька была не очень высокой, как у мистера Лорда, и не очень низкой, как у рецензентов мистера Лорда, но в целом я был уверен, что он преодолеет ее. А что тогда, если он этого не сделает?— ах, вот в чем вопрос — что, если он этого не сделает? “ Какое право, “ сказал я, - имел старый джентльмен заставлять прыгать любого другого джентльмена? Маленький старый зануда! кто он? Если он попросит меня прыгнуть, я не стану этого делать, это категорично, и мне все равно, кто он, черт возьми, такой ”. Мост, как я уже сказал, был изогнут и покрыт очень нелепым образом, и от него все время исходило неприятное эхо — эхо, которое я никогда прежде так не ощущал, как тогда, когда я произносил четыре последних слова своей реплики.
  Но то, что я сказал, или то, что я подумал, или то, что я услышал, заняло всего мгновение. Менее чем через пять секунд после старта мой бедный Тоби совершил прыжок. Я видел, как он проворно побежал и величественно спрыгнул с пола моста, делая самые ужасные выпады ногами, когда поднимался наверх. Я видел, как он высоко в воздухе восхищенно размахивал крыльями прямо над перелаз; и, конечно, мне показалось необычайно странным, что он не продолжил полет. Но весь прыжок был делом одного мгновения, и, прежде чем я успел предаться каким-либо глубоким размышлениям, мистер Даммит рухнул плашмя на спину, с той же стороны перелаза, с которой он стартовал. В то же мгновение я увидел, как пожилой джентльмен, хромая, удаляется изо всех сил, поймав и завернув в свой фартук что-то, что тяжело упало на него из темноты арки сразу за турникетом. Все это меня очень удивило, но у меня не было времени подумать, потому что Дэммит лежал особенно тихо, и я пришел к выводу, что его чувства были задеты и что он нуждался в моей помощи. Я поспешил к нему и обнаружил, что он получил то, что можно было бы назвать серьезной травмой. Правда в том, что он был лишен головы, которую после тщательных поисков я нигде не смог найти; поэтому я решил отвезти его домой и послать за гомеопатами. Тем временем меня осенила мысль, и я распахнул соседнее окно мостика, когда печальная истина сразу же осенила меня. Примерно в пяти футах прямо над верхушкой турникета и пересекая свод пешеходной дорожки, образуя подпорку, тянулся плоский железный брус, лежащий горизонтально по ширине и образующий один из рядов, которые служили для укрепления конструкции по всей ее протяженности. Казалось очевидным, что край этой скобки точно соприкасался с шеей моего несчастного друга.
  Он недолго пережил свою ужасную потерю. Гомеопаты давали ему недостаточно лекарств, а то немногое, что они ему давали, он не решался принимать. Так что в конце концов ему стало хуже, и в конце концов он умер, преподав урок всем буйным печеночникам. Я оросил его могилу своими слезами, нанес зловещий штрих на его фамильный герб и на общие расходы по его похоронам отправил свой очень скромный счет трансценденталистам. Негодяи отказались платить, поэтому я немедленно приказал откопать мистера Проклятого и продать его за собачатину.
  OceanofPDF.com
  ТЫ ТОТ САМЫЙ МУЖЧИНА
  Сейчас я сыграю роль Эдипа в "Загадке Рэттлборо". Я открою вам — насколько это в моих силах — секрет двигателя, который сотворил чудо в Рэттлборо — единственное, истинное, общепризнанное, бесспорное, неоспоримое чудо, которое положило окончательный конец неверию среди Рэттлбергцев и обратило в ортодоксальность великих фамилий всех плотски настроенных людей, которые раньше осмеливались быть скептичными.
  Это событие, которое мне было бы неприятно обсуждать в неподобающем легкомыслии, произошло летом 18—го. Мистер Барнабас Шаттлуорти — один из самых богатых и респектабельных граждан округа — пропал несколько дней назад при обстоятельствах, которые давали повод подозревать его в нечестной игре. Мистер Шаттлуорти выехал из Рэттлборо очень рано утром в субботу верхом с явным намерением отправиться в город ..., расположенный примерно в пятнадцати милях отсюда, и вернуться вечером того же дня. Однако через два часа после его отъезда его лошадь вернулась без него и без седельных сумок, которые были привязаны к его спине при старте. Животное тоже было ранено и покрыто грязью. Эти обстоятельства, естественно, вызвали большую тревогу среди друзей пропавшего человека; и когда в воскресенье утром выяснилось, что он еще не появился, весь район массово поднялся, чтобы отправиться на поиски его тела.
  Первым и наиболее энергичным инициатором этих поисков был закадычный друг мистера Шаттлуорти — мистер Чарльз Гудфеллоу, или, как его все называли, “Чарли Гудфеллоу”, или “Старина Чарли Гудфеллоу”. Удивительное ли это совпадение или же само имя оказывает неуловимое влияние на характер, я так и не смог выяснить; но факт неоспорим: никогда еще не было человека по имени Чарльз, который не был бы открытым, мужественным, честным, добродушным и чистосердечным парнем, с глубоким, чистым голосом, от которого вам было приятно это слышать, и глазами, которые всегда смотрели вам прямо в лицо, как бы говоря: “У меня самого совесть чиста, я никого не боюсь, я никогда не боялся тебя”. и я совершенно выше того, чтобы совершать подлые поступки". И поэтому всех сердечных, беспечных “гулящих джентльменов” сцены вполне можно называть Чарльзами.
  Итак, “Старина Чарли Гудфеллоу”, хотя он пробыл в Рэттлборо не более полугода или около того и хотя никто ничего о нем не знал до того, как он поселился по соседству, ни за что на свете не испытывал трудностей в знакомстве со всеми респектабельными людьми городка. Ни один мужчина из них в любой момент не поверил бы ему на слово из тысячи; а что касается женщин, то трудно сказать, чего бы они не сделали, чтобы угодить ему. И все это произошло из-за того, что его окрестили Чарльзом и, как следствие, у него было то простодушное лицо, которое, как говорится, является “лучшим рекомендательным письмом”.
  Я уже говорил, что мистер Шаттлуорти был одним из самых респектабельных и, несомненно, самым богатым человеком в Рэттлборо, в то время как “Старый Чарли Гудфеллоу” был с ним в таких близких отношениях, как если бы он был его родным братом. Два пожилых джентльмена были ближайшими соседями, и, хотя мистер Шаттлуорти редко, если вообще когда-либо, навещал “старину Чарли” и, как я только что заметил, никогда не обедал в его доме, все же это не мешало двум друзьям быть чрезвычайно близкими, поскольку “старина Чарли” не пропускал и дня, чтобы не зайти три или четыре раза посмотреть, как дела у его соседа, и очень часто он оставался на завтрак или чай, и почти всегда на ужин, и тогда количество вина, которое выпивали два закадычных друга за столом, казалось невероятным. это действительно было бы трудно установить. Любимым напитком “Старины Чарли” было “Шато-Марго", и, по—видимому, мистеру Шаттлуорти было приятно видеть, как старина поглощает его кварту за квартой; так что однажды, когда вино было выпито, а остроумие, как естественное следствие, несколько угасло, он сказал своему приятелю, хлопнув его по спине: "Вот что я тебе скажу, "Старина Чарли", ты, вне всякого сомнения, самый сердечный старик, которого я когда-либо встречал за все время моего рождения; и поскольку ты любишь меня". раз ты так распиваешь вино, будь я проклят, если мне не придется сделать тебе подарок в виде большой коробки "Шато-Марго". Разрази меня гром” (у мистера Шаттлуорти была печальная привычка ругаться, хотя он редко выходил за рамки “Разрази меня гром”, или “Черт возьми”, или “Ей—богу”) — “Разрази меня гром, — говорит он, — если я сегодня же днем не пошлю в город заказ на двойную коробку самого лучшего, что только можно достать, и я сделаю вам из этого подарок, я сделаю! — вам не нужно говорить ни слова сейчас - я сделаю, говорю вам, и дело с концом; так что смотрите. ищите его - оно попадется вам в руки в один из этих погожих дней, именно тогда, когда вы будете меньше всего этого ожидать!” Я упоминаю об этой небольшой щедрости со стороны мистера Шаттлуорти просто для того, чтобы показать вам, насколько глубокое взаимопонимание существовало между двумя друзьями.
  Что ж, в то воскресное утро, о котором идет речь, когда стало ясно, что мистер Шаттлуорти столкнулся с нечестной игрой, я никогда не видел никого столь глубоко взволнованного, как “Старина Чарли Гудфеллоу”. Когда он впервые услышал, что лошадь вернулась домой без своего хозяина и без его седельных сумок, и вся окровавленная от пистолетного выстрела, который прошел насквозь через грудь бедного животного, не убив его окончательно; когда он услышал все это, он побледнел так, как будто пропавший человек был его собственным дорогим братом или отцом, и задрожал всем телом, как будто у него был приступ лихорадки.
  Сначала он был слишком подавлен горем, чтобы вообще что—либо предпринять или выработать какой—либо план действий; так что долгое время он пытался отговорить других друзей мистера Шаттлуорти от поднятия шума по этому поводу, решив, что лучше немного подождать - скажем, неделю или две, или месяц, или два, - посмотреть, не подвернется ли что-нибудь, или мистер Шаттлуорти не приедет естественным путем и не объяснит причины, по которым он отправил свою лошадь раньше. Осмелюсь сказать, вы часто наблюдали эту склонность тянуть время или медлить у людей, переживающих какое-либо очень острое горе. Их умственные способности, по—видимому, находятся в оцепенении, так что они испытывают ужас перед любой вещью, подобной действию, и ничто в мире им так не нравится, как спокойно лежать в постели и “нянчиться со своим горем”, как выражаются старые леди, то есть размышлять над бедой.
  Жители Рэттлборо были, действительно, столь высокого мнения о мудрости и осмотрительности “старого Чарли", что большая их часть была склонна согласиться с ним и не поднимать шума в этом деле, “пока что-нибудь не подвернется”, как выразился честный старый джентльмен; и я полагаю, что в конце концов таково было бы общее решение, если бы не очень подозрительное вмешательство племянника мистера Шаттлуорти, молодого человека с очень распущенными привычками и в остальном довольно скверного характера. Этот племянник, которого звали Пеннифезер, не желал прислушиваться ни к каким доводам разума в вопросе о том, чтобы “лежать тихо”, но настаивал на немедленных поисках “трупа убитого человека”. Именно это выражение он употребил, и мистер Гудфеллоу язвительно заметил тогда, что это “странное выражение, не говоря уже о большем”. Это замечание “старого Чарли” тоже произвело большое впечатление на толпу; было слышно, как один из участников вечеринки очень выразительно спросил: “Как случилось, что молодой мистер Пеннифезер был так хорошо осведомлен обо всех обстоятельствах, связанных с исчезновением его богатого дяди, что считает себя уполномоченным утверждать отчетливо и недвусмысленно, что его дядя был ”убитым человеком“”. вслед за этим между различными членами толпы, и особенно между "Старым Чарли" и мистером Пеннифезером, произошла небольшая перепалка, хотя это последнее событие на самом деле это было отнюдь не в новинку, поскольку последние три или четыре месяца между сторонами было мало доброжелательности; и дело даже зашло так далеко, что мистер Пеннифезер фактически избил друга своего дяди за какую—то предполагаемую чрезмерную вольность, которую тот позволил себе в доме дяди, обитателем которого был племянник. Говорят, что в этом случае “Старина Чарли” вел себя с образцовой умеренностью и христианским милосердием. Он оправился от удара, поправил одежду и вообще не предпринял никаких попыток отомстить — просто пробормотал несколько слов о том, что “отомстит без промедления при первой удобной возможности”, — естественная и вполне оправданная вспышка гнева, которая, однако, ничего не значила и, вне всякого сомнения, была дана выход не раньше, чем забыта.
  Какими бы ни были эти обстоятельства (которые не имеют отношения к рассматриваемому сейчас вопросу), совершенно очевидно, что жители Рэттлборо, главным образом благодаря убеждениям мистера Пеннифезера, в конце концов пришли к решению рассеяться по прилегающей стране в поисках пропавшего мистера Шаттлуорти. Я говорю, что они пришли к этому решению в первую очередь. После того, как было полностью решено, что поиск должен быть произведен, считалось почти само собой разумеющимся, что искатели должны разойтись — то есть распределиться по партиям — для более тщательного изучения окрестностей. Я забыл, однако, каким остроумным ходом рассуждений “Старый Чарли” в конце концов убедил ассамблею в том, что это был самый неразумный план, который только можно было реализовать. Однако ему удалось убедить их — всех, кроме мистера Пеннифезера, и, в конце концов, было решено, что обыск должен быть начат, тщательно и очень тщательным, всеми горожанами скопом, во главе с самим “Стариной Чарли”.
  Что касается этого, то не могло быть лучшего первопроходца, чем “Старина Чарли", о котором все знали, что у него рысий глаз; но, хотя он водил их во всевозможные глухие дыры и закоулки маршрутами, о существовании которых в округе никто и не подозревал, и хотя поиски велись непрерывно днем и ночью почти неделю, никаких следов мистера Шаттлуорти обнаружить так и не удалось. Однако, когда я говорю "никаких следов", меня не следует понимать буквально; ибо следы, в какой-то степени, определенно были. Бедный джентльмен был выслежен по подковам его лошади (которые были необычными) примерно в трех милях к востоку от городка, на главной дороге, ведущей в город. Здесь тропинка сворачивала на проселочную дорогу через участок леса — тропинка снова выходила на главную дорогу и срезала примерно полмили обычного расстояния. Следуя по следам обуви по этой тропинке, группа, наконец, подошла к озеру со стоячей водой, наполовину скрытому зарослями ежевики, справа от тропинки, а напротив этого озера все следы были потеряны из виду. Однако оказалось, что здесь произошла какая-то борьба, и казалось, что какое-то большое и тяжелое тело, намного больше и тяжелее человека, было вытащено с боковой дорожки к бассейну. Этот последний дважды тщательно вытаскивали, но ничего не нашли; и компания уже собиралась уходить, отчаявшись добиться какого-либо результата, когда Провидение подсказало мистеру Гудфеллоу целесообразность совсем слить воду. Этот проект был встречен одобрительными возгласами и множеством высоких комплиментов в адрес “Старого Чарли” за его проницательность и рассудительность. Поскольку многие бюргеры захватили с собой лопаты, полагая, что им, возможно, придется выкапывать труп, дренаж был произведен легко и быстро; и не успело появиться дно, как прямо посреди оставшейся грязи был обнаружен черный шелковый бархатный жилет, в котором почти каждый присутствующий немедленно признал собственность мистера Пеннифезера. Этот жилет был сильно изорван и заляпан кровью, и среди собравшихся было несколько человек, которые отчетливо помнили, что его носил владелец в то самое утро, когда мистер Шаттлуорти уехал в сити; в то время как были и другие, готовые засвидетельствовать под присягой, если потребуется, что мистер П. не носил рассматриваемого предмета одежды ни в какой период до конца того памятного дня, и не удалось найти никого, кто сказал бы, что видел его на мистере П. вообще ни в какой период после исчезновения мистера Шаттлуорти.
  Теперь дело приняло для мистера Пеннифезера весьма серьезный оборот, и было замечено, как несомненное подтверждение возникших против него подозрений, что он чрезвычайно побледнел и, когда его спросили, что он может сказать в свое оправдание, был совершенно не в состоянии вымолвить ни слова. После этого те немногие друзья, которых оставил ему разгульный образ жизни, сразу же бросили его ради мужчины и были даже более шумными, чем его старые и заклятые враги, требуя его немедленного ареста. Но, с другой стороны, великодушие мистера Гудфеллоу засияло лишь более ярким блеском по контрасту. Он выступил с горячей и чрезвычайно красноречивой защитой мистера Пеннифезера, в которой не раз намекал на свое собственное искреннее прощение этого необузданного молодого джентльмена — “наследника достойного мистера Шаттлуорти” - за оскорбление, которое он (молодой джентльмен), без сомнения, в состоянии аффекта, счел уместным нанести ему (мистеру Гудфеллоу). “Он простил его за это, — сказал он, — от всего сердца; и что касается его самого (мистера Гудфеллоу), то он (мистер Гудфеллоу), будучи далек от того, чтобы доводить подозрительные обстоятельства, которые, к сожалению, действительно возникли против мистера Пеннифезера, до крайности, он (мистер Гудфеллоу) приложит все усилия, какие в его силах, употребит все то немногое красноречие, которым он располагает, чтобы — чтобы - смягчить, насколько это возможно добросовестно, худшие стороны этого действительно чрезвычайно запутанного дела”.
  Мистер Гудфеллоу продолжал в таком духе еще примерно полчаса, что делает честь как его уму, так и его сердцу; но ваши люди с добрым сердцем редко бывают уместны в своих замечаниях - они допускают всевозможные промахи, противоречия и дурные предлоги в пылу своего рвения услужить другу — таким образом, часто с самыми добрыми намерениями в мире, нанося бесконечно больший ущерб его делу, чем продвигая его.
  Итак, в данном случае “Старина Чарли” проявил все свое красноречие; ибо, хотя он усердно трудился в защиту подозреваемых, все же так или иначе случилось, что каждый произносимый им слог, прямой, но невольной целью которого не было возвысить оратора в хорошем мнении его аудитории, приводил к усилению подозрений, уже возникших у человека, чью защиту он отстаивал, и возбуждал против него ярость толпы.
  Одной из самых необъяснимых ошибок, допущенных оратором, был его намек на подозреваемого как на "наследника достойного старого джентльмена мистера Шаттлуорти”. Люди действительно никогда раньше не задумывались об этом. Они помнили только определенные угрозы лишения наследства, произнесенные годом или двумя ранее дядей (у которого не было живых родственников, кроме племянника), и поэтому они всегда смотрели на это лишение наследства как на дело решенное — настолько целеустремленной расой существ были Рэттлбергцы; но замечание “Старого Чарли” сразу же заставило их задуматься над этим вопросом и, таким образом, дало им понять, что угрозы были не более чем угрозой. И сразу же вслед за этим возник естественный вопрос о cui bono? — вопрос, который даже больше, чем жилет, стремился повесить ужасное преступление на молодого человека. И здесь, чтобы меня не поняли неправильно, позвольте мне на мгновение отвлечься, просто чтобы заметить, что чрезвычайно краткая и простая латинская фраза, которую я использовал, неизменно переводится неправильно и понимается превратно. “Цуй боно?” во всех первоклассных романах и в других местах, — например, в романах миссис Гор (автора “Сесила”), леди, которая цитирует все языки от халдейского до Чикасо, и мистер Бекфорд помогает ей в изучении, “по мере необходимости”, по систематическому плану, — во всех первоклассных романах, я говорю, от романов Бульвера и Диккенса до романов Бульвера и Диккенса, до романов Тернапенни и Эйнсворта, два маленьких латинских слова “цуй боно” переводятся как “к чему цель?” или (как у quo bono) "к какой пользе". Их истинное значение, тем не менее, “в чьих интересах”. Cui - кому; bono - это ради выгоды. Это чисто юридическая фраза, и она применима именно в случаях, подобных тому, который мы сейчас рассматриваем, когда вероятность совершения деяния зависит от вероятности получения этим человеком выгоды от совершения деяния. Теперь, в данном случае, вопрос "цуй боно?" очень явно касался мистера Пеннифизера. Его дядя пригрозил ему, после составления завещания в его пользу, лишением наследства. Но угроза на самом деле не была исполнена; первоначальное завещание, как оказалось, не было изменено. Если бы оно было изменено, единственным предполагаемым мотивом убийства со стороны подозреваемого была бы обычная месть; и даже этому противодействовала бы надежда вновь завоевать расположение дяди. Но поскольку завещание оставалось неизменным, в то время как угроза изменить оставалась нависшей над головой племянника, сразу же появился сильнейший из возможных стимулов для совершения злодеяния, и так весьма проницательно заключили достойные граждане городка Рэттл.
  Соответственно, мистер Пеннифезер был арестован на месте, и толпа, после некоторых дальнейших поисков, отправилась домой, взяв его под стражу. По пути, однако, произошло еще одно обстоятельство, подтверждающее возникшие подозрения. Мистер Гудфеллоу, чье рвение заставляло его всегда быть немного впереди группы, был замечен внезапно выбежавшим на несколько шагов вперед, нагнувшимся, а затем, по-видимому, поднявшим с травы какой-то небольшой предмет. Быстро осмотрев его, он, как было замечено, предпринял что-то вроде слабой попытки спрятать его в кармане пальто; но это действие, как я уже сказал, было замечено и, следовательно, предотвращено, когда обнаружилось, что найденный предмет оказался испанским ножом, который дюжина человек сразу опознала как принадлежащий мистеру Пеннифезеру. Более того, на рукояти были выгравированы его инициалы. Лезвие этого ножа было открытым и окровавленным.
  Теперь не оставалось никаких сомнений в виновности племянника, и сразу же по прибытии в Рэттлборо он предстал перед мировым судьей для допроса.
  Здесь дело снова приняло самый неблагоприятный оборот. Обвиняемый, которого допрашивали о его местонахождении в утро исчезновения мистера Шаттлуорти, имел абсолютную наглость признать, что в то самое утро он охотился со своим ружьем на оленей в непосредственной близости от пруда, где благодаря проницательности мистера Гудфеллоу был обнаружен окровавленный жилет.
  Этот последний вышел вперед и со слезами на глазах попросил разрешения пройти обследование. Он сказал, что суровое чувство долга, которым он обязан своему Создателю не меньше, чем своим собратьям, позволит ему больше не хранить молчание. До сих пор искренняя привязанность к молодому человеку (несмотря на жестокое обращение последнего с самим собой, мистером Гудфеллоу) побуждала его выдвигать все гипотезы, какие только могло подсказать воображение, пытаясь объяснить то, что казалось подозрительным в обстоятельствах, которые так серьезно говорили против мистера Пеннифезера, но теперь эти обстоятельства были слишком убедительными - слишком обвиняющими; он больше не будет колебаться — он расскажет все, что знает, хотя его сердце (мистера Гудфеллоу) должно было разорваться на части от этого усилия. Затем он продолжил утверждать, что во второй половине дня, предшествовавшего отъезду мистера Шаттлуорти в сити, этот достойный старый джентльмен упомянул своему племяннику в присутствии того (мистера Гудфеллоу), что целью его поездки в город завтра было внести необычайно крупную сумму денег в “Банк фермеров и механиков”, и что тогда же упомянутый мистер Шаттлуорти отчетливо признался упомянутому племяннику в своей бесповоротной решимости аннулировать первоначально составленное завещание и лишить его шиллинга. . Теперь он (свидетель) торжественно призвал обвиняемого заявить, было ли то, что он (свидетель) только что заявил, правдой во всех существенных деталях. к большому удивлению всех присутствующих, мистер Пеннифезер откровенно признал, что так оно и было.
  Теперь магистрат счел своим долгом послать пару констеблей обыскать комнату обвиняемого в доме его дяди. Из этих поисков они почти сразу же вернулись с хорошо известным им блокнотом в стальном переплете из красновато-коричневой кожи, который старый джентльмен имел привычку носить с собой в течение многих лет. Однако его ценное содержимое было изъято, и магистрат тщетно пытался вытянуть из подсудимого информацию о том, как они были использованы, или о месте их сокрытия. Более того, он упрямо отрицал, что ему что-либо известно об этом деле. Констебли также обнаружили между кроватью и мешковиной несчастного рубашку и шейный платок с инициалами его имени, и оба были ужасно испачканы кровью жертвы.
  В этот момент было объявлено, что лошадь убитого человека только что скончалась в конюшне от последствий полученной им раны, и мистер Гудфеллоу предложил немедленно провести вскрытие животного с целью, если возможно, обнаружения пули. Это было сделано соответствующим образом; и, как бы для того, чтобы неопровержимо доказать вину обвиняемого, мистеру Гудфеллоу после продолжительных поисков в полости грудной клетки удалось обнаружить и извлечь пулю весьма необычных размеров, которая, как было установлено судом, в точности соответствовала стволу винтовки мистера Пеннифезера, в то время как она была слишком велика для винтовки любого другого человека в округе или его окрестностях. Однако, чтобы сделать этот вопрос еще более убедительным, было обнаружено, что у этой пули есть дефект или шов под прямым углом к обычному шву, и при осмотре этот шов точно соответствовал случайному выступу или возвышению в паре форм, которые сам обвиняемый признал своей собственностью. Обнаружив эту пулю, следственный судья отказался выслушивать какие-либо дальнейшие показания и немедленно передал подсудимого в суд, решительно отказавшись вносить какой—либо залог по этому делу, хотя мистер Гудфеллоу очень горячо протестовал против такой строгости и предложил стать поручителем в любой сумме, которая может потребоваться. Такое великодушие со стороны “Старого Чарли” соответствовало всему характеру его дружелюбного и рыцарского поведения в течение всего периода его пребывания в городке Рэттл. В данном случае достойный человек был настолько увлечен чрезмерной теплотой своего сочувствия, что, казалось, совершенно забыл, когда предлагал внести залог за своего юного друга, что сам он (мистер Гудфеллоу) не владеет имуществом стоимостью ни в один доллар на всей земле.
  Результат заключения под стражу можно легко предвидеть. Мистер Пеннифезер, под громкие проклятия всего Рэттлборо, предстал перед судом на следующих заседаниях по уголовным делам, когда цепочка косвенных улик (подкрепленная некоторыми дополнительными изобличающими фактами, которые чувствительная добросовестность мистера Гудфеллоу не позволяла ему утаивать от суда) была признана настолько непрерывной и убедительной, что присяжные, не покидая своих мест, немедленно вынесли вердикт “Виновен в убийстве первой степени”. Вскоре после этого несчастный был приговорен к смертной казни и помещен в окружную тюрьму в ожидании неумолимого возмездия закона.
  Тем временем благородное поведение “Старого Чарли Гудфеллоу” вдвойне расположило к нему честных граждан городка. Он стал любимцем в десять раз большим, чем когда—либо, и, как естественный результат гостеприимства, с которым к нему относились, он как бы волей-неволей отказался от крайне бережливых привычек, которые его бедность до сих пор вынуждала соблюдать, и очень часто устраивал небольшие встречи в своем собственном доме, где безраздельно царили остроумие и веселье, немного омрачаемые, конечно, случайными воспоминаниями о неблагоприятной и меланхоличной участи, постигшей племянника покойного близкого друга щедрого хозяина.
  В один прекрасный день этот великодушный старый джентльмен был приятно удивлен, получив следующее письмо:
  Чарльз Гудфеллоу, эсквайр, Рэттлборо
   из H.F.B. & Co.
   Чат. Март. A—№ 1.-6 доз. бутылок (1/2 брутто)
  
   “Чарльз Гудфеллоу, эсквайр.
       “Уважаемый сэр— В соответствии с распоряжением, переданным нашей фирме около двух месяцев назад нашим уважаемым корреспондентом мистером Барнабусом Шаттлуорти, мы имеем честь направить сегодня утром по вашему адресу двойную коробку "Шато-Марго" марки "антилопа", вайолет сил. Коробка пронумерована и помечена в соответствии с полями.
  Остаемся, сэр,
  Вашими преданнейшими слугами,
  “ХОГГС, ФРОГЗ, БОГЗ И КО.“
  “Город—, 21, 18 июня—.
  “P.S. —Коробка будет доставлена вам повозкой на следующий день после получения вами этого письма. Наше почтение мистеру Шаттлуорти.
  “Х., Ф., Б. И КО”.
  Дело в том, что мистер Гудфеллоу после смерти мистера Шаттлуорти отказался от всяких надежд когда-либо получить обещанное "Шато-Марго"; и поэтому он теперь рассматривал это как своего рода особое провидение в его пользу. Он, конечно, был в восторге и в порыве радости пригласил большую компанию друзей на завтрашний пти-супер, чтобы обсудить подарок старого доброго мистера Шаттлуорти. Не то чтобы он что-то сказал о “старом добром мистере Шаттлуорти”, когда раздавал приглашения. Дело в том, что он много думал и решил вообще ничего не говорить. Он никому не упоминал — если я правильно помню, — что получил в подарок "Шато-Марго". Он просто попросил своих друзей прийти и помочь ему выпить немного напитка замечательного качества и насыщенного вкуса, который он заказал в сити пару месяцев назад и который он получит завтра. Я часто ломал голову, пытаясь представить, почему “Старина Чарли” пришел к выводу ничего не говорить о том, что получил вино от своего старого друга, но я никогда не мог точно понять причину его молчания, хотя, без сомнения, у него была какая-то превосходная и очень великодушная причина.
  Наконец наступило утро, а вместе с ним в доме мистера Гудфеллоу собралось очень большое и в высшей степени респектабельное общество. Действительно, там собралась половина округа, и я сам был в их числе, но, к большому неудовольствию хозяина, "Шато-Марго“ прибыло поздно, и гости воздали должное роскошному ужину, приготовленному ”Стариной Чарли". Однако, наконец, его принесли — чудовищно большую коробку с ним тоже привезли — и поскольку вся компания была в чрезмерно хорошем настроении, было решено, нем. кон., что его следует поднять на стол и немедленно выпотрошить его содержимое.
  Сказано - сделано. Я протянул руку помощи, и в мгновение ока коробка оказалась у нас на столе, посреди всех этих бутылок и стаканов, немало из которых было разбито в потасовке. “Старина Чарли”, который был изрядно пьян и чрезмерно покраснел лицом, теперь с видом наигранного достоинства сел во главе стола и яростно застучал по нему графином, призывая компанию соблюдать порядок “во время церемонии извлечения сокровища из могилы”.
  После некоторых возгласов тишина, наконец, полностью восстановилась, и, как очень часто бывает в подобных случаях, наступила глубокая и поразительная тишина. Когда меня попросили силой открыть крышку, я, конечно, подчинился “с бесконечным удовольствием”. Я вставил долото и, несколько раз легонько постучав по нему молотком, крышка коробки внезапно отлетела, и в то же мгновение прямо перед хозяином вскочил в сидячее положение избитый, окровавленный и почти разложившийся труп самого убитого мистера Шаттлуорти. Несколько секунд оно пристально и печально смотрело своими гниющими, потускневшими глазами прямо в лицо мистеру Гудфеллоу; медленно, но отчетливо и внушительно произнесло слова: “Ты тот самый человек!” - а затем, перевалившись через край сундука, как будто полностью удовлетворенное, вытянуло дрожащие конечности на стол.
  Сцена, которая последовала за этим, вообще не поддается описанию. Бросок к дверям и окнам был ужасающим, и многие из самых крепких мужчин в комнате от ужаса упали в обморок. Но после первого дикого, визгливого взрыва ужаса все взоры были устремлены на мистера Гудфеллоу. Если я проживу тысячу лет, я никогда не смогу забыть более чем смертельную муку, которая была изображена на его ужасном лице, так недавно покрасневшем от триумфа и вина. Несколько минут он сидел неподвижно, как мраморная статуя; казалось, что его глаза в напряженной пустоте устремлены внутрь и поглощены созерцанием его собственной несчастной, жаждущей убийства души. Наконец их выражение, казалось, внезапно вспыхнуло во внешнем мире, когда он быстрым прыжком вскочил со стула и, тяжело упав головой и плечами на стол, соприкоснувшись с трупом, быстро и яростно излил подробное признание в отвратительном преступлении, за которое мистер Пеннифезер был затем заключен в тюрьму и обречен на смерть.
  То, что он рассказал, в сущности, было таково: Он последовал за своей жертвой в район пруда; там застрелил свою лошадь из пистолета; прикончил ее седока прикладом; завладел записной книжкой; и, предположив, что лошадь мертва, с большим трудом оттащил ее в заросли ежевики у пруда. На своего собственного зверя он взвалил труп мистера Шаттлуорти и таким образом отнес его в надежное укрытие на большом расстоянии в лесу.
  Жилет, нож, бумажник и пулю он сам положил туда, где их нашли, с целью отомстить мистеру Пеннифезеру. Он также подстроил обнаружение испачканного носового платка и рубашки.
  Ближе к концу леденящего кровь рассказа слова виновного негодяя запинались и становились пустыми. Когда пластинка, наконец, была исчерпана, он встал, отшатнулся от стола и упал —замертво.
  
  Средства, с помощью которых было вымогано это своевременное признание, хотя и были эффективными, на самом деле были простыми. Чрезмерная откровенность мистера Гудфеллоу с самого начала вызвала у меня отвращение и возбудила подозрения. Я присутствовал при том, как мистер Пеннифезер ударил его, и дьявольское выражение, которое тогда появилось на его лице, хотя и на мгновение, убедило меня, что его угроза мести, если это возможно, будет неукоснительно выполнена. Таким образом, я был готов рассматривать маневры “Старого Чарли” в совершенно ином свете, чем тот, в котором их рассматривали добропорядочные граждане Рэттлборо. Я сразу понял, что все изобличающие меня открытия исходили, прямо или косвенно, от него самого. Но фактом, который ясно открыл мне глаза на истинное положение дел, было дело о пуле, найденной мистером Г. в туше лошади. Я не забыл, в отличие от рэттлбергцев, что там было отверстие, куда мяч попал в лошадь, и другое, где он вылетел. Если он был найден у животного, то после того, как оно вышло, я ясно видел, что он, должно быть, был оставлен человеком, который его нашел. Окровавленная рубашка и носовой платок подтвердили предположение, натолкнувшее на мысль о пуле, поскольку при осмотре кровь оказалась превосходным бордовым, и не более того. Когда я подумал об этих вещах, а также о возросшей в последнее время щедрости и расходах мистера Гудфеллоу, у меня возникло подозрение, которое было тем не менее сильным, что я держал его при себе.
  Тем временем я организовал тщательный частный обыск тела мистера Шаттлуорти и, по уважительным причинам, обыскивал помещения, максимально отличающиеся от тех, куда мистер Гудфеллоу вел свою группу. В результате через несколько дней я наткнулся на старый пересохший колодец, устье которого было почти скрыто зарослями ежевики; и здесь, на дне, я обнаружил то, что искал.
  Случилось так, что я случайно услышал разговор двух закадычных друзей, когда мистер Гудфеллоу ухитрился выманить у хозяина обещанную коробку "Шато-Марго". Следуя этому намеку, я действовал. Я раздобыл жесткий кусок китового уса, засунул его в горло трупа и положил его в старый ящик из-под вина, позаботившись о том, чтобы тело сложилось вдвое больше, чем китовый ус вместе с ним. Таким образом, мне пришлось с силой надавить на крышку, чтобы она не опускалась, пока я закреплял ее гвоздями; и я, конечно, ожидал, что, как только эти последние будут сняты, крышка слетит и корпус поднимется.
  Расположив таким образом ящик, я пометил, пронумеровал и адресовал его, как уже было сказано; а затем, написав письмо от имени виноторговцев, с которыми имел дело мистер Шаттлуорти, я приказал своему слуге подкатить ящик на тележке к дверям мистера Гудфеллоу по моему сигналу. В отношении слов, которые, по моему замыслу, должен был произнести труп, я полностью полагался на свои способности чревовещателя; в отношении их эффекта я рассчитывал на совесть негодяя-убийцы.
  Я полагаю, здесь больше нечего объяснять. Мистер Пеннифезер был немедленно освобожден, унаследовал состояние своего дяди, извлек пользу из уроков опыта, начал новую страницу и с тех пор жил счастливо.
  OceanofPDF.com
  ПОЧЕМУ МАЛЕНЬКИЙ ФРАНЦУЗ НОСИТ РУКУ НА ПЕРЕВЯЗИ
  Несомненно, на моих визитных карточках (и это все они сделаны из розовой атласной бумаги) написано, что в Гинтлмане, возможно, можно разглядеть следующие слова: “Сэр Патрик О'Грэндисон, Барронитт, Саутгемптон-роу, 39, Рассел-сквер, Пэрриш о'Блумсбери”. И вряд ли вы захотите узнать, кто же такой розовый от чистоты человек и хозяин горячей бочки в далеком городе Лонон — почему это именно я? И в этом тоже нет ничего удивительного (так что, пожалуйста, перестаньте задирать нос), на каждом дюйме из шести пробуждений, которые я был гинтлменом и оставил после себя болотную глотку, чтобы заняться с барониссой, именно Патрик жил как настоящий император и получал признание и милости. Och! и разве не было бы благословением для вашего духа, если бы вы обратили внимание сразу на сэра Патрика О'Грэндисона, Бэрронитта, когда он весь напился для попрыгунчика или садится в "Бриски" для поездки в Гайд-парк. Но у меня есть нелигантная большая фигура, по причине которой в меня влюбляются все дамы. Разве теперь не мой собственный шикарный сильф, которому не хватает шести футов и еще трех дюймов и того меньше в моих чулках, и который, как ни странно, будет пропорционален во всем, чтобы соответствовать? И это, пожалуй, больше, чем три с небольшим фута с небольшим, от маленького старого меховщика, который живет чуть дальше, и который весь день пялится (и ему не везет) на хорошенькую вдовушку Трейсл, мою соседку (Благослови ее Господь!) и самую близкую подругу и знакомую? Ты понимаешь, что у маленького спалпина что-то во рту, и он носит свою поднятую руку на перевязи, и именно за это, клянусь твоим именем, я собираюсь дать тебе хороший повод.
  Суть дела хоул достаточно проста; в самый первый день, когда я вернулся из Коннахта и показал своего прекрасного маленького сильфа в проливе уидди, которая смотрела сквозь "винди", с сердцем прелестной госпожи Трейсл все было кончено. Видите ли, я понял это сразу, и никакой ошибки, и это Божья истина. Во-первых, ветер разнесся в мгновение ока, и тонкая она распахнула свои два глазка до предела, и тонкая это была маленькая подзорная труба гулда, которую она крепко прижала к одному из них, и черт бы меня побрал, если бы она не сказала мне так же ясно, как говорит жвачка для подглядывания, и не сказала это через подзорную трубу: “О! привет с утра вам, сэр Патрик О'Грэндисон, Бэрронитт, мавурнин; и, конечно же, вы - нейт гинтлман, и это мы с сильфом наверняка будем у вас дома, дорогая, в любое время суток, если хотите знать. И не мне, если вам придется смириться с неизбежностью; поэтому я отвесил ей поклон, который разбил бы ваше сердце, если бы вы только могли его увидеть, и едва заметно я с размаху надел шляпу, и едва заметно я подмигнул ей обоими глазами, как бы говоря: “Это правда, вы прелестный маленький человечек, миссис Трейкл, дорогая моя, и я хотел бы, чтобы я утонул замертво в болоте, если это не я, сэр Патрик”. О'Грэндисон, Бэрронитт, это вызовет бурю любви у вашей светлости в мгновение ока у лондондеррийской мурлыки.
  И, конечно, это было на следующее утро, как раз когда я решал, куда бы мне податься, чтобы немного написать вдове в качестве любовного послания, когда подошел посыльный с неуместной карточкой и сказал мне, что имя на ней (ибо я никогда не мог разобрать медную печать из-за того, что меня поднимали руками) было написано о Маунсире, графе, Гусыне, Эйси, мэтре... ди-дауны, и что хоул на божественном жаргоне был спалпинским длинным именем маленького старого фурренера Фринчмена, который жил через дорогу.
  И я добавил, что закончил сам маленький виллиан, а потом он приготовил мне бульон из лука, и худой сказал, что только что взял на себя смелость оказать мне честь, нанеся мне визит, и худой продолжал болтать с большой скоростью, и, черт возьми, понял ли я, что он будет делать после того, как вообще меня обработает, исключив и сохранив то, что он сказал: “полли ву, полли ву”, и сказал мне, среди бушеля лжи, что мне не повезло. ему, что он сошел с ума от любви к моей вдовствующей хозяйке Трейсл и что моя вдовствующая миссис Трейсл приготовила ему взбучку.
  Впрочем, вы можете поклясться, что, услышав это, я разозлился как кузнечик, но я напомнил, что я сэр Патрик О'Грэндисон, Баронетт, и что не совсем прилично давать волю гневу, одерживая верх над чинопочитанием, поэтому я отнесся к делу легкомысленно, а затем помрачнел и стал довольно общительным с малышом, и через некоторое время что он сделал, кроме как попросил меня пойти с ним к вдове, сказав, что он пожалуйста, представь меня достойным образом ее светлости.
  “ Это ты там? ” спросил я, обращаясь к сильфу. “ И это правда, Патрик, что ты самый удачливый смертный в жизни. Теперь мы скоро увидим, где твой шикарный сильф, а где маленький бродяга Метрдотель Даунс, эта госпожа Трейсл - голова и уши в мире любви.
  После этого мы зашли в "уидди", по соседству, и вы вполне можете сказать, что это было неблагополучное заведение; так оно и было. Весь пол был устлан ковром, а в одном углу стояли сорокапятка, еврейская арфа и черт знает что еще, а в другом углу стояла софа, прекраснейшая вещь во всей природе, и на софе, конечно же, сидел прелестный ангелочек, миссис Трейсл.
  “ С добрым утром, “ говорю я, - миссис Трейкл: ”и тогда я сделал такое нелогичное заявление, что это все еще приводило вас в замешательство.
  “Вулли ву, пулли ву, плюхнись в грязь”, - говорит маленький ферреннер Фринчмен, - “и будь уверена, миссис Трэйкл, - говорит он, что так оно и было, - ”разве этот джентльмен не его преподобие сэр Патрик О'Грэндисон, Баронитт, и разве он не самый близкий друг и знакомый, который у меня есть во всем мире?“
  И после этого вдова вскакивает с дивана и делает самый изящный реверанс, который когда-либо видели; и похудевшая, она сидит, как ангел; и похудевшая, судя по всему, это был тот маленький испанец, Метрдотель Даунс, который плюхнул своего сильфа прямо справа от нее. Och hon! Я заметил, что два моих глаза тут же выскочили у меня из головы, я был так удручен, так зол! Ховивер, “Кого приманить?” - говорю я через некоторое время. “ Это вы там, маунсир, метрдотель даунс? ” и я плюхнулся на подъемник ее светлости, чтобы попрощаться с вилланом. Беспокойство! твоему сердцу пошло бы на пользу двойное подмигивание, которым я одарил ее, когда она была совсем маленькой, прямо в лицо обоими глазами.
  Но этот маленький старый Фринчмен, он вообще никогда не начинал подозревать меня, и, как ни трудно было ему рассеяться, он занялся любовью с ее светлостью. “Ну и ну”, - говорит он, “Ну и ну”, - говорит он, - “Плюхнулся в грязь”, - говорит он.
  “Все это бесполезно, Лягушонок-провидец, мавурнин”, - подумал я; и все это время я говорил так горячо и быстро, как только мог, и хотя именно я убедил ее светлость в том, что она довольна и откровенна, объяснив неуместный разговор, который я завел с ней о дорогих болотах Коннахта. И мало-помалу она одарила меня такой обворожительной улыбкой, от одного уголка рта до другого, что я стал упрямым, как свинья, и я просто взял подушечку ее мизинца самым дерзким образом, свойственным природе, все это время глядя на нее краем глаза.
  И тут я оценил миловидность свейт-ангела, потому что, как только она заметила, что я собираюсь расправить ее ласты, она в мгновение ока подняла их и спрятала за спину, как бы говоря: “Теперь похудей, сэр Патрик О'Грэндисон, у тебя будет меньше шансов, мавурнин, потому что не совсем прилично расправлять мои ласты прямо на глазах у этого маленького фурреннера ”. Фринчмен, Маунсир, Метрдотель даунов.
  Если бы я только подмигнул ей, чтобы сказать: “Зажег сэра Патрика в одиночестве для таких, как эти трики”, и тогда я бы сразу принялся за работу, и вы бы умерли от изумления, увидев, как ловко я просунул свою правую руку между спинкой дивана и затылком ее светлости, и там, конечно же, я обнаружил маленького флиппера, который только и ждал, чтобы сказать: “доброго утра вам, сэр Патрик”. - Грэндисон, Бэрронитт. И разве я, конечно, не был уверен, что джист устроил это в последний раз на свете, все в порядке примирения и не для того, чтобы быть слишком грубым с ее светлостью? и ох, надоедливость, разве это не было самым изящным из всех маленьких придурков, которые я получил взамен? “Кровь и гром, сэр Патрик, мавурнин, ” думаю я, обращаясь к себе. - На самом деле, ты всего лишь маменькин сынок, и никто другой, это самый красивый и удачливый молодой болотный охотник, который когда-либо выходил из Коннахта!” И с этими словами я дал ласте большой отпор, и, клянусь силами, ее светлость дала мне его в ответ. Но это раскололо бы вас на семь частей, если бы вы захотели увидеть, а затем и все сразу, согласованное поведение Маунсира Метрдотеля даунса. Подобными болтовне, ухмылкам и переговорам, когда он начинал с ее светлостью, нивер был известен и раньше на арте; и черт бы меня побрал, если бы не мои собственные подглядывающие, которые заметили, как он подмигнул ей одним глазом. Och, hon! если бы не я, сильф худой, который был зол, как килкеннийский кот, я бы с содроганием узнал, кто это был!
  “Позвольте мне уведомить вас, видящий метрдотель, - сказал я, столь же проницательный, как и все, что вы видели, - что это совсем не в стиле гинтааля, и не для таких, как вы, в любом случае, так пялиться на ее светлость”, - и только после того, как я дал ей пощечину, как бы говоря: “Не правда ли, сэр Патрик, мое сокровище, теперь...” смогу ли я защитить тебя, моя дорогая?“, а затем последовал еще один ответный вопрос, и все это в качестве ответа. “Это для вас, сэр Патрик”, — говорилось так же ясно, как ни одно слово в мире, “Это для вас, сэр Патрик, мавурнин, и вы настоящий нейт гинтлмен - это Божья правда”, и с этими словами она открыла два своих прекрасных взгляда, пока мне не показалось, что они вылезли из ее укрытия повсюду, и сначала она посмотрела на Мунсира Фрога безумно, как кошка, и тонко, как улыбка на улице, на меня.
  “Худой, - говорит он, виллиан, - Ох, милый! и ”волли-ву, пули-ву", а затем он расправил свои плечи так, что задрожала вся его шкура, а затем он опустил два угла своего капкана для мурлыканья, и я не смог бы получить от спалпина большего удовольствия.
  Поверь мне, сокровище мое, это сэр Патрик был таким неразумным безумцем, и тем более, что Фринчмен продолжал подмигивать вдове; а вдова продолжала расправлять мои плавники, как бы говоря: “Опять на него, сэра Патрика О'Грэндисона, мавурнина”. Так что я просто разразился громким ругательством и сказал:
  “Ах ты, маленькая кривоногая лягушка, болотный задыхающийся сын проклятого существительного!” — и скажите, что, по-вашему, сделала ее светлость? Рывком она вскочила с дивана, как будто ее укусили, и выскочила за дверь, в то время как я в полном замешательстве и беспокойстве обернулся вслед за ней и последовал за ней, украдкой поглядывая. Вы понимаете, у меня была своя причина знать, что она не сможет отводить взгляды повсюду; потому что я очень хорошо знал, что у меня была бы ее рука, черт возьми, если бы я только разжег ее. И говорю я:
  “ Разве это не последняя маленькая ошибка в мире, которую вы после этого совершили, ваша светлость? Возвращайся сейчас же, это здорово, и я дам тебе пощечину”. Но когда она пулей слетела с лестницы, и я повернулся к маленькому Фринчу фурреннеру. Och hon! если бы это была не его тонкая маленькая лапка, которую я держал в своей — почему тонкая —тонкой она не была — вот и все.
  И, может быть, это не я виноват в том, что джист тогда сразу умер от смеха, чтобы посмотреть на малыша, когда он узнает, что все это время у него была вовсе не видди, а всего лишь сэр Патрик О'Грэндисон. Сам старый дьявол никогда не видел, чтобы у него вытягивалось лицо, когда он гладил ан! Что касается сэра Патрика О'Грэндисона, Бэрронита, то не для таких, как он, было бы неуместно беспокоиться о мелкой ошибке. Впрочем, вы можете сразу сказать (ибо это Божья правда), что перед тем, как я покинул "хульд оф флиппер оф спалпин" (что произошло только после того, как футман ее светлости столкнул нас обоих с лестницы), я напоил его таким крошечным бульоном из сквазы, что превратил все это в малиновое варенье.
  “Ну и ну”, — говорит он, “Ну и ну”, - говорит он, - “Кот там!”
  И именно по этой причине он носит свою поднятую руку на перевязи.
  OceanofPDF.com
  БОН-БОН.
  Quand un bon vin meuble mon estomac,
   Je suis plus savant que Balzac—
   Plus sage que Pibrac;
   Mon bras seul faisant l’attaque
   De la nation Cossaque,
   La mettroit au sac;
   De Charon je passerois le lac,
   En dormant dans son bac;
   J’irois au fier Eac,
   Sans que mon coeur fit tic ni tac,
   Présenter du tabac.
                       — Французский водевиль
  То, что Пьер Бон-Бон был ресторатором незаурядной квалификации, ни один человек, который во времена правления ... часто посещал маленькое кафе в тупичке Ле Февр в Руане, я полагаю, не сочтет себя вправе оспаривать. То, что Пьер Бон-Бон был в равной степени сведущ в философии того периода, я полагаю, еще более неоспоримо. Его пироги с мясом, без сомнения, были безупречны; но какое перо может отдать должное его очеркам о природе, его мыслям о Любви, его наблюдениям о духе? Если бы его омлеты, если бы его фрикадельки были бесценны, какой литератор того времени не отдал бы вдвое больше за “Идею Бон—Бон”, чем за всю эту чушь из “Идей” всех остальных ученых? Бон-Бон рылся в библиотеках, в которых не рылся ни один другой человек, — имел больше, чем кто—либо другой имел представление о чтении, - понимал больше, чем кто-либо другой мог себе представить, о возможности понимания; и хотя, пока он процветал, в Руане не было недостатка в авторах, утверждающих, “что его изречения не отличались ни чистотой Академии, ни глубиной Лицея” - хотя, заметьте мне, его доктрины ни в коем случае не были понятны очень широко, все же из этого не следовало, что они были трудны для понимания. Я думаю, именно из-за их самоочевидности многие люди стали считать их непонятными. Именно Бон-Бон - но не будем заходить дальше — именно Бон-Бон сам Кант в основном обязан своей метафизикой. Первый действительно не был ни платонистом, ни, строго говоря, аристотелевцем — и при этом он, подобно современному Лейбницу, не тратил впустую те драгоценные часы, которые можно было бы потратить на изобретение фрикасе или, facili gradú, на анализ ощущения, в легкомысленных попытках примирить упрямые масла и воды этической дискуссии. Вовсе нет. Бон-Бон был ионическим — Бон-Бон был таким же курсивным. Он рассуждал априори — Он рассуждал также апостериори. Его идеи были врожденными - или нет. Он верил в Георгия Трапезундского - Он верил в Боссариона [Bessarion]. Бон-Бон был убежденным бонбонистом.
  Я говорил о философе в его качестве ресторатора. Однако я бы не хотел, чтобы кто-нибудь из моих друзей вообразил, что, выполняя свои наследственные обязанности в этой области, наш герой хотел должным образом оценить их достоинство и важность. Отнюдь нет. Невозможно было сказать, какой отраслью своей профессии он гордился больше. По его мнению, сила интеллекта находилась в тесной связи с возможностями желудка. На самом деле я не уверен, что он сильно расходился с китайцами, которые считали, что душа находится в животе. Во всяком случае, думал он, греки были правы, когда использовали одни и те же слова для обозначения ума и диафрагмы. (*1) Этим я не хочу выдвинуть обвинение в обжорстве или какое-либо другое серьезное обвинение в ущерб метафизикам. Если у Пьера Бон-Бона и были свои недостатки — а у какого великого человека их не было тысячи? — если у Пьера Бон-Бона, говорю я, и были свои недостатки, то это были недостатки очень незначительные — действительно, недостатки, на которые при других характерах часто смотрели скорее в свете добродетелей. Что касается одной из этих слабостей, я бы даже не упоминал о ней в этой истории, если бы не примечательная выдающаяся черта — чрезвычайный рельефныйальт, — с которой она выступала из плоскости его общего расположения. Он никогда не упускал возможности заключить выгодную сделку.
  {*1} MD
  Не то чтобы он был алчным — нет. Для удовлетворения философа вовсе не обязательно, чтобы сделка была выгодна ему самому. При условии, что сделка могла быть заключена — сделка любого рода, на любых условиях и при любых обстоятельствах, — в течение многих последующих дней можно было видеть торжествующую улыбку, озарявшую его лицо, и понимающее подмигивание, свидетельствовавшее о его проницательности.
  В любую эпоху было бы не очень удивительно, если бы столь своеобразный юмор, как тот, о котором я только что упомянул, привлекал внимание и замечания. В эпоху нашего повествования, если бы эта особенность не привлекала внимания, действительно было бы место для удивления. Вскоре стало известно, что во всех подобных случаях улыбка Бон-Бона обычно сильно отличалась от непринужденной ухмылки, с которой он смеялся над собственными шутками или приветствовал знакомого. Делались намеки захватывающего характера; рассказывались истории об опасных сделках, заключенных в спешке и раскаявшихся на досуге; приводились примеры необъяснимых способностей, смутных стремлений и неестественных наклонностей, привитых автором всего зла в своих собственных мудрых целях.
  У философа были и другие слабости, но они едва ли заслуживают нашего серьезного рассмотрения. Например, мало найдется людей необычайной глубины души, у которых не было бы склонности к бутылке. Является ли эта склонность волнующей причиной или, скорее, действительным доказательством такой глубины, это приятно сказать. Бон-Бон, насколько я могу судить, не считала этот предмет подходящим для тщательного расследования; я тоже так не думаю. И все же, потакая столь истинно классическим пристрастиям, не следует предполагать, что ресторатор упустит из виду ту интуитивную разборчивость, которая обычно характеризовала одновременно его эссе и омлеты. В его уединении у бургундского вина был свой отведенный час, и были подходящие моменты для Кот-дю-Рон. Для него Сотерн был для Медока тем же, чем Катулл был для Гомера. Он забавлялся силлогизмами, потягивая Сен-Пере, но распутывал спор из-за Кло де Вужо и опровергал теорию потоком Шамбертена. Хорошо было бы, если бы такое же острое чувство приличия сопровождало его склонность к торговле вразнос, о которой я упоминал ранее, — но это было ни в коем случае не так. По правде говоря, эта черта ума философствующего бонбона в конце концов начала приобретать характер странной интенсивности и мистицизма и, казалось, была глубоко пропитана дьявольщиной его любимых немецких исследований.
  Зайти в маленькое кафе в тупичке "Ле Февр" на момент нашего рассказа означало войти в святая святых гениального человека. Бон-Бон был гениальным человеком. В Руане не было су-кузинье, который не сказал бы вам, что Бон-Бон был гениальным человеком. Даже его кошка знала это и воздерживалась вилять хвостом в присутствии гениального человека. Его крупный водяной пес был осведомлен об этом факте и при приближении хозяина проявил свое чувство неполноценности святостью поведения, опущением ушей и отвисанием нижней челюсти, не совсем недостойным собаки. Однако верно, что большая часть этого привычного уважения могла быть приписана личной внешности метафизика. Я вынужден сказать, что выдающаяся внешность подействует даже на животное; и я готов допустить, что во внешнем облике ресторатора многое рассчитано на то, чтобы поразить воображение четвероногих. В атмосфере маленького большого есть особое величие — если мне будет позволено столь двусмысленное выражение, — которое сам по себе физический объем всегда будет неэффективен для создания. Однако, несмотря на то, что Бон-Бон был едва ли трех футов ростом и если его голова была крошечной, все равно невозможно было смотреть на округлость его живота без ощущения великолепия, почти граничащего с возвышенным. В его размерах и собаки, и люди, должно быть, видели образец его достижений — в его необъятности было подходящее жилище для его бессмертной души.
  Я мог бы здесь — если мне так угодно — остановиться на вопросе об одежде и других простых обстоятельствах внешнего метафизика. Я мог бы намекнуть, что волосы нашего героя были носить короткие, причесанные гладко на лоб, и увенчана конической формы белый фланелевый колпачок и кисточками, что его гороховый-зеленая куртка была не по образу тех, которые носят общий класс рестораторов в тот день—то, что рукава были чем-то полнее, чем правящий костюма разрешено—что манжеты были обращены вверх, а не как обычно в тот варварский период с тканью такого же качества и цвета, как одежды, но столкнувшись в более причудливой манере с particolored бархат Генуя—что его тапочки были ярко-фиолетовый, с любопытством филигранность, и, возможно, были изготовлены в Японии, но и за изысканный указывая пальцев, и блестящие оттенки вязка и вышивка—что его штаны были из желтой атласной, как материал под названием аимабле—что его небесно-голубой плащ, напоминающий по форме перевязочным-оболочки, а также богато bestudded всего с малиновым устройств, плавали-кавалерийски, на плечах его, как туман утром—и что его ансамблем породила замечательные слова Benevenuta, в Improvisatrice Флоренции, “что было трудно сказать, был ли Пьер Бон-Бон был поистине райская птица, вернее очень райского совершенства”. Я мог бы, говорю я, распространяться по всем этим вопросам, если бы мне было угодно, — но я воздерживаюсь, просто личные подробности могут быть оставлены историческим романистам, — они ниже морального достоинства фактов.
  Я уже говорил, что “зайти в кафе в тупичке Ле Февр означало войти в святая святых гениального человека” - но тогда только гениальный человек мог должным образом оценить достоинства святая святых. Перед входом раскачивалась вывеска, состоящая из огромного фолианта. На одной стороне тома была нарисована бутылка, на обратной - паштет. На обороте были видны большие буквы ŒUvres de Bon-Бон. Таким образом, деликатно подчеркивалось двоякое занятие владельца.
  Стоило переступить порог, как взору предстал весь интерьер здания. Длинное, низкое помещение старинной постройки - вот и все, что могло предложить кафе. В углу комнаты стояла кровать метафизика. Целая армия занавесок вместе с балдахином в стиле Грек придали ему вид одновременно классический и удобный. В углу, расположенном по диагонали напротив, в прямом семейном общении появились принадлежности кухни и библиотеки. Блюдо с полемикой мирно стояло на туалетном столике. Здесь стояла полная духовка новейших этичных продуктов, а рядом — котелок с дудечимо с меланжами. Тома немецкой морали были как на ладони у сковороды — вилку для поджаривания можно было обнаружить рядом с Евсевием - Платон непринужденно возлежал на сковороде — а современные рукописи нанизывались на вертел.
  Можно сказать, что в остальном Café de Bon-Bon мало чем отличается от обычных ресторанов того периода. Напротив двери зиял камин. Справа от камина в открытом буфете было выставлено внушительное количество бутылок с этикетками.
  Именно здесь, около двенадцати часов ночи однажды суровой зимой ..., Пьер Бон-Бон, выслушав замечания соседей о своей странной склонности — я говорю, что Пьер Бон-Бон выгнал их всех из своего дома, с руганью запер за ними дверь и в не слишком мирном настроении отправился к удобствам кресла с кожаным дном и камину с горящими дровами.
  Это была одна из тех потрясающих ночей, которые выпадают лишь раз или два за столетие. Шел сильный снег, и дом шатался до середины от порывов ветра, который, врываясь сквозь щели в стене и безудержно изливаясь в дымоход, ужасно трепал занавески на кровати философа и приводил в беспорядок его сковородки для паштетов и бумаги. Огромная вывеска с фолиантом, раскачивающаяся снаружи, незащищенная от ярости бури, зловеще скрипела и издавала стонущий звук из-за своих стоек из цельного дуба.
  Я говорю, что метафизик был отнюдь не в спокойном настроении, когда придвинул свое кресло к обычному месту у камина. В течение дня произошло много обстоятельств непонятного характера, нарушивших безмятежность его размышлений. Пытаясь создать "oeufs à la Princesse", он, к сожалению, приготовил омлет по-королевски; открытию этического принципа помешало опрокинутое рагу; и последнее, что не менее важно, ему помешали в одной из тех замечательных сделок, которые он всегда с таким особым удовольствием успешно завершал. Но к душевному смятению, вызванному этими необъяснимыми перипетиями, не преминула примешаться некоторая доля того нервного беспокойства, которое так хорошо рассчитано на то, чтобы вызвать ярость бурной ночи. Свистом подозвав к себе большую черную водяную собаку, о которой мы уже говорили, и неловко устроившись в кресле, он не мог удержаться от того, чтобы не бросить настороженный и беспокойный взгляд в те отдаленные уголки квартиры, неумолимые тени которых даже сам красный свет камина не мог более чем частично рассеять. Завершив изучение, точная цель которого, возможно, была ему самому непонятна, он придвинул поближе к своему месту маленький столик, заваленный книгами и бумагами, и вскоре погрузился в работу по ретушированию объемистой рукописи, предназначенной для публикации завтра.
  Он был занят этим уже несколько минут, когда “Я никуда не спешу, месье Бон-Бон”, - внезапно прошептал жалобный голос в квартире.
  - Дьявол! - воскликнул наш герой, вскакивая на ноги, опрокидывая стол и изумленно озираясь по сторонам.
  “Совершенно верно”, - спокойно ответил голос.
  “Очень верно!— что очень верно?— как вы сюда попали? - воскликнул метафизик, когда его взгляд упал на что-то, лежавшее во всю длину на кровати.
  — Я хотел сказать, — сказал незваный гость, не обращая внимания на расспросы, — я хотел сказать, что у меня совсем нет времени, что дело, по которому я взял на себя смелость зайти, не имеет неотложной важности, короче говоря, я вполне могу подождать, пока вы не закончите свое изложение.
  “Моя экспозиция! — ну вот!— откуда ты знаешь?— как вы догадались, что я пишу Экспозицию? — Боже милостивый!”
  - Тише! - пронзительным шепотом ответила фигура и, быстро вскочив с кровати, сделала один шаг к нашему герою, в то время как железная лампа, висевшая над головой, конвульсивно откинулась назад при его приближении.
  Изумление философа не помешало ему внимательно изучить одежду и внешность незнакомца. Очертания его фигуры, чрезвычайно худощавой, но намного выше обычного роста, были отчетливо видны благодаря выцветшему костюму из черной ткани, который плотно облегал кожу, но в остальном был скроен в стиле столетней давности. Эта одежда, очевидно, предназначалась для человека гораздо ниже ростом, чем ее нынешний владелец. Его лодыжки и запястья были обнажены на несколько дюймов. Однако пара очень блестящих пряжек на его ботинках выдавала крайнюю бедность, на которую намекали другие части его одежды. Голова его была непокрыта и совершенно лысая, за исключением задней части, с которой свисала довольно длинная коса. Пара зеленых очков с боковыми стеклами защищала его глаза от воздействия света и в то же время не позволяла нашему герою определить ни их цвет, ни строение. На всем этом человеке не было никаких признаков рубашки, но белый галстук грязного вида был чрезвычайно аккуратно завязан вокруг шеи, а концы, формально свисавшие бок о бок, наводили (хотя, осмелюсь сказать, непреднамеренно) на мысль о священнослужителе. Действительно, многие другие черты как в его внешности, так и в поведении могли бы очень хорошо подкрепить представление о таком характере. Над левым ухом он носил, на манер современного клерка, инструмент, напоминающий перо древних. В нагрудном кармане его пиджака бросался в глаза небольшой черный томик, скрепленный стальными застежками. Эта книга, случайно или нет, была настолько повернута лицом к человеку, что на обороте можно было обнаружить слова “Католический ритуал”, написанные белыми буквами. Вся его физиономия была удивительно мрачной - даже мертвенно-бледной. Лоб был высоким и глубоко изборожденным морщинами раздумий. Уголки рта были опущены вниз в выражении самого покорного смирения. Было также сложение рук, когда он шагнул к нашему герою, глубокий вздох — и в целом выражение такой абсолютной святости, которое не могло не вызывать недвусмысленного расположения. Всякая тень гнева исчезла с лица метафизика, когда, завершив удовлетворительный осмотр личности своего посетителя, он сердечно пожал ему руку и проводил к креслу.
  Было бы, однако, радикальной ошибкой приписывать этот мгновенный переход чувств у философа какой-либо одной из тех причин, которые, как можно было бы естественно предположить, оказали влияние. Действительно, Пьер Бон-Бон, судя по тому, что я смог понять о его характере, был из всех людей наименее склонен поддаваться какому-либо обманчивому внешнему поведению. Было невозможно, чтобы столь точный наблюдатель за людьми и вещами в тот момент не распознал истинного характера личности, которая таким образом нарушила его гостеприимство. Не говоря уже о том, что форма ног его посетителя была достаточно примечательной — он легко поддерживал на голове непомерно высокую шляпу, задняя часть его бриджей слегка вздувалась, а подрагивание фалд его сюртука было ощутимым фактом. Судите же, с каким чувством удовлетворения наш герой оказался, таким образом, сразу же в обществе человека, к которому он во все времена питал самое безоговорочное уважение. Однако он был слишком большим дипломатом, чтобы позволить ускользнуть от него какому-либо намеку на свои подозрения относительно истинного положения дел. Ему вовсе не следовало делать вид, что он осознает высокую честь, которой он таким образом неожиданно удостоился; но, вовлекая своего гостя в беседу, он хотел выявить некоторые важные этические идеи, которые могли бы, получив место в предполагаемой публикации, просветить человечество и в то же время обессмертить его самого — идеи, которые, я бы добавил, вполне могли позволить себе преклонный возраст его гостя и общеизвестные познания в науке морали.
  Воодушевленный этими просвещенными взглядами, наш герой предложил джентльмену сесть, а сам воспользовался случаем, чтобы подбросить хвороста в огонь и поставить на восстановленный стол несколько бутылок Муссе. Быстро выполнив эти действия, он придвинул свой стул вплотную к креслу своего собеседника и подождал, пока тот начнет разговор. Но планы, даже самые тщательно продуманные, часто срываются в самом начале их воплощения в жизнь — и ресторатор оказался в замешательстве от самых первых слов речи своего посетителя.
  “ Я вижу, ты знаешь меня, Бон-Бон, - сказал он. - ха! ha! ха!—он! он! он!-привет! привет! привет!—хо! хо! хо!—ху! ху! ху!” — и дьявол, сразу отбросив святость своего поведения, раскрыл во всю ширь пасть от уха до уха, обнажив ряд острых, похожих на клыки зубов, и, запрокинув голову, долго, громко, злобно и раскатисто хохотал, в то время как черный пес, присев на задние лапы, громко присоединился к припеву, а полосатый кот, отлетев по касательной, встал дыбом и завизжал в самом дальнем углу комнаты.
  Философ был не таков; он был слишком светским человеком, чтобы либо смеяться, как собака, либо визгом выдавать неприличный кошачий трепет. Должен признаться, он испытал некоторое удивление, увидев, что белые буквы, составлявшие слова “Католический обряд” на книге в кармане его гостя, мгновенно изменили как свой цвет, так и смысл, и через несколько секунд вместо первоначального названия слова Régitre des Condamnes вспыхнули красными буквами. Это поразительное обстоятельство, когда Бон-Бон ответил на замечание своего посетителя, придало его поведению вид смущения, которое, вероятно, иначе было бы не замечено.
  — Ну, сэр, — сказал философ, — ну, сэр, если говорить искренне ... Я верю, что вы... честное слово... самый... самый... то есть я думаю... я воображаю, что имею некоторое слабое... некоторое очень слабое представление ... о замечательной чести...
  — О!.. ах!.. да!.. очень хорошо! — перебил его величество. — Ни слова больше ... я понимаю, в чем дело. — И с этими словами, сняв свои зеленые очки, он тщательно протер стекла рукавом сюртука и положил их в карман.
  Если Бон-Бон и был поражен происшествием с книгой, то теперь его изумление значительно возросло при виде зрелища, которое здесь представилось взору. Подняв глаза с сильным чувством любопытства, чтобы определить цвет глаз своего гостя, он обнаружил, что они ни в коем случае не черные, как он ожидал, и не серые, как можно было бы себе представить, и все же не карие, и не голубые, и даже не желтые, и не красные, и не пурпурные, и не белые, и не зеленые, и не какого-либо другого цвета в небесах вверху, или в земле внизу, или в водах под землей. Короче говоря, Пьер Бон-Бон не только ясно видел, что у его величества вообще не было глаз, но и не смог обнаружить никаких признаков их существования в какой—либо предшествующий период - поскольку пространство, где по природе должны были находиться глаза, было, я вынужден сказать, просто мертвым слоем плоти.
  Не в характере метафизика было воздерживаться от исследования источников столь странного явления, и ответ его Величества был одновременно быстрым, достойным и удовлетворительным.
  “ Глаза! мои дорогие Бон-Бон-глазки! вы сказали?— о!—а!— Я понимаю! Нелепые гравюры, которые сейчас в обращении, дали вам ложное представление о моей внешности? Глаза! — верно. Глаза, Пьер Бон-Бон, находятся на своем месте — вы бы сказали, что это голова?— правильно — голова червя. Для вас эта оптика также незаменима — и все же я хочу убедить вас, что мое зрение более проницательное, чем ваше. Я вижу кошку в углу — симпатичную кошку - посмотрите на нее — понаблюдайте за ней хорошенько. Теперь, Бон-Бон, видишь ли ты мысли — мысли, я говорю, — идеи-размышления, — которые зарождаются в ее черепной коробке? Вот оно, сейчас — у вас его нет! Она думает, что мы восхищаемся длиной ее хвоста и глубиной ее ума. Она только что пришла к выводу, что я самый выдающийся из священнослужителей, а вы самый поверхностный из метафизиков. Таким образом, вы видите, что я не совсем слеп; но для человека моей профессии глаза, о которых вы говорите, были бы просто помехой, которую в любой момент можно выколоть жаровней или вилами. Для тебя, я допускаю, эти оптические штучки незаменимы. Постарайся, Бон-Бон, использовать их хорошо; мое зрение — это душа”.
  После этого гость налил себе вина, стоявшего на столе, и, налив бокал Бон-Бону, попросил его выпить его без стеснения и чувствовать себя как дома.
  “ Умная книга у вас, Пьер, - продолжал его величество, понимающе похлопав нашего друга по плечу, когда тот поставил свой бокал, полностью выполнив предписание своего посетителя. “ Клянусь честью, у вас умная книга. Это произведение по душе мне. Однако я думаю, что ваше понимание вопроса можно было бы улучшить, и многие из ваших представлений напоминают мне Аристотеля. Этот философ был одним из моих самых близких знакомых. Он нравился мне не только за его ужасный дурной нрав, но и за его счастливую способность совершать грубые ошибки. Во всем, что он написал, есть только одна непреложная правда, и на это я намекнул ему из чистого сострадания к его абсурдности. Полагаю, Пьер Бон-Бон, вы прекрасно понимаете, на какую божественную нравственную истину я намекаю?
  — Не могу сказать, что я...
  “В самом деле!— почему это я сказал Аристотелю, что, чихая, люди изгоняют ненужные идеи через хоботок”.
  — Что, иккинг! — несомненно, так и есть, - сказал метафизик, наливая себе еще немного муссе и протягивая свою табакерку пальцам своего посетителя.
  “ Был еще Платон, ” продолжал его Величество, скромно отказываясь от табакерки и комплимента, который она подразумевала. — Был еще Платон, к которому я одно время испытывал дружескую привязанность. Ты знала Платона, Бон—Бон? - Ах, нет, я прошу тысячу извинений. Однажды он встретил меня в Афинах, в Парфеноне, и сказал, что ему нужна идея. Я попросил его записать, что δ υοῦς εστιν αυλος. Он сказал, что так и сделает, и пошел домой, а я направился к пирамидам. Но моя совесть мучила меня за то, что я сказал правду, даже чтобы помочь другу, и, поспешив обратно в Афины, я оказался за креслом философа, когда он выводил "αυλος".
  Потрогав лямбду пальцем, я перевернул ее вверх дном. Итак, предложение теперь читается как ”δ υοῦς εστιν αυγος" и, как вы понимаете, является фундаментальной доктриной в его метафизике ".
  - Вы когда-нибудь были в Риме? - спросил ресторатор, приканчивая вторую бутылку Муссе и доставая из шкафа бутылку Шамбертена побольше.
  “ Но один раз, месье Бон-Бон, но один раз. Было время, ” сказал дьявол, словно цитируя какой—то отрывок из книги, - было время, когда царила пятилетняя анархия, в течение которой республика, лишенная всех своих должностных лиц, не имела никакой магистратуры, кроме народных трибунов, а они по закону не были наделены какой—либо исполнительной властью - в то время, месье Бон-Бон — в то время в Риме был только я, и, следовательно, я не знаком ни с одной из его философий”. (*2)
  {*2} Ils ecrivaient sur la Philosophie (Cicero, Lucretius,
       Seneca) mais c’etait la Philosophie Grecque.—Кондорсе.
  “ Что ты думаешь о—о чем ты думаешь—иккинг!— Эпикур?
  “Что я о ком думаю?” - изумленно спросил дьявол. - “Ты же не хочешь найти какую-либо ошибку в Эпикуре! Что я думаю об Эпикуре! Вы имеете в виду меня, сэр?— Я Эпикур! Я тот самый философ, который написал каждый из трехсот трактатов, отмеченных Диогеном Лаэртом”.
  - Это ложь! - воскликнул метафизик, потому что вино немного ударило ему в голову.
  “Очень хорошо!.. очень хорошо, сэр!.. Действительно, очень хорошо, сэр!” — сказал его величество, явно польщенный.
  “ Это ложь! ” упрямо повторил ресторатор. “ Это— иккинг!— ложь!
  - Ну, ну, будь по-твоему! - миролюбиво сказал дьявол, и Бон-Бон, победив его Величество в споре, счел своим долгом прикончить вторую бутылку Шамбертена.
  — Как я уже говорил, - продолжал посетитель, - как я заметил некоторое время назад, в вашей книге, месье Бон-Бон, есть несколько очень необычных идей. Что, например, вы подразумеваете под всей этой чушью о душе? Скажите на милость, сэр, что такое душа?”
  — Иккинг! — душа, — ответил метафизик, имея в виду свою рукопись, - несомненно...
  - Нет, сэр!
  —Несомненно...
  - Нет, сэр!
  — Бесспорно...
  - Нет, сэр!
  —Очевидно...
  - Нет, сэр!
  — Неопровержимо...
  - Нет, сэр!
  “Иккинг!” —
  - Нет, сэр!
  — И, вне всякого сомнения, а...
  “Нет, сэр, душа - это не такая вещь!” (Тут философ, озираясь по сторонам, воспользовался случаем, чтобы тут же прикончить свою третью бутылку Шамбертена.)
  “Тогда — ик-ик! — умоляю, сэр, — что... что это?”
  “ Это ни к чему не относится, месье Бон-Бон, ” задумчиво ответил его величество. “Я попробовал— то есть я знал несколько очень плохих душ, и несколько слишком хороших”. Тут он причмокнул губами и, бессознательно потянувшись рукой к томику в кармане, почувствовал сильный приступ чихания.
  Он продолжил.
  “Там была душа Кратина — сносно: Аристофан—пикантно: Платон—изысканно — не ваш Платон, а Платон - комический поэт; ваш Платон вывернул бы желудок Церберу —тьфу! Тогда дай мне подумать! там были Невий, и Андроник, и Плавт, и Теренций. Потом были Луцилий, и Катулл, и Назон, и Квинт Флакк, — дорогой Квинт! так я назвал его, когда он для моего развлечения спел seculare, пока я в чистом настроении нанизывал его на вилку. Но им нужен колорит, этим римлянам. Один толстый грек стоит дюжины таких же, и к тому же будет держаться, чего нельзя сказать о квирите. Позвольте нам попробовать ваш сотерн.
  Бон-Бон к этому времени уже принял решение перед нулевым адмиралом и попытался передать упомянутые бутылки. Однако он уловил в комнате странный звук, похожий на виляние хвостом. На это, хотя и крайне неприличное для его Величества, философ не обратил внимания: просто пнул собаку и попросил ее замолчать. Посетитель продолжил:
  “Я обнаружил, что Гораций на вкус очень похож на Аристотеля; ты же знаешь, я люблю разнообразие. Теренция я бы не отличил от Менандра. Назон, к моему удивлению, оказался переодетым Никандром. У Виргилия был сильный акцент Феокрита. Марциал напомнил мне Архилоха, а Тит Ливий был, несомненно, Полибием и никем другим.
  “Ик-кап!” - ответил Бон-Бон, и его величество продолжил:
  “ Но если у меня и есть склонность, месье Бон-Бон, если у меня и есть склонность, то к философии. И все же, позвольте мне сказать вам, сэр, не каждый разработчик — я имею в виду, не каждый джентльмен знает, как выбрать философа. Длинные не годятся, а самые лучшие, если их не тщательно очистить от скорлупы, могут немного протухнуть из-за желчи!”
  “Обстрелян!”
  - Я имею в виду, извлеченный из туши.
  — Что вы думаете о -ик—чашке!-врача?
  “ Не упоминайте о них! — тьфу! тьфу! тьфу! (Тут его величество сильно вырвало.) “Я никогда не пробовал ничего, кроме одного — этого негодяя Гиппократа! — пахло асафетидой — тьфу! тьфу! тьфу!— ужасно простудился, когда мыл его в Стиксе, и, в конце концов, заразил меня смертельной холерой”.
  — Иккинг! — негодяй! - воскликнула Бон—Бон. - иккинг! — выкидыш из коробочки для таблеток! - и философ уронил слезу.
  “В конце концов, — продолжал посетитель, - в конце концов, если разработчик... если джентльмен хочет жить, у него должно быть больше талантов, чем один или два; а у нас толстое лицо - свидетельство дипломатичности”.
  “Каким образом?”
  “ Да ведь иногда нам приходится очень нуждаться в провизии. Вы должны знать, что в таком знойном климате, как у меня, часто невозможно сохранить дух живым более двух-трех часов; и после смерти, если их не замариновать немедленно (а маринованный дух нехорош), они будут — пахнуть — вы понимаете, а? Разложение всегда следует опасаться, когда души передаются нам обычным способом”.
  — Иккинг! - Иккинг! - Боже милостивый! как ты умудряешься?
  Тут железная лампа начала раскачиваться с удвоенной силой, и дьявол чуть не вскочил со своего места; однако, слегка вздохнув, он взял себя в руки, просто тихо сказав нашему герою: “Вот что я тебе скажу, Пьер Бон—Бон, мы больше не должны ругаться”.
  Хозяин проглотил еще один бокал в знак полного понимания и согласия, и гость продолжил.
  “ Ну, есть несколько способов справиться с этим. Большинство из нас голодает: некоторые мирятся с маринадом: я, со своей стороны, покупаю спиртные напитки vivente corpore, и в этом случае нахожу, что они очень хорошо хранятся ”.
  “Но тело! —иккинг! — тело!”
  “ Тело, тело... Ну, а что с телом? — о! ах! Я понимаю. Ну, сэр, на тело сделка нисколько не повлияла. В свое время я совершил бесчисленное количество подобных покупок, и стороны никогда не испытывали никаких неудобств. Там были Каин и Нимрод, и Нерон, и Калигула, и Дионисий, и Писистрат, и— и тысячи других, которые в последние годы своей жизни так и не узнали, что значит иметь душу; и все же, сэр, эти люди украшали общество. Почему здесь нет ..., кого вы знаете так же хорошо, как меня? Разве он не обладает своими способностями, умственными и телесными? Кто пишет более острую эпиграмму? Кто рассуждает более остроумно? Кто — но останьтесь! Его согласие у меня в записной книжке”.
  С этими словами он достал красный кожаный бумажник и достал из него несколько бумаг. На некоторых из них Бон-Бон мельком увидела буквы Мачи—Маза—Робесп— со словами Калигула, Георг, Елизавета. Его Величество выбрал узкий листок пергамента и прочитал с него вслух следующие слова:
  “Принимая во внимание определенные умственные способности, которые нет необходимости уточнять, и дополнительно принимая во внимание тысячу луидоров, я, достигший возраста одного года и одного месяца, настоящим передаю предъявителю настоящего соглашения все мои права, титул и принадлежность к тени, называемой моей душой. (Подпись) A....” {*4} ( Здесь Его Величество повторил имя, которое я не счел нужным указывать более недвусмысленно.)
  {*4} Кер-Аруэ?
  - Умный малый, - продолжал он, - но, как и вы, месье Бон-Бон, он ошибался насчет души. Душа - тень, право же! Душа - это тень; Ха! ha! ха!—хе! хе! хе!-ху! ху! ху! Подумай только о тени от фрикасе!”
  “Только подумать — иккинг!— о тени в фрикасе! - воскликнул наш герой, чьи способности значительно прояснились от глубины речи его Величества.
  “Подумать только, иккинг! — тень с фрикасе!! Сейчас, черт возьми!—иккинг!—хм! Если бы я был таким —иккинг!— простофилей! Моя душа, мистер...хм!”
  -Вашу душу, месье Бон-Бон?
  “ Да, сэр, иккинг!—Моя душа...
  - Что, сэр? - спросил я.
  -Нет тени, черт возьми!
  — Вы хотели сказать...
  “Да, сэр, моя душа...иккинг!— хм! — да, сэр”.
  — Разве вы не намеревались утверждать...
  “Моя душа —иккинг!— особенно подходит для—иккинга!—а...”
  - Что, сэр? - спросил я.
  “Тушеное мясо”.
  “Ha!”
  “Суфле”.
  -Эх! - воскликнул
  “Фрикасе”.
  -Всамомделе!
  “ Рагу и фрикадельки - и смотри сюда, мой добрый друг! Я оставлю тебе это — иккинг!— выгодная сделка. - Тут философ хлопнул его Величество по спине.
  “ Даже подумать не мог о таком, ” спокойно сказал тот, одновременно поднимаясь со своего места. Метафизик вытаращил глаза.
  - В настоящее время я обеспечен, - сказал его величество.
  “Иккинг! — и-и?” - переспросил философ.
  “У вас нет свободных средств”.
  -Что? -спросиля
  — Кроме того, это очень некрасиво с моей стороны...
  -Сэр!-позваля.
  — Чтобы воспользоваться...
  “Иккинг!”
  “Ваше нынешнее отвратительное и неджентльменское положение”.
  Тут посетитель поклонился и удалился — каким образом, точно установить было невозможно, — но в результате слаженной попытки запустить бутылкой в “негодяя” была перерезана тонкая цепочка, свисавшая с потолка, и метафизик рухнул ниц из-за упавшей лампы.
  OceanofPDF.com
  НЕСКОЛЬКО СЛОВ С МУМИЕЙ.
  Вчерашний симпозиум немного потрепал мои нервы. У меня ужасно болела голова, и меня отчаянно клонило в сон. Поэтому вместо того, чтобы пойти куда-нибудь и провести вечер, как я предлагал, мне пришло в голову, что я не могу поступить разумнее, чем просто съесть полный рот ужина и немедленно лечь спать.
  Легкий ужин, конечно. Я чрезвычайно люблю валлийского кролика. Однако не всегда рекомендуется съедать больше фунта за один раз. Тем не менее, не может быть никаких существенных возражений против двух. И на самом деле между двумя и тремя существует всего лишь одна единица разницы. Я рискнул, пожалуй, на четыре. Моей жене хватит пяти; но, очевидно, она перепутала два совершенно разных дела. Абстрактное число, пять, я готов признать; но конкретно оно относится к бутылкам коричневого стаута, без которого в качестве приправы следует обходиться без валлийского кролика.
  Закончив таким образом скромный ужин и надев свой ночной колпак в безмятежной надежде насладиться им до полудня следующего дня, я положил голову на подушку и, благодаря безупречной совести, немедленно погрузился в глубокий сон.
  Но когда оправдались надежды человечества? Я не успел закончить свой третий храп, как раздался яростный звонок в парадную дверь, а затем нетерпеливый стук в дверной молоток, который сразу же разбудил меня. Минуту спустя, когда я все еще протирал глаза, моя жена сунула мне в лицо записку от моего старого друга, доктора Понноннера. В ней говорилось следующее:
  “Приди ко мне, во что бы то ни стало, мой дорогой хороший друг, как только получишь это. Приди и помоги нам возрадоваться. Наконец, путем долгой настойчивой дипломатии я получил согласие директоров Городского музея на осмотр Мумии — вы понимаете, кого я имею в виду. У меня есть разрешение развернуть его, если это необходимо. Будут присутствовать только несколько друзей — вы, конечно. Мумия сейчас у меня дома, и мы начнем разворачивать ее сегодня в одиннадцать вечера.
  “Твой навеки,
   PONNONNER.
  К тому времени, когда я добрался до “Поннонера”, меня поразило, что я проснулся настолько, насколько это необходимо человеку. Я в экстазе вскочил с постели, сметая все на своем пути; оделся с поистине изумительной быстротой и со всех ног помчался к врачу.
  Там я обнаружил собравшуюся очень энергичную компанию. Они ждали меня с большим нетерпением; мумия была разложена на обеденном столе, и, как только я вошел, началось ее обследование.
  Это был один из пары, привезенных несколькими годами ранее капитаном Артуром Сабреташем, двоюродным братом Понноннера, из гробницы близ Элейтиаса, в Ливийских горах, на значительном расстоянии от Фив на Ниле. Гроты в этом месте, хотя и менее величественные, чем фиванские гробницы, представляют больший интерес, поскольку представляют собой более многочисленные иллюстрации частной жизни египтян. Говорили, что комната, из которой был взят наш образец, была очень богата подобными иллюстрациями — стены были полностью покрыты фресками и барельефами, в то время как статуи, вазы и мозаика с богатыми узорами указывали на огромное богатство покойного.
  Сокровище было передано в музей точно в том же состоянии, в каком его нашел капитан Сабреташ, то есть гроб не был потревожен. В течение восьми лет он простоял таким образом, подвергаясь лишь внешнему общественному осмотру. Таким образом, теперь в нашем распоряжении была полная Мумия; и тем, кто знает, как редко невостребованный антиквариат достигает наших берегов, сразу станет очевидно, что у нас были все основания поздравить себя с нашей удачей.
  Подойдя к столу, я увидел на нем большую коробку или футляр, почти семи футов в длину, возможно, трех футов в ширину и двух с половиной футов в глубину. Она была продолговатой, а не в форме гроба. Сначала предполагалось, что материалом послужит древесина платана (platanus), но, разрезав ее, мы обнаружили, что это картон, или, точнее, папье-маше, состоящий из папируса. Он был густо украшен картинами, изображавшими сцены похорон и другие скорбные сюжеты, среди которых в самых разных положениях были разбросаны определенные серии иероглифических символов, предназначенных, без сомнения, для обозначения имени усопшего. По счастливой случайности, мистер Глиддон был в нашей компании; и у него не составило труда перевести буквы, которые были просто фонетическими и представляли слово Allamistakeo.
  У нас возникли некоторые трудности с тем, чтобы открыть этот ящик, не повредив его; но, наконец, выполнив задачу, мы подошли ко второму, имеющему форму гроба и значительно меньшего размера, чем первый, но точно похожему на него во всех других отношениях. Промежуток между ними был залит смолой, которая в некоторой степени испортила цвета внутренней коробки.
  Открыв этот последний (что мы сделали довольно легко), мы подошли к третьему ящику, также имевшему форму гроба и ничем особенным не отличавшемуся от второго, за исключением материала, из которого был сделан кедр, и все еще источавшему специфический и очень ароматный запах этого дерева. Между вторым и третьим случаями интервала не было — одно точно вписывалось в другое.
  Разбирая третий футляр, мы обнаружили и извлекли само тело. Мы ожидали найти его, как обычно, завернутым в многочисленные рулоны или бинты из льна; но вместо них мы нашли что-то вроде ножен, сделанных из папируса и покрытых слоем штукатурки, густо позолоченных и раскрашенных. Картины изображали сюжеты, связанные с различными предполагаемыми обязанностями души и ее подношением различным божествам, с многочисленными идентичными человеческими фигурами, предназначенными, весьма вероятно, как портреты забальзамированных лиц. От головы до ног тянулась столбчатая, или перпендикулярная, надпись фонетическими иероглифами, в которой снова указывались его имя и титулы, а также имена и звания его родственников.
  Вокруг шеи, обернутой таким образом, был ошейник из цилиндрических стеклянных бусин, разнообразных по цвету и расположенных так, чтобы образовывать изображения божеств, скарабеев и т.д., с крылатым шаром. Вокруг талии был такой же воротник или пояс.
  Сняв папирус, мы обнаружили мякоть в отличной сохранности, без заметного запаха. Цвет был красноватым. Кожица была твердой, гладкой и глянцевой. Зубы и волосы были в хорошем состоянии. Глаза (как показалось) были удалены и заменены стеклянными, которые были очень красивыми и удивительно живыми, за исключением несколько слишком решительного взгляда. Пальцы и ногти были покрыты блестящей позолотой.
  Мистер Глиддон, судя по покраснению эпидермиса, придерживался мнения, что бальзамирование было произведено исключительно с помощью асфальта; но, соскоблив поверхность стальным инструментом и бросив в огонь немного полученного таким образом порошка, стал заметен привкус камфары и других сладко пахнущих смол.
  Мы очень тщательно обыскали труп в поисках обычных отверстий, через которые извлекаются внутренности, но, к нашему удивлению, ничего не обнаружили. Ни один член партии в тот период не знал, что нередко встречаются целые или нераспечатанные мумии. Мозг обычно извлекали через нос; кишечник - через разрез на боку; затем тело брили, мыли и солили; затем откладывали в сторону на несколько недель, когда начиналась операция бальзамирования, собственно так и называемая.
  Поскольку никаких следов вскрытия обнаружить не удалось, доктор Понноннер готовил свои инструменты для вскрытия, когда я заметил, что было уже больше двух часов. После этого было решено отложить внутренний осмотр до следующего вечера; и мы уже собирались разойтись, когда кто-то предложил провести один-два эксперимента с вольтовой батареей.
  Применение электричества к мумии возрастом по меньшей мере три-четыре тысячи лет было идеей, если и не очень мудрой, то все же достаточно оригинальной, и мы все сразу заразились ею. Примерно на одну десятую всерьез и на девять десятых в шутку мы устроили в кабинете Доктора батарею и перенесли туда египтянина.
  Только после долгих усилий нам удалось обнажить некоторые участки височной мышцы, которые казались менее жесткими, чем другие части скелета, но которые, как мы, конечно, и ожидали, не давали никаких признаков гальванической восприимчивости при контакте с проволокой. Это первое испытание, действительно, казалось решающим, и, от души посмеявшись над собственной нелепостью, мы пожелали друг другу спокойной ночи, когда мой взгляд случайно упал на Мумию, и я немедленно был прикован к ней в изумлении. Фактически, моего беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что глазные яблоки, которые мы все принимали за стеклянные и которые изначально были заметны при некотором безумном взгляде, теперь были настолько прикрыты веками, что оставалась видимой лишь небольшая часть белочной оболочки.
  Я криком привлек внимание к этому факту, и это сразу же стало очевидным для всех.
  Я не могу сказать, что был встревожен этим явлением, потому что “встревожен” - это, в моем случае, не совсем подходящее слово. Возможно, однако, что, если бы не Коричневый Стаут, я бы немного нервничал. Что касается остальных членов компании, они даже не пытались скрыть охвативший их неподдельный испуг. Доктор Понноннер был человеком, которого можно было пожалеть. Мистер Глиддон каким-то особенным образом превратил себя в невидимку. Мистер Силк Бакингем, я полагаю, едва ли наберется смелости отрицать, что он пробрался под стол на четвереньках.
  Однако после первого шока от изумления мы решили, как само собой разумеющееся, немедленно продолжить эксперимент. Теперь наши действия были направлены против большого пальца правой ноги. Мы сделали разрез по внешней стороне ножки сезамовидной мышцы, и, таким образом, добрались до корня отводящей мышцы. Перенастроив батарейку, мы подали жидкость на рассеченные нервы — и тут мумия движением, чрезвычайно похожим на живое, сначала подняла правое колено так, что оно почти соприкоснулось с брюшной полостью, а затем, выпрямив конечность с невообразимой силой, ударила доктора Понноннера ногой, в результате чего этот джентльмен вылетел, как стрела из катапульты, через окно на улицу внизу.
  Мы всей толпой выбежали на улицу, чтобы принести изуродованные останки жертвы, но имели счастье встретить его на лестнице, поднимавшегося в необъяснимой спешке, переполненного самой пылкой философией и более чем когда-либо убежденного в необходимости энергичного проведения нашего эксперимента.
  Соответственно, именно по его совету мы сделали на месте глубокий надрез на кончике носа пациента, в то время как сам Врач, положив на него сильные руки, сильно потянул за проволоку.
  Морально и физически - в переносном и буквальном смысле — эффект был электрическим. Во-первых, труп открыл глаза и в течение нескольких минут очень быстро моргал, как это делает мистер Барнс в пантомиме; во-вторых, он чихнул; в-третьих, он сел на дыбы; в-четвертых, он потряс кулаком перед лицом доктора Понноннера; в-пятых, повернувшись к господам Глиддону и Бекингему, он обратился к ним на очень хорошем египетском языке следующим образом:
  “Должен сказать, джентльмены, что я столь же удивлен, сколь и огорчен вашим поведением. От доктора Понноннера ничего лучшего нельзя было ожидать. Он бедный маленький толстый дурачок, который не знает ничего лучшего. Я жалею и прощаю его. Но вы, мистер Глиддон, и вы, Силк, которые путешествовали и жили в Египте до тех пор, пока можно было предположить, что вы родились в поместье, — вы, я говорю, которые так много времени провели среди нас, что говорите по-египетски, я думаю, так же хорошо, как пишете на своем родном языке, — вы, кого я всегда считал верным другом мумий, — я действительно ожидал от вас более джентльменского поведения. Что я должен думать о том, что ты спокойно стоишь рядом и видишь, как меня так некрасиво используют? Что я должен предполагать, если вы позволите Тому, Дику и Гарри снять с меня гробы и одежду в этом ужасающе холодном климате? В каком свете (переходя к сути) я должен рассматривать вашу помощь и подстрекательство к тому, что этот жалкий маленький негодяй, доктор Понноннер, водил меня за нос?”
  Несомненно, будет считаться само собой разумеющимся, что, услышав эту речь при сложившихся обстоятельствах, мы все либо бросились к двери, либо впали в жестокую истерику, либо вообще упали в обморок. Одной из этих трех вещей, я бы сказал, следовало ожидать. Действительно, каждой из этих линий поведения можно было бы придерживаться очень правдоподобно. И, честное слово, я затрудняюсь понять, как и почему получилось, что мы не преследовали ни того, ни другого. Но, возможно, истинную причину следует искать в духе эпохи, которая полностью подчиняется правилу противоположностей и теперь обычно признается как решение любой проблемы путем парадокса и невозможности. Или, возможно, в конце концов, только чрезвычайно естественный и само собой разумеющийся вид Мумии лишил его слова ужасного содержания. Как бы то ни было, факты налицо, и ни один член нашей партии не выказал особого трепета и, казалось, не считал, что что-то пошло не так.
  Со своей стороны, я был убежден, что все в порядке, и просто отошел в сторону, вне досягаемости кулака египтянина. Доктор Понноннер засунул руки в карманы бриджей, пристально посмотрел на мумию и сильно покраснел. Мистер Глидден пригладил бакенбарды и поднял воротник рубашки. мистер Бакингем опустил голову и засунул большой палец правой руки в левый уголок рта.
  Египтянин несколько минут смотрел на него с суровым выражением лица и, наконец, с насмешкой сказал:
  “ Почему вы молчите, мистер Бакингем? Вы слышали, о чем я вас спросил, или нет? Вынь палец изо рта!”
  Вслед за этим мистер Бакингем слегка вздрогнул, вынул большой палец правой руки из левого уголка рта и, в качестве компенсации, вставил большой палец левой руки в правый угол вышеупомянутого отверстия.
  Не получив ответа от мистера Б., фигура раздраженно повернулась к мистеру Глиддону и безапелляционным тоном потребовала в общих чертах объяснить, что мы все имеем в виду.
  Мистер Глиддон ответил очень пространно, по фонетике; и если бы не недостаток в американских типографиях иероглифического шрифта, я с большим удовольствием записал бы здесь в оригинале всю его превосходную речь.
  Пользуясь случаем, я могу также отметить, что весь последующий разговор, в котором принимала участие Мумия, велся на примитивно-египетском языке через посредство (насколько это касалось меня и других неопытных членов компании) — через посредство, я говорю, господ Глиддона и Бекингема, как переводчиков. Эти джентльмены говорили на родном языке мумии с неподражаемой беглостью и изяществом; но я не мог не заметить, что (без сомнения, благодаря введению образов, совершенно современных и, конечно, совершенно непривычных для постороннего человека) двум путешественникам приходилось время от времени прибегать к осмысленным формам с целью передачи определенного смысла. Мистер Глиддон, например, в какой-то период не мог заставить египтянина понять термин “политика”, пока не нарисовал на стене кусочком угля маленького джентльмена с карбункулезным носом, который, опершись на локти, стоит на пеньке, отставив левую ногу назад, выбросив вперед правую руку со сжатым кулаком, глаза закатаны к Небу, рот открыт под углом девяносто градусов. Точно так же мистеру Бекингему не удалось передать абсолютно современную идею “парик”, пока (по предложению доктора Понноннера) он сильно не побледнел и не согласился снять свой собственный.
  Нетрудно понять, что речь мистера Глиддона была посвящена главным образом огромным выгодам, получаемым наукой от раскатывания и потрошения мумий; по этому поводу он принес извинения за любое беспокойство, которое могло быть причинено ему, в частности, за отдельную мумию по имени Алламистакео; и закончил простым намеком (ибо вряд ли можно было бы рассматривать что-то большее), что, поскольку теперь эти мелкие детали разъяснены, было бы неплохо продолжить намеченное исследование. Здесь доктор Понноннер приготовил свои инструменты.
  Что касается последних предложений оратора, то, по-видимому, Алламистакео испытывал определенные угрызения совести, природу которых я отчетливо не узнал; но он выразил удовлетворение принесенными извинениями и, выйдя из-за стола, пожал руки всем присутствующим.
  Когда эта церемония подошла к концу, мы немедленно занялись устранением повреждений, полученных нашим пациентом от скальпеля. Мы зашили рану у него на виске, забинтовали ногу и наложили квадратный дюйм черного пластыря на кончик носа.
  Теперь было замечено, что граф (кажется, так звали Алламистакео) слегка дрожал — без сомнения, от холода. Доктор немедленно отправился в свой гардероб и вскоре вернулся с черным фраком, сшитым в лучшей манере Дженнингса, парой небесно-голубых клетчатых панталон на бретельках, розовой клетчатой сорочкой, парчовым жилетом с отворотами, белым пальто-мешковиной, тростью с крючком, шляпой без полей, лакированными ботинками, лайковыми перчатками соломенного цвета, моноклем, бакенбардами и галстуком с водопадом. Из-за разницы в росте между графом и доктором (соотношение было два к одному) возникли небольшие трудности с подгонкой этих одеяний к фигуре египтянина; но когда все было устроено, можно было сказать, что он одет. Поэтому мистер Глиддон подал ему руку и подвел к удобному креслу у камина, в то время как Доктор тут же позвонил в колокольчик и заказал сигары и вино.
  Вскоре беседа стала оживленной. Конечно, было выражено большое любопытство по поводу того несколько примечательного факта, что Алламистакео все еще жив.
  - Я бы подумал, - заметил мистер Бекингем, - что вам давно пора умереть.
  “Как же так, ” ответил граф, очень удивленный, - мне немногим больше семисот лет! Мой отец прожил тысячу лет и ни в коем случае не был в старческом маразме, когда умер.
  Далее последовала быстрая серия вопросов и вычислений, с помощью которых стало очевидно, что древность мумии была грубо недооценена. Прошло пять тысяч пятьдесят лет и несколько месяцев с тех пор, как его отправили в катакомбы в Элейтиасе.
  - Но мое замечание, - продолжал мистер Бекингем, - не имело отношения к вашему возрасту на момент погребения (я готов допустить, что вы все еще молодой человек), и мое заблуждение касалось необъятности времени, в течение которого, по вашим собственным словам, вы должны были лежать в асфальте.
  - В чем? - спросил граф.
  - В асфальте, - настаивал мистер Б.
  — Ах да, я имею некоторое представление о том, что вы имеете в виду; без сомнения, на это можно было бы дать ответ, но в мое время мы едва ли использовали что-либо еще, кроме двуххлористой ртути.
  “Но чего мы особенно не можем понять, - сказал доктор Понноннер, - так это того, как случилось, что вы, умершие и похороненные в Египте пять тысяч лет назад, сегодня здесь, все живые, и выглядите так восхитительно хорошо”.
  “Если бы я был, как вы говорите, мертв, - ответил граф, - более чем вероятно, что я все еще был бы мертв; ибо я вижу, что вы все еще находитесь в зачаточном состоянии Гальванизма и не можете достичь с его помощью того, что было обычным делом среди нас в старые времена. Но факт в том, что я впал в каталепсию, и мои лучшие друзья сочли, что я либо мертв, либо должен был умереть; соответственно, они сразу же забальзамировали меня — я полагаю, вам известен главный принцип процесса бальзамирования?”
  - Ну, не совсем.
  “Ах, я понимаю — прискорбное состояние невежества! Что ж, я не могу сейчас вдаваться в подробности, но необходимо объяснить, что бальзамирование (собственно говоря) в Египте означало остановку на неопределенный срок всех функций животного, подвергшихся этому процессу. Я использую слово ‘животное’ в его самом широком смысле, как включающее физическое существо не более, чем моральное и витальное существо. Я повторяю, что главный принцип бальзамирования у нас состоял в немедленном прекращении и удержании в постоянной приостановке всех функций животного, подвергнутых этому процессу. Короче говоря, в каком бы состоянии ни находился индивид в период бальзамирования, в этом состоянии он и оставался. Теперь, поскольку мне повезло, что в моих жилах течет кровь Скарабея, я был забальзамирован заживо, таким, каким вы видите меня сейчас.
  - Кровь Скарабея! - воскликнул доктор Понноннер.
  “ Да. Скарабей был знаком отличия, или "гербом", очень выдающейся и очень редкой патрицианской семьи. Быть ‘от крови Скарабеев’ - значит просто принадлежать к тому семейству, символом которого является Скарабей. Я говорю фигурально.
  - Но какое это имеет отношение к тому, что ты жив?
  “ Да ведь в Египте принято перед бальзамированием лишать труп внутренностей и мозга; только раса скарабеев не соответствовала этому обычаю. Следовательно, если бы я не был Скарабеем, у меня не было бы кишечника и мозгов, а без того и другого жить неудобно”.
  “Я понимаю это, - сказал мистер Бакингем, - и предполагаю, что все мумии целиком, которые попадаются под руку, принадлежат к расе скарабеев”.
  - Вне всякого сомнения.
  - Я думал, - очень кротко сказал мистер Глиддон, - что Скарабей - это один из египетских богов.
  - Один из египетских кого? - воскликнула Мумия, вскакивая на ноги.
  - Боги! - повторил путешественник.
  “ Мистер Глиддон, я действительно поражен, слыша, как вы говорите в таком стиле, ” сказал граф, снова усаживаясь в кресло. “Ни одна нация на лице земли никогда не признавала более одного бога. Скарабеи, Ибисы и т.д. Были для нас (как и подобные существа для других) символами или средствами, с помощью которых мы предлагали поклонение Создателю, слишком величественному, чтобы к нему можно было приблизиться более непосредственно ”.
  Здесь наступила пауза. Наконец беседу возобновил доктор Понноннер.
  - Значит, из того, что вы объяснили, не исключено, - сказал он, - что в катакомбах близ Нила могут существовать и другие мумии племени скарабеев, сохранившие жизнеспособность?
  “ Об этом не может быть и речи, - ответил граф. - Все скарабеи, случайно забальзамированные при жизни, живы и сейчас. Даже некоторые из тех, кого намеренно забальзамировали таким образом, возможно, были упущены из виду их душеприказчиками и до сих пор остаются в гробнице”.
  - Не будете ли вы так любезны объяснить, - попросил я, - что вы подразумеваете под “намеренно забальзамированным”?
  - С превеликим удовольствием! — ответила Мумия, неторопливо осмотрев меня через монокль, поскольку я впервые осмелился задать ей прямой вопрос.
  “С большим удовольствием”, - сказал он. “Обычная продолжительность жизни человека в мое время составляла около восьмисот лет. Немногие люди умирали, если только не в результате самой экстраординарной случайности, в возрасте до шестисот лет; немногие жили дольше десяти столетий; но восемь считались естественным сроком. После открытия принципа бальзамирования, как я уже описал его вам, нашим философам пришло в голову, что можно удовлетворить похвальное любопытство и в то же время значительно продвинуть интересы науки, проживая этот естественный срок частями. В случае с историей, действительно, опыт показал, что нечто подобного рода было необходимо. Историк, например, достигнув пятисотлетнего возраста, с огромным трудом написал бы книгу, а затем тщательно забальзамировал бы себя, предварительно оставив своим душеприказчикам инструкции о том, что они должны оживить его по истечении определенного периода — скажем, пятисот или шестисот лет. Возобновляя существование по истечении этого срока, он неизменно обнаруживал, что его великая работа превратилась в своего рода записную книжку на случай непредвиденных обстоятельств, то есть в своего рода литературную арену для противоречивых догадок, загадок и личных дрязг целых стад раздраженных комментаторов. Было обнаружено, что эти догадки и т. Д., Которые проходили под названием аннотаций или исправлений, настолько полностью окутали, исказили и перегружали текст, что автору пришлось ходить с фонарем, чтобы найти свою собственную книгу. Когда его обнаруживали, это никогда не стоило того, чтобы утруждать себя поисками. После того как он был полностью переписан, считалось непременным долгом историка немедленно приступить к исправлению, исходя из своих личных знаний и опыта, традиций того времени, касающихся эпохи, в которую он первоначально жил. Теперь этот процесс переписывания и личного исправления, к которому время от времени прибегали различные отдельные мудрецы, предотвратил вырождение нашей истории в абсолютную басню ”.
  “Прошу прощения, — сказал доктор Понноннер в этот момент, мягко положив руку на плечо египтянина. - Прошу прощения, сэр, но могу ли я позволить себе прервать вас на одну минуту?”
  - Разумеется, сэр, - ответил граф, выпрямляясь.
  “Я просто хотел задать вам вопрос”, - сказал Доктор. “Вы упомянули о личном исправлении историком традиций, относящихся к его собственной эпохе. Скажите на милость, сэр, в среднем какая доля этих каббалистических текстов обычно оказывалась правильной?”
  “Каббала, как вы правильно ее называете, сэр, как правило, обнаруживалась в точном соответствии с фактами, зафиксированными в самих непереписанных исторических источниках; иными словами, ни одна отдельная йота ни того, ни другого никогда и ни при каких обстоятельствах не была признана полностью и радикально неверной”.
  “Но поскольку совершенно ясно, - продолжал Доктор, - что с момента вашего погребения прошло по меньшей мере пять тысяч лет, я считаю само собой разумеющимся, что ваша история того периода, если не ваши традиции, были достаточно подробно освещены в одной теме, представляющей всеобщий интерес, - Сотворении Мира, которое произошло, как я полагаю, вам известно, всего около десяти веков назад”.
  - Сэр! - воскликнул граф Алламистакео.
  Доктор повторил свои замечания, но только после долгих дополнительных объяснений иностранцу удалось заставить себя понять их. Наконец тот нерешительно произнес:
  “Идеи, которые вы предложили, для меня, признаюсь, совершенно новы. За все время моей работы я не знал никого, кто тешил бы себя столь странной фантазией, что вселенная (или этот мир, если вам угодно) вообще когда-либо имела начало. Я помню, как однажды, и только однажды, услышал отдаленный намек от человека, занимающегося множеством спекуляций, на что-то относительно происхождения человеческой расы; и этим человеком было использовано то самое слово Адам (или Красная Земля), которое вы используете. Однако он использовал его в общем смысле, имея в виду спонтанное прорастание из грязной почвы (точно так же, как прорастают тысячи низших родов существ) — спонтанное прорастание, я говорю, пяти огромных орд людей, одновременно появляющихся в пяти различных и почти равных частях земного шара”.
  Здесь, в общем, компания пожала плечами, и один или двое из нас со значительным видом коснулись лбов. Мистер Силк Бакингем, сначала слегка взглянув на затылок, а затем на затылок Алламистакео, произнес следующее:
  “Большая продолжительность человеческой жизни в ваше время вместе со случайной практикой прохождения ее, как вы объяснили, частями, должно быть, действительно имела сильную тенденцию к общему развитию и накоплению знаний. Следовательно, я предполагаю, что мы должны приписать заметную неполноценность древних египтян во всех областях науки по сравнению с современными, и особенно с янки, в целом большей прочности египетского черепа ”.
  - Еще раз признаюсь, - ответил граф с большой учтивостью, - что я несколько не понимаю вас; скажите на милость, на какие именно научные сведения вы намекаете?
  Здесь вся наша компания, объединив голоса, подробно изложила предположения френологии и чудеса животного магнетизма.
  Выслушав нас до конца, граф перешел к рассказу нескольких анекдотов, из которых стало очевидным, что прототипы Галла и Шпурцхайма процветали и исчезли в Египте так давно, что были почти забыты, и что маневры Месмера на самом деле были весьма презренными трюками, если сравнивать их с явными чудесами фиванских саванов, которые создали вшей и великое множество других подобных вещей.
  Я тут спросил графа, умеют ли его люди рассчитывать затмения. Он довольно презрительно улыбнулся и ответил, что умеют.
  Это немного выбило меня из колеи, но я начал наводить другие справки относительно его астрономических познаний, когда член компании, который до сих пор ни разу не раскрыл рта, прошептал мне на ухо, что для получения информации по этому вопросу мне лучше проконсультироваться с Птолемеем (кто бы ни был этот Птолемей), а также с неким Плутархом о лунных лицах.
  Затем я расспросил Мумию о прожигающих очках и линзах и вообще о производстве стекла; но не успел я закончить свои расспросы, как молчаливый член снова тихонько тронул меня за локоть и попросил, ради Бога, взглянуть на Диодора Сицилийского. Что касается графа, то он просто спросил меня, есть ли у нас, современных людей, какие-нибудь такие микроскопы, которые позволили бы нам вырезать камеи в стиле египтян. Пока я думал, как мне ответить на этот вопрос, маленький доктор Понноннер совершил весьма необычный поступок.
  “Посмотрите на нашу архитектуру!” - воскликнул он, к великому негодованию обоих путешественников, которые без всякой цели щипали его до синяков.
  “Посмотрите, ” воскликнул он с энтузиазмом, “ на фонтан Боулинг-Грин в Нью-Йорке! или, если это слишком обширное созерцание, взгляните на мгновение на Капитолий в Вашингтоне, округ Колумбия!” — и добрый маленький медик продолжал очень подробно описывать пропорции ткани, о которой он говорил. Он объяснил, что один только портик украшен не менее чем двадцатью четырьмя колоннами пяти футов в диаметре, расположенными на расстоянии десяти футов друг от друга.
  Граф сказал, что сожалеет, что в тот момент не мог вспомнить точных размеров ни одного из главных зданий города Азнак, фундамент которого был заложен ночью, но руины которого все еще стояли в эпоху его погребения на обширной песчаной равнине к западу от Фив. Однако он вспомнил (говоря о портиках), что один из них, пристроенный к нижнему дворцу в некоем предместье под названием Карнак, состоял из ста сорока четырех колонн, тридцать семь футов в окружности и двадцать пять футов друг от друга. К этому портику со стороны Нила можно было подойти по аллее длиной в две мили, состоящей из сфинксов, статуй и обелисков высотой в двадцать, шестьдесят и сто футов. Сам дворец (насколько он мог вспомнить) имел в одном направлении две мили в длину и, возможно, в общей сложности около семи в окружности. Его стены были богато расписаны повсюду, внутри и снаружи, иероглифами. Он не стал бы утверждать, что даже пятьдесят или шестьдесят Капитолий Доктора могли быть построены в этих стенах, но он ни в коем случае не был уверен, что двести или триста из них не были втиснуты внутрь с некоторыми трудностями. В конце концов, тот дворец в Карнаке был незначительным маленьким зданием. Он (граф), однако, не мог сознательно отказаться признать изобретательность, великолепие и превосходство Фонтана на Боулинг-Грин, описанного Доктором. Он был вынужден признать, что ничего подобного никогда не видели ни в Египте, ни где-либо еще.
  Я тут спросил графа, что он может сказать о наших железных дорогах.
  “Ничего особенного”, “ ответил он. Они были довольно незначительными, довольно непродуманными и неуклюже составленными. Конечно, их нельзя было сравнить с обширными, ровными, прямыми, покрытыми железными канавками дорогами, по которым египтяне возводили целые храмы и массивные обелиски высотой в сто пятьдесят футов.
  Я говорил о наших гигантских механических силах.
  Он согласился, что мы кое-что знаем в этом плане, но поинтересовался, как бы я взялся за работу по возведению перемычек даже в маленьком дворце в Карнаке.
  Я решил не слышать этого вопроса и спросил, имеет ли он какое-нибудь представление об артезианских колодцах; но он просто поднял брови, а мистер Глиддон очень пристально подмигнул мне и тихо сказал, что один из них был недавно обнаружен инженерами, нанятыми для бурения скважин для воды в Великом Оазисе.
  Затем я упомянул о нашей стали; но иностранец задрал нос и спросил меня, могла ли наша сталь выполнить резьбу, которую можно увидеть на обелисках, и которая была сделана исключительно острыми инструментами из меди.
  Это привело нас в такое замешательство, что мы сочли целесообразным перевести атаку на метафизику. Мы послали за экземпляром книги под названием “Циферблат” и прочитали из нее пару глав о чем-то не очень понятном, но что бостонцы называют Великим движением Прогресса.
  Граф просто сказал, что Великие Движения были ужасно обычным делом в его время, а что касается Прогресса, то одно время это было довольно неприятно, но так и не продвинулось дальше.
  Затем мы заговорили о великой красоте и важности демократии и с большим трудом сумели внушить графу должное представление о преимуществах, которыми мы пользовались, живя там, где было избирательное право ad libitum и не было короля.
  Он слушал с заметным интересом, и на самом деле, казалось, его это немало позабавило. Когда мы закончили, он сказал, что некоторое время назад произошло нечто очень похожее. Тринадцать египетских провинций одновременно решили стать свободными и подать великолепный пример остальному человечеству. Они собрали своих мудрецов и состряпали самую хитроумную конституцию, какую только можно себе представить. Какое-то время им это удавалось на удивление хорошо; поразительной была только их привычка хвастаться. Дело закончилось, однако, объединением тринадцати штатов с пятнадцатью или двадцатью другими, установлением самого отвратительного и невыносимого деспотизма, о котором когда-либо слышали на лице Земли.
  Я спросил, как звали тирана-узурпатора.
  Насколько мог вспомнить граф, это была Толпа.
  Не зная, что на это ответить, я повысил голос и выразил сожаление по поводу незнания египтянами пара.
  Граф посмотрел на меня с большим удивлением, но ничего не ответил. Молчаливый джентльмен, однако, сильно толкнул меня локтем в ребра — сказал, что на этот раз я уже достаточно разоблачился, — и спросил, действительно ли я такой дурак, чтобы не знать, что современный паровой двигатель является производным от изобретения Геро через Соломона де Кауса.
  Теперь нам грозила неминуемая опасность потерпеть поражение; но, по счастливой случайности, доктор Понноннер, собравшись с силами, вернулся к нам на помощь и осведомился, всерьез ли народ Египта претендует на то, чтобы соперничать с современными людьми в таких важнейших особенностях одежды.
  При этих словах граф опустил взгляд на бретельки своих панталон, а затем, взявшись за кончик фалды своего сюртука, несколько минут держал его близко к глазам. Наконец он опустил ее, и его рот очень медленно растянулся от уха до уха; но я не помню, чтобы он что-нибудь сказал в ответ.
  После этого мы воспрянули духом, и Доктор, с большим достоинством приблизившись к мумии, попросил ее откровенно сказать, клянусь честью джентльмена, знали ли египтяне в какой-либо период о производстве пастилок Понноннера или пилюль Брандрета.
  Мы с глубокой тревогой ждали ответа, но тщетно. Ответа не последовало. Египтянин покраснел и опустил голову. Никогда еще триумф не был более совершенным; никогда поражение не было перенесено с такой жестокостью. Действительно, я не мог вынести зрелища унижения бедной мамочки. Я взял шляпу, чопорно поклонился ему и откланялся.
  Вернувшись домой, я обнаружил, что уже перевалило за четыре часа, и сразу же лег спать. Сейчас десять утра, я на ногах с семи, пишу эти меморандумы на благо моей семьи и человечества. Первого я больше не увижу. Моя жена - мегера. По правде говоря, я смертельно устал от этой жизни и от девятнадцатого века в целом. Я убежден, что все идет наперекосяк. Кроме того, мне не терпится узнать, кто будет президентом в 2045 году. Поэтому, как только я побреюсь и выпью чашечку кофе, я просто пойду к Понноннеру и забальзамируюсь на пару сотен лет.
  OceanofPDF.com
  ПОЭТИЧЕСКИЙ ПРИНЦИП
  Говоря о Поэтическом принципе, я не стремлюсь быть ни основательным, ни глубокомысленным. Обсуждая, во многом наугад, сущность того, что мы называем Поэзией, моей главной целью будет привести для рассмотрения несколько из тех второстепенных английских или американских стихотворений, которые лучше всего соответствуют моему собственному вкусу или которые, по моему собственному воображению, произвели наиболее определенное впечатление. Под "второстепенными стихотворениями” я имею в виду, конечно, стихи небольшой длины. И здесь, в начале, позвольте мне сказать несколько слов относительно несколько своеобразного принципа, который, справедливо или нет, всегда оказывал влияние на мою собственную критическую оценку стихотворения. Я считаю, что длинного стихотворения не существует. Я утверждаю, что фраза “длинное стихотворение” - это просто явное противоречие в терминах.
  Едва ли мне нужно напоминать, что стихотворение заслуживает своего названия лишь постольку, поскольку оно возбуждает, возвышая душу. Ценность стихотворения заключается в соотношении этого возвышающего волнения. Но все волнения, в силу психической необходимости, преходящи. Та степень возбуждения, которая вообще дала бы право стихотворению называться так, не может поддерживаться на протяжении всего сочинения сколь угодно большой длины. По прошествии получаса, самое большее, оно замирает — терпит неудачу — возникает отвращение — и тогда стихотворение, по сути, таковым уже не является.
  Без сомнения, есть много людей, которым было трудно примирить критическое изречение о том, что “Потерянным раем” следует искренне восхищаться повсюду, с абсолютной невозможностью сохранять по отношению к нему во время прочтения ту степень энтузиазма, которой требовало бы это критическое изречение. На самом деле это великое произведение можно считать поэтическим только тогда, когда, упуская из виду жизненно важное требование всех произведений искусства - Единство, мы рассматриваем его просто как серию второстепенных стихотворений. Если, чтобы сохранить ее Единство — тотальность эффекта или впечатления, — мы прочитаем ее (как это было бы необходимо) за один присест, результатом будет лишь постоянное чередование возбуждения и депрессии. После отрывка, который мы считаем истинной поэзией, неизбежно следует отрывок банальности, которым никакое критическое предубеждение не может заставить нас восхищаться; но если, закончив работу, мы прочтем его снова, опустив первую книгу, то есть начав со второй, мы будем удивлены, обнаружив теперь то замечательное, что мы прежде осуждали, — то проклятое, чем мы ранее так восхищались. Из всего этого следует, что конечный, совокупный или абсолютный эффект даже лучшего эпоса под солнцем — это ноль: и это именно тот факт.
  Что касается "Илиады", у нас есть если не положительное доказательство, то, по крайней мере, очень веские основания полагать, что она задумывалась как серия текстов; но, признавая эпический замысел, я могу сказать только, что произведение основано на несовершенном понимании искусства. Современный эпос - это предполагаемая древняя модель, но невнимательная имитация с завязанными глазами. Но времена этих художественных аномалий прошли. Если когда-либо какое-либо очень длинное стихотворение было популярно в реальности, в чем я сомневаюсь, то, по крайней мере, ясно, что ни одно очень длинное стихотворение больше никогда не будет популярным.
  То, что объем поэтического произведения является, при прочих условиях, мерилом его достоинств, несомненно, кажется, когда мы так это утверждаем, предположением достаточно абсурдным — и все же мы обязаны этим "Ежеквартальным обзорам". Конечно, не может быть ничего просто в размере, если рассматривать абстрактно — не может быть ничего просто в объеме, поэтому что касается тома, который так постоянно вызывал восхищение у этих мрачных брошюр! Гора, безусловно, из—за простого ощущения физической величины, которое она передает, does impress us with a sense of the sublime—but no man is impressed after thisвпечатления материальное величие даже “Колумбиады”. Даже Четвертьфиналисты не проинструктировали нас, чтобы это произвело на нас такое впечатление. Пока они не настаивали на том, чтобы мы оценивали рыбу “Ламар” в кубических футах или минтай в фунтах — но что еще мы можем сделать из их постоянных упоминаний о ”постоянных усилиях"? Если “постоянными усилиями” какой-нибудь маленький джентльмен создал эпопею, давайте искренне похвалим его за усилия — если это действительно возможно, — но давайте воздержимся от восхваления эпопеи за счет этих усилий. Остается надеяться, что здравый смысл в будущем предпочтет выбирать произведение искусства скорее по впечатлению, которое оно производит, — по эффекту, который оно производит, — чем по времени, затраченному на то, чтобы произвести эффект, или по количеству “постоянных усилий”, которые были сочтены необходимыми для создания впечатления. Дело в том, что упорство - это одно, а гениальность — совсем другое, и все квартальные в христианском мире не могут их смешивать. Мало-помалу это предположение, на котором я только что настаивал, будет воспринято как самоочевидное. В то же время, будучи повсеместно осужденными как ложь, они не будут существенно повреждены как истины.
  С другой стороны, ясно, что стихотворение может быть неуместно кратким. Неуместная краткость вырождается в простой эпиграмматизм. Очень короткое стихотворение, хотя и производит время от времени блестящее или живое впечатление, никогда не производит глубокого или длительного эффекта. Должно быть равномерное прижатие печати к воску. Де Беранже создал бесчисленное множество вещей, острых и будоражащих дух, но в целом они были слишком невесомы, чтобы глубоко запечатлеться в общественном внимании, и поэтому, подобно множеству причудливых перьев, взлетали ввысь только для того, чтобы их унес ветер.
  Замечательный пример того, как чрезмерная краткость удручает стихотворение, скрывает его от общественного мнения, дает следующая изысканная маленькая серенада —
  Я восстаю из снов о тебе
       В первом сладком сне этой ночи,
   Когда ветер стихает,
       И звезды ярко сияют.
   Я восстаю из снов о тебе,
       И дух в моих ногах
   Вел меня — кто знает, как?—
       К окну твоей спальни, милая!
  
   Блуждающий воздух ослабевает
       В темноте безмолвного ручья —
   Запахи чампака исчезают
       Как сладкие мысли во сне;
   Жалоба соловья,
       Это умирает в ее сердце,
   Как я должен умереть в сиянии,
       О, как бы ты ни был любим!
  
  О, подними меня с травы!
       Я умираю, я теряю сознание, я терплю неудачу!
   Пусть твоя любовь прольется дождем поцелуев
       На мои губы и бледные веки.
   Моя щека холодна и бела, увы!
       Мое сердце бьется громко и быстро:
   О, прижми его поближе, чтобы оно снова засияло,
       Там, где оно наконец разобьется.
  Возможно, очень немногие знакомы с этими строками, но их автор — не меньший поэт, чем Шелли. Их теплое, но в то же время нежное и неземное воображение оценят все, но никто не оценит его так глубоко, как тот, кто сам очнулся от сладких грез о любимой, чтобы искупаться в ароматном воздухе южной летней ночи.
  Одно из лучших стихотворений Уиллиса — на мой взгляд, самое лучшее, что он когда—либо написал, - без сомнения, из-за того же недостатка чрезмерной краткости было смещено со своего надлежащего места, не меньше, чем в
  Вдоль Бродвея лежали тени,
  Это было недалеко от сумеречного прилива -
       И там медленно, в своей гордости, шествовала прекрасная
   леди.
       Она шла одна; но рядом с ней, невидимая,
   шли духи.
  
       Мир околдовывал улицу у нее под ногами,
   А Честь околдовывала воздух;
       И все они были добры к ней,
   И называли ее хорошенькой, как белокурая...
       Все, что Бог когда-либо давал ей
  , Она хранила с особой тщательностью.
  
       Она бережно хранила свою редкую красоту
   От любовников теплую и верную—
       Ибо сердце было холодно ко всему, кроме золота,
   И богатые приходили не за победой,
       Но хонор предпочла бы продать свои прелести.
           Если священники продающие это делают.
  
       Теперь там гуляла еще одна красавица —
   стройная девушка, лилейно-бледная;
       И у нее была невидимая компания,
   Заставлявшая дух трепетать —
  Между Нуждой и Презрением она ходила одинокой,
   И ничто не могло помочь.
  
       Никакая милость теперь не очистит ее чело от
   мира в этом мире, чтобы помолиться
       Ибо, когда дикая молитва любви растворилась в воздухе,
           Ее женское сердце дрогнуло!—
       Но грех, прощенный Христом на Небесах,
   человеком, всегда проклят!
  В этой композиции нам трудно узнать Уиллиса, написавшего так много простых “светских стихов”. Строки не только безупречны, но и полны энергии, в то время как они дышат серьезностью, очевидной искренностью чувств, которые мы тщетно ищем во всех других произведениях этого автора.
  В то время как эпическая мания, в то время как идея о том, что для достижения успеха в поэзии необходимо многословие, в течение нескольких последних лет постепенно отмирала в общественном сознании просто в силу своей собственной абсурдности, мы обнаруживаем, что на смену ей пришла ересь, слишком явно ложная, чтобы ее можно было долго терпеть, но та, которая за тот короткий период, который она уже пережила, можно сказать, добилась большего в разложении нашей поэтической литературы, чем все остальные ее враги, вместе взятые. Я намекаю на дидактическую ересь. Предполагалось, молчаливо и общепризнанно, прямо или косвенно, что конечной целью всякой Поэзии является Истина. Говорят, что каждое стихотворение должно насаждать мораль, и эта мораль определяет поэтические достоинства произведения, подлежащего оценке. Мы, американцы, особенно покровительствовали этой счастливой идее, и мы, бостонцы, особенно развили ее в полной мере. Мы вбили себе в голову, что писать стихотворение просто ради стихотворения и признавать, что таков был наш замысел, значило бы признать, что нам радикально не хватает истинного поэтического достоинства и силы: — но простой факт заключается в том, что если бы мы только позволили себе заглянуть в свои собственные души, мы бы немедленно обнаружили, что под солнцем не существует и не может существовать более достойного, более в высшей степени благородного произведения, чем это самое стихотворение, это стихотворение само по себе, это стихотворение, которое является стихотворением и ничем более, это стихотворение, написанное исключительно ради стихотворения .
  С таким глубоким почтением к Истине, какое когда-либо внушало сердце человека, я бы, тем не менее, в некоторой степени ограничил способы ее насаждения. Я бы ограничил их, чтобы усилить их. Я бы не стал ослаблять их распутством. Требования Истины суровы. Она не питает симпатии к миртам. Все то, что так необходимо в Песне, - это как раз все то с чем она не имеет никакого отношения. Увешивать ее драгоценностями и цветами - это всего лишь выставляющий напоказ парадокс. Для утверждения истины нам нужна строгость, а не пышность языка. Мы должны быть простыми, точными, немногословными. Мы должны быть хладнокровными, спокойными, бесстрастными. Одним словом, мы должны находиться в том настроении, которое, насколько это возможно, полностью противоположно поэтическому. Тот, должно быть, действительно слеп, кто не видит радикальной и бездонной разницы между правдивым и поэтическим способами внушения. Тот, кто, несмотря на эти различия, все еще упорствует в попытках примирить неподатливые масла и воды Поэзии и Правды, должен быть безнадежно помешан на теории.
  Разделяя мир разума на три наиболее очевидных различия, мы имеем Чистый Интеллект, Вкус и Моральное Чувство. Я помещаю Вкус посередине, потому что именно это положение он занимает в сознании. Оно тесно связано с обеими крайностями, но от Морального Чувства его отделяет столь слабое различие, что Аристотель без колебаний причислил некоторые из его проявлений к самим добродетелям. Тем не менее, мы находим, что должности этой троицы отмечены достаточным различием. Точно так же, как Интеллект заботится об Истине, так и Вкус сообщает нам о Прекрасном, в то время как Моральное Чувство заботится о Долге. В последнем случае, в то время как Совесть учит обязательству, а Разум — целесообразности, Вкус довольствуется демонстрацией прелестей: ведет войну с Пороком исключительно на основании своего уродства — своей диспропорции — своей враждебности ко всему подобающему, уместному, гармоничному — одним словом, к Красоте.
  Таким образом, бессмертный инстинкт, глубоко укоренившийся в духе человека, - это, несомненно, чувство Прекрасного. Именно это приводит его в восторг от многообразия форм, звуков, запахов и чувств, среди которых он существует. И точно так же, как лилия повторяется в озере или глаза Амариллис в зеркале, простое устное или письменное повторение этих форм, звуков, цветов, запахов и чувств является дублирующим источником света. Но это простое повторение - не поэзия. Тот, кто будет просто петь, с каким бы пылким энтузиазмом или с какой бы яркой правдивостью описания ни описывались виды, и звуки, и запахи, и цвета, и чувства, которые приветствуют его вместе со всем человечеством, — тот, я говорю, еще не доказал своего божественного титула. Вдали все еще есть что-то, чего он не смог достичь. У нас все еще есть неутолимая жажда, для утоления которой он не показал нам хрустальные источники. Эта жажда принадлежит бессмертию Человека. Это одновременно следствие и указание на его вечное существование. Это стремление мотылька к звезде. Это не просто восхищение Красотой, открывающейся перед нами, но безумное усилие достичь Красоты, возвышенной над нами. Вдохновленные экстатическим предвидением загробной славы, мы боремся с помощью разнообразных комбинаций вещей и мыслей Времени, чтобы обрести частицу той Красоты, сами элементы которой, возможно, принадлежат только вечности. И поэтому, когда от Стихов или Музыки, самого чарующего из поэтических настроений, мы обнаруживаем, что заливаемся слезами, мы плачем тогда не от избытка удовольствия, как предполагает аббат Гравина, а от некоторой раздражительной, нетерпеливой печали о нашей неспособности сейчас, полностью, здесь, на земле, сразу и навсегда, ощутить те божественные и восторженные радости, на которые через стихотворение или через музыку мы получаем лишь краткие и неопределенные проблески.
  Борьба за постижение божественной Красоты — эта борьба со стороны душ, устроенных соответствующим образом, — дала миру все то, что он (мир) когда-либо был способен одновременно понимать и чувствовать как поэтическое.
  Поэтическое чувство, конечно, может развиваться различными способами — в Живописи, в Скульптуре, в Архитектуре, в Танце - особенно в Музыке - и очень своеобразно и с широким полем применения - в составе Ландшафтного сада. Однако наша нынешняя тема касается только его проявления в словах. И здесь позвольте мне кратко остановиться на теме ритма. Довольствуясь уверенностью в том, что музыка в ее различных формах метра, ритма и рифмы имеет столь важное значение в поэзии, что ее никогда нельзя мудро отвергать, — это настолько жизненно важное дополнение, что тот, кто отказывается от ее помощи, просто глуп, я не буду сейчас останавливаться, чтобы подчеркнуть ее абсолютную важность. Возможно, именно в Музыке душа ближе всего к достижению великой цели, за которую, вдохновленная Поэтическим Чувством, она борется, — созданию неземной Красоты. Может быть, действительно, что здесь эта возвышенная цель время от времени достигается в действительности. Нас часто заставляют с трепетным восторгом ощущать, что из земной арфы доносятся нежные ноты, которые не могли быть незнакомы ангелам. И поэтому не может быть никаких сомнений в том, что в союзе Поэзии с Музыкой в ее популярном понимании мы найдем широчайшее поле для поэтического развития. Старые барды и миннезингеры обладали преимуществами, которых нет у нас, и Томас Мур, исполняя свои собственные песни, самым законным образом совершенствовал их как стихи.
  Резюмируя далее: — Я бы вкратце определил Поэзию слов как Ритмическое создание Красоты. Ее единственный арбитр - Вкус. С Интеллектом или Совестью она имеет лишь побочные отношения. Если только это не случайно, она не имеет никакого отношения ни к Долгу, ни к Истине.
  Однако несколько слов в пояснение. То наслаждение, которое одновременно является самым чистым, самым возвышающим и самым интенсивным, я утверждаю, происходит от созерцания Прекрасного. Только в созерцании Красоты мы находим возможным достичь той приятной возвышенности или волнения души, которое мы признаем Поэтическим Чувством и которое так легко отличить от Истины, которая является удовлетворением Разума, или от Страсти, которая является волнением сердца. Я создаю Красоту, следовательно — используя это слово как включающее возвышенное — я делаю красоту областью стихотворения просто потому, что очевидное правило искусства состоит в том, что следствия должны проистекать как можно более непосредственно из их причин: — пока еще никто не был настолько слаб, чтобы отрицать, что особая высота, о которой идет речь, по крайней мере, легче всего достижима в стихотворении. Однако из этого ни в коем случае не следует, что "разжигание страсти", или заповеди Долга, или даже уроки Истины не могут быть введены в стихотворение, и с пользой; ибо они могут случайно, различными способами, служить общим целям произведения; но истинный художник всегда ухитрится смягчить их, должным образом подчинив той Красоте которая составляет атмосферу и истинную суть стихотворения.
  Я не могу лучше представить несколько стихотворений, которые я представлю на ваше рассмотрение, чем процитировать стихотворение к “Беспризорнице” Лонгфелло:
  День подходит к концу, и тьма
   Опускается с крыльев Ночи,
       Как перо опускается вниз
   От Орла в его полете.
  
       Я вижу, как огни деревни
   Мерцают сквозь дождь и туман,
       И меня охватывает чувство печали,
   Которому моя душа не может сопротивляться;
  
       Чувство печали и тоски,
   Которое не сродни боли,
       И напоминает только печаль,
   Как туман напоминает дождь.
  
       Подойди, почитай мне какое-нибудь стихотворение,
   какую-нибудь простую и проникновенную песенку,
       Это успокоит это беспокойное чувство,
   И прогонит дневные мысли.
  
       Не от великих старых мастеров,
   Не от возвышенных бардов,
       Чьи далекие шаги отдаются эхом
           По коридорам Времени.
  
       Ибо, подобно звукам боевой музыки,
           Их могучие мысли наводят на мысль о
       Бесконечном труде и стремлении к жизни;
   И сегодня ночью я жажду покоя.
  
       Почитай какого-нибудь более скромного поэта,
   Песни которого лились из его сердца,
       Как ливень из летних облаков,
   Или слезы из-под век;
  
       Кто в течение долгих дней труда,
   И ночей, лишенных легкости,
       До сих пор слышна в его душе музыка
   чудесных мелодий.
  
       Такие песни способны успокоить
   беспокойный пульс заботы,
       И приходят подобно благословению,
   Которое следует после молитвы.
  
       Затем прочтите из заветного тома
   стихотворение по вашему выбору,
       И придай рифме поэта
   Красоту твоего голоса.
  
       И ночь будет наполнена музыкой,
   И заботами, которые заполняют день
       Сложат свои палатки, как арабы,
   И так же бесшумно ускользнут.
  Не обладая богатым воображением, эти линии заслуженно вызывают восхищение своей тонкостью выражения. Некоторые образы очень эффектны. Ничто не может быть лучше, чем...
  -------возвышенные барды,
   Чьи далекие шаги отдаются эхом
       По коридорам Времени.
  Идея последнего четверостишия также очень эффективна. Стихотворение в целом, однако, заслуживает восхищения главным образом за изящную беззаботность его размера, так хорошо соответствующую характеру чувств, и особенно за непринужденность общей манеры. Эту “непринужденность” или естественность в литературном стиле долгое время было модно рассматривать только как внешнюю непринужденность — как точку, которой действительно трудно достичь. Но не так: —естественная манера трудна только для того, кто никогда не должен вмешиваться в нее — для неестественного. Это всего лишь результат написания с пониманием или инстинктивно, что тон, в композиции, всегда должен быть таким, какой приняла бы основная масса человечества — и, конечно, должен постоянно меняться в зависимости от обстоятельств. Автор, который, в духе “Североамериканского обозрения”, должен быть во всех случаях просто “тихим”, обязательно должен во многих случаях быть просто глупым или бестолковым; и у него не больше прав считаться “легким” или “естественным”, чем у изысканного кокни или у спящей красавицы с восковых фигур.
  Среди второстепенных стихотворений Брайанта ни одно не произвело на меня такого сильного впечатления, как то, которое он озаглавил “Июнь”. Я цитирую только часть из него:—
  Там, в течение долгих-долгих летних часов, должен лежать
   золотой свет,
       И густые молодые травы и группы цветов
   Стоят в своей красоте рядом.
       Иволга должна строить и рассказывать
       Его история любви рядом с моей камерой;
   "Праздная бабочка"
       Пусть он отдохнет там, и там его услышат
       Домохозяйка-пчела и колибри.
  
       А что, если веселые крики раздаются в полдень,
           Приди, посланный из деревни,
       Или песни служанок под луной,
   Со смешком феи?
       А что, если в вечернем свете
       Помолвленные влюбленные прогуливаются перед
   моим низким памятником?
       Я бы хотел, чтобы прекрасный пейзаж вокруг
       Не знал более печального зрелища или звука.
  
       Я знаю, я знаю, что мне не следует смотреть
   великолепное шоу сезона,
       И его яркость не засияла бы для меня;
   И не зазвучала бы его дикая музыка;
       Но если бы вокруг моего места сна,
       Друзья, которых я люблю, должны прийти поплакать,
   Возможно, они не спешат уходить.
       Нежный воздух и песня, свет и цветение,
       Они должны оставаться у моей могилы.
  
       Эти люди, чтобы их сердца смягчились, должны вынести
   Мысли о том, что было,
       И поговорим о том, кто не может разделить
   радость происходящего;
       Чья роль во всей этой пышности, которая наполняет
       Круговорот летних холмов,
   что его могила зеленая;
       И глубоко возрадовались бы их сердца
       Снова услышать его живой голос.
  Ритмическое течение здесь даже сладострастно — ничто не могло быть более мелодичным. Стихотворение всегда оказывало на меня удивительное воздействие. Глубокая меланхолия, которая, кажется, волей-неволей всплывает на поверхность всех жизнерадостных высказываний поэта о его могиле, трогает нас до глубины души - в то время как в этом волнении есть истинная поэтическая возвышенность. Оставленное впечатление - это ощущение приятной грусти. И если в остальных композициях, с которыми я вас познакомлю, всегда будет более или менее заметен подобный тон, позвольте мне напомнить вам, что (как и почему мы не знаем) этот определенный налет печали неразрывно связан со всеми высшими проявлениями истинной Красоты. Тем не менее, это так,
  Чувство грусти и тоски,
   Которое не сродни боли,
       И напоминает только печаль,
   Как туман напоминает дождь.
  Налет, о котором я говорю, отчетливо ощущается даже в таком ярком и одухотворенном стихотворении, как “Здоровье” Эдварда Коута Пинкни:
  Я наполняю эту чашу за того, кто состоит
   Из одной только красоты,
       Женщина, представительница нежного пола,
   Кажущийся образец;
       Которому дали лучшие стихии
   И добрые звезды
       Форма настолько прекрасна, что, как и воздух,
  Она меньше земная, чем небесная.
  
       Каждый ее тон - это собственная музыка,
           Как у утренних птиц,
       И что-то большее, чем мелодия,
   всегда звучит в ее словах;
       Они - монеты ее сердца,
   И каждая слетает с ее губ
       Как можно видеть, пчела-бремя
   Четвертое порождение розы.
  
       Привязанности для нее - как мысли,
   Мерило ее рабочего времени;
       В ее чувствах есть неприкрытость,
   свежесть молодых цветов;
       И прекрасные страсти, часто меняющиеся,
   Так наполняют ее, что она появляется
       Изображение самих себя по очереди, —
   Кумир прошлых лет!
  
       От одного взгляда на ее светлое лицо в памяти останется
   картинка,
       А от ее голоса - эхо в сердцах
           Звук должен остаться надолго;
       Но память о ней, такая, как у меня,
   Очень приятна,
       Когда смерть будет близка, мой последний вздох
   Будет принадлежать не жизни, а ей.
  
       Я наполнил бы эту чашу той, что состоит
   Из одной только красоты,
       Женщина, представительница прекрасного пола,
   Кажущийся образец—
       Ее здоровье! и если бы на земле стояло,
   еще несколько таких рам,
       Что жизнь могла бы быть сплошною поэзией,
   А усталость - одним из названий.
  К несчастью мистера Пинкни, он родился слишком далеко на юге. Будь он уроженцем Новой Англии, вполне вероятно, что он был бы причислен к первым американским лирикам той великодушной кликой, которая так долго управляла судьбами американской литературы, ведя издание под названием “Североамериканское обозрение”. Только что процитированное стихотворение особенно прекрасно; но поэтический подъем, который оно вызывает, мы должны отнести главным образом к нашему сочувствию энтузиазму поэта. Мы прощаем его гиперболы за очевидную серьезность, с которой они произнесены.
  Однако в мои намерения никоим образом не входило распространяться о достоинствах того, что я должен был вам прочесть. Они обязательно будут говорить сами за себя. Боккалини в своей “Рекламе с Парнаса” рассказывает нам, что Зоил однажды подарил Аполлону очень едкую критику в адрес очень замечательной книги, после чего бог спросил его о красоте этого произведения. Он ответил, что занимается только ошибками. Услышав это, Аполлон, вручив ему мешок непросеянной пшеницы, велел ему выбрать всю плевелу в награду.
  Эта басня очень хорошо подходит для критики, но я ни в коем случае не уверен, что бог был прав. Я ни в коем случае не уверен, что истинные пределы критической обязанности не понимаются совершенно неправильно. Совершенство, особенно в стихотворении, может рассматриваться в свете аксиомы, которую нужно только правильно сформулировать, чтобы она стала самоочевидной. Это не совершенство, если оно требует демонстрации как таковое: — и, таким образом, слишком подчеркивать достоинства произведения искусства - значит признавать, что они не являются достоинствами вообще.
  Среди “Мелодий” Томаса Мура есть одна, выдающийся характер которой как собственно стихотворения, по-видимому, странным образом остался вне поля зрения. Я имею в виду его строки, начинающиеся словами “Приди, отдохни на этой груди”. Интенсивную энергию их выражения ничто не превзойдет у Байрона. Вот две строки, в которых передается чувство, воплощающее все во всем божественной страсти Любви — чувство, которое, возможно, нашло свой отзвук в большем количестве и в более страстных человеческих сердцах, чем любое другое чувство, когда—либо воплощенное в словах:
  Приди, отдохни на этой груди, мой собственный раненый олень
       Хотя стадо убежало от тебя, твой дом все еще здесь;
       Здесь все еще улыбка, которую не может рассеять ни одно облако,
       И сердце, и рука будут принадлежать тебе до последнего.
  
       О! для чего была создана любовь, если это не одно и то же
       Через радость и через мучения, через славу и позор?
       Я не знаю, я не спрашиваю, есть ли вина в этом сердце,
       Я только знаю, что люблю тебя, кем бы ты ни был.
  
       Ты называл меня своим Ангелом в моменты блаженства,
       И твоим Ангелом я буду, посреди ужасов этого, —
       Сквозь печь, не сморкаясь, по твоим следам идти,
       И оградить тебя, и спасти тебя — или тоже погибнуть там!
  В последнее время вошло в моду отказывать Муру в Воображении, в то же время предоставляя ему Фантазию — отличие, исходящее от Кольриджа, — никто так полно, как он, не понимал великих способностей Мура. Дело в том, что фантазия этого поэта настолько преобладает над всеми другими его способностями и над фантазией всех других людей, что вполне естественно навела на мысль, что он всего лишь фантаст . Но никогда не было большей ошибки. Никогда не было более грубого проступка, чем слава настоящего поэта. В области английского языка я не могу припомнить стихотворения более глубокого — более образного, в лучшем смысле этого слова, чем строки, начинающиеся словами “Я хотел бы быть у этого тусклого озера”, которые являются ком. позиция Томаса Мура. Я сожалею, что не могу их вспомнить.
  Одним из самых благородных — и, говоря о Фантазии, - одним из самых необычно причудливых современных поэтов был Томас Худ. Его “Прекрасная Инес” всегда обладала для меня невыразимым очарованием:—
  О, ты не видел прекрасную Инес?
   Она уехала на Запад,
       Ослеплять, когда садится солнце,
   И лишать мир покоя;
       Она забрала с собой наш дневной свет,
   Улыбки, которые мы любим больше всего,
       С утренним румянцем на щеках,
   И жемчугом на груди.
  
       О, повернись снова, прекрасная Инес,
   Перед наступлением ночи,
       Из страха, что луна должна светить одна,
   А звезды - непревзойденно яркие;
       И благословен будет влюбленный,
   Который ходит под их светом,
       И вдыхает любовь в твою щеку
           Я даже не осмеливаюсь писать!
  
       Если бы я был, прекрасная Инес,
   Тем галантным кавалером,
       Который так весело скакал рядом с тобой,
   И шептал тебе так близко!
       Неужели дома не было красивых дам
   Или здесь не было настоящих влюбленных,
       Что он должен пересечь моря, чтобы завоевать
   Самую дорогую из дорогих?
  
       Я видел, как ты, прекрасная Инес,
   Спускалась по берегу,
       С отрядами благородных джентльменов,
   И развевающимися знаменами впереди;
       И нежные юноши, и веселые девы,
   И белоснежные перья, которые они носили;
       Это был бы прекрасный сон,
           Если бы его больше не было!
  
       Увы, увы, прекрасная Инес,
   Она ушла с песней,
       С музыкой, ожидающей ее на ступеньках,
   И стрельбой по толпе;
       Но некоторые были печальны и не чувствовали веселья,
   Но только Музыка неправильная,
       В звуках, которые пели "Прощай, Прощай"
   Той, кого ты так долго любил.
  
       Прощай, прощай, прекрасная Инес,
   Никогда еще на палубе этого судна не было
   Такой прекрасной дамы,
   И никогда еще оно не танцевало так легко, —
       Увы удовольствиям на море,
   И печали на берегу
       Улыбка, которая благословляет сердце влюбленного
           Сломал еще много чего!
  “Дом с привидениями” того же автора — одно из самых правдивых стихотворений, когда-либо написанных, одно из самых правдивых, одно из самых безупречных, одно из самых художественных как по своей теме, так и по исполнению. Более того, оно обладает мощным идеализирующим воображением. Я сожалею, что из-за своей длины оно не подходит для целей этой лекции. Вместо этого позвольте мне предложить общепризнанный “Мост вздохов":—
  Еще один несчастный,
       Запыхавшийся,
       Необдуманно назойливый
       Ушла навстречу своей смерти!
  
       Обними ее нежно,
       Поднимайте ее осторожно;—
       Она такая стройная,
       Молодая и такая красивая!
  
       Посмотри на ее одежды
       Облегающие, как покрывала;
       В то время как волна постоянно
       Капает с ее одежды;
       Немедленно подними ее,
       Любя, а не испытывая отвращения.
  
       Не прикасайся к ней пренебрежительно;
       Думай о ней с грустью,
       Мягко и по-человечески;
       Не о ее пятнах,
       Все, что от нее осталось
       Сейчас все чисто по-женски.
  
       Не проводите глубокого анализа
       В свой бунт
       Опрометчивый и непочтительный;
       Несмотря на все бесчестье,
       Смерть оставила на ней
       Только прекрасное.
  
       Где фонари дрожат
   Так далеко в реке,
       С множеством огней
       Из окна и створки
       С чердака в подвал,
       Она в изумлении замерла
       Ночью без дома.
  
       Холодный мартовский ветер
       Заставлял ее дрожать,
       Но не темная арка,
       Или черная текущая река:
       Обезумевший от истории жизни,
       Радующийся загадке смерти,
       Стремительный быть брошенным—
       Куда угодно, куда угодно
       Подальше от мира!
  
       Она смело нырнула в воду,
       Как бы ни было холодно
       Бурная река текла,—
       За гранью,
       Представь это, подумай об этом,
       Распутный человек!
       Наслаждайся этим, пей из него
       Тогда, если сможешь!
  
       И все же, несмотря на все ее промахи,
       Одна из семьи Евы —
       Вытри эти ее бедные губы
       Сочится так липко,
       Ее локоны запутались
       Сбились с расчески,
       Ее светлые каштановые локоны;
       В то время как изумление гадает
       Где был ее дом?
  
       Кем был ее отец?
       Кем была ее мать?
       Была ли у нее сестра?
       Был ли у нее брат?
       Или был кто - то более дорогой
       Все еще, и еще более близкий
  , чем все остальные?
  
       Увы! за редкость
       Христианского милосердия
       Под солнцем!
       О! это было жалко!
       Почти целый город был переполнен,
       Дома у нее никого не было.
  
       Сестринский, братский,
       Отцовский, материнский,
       Чувства изменились:
       Любовь, судя по суровым доказательствам,
       Низвергнута со своего возвышения;
       Даже Божье провидение
       Кажущееся отчужденным.
  
       Подними ее нежно;
       Поднимай ее осторожно;
       Она такая стройная,
       Молодая и такая красивая!
       Прежде чем ее конечности застынут
       Слишком сильно напрягаются,
       Прилично, —любезно,—
       Разгладь и составь их;
       А ее глаза, закрой их,
       Смотришь так слепо!
  
       Ужасно пристальный взгляд
       Сквозь мутную нечистоту,
       Как тогда, когда с дерзновением
       Последний отчаянный взгляд
       Устремлен в будущее.
  
       Ухмыляясь мрачно,
       Подстегиваемый упреком,
       Холодная бесчеловечность,
       Жгучее безумие,
       В ее покой,—
       Смиренно скрестила руки,
       Словно безмолвно молясь,
       У себя на груди!
       Признать свою слабость,
       Ее дурное поведение,
       И уйти с кротостью,
       Ее грехи перед ее Спасителем!
  Сила этого стихотворения не менее замечательна, чем его пафос. Стихосложение, хотя и доводит причудливое до самой грани фантастического, тем не менее превосходно приспособлено к дикому безумию, которое является тезисом стихотворения.
  Среди второстепенных стихотворений лорда Байрона есть одно, которое никогда не получало от критиков той похвалы, которой оно, несомненно, заслуживает:
  Хотя день моей судьбы закончился,
   И звезда моей судьбы закатилась
       Твое мягкое сердце отказывалось обнаруживать
   недостатки, которые могли бы найти так многие;
       Хотя твоя душа была знакома с моим горем,
   Она сжалась, чтобы не разделить его со мной,
       И любовь, которую нарисовал мой дух в ванне,
   Я никогда не находил иначе, как в тебе.
       Затем, когда природа вокруг меня улыбается,
   Это последняя улыбка, которая отвечает на мою,
       Я не считаю это привлекательным,
   Потому что это напоминает мне о блеске;
       И когда ветры воюют с океаном,
   Как грудь, в которую я верил, со мной,
       Если их волны вызывают какие-то эмоции,
           Это то, что они несут меня от тебя.
       Хотя скала моей последней надежды содрогнулась,
   И ее обломки утонули в волне,
       Хотя я чувствую, что моя душа предана
   боли, она не должна быть ее рабыней.
       Меня преследуют многие угрызения совести:
   Они могут сокрушить, но они не будут презирать —
       Они могут пытать, но не подчинят меня —
  Я думаю о тебе , а не о них.
  
       Хоть ты и человек, ты не обманул меня,
           Хоть ты и женщина, ты не покинула меня,
       Хоть и любима, ты воздерживаешься огорчать меня,
           Хоть и оклеветанный, ты никогда не мог поколебаться,—
       Хоть и доверенный, ты не отрекся от меня,
           Хотя они и расстались, но не для того, чтобы летать,
       Хотя и настороженный, он не хотел ни опорочить меня,
   ни замолчать, чтобы мир мог опровергнуть.
  
  И все же я не виню мир и не презираю его,
   Ни войну многих с одним —
       Если бы моя душа не была достойна ценить это,
   Было бы глупостью не уклоняться раньше времени:
       И если дорого мне обошлась эта ошибка,
   И больше, чем я когда-то мог предвидеть,
       Я обнаружил, что чего бы это ни лишило меня,
           Это не могло лишить меня тебя.
       Из обломков прошлого, которое погибло в бате,
   Так много я, по крайней мере, могу вспомнить,
       Именно бат научил меня тому, что я больше всего ценил,
   Заслуживало того, чтобы быть дороже всего:
       В пустыне бьет фонтан,
   В обширной пустыне все еще растет дерево,
       И поющая в одиночестве птица,
   Которая говорит моему духу о тебе.
  Хотя ритм здесь один из самых сложных, стихосложение вряд ли можно было улучшить. Более благородной темы никогда не касалось перо поэта. Это возвышающая душу идея о том, что ни один мужчина не может считать себя вправе жаловаться на судьбу, пока в своих невзгодах он все еще сохраняет непоколебимую любовь к женщине.
  Из Альфреда Теннисона, хотя я совершенно искренне считаю его благороднейшим поэтом из когда-либо живших, я оставил себе время привести лишь очень краткий пример. Я называю его и считаю его благороднейшим из поэтов, не потому, что впечатления, которые он производит, всегда самые глубокие — не потому, что поэтическое возбуждение, которое он вызывает, всегда самое сильное, — а потому, что оно всегда самое неземное - другими словами, самое возвышенное и самое чистое. Ни в одном поэте не бывает так мало земного. То, что я собираюсь прочесть, — это из его последнего длинного стихотворения “Принцесса”: -
  Слезы, пустые слезы, я не знаю, что они означают,
       Слезы из глубины какого-то божественного отчаяния
       Воспрянь сердцем и соберись к глазам,
       Глядя на счастливые осенние поля,
       И думая о днях, которых больше нет.
  
   Свежая, как первый луч, блеснувший на парусе,
       Это поднимает наших друзей из подземного мира,
       Печально, как последний, который краснеет из-за одного
       Это погружается вместе со всем, что мы любим, за грань;
   Так грустно, так свежо - дни, которых больше нет.
  
  Ах, печальный и странный, как темные летние рассветы
       Самая ранняя свирель наполовину проснувшихся птиц
       Для умирающих ушей, когда для умирающих глаз
       За оконным стеклом медленно вырастает мерцающий квадрат;
   Так грустно, так странно вспоминать дни, которых больше нет.
  
   Дорогие, как память, поцелуи после смерти,
       И сладкие, как те, что безнадежной фантазией выдуманы
   На губах, предназначенных для других; глубокие, как любовь,
       Глубокий, как первая любовь, и дикий от всех сожалений;
       О Смерть в жизни, дни, которых больше нет.
  Таким образом, хотя и в очень беглой и несовершенной форме, я попытался донести до вас свое представление о Поэтическом Принципе. Моей целью было предположить, что, хотя сам по себе этот принцип является строго и просто Человеческим Стремлением к Божественной Красоте, проявление Принципа всегда обнаруживается в возвышающем волнении души, совершенно независимом от той страсти, которая является опьянением Сердца, или от той истины, которая является удовлетворением Разума. Ибо что касается страсти, увы! ее тенденция скорее к деградации, чем к возвышению Души. Любовь, напротив, Любовь - истинный, божественный Эрос - Уран в отличие от Дионы и Венеры, — несомненно, самая чистая и правдивая из всех поэтических тем. И что касается Истины, то, конечно, если через достижение истины мы приходим к восприятию гармонии там, где раньше ничего не было очевидно, мы сразу же испытываем истинный поэтический эффект; но этот эффект относится только к гармонии, и ни в малейшей степени не к истине, которая просто способствовала проявлению гармонии.
  Однако мы быстрее придем к четкому представлению о том, что такое истинная поэзия, просто обратившись к нескольким простым элементам, которые вызывают в самом Поэте поэтический эффект. Он узнает амброзию, питающую его душу, в ярких сферах, сияющих на Небесах — в завитках цветка — в скоплении низких кустарников — в колыхании хлебных полей - в наклонности высоких восточных деревьев — в синей дали гор —в скоплении облаков — в мерцании полускрытых ручьев — в солнечном свете. поблескивание серебряных рек - в покое уединенных озер — в отражающих звезды глубинах одиноких колодцев. Он ощущает это в пении птиц — в арфе Болоса - во вздохах ночного ветра — в жалобном голосе леса — в прибое, который жалуется на берег — в свежем дыхании леса — в аромате фиалки— в сладострастном благоухании гиацинта - в наводящем на размышления аромате, который приходит к нему вечером с далеких неоткрытых островов, из-за мутных океанов, безграничных и неизведанных. Он владеет им во всех благородных мыслях, во всех не от мира сего, во всех святых порывах, во всех рыцарских, великодушных и самоотверженных поступках. Он чувствует это в красоте женщины — в грации ее походки — в блеске ее глаз — в мелодии ее голоса — в ее мягком смехе, в ее вздохе — в гармонии шелеста ее одежд. Он глубоко чувствует это в ее подкупающей нежности, в ее горячем энтузиазме, в ее нежной благотворительности, в ее кротком и преданном терпении, но прежде всего — ах, гораздо больше всего он преклоняет перед этим колени — он поклоняется ей в вере, в чистоте, в силе, в совершенно божественном величии — ее любви.
  Позвольте мне в заключение процитировать еще одно короткое стихотворение, сильно отличающееся по характеру от всех, что я цитировал ранее. Она написана Мазервеллом и называется “Песня кавалера”. С нашими современными и в целом рациональными представлениями об абсурдности и нечестивости ведения войны мы находимся не совсем в том расположении духа, которое лучше всего приспособлено для того, чтобы сочувствовать чувствам и, таким образом, ценить истинное совершенство стихотворения. Чтобы сделать это в полной мере, мы должны отождествить себя в воображении с душой старого кавалера: —
  Тогда садитесь! тогда садитесь, все храбрые кавалеры,
   И надевайте свои шлемы, как обычно:
       Курьеры Смерти. Слава и почести взывают
   Твои глаза не наполнятся сварливыми слезами
       Когда рукоять меча окажется в нашей руке,
           Мы расстанемся с единым сердцем, и ни единого вздоха
       Ради всего святого на земле;
   Пусть пайпинг суэйн и трусливый уайт,
       Таким образом, плакса и полинг плачут,
   Наш бизнес подобен мужскому - сражаться.
  OceanofPDF.com
  ДРЕВНЕАНГЛИЙСКАЯ ПОЭЗИЯ (*)
  Не следует сомневаться, что по крайней мере треть привязанности, с которой мы относимся к старшим поэтам Великобритании, должна быть отнесена к тому, что само по себе не является поэзией - мы имеем в виду простую любовь к антиквариату, - и что, опять же, треть даже собственно поэтического чувства, вдохновленногоих произведениями, должна быть отнесена к факту, который, хотя и имеет строгую связь с поэзией абстрактно и с самими старыми британскими стихотворениями, не следует рассматривать как заслугу авторов стихов. Почти каждый набожный поклонник старых бардов, если бы спросили его мнение об их произведениях, упомянул бы смутно, но с совершенной искренностью, чувство мечтательного, дикого, неопределенного, и он, возможно, сказал бы, неопределимого восторга; когда от него потребовали указать на источник этого столь призрачного удовольствия, он был бы склонен говорить о причудливости фразеологии и общего обращения. Эта необычность на самом деле является очень мощным дополнением к идеальности, но в рассматриваемом случае она возникает независимо от воли автора и совершенно не зависит от его намерений. Слова и их ритм изменились. Стихи, которые вызывают у нас сегодня живое восхищение и которые во многих случаях могут быть прослежены до одного источника - оригинальности, - должно быть, носили во времена их создания весьма заурядный вид. Это, конечно, не аргумент против стихов сейчас - мы имеем в виду это только в отношении поэтов thew. Растет желание переоценить их значение. Древнеанглийская муза была откровенной, бесхитростной, искренней и, хотя и очень образованной, все же научилась обходиться без искусства. Ни одна общая ошибка не свидетельствует о более глубокой путанице идей, чем ошибка предположения, что Донн и Коули метафизичны в том смысле, в каком таковыми являются Вордсворт и Кольридж. Для двух первых этика была целью, для двух последних - средством. Поэт “Творения” хотел с помощью в высшей степени искусственных стихов внушить то, что он считал моральной истиной, поэт “Древнего морехода” - передать Поэтическое чувство по каналам, подсказанным анализом. Первый завершил полным провалом то, что он начал в грубейшем заблуждении; другой, пройдя путем, который никак не мог сбить его с пути истинного, пришел к триумфу, который не менее великолепен оттого, что скрыт от нечестивых глаз толпы. Но с этой точки зрения даже “метафизический стих” Коули является всего лишь свидетельством простоты и целеустремленности этого человека. И он был в этом всего лишь разновидностью своей школы - ибо мы с таким же успехом можем обозначить таким образом весь класс писателей, чьи стихи собраны в лежащем перед нами томе, и во всех них прослеживается очень заметный общий характер. Они мало использовали искусства в композиции. Их произведения исходили непосредственно из души - и в значительной степени соответствовали природе этой души. Нетрудно также заметить тенденцию этого самозабвения - неизмеримо возвышать все энергии ума - но, опять же, так смешивать максимально возможный огонь, силу, деликатность и все хорошее с минимально возможными бахвальством, лысостью и слабоумием, что не вызывает сомнений, что средние результаты развития ума в такой школе окажутся ниже результатов в другой, более искусственной.(при прочих условиях).
  Мы не можем заставить себя поверить, что избранные фрагменты "Книги драгоценных камней” таковы, что дадут поэтическому читателю максимально ясное представление о красоте школы, но если бы целью было просто показать характер школы, попытку можно было бы считать в высшей степени успешной. Сейчас перед нами длинные отрывки из самого презренного хлама, не имеющие никаких достоинств, кроме их древности.. Критические замечания редактора нам не особенно нравятся. Его энтузиазм слишком общий и слишком яркий, чтобы не быть фальшивым. Его мнение, например, о “Стихах о королеве Богемии" сэра Генри Уоттона о том, что “в нашем языке мало что может быть прекраснее”, несостоятельно и абсурдно.
  В этих строках мы не можем уловить ни одного из тех высших атрибутов Поэзии, которые принадлежат ей при любых обстоятельствах и во все времена. Здесь каждая вещь - искусство, обнаженное или неловко скрытое. Никакое пристрастие к простой старине (а в данном случае мы не можем представить себе никакого другого пристрастия) не должно побуждать нас называть священным именем поэзии серию, подобную этой, сложных и избитых комплиментов, сшитых, по-видимому, вместе, без фантазии, без правдоподобия и даже без попытки адаптации.
  Как и весь мир, мы были в большом восторге от “Охоты пастуха” Уизерса — стихотворения, в замечательной степени передающего особенности “Il Penseroso”. Говоря о поэзии, автор говорит:
  “Журчанием источника,
       Или малейшим шелестом ветвей,
       Маргариткой, чьи листья распускаются,
       Закрываются, когда Титан ложится спать,
       Или тенистым кустом или деревом,
       Она могла бы вселить в меня больше,
       Чем все красоты Природы могут
       В какого-нибудь другого более мудрого человека.
       С ее помощью я и сейчас
       Заставляю это грубое место позволять
       Что-то, что может подсластить радость
       В самой гуще печали —
       Унылое одиночество, черная тень,
       Что эти висячие своды издавали
       Странную музыку волн,
       Бьющихся об эти пустые пещеры,
       Это черное логово, выбивающееся из скал,
       Заросшее старым мхом,
       Грубые порталы, дающие свет
       Больше к ужасу, чем к восторгу,
       Это моя комната забвения
  
       Окруженный неуважением;
       От всего этого и этой унылой атмосферы
       Подходящий объект для отчаяния,
       Она научила меня своим могуществом
       Находить утешение и радость”.
  
  Но эти строки, какими бы хорошими они ни были, мало отражают общий характер английского антиквариата. Кое-что еще из этого можно найти в книге Корбета “Прощание с феями”! Мы копируем отрывок из “Девы, оплакивающей своего олененка” Марвелла, который мы предпочитаем - не только как образец старых поэтов, но и сам по себе как прекрасное стихотворение, изобилующее пафосом, изысканно тонким воображением и правдивостью - всему подобному:
  - Удивительно, как быстро она двигалась
       На этих маленьких серебряных ножках,
       С какой прелестной грацией прыжка
       Это часто бросало мне вызов в гонке,
       И когда ты оставлял меня далеко
  , Ты оставался, и снова убегал, и оставался;
       Ибо он был проворнее самки,
       И шел так, словно его дули четыре ветра.
       У меня есть собственный сад,
       Но так заросший розами,
       И лилии, как вы могли бы догадаться,
       Быть маленькой глушью;
       И всю весну в году
       Ему нравилось быть только там.
       Среди клумб с лилиями Я
       Часто искал его там, где он должен был лежать,
   Но не мог, пока сам не встанет,
       Найти его, хотя и на моих глазах.
       Ибо в тени льняных лилий
       Он, как клумба с лилиями, раскинулся;
       Он питался розами
       Пока его губы, казалось, даже не начали кровоточить,
       А потом ты бы смело подошел ко мне,
       И оставил бы отпечаток этих роз на моей губе,
       Но все его главное наслаждение по-прежнему заключалось в
       Розах, которыми можно было наполнить себя,
       И сложить свои чистые девственные ветви
       В белоснежных простынях холодных лилий.
       Если бы он прожил долго, это было бы
       Лилии снаружи, розы внутри”.
  
  Какая правдивая аура скорби витает здесь в каждом слоге! Она пронизывает все.. Это сквозит в сладкой мелодии слов, в мягкости и изяществе, которые мы видим в самой маленькой деве, даже в наполовину игривом, наполовину раздражительном тоне, с которым она задерживается на красоте и хороших качествах своей любимицы, - как прохладная тень летнего облака над клумбой с лилиями и фиалками, “и всеми сладкими цветами”. Все это благоухает поэзией очень высокого порядка. Каждая строчка - это идея, передающая либо красоту и игривость олененка, либо безыскусственность девушки, либо ее любовь, или ее восхищение, или ее горе, или аромат, тепло и уместность маленькой клумбы из лилий и роз, похожей на гнездо, которую олененок пожирал, лежа на них, и которую едва могла отличить от них некогда счастливая маленькая девица, отправившаяся искать своего любимца с лукавой и розовой улыбкой на лице. Подумайте о великом разнообразии правдивых и деликатных мыслей в тех немногих строках, которые мы процитировали: удивление маленькой девы перед быстротой ее любимца - “маленьких серебряных ножек" — олененка, вызывающего свою хозяйку на бег наперегонки с “прелестной грацией вприпрыжку”, пробегающего впереди, а затем, запрокинув голову, ожидающего ее приближения только для того, чтобы снова улететь от нее, - разве мы не можем отчетливо воспринимать все это? Насколько же чрезвычайно энергична эта линия,
  “И поперли так, словно на всех четырех ветрах!”
  Энергия очевидна только тогда, когда мы помним о бесхитростном характере говорящего и четырех ногах фаворита, по одной на каждый ветер. Затем рассмотрим “мой собственный сад”, настолько заросший, опутанный розами и лилиями, что кажется “маленькой глушью” — олененок любит быть там, и “только там” — девушка ищет его “там, где ему следует лежать”, — и не может отличить его от цветов, пока “сам не взойдет” — лежит среди лилий, “как банка с лилиями” — любит “наполняться розами”,
  “И его чистые девственные конечности сложатся
   В белейшие простыни холодных лилий”,
  
  и эти вещи, являющиеся его “главными” прелестями, а затем исключительная красота и естественность заключительных строк, сама гипербола которых только делает их более верными природе, когда мы рассматриваем невинность, безыскусственность, энтузиазм, страстную девушку и еще более страстное восхищение осиротевшим ребенком -
  “Если бы оно прожило долго, снаружи были бы Лилии, а внутри - розы”.
  * “Книга драгоценных камней” под редакцией С. К. Холла
  OceanofPDF.com
  СТИХИ
  TO
  
              THE NOBLEST OF HER SEX
  
                    THE AUTHOR OF
  
   “ДРАМЫ ИЗГНАНИЯ”—
  
                          TO
  
              MISS ELIZABETH BARRETT BROWNING
  
                     OF ENGLAND
   Из
  ------------------------------            Я ПОСВЯЩАЮ ЭТОТ ТОМ
   С САМЫМ ВОСТОРЖЕННЫМ ВОСХИЩЕНИЕМ И С
  
   САМЫМ ИСКРЕННИМ УВАЖЕНИЕМ
  
   1845 E.A.P.
  OceanofPDF.com
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  Эти мелочи собраны и переизданы главным образом с целью избавления от многочисленных улучшений, которым они подверглись, когда наугад “обходили прессу”. Естественно, я беспокоюсь о том, чтобы то, что я написал, распространялось так, как я это написал, если это вообще распространится. В защиту моего собственного вкуса, тем не менее, я обязан сказать, что не нахожу в этом томе ничего ценного для публики или заслуживающего доверия для себя. Неконтролируемые события помешали мне когда-либо предпринять какие-либо серьезные усилия в том, что при более счастливых обстоятельствах было бы областью моего выбора. Для меня поэзия была не целью, а страстью; а к страстям следует относиться с почтением: они не должны - они не могут возбуждаться по желанию, рассчитывая на ничтожную компенсацию или еще более ничтожную похвалу со стороны людей.
  E. A. P.
  
   1845
  OceanofPDF.com
  СТИХИ БОЛЕЕ ПОЗДНЕЙ ЖИЗНИ
  OceanofPDF.com
  ВОРОН.
  Однажды тоскливой полуночью, когда я размышлял, слабый и усталый,
   Над множеством причудливых и любопытных томов забытых знаний,
   Когда я клевал носом, почти засыпая, внезапно раздался стук,
   Как будто кто-то тихонько стучал, стучал в дверь моей комнаты.
   — Это какой-то посетитель, - пробормотал я, - стучится в дверь моей комнаты -
   Только это, и ничего больше.
  
  Ах, я отчетливо помню, что это было в унылом декабре,
   И каждый отдельный догорающий уголек оставлял свой след на полу.
   Страстно желал я наступления завтрашнего дня; тщетно я пытался позаимствовать
   Из своих книг "Прекращение скорби" — "скорбь по утраченной Леноре" —
   По редкой и лучезарной девушке, которую ангелы называют Ленора —
                            Безымянный здесь навсегда.
  
   И шелковый, печальный, неуверенный шелест каждой пурпурной занавески
   Взволновал меня — наполнил фантастическими ужасами, которых я никогда раньше не испытывал;
   Так что теперь, чтобы унять биение своего сердца, я стоял и повторял
  : “Какой—то посетитель просится войти у двери моей комнаты —
   Какой-то поздний посетитель просится войти у двери моей комнаты; -
   Вот это, и ничего больше”.
  
  Вскоре моя душа окрепла; больше не колеблясь,
   “Сэр, — сказал я, - или мадам, воистину прошу у вас прощения;
   Но дело в том, что я дремал, и вы постучали так тихо,
   И так тихо постучали, постучали в дверь моей комнаты,
   Что я едва был уверен, что услышал вас ” - тут я широко распахнул дверь; -
                            Там темнота и ничего больше.
  
  Вглядываясь Глубоко в эту тьму, я долго стоял там, удивляясь, боясь,
   Сомневаясь, мечтая о снах, о которых ни один смертный никогда не осмеливался мечтать раньше;
   Но тишина не нарушалась, и темнота не подавала никаких признаков,
   И единственным произнесенным там словом было прошептанное слово: “Ленор!”
   Это я прошептал, и эхо пробормотало в ответ: “Ленор!” —
                            Только это, и ничего больше.
  
  Поворачиваясь обратно в комнату, вся моя душа горела во мне,
   Вскоре я снова услышал стук, несколько громче, чем раньше.
   “Конечно, — сказал я, — конечно, это что-то за решеткой моего окна;
   Тогда дай мне посмотреть, что это, и разгадать эту тайну -
   Пусть мое сердце на мгновение успокоится и разгадает эту тайну; -
   Это ветер и ничего больше!”
  
   Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
   In there stepped a stately raven of the saintly days of yore;
   Not the least obeisance made he; not an instant stopped or stayed he;
   But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door—
   Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door—
                            Взгромоздился и сел, и ничего больше.
  
  Затем эта эбеновая птица заставила мое печальное воображение улыбнуться,
   Серьезным и суровым выражением лица, которое она носила,
   “Хотя твой гребень подстрижен, ты, — сказал я, - наверняка не трусливый,
   Жуткий мрачный и древний ворон, блуждающий с Ночного берега -
   Скажи мне, как твое благородное имя на ночном плутонианском берегу!”
   “ Никогда больше, - ответил ворон.
  
  Я очень удивился, что эта неуклюжая птица так ясно расслышала разговор,
   Хотя в ее ответе было мало смысла;
   Ибо мы не можем не согласиться, что ни одному живому человеку
   еще не посчастливилось увидеть птицу над дверью своей комнаты —
   птицу или зверя на скульптурном бюсте над дверью своей комнаты,
   С таким названием, как “Nevermore”.
  
   Но ворон, одиноко сидевший на безмятежном бюсте, произнес только
   Это единственное слово, как будто в этом единственном слове он излил свою душу.
  Больше он ничего не произнес — ни одно перышко не дрогнуло —
  , Пока я не пробормотал: “Другие друзья улетали раньше —
   Завтра он покинет меня, как прежде улетали мои надежды”.
   Затем птица сказала: “Больше никогда”.
  
  Пораженный тишиной, нарушенной столь метко сказанным ответом,
   “Несомненно, — сказал я, - то, что он произносит, - это его единственный запас,
   позаимствованный у какого-нибудь несчастного хозяина, за которым немилосердные Бедствия
   следовали быстро и следовали все быстрее, пока его песни не стали одним бременем -
   Пока панихиды по его надежде, что это меланхолическое бремя несло
   “Никогда—никогда больше”.
  
  Но ворон все еще заставлял улыбаться всю мою печальную душу,
   Выпрямившись, я подкатил мягкое сиденье перед бердом, бюстом и дверью;
   Затем, когда бархат опустился, я занялся соединением
   Фантазии с фантазией, размышляя, что эта зловещая птица прошлого —
   Что эта мрачная, неуклюжая, ужасная, изможденная и зловещая птица прошлого
   Имела в виду, каркая “Больше никогда”.
  
   Это я сидел занималась гаданием, но без слог выражения
   для птиц, чьи огненные глаза навсегда останутся в моей груди ядра;
   это и многое другое я сидел гадания, в голове вольготно откинувшись
   на подушке бархатной подкладкой, что lamplght злорадствовали над,
   но чья бархатная фиолетовая подкладка с искусственным освещением злорадство, несомненно,
   она должна брюк, ах, никогда!
  
  Затем мне показалось, что воздух стал плотнее, напоенный ароматом невидимой кадильницы, которую
   размахивали Ангелы, чьи легкие шаги позвякивали по покрытому ворсом полу.
   “Несчастный, — воскликнул я, — твой Бог одолжил тебе - через этих ангелов он послал
   тебе
   Отсрочку - отсрочку и непенту от твоих воспоминаний о Леноре;
   Выпей, о, выпей эту добрую непенту и забудь эту потерянную Ленору!”
  Ответил ворон: “Никогда больше”.
  
   “Пророк! — сказал я. — Порождение зла! — Все еще пророк, будь то птица или дьявол! —
   Послан ли Искуситель, или буря выбросила тебя сюда, на берег,
   Опустошенного, но неустрашимого, на эту пустынную землю, зачарованного —
   В этот дом вселился Ужас — скажи мне правду, я умоляю -
   Есть ли...есть ли бальзам в Галааде? — скажи мне— скажи мне, я умоляю!”
  Ответил ворон: “Никогда больше”.
  
   “Пророк! - сказал я. - порождение зла, все еще пророк, будь то птица или дьявол!"
   Клянусь тем Небом, что склоняется над нами, — тем Богом, которого мы оба обожаем, —
   Скажи этой душе, отягощенной печалью, если в далеком Эйденне
   Она обнимет святую девушку, которую ангелы зовут Ленора, —
   Обнимет редкую и лучезарную девушку, которую ангелы называют Ленора.
   Ответил ворон: ”Никогда больше“.
  
   “Будь этим словом наш знак расставания, птица или демон!” — Вскрикнул я, вскакивая с места -
   “Возвращайся в бурю и на Ночной плутонийский берег!
  Не оставляй черного пера в знак той лжи, которую изрекла твоя душа!
  Не нарушай мое одиночество! —убери бюст над моей дверью!
  Вынь свой клюв из моего сердца и убери свой облик с моей двери!”
  Сказал ворон: “Больше никогда”.
  
   И ворон, никогда не порхающий, все еще сидит, все еще сидит
   На бледном бюсте Паллады прямо над дверью моей комнаты;
   И его глаза кажутся глазами демона, который видит сон,
   И свет лампы, струящийся от него, отбрасывает его тень на пол;
   И моя душа из этой тени, которая лежит, паря на полу
                            Будет отменен — больше никогда!
  Опубликовано в 1845 году.
  OceanofPDF.com
  КОЛОКОЛА.
  Я.
  
                      Услышьте звон саней с колокольчиками —
   Серебряных колокольчиков!
       Какой мир веселья предвещает их мелодия!
                  Как они звенят, звенят, звенят
   В ледяном ночном воздухе!
   В то время как звезды, усеивающие
   Все небеса, кажется, мерцают
   С кристальным восторгом;
   Отбивая время, время, время,
   В своего рода рунической рифме,
       К перезвону, который так музыкально исходит
   От колоколов, колоколов, колоколов,
   Колоколов, колоколов, колоколен —
   От звона и позвякивания колоколов.
  
   II.
  
                      Услышьте нежный звон свадебных колоколов
   Золотые колокольчики!
       Какой мир счастья предвещает их гармония!
                  Сквозь благоухающий ночной воздух
                  Как они выражают свой восторг! —
   Из расплавленно-золотых нот,
   И все в гармонии,
   Какая плавная песенка плывет
   К горлице, которая слушает, пока она злорадствует
   На Луне!
   О, из звучащих ячеек,
       Какой поток благозвучия объемно изливается!
                            Как он набухает!
                            Как это влияет
   На Будущее!—как это говорит
   О восторге, который побуждает
   раскачиваться и звенеть
   колокольчиками, колокольчиками, колокольчиками —
   колокольчиками, колокольчиками, колокольчиками,
   Колокольчиками, колокольчиками, колокольчиками —
   К рифмованию и перезвону колоколов!
  
   III.
  
                      Услышьте громкий звон тревожных колоколов —
                            Медные колокола!
       О каком ужасе повествует теперь их буйство!
   В испуганном ухе ночи
                  Как они кричат от страха!
   Слишком напуганные, чтобы говорить,
   Они могут только визжать,
   фальшивя,
       Громко взывая к милосердию огня,
       В безумном споре с глухим и неистовым огнем,
   Прыгая все выше, выше, выше,
   С отчаянным желанием,
   И решительной попыткой
   Сейчас—сейчас сесть, или никогда,
   Рядом с бледнолицей луной.
  О, колокола, колокола, колокольчики!
   Какую историю рассказывает их ужас
                            Отчаяния!
               Как они лязгают, и сталкиваются, и ревут!
   Какой ужас они изливают
   На грудь трепещущего воздуха!
   Однако ухо, оно полностью осознает,
   По звону
   И лязгу,
                   Как опасность отступает;
   Однако слух отчетливо различает,
   В звоне
   И пререканиях,
               Как опасность тонет и разрастается,
       Опускающимся или набухающим в гневе звоном колоколов —
   колоколов —
   колоколов, колоколов, колоколен,
   Колоколов, колоколен, колоколен, —
   Шумом и лязгом колоколов!
  
   IV.
  
                      Услышьте звон колоколов —
                            Железные колокола!
       Какой мир торжественных мыслей внушает их монодия!
   В ночной тишине,
               Как мы дрожим от ужаса,
   Услышав меланхолический смысл их тона!
   Ибо каждый звук, который вырывается
   Из ржавчины в их глотках,
   - Это стон.
   И люди — ах, люди —
   Те, что живут на колокольне,
   Совсем одни,
   И которые, звоня, звоня, звоня,
   Этим приглушенным монотонным голосом,
   Ощущают величие, перекатывая
   камень На сердце человека —
   Они не мужчины и не женщины —
   Они не звери и не люди —
   Они Упыри: —
   И звонит их король: —
   И он катится, катится, катится, катится,
                            Раздается
   пение из "колоколов"!
   И его веселая грудь наполняется
   звоном колоколов!
   И он танцует, и он кричит;
   Отбивая такт, такт, такт,
   В своего рода рунической рифме,
   Под звон колоколов—
   колоколов:—
   Отбивая такт, такт, такт,
   В своего рода рунической рифме,
   Под биение колоколов —
   колоколов, колоколов, колоколов —
   Под рыдания колоколов:—
   Отбивая такт, такт, такт,
   Пока он стучит, стучит, стучит,
   В счастливой рунической рифме,
   Под звон колоколов—
   колоколов, бубенцов, бубенцов:—
   Под звон колоколов—
   колоколов, бубенцов, бубенцов, бубенцов,
   Бубенцов, бубенцов, бубенцов —
   Под стон и завывание колоколов.
  1849.
  OceanofPDF.com
  УЛАЛУМ
  Небеса были пепельными и трезвыми;
   Листья были хрустящими и сухими —
   Листья были увядающими и сухими;
       Это была ночь одинокого октября
   моего самого незапамятного года:
       Тяжело было у тусклого озера Обер,
   В туманной средней части Вейра:—
       Это было у промозглого озера Обер,
   В лесистой местности Вейр, населенной упырями.
  
       Здесь однажды, по аллее Титаника,
   Из кипарисов, я бродил со своей Душой —
   Из кипарисов, с Психеей, моей Душой.
       Были дни, когда мое сердце было вулканическим,
   Как скалистые реки, которые катятся —
   Как лавы, которые беспокойно катятся
       Их сернистые потоки текут вниз по Яанеку,
   В предельных климатических условиях Полюса—
       Этот стон, когда они скатываются с горы Яанек
   В царствах Северного полюса.
  
       Наш разговор был серьезным и трезвым,
   Но наши мысли были разбитыми и мрачными —
   Наши воспоминания были предательскими и мрачными;
       Ибо мы не знали, что месяц октябрь,
   И мы не отмечали ночь в году —
   (Ах, ночь из всех ночей в году!)
       Мы не заметили тусклого озера Обер,
   (Хотя однажды мы уже спускались сюда)
       Мы не помнили ни промозглого озера Обер,
   Ни кишащих упырями лесов Вейра.
  
       И теперь, когда ночь клонилась к закату,
   А звездные циферблаты указывали на утро -
   Поскольку звездные циферблаты намекали на утро —
       В конце нашего пути родился жидкий
   И туманный блеск,
       Из которого
   Возник чудесный полумесяц с дубликатом рога—
       Украшенный бриллиантами полумесяц Астарты,
   отличающийся своим двойным рогом.
  
       И я сказал: “Она теплее, чем Диан:
   она катится сквозь эфир вздохов —
   Она наслаждается областью вздохов.
       Она видела, что слезы не высыхают на
   Этих щеках, где червь никогда не умирает,
       И прошел мимо звезд Льва,
   Чтобы указать нам путь к небесам —
   К летейскому покою небес—
       Взойди, невзирая на Льва,
   Чтобы осветить нас своими светлыми глазами —
       Поднимись наверх, через логово Льва,
   С любовью в ее сияющих глазах”.
  
       Но Психея, подняв палец,
   сказала: “К сожалению, этой звезде я не доверяю —
           Ее бледность вызывает у меня странное недоверие—
       Ах, поторопись! — Ах, не будем медлить!
   Ах, лети!— давайте улетим! — ибо мы должны. —
   В ужасе проговорила она, опустив
   Крылья, пока они не волочились по пыли -
       В агонии рыдала, опуская свои
   Перья, пока они не повисли в пыли —
   Пока они печально не повисли в пыли.
  
       Я ответил— “Это не что иное, как сон.
   Пойдем дальше, при этом дрожащем свете!
  Давайте купаться в этом кристальном свете!
       Его сивиллическое великолепие сегодня излучает
   Надежду и Красоту -
   Смотрите! — оно мерцает в небе всю ночь!
       О, мы смело можем довериться его сиянию,
   И быть уверенными, что оно приведет нас правильно —
   Мы смело можем довериться сиянию,
   Которое не может не направлять нас правильно,
   Поскольку оно мерцает до Небес в ночи ”.
  
       Так я успокоил Психею и поцеловал ее,
   И вывел ее из уныния —
   И победил ее угрызения совести и уныние;
       И мы прошли до конца перспективы —
   Но были остановлены у двери гробницы —
   У двери легендарной гробницы:—
       И я спросил: “Что написано, милая сестра,
   На двери этой легендарной гробницы?”
   Она ответила: “Улалуме—Улалуме —
   Это склеп твоего потерянного Улалуме!”
  
       Тогда мое сердце стало пепельным и трезвым,
   Как листья, которые были хрустящими и сухими—
   Как листья, которые были увядающими и сухими—
       И я воскликнул: “Несомненно, это был октябрь,
   В эту самую ночь прошлого года,
   Когда я путешествовал — я путешествовал сюда! —
   Что я принес сюда ужасную ношу —
   В эту ночь, из всех ночей в году,
   Ах, какой демон искушал меня здесь?
       Теперь я хорошо знаю это тусклое озеро Обер —
   Эту туманную срединную область Вейра:—
       Теперь я хорошо знаю это промозглое озеро Обер—
   Этот лес Вейра, населенный упырями.
  
  1847.
  OceanofPDF.com
  ХЕЛЕН
  Я видел тебя однажды — всего один раз — много лет назад:
       Я не должен говорить, сколько — но не много.
       Была июльская полночь; и откуда-то
       Полная луна, которая, как твоя собственная душа, парила,
       Искал стремительный путь наверх через небеса,
       Там упала серебристо-шелковая вуаль света,
       С тишиной, и знойностью, и дремотой,
       На обращенных кверху лицах тысячи
       Розы, которые росли в заколдованном саду,
       Где ни один ветер не осмеливался шевельнуться, разве что на цыпочках —
   Падал на обращенные кверху листочки этих роз
       Который отдавал, в обмен на свет любви,
       Их благоухающие души в экстатическом предсмертном
   порыве упали на обращенные к небу лики этих роз
       Которая улыбнулась и умерла в этом партере, очарованная
       Тобой и поэзией твоего присутствия.
  
       Одетый во все белое, на фиолетовом берегу
       Я видел тебя полулежащей, в то время как луна
   падала на обращенные кверху лики роз,
       И сам по себе воспрянь духом — увы, в печали!
  
       Разве это не Судьба, что в эту июльскую полночь -
       Разве это не Судьба, (имя которой тоже Скорбь)
       Это заставило меня остановиться перед садовой калиткой,
       Вдохнуть аромат этих дремлющих роз?
  Не раздавалось ни звука: ненавистный мир спал,
       За исключением только тебя и меня. (О, Небеса! — о, Боже!
       Как бьется мое сердце, соединяя эти два слова!)
       Спаси только нас с тобой. Я остановился — я посмотрел -
       И в одно мгновение все исчезло.
   (Ах, имейте в виду, этот сад был заколдован!)
  
       Жемчужный блеск луны погас:
       Поросшие мхом берега и извилистые тропинки,
       Счастливые цветы и жалующиеся деревья,
       Их больше не видели: ароматы самих роз
       Умерли в объятиях обожающих ветров.
       Все—все истекло, кроме тебя—спаси меньше, чем ты:
       Спаси только божественный свет в твоих глазах-
       Спаси только душу в твоих устремленных ввысь глазах.
       Я видел только их — они были для меня целым миром!
       Я видел только их — видел только их несколько часов,
       Видел только их, пока не зашла луна.
       Какими дикими историями, казалось, были написаны его сердца
  
       На этих кристаллических небесных сферах!
       Какое мрачное горе, но какая возвышенная надежда!
       Какое безмолвно-безмятежное море гордости!
       Какое дерзкое честолюбие, но как глубоко...
       Какая бездонная способность к любви!
  
       Но теперь, наконец, дорогая Диан скрылась из виду,
       Скрывшись в западной части грозовой тучи;
       И ты, призрак, среди погребающих деревьев
       Ускользнул. Остались только твои глаза;
       Они бы не ушли — они еще никогда не уходили;
       Освещая мой одинокий путь домой той ночью,
       С тех пор они не покидали меня (как и мои надежды);
       Они следуют за мной — они ведут меня сквозь годы.
       Они мои служители, а я их раб.
       Их задача — просвещать и зажигать -
   Мой долг - быть спасенным их ярким светом,
       И очищены в их электрическом огне,
       И освящены в их елисейском огне.
       Они наполняют мою душу Красотой (которая есть Надежда),
       И находятся далеко на Небесах — звезды, перед которыми я преклоняю колени
       В печальные, безмолвные часы моей ночи;
       Даже в меридиональном сиянии дня
       Я вижу их до сих пор — две сладко мерцающие
       Венеры, не потушенные солнцем!
  OceanofPDF.com
  АННАБЕЛЬ ЛИ.
  Это было много-много лет назад,
   В королевстве у моря,
       Что жила девушка, которую вы, возможно, знаете
   по имени АННАБЕЛЬ ЛИ;—
       И эта девушка жила ни с какой другой мыслью,
   Кроме как любить и быть любимой мной.
  
       Я был ребенком, и Она была ребенком,
   В этом королевстве у моря,
       Но мы любили любовью, которая была больше, чем любовь —
           Я и моя АННАБЕЛЬ ЛИ—
       С такой любовью, что крылатые серафимы Небес
   Возжелали ее и меня.
  
       И это было причиной того, что давным-давно,
   В этом королевстве у моря,
       Ночью из облака подул ветер,
   Охладивший мою АННАБЕЛЬ ЛИ;
       Так что пришли ее высокородные родственники
   И увезли ее от меня,
       Заточить ее в гробнице
   В этом королевстве у моря.
  
       Ангелы, которые и вполовину не были так счастливы на Небесах,
   Пошли завидовать ей и мне;
       Да! это было причиной (как знают все люди В этом
   морском королевстве)
       Что ветер налетел из облака, заморозив
   И убив мою АННАБЕЛЬ ЛИ.
  
       Но наша любовь была намного сильнее, чем любовь
   тех, кто был старше нас —
   многих гораздо мудрее нас —
       И ни ангелы на Небесах наверху , Ни
   демоны внизу , под водой
       Смогу ли я когда—нибудь разлучить свою душу с душой
   прекрасной АННАБЕЛЬ ЛИ:-
  
       Ибо луна никогда не светит, не принося мне снов
   О прекрасной АННАБЕЛЬ ЛИ;
       И звезды никогда не взойдут, но я вижу яркие глаза
   прекрасной АННАБЕЛЬ ЛИ;
       И вот, весь ночной прилив, я лежу рядом
       О моей дорогой, о моей ненаглядной, о моей жизни и моей невесте
   В ее гробнице там, на берегу моря —
   В ее могиле на берегу моря.
  1849.
  OceanofPDF.com
  ВАЛЕНТИНКА.
  Для нее написан этот стишок, чьи светящиеся глаза,
           Ярко выразительные, как близнецы Лоэда,
       Найдет свое собственное милое имя, которое, как птенец, лежит
   На странице, укрытое от каждого читателя.
       Внимательно изучите строки!—они хранят
   Божественное сокровище —талисман—оберег
       Это нужно носить в сердце. Тщательно подбирайте меру—
   Слова-слоги! Не забывайте
       Самый тривиальный момент, иначе вы можете потерять работу!
   И все же здесь нет Гордиева узла
  
       Который нельзя было бы отменить без сабли,
           Если бы можно было просто понять сюжет.
       Начертано на листе, куда сейчас вглядываются
   Глаза, сверкающая душа, там лежат пердусы     Три красноречивых слова, часто произносимых
   поэтами, самими поэтами - поскольку это имя тоже принадлежит поэту.
       Его письма, хотя и являются естественной ложью
           Как рыцарь Пинто—Мендес Фердинандо —
       Все еще являются синонимом Правды — Перестаньте пытаться!
  Ты не разгадаешь загадку, хотя и делаешь все, на что ты способен.
  1846.
  [Чтобы узнать имена в этом и следующем стихотворении, прочитайте первую букву первой строки в связи со второй буквой второй строки, третью букву третьей строки, четвертую из четвертой и так далее до конца.]
  OceanofPDF.com
  ЗАГАДКА
  “Редко мы находим, - говорит Соломон Дон Данс,
  - Хотя бы половину идеи в самом глубоком сонете.
       Сквозь все непрочные вещи, которые мы видим сразу,
   Так же легко, как сквозь неаполитанскую шляпку —
   Дрянь из всех дряней! — как может леди надеть ее?
   Но гораздо тяжелее, чем ваши петрарковские штучки -
   Чепуха из совиного пуха, которая при малейшем дуновении
   заворачивается в оберточную бумагу, пока вы ее поправляете ”.
   И, по правде говоря, Сол достаточно прав.
       Общие таккерманиты очевидны
       Пузырьки — эфемерные и такие прозрачные —
   Но это сейчас — вы можете положиться на это —
       Стабильный, непрозрачный, бессмертный — и все благодаря
       Дорогим именам, которые скрыты внутри ‘т.".
  1847. МОЕЙ МАТЕРИ
  Потому что я чувствую, что на Небесах наверху,
   ангелы шепчутся друг с другом,
       Могу найти среди их жгучих выражений любви
   ни одно столь же преданное, как “Мать”,
        Поэтому я так долго называл тебя этим дорогим именем —
   Ты, кто для меня больше, чем мать,
       И наполни мое сердце сердец, где Смерть поселила тебя,
   Освободив дух моей Вирджинии.
       Моя мать — моя собственная мать, которая рано умерла,
   Была всего лишь матерью мне; но ты
       Ты мать той, кого я так нежно любил,
   И поэтому ты дороже той матери, которую я знал
       Той бесконечностью, с которой моя жена
   Была дороже моей душе, чем ее душевная жизнь.
  1849.
  [Вышеизложенное было адресовано теще поэта, миссис Клемм - Прим.ред.]
  OceanofPDF.com
  ДЛЯ ЭННИ
  Слава небесам! кризис —
   Опасность миновала,
       И затянувшаяся болезнь
           Наконец—то закончилась -
       И лихорадка, называемая “Живой”
            Наконец-то побежден.
  
       К сожалению, я знаю
           Я лишен своей силы,
       И ни один мускул у меня не шевелится,
   Когда я лежу во весь рост —
       Но это неважно!—Я чувствую себя
           Наконец-то мне лучше.
  
       И я так спокойно покоюсь,
   Сейчас, в своей постели,
       Что любой наблюдатель
           Может показаться, что я мертв —
       Может начать, увидев меня,
   Думать, что я мертв.
  
       Стоны и причитания,
   Вздохи и рыдания,
       Теперь они успокоились,
   С этой ужасной пульсацией
       В сердце: —ах, этот ужасный,
           Ужасная пульсация!
  
       Тошнота —
   Безжалостная боль—
       Прекратились вместе с лихорадкой,
   Которая сводила с ума мой мозг —
       С лихорадкой под названием “Жизнь”,
   Которая горела в моем мозгу.
  
       И о! из всех пыток
           Thatсамая страшная
       Утихла —ужасная
   пытка жаждой
       К нафталиновой реке
           От проклятой страсти:—
       Я выпил воды,
   Которая утоляет всякую жажду:—
  
       О воде, которая течет,
   Со звуком колыбельной,
       Из источника, находящегося всего в нескольких
   футах под землей —
       Из пещеры, расположенной не очень далеко
   под землей.
  
       И ах! пусть это никогда не
   Будет сказано по глупости
       Что в моей комнате мрачно
   И узкая моя кровать;
       Ибо человек никогда не спал
   В другой постели —
       И чтобы уснуть, вы должны уснуть
   именно в такой постели.
  
       Мой измученный дух
           Здесь кротко покоится,
       Забыть или никогда
           Сожалея о своих розах—
       Его старые волнения
   От миртов и роз:
  
       А пока, пока он так тихо
   Лежит, ему чудится
       Более священный запах
   от анютиных глазок —
       Запах розмарина,
           Вперемешку с анютиными глазками —
       С рутой и прекрасными
           Пуританские анютины глазки.
  
       И так оно счастливо лежит,
   Купаясь во многих
       Мечта о правде
   И красоте Энни—
       Утонула в ванне
   Из кос Энни.
  
       Она нежно целовала меня,
   Она нежно ласкала,
       А потом я мягко упала
   И уснула у нее на груди —
       Крепко уснула
   На небесах ее груди.
  
       Когда погас свет,
   Она тепло укрыла меня,
       И она молила ангелов
   Уберечь меня от беды —
       К королеве ангелов,
   Чтобы она защитила меня от беды.
  
       И я так спокойно лежу
   Сейчас в своей постели,
   (Зная ее любовь)
  , Что ты воображаешь меня мертвым —
       И я так спокойно покоюсь
   Сейчас в своей постели,
   (С ее любовью у моей груди)
  , Что ты воображаешь меня мертвым —
       Что ты с содроганием смотришь на меня,
   Думая, что я мертв:—
  
       Но в моем сердце это ярче,
   Чем все остальные
       Звезды на небе,
   Ибо оно сверкает вместе с Энни—
       Он сияет светом
   любви моей Энни—
       С мыслью о свете
   глаз моей Энни.
  1849.
  OceanofPDF.com
  К Черту...
  Возлюбленные! среди серьезных бед,
   Которые толпятся на моем земном пути —
       (Унылый путь, увы! где растет
       Ни одной одинокой розы)—
   В моей душе, по крайней мере, есть утешение
       В мечтах о тебе, и там познает
       Эдем безмятежного покоя.
  
       И поэтому память о тебе для меня
           Как какой-то заколдованный далекий остров
       В каком—то бурном море -
       В каком—то океане, пульсирующем далеко и свободно
   От штормов - но где тем временем
       Безмятежное небо постоянно
           Просто о, эта единственная яркая островная улыбка.
  1845.
  OceanofPDF.com
  ФРЭНСИС С. ОСГУД
  Ты хотел бы быть любимым? — тогда пусть твое сердце
   не отклоняется От своего нынешнего пути!
       Будучи всем, чем ты сейчас являешься,
   Не будь ничем, чем ты не являешься.
       Так и с миром: твои мягкие пути,
   Твоя грация, твое нечто большее, чем красота,
       Это будет бесконечная тема для восхвалений,
   А любовь — простой долг.
  1845.
  OceanofPDF.com
  ЭЛЬДОРАДО.
  Веселый ночлег,
           Доблестный рыцарь,
       При солнечном свете и в тени,
           Долго шел,
   Распевая песню,
       В поисках Эльдорадо.
  
  Но он состарился —
   Этот рыцарь, такой смелый—
       И на его сердце
   упала тень, когда он не нашел
   Ни клочка земли
       Это было похоже на Эльдорадо.
  
   И, когда силы
   наконец оставили его,
       Он встретил тень—пилигрима —
   "Тень", - сказал он,
   - Где она может быть-
       Эта страна Эльдорадо?"
  
   "За горами
   Луны,
       Вниз по Долине Тени,
           Скачи, смело скачи, —
   Ответила тень, -
       "Если ты ищешь Эльдорадо!"
  1849.
  ЭУЛАЛИЯ
  
   Я ЖИЛ один
   В мире стонов,
   И моя душа была застойным приливом,
       Пока прекрасная и нежная Эулалия не стала моей краснеющей невестой —
       Пока юная желтоволосая Эулалия не стала моей улыбающейся невестой.
  
  Ах, менее—менее яркие
   звезды в ночи
  , Чем глаза лучезарной девушки!
   И ни одной чешуйки
  , Которую может образовать пар
   С лунными оттенками пурпура и жемчуга,
       Может соперничать с самым неухоженным локоном скромной Эулалии —
       Может сравниться с самым скромным и небрежным локоном ясноглазой Эулалии.
  
   Теперь Сомнение—теперь Боль
                      Больше никогда не приходи,
   Ибо ее душа дарит мне вздох за вздохом,
   И весь день
   Она сияет, яркая и сильная,
   Астарта в небе,
       В то время как всегда на свою дорогую Эулалию устремляет взор матроны —
       В то время как всегда на свою юную Эулалию устремляет свой фиолетовый взор.
  1845.
  МЕЧТА ВО СНЕ
  
       Прими этот поцелуй в лоб!
       И, расставаясь с тобой сейчас,
       В этом позволь мне признаться—
       Вы не ошибаетесь, кто считает
       Что мои дни были сном;
   Но если надежда улетучилась
       Ночью или днем,
       В видении или вообще без него,
       Следовательно, тем меньше пропало?
       Все, что мы видим или чем кажемся
       Это всего лишь сон во сне.
  
       Я стою среди рева
       Измученного прибоем берега,
       И я держу в руке
       Песчинки золотого песка —
       Как их мало! но как они расползаются
       Сквозь мои пальцы в глубину,
       Пока я плачу — пока я плачу!
       О Боже! неужели я не могу схватить
       Их покрепче?
       О Боже! неужели я не могу спасти
       Один из безжалостной волны?
       Все, что мы видим или чем кажемся
       Всего лишь сон во сне?.
  1849
  OceanofPDF.com
  МАРИИ ЛУИЗЕ (ШОУ)
  Всех, кто приветствует твое присутствие как утро —
       Всех, для кого твое отсутствие — ночь-
       Полное затмение с высоких небес
       Священное солнце — всех, кто, плача, благословляет тебя
       Ежечасно ради надежды — ради жизни —ах! прежде всего,
       Ради воскрешения глубоко похороненной веры
       В Истине, в Добродетели, в Человечности —
       Из всех, кто на неосвященном ложе Отчаяния
       Ложась умирать, внезапно восстали
       Услышав твои тихие слова: “Да будет свет!”
   От тихо произнесенных слов, которые исполнились
       В серафическом взгляде твоих глаз —
       Из всех, кто больше всех тебе обязан — чья благодарность
       Больше всего похожа на поклонение — о, помни
       Самый верный, самый пылко преданный,
       И думаю, что эти слабые строки написаны им—
       Тем, кто, когда он пишет их, трепещет при мысли
       Его дух общается с духом ангела.
  1847.
  OceanofPDF.com
  МАРИИ ЛУИЗЕ (ШОУ)
  Не так давно автор этих строк,
       В безумной гордости за интеллектуальность,
       Поддерживал “силу слов” — отрицал, что когда-либо
       Мысль зарождалась в человеческом мозгу
       За пределами человеческого языка:
       И теперь, словно в насмешку над этим хвастовством,
       Два слова - два иностранных мягких неслышимых звука —
       Итальянские интонации, созданные только для того, чтобы их произносили вполголоса
       Ангелами, мечтающими в залитой лунным светом “росе"
       Которая висит, как жемчужные цепочки, на холме Хермон”, —
       Подняли из бездн его сердца,
       Немыслимые мысли, которые являются душами мысли,
       Более богатые, гораздо более широкие, гораздо более божественные видения
       Чем даже серафим-арфист Израфил,
   (У которого “самый сладкий голос из всех Божьих созданий”)
       Мог надеяться произнести. И я! мои чары разрушены.
       Ручка бессильно выпадает из моей дрожащей руки.
       С твоим дорогим именем в качестве текста, хотя ты и повелел,
       Я не могу писать - я не могу говорить или думать —
       Увы, я не могу чувствовать; ибо это не чувство,
       Это неподвижное стояние на золотом
       На пороге широко распахнутых врат мечты,
       Зачарованно вглядываюсь в великолепную панораму,
       И волнующий, как я вижу, справа,
       Слева и на всем протяжении,
       Среди пурпурных испарений, далеко-далеко
       Туда, где заканчивается перспектива, - только к тебе!
  1848.
  OceanofPDF.com
  ГОРОД В МОРЕ.
  Lo! Смерть воздвигла себе трон
       В незнакомом городе, лежащем в одиночестве
       Далеко внизу, на тусклом Западе,
       Где хорошие и плохие, худшие и лучшие
       Ушли в свой вечный покой.
       Там святилища, дворцы и башни
   (Изъеденные временем башни, которые не дрожат!)
       Ничто не напоминает то, что принадлежит нам.
       Вокруг, подняв ветры забытые,
       Покорно под небом
       Лежат меланхоличные воды.
  
       Никакие лучи со святых небес не нисходят
   В долгую ночь этого города;
       Но свет из зловещего моря
       Бесшумно струится по башням —
       Сверкает на вершинах далеко и свободно—
       На куполах —на шпилях—на королевских залах—
       Вверх по верандам — вверх по стенам, подобным Вавилону -
       Вверх по тенистым, давно забытым беседкам
       Из скульптурного плюща и каменных цветов —
       Многие и многие чудесные святилища
       Чьи фризы переплетаются
       Фиалка, фиалка и виноградная лоза.
  
       Покорно под небом
       Лежат меланхоличные воды.
       Так что смешайте башенки и тени там
       Все это кажется подвешенным в воздухе,
       В то время как с гордой башни в городе
       Смерть гигантски смотрит вниз.
  
       Там открытые храмы и зияющие могилы
       Зияют вровень со светящимися волнами;
       Но не богатства, которые лежат там
       В алмазном глазу каждого идола —
       Не усыпанные драгоценностями мертвецы
       Поднимают воды с их ложа;
       Увы, рябь не колышется!
       Вдоль этой стеклянной пустыни —
       Никакие вздутия не говорят о том, что могут быть ветры
       Над каким-то далеким, более счастливым морем —
       Никакие колебания не намекают на то, что ветры были
   На морях менее отвратительно безмятежных.
  
       Но, о чудо, в воздухе витает какое-то волнение!
       Волна — там есть движение!
       Как будто башни отбросило в сторону,
       Слегка опускаясь, унылый прилив—
       Как будто их вершины слабо открывали
       Пустоту в прозрачном Небе.
       Волны теперь имеют более красный отблеск—
       Часы дышат слабо и тихо —
       И когда, не слыша земных стонов,
       Внизу, внизу этот город осядет отсюда,
       Ад, возвышающийся на тысяче тронов,
       Воздадим ему почести.
  1845.
  OceanofPDF.com
  СПЯЩИЙ.
  В полночь июня,
       Я стою под таинственной луной.
       Пары опиатов, влажные, тусклые,
       Выдыхаются из ее золотого ободка,
       И тихо капает, капля за каплей,
       На тихую горную вершину.
       Вкрадывается сонно и музыкально
       Во вселенскую долину.
       Розмарин кивает над могилой;
       Лилия покачивается на волнах;
       Окутывая туманом свою грудь,
       Руины обретают покой;
       Ты похож на Лету, смотри! озеро
       , Кажется, погрузилось в осознанный сон,
       И ни за что на свете не проснулось бы.
       Вся Красота спит!—и вот! где лежит
       (Ее сервитут, открытый небесам)
       Ирэн, с ее судьбами!
  
   О, леди Брайт! может ли это быть правильным —
       Это окно открыто в ночь?
       Распутный вид с вершины дерева,
       Смеющийся сквозь решетку капель—
       Бестелесный воздух, разгром волшебника,
       Порхай по своей комнате взад и вперед,
       И взмахивай занавеской
   Так порывисто — так испуганно—
       Над закрытой и окаймленной бахромой крышкой
       "Под которой мог бы скрываться твой сон",
       Это над полом и вниз по стене,
       Как призраки, тени поднимаются и опускаются!
  О, дорогая леди, неужели вы ничего не боитесь?
       Почему и о чем ты здесь мечтаешь?
       Уверен, ты приплыл из-за далеких морей,
       Чудо для этих садовых деревьев!
       Странна твоя бледность! странный у тебя наряд!
       Странна, прежде всего, длина твоих волос,
       И вся эта торжественная тишина!
  
       Леди спит! О, пусть она спит,
       Которая долговечна, так что будь глубока!
       Да хранят ее Небеса в своей священной обители!
       Эта комната превратилась в еще одну святыню,
       Эта кровать стала еще одной меланхолией,
       Я молю Бога, чтобы она могла лежать
       Вечно с закрытым глазом,
       Пока призраки в тусклом покрывале проходят мимо!
  
       Любовь моя, она спит! О, пусть она спит,
       Пока это длится, будь глубок!
       Пусть черви по ней ползают мягче!
       Далеко в лесу, тусклом и старом,
       Для нее может открыться какой—нибудь высокий свод -
       Некоторые хранилище, которое часто имеет швырнул ее черной
       И крылатый панелей развевались сзади,
       Торжествующая над хохлатыми покровами
       На ее грандиозных семейных похоронах—
       Некая гробница, отдаленная, одинокая,
       Против чьих врат она бросила,
       В детстве у многих бездействовал камень—
       Какая-то могила, из чьей звучащей двери
       Она никогда больше не вызовет эха,
       Страшно подумать, бедное дитя греха!
       Это были мертвецы, которые стонали внутри.
  1845.
  СВАДЕБНАЯ БАЛЛАДА.
  
  Кольцо на моей руке,
   И венок на моем челе;
       Великолепный атлас и драгоценности
       Все в моем распоряжении,
   И теперь я счастлива.
  
       И мой господин, он очень любит меня;
   Но, когда он впервые произнес свою клятву,
       Я почувствовала, как набухает моя грудь —
       Ибо слова прозвучали как похоронный звон,
       И голос казался его упавшим
       В битве в лощине,
   И кто сейчас счастлив.
  
       Но он заговорил, чтобы успокоить меня,
   И поцеловал мой бледный лоб,
       Пока на меня навалилась задумчивость,
       И на церковный двор меня понесло,
       И я вздохнула, глядя на него перед собой,
       Думая, что он умер, Д'Элорми,
   “О, теперь я счастлива!”
  
       И так были произнесены слова,
   И это принесенная клятва,
       И, хотя моя вера будет сломлена,
       И, хотя мое сердце будет разбито,
       Узрите золотой знак,
   Который доказывает, что я теперь счастлив!
  
       Если бы, Боже, я мог проснуться!
  Ибо я вижу сны, Сам не знаю, как,
       И моя душа сильно потрясена
       Чтобы не был предпринят злой шаг, —
       Чтобы покинутый мертвец
   Не был счастлив сейчас.
  1845.
  OceanofPDF.com
  Примечания
  1. “Ворон” был впервые опубликован 29 января 1845 года в нью-йоркской "Ивнинг Миррор" - газете, в которой его автор в то время был помощником редактора. Ему предшествовали следующие слова, предположительно написанные Н. П. Уиллисом: “Нам разрешено скопировать (до публикации) из второго номера ”Америкэн Ревью" следующее замечательное стихотворение Эдгара По. По нашему мнению, это самый эффектный единичный пример "беглой поэзии’, когда-либо опубликованный в этой стране, и непревзойденный в английской поэзии по тонкости замысла, виртуозной изобретательности стихосложения и постоянному поддержанию образного подъема и ‘покеристости’. Это одно из тех ‘лакомств, выведенных в книге’, которыми мы питаемся. Оно запомнится каждому, кто его прочтет”. В февральском номере “Америкэн Ревью” стихотворение было опубликовано как “Куорлз”, и оно было предварено следующей заметкой, явно предложенной, если не написанной самим По.
  [“Следующие строки корреспондента - помимо глубокого, причудливого оттенка чувства и любопытного введения некоторых нелепых штрихов среди серьезного и впечатляющего, как, несомненно, и предполагалось автором, - кажутся нам одним из самых удачных образцов уникальной рифмовки, которые за последнее время попадались нам на глаза. Ресурсы английского ритма для различных мелодий, тактов и звуков, производящих соответствующее разнообразие эффектов, были тщательно изучены и гораздо лучше восприняты очень немногими поэтами этого языка. В то время как классические языки, особенно греческий, обладают, благодаря силе акцента, рядом преимуществ в стихосложении перед нашим собственным, главным образом из-за большего количества спондайковых стоп, у нас есть другие и очень большие преимущества в звуковосприятии благодаря современному использованию рифмы. Аллитерация - это почти единственный эффект такого рода, который был общим у древних с нами. Будет видно, что большая часть мелодии "Ворона’ проистекает из аллитерации и старательного использования похожих звуков в необычных местах. Что касается его объема, можно отметить, что если бы все стихи были похожи на второй, их можно было бы правильно разместить просто в коротких строках, создавая довольно необычную форму; но присутствие во всех остальных одной строки - в основном второй в стихе” (stanza?) -“, которая течет непрерывно, только с придыхательной паузой в середине, как перед короткой строкой в Sapphic Adonic, в то время как пятый стих в средней паузе не имеет сходства по звучанию ни с какой другой частью, придает стихосложению совершенно иной эффект. Мы могли бы пожелать, чтобы возможности нашего благородного языка в области просодии были лучше поняты”. — ПРИМ. Ред.]
  2. Любопытна библиографическая история "Колоколов". Тема и некоторые строки оригинальной версии были предложены подругой поэта, миссис Шу, По, когда писал первый набросок стихотворения, озаглавил его “Колокола миссис М. А. Шу”. Этот черновик, ныне являющийся собственностью редактора, состоит всего из семнадцати строк и читается следующим образом:
  Я.
  
       Колокола!-ах, колокола!
       Маленькие серебряные колокольчики!
       Какая сказочная мелодия льется из их горла
       —
       Из их веселых маленьких глоток —
       Из серебряных, звенящих глоток
       О колоколах, о колоколах, о колоколах —
       О колоколах!
  
   II.
  
       Колокола!-ах, колокола!
  
       Тяжелые железные колокола!
       Какая ужасная монодия вырывается из их глоток
       —
       Из их глубоких горловин -
       Из их меланхоличных горлышек!
       Как я содрогаюсь от звона колоколов, колоколов, колоколен —
       Звона колоколов!
  Осенью 1848 года По добавил к этому стихотворению еще одну строку и отправил ее редактору “Юнион Мэгэзин”. Оно не было опубликовано. Итак, в феврале следующего года поэт отправил в то же периодическое издание значительно увеличенную и измененную стенограмму. По прошествии трех месяцев без публикации была отправлена еще одна редакция стихотворения, похожая на нынешнюю версию, и в октябре следующего года оно было опубликовано в “Юнион Мэгэзин”.
  3. Это стихотворение было впервые опубликовано в “Американском обозрении” Колтона за декабрь 1847 года под названием “То—Улалуме: баллада”. Будучи немедленно перепечатанной в “Домашнем журнале”, она была скопирована в различные издания с указанием имени редактора, Н. П. Уиллиса, и была приписана ему. Когда она была впервые опубликована, она содержала следующую дополнительную строфу, которую По впоследствии, по предложению миссис Уитмен, благоразумно исключил:
  Тогда мы сказали — мы двое, тогда... “Ах, может ли это
       Были, что лесные упыри —
       Жалкие, милосердные упыри—
       Чтобы преградить нам путь и запретить им
       Проникнуть в тайну, которая скрывается в этих землях —
       Нарисовал призрак планеты
       Из лимба лунных душ —
       Эта греховно сверкающая планета
       Из Ада планетарных душ?”
  
  4. “За Хелен!” (Миссис С. Хелен Уитмен) была опубликована только в ноябре 1848 года, хотя написана несколькими месяцами ранее. Впервые оно появилось в “Юнион Мэгэзин”, причем с опущением, вопреки знанию или желанию По, строки “О, Боже! о, Небеса, как бьется мое сердце, соединяя эти два слова”.
  5. “Аннабель Ли” была написана в начале 1849 года и, очевидно, является выражением вечной любви поэта к его покойной невесте, хотя по крайней мере одна из его поклонниц сочла это ответом на ее восхищение. По отправил экземпляр баллады в “Юнион Мэгэзин”, в публикации которого она появилась в январе 1850 года, через три месяца после смерти автора. Страдая от “отложенной надежды” относительно его судьбы, По подарил экземпляр “Аннабель Ли” редактору ”Южного литературного вестника", который опубликовал его в ноябрьском номере своего периодического издания через месяц после смерти По. Тем временем собственный экземпляр поэта, оставленный среди его бумаг, перешел в руки человека, нанятого для редактирования его произведений, и он процитировал стихотворение в некрологе о По в нью-йоркской “Трибюн”, прежде чем кто-либо другой получил возможность опубликовать его.
  6. “Валентинка”, одно из трех стихотворений, адресованных миссис Осгуд, по-видимому, написано в начале 1846 года.
  7. “Загадка”, адресованная миссис Саре Анне Льюис (“Стелле”), была отправлена этой леди в письме в ноябре 1847 года, а в марте следующего года появилась в “Юнион Мэгэзин” Сартена.
  8. Сонет “Моей матери” (Марии Клемм) был отправлен для публикации в недолговечный “Флаг нашего союза” в начале 1849 года, “но, по-видимому, был выпущен только после смерти его автора, когда он появился в ”Листках памяти" за 1850 год.
  9. “Для Энни" была впервые опубликована во ”Флаге нашего союза" весной 1849 года. По, раздосадованный некоторыми опечатками в этом номере, вскоре после этого распорядился поместить исправленную копию в “Домашний журнал”.
  10. “К черту...” (Фрэнсис Сарджент Осгуд) появилась в “Бродвей джорнэл" за апрель 1845 года. Эти строки лишь слегка отличаются от тех, что были написаны “Мэри” в “Южном литературном вестнике” за июль 1835 года и впоследствии переизданы с перенесенными двумя строфами в “Журнале Грэма” за март 1842 года как “Одному ушедшему”.
  11. “To F-s S. O-d”, часть триединой дани уважения поэта миссис Осгуд, была опубликована в “Broadway Journal" за сентябрь 1845 года. Самая ранняя версия этих строк появилась в “Южном литературном вестнике” за сентябрь 1835 года под названием “Строки, написанные в альбоме" и была адресована Элизе Уайт, дочери владельца. Слегка переработанное стихотворение вновь появилось в “Джентльменском журнале” Бертона за август 1839 года под названием “К...”.
  12. Хотя “Эльдорадо” было опубликовано при жизни По, в 1849 году, во “Флаге нашего союза”, похоже, что до него так и не дошли последние штрихи автора.
  OceanofPDF.com
  СТИХИ О МУЖЕСТВЕННОСТИ
  OceanofPDF.com
  ЛЕНОР
  Ах, разбита золотая чаша! дух улетел навсегда!
       Пусть звонит колокол!— святая душа плывет по реке Стигии;
       И, Ги Де Вер, у тебя нет слез? — Плачь сейчас или никогда больше!
       Смотри! на этих мрачных и жестких носилках покоится твоя любовь, Ленора!
       Приди! пусть будет прочитан погребальный обряд — спета погребальная песнь!—
       Гимн для самой королевской умершей, которая когда-либо умерла такой молодой —
       Панихида по ней, мертвой вдвойне, потому что она умерла такой молодой.
  
       “Негодяи! вы любили ее за ее богатство и ненавидели за ее гордыню,
       “ И когда она ослабела здоровьем, вы благословили ее — тем, что она умерла!
       “Как же тогда следует читать ритуал? — реквием, как его петь
       “Тобой — твоим дурным глазом, — твоим клеветническим языком"
       “Это привело к смерти невинного, который умер, и умер таким молодым?”
  
        Грешок; но не буйствуй так! и пусть субботняя песня
       Возносится к Богу так торжественно, что мертвые могут почувствовать себя такими неправильными!
       Милая Ленор “ушла раньше” с Надеждой, которая летела рядом
       Оставив тебя без ума от дорогого ребенка, который должен был стать твоей невестой —
       Для нее, справедливой и жизнерадостной, которая сейчас так низко лежит,
       Жизнь в ее желтых волосах, но не в глазах —
       Жизнь все еще там, в ее волосах — смерть в ее глазах.
  
       “Уходи! сегодня на сердце у меня легко. Никакой панихиды я не вознесу,
       “Но проводи ангела в его полете хвалебными песнями о былых днях!"
       “Пусть не звонит колокол! — чтобы ее милая душа среди своего священного веселья Не
       “Уловила ноту, когда она всплывает из проклятой Земли.
       “Друзьям наверху, извергам внизу, возмущенный призрак расколот —
       “Из Ада в высокое состояние, далеко на Небесах...
       “От горя и стенаний - к золотому трону, рядом с Царем Небесным”.
  
  OceanofPDF.com
  ТОМУ, КТО В РАЮ.
  Ты была для меня всем, любовь,
   По чему тосковала моя душа —
       Зеленый остров в море, любовь,
   Фонтан и святилище,
       Все было увито сказочными фруктами и цветами,
   И все цветы были моими.
  
       Ах, мечта, слишком яркая, чтобы длиться вечно!
   Ах, звездная Надежда! она возникла
       Но быть пасмурным!
   Голос из Будущего кричит,
       “Вперед! вперед!”—но над прошлым
   (Тусклая пропасть!) витает мой дух
       Немой, неподвижный, ошеломленный!
  
       Ибо, увы! увы! со мной
   Больше нет света Жизни!
   Нет больше—нет больше—нет больше—
   (Такой язык прижимает торжественное море
   К пескам на берегу)
       Расцветет пораженное громом дерево,
   Или воспарит пораженный орел!
  
       И все мои дни - это транс,
   И все мои ночные сны
       Там, куда смотрит твой темный глаз,
   И где сверкает твоя поступь —
       В каких неземных танцах,
   В каких вечных потоках.
  1835.
  OceanofPDF.com
  КОЛИЗЕЙ.
  Тип античного Рима! Богатая реликвия
       Возвышенного созерцания, оставленного времени
       Клянусь погребенными веками великолепия и могущества!
       Наконец—то— наконец-то - после стольких дней
       Изнуряющего паломничества и жгучей жажды,
       (Жажда источников знаний, которые в тебе лежат)
       Я преклоняю колени, изменившийся и смиренный человек,
       Среди твоих теней, и так испью в
   самой Моей душе твое величие, мрак и славу!
  
       Необъятность! и Возраст! и Воспоминания о Поле!
       Тишина! и Запустение! и тусклая ночь!
       Теперь я чувствую тебя — я чувствую тебя в твоей силе —
       О, заклинания надежнее, чем у любого иудейского царя
       Учили в Гефсиманских садах!
       О чары, более могущественные, чем восхищенный Халдей
       Когда-либо спускавшийся с тихих звезд!
  
       Здесь, где пал герой, падает колонна!
       Здесь, где орел-мимикрист сиял золотом,
       Полуночное бдение удерживает смуглую летучую мышь!
       Здесь, где позолоченные волосы римских дам
       Развеваются на ветру, теперь развей тростник и чертополох!
       Сюда, где на золотом троне развалился монарх,
       Скользит, подобно призраку, к своему мраморному дому,
       Освещенный тусклым светом рогатой луны,
       Быстрая и бесшумная ящерица камней!
  
       Но останься! эти стены, эти увитые плющом аркады —
       Эти прогнившие цоколи — эти печальные и почерневшие колонны —
       Эти расплывчатые антаблементы — этот осыпающийся фриз —
       Эти разрушенные карнизы — это крушение— эти руины —
       Эти камни — увы! эти серые камни — неужели это все —
       Все знаменитые и колоссальные, оставленные
       Разрушительными часами Судьбе и мне?
  
       “Не все”, — отвечает мне Эхо, — “не все!
       “Пророческие звуки и громкие, возносятся вечно
       “От нас и от всех Разрушений мудрым,
       “Как мелодия Мемнона Солнцу.
       “Мы правим сердцами самых могущественных людей — мы правим
       “С деспотической властью всеми великими умами.
       “Мы не импотенты - мы бледные камни.
       “Не вся наша сила ушла, не вся наша слава...
       “Не вся магия нашей высокой известности —
       “Не все чудеса, которые нас окружают —
       “Не все тайны, которые таятся в нас самих —
       “Не все воспоминания, которые висят на
       “И цепляйся за нас, как за одежду",
       “Облачи нас в одеяние более чем славы”.
  
  1833.
  OceanofPDF.com
  ДВОРЕЦ С ПРИВИДЕНИЯМИ.
  В самой зеленой из наших долин,
   Обитаемый добрыми ангелами,
       Некогда прекрасный и величественный дворец —
           Лучезарный дворец — поднял свою голову.
       Во власти монаршей Мысли —
   Она стояла там!
       Никогда сэра не расправляла шестеренку
           Ткань и вполовину не такая светлая.
  
       Знамена, желтые, славные, золотые,
   На его крыше действительно развевались,
       (Это— все это — было в старину
           Давным-давно,)
       И каждый нежный ветерок, который веял,
   В тот чудесный день,
       Вдоль крепостных валов, покрытых перьями и бледных,
   Разнесся крылатый запах.
  
       Странники в той счастливой долине,
           Через два светящихся окна увидели
       Духи, движущиеся музыкально,
   По хорошо настроенному закону лютни,
       Вокруг трона, на котором, сидя
   (Порфирогеновый)
       В подобающем ему великолепии был замечен
   правитель королевства.
  
       И вся в жемчужном и рубиновом сиянии
   Была прекрасная дворцовая дверь,
       Сквозь который текло, текло, текло,
   И искрилось вечно,
       Отряд Эхо, чьей сладкой обязанностью
   было всего лишь петь,
       В голосах непревзойденной красоты,
   остроумии и мудрости их короля.
  
       Но злые твари, облаченные в одежды скорби,
   посягнули на высокое положение монарха.
   (Ах, давайте скорбеть! — ибо никогда печаль
   Не снизойдет на него опустошенным!)
       И вокруг его дома сияла слава,
   Которая краснела и цвела,
       Это всего лишь смутно помнящаяся история
   О погребенных старых временах.
  
       И путешественники, находящиеся сейчас в этой долине,
           Сквозь подсвеченные красным окна видят
       Огромные формы, которые фантастически движутся
   Под диссонирующую мелодию,
       В то время как пролегает ужасная быстрая река,
           Через бледную дверь
       Отвратительная толпа вечно выбегает
   И смеется — но больше не улыбается.
  1838.
  OceanofPDF.com
  ЧЕРВЬ-ПОБЕДИТЕЛЬ.
  Lo! это торжественный вечер
   За последние годы одиночества!
       Толпа ангелов, околдованных, закутанных
   В вуали и утопающих в слезах,
       Посидеть в театре, посмотреть
   пьесу о надеждах и страхах,
       В то время как оркестр прерывисто дышит
   музыкой сфер.
  
       Мимы, в образе Бога на небесах,
   Бормочут и бормочут вполголоса,
       И летают туда—сюда -
           Они всего лишь марионетки, которые приходят и уходят
       По приказу огромных бесформенных вещей,
   Которые меняют декорации туда-сюда,
       Взмахивая своими крыльями Кондора,
   Невидимое Горе!
  
       Эта пестрая драма — о, будьте уверены,
   Она не будет забыта!
       С его Призраком, преследуемым вечно,
   толпой, которая не может его схватить,
       По кругу, который всегда возвращается в
   то же самое место,
       И много Безумия, и еще больше Греха,
   И Ужаса - вот душа сюжета.
  
       Но смотрите, среди бегства мимиков
   появляется ползущая фигура!
       Кроваво-красное существо, которое вырывается из
   живописного уединения!
       Оно корчится!—он корчится!—в смертельных муках
   Мимы становятся его пищей,
       И ангелы рыдают над клыками паразитов,
   Пропитанными человеческой кровью.
  
       Погасите свет, погасите все!
   И над каждой дрожащей фигурой
       Занавес, погребальный покров,
           Опускается с порывом бури
       И ангелы, все бледные и изможденные,
           Восстают, обнажают, утверждают
       Что пьеса - это трагедия “Человек”,
   А ее герой - Червь-Победитель.
  1838.
  OceanofPDF.com
  ТИШИНА
  Есть некоторые качества — некоторые включают в себя вещи,
   Которые имеют двойную жизнь, которая таким образом создается
       Тип той двойной сущности, которая проистекает
   Из материи и света, проявляющейся в тверди и тени.
       Здесь царит двоякая Тишина - моря и берега, —
   Тела и души. Человек живет в уединенных местах,
   Недавно заросших травой; некоторые торжественные черты,
       Некоторые человеческие воспоминания и слезливые предания,
       Избавьте его от страха: его зовут “Больше нет”.
   Он - корпоративная Тишина: не бойтесь его!
  Нет силы зла в нем самом;
       Но должна ли какая-то неотложная судьба (безвременный жребий!)
           Приведу тебя на встречу с его тенью (безымянный эльф,
       Который обитает в уединенных краях, где не ступала
   нога человека) вверь себя Богу!
  1840.
  OceanofPDF.com
  СТРАНАГРЕЗ
  Неясным и одиноким путем,
           Преследуемый только злыми ангелами,
   Где прямо царит Призрак по имени НОЧЬ,
   Восседающий На черном троне,
           Я добрался до этих земель совсем недавно,
   Из предельно тусклого Туле —
   Из дикого, причудливого климата, который лежит, возвышенный,
   Вне ПРОСТРАНСТВА-вне ВРЕМЕНИ.
  
  Бездонные долины и безграничные потоки,
   И пропасти, и пещеры, и тициановские леса,
   С формами, которые ни один человек не может обнаружить
   По росе, которая капает повсюду;
   Горы, все больше и больше низвергающиеся
   В моря без берегов;
   Моря, которые беспокойно стремятся,
           Вздымающийся к огненным небесам;
           Озера, которые бесконечно простираются
           Их одинокие воды — одинокие и мертвые, —
           Их тихие воды — тихие и холодные,
   Покрытые снегом поникших лилий.
  
   У озер , которые таким образом раскинулись
           Их одинокие воды, одинокие и мертвые, —
           Их печальные воды, печальные и холодные,
   Со снегами поникших лилий, —
   У гор —у реки,
   тихо журчащей, журчащей вечно, —
   У серых лесов,—у болота,
   Где разбивают лагерь жабы и тритоны, —
   У мрачных озер и заводей,
   Где обитают упыри, —
   У каждого самого нечестивого места —
   В каждом самом меланхоличном уголке,—
           Там путешественник встречает ошеломленные,
   Окутанные Воспоминаниями Прошлого —
   Окутанные формы, которые вздрагивают
  , Проходя мимо странника, —
   Облаченные в Белое фигуры друзей, давно отданных,
   В муках, Земле - и Небесам.
  
           For the heart whose woes are legion
           ’Tis a peaceful, soothing region—
           For the spirit that walks in shadow
           ’Tis—oh ’tis an Eldorado!
           But the traveller, travelling through it,
           May not—dare not openly view it;
           Never its mysteries are exposed
           To the weak human eye unclosed;
           So wills its King, who hath forbid
           The uplifting of the fringed lid;
           And thus the sad Soul that here passes
           Созерцает это, но через затемненные очки.
  
   Дорогой, неясной и одинокой,
           Преследуемый только злыми ангелами,
   Где прямо царит Призрак по имени НОЧЬ,
   Восседающий На черном троне,
           Я вернулся домой, но совсем недавно
   Из этого предельно тусклого Туле.
  1844.
  OceanofPDF.com
  ГИМН
  Утром—в полдень—в сумерках тусклых—
       Мария! ты слышала мой гимн!
       В радости и горе, в добре и в беде —
       Матерь Божья, будь со мной по-прежнему!
       Когда часы ярко пролетали
       И ни одно облачко не омрачало неба,
   Моя душа, чтобы она не прогуливала его,
       Твоя милость вела к тебе и тебя;
       Теперь, когда разразились бури Судьбы
       Мрачно мое Настоящее и мое Прошлое,
       Пусть мое Будущее сияет
       Сладкими надеждами на тебя и твоих близких!
  1835.
  OceanofPDF.com
  В ЗАНТЕ
  Прекрасный остров, от прекраснейшего из всех цветов,
   Ты получаешь самое нежное из всех нежных имен
       Сколько воспоминаний о том, какие лучезарные часы
   При виде тебя и твоих близких сразу пробуждаются!
       Сколько сцен ушедшего блаженства!
           Сколько мыслей о том, какие погребенные надежды!
       Сколько видений о девушке, которой
   Больше нет — больше нет на твоих зеленых склонах!
       Нет больше! увы, этот волшебный печальный звук
   Преображает все! Твои прелести больше не будут радовать —
       Твоей памяти больше нет! Проклятая земля
           Отныне я владею твоим покрытым цветами берегом,
       О гиацинтовый остров! О пурпурный Занте!
           “ Изоа д'Оро! Fior di Levante!”
  
  1837.
  OceanofPDF.com
  СЦЕНЫ ИЗ “ПОЛИТИКА”
  НЕОПУБЛИКОВАННАЯ ДРАМА.
  Я.
  
                Рим.—Зал во дворце Алессандры и Кастильоне.
  
  Алессандра.  Ты печален, Кастильоне.
  
        Castiglione.  Грустно! — только не я.
   О, я самый счастливый человек в Риме!
    Еще несколько дней, ты знаешь, моя Алессандра,
   И ты станешь моей. О, я так счастлив!
  
  Алесс.  Мне кажется, у тебя есть необычный способ показать
   Свое счастье!— что с тобой, мой кузен?
    Почему ты так глубоко вздохнул?
  
   Кас.  Подписывал ли я?
    Я не осознавал этого. Это мода,
   Глупая — самая глупая мода, которая у меня есть
  , когда я очень счастлива. Я вздыхала?                         (вздыхает.)
  
   Алесс. Ты это сделал. Ты нездоров. В последнее время ты слишком много себе позволял
  , и мне неприятно это видеть.
   Поздний час и вино, Кастильоне, — это
   погубит тебя! ты уже изменился —
   Твой вид изможден — ничто так не разрушает
   организм, как поздний час и вино.
  
   Кас. (задумчиво.)  Ничто, прекрасная кузина, ничто — даже глубокая
   печаль —
   не изматывает так, как тяжелые часы и вино.
    Я внесу поправки.
  
   Алесс. Сделай это! Я бы тоже хотел, чтобы ты бросил
   свое буйное общество — парни низкого происхождения —
   Они плохо подходят наследнику старого Ди Брольо
   И мужу Алессандры.
  
  Кас.  Я отброшу их.
  
   Алесс.   Ты хочешь — ты должен. Следи также больше
   за своей одеждой и снаряжением — они слишком просты
   Для твоего высокого положения и моды — многое зависит
   от внешнего вида.
  
  Кас.  Я позабочусь об этом.
  
   Алесс. Тогда позаботься об этом!—обращай больше внимания, сэр,
   На подобающую тебе осанку — тебе многое нужно
   С достоинством.
  
   Кас.  Многое, многое, о! многое я хочу
   С должным достоинством.
  
  Алесс.(надменно)  Ты смеешься надо мной, сэр!
  
   Кас. (рассеянно.)  Милая, нежная Лаля!
  
  Алесс. Я правильно расслышал?
    Я говорю с ним — он говорит о Лалаге!
    Господин граф! (кладет руку ему на плечо) о чем ты мечтаешь?
    ему нехорошо!
    Что с тобой, сэр?
  
   Кас. (испуганно.)  Кузен! прекрасная кузина! —мадам!
   Я прошу у вас прощения — мне действительно нехорошо —
   Уберите, пожалуйста, руку с моего плеча.
    Этот воздух в высшей степени гнетущий! —Мадам—Герцог!
  
                                                       Enter Di Broglio.
  
        Di Broglio.  Сын мой, у меня для тебя новости!—Эй?—в чем
   дело? (наблюдая за Алессандрой)
   Я дуюсь? Поцелуй ее, Кастильоне! поцелуй ее,
   Ты, собака! и помирись, говорю тебе, сию же минуту!
    У меня есть новости для вас обоих. Политиана в Риме ждут
   с часу на час — Политиана, графа Лестера!
    Он будет у нас на свадьбе. Это его первый визит
   В имперский город.
  
   Алесс. Что? Политик
   Британии, граф Лестер?
  
        Инспектор Брог.  То же самое, любовь моя.
    Он будет у нас на свадьбе. Мужчина довольно молодых
   лет, но поседевший от славы. Я не видел его,
   Но Слухи говорят о нем как о вундеркинде,
   Выдающемся в искусстве владения оружием, богатстве,
   И высоком происхождении. Он будет у нас на свадьбе.
  
   Алесс. Я много слышал об этом Политике.
    Веселый, непостоянный и легкомысленный — не так ли?
    И мало склонен к размышлениям.
  
        Ди Брог.  Далеко не так, любимая.
    Ни одна отрасль, говорят они, всей философии не
   Была настолько глубоко заумной, что он не овладел ею.
  Ученый, как мало кто образован.
  
   Алесс. Это очень странно!
    Я знал людей, которые видели Политиана
   И искали его общества. Они говорят о нем
   Как о человеке, который безумно вступил в жизнь,
   Испив чашу наслаждения до дна.
  
   Кас.  Смешно! Теперь я видел Политиана
   И хорошо его знаю — он не ученый и не весельчак.
    Он мечтатель и человек, отгороженный
   От обычных страстей.
  
        Инспектор Брог.  Дети, мы не согласны.
    Давайте выйдем и вдохнем ароматный воздух
   сада. Приснилось ли мне, или я слышал, что
   Политиан был меланхоличным человеком?                             (exeunt.)
  
  II
  
      РИМ. Квартира леди с открытым окном, выходящим в сад.
    Лалаге, в глубоком трауре, читает за столом, на котором лежат несколько книг и
   ручное зеркальце. На заднем плане Хасинта (служанка) небрежно
   опирается на стул.
  
   Лал. [Лалаге] Хасинта! это ты?
  
   Жак. [Хасинта] (дерзко.) Да, мэм, я здесь.
  
   Лал.   Я не знал, Хасинта, что вы ждали меня.
    Садись!—Пусть мое присутствие не беспокоит тебя —
   Садись! —ибо я смиренный, самый смиренный.
  
   Жак. (в сторону.) Пора.
    (Хасинта садится на стул боком, упираясь
   локтями в спинку и окидывая свою госпожу презрительным взглядом.
   Лалаж продолжает читать. )
  
   Лал. “Там, в другом климате, — сказал он, —
   “Расцвел яркий золотой цветок, но не на этой почве!”
   (делает паузу, переворачивает несколько листьев и продолжает)
   “Там нет ни затяжных зим, ни снега, ни ливней -
   “Но океан, который всегда освежает человечество,
   “Дышит пронзительным духом западного ветра”.
  О, прекрасная! — самая прекрасная! — как это похоже на то,
   О чем мечтает моя разгоряченная душа о Небесах!
    О счастливая страна (пауза) Она умерла! —девушка умерла!
    Еще более счастливая девушка, которая могла бы умереть!
    Хасинта!
    (Хасинта не отвечает, и вскоре Лалаж возобновляет разговор.)
   Снова! — похожая история,
   Рассказанная о прекрасной даме за морем!
    Так говорит некто Фердинанд словами из пьесы —
   “Она умерла совсем молодой” — некто Боссола отвечает ему —
   “Я думаю, что нет — ее неудачливости
   “, Казалось, было слишком много лет” — Ах, несчастная леди!
    Хасинта! (по-прежнему нет ответа)
  
        Вот гораздо более суровая история,
   Но похожая — о, очень похожая по своему отчаянию — на
   ту египетскую царицу, которая так легко завоевала
   тысячи сердец и в конце концов потеряла свое собственное.
    Она умерла. Так заканчивается история — и ее служанки
   Склоняются над ней и плачут — две нежные служанки
   С нежными именами — Эйрос и Хармиона!
    Радуга и голубка! -Хасинта!
  
   Жак. (раздраженно.) Мадам, в чем дело?
  
   Лал.  Будь добра, моя добрая Хасинта,
   Спустись в библиотеку и принеси мне
   Святых Евангелистов.
  
   Жак. Тьфу!   (уходит.)
  
   Лал. Если и есть бальзам
   Для израненного духа в Галааде, то он там!
    Роса в ночное время моей горькой скорби
   Будет найдена там — “роса гораздо слаще той,
   Что висит подобно жемчужным цепям на холме Хермон”.
   (возвращается Хасинта и бросает том на стол.)
   Вот, мэм, эта книга. Действительно, от нее очень много хлопот.  (в сторону.)
  
   Лал. (удивленно.)  Что ты сказала, Хасинта? Я сделал что-нибудь, что
   огорчило или разозлило тебя?—Прости.
    Ибо ты долго служил мне и всегда был
   Достоин доверия и уважения.                   (возобновляет чтение.)
  
   Жак. Я не могу поверить, что
   у нее есть еще какие—то драгоценности — нет—нет - она отдала мне все.    (в сторону.)
  
   Лал. Что ты сказала, Хасинта? Теперь я вспоминаю, что
   в последнее время ты не говорил о своей свадьбе.
    Как поживает добрый Уго? — и когда это должно произойти?
    Могу я что—нибудь сделать? - Тебе больше не
   нужна какая-нибудь помощь, Хасинта?
  
   Жак. Помощи больше нет!
    Это предназначено для меня. (в сторону) Я уверен, мадам, вам нет необходимости
   постоянно швырять мне в зубы эти драгоценности.
  
  Лал. Драгоценности! Хасинта, — в самом деле, Хасинта,
   я подумал не о драгоценностях.
  
   Жак. О, возможно, и нет!
    Но тогда я мог бы поклясться в этом. В конце концов,
   вот Уго говорит, что кольцо - всего лишь паста,
   поскольку он уверен, что граф Кастильоне никогда
   не подарил бы настоящий бриллиант такой, как вы;
   И в лучшем случае, я уверен, мадам, вам сейчас не
   нужны драгоценности. Но я мог бы поклясться в этом.          (уходит.)
   (Лалаге разражается слезами и кладет голову на стол — после
   короткой паузы поднимает ее.)
  
   Лал.  Бедная Лалаге! — и неужели до этого дошло?
    Твоя служанка, дева! — но мужайся! — это всего лишь гадюка,
   Которую ты лелеяла, чтобы ужалить тебя в душу!
    (берет зеркало)
   Ха! здесь, по крайней мере, есть друг — слишком большой друг
   В прежние дни — друг не обманет тебя.
    Честное зеркало и истина! теперь расскажи мне (ибо ты можешь)
   сказку — красивую сказку — и не обращай внимания,
   Хотя бы она была полна горя: она отвечает мне.
    В нем говорится о запавших глазах и впалых щеках,
   И давно умершей Красоте — вспоминается мне
   Об ушедшей Радости—Надежде, Надежде—Серафиме,
   Возродившейся и погребенной:-теперь, тоном
   Тихим, печальным и торжественным, но наиболее слышимым,
   Шепот ранней могилы, несвоевременная зевота
   По погибшей деве. Честное зеркало и правда — ты не лжешь!
    Тебе нечего завоевывать — нечего разбивать сердце —
   Кастильоне солгал, сказав, что любит—
   Ты правдива—он лжив!—лжив!-лжив!
    (Пока она говорит, в ее квартиру входит монах и незаметно приближается к ней
  .)
  
   Монах. Прибежище у тебя,
   Милая дочь, на небесах. Думай о вечном!
    Предай свою душу покаянию и молись!
  
   Лал. (поспешно вставая.)  Я не могу молиться!—Моя душа воюет
   с Богом!
    Ужасные звуки веселья внизу
   Будоражат мои чувства — уходи! Я не могу молиться —
   Сладкий воздух из сада беспокоит меня!
    Твое присутствие огорчает меня — уходи!—твое священническое облачение
   Вселяет в меня ужас, а твое распятие из черного дерева —
   ужас и благоговение!
  
  Монах. Подумай о своей драгоценной душе!
  
   Лал.  Подумай о моих первых днях! — подумай о моем отце
   и матери на Небесах, подумай о нашем тихом доме,
   И ручейке, который бежал перед дверью!
    Подумай о моих младших сестрах! — Подумай о них!
    И думай обо мне!—думай о моей доверчивой любви
   И доверии — о его клятвах—о моей гибели—думай—думай
   О моем невыразимом несчастье!—уходи!
    И все же останься! все же останься! —что ты там говорил о молитве
   И покаянии? Разве ты не говорил о вере
   и обетах перед троном?
  
   Монах.  Я говорил.
  
  Лал. Лал. Это хорошо.
    Есть обет, который следует дать подобающий —
   Священный обет, повелительный и срочный,
   Торжественный обет!
  
  Монах. Дочь, это усердие полезно!
  
   Лал.  Отец, это рвение - что угодно, только не добро!
    Есть ли у тебя подходящее для этого распятие?
    Распятие, на котором можно запечатлеть
   Эту священную клятву?                             (протягивает ей свое собственное)
   Не то— О! нет!—нет!—нет!                            (содрогаясь)
   Только не это! Только не это!— Говорю тебе, святой человек,
   Твои одежды и твой крест черного дерева пугают меня!
    Отойди! У меня у самого есть распятие, —
   У меня есть распятие, которое, как мне кажется, подходит
   К поступку — к клятве — к символу поступка —
   И регистрация поступка должна соответствовать, отец!
  
   (достает кинжал с крестообразной рукоятью и высоко поднимает его.)
   узрите крест, на котором на небесах написан обет, подобный моему
  !
  
  Монах. Твои слова безумны, дочь,
   И изрекают нечестивую цель — твои уста багровы —
   Твои глаза дикие — не искушай божественный гнев!
    Остановитесь, пока не поздно! — о, не будьте— не будьте опрометчивы!
    Не клянись этой клятвой — о, не клянись в этом!
  
  Лал. Это клятва!
  
   III.
  
  Апартаменты во дворце. Политик и Балдазар.
  
  Балдазар.---Пробудись же, Политик!
    Ты не должен — нет, конечно, не
   должен Поддаваться этим настроениям. Будь самим собой!
    Отбрось досужие фантазии, которые окружают тебя,
   И живи, ибо теперь ты умираешь!
  
   Политик.  Не так, Балдазар! Конечно, я жив.
  
   Бал. Политиан, мне грустно
   видеть тебя таким.
  
   Пол.  Балдазар, мне очень жаль
   Давать тебе повод для печали, мой почтенный друг.
    Приказывайте мне, сэр! что ты хочешь, чтобы я сделал?
    По твоей воле я избавлюсь от той натуры,
   Которую унаследовал от своих предков,
   Которую впитал с молоком матери,
   И буду больше не политиком, а кем-то другим.
    Приказывайте мне, сэр!
  
   Бал.  На поле, затем — на поле —
   В сенат или на поле.
  
   Пол. Увы! Увы!
    Какой-нибудь бесенок последует за мной даже туда!
    Бес последовал за мной даже туда!
    Есть— Что это был за голос?
  
   Бал.  Я его не слышал.
    Я не слышал никакого голоса, кроме твоего собственного,
   И эха твоего собственного.
  
   Пол.  Потом мне просто приснился сон.
  
   Бал.  Не отдавай душу мечтам: лагерь—суд,
   Подобающий тебе—Слава ждет тебя—Слава зовет —
   И ее, трубную речь, ты не услышишь,
   Прислушиваясь к воображаемым звукам
   И призрачным голосам.
  
   Пол.  Это призрачный голос!
    Разве ты не слышал этого тогда?
  
  Бал.  Я этого не слышал.
  
   Пол.  Ты не слышал этого!—Балдазар, не говори больше
   мне, Полициан, о своих лагерях и дворах.
    О! Меня тошнит, тошнит, тошнит, даже до смерти, От
   пустой и высокопарной суеты
   густонаселенной Земли! Потерпи меня еще немного!
    Мы были вместе мальчиками— школьными товарищами —
   А теперь стали друзьями — но это ненадолго —
   Ибо в вечном городе ты окажешь мне
   добрую и деликатную услугу, и Сила —
   Сила величественная, благосклонная и верховная —
   Освободит тебя от всех дальнейших обязанностей
   По Отношению К твоему другу.
  
   Бал.  Ты говоришь страшную загадку, которую
   я не пойму.
  
  Пол.  И все же сейчас, когда Судьба
   Приближается, а Часы идут на убыль,
    Пески Времени превращаются в золотые крупинки,
   И ослепляют меня, Балдазар. Увы! увы!
    Я не могу умереть, имея в своем сердце
   Такое острое пристрастие к прекрасному,
   Какое было зажжено в нем. Мне кажется, воздух
   сейчас более благоухающий, чем был раньше —
   Богатые мелодии плывут по ветру —
   Более редкая красота украшает землю —
   И с более священным блеском тихая луна
   Восседает на Небесах.—Тсс! тсс! ты не можешь сказать, что
   ты не слышишь сейчас, Балдазар?
  
  Бал.  Воистину, я не слышу.
  
   Пол.  Не слышать этого!—слушай сейчас!—слушай!—самый слабый звук
   И все же самый приятный, который когда-либо слышало это ухо!
    Женский голос!—и печаль в тоне!
    Бальдазар, это действует на меня как заклинание!
    Снова! —снова! — как торжественно это ложится
   В самую глубину моих сердец! этого красноречивого голоса
   я, конечно, никогда не слышал — и все же было бы хорошо,
   Если бы я только услышал его с его волнующими интонациями
   В прежние дни!
  
  Бал.  Я сам сейчас это слышу.
    Успокойтесь! — голос, если я не сильно ошибаюсь,
   исходит вон из той решетки, которую вы можете очень отчетливо видеть
   через окно — она принадлежит вам,
   не так ли? в этот дворец герцога.
    Певица, несомненно, находится под
   крышей его превосходительства — и, возможно,
   это даже та Алессандра, о которой он говорил
   Как о невесте Кастильоне,
   Его сына и наследника.
  
   Пол.  Успокойся! — это повторяется!
  
   Голос: “И так ли сильно твое сердце"
   (очень слабо)   Что же касается того, что ты вот так покидаешь меня,
   Среди
   Тех, кто так долго любил тебя
  , Среди богатства и горя?
  И так ли сильно твое сердце,
   Чтобы оставить меня вот так?
   Скажи "нет", скажи ”нет"!
  
  Бал.  Песня английская, и я часто слышал ее
   В веселой Англии — никогда такой жалобной —
   Тише! тише! это повторяется!
  
   Голос: “Это так сильно"
   (громче)    Что же касается того, чтобы оставить меня вот так, среди
   Тех, кто так долго любил тебя
   В богатстве и горе?
  И так ли сильно твое сердце,
   Чтобы оставить меня вот так?
   Скажи "нет", скажи ”нет"!
  
  Бал.  Все стихло, и все замерло!
  
   Пол.  Не все спокойно!
  
   Бал.  Давай спустимся.
  
   Пол.  Спускайся, Балдаззар, уходи!
  
  Бал.  Час становится поздним — герцог ожидает приема —
   Твое присутствие ожидается в зале
   Внизу. Что тебя беспокоит, граф Политиан?
  
   Голос : “Кто так долго любил тебя
   (отчетливо)        Среди богатства и горя,
  
   И так ли сильно твое сердце?
  
  Скажи ”нет" — скажи "нет"!
  
   Бал.  Давайте спускаться!—Пора. Политик, развей
   Эти фантазии по ветру. Помни, прошу тебя,
   в твоем поведении в последнее время было много грубости
   По отношению к герцогу. Пробудись! и помните
  
   Пол.  Помните? Я помню. Ведите! Я помню.
  
   (уходит.)
   Давайте спустимся. Поверьте мне, я бы отдал,
   Охотно отдал бы обширные земли моего графства,
   Чтобы взглянуть на лицо, скрытое вон той решеткой —
   “Взглянуть на это скрытое вуалью лицо и еще раз услышать
   этот безмолвный язык”.
  
   Бал.  Позвольте мне умолять вас, сэр,
   спуститесь со мной — герцог может быть оскорблен.
    Прошу вас, давайте спустимся вниз.
  
   (Громко) Скажи "нет"! — скажи "нет"!
  
   Пол. (в сторону)  Это странно!— это очень странно, — мне показалось, что
   голос
   согласился с моими желаниями и велел мне остаться!
  
   (подходит к окну.)
   Нежный голос! Я прислушиваюсь к тебе и, несомненно, останусь.
   Теперь, будь то Фантазия Небес или Судьба,
   я все равно не спущусь. Балдазар,
   извинись за меня перед герцогом;
   я не спущусь вниз сегодня вечером.
  
   Бал.  Об удовольствии вашей светлости
   позаботятся. Спокойной ночи, Политик.
  
   Пол.  Спокойной ночи, мой друг, спокойной ночи.
  
  IV.
  
   Сады дворца—Лунный свет и Политика.
  
  Спасибо.  И ты говоришь о любви
   Ко мне, Политиан? — ты говоришь о любви
   К Лалаге? —ах, горе— ах, горе мне!
    Эта насмешка жестока — поистине жестока!
  
   Политик.  Не плачь! о, не рыдай так!—твои горькие слезы
   Сведут меня с ума. О, не горюй, Лалаге, —
   Утешься! Я знаю... я знаю все это,
   И все же я говорю о любви. Посмотри на меня, ярчайшая
   И прекрасная Лалаге! — обрати сюда свои глаза!
    Ты спрашиваешь меня, могу ли я говорить о любви,
   Зная то, что знаю я, и видя то, что я видел.
    Ты спрашиваешь меня об этом — и так я отвечаю тебе —
   Так, преклонив колено, я отвечаю тебе.                    (опускаясь на колени.)
   Милая Лалэйдж, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя;
   Как в добром, так и в дурном смысле, в добре и горе я люблю тебя.
    Ни одна мать, держащая на коленях своего первенца, не
   трепещет от большей любви к тебе, чем я.
    Ни в какое время и ни в каком климате на Божьем алтаре не
   Горел более священный огонь, чем горит сейчас
   В моем духе для тебя. И люблю ли я?                 (вставая.)
  Даже за твои горести я люблю тебя — даже за твои горести -
   Твою красоту и твои горести.
  
   Лал.  Увы, гордый граф,
   Ты забываешься, вспоминая меня!
    Как могла обесчещенная Лалаге пребывать в чертогах твоего отца, среди девиц,
   Чистых и непорочных из твоего княжеского рода,
  ?
    Твоя жена, и с запятнанной памятью -
   МОЕ опаленное имя, как это будет сочетаться
   С наследственными почестями твоего дома,
   И с твоей славой?
  
   Пол.  Не говори мне о славе!
    Я ненавижу — я ненавижу это название; Я действительно испытываю отвращение к
   неудовлетворительной и идеальной вещи.
    Разве мы с тобой, Лалаж, не политики?
    Разве я не люблю — разве ты не прекрасна -
   Что нам еще нужно? Ha! слава! — сейчас не говори об этом.
    Клянусь всем, что я считаю самым священным и самым торжественным -
   всеми моими желаниями сейчас — моими страхами в будущем -
   Всем, что я презираю на земле и надеюсь на небесах, -
   Нет дела, которым я бы больше гордился,
   Чем твоим делом - глумиться над этой самой славой
   И попирать ее ногами. Какое это имеет значение -
   Какое это имеет значение, моя прекраснейшая и наилучшая,
   Что мы спускаемся без почестей и забытые
   Во прах — поэтому мы спускаемся вместе.
    Спустимся вместе — и тогда... и тогда, возможно,
  
   Лал.  Почему ты медлишь, Политик?
  
   Пол.  И тогда, возможно,
   Поднимитесь вместе, Лалаге, и побродите
   По звездным и тихим жилищам благословенных,
   И тихих
  
   Лал.  Почему ты медлишь, Политик?
  
   Пол.  И все еще вместе — вместе.
  
   Лал.  Теперь граф Лестер!
    Ты любишь меня, и в глубине души
   я чувствую, что ты любишь меня по-настоящему.
  
   Пол.  О, Лалаге!
  
   (бросаясь к нему на колени.)
   А ты любишь меня?
  
  Лал.  Тише! тише! во мраке
   вон тех деревьев мне показалось, что прошла фигура -
   Призрачная фигура, торжественная, медлительная и бесшумная -
   Как мрачная тень Совести, торжественная и бесшумная.
  
   (переходит улицу и возвращается.)
  Я ошибся — это была всего лишь гигантская ветка,
   колеблемая осенним ветром. Политик!
  
   Пол.  Моя любовь —любовь моя! почему ты взволнован?
    Почему ты так побледнел? Не сама совесть,
   и уж тем более не тень, которую ты уподобляешь ей,
   Должна так поколебать твердый дух. Но ночной ветер
   холодный, и эти меланхоличные ветви
   Навевают на все мрак.
  
  Лал.  Политик!
    Ты говоришь мне о любви. Знаешь ли ты землю,
   о которой говорят все языки, — землю, недавно найденную —
   Чудесным образом найденную одним из жителей Генуи —
   В тысяче лиг от золотого запада?
    Сказочная страна цветов, фруктов и солнечного света,
   И кристальных озер, и нависающих лесов,
   И гор, вокруг высоких вершин которых беспрепятственно струятся ветры
   Небес - каким воздухом дышать
   Сейчас — Счастье, а потом, в грядущие дни, будет Свобода
  ?
  
  Пол.  О, хочешь ли ты...
   полетишь ли ты в этот Рай, моя Любовь, хочешь ли ты
   Полететь туда со мной? Там Заботы будут забыты,
   И Печали больше не будет, и Эрос будет всем.
    И тогда жизнь будет моей, ибо я буду жить
   Для тебя и в твоих глазах — и ты не будешь
   Больше плакальщицей — но лучезарные Радости
   Будут ждать тебя, и ангел Надежды
   Будет Всегда Сопровождать тебя; и я преклоню перед тобой колени
   И буду поклоняться тебе, и называть тебя моей возлюбленной,
   Моей собственной, моей прекрасной, моей любовью, моей женой,
   Всем Моим; — о, хочешь ли ты... хочешь ли ты, Лалаж,
   Полететь туда со мной?
  
   Лал.  Дело должно быть сделано —
   Кастильоне жив!
  
   Пол.  И он умрет!                                (уходит)
  
   Лал. (после паузы.)  И—он—умрет! — увы!
    Castiglione die? Кто произнес эти слова?
    Где я? —что это он сказал? —Политик!
    Ты не ушел — ты не ушел, Политик!
    Я чувствую, что ты не ушел — и все же не смею взглянуть,
   Чтобы я не увидел тебя; ты не смог бы уйти
   С этими словами на устах — О, скажи мне!
    И дай мне услышать твой голос — одно слово — одно слово,
   Чтобы сказать, что ты не ушла, — одно маленькое предложение,
   Чтобы сказать, как ты презираешь — как ты ненавидишь
   Мою женскую слабость. Ha! ha! ты не ушел -
   О, поговори со мной! Я знал, что ты не уйдешь!
    Я знал, что ты не захочешь, не сможешь, не посмеешь уйти.
   Негодяй, ты не ушел — ты издеваешься надо мной!
    И вот так я сжимаю тебя — вот так!—Он ушел, он ушел
  Ушел—ушел. Где я? — все хорошо, все очень хорошо!
    Чтобы лезвие было острым — удар был уверенным,
  Это хорошо, это очень хорошо — увы! увы!
  
  Против
  
   пригородов. Один политик.
  
   Политик.  Эта слабость овладевает мной. Я слаб,
   И очень боюсь, что заболею — не годится
   Умирать, не успев пожить!— Останься, задержи свою руку,
   о Азраил, еще ненадолго!—Князь Сил
    Из Тьмы и Могилы, о, сжалься надо мной!
    О, сжалься надо мной! не дай мне погибнуть сейчас,
   В зародыше моей Райской Надежды!
    Дай мне еще пожить — еще немного:
  Это я молюсь о жизни — я, который так поздно
   требовал только смерти! — что скажет граф?
  
  Входит Балдазар.
  
   Балдазар.  Который не знал причины ссоры или вражды
   между графом Политианом и им самим.
    Он отвергает ваш картель.
  
   Пол.  Что ты сказал?
    Какой ответ ты принес мне, добрый Балдаззар?
    С каким необыкновенным благоуханием зефир,
   Наполненный вон теми беседками!— более прекрасного дня,
   Или еще одной достойной Италии, мне кажется,
   Ни один смертный не видел!—что сказал граф?
  
  Бал.  Что он, Кастильоне, " не зная
   о какой-либо существующей вражде или о какой-либо причине
   ссоры между вашей светлостью и им самим",
   не может принять вызов.
  
   Пол.  Это совершенно верно —
   Все это очень верно. Когда я увидел вас, сэр,
   Когда я увидел вас сейчас, Балдаззар, в холодной
   Негениальной Британии, которую мы так недавно покинули, в
   таком спокойном небе, таком совершенно свободном
   От злого налета облаков?—и он действительно сказал?
  
   Бал.  Не более того, милорд, что я уже сказал вам, сэр:
   граф Кастильоне не будет сражаться,
   у него нет причин для ссоры.
  
   Пол.  Теперь это правда -
   Все очень верно. Ты мой друг, Балдазар,
   И я не забыл этого — ты окажешь мне
   услугу; не мог бы ты вернуться и сказать
   этому человеку, что я, граф Лестер,
   считаю его негодяем? — Прошу тебя, скажи
   это графу — это чрезвычайно справедливо, что у
   него появился повод для ссоры.
  
   Бал.  Милорд!—мой друг!-
  
   Пол.  (в сторону.) Это он! — он приходит сам? (вслух) Ты хорошо рассуждаешь
  .
    Я знаю, что ты бы сказал — не отправлять сообщение -
   Хорошо!—Я подумаю об этом — я не буду его отправлять.
   А теперь прошу тебя, оставь меня — сюда идет человек,
   С которым я хотел бы уладить дела самого частного характера
  .
  
  Бал.  Я иду — завтра мы встречаемся,
   Не так ли?—в Ватикане.
  
   Пол.  В Ватикане.                                     (покидает
   бал.)
  
   Входит Кастиджилоне.
  
   Кас.  Граф Лестер здесь!
  
   Пол.  Я граф Лестер, и ты видишь,
   Не так ли? что я здесь.
  
  Кас.  Милорд, без сомнения, произошла какая—то странная,
   какая—то странная ошибка-недоразумение -
  :
   таким образом, в пылу гнева вас побудили
   написать
   мне, Кастильоне,
   некоторые слова, которые совершенно непонятны; предъявителем их является, ,, Балдаззар, герцог Суррей. Я не знаю
   ничего, что могло бы оправдать тебя в этом деле,
   я не нанес тебе никакого оскорбления. Ха! — я прав?
  Это была ошибка? — несомненно. —Все мы
   время от времени совершаем ошибки.
  
   Пол.  Рисуй, злодей, и хватит болтать!
  
   Кас.  Ха!—Ничья? —и злодей? тогда сразу приступай,
   гордый граф!                                   (рисует.)
  
   Пол.  (рисует.)  Таким образом, могиле искупления,
   Безвременной гробнице, Я посвящаю тебя
   Во имя Лалаге!
  
   Кас.  (роняя меч и отскакивая к краю
    сцена)
  
                        Из Лалажа!
    Убери свою священную руку!—уходи, я говорю!
    Уйди — я не буду сражаться с тобой - действительно, я не смею.
  
   Пол.  Ты не будешь драться со мной, так ты сказал, господин граф?
    Должен ли я быть сбит с толку таким образом?—вот и хорошо;
   Ты сказал, что не осмеливаешься? Ha!
  
  Кас.  Я не смею — не смею—
   Удерживать твою руку — с этим любимым именем,
   Таким свежим на твоих устах, Я не буду бороться с тобой —
   Я не могу — не смею.
  
   Пол.  Теперь, клянусь своим халидом,
   я верю тебе!—трус, я верю тебе!
  
   Кас.  Ха!—трус! —этого не может быть!
  
   (хватается за меч и, шатаясь, приближается к ПОЛИЦИАНУ, но его цель
   меняется прежде, чем он достигает его, и он падает на колено у ног
   графа)
  
   Увы! милорд,
   это— это— в высшей степени верно. В таком деле
   я самый настоящий трус. О, сжальтесь надо мной!
  
   Пол.  (значительно смягчаясь.)  Увы!—Я— действительно, мне жаль тебя.
  
   Кас.  И Лалаге-
  
   Пол.  Негодяй! —встань и умри!
  
   Кас.  В этом нет необходимости — так—так — О, позволь мне умереть
   Вот так, на моих преклоненных коленях. Было бы весьма уместно
  , Чтобы я погиб в этом глубоком унижении.
   Ибо в бою я не подниму руку
   На тебя, граф Лестер. Нанеси удар в цель —
  
   (обнажая грудь.)
   Твоему оружию нет препятствий -
   Нанеси удар в цель. Я не буду сражаться с тобой.
  
   Пол.  А теперь - смерть и ад!
    Разве я не... разве я не испытываю сильного искушения
   Поймать тебя на слове? Но попомните мое слово, сэр,
   не вздумайте управлять мной таким образом. Готовься
   к публичному оскорблению на улицах — перед
   глазами граждан. Я буду следовать за тобой
   Как дух мщения, Я буду следовать за тобой
   Даже до смерти. Перед теми, кого ты любишь, -
   Перед всем Римом Я буду дразнить тебя, негодяй, — Я буду дразнить тебя,
   Слышишь? с трусостью — ты не будешь сражаться со мной?
    Ты лжешь! ты будешь!                                      (уходит.)
  
   Cas.  Вот это действительно справедливо!
    Самые праведные и справедливые, мстящие Небеса!
  
    {В книге есть пробел в нумерации примечаний между 12 и 29.
   — Ред.}
  ПРИМЕЧАНИЕ
  29. Те части “Политиана”, которые известны широкой публике, впервые увидели свет в ”Южном литературном вестнике" за декабрь 1835 года и январь 1836 года под названием “Сцены из Политиана: неопубликованная драма”. Эти сцены были включены без изменений в сборник стихов По 1845 года. Большая часть первоначального варианта впоследствии перешла в собственность нынешнего редактора, но публикация его не считается только в память о поэте. Это произведение представляет собой поспешное и не доработанное произведение о ранних днях литературного труда его автора; и, за пределами уже известных сцен, вряд ли рассчитано на повышение его репутации. В качестве образца, однако, в части неопубликованных, следующий фрагмент из первой сцены второго акта. могут быть предложены. Следует отметить, что герцог приходится дядей Алессандре и отцом Кастильоне, ее нареченного.
  Дюк. Почему ты смеешься?
  
        Castiglione. В самом деле,
  
    Я и сам едва знаю. Постойте! Разве
   вчера мы не говорили о графе?
    Графа Политиана? Да! это было вчера.
   Алессандра, ты и я, вы должны помнить!
    Мы гуляли по саду.
  
        Дюк, Совершенно верно.
    Я действительно помню это - что из этого- что тогда?
  
   Cas. 0 ничего - совсем ничего.
  
        Дюк. Совсем ничего!
    Это самое странное, что вы должны смеяться
   вообще ни над чем!
  
   Кас. Самое странное - единственное в своем роде!
  
        Герцог. Послушайте, Кастильоне, будьте так добры,
   немедленно объясните мне, сэр, что вы имеете в виду.
    О чем ты говоришь?
  
   Кас. Разве это было не так?
    Мы разошлись во мнениях относительно него.
  
        Герцог. Он!—Кто?
  
   Кас. Да ведь, сэр, граф Политиан.
  
        Герцог. Граф Лестер! Да! — Вы имеете в виду именно его?
    Мы действительно расходились во мнениях. Насколько я теперь припоминаю,
   ваши слова сводились к тому, что граф, которого вы знали,
   не был ни образованным, ни веселым человеком.
  
  Кас. Ha! ха! — Теперь понял?
  
        Герцог. Это вас убедило, сэр, и в то время я прекрасно понимал, что
   вы ошибались, поскольку это было не в характере
   графа, которому весь мир позволяет быть
   самым веселым человеком. Не будь, сын мой,
   опять слишком позитивным.
  
   Кас. Это необычно!
    В высшей степени необычно! Я и подумать не мог, что это возможно
   Так мало времени может так сильно изменить человека!
    По правде говоря, около часа назад,
   когда я прогуливался с графом Сан-Оззо,
   Держась за руки, мы встретили этого самого человека,
   графа - он со своим другом Балдаззаром,
   которые только что прибыли в Рим. Хал-ха! он изменился!
    Какой отчет он дал мне о своем путешествии!
    Вы бы умерли от смеха - столько историй он рассказывал
   О своих капризах и веселых выходках
   По дороге - такая странность, такой юмор,
   Такое остроумие, такая прихоть, такие вспышки дикого веселья, которые
   также с таким облегчением оттенялись серьезным
   поведением его друга, который, по правде говоря,
   был самой гравитацией, -
  
        Дюк. Разве я тебе не говорил?
  
   Кас. Ты сказал - и все же это странно! но, право же, как ни странно,
   как сильно я ошибался! Я всегда считал
   графа мрачным человеком.
  
        Дюк. Так, так, вот видишь! Не будь слишком позитивным. Кто у нас здесь?
    Это не может быть граф?
  
   Кас. Граф! О, нет! Это не граф - но все же это он - и опирается
   на своего друга Балдаззара. Добро пожаловать, сэр!
  
    (Входят Политиан и Балдаззар.)
   Мой господин, позвольте мне поприветствовать вас
   еще раз В Риме - его светлость герцог Броглио.
   Отец! это граф Политиан, граф
   Лестера в Великобритании. [Политиан надменно кланяется.]
  Это его друг
   Балдазар, герцог Суррей. У графа есть письма,
   Прошу вас, для Вашей светлости.
  
        Дюк. Хал-ха! Добро Пожаловать
   В Рим и в наш дворец, граф Политиан!
    И вы, благороднейший герцог! Я рад вас видеть!
    Я хорошо знал вашего отца, милорд Политиан.
    Castiglione! позови сюда своего кузена,
   И позволь мне познакомить благородного графа
   С твоей нареченной. Приезжайте, сэр, в самое
   подходящее время. Свадьба —
  
   Касаясь этих писем, сэр,
   Ваш сын упомянул о— вашем сыне, не так ли?
    Прикасаясь к этим письмам, сэр, я ничего о них не знаю.
    Если таковой существует, то мой друг Балдаззар здесь —
   Балдаззар! мой друг Балдаззар
   вручит их Вашей светлости. Я бы удалился.
  
        Герцог. В отставку!—Так скоро?
  
    Пришел, что за черт! Бенито! Руперт!
    Покои его светлости - покажите им его светлость!
    Его светлости нездоровится.     (Входит Бенито.)
  
   Бен. Сюда, милорд! (Уходит, за ним следует Политиан.)
  
        Герцог. Удаляйся! Нездоровится!
  
  Бал. Прошу вас, сэр. Боюсь, что
  все так, как вы сказали, — его светлости нездоровится.
    Сырой вечерний воздух... Усталость
   от долгого путешествия... В самом деле, мне лучше
   последовать за его светлостью. Ему, должно быть, нездоровится.
    Я скоро вернусь.
  
        Дюк. Возвращайся немедленно!
    Вот это уже очень странно! Castiglione!
    Таким образом, сын мой, я хочу поговорить с тобой.
    Вы, конечно, ошиблись, когда сказали, что
   граф, действительно, весельчак! — Кто из нас сказал, что
   Политиан был меланхоликом?    (Exeunt.)
  OceanofPDF.com
  СТИХИ ЮНОСТИ
  OceanofPDF.com
  ВВЕДЕНИЕ К СТИХОТВОРЕНИЯМ—1831
  OceanofPDF.com
  ПИСЬМО МИСТЕРУ Б.
  ВЕСТ-ПОЙНТ, 1831 год.
  “Дорогой Б......... Полагая, что лишь часть моего предыдущего тома достойна второго издания - эту небольшую часть я счел за лучшее включить в настоящую книгу, а не переиздавать отдельно. Поэтому я объединил здесь ‘Аль-Арааф" и "Тамерлан" с другими стихотворениями, до сих пор не напечатанными. Я также не постеснялся вставить из "Второстепенных стихотворений", ныне опущенных, целые строки и даже отрывки в конце, чтобы показать, что, будучи выставленными в более справедливом свете и стряхнув с них мусор, в который они были вложены, они могут иметь некоторый шанс быть увиденными потомками.
  “Было сказано, что хорошая критика стихотворения может быть написана тем, кто сам не является поэтом. Это, согласно вашему и моему представлению о поэзии, я считаю ложным - чем менее поэтичен критик, тем менее справедлива критика, и наоборот. По этой причине, а также потому, что в мире очень мало ’Б", я бы так же стыдился хорошего мнения окружающих, как гордился бы вашим собственным. Другой человек, кроме вас, мог бы здесь заметить: ‘Шекспир пользуется хорошим мнением в мире, и все же Шекспир - величайший из поэтов. Тогда получается, что мир судит правильно, почему вы должны стыдиться их благоприятного суждения?’ Трудность заключается в толковании слова ‘суждение’ или ‘мнение’. Это мнение принадлежит всему миру, воистину, но его можно назвать их собственным, как человек назвал бы книгу своей, купив ее; он не писал книгу, но она принадлежит ему; не они создали это мнение, но оно принадлежит им. Дурак, например, считает Шекспира великим поэтом - и все же дурак никогда не читал Шекспира. Но сосед дурака, который стоит ступенью выше на Андах разума, чья голова (то есть его более возвышенные мысли) слишком высоко над дураком, чтобы их можно было увидеть или понять, но чьи ноги (под которыми я подразумеваю его повседневные действия) достаточно близки, чтобы их можно было различить, и с помощью которых утверждается то превосходство, которое без них никогда бы не было обнаружено, - этот сосед утверждает, что Шекспир великий поэт, — дурак верит ему, и отныне это его мнение. Собственное мнение этого соседа подобным же образом было перенято от того, кто выше его, и, таким образом, по восходящей, к нескольким одаренным личностям, которые преклоняют колени вокруг вершины, лицом к лицу созерцая главного духа, стоящего на вершине.
  “Вы знаете о большом барьере на пути американского писателя. Его читают, если читают вообще, отдавая предпочтение объединенному и устоявшемуся остроумию мира. Я говорю "утвердившийся", ибо с литературой дело обстоит так же, как с законом или империей: утвердившееся имя - это поместье, которым владеют, или трон, которым владеют. Кроме того, можно было бы предположить, что книги, как и их авторы, совершенствуются в путешествиях - то, что они пересекли море, для нас является таким большим отличием. Наши антиквары пренебрегают временем ради расстояния; самые щеголеватые из нас переводят взгляд с переплета на нижнюю часть титульного листа, где мистические символы, обозначающие Лондон, Париж или Геную, являются именно такими рекомендательными письмами.
  “Я только что упомянул о вульгарной ошибке в отношении критики. Я думаю, что представление о том, что ни один поэт не может правильно оценить свои собственные произведения, является другим. Я уже отмечал, что справедливость критики поэзии была бы пропорциональна поэтическому таланту. Следовательно, я допускаю, что плохой поэт выступил бы с ложной критикой, и его самолюбие безошибочно изменило бы его скромное суждение в свою пользу; но поэт, который действительно поэт, не мог, я думаю, не выступить с справедливой критикой; все, что следует вычесть из самолюбия, может быть заменено его близким знакомством с предметом; короче говоря, у нас больше примеров ложной критики, чем случаев, когда критерием являются чьи-то собственные произведения, просто потому, что у нас больше плохих поэтов, чем хороших. Конечно, есть много возражений против того, что я говорю: Мильтон - прекрасный пример обратного; но его мнение относительно ‘Возвращенного рая’ ни в коем случае нельзя считать достоверным. Какие тривиальные обстоятельства часто побуждают людей утверждать то, во что они на самом деле не верят! Возможно, какое-то нечаянное слово дошло до потомков. Но, на самом деле, "Возвращенный рай" мало, если вообще, уступает "Потерянному раю", и считается таковым только потому, что люди не любят эпосы, что бы они ни говорили об обратном, и, читая произведения Мильтона в их естественном порядке, слишком устают от первого, чтобы получать какое-либо удовольствие от второго.
  “ Осмелюсь сказать, Мильтон предпочитал ‘Комус’ любому из ... если так - справедливо.
  Поскольку я говорю о поэзии, не лишним будет слегка коснуться самой необычной ереси в ее современной истории - ереси того, что очень глупо называется Озерной школой. Несколько лет назад случай, подобный нынешнему, мог бы побудить меня попытаться формально опровергнуть их доктрину; в настоящее время это было бы работой сверх меры. Мудрые люди должны преклоняться перед мудростью таких людей, как Кольридж и Саути, но, будучи мудрыми, смеялись над поэтическими теориями, представленными на столь прозаических примерах.
  “Аристотель с исключительной уверенностью объявил поэзию самым философским из всех произведений *, но потребовался Вордсворт, чтобы объявить ее самым метафизичным. Он, кажется, думает, что целью поэзии является или должно быть обучение; и все же трюизмом является то, что целью нашего существования является счастье; если это так, то концом каждой отдельной части нашего существования, всего, что связано с нашим существованием, все равно должно быть счастье. Следовательно, целью обучения должно быть счастье; а счастье - это другое название удовольствия; следовательно, целью обучения должно быть удовольствие; однако мы видим, что вышеупомянутое мнение подразумевает как раз обратное.
  Продолжим: при прочих равных, тот, кто доставляет удовольствие, более важен для своих собратьев, чем тот, кто наставляет, поскольку полезность - это счастье, а удовольствие - это уже достигнутая цель, для достижения которой наставление - всего лишь средство.
  Тогда я не вижу причин, по которым наши поэты-метафизики должны так превозносить полезность своих произведений, если только они действительно не ссылаются на наставления, имея в виду вечность; в этом случае искреннее уважение к их благочестию не позволило бы мне выразить свое презрение к их суждениям; презрение, которое было бы трудно скрыть, поскольку их писания, по общему мнению, должны быть поняты немногими, и именно многие нуждаются в спасении. В таком случае у меня, без сомнения, возникло бы искушение вспомнить дьявола в "Мельмоте". Который неутомимо трудится на протяжении трех томов октаво, чтобы уничтожить одну или две души, в то время как любой обычный дьявол уничтожил бы одну или две тысячи.
  “Против тонкостей, которые сделали бы поэзию изучением, а не страстью,
  рассуждать приходится метафизику, а протестовать - поэту.
  Однако Вордсворт и Кольридж - мужчины в летах; один с детства проникнут
  созерцательностью; другой - гигант интеллекта и
  образованности. Неуверенность, с которой я осмеливаюсь оспаривать их
  авторитет, была бы ошеломляющей, если бы я не чувствовал от всего своего
  сердца, что ученость имеет мало общего с воображением - интеллект
  со страстями - или возраст с поэзией.
  
       “Мелочи, как соломинки, текут по поверхности;
       Тот, кто хочет искать жемчуг, должен нырнуть ниже",
  - это строки, которые причинили много вреда. Что касается великих истин, люди чаще ошибаются, ища их внизу, чем наверху; Истина лежит в огромных безднах, где ищут мудрость, а не в осязаемых дворцах, где ее находят. Древние не всегда были правы, прячась — богиня в колодце; посмотрите, какой свет Бэкон пролил на философию; посмотрите на принципы нашей божественной веры — тот моральный механизм, с помощью которого простота ребенка может перевесить мудрость мужчины.
  “Мы видим пример склонности Кольриджа к ошибкам в его "Литературной биографии" — якобы его литературной жизни и взглядах, но на самом деле это трактат о всесилии и причинах смерти. Он ошибается по причине самой своей глубины, и из-за его ошибки мы имеем естественный прообраз в созерцании звезды. Тот, кто смотрит на нее прямо и пристально, видит, это правда, звезду, но это звезда без луча, в то время как тот, кто рассматривает ее менее пытливо, осознает все, для чего звезда полезна нам внизу, - ее блеск и красоту.
  “Что касается Вордсворта, то я ему не верю. Я верю, что в юности у него были чувства поэта, ибо в его произведениях есть проблески чрезвычайной утонченности (а утонченность - это царство поэта, его Эльдорадо), но они напоминают воспоминания о лучших днях; а проблески, в лучшем случае, мало свидетельствуют о теперешнем поэтическом огне; мы знаем, что в расщелинах ледника ежедневно появляется несколько разбросанных цветов.
  “Он был виноват в том, что растратил свою молодость на размышления, а в зрелом возрасте перестал заниматься поэзией. С ростом его суждений свет, который должен был бы сделать это очевидным, померк. Следовательно, его суждения слишком правильны. Этого можно не понимать, но старые готы Германии поняли бы это, которые имели обыкновение обсуждать важные для их государства вопросы дважды, один раз в пьяном виде, а другой раз в трезвом - в трезвом виде, чтобы не нарушать формальности, - в пьяном виде, чтобы не терять бодрости.
  Долгие многословные рассуждения, с помощью которых он пытается внушить нам восхищение его поэзией, говорят очень мало в его пользу: они полны таких утверждений, как это (я открыл один из его томов наугад)— ‘Единственным доказательством гениальности является акт хорошего выполнения того, что достойно быть сделанным, и того, что никогда не делалось раньше’. - в самом деле? из этого следует, что, делая то, что недостойно быть сделанным, или то, что уже делалось раньше, нельзя проявить гениальность; однако обчищение карманов - недостойный поступок, карманы обчищались с незапамятных времен, и Баррингтону, карманнику, с точки зрения гениальности, трудно было бы сравниться с Уильямом Вордсвортом, поэтом.
  Опять же, оценка достоинств некоторых стихотворений, будь то Оссиана или Макферсона, безусловно, не имеет большого значения, однако, чтобы доказать их бесполезность, мистер У. посвятил полемике много страниц. Tantaene animis? Могут ли великие умы опуститься до такого абсурда? Но что еще хуже: чтобы опровергнуть все аргументы в пользу этих стихотворений, он торжествующе выдвигает отрывок, мерзость которого, как он ожидает, вызовет сочувствие читателя. Это начало эпической поэмы ‘Темора’. ‘Синие волны Уллина купаются в свете; зеленые холмы покрыты светом; деревья качают своими пыльными головами на ветру’. И это великолепное, но простое изображение, где все живо и дышит бессмертием, - это Уильям вордсворт, автор "Питера Белла", выбрал за свое презрение. Мы увидим, что лучшего он может предложить в своем собственном лице. Imprimis:
  “А теперь она в "конском хвосте",
       И теперь она у головы пони,
   Теперь с той стороны, а теперь с этой;
       И, почти задыхаясь от блаженства,
  
       Бетти проливает несколько печальных слезинок ....
       Она гладит пони, где и когда
       Она не знает.... счастливая Бетти Фой!
   О, Джонни, не обращай внимания на доктора!"
  Во-вторых:
  “Быстро падала роса, звезды начали мигать;
       Я услышал голос: он говорил: “Пей, прелестное создание, пей!”
   И, выглянув из-за изгороди, я увидел впереди себя
       Белоснежный горный ягненок, рядом с которым стоит девушка.
       Других овец поблизости не было, ягненок был совсем один,
       И тонким шнуром был привязан к камню.
  “Итак, мы не сомневаемся, что все это правда: мы поверим в это, действительно поверим, мистер У. Вы хотите вызвать сочувствие к овцам? Я люблю овцу от всего сердца.
  “Но бывают случаи, дорогой Б., бывают случаи, когда даже Вордсворт благоразумен. Говорят, что даже у Стамбула есть конец, и самые досадные промахи должны завершиться. Вот выдержка из его предисловия: -
  “Тем, кто привык к фразеологии современных авторов, если они будут упорствовать в прочтении этой книги до конца (невозможно!), без сомнения, придется бороться с чувством неловкости; (ха! ha! ха!) они будут оглядываться в поисках поэзии (ха! ha! ha! ха!), и будет вынужден поинтересоваться, в силу какого рода вежливости этим попыткам было позволено присвоить себе этот титул.’Ха! ha! ha! ha! ha!
  “И все же пусть мистер У. не отчаивается; он даровал бессмертие повозке, а пчела Софокла передала вечности больной палец на ноге и удостоила трагедию хора индюшек.
  “О Кольридж я не могу говорить иначе, как с благоговением. Его выдающийся интеллект! его гигантская сила! Если воспользоваться цитируемым им самим автором, "Ты верующий в то, что часть сект является смыслом существования одной доброй партии, которая не может оставаться в стороне от других", и выражаясь его собственным языком, он заключил свои собственные концепции в тюрьму за барьером, который он воздвиг для других. Прискорбно думать, что такой ум должен быть погружен в метафизику и, подобно Никтанту, растрачивать свое благоухание только на ночь. Читая стихи этого человека, я трепещу, как человек, стоящий на вулкане, ощущающий в самой темноте, вырывающейся из кратера, огонь и свет, бушующие внизу.
  “Что такое поэзия?—Поэзия! эта идея, подобная Proteus, с таким количеством названий, как у Corcyra с девятью названиями! ‘Дайте мне, ’ потребовал я некоторое время назад у одного ученого, ‘ дайте мне определение поэзии’. "Тресволонтье"; и он отправился в свою библиотеку, принес мне доктора Джонсона и ошеломил меня определением. Тень бессмертного Шекспира! Я представляю себе, как хмурится ваше духовное око при виде сквернословия этой непристойной Большой Медведицы. Думай о поэзии, дорогой Б., думай о поэзии, а потом подумай о докторе Сэмюэле Джонсоне! Подумайте обо всем воздушном и сказочном, а затем обо всем отвратительном и громоздком; подумайте о его огромном теле, о Слоне! и тогда ... и тогда вспомните "Бурю", "Сон в летнюю ночь", Просперо Оберона и Титанию!
  “Стихотворение, на мой взгляд, противопоставляется научному произведению тем, что имеет своей непосредственной целью удовольствие, а не истину; роману тем, что имеет своей целью неопределенное вместо определенного удовольствия, являясь стихотворением лишь постольку, поскольку эта цель достигнута; романтика представляет воспринимаемые образы с определенностью, поэзия - с неопределенными ощущениями, для чего музыка является существенной, поскольку понимание сладостного звука - наше самое неопределенное представление. Музыка в сочетании с приятной идеей - это поэзия; музыка без идеи - это просто музыка; идея без музыки - это проза в силу самой своей определенности.
  Что подразумевалось под оскорблением в адрес того, у кого не было музыки в душе?
  Подводя итог этой длинной болтовне, скажу, что я испытываю, дорогой Б., то, что вы, без сомнения, воспринимаете, к поэтам-метафизикам как к поэтам, самое глубокое презрение. То, что у них есть последователи, ничего не доказывает -
  “Ни у одного индийского принца нет во дворце
       Сторонников больше, чем у вора на виселице.
  OceanofPDF.com
  СОНЕТ—НАУКЕ
  Наука! ты истинная дочь Древних Времен!
   Та, Кто изменяет все своими проницательными глазами.
       Зачем ты так терзаешь сердце поэта,
   Стервятник, чьи крылья - унылая реальность?
       Как он должен любить тебя? или как считаешь мудрым ты,
   Кто не оставил бы его в его странствиях
       Искать сокровища в усыпанных драгоценными камнями небесах
  , Хотя он парил на бесстрашных крыльях?
       Разве не ты вытащил Диану из машины?
   И выгнал Гамадриаду из леса
       Искать убежища у какой-нибудь более счастливой звезды?
           Разве ты не вырвал Наяду из ее потока,
       Эльф из зеленой травы, а от меня
   Летняя мечта под тамариндовым деревом?
  OceanofPDF.com
  АЛЬ-АРААФ (*)
  ЧАСТЬ I.
  
   О! ничего земного, кроме луча
   (Отброшенного цветами) очей Красавицы,
   Как в тех садах, где день
   Восходит из драгоценных камней Черкесска —
   О! ничего земного, кроме трепета
   мелодии в лесных ручейках —
   Или (музыка страстного сердца)
   Голос Джой так мирно удалялся
  , Что, подобно журчанию в раковине,
            Его эхо живет и будет жить —
   О, ничего от нашего мусора —
   Но вся красота — все цветы,
   Которые символизируют нашу Любовь и украшают наши беседки —
            Укрась этот мир издалека, издалека —
   Блуждающая звезда.
  
  Это было прекрасное время для Nesace—потому что там
            Ее мир раскинулся в золотистом воздухе,
   Рядом с четырьмя яркими солнцами — временный покой —
   Оазис в пустыне блаженных.
  
       * Тихо Браге открыл звезду , которая появилась
       внезапно на небесах — достигший за несколько дней
       блеска, превосходящего блеск Юпитера, — затем столь же внезапно
       исчез, и с тех пор его никто не видел.
  
            Прочь—прочь — "средь морей лучей, что окутывают
   Неземное великолепие раскованной души" —
   Души, которая редко (волны так плотны)
   Может бороться за предназначенное ей возвышение —
   В далекие сферы, время от времени, она устремлялась,
   И поздно к нам, благоволящая Божья —
   Но теперь, правительница заякоренного царства,
   Она отбрасывает скипетр — оставляет штурвал,
   И, среди благовоний и высоких духовных гимнов,
   Освещает в четверном свете ее ангельские конечности.
  
   Сейчас самая счастливая, самая прекрасная на той прекрасной Земле,
   Откуда зародилась “Идея красоты”,
   (Падающая венками со многих вспугнутых звезд,
            Как жемчужины в волосах женщины, пока вдалеке
   Они не загорелись на Ахейских холмах и там не поселились)
   Она заглянула в Бесконечность — и преклонила колени.
            Пышные облака, вместо балдахинов, обвивали ее —
   Подходящие эмблемы модели ее мира —
   Видимые, но в красоте, не мешающей видеть
   другую красоту, сверкающую на свету —
   Венок, который обвивал каждую звездную форму вокруг,
   И весь опаловый воздух, окрашенный в цвет.
  
  Она поспешно опустилась на колени на клумбу,
   усыпанную цветами: такими лилиями, какие подняли голову
   * На прекрасном Capo Deucato, и
   Так нетерпеливо прыгнула, собираясь повиснуть
   На летящих стопах — глубокой гордости —
   ** Той, кто любил смертного — и так умер.
   Сефалика, распускающаяся молодыми пчелами,
            Она обернула его фиолетовый стебель вокруг колен:
  
   * На Санта-Мауре—олим Деукадия.
  
  ** И драгоценный цветок Трапезунда, получивший неправильное название —
   Обитатель высочайших звезд, где прежде он затмевал
   Всю остальную красоту: его медовая роса
   (легендарный нектар, который знали язычники),
   Безумно сладкая, была спущена с Небес
   И упала в сады непрощенных
   В Трапезунде — и на солнечный цветок,
   Так похожий на его собственный, что до сего часа
   Он все еще остается, мучая пчелу
   безумием и непривычная задумчивость:
   На Небесах и во всех их окрестностях лист
   И цветок волшебного растения в печали
   Безутешно задерживаются — печали, которая опускает голову,
            Раскаивающаяся в глупостях, которые давно улетучились,
   Вздымающая свою белую грудь к благоухающему воздуху,
            Как виноватая красота, наказанная и более справедливая:
   И Никтанта, столь же священная, как свет, Который
   Она боится благоухать, наполняя благоуханием ночь:
   ** И Клития, размышляющая между многими солнцами,
   Пока капризные слезы стекают по ее лепесткам:
   *** И тот устремленный цветок, что пророс на Земле —
   И умер, едва успев вознестись к рождению,
            Раскрывает свое благоухающее сердце духом, чтобы взлететь
            Свой путь на Небеса из королевского сада:
  
       * На этот цветок обратили большое внимание Левенгук и Турнефор.
       Пчела, питаясь его цветком, становится опьяненной.
  
   ** Клития — Перуанская хризантема, или, используя
   более известный термин, турнол, который постоянно растет
       навстречу солнцу, покрывает себя, подобно Перу, стране, из
   которой оно родом, влажными облаками, которые охлаждают и освежают его
       цветет в самую сильную дневную жару.—Б. де Сент
       Pierre.
  
   *** В королевском саду Парижа выращивают
   разновидность змеевидного алоэ без колючек, чей большой
   и красивый цветок источает сильный аромат ванили,
       во время его расширения, которое очень короткое. IT
       не дует до конца июля — тогда вы
       почувствуй, как оно постепенно раскрывает свои лепестки — распускает их — увядает
   и умирает.—Сен-Пьер.
  
       *И Валиснерианский лотос туда улетел
       Из борьбы с водами Роны:
   ** И твой самый прекрасный пурпурный аромат, Занте!
       Isola d’oro!—Fior di Levante!
   *** И бутон Нелумбо, который парит вечно
       С индийским купидоном вниз по священной реке —
       Прекрасные цветы и фея! чьей заботе отдано
   **** Нести песнь Богини в запахах до Небес:
  
   “Дух! тот, что обитает там,
   В глубоком небе,
   Ужасный и прекрасный,
   Соперничающий В красоте!
            За синей линией —
   Границей звезды,
   Которая поворачивается при виде
   твоего барьера и твоей преграды —
   барьера, преодоленного
   кометами, которые были изгнаны
   Из своей гордыни и со своего трона
  , Чтобы трудиться до последнего —
   Быть носителями огня
   (Красного огня своего сердца)
   Со скоростью, которая не может утомить
  , И с болью, которая не пройдет —
  
       * В Роне водится прекрасная лилия
       Валиснерианского вида. Ее стебель вытянут на длину
       на три или четыре фута — таким образом, его голова остается над водой
   во время волнения реки.
  
  ** Гиацинт.
  
   *** Это выдумка индийцев, что Купидона впервые
   увидели плывущим в одном из них вниз по реке Ганг — и
       что он все еще любит колыбель своего детства.
  
   **** И золотые флаконы, наполненные ароматами, которые являются молитвами святых.
   —Преподобный Сент-Джон.
  
            Who livest—, we know—
   -              В Вечности — мы чувствуем —
   Но тень от чьего чела
   откроет какой дух?
  Те существа, которых познал твой Отец,
   Твой посланник
            Мечтали о твоей Бесконечности
  * По собственному образцу —
   Да свершится воля Твоя, о Боже!
  Звезда взошла высоко
            Через многие бури, но она устояла
                Под твоим горящим взором;
   И здесь, в мыслях, к тебе —
   В мыслях, которые могут одни
            Вознеси свою империю и так будь
   партнером своего трона —
  
       * Гуманитарии считали , что Бога следует понимать как
       имеющий действительно человеческий облик.—Смотрите Проповеди Кларка, т.
   1, стр. 26, след. Редактировать.
  
       Ход рассуждений Мильтона приводит его к использованию формулировок,
   которые, на первый взгляд, граничат с их
       доктрина; но сразу будет видно, что он охраняет
       себя против обвинения в том, что он перенял одно из самых
   невежественных заблуждений темных веков церкви.—Д-р
       Заметки Самнера о христианском учении Мильтона.
  
       Это мнение, несмотря на множество свидетельств обратного,
       никогда не могло быть очень общим. Андеус, сириец из
       Месопотамии, был осужден за свое мнение, как еретическое. Он
       жил в начале четвертого века. Его ученики
       их называли антропморфитами.—Вид Дю Пина.
  
       Среди стихотворений Мильтона есть такие строки: —
   Священный престол, немораль Божий и т. Д.
   каков же примус божий, если представить, что
   Природа единственна с человеческим родом?
                  Eternus, incorruptus, æquævus polo,
                  Unusque et universus exemplar Dei.—And afterwards,
                  Non cui profundum Cæcitas lumen dedit
                  Диркей авгур видит хунк альто сину и т.д.
  
   * Крылатой Фантазией,
   Дано Мое посольство,
   Пока тайна, знание будет
   В окрестностях Небес”.
  
   Она остановилась — и, смутившись, спрятала свою пылающую щеку среди тамошних лилий, чтобы поискать
  ...............
            Укрытие от пыла Его ока;
   Ибо звезды трепетали перед Божеством.
  Она не шевельнулась — не вздохнула, — потому что там был голос
            Как торжественно разливался спокойный воздух!
            Звук тишины для пораженного уха,
   Который мечтательные поэты называют “музыкой сферы”.
   Наш мир - это мир слов: Тишину мы называем
   “Безмолвием", что является самым простым словом из всех.
   Говорит вся Природа, и даже идеальные вещи
   Издают призрачные звуки крыльев—
   Но ах! не так, когда, таким образом, в небесных сферах
   раздается вечный голос Бога,
   И красные ветры иссякают в небе!
  
   ** “Что происходит в мирах, где проходят незримые циклы,
            Привязан к маленькой системе и одному солнцу —
   Где вся моя любовь - безумие, и толпа
   Все еще думает, что я ужасен, но грозовая туча,
   Шторм, землетрясение и гнев океана —
   (Ах! перейдут ли они мне дорогу на моем более злом пути?)
   Что, если в мирах, где есть одно солнце,
   Пески Времени становятся все тусклее по мере своего бега,
  
       * Seltsamen Tochter Jovis
         Seinem Schosskinde
         Der Phantasie.—Göethe.
  
  ** Незрячий — слишком маленький, чтобы его можно было разглядеть —Легге.
  
  Но твое - мое великолепие, тебе так дано
   Нести мои тайны на верхние Небеса.
   Оставь без присмотра свой хрустальный дом и лети,
   Со всей своей свитой, поперек лунного неба —
  Порознь — как светлячки в сицилийской ночи,
   И улетай в другие миры, к другому свету!
   Раскрой секреты своего посольства
   Сияющим светилам — и пусть это будет
   Для каждого сердца преградой
  , Дабы звезды не пошатнулись из-за вины человека!”
  
  Поднялась дева в желтой ночи,
   Канун одной луны!—на Земле мы обрекаем
   Нашу веру на единую любовь — и обожание одной луны —
   Места рождения юной Красавицы больше не было.
   Когда взошла та желтая звезда из пасмурных часов,
   поднялась дева из своего цветочного святилища,
   И склонилась над блестящими горами и тусклой равниной
  ** Своим путем — но еще не покинула свое терасейское царствование.
  
       * Я часто замечал странное движение светлячков;
   - они собираются в кучу и улетают из общего
       центр, разделенный на бесчисленные радиусы.
  
  ** Терасея, или Терасея, остров, упомянутый Сенекой,
   который в одно мгновение возник из моря перед взорами
       изумленные моряки.
  Часть II.
  
  ВЫСОКО на горе покрытых эмалью голов —
   Таких, как сонный пастух, непринужденно лежащий на своем ложе
   На гигантском пастбище,
            Поднимает отяжелевшее веко, вздрагивает и видит,
   Со многими бормотаниями “надеюсь на прощение”
   В какое время луна находится в квадратуре на Небесах —
   розовая голова, которая возвышается далеко
   В залитом солнцем эфире, поймала луч
   затонувших солнц накануне — в полдень ночи,
   В то время как луна танцует в свете прекрасной незнакомки —
            На такой высоте возвышалась груда
   великолепных колонн в чистом воздухе,
   Сверкая из паросского мрамора этой двойной улыбкой
   Далеко внизу, на волне, которая искрилась там,
   И нянчила молодую гору в ее логове.
   *Из расплавленных звезд их покрытие, такое как падение
            Сквозь черный воздух, покрывающий серебром покров
   их собственного распада, пока они умирают —
            Украшая тогда небесные жилища.
            Купол, опущенный соединенным светом с Небес,
   Мягко сидел на этих колоннах, как корона —
   Окно из одного круглого алмаза, там,
            Посмотри наверх, в пурпурный воздух,
  
       * Какая—то звезда, которая по несчастью упала с разрушенной крыши пошатнувшегося Олимпа
  . -Мильтон.
   И лучи от Бога пронзили ту метеоритную цепь
   И освятили всю красоту еще дважды,
   За исключением того момента, когда между Эмпиреями и этим кольцом
   Какой-то нетерпеливый дух взмахнул своим темным крылом.
   Но на колоннах глаза Серафима увидели
   полумрак этого мира: ту серовато-зеленую
   зелень, которую Природа любит больше всего для могилы Красоты
            Притаившийся в каждом карнизе, вокруг каждого архитрава —
   И каждый скульптурный херувим поблизости,
   Который выглядывал из своего мраморного жилища,
   Казался земным в тени своей ниши —
   Ахейские статуи в столь богатом мире?
   * Фризы из Тадмора и Персеполя,
   Из Бальбека и тихой, прозрачной бездны
   ** прекрасной Гоморры!  О, волна
   уже настигла тебя — но слишком поздно спасать!
  
  Звук любит наслаждаться летней ночью:
   станьте свидетелями шепота серых сумерек
  
       Вольтер, говоря о Персеполе, говорит: “Я коннуа
       bien l’admiration qu’inspirent ces ruines—mais un palais
       erigé au pied d’une chaine des rochers sterils—peut il
       être un chef d’oevure des arts!” [Voila les arguments de M.
       Вольтер.]
  
   ** “О! волна” —Ула Дегуси - турецкое название;
   но на своих берегах она называется Бахар Лот, или
       Алмотана. Несомненно, существовало больше двух городов
       “мертвое море” было поглощено. В долине Сиддим было
       пять — Адра, Зевоин, Сигор, Содом и Гоморра. Стефан из
       Византия упоминает восемь, а Страбон — тринадцать (поглощенных)
   - но последнее не имеет под собой никаких оснований.
  
      Говорят (Тацит, Страбон, Иосиф Флавий, Даниил из Сент-Сабы, Нау,
  Мондрелль, Тройло, Д'Арвье), что после сильной засухи
  остатки колонн, стен и т. Д. Видны над поверхностью. В любоевремя года такие останки можно обнаружить, заглянув в
  прозрачное озеро, причем на таких расстояниях, что это доказывает существование
  множества поселений на пространстве, ныне захваченном ‘асфальтитами’.
  
   * Это звучало в ушах в Эйрако
   многих неистовых звездочетов давным-давно —
   Это всегда звучит в ушах того,
   Кто, задумавшись, вглядывается в туманную даль.
   И видит тьму, надвигающуюся как облако —
   *** Разве ее форма — ее голос — не самая ощутимая и громкая?
  
  Но что это? — оно приходит —и оно приносит
            Музыка с ней — это взмах крыльев —
   Пауза — а затем стремительный, затихающий звук
  , И Nesace снова в ее залах.
   От дикой энергии беспричинной спешки
                Ее щеки пылали, а губы были приоткрыты;
   И пояс, который облегал ее нежную талию
                Лопнул под ударами ее сердца.
  В центре этого зала, чтобы отдышаться,
   Она остановилась и, тяжело дыша, произнесла: "Занте!"  и все это внизу,
   Волшебный свет, который целовал ее золотые волосы
   И жаждал покоя, но все же мог лишь сверкать там!
  
   *** В ту ночь молодые цветы шептали мелодию
   счастливым цветам — и деревьям к деревьям;
   фонтаны, падая, извергали музыку
   Во многих озаренных звездами рощах или залитых лунным светом лощинах;
   Но тишина воцарилась над материальными вещами -
   прекрасными цветами, яркими водопадами и ангельскими крыльями -
   И только звук исходил от духа
            Поддавшись очарованию, дева запела:
  
       * Эйрако-Халдея.
  
   ** Мне часто казалось, что я отчетливо слышу звук
       тьма опускалась за горизонт.
  
   *** Феи используют цветы для придания им характера.—Веселые жены
       из Виндзора.  [Уильям Шекспир]
  
             “Под голубым колокольчиком или серпантином -
   Или хохлатыми дикими кустами,
   Которые скрывают от мечтателя
  лунный луч —
               Светлые существа!  которые размышляют,
   полуприкрыв глаза,
   О звездах, которым вы удивляетесь
                 Спустился с небес,
   Пока они не проглядывают сквозь тень, и
                 Спустился к твоему челу
             Как глаза девы,
   Которая взывает к тебе сейчас —
             Восстань!  от твоих грез
   В фиолетовых беседках,
   К обязанностям, приличествующим
   В эти звездные часы -
   И стряхни со своих кос,
   Покрытых росой
  , Дыхание тех поцелуев,
   Которые их тоже покрывают —
   (О! как же без тебя, Любимая!
                 Могут ли ангелы быть благословенны?)
   Эти поцелуи истинной любви
  , Которые убаюкали вас!
             Вверх!—встряхнись со своего крыла
                 Каждая препятствующая вещь:
   Ночная роса —
                 Это отягощало бы твой полет;
   А истинные любовные ласки —
   О! оставь их в стороне!
  
       * В Священном Писании есть такой отрывок: “Солнце не причинит вреда
       ни ты днем, ни луна ночью”. Возможно, не
   общеизвестно, что луна в Египте имеет эффект
       вызывает слепоту у тех, кто спит с открытым лицом
       под его лучами, на что, очевидно, и ссылается этот отрывок
       .
  
  Они легки на локонах,
   Но свинцово действуют на сердце.
  
            Лигейя!  Лигейя!
   Моя красавица!
   Чья самая суровая идея
   Заставит мелодию бежать,
   О! это твоя воля
   развеваться На ветру?
   Или, все еще капризничая,
  Подобно одинокому Альбатросу,
            Дежурить ночью
   (Когда она в эфире)
  , Чтобы с восторгом наблюдать За тамошней гармонией
  ?
  
            Лигейя!  каким бы
   ни был твой образ,
   Никакая магия не разлучит
   тебя с Твоей музыкой.
            Ты завязал многим глаза
   В дремотном сне —
   Но все еще возникает напряжение,
   Которое сохраняет vigilance keep—
            The sound of the rain
                Which leaps down to the flower,
            And dances again
                In the rhythm of the shower—
            **The murmur that springs
                From the growing of grass
  
       * Говорят, что альбатрос спит на крыле.
  
   ** Я встретил эту идею в старинной английской сказке, которую я
   сейчас не могу достать и процитировать по памяти: “The verie
       сущность и, так сказать, источник всего
       музыка - это самое приятное звучание, которое произносят деревья
       лес действительно плодоносит, когда растет”.
  
            Являются музыкой вещей —
   Но, увы, смоделированы!—
            Тогда уходи, моя дорогая,
   О, уходи
   К самым чистым источникам
  .              Под лунным лучом -
   К одинокому озеру, которое улыбается,
   Мечтая о глубоком покое,
   На множество звездных островов,
   Украшающих его грудь, —
   Где ползучие цветы,
                Смешалась их тень,
   На ее краю спит
   Множество Полных дев —
   Некоторые покинули прохладную поляну и
   * Спали с пчелой—
            Разбуди их, моя дева,
   На вересковых пустошах и леа—
   Иди! вдохни в их дремоту,
   Тихо на ухо,
   Музыкальный номер, который
   Они слушают задремавшими —
   Ради того, что может так скоро пробудить
   ангела
  
       * Дикая пчела не будет спать в тени, если будет
   лунный свет. Рифма в этом стихе, как и в одном из шестидесяти
       строками выше, имеет вид аффектации. Это,
       однако, подражание сэру У. Скотту, или, скорее, Клоду
       Халк—в устах которого я восхищался его эффектом:
  
   О! если бы существовал остров,
   Хотя бы такой дикий
  , где женщина могла бы улыбаться, а
   ни один мужчина не был бы обманут и т. Д.
  
   Чей сон был отнят
                Под холодной луной,
   Как заклинание, которое не может разрушить никакая дремота
   колдовства,
   Ритмическое число,
   Которое убаюкало его?”
  
   Духи крыла, и ангелами в представление,
   тысячи Серафимов взрыв й’ эмпиреи сквозь,
   молодые мечты до сих пор витает на свой сонный полет—
   Серафимов во всем, но “знание,” живой свет
   , что упал, преломляясь, через тьму твоих границ, издали
   О Смерть!  из ока Божьего на той звезде:
            Сладкой была эта ошибка — еще слаще, чем смерть —
            Сладостно было это заблуждение —даже с нами дыхание
   науки затуманивает зеркало нашей радости —
   Для них оно было Симумом и разрушало бы—
   Ибо какая (им) польза от знания, Что
   Истина — это Ложь, или что Блаженство - это Горе?
            Сладкой была их смерть — для них смерть была наполнена
   последним экстазом пресыщенной жизни —
            За этой смертью нет бессмертия —
   Но сон, который размышляет и которому “не суждено быть” —
   И там — о!  пусть мой усталый дух пребудет —
   * Отдельно от Вечности Небес - и все же как далеко от Ада!
  
       * У арабов есть нечто среднее между Раем и
       Адом, где люди не подвергаются наказанию, но все же не достигают
       то спокойное и ровное счастье, которое они считают
       характерной чертой райского наслаждения.
  
              Un no rompido sueno—
              Un dia puro—allegre—libre
              Quiera—
              Libre de amor—de zelo—
              De odio—de esperanza—de rezelo.—Luis Ponce de Leon.
  
       Скорбь не исключена из “Аль-Араафа”, но это то, что
       скорбь, которую живые любят лелеять по умершим и
   которая, по мнению некоторых, напоминает опиумный бред.
   Страстное возбуждение Любви и жизнерадостность духа
       сопутствующие опьянению менее святые удовольствия —
       ценой чего для тех душ, которые выбирают “Аль
       Арааф” в качестве места жительства после жизни, является окончательная смерть и
       уничтожение.
  
   Какой виноватый дух, в каком тусклом кустарнике,
            Разве вы не слышали волнующий призыв этого гимна?
   Кроме двух: они пали, ибо Небеса не даруют благодати
   тем, кто не слышит биения своих сердец.
   Ангел-дева и ее возлюбленный-серафим—
   О! где (и вы можете искать в бескрайних небесах)
   Была известна Любовь, слепой, почти трезвый Долг?
  
       Неуправляемая любовь пала — середина “слез совершенного стона”.
  
   Он был добрым духом — тот, кто пал:
   Странник у покрытого мхом колодца-
            Смотрящий на огни, сияющие вверху, —
   Мечтатель в лунном свете своей любви:
   Чему удивляться?  Ибо каждая звезда там подобна глазу,
   И так нежно смотрится на волосы Красавицы -
   И они, и каждый замшелый источник были святы
   Для его измученного любовью сердца и меланхолии.
   Ночь застала (для него это была ночь горя)
   На горном утесе, юный Анджело —
   Жуком она наклоняется поперек торжественного неба,
   И хмуро смотрит на звездные миры, которые лежат внизу, под ней.
            Здесь насытился он своей любовью — его темные глаза
   устремили орлиный взор на небосвод:
   Теперь обратили его на нее — но с тех пор
   Они снова трепетали перед земным шаром.
  
  “Ианте, дорогая, посмотри!  как тускл этот луч!
            Как прекрасно смотреть так далеко!
  
       * Там будут слезы совершенного стона,
   Оплакиваемые о тебе в Геликоне.—Мильтон.
  Она не выглядела такой в тот осенний вечер
            Я покинул ее великолепные чертоги - и не горевал об уходе.
   Тот вечер — тот вечер — я должен хорошо помнить —
   Солнечный луч упал на Лемнос, наложив чары
   На арабскую резьбу позолоченного зала,
   Где я нахожусь, и на задрапированную стену -
   И на мои веки - О тяжелый свет!
            Как сонно это отягощало их в ночи!
   О цветах, прежде, и тумане, и любви они бежали
   С персом Саади в его Гулистане:
   Но о этот свет!—Я сплю Мертвым сном, пока,
            Завладел моими чувствами на этом прекрасном острове
   Так мягко, что ни один шелковистый волосок
            Тот, кто спал, не проснулся — или не знал, что он там был.
  
  Последним местом на земном шаре, по которому я ступил
   *, был гордый храм под названием Парфенон—
            Больше красоты льнуло к ее колоннам
   **, Чем бьется твоя пылающая грудь,
   И когда в старые Времена мое крыло распустилось,
   Оттуда выпрыгнул я — как орел со своей башни,
   И годы я оставил позади за час.
   Когда я висел на ее воздушных границах,
   Половина сада ее земного шара была разбросана
            Перед моим взором разворачиваются, как карта,
   города пустыни, в которых тоже нет жильцов!
            Ианта, красота нахлынула на меня тогда,
   И я наполовину хотел бы снова принадлежать к мужчинам”.
  
   “Мой Анджело! и зачем быть одним из них?
   Здесь для тебя более светлое жилище -
  
      * Он был полностью построен в 1687 году — самое возвышенное место в Афинах.
  
  ** Их воздушные брови скрывают больше красоты,
   Чем белые груди Королевы Любви.—Марлоу.
   И более зеленые поля, чем в том мире наверху,
   И женская прелесть — и страстная любовь”.
  
   “Но, послушай, Ианта! когда воздух, такой мягкий,
  Ослабел, когда мой дух с вымпелом взмыл ввысь,
             Возможно, у меня закружилась голова, но мир
             Я ушла так поздно, что была брошена в хаос —
   Соскочила со своего поста, развеянная ветрами,
   И покатилась, как пламя, по огненному Небу поперек.
   Мне показалось, моя сладкая, что тогда я перестал парить
   И упал — не стремительно, как поднимался раньше,
   Но трепетным движением вниз, через
             Светлые, медные лучи, эта золотая звезда!
   И не велика была мера моих часов падения,
   Ибо ближайшая из всех звезд была твоей к нашей —
             Ужасная звезда! она появилась среди ночи веселья,
             Красный Далион на робкой Земле.
  
  “Мы пришли — и на твою Землю — но не нам
   Дано повеление богоматери обсуждать:
   Мы пришли, любовь моя; вокруг, вверху, внизу,
   Веселые ночные светлячки, мы приходим и уходим,
   Не спрашивая причины, кроме ангельского кивка, который
   Она дарует нам, как дарует ее Бог -
   Но, Анджело, тогда твое серое Время Не раскрывало
   своего волшебного крыла над более прекрасным миром!"
   Тусклым был его маленький диск, и только глаза ангела
   могли видеть призрак в небесах,
   Когда впервые Аль—Арааф понял, что его курс
   Устремлен к звездному морю -
   Но когда его слава разлилась по небу,
   Как сияющий бюст Красавицы под взглядом мужчины,
  
       * Вымпел—для шестерни.—Милтон.
  
  Мы остановились перед наследием людей,
   И твоя звезда затрепетала — как тогда трепетала Красота!”
  
  Так в беседах влюбленные коротали
   ночь, которая все убывала и убывала, так и не принеся дня.
   Они пали, ибо Небеса не дают надежды тем,
   Кто не слышит биения своих сердец.
  OceanofPDF.com
  ТАМЕРЛАН
  Доброе утешение в предсмертный час!
   Это, отец, не (сейчас) моя тема —
       Я не буду безумно полагать, что сила
               Земли может избавить меня от греха
               Неземная гордость упивалась—
           У меня нет времени на любовь или мечты:
       Вы называете это надеждой — этот огонь огня!
       Это всего лишь агония желания:
       Если я могу надеяться — О Боже! Я могу —
           Его источник более свят — более божественен —
       Я бы не назвал тебя дураком, старик,
   Но это не твой дар.
  
       Познай ты тайну духа,
   Склонившегося от своей дикой гордыни к стыду.
       О! тоскующее сердце! Я унаследовал
   Твою увядающую долю вместе со славой,
       Жгучая слава, которая воссияла
       Среди драгоценностей моего трона,
       Ореол Ада! и с болью
       Не ад заставит меня снова бояться —
       О! жаждущее сердце, по потерянным цветам
       И солнечный свет моих летних часов!
       Бессмертный голос того мертвого времени,
       Своим нескончаемым звоном,
       Звенит, в духе заклинания,
       В твоей пустоте — похоронный звон.
  
       Я не всегда был таким, как сейчас:
       Лихорадочная диадема на моем челе
           Я узурпировал власть и выиграл —
       Разве не то же самое жестокое наследие дало
           Рим для цезаря — это для меня?
   Наследие царственного ума,
       И гордый дух, который победоносно боролся
               с человеческим родом.
  
  На горной почве я впервые нарисовал жизнь:
   Туманы Таглая рассеялись
           Каждую ночь их роса падает на мою голову,
       И, я полагаю, крылатая борьба
       И шум стремительного воздуха
       Запутались в самых моих волосах.
  
       Так поздно с Небес упала та роса
   (Середина снов о нечестивой ночи)
       На мне — прикосновение Ада,
   В то время как красный мигающий свет
       С облаков, которые свисали, как знамена, над нами,
           Моему полуприкрытому взору предстало
   Великолепие монархии,
       И глубокий рев трубного грома
           Поспешно донесся до меня, рассказывая
   О человеческой битве, где мой голос,
   Мой собственный голос, глупое дитя!—набухал
   (О! как бы возрадовался мой дух,
       И подпрыгнул бы внутри меня при этом крике)
       Боевой клич Победы!
  
       Дождь обрушился мне на голову
           Незащищенный — и сильный ветер
   Был подобен гигантскому — так что ты, мой разум! —
       Я подумал, что это всего лишь человек, который осыпал меня
           Лаврами: и порыв...
       Поток холодного воздуха
       Булькало в моем ухе крушение
   империй — с молитвой пленника —
       Гул поклонников — и тон
       Лести вокруг трона суверена.
  
       Мои страсти с того злополучного часа
           Узурпировали тиранию, которую люди
       Я считал, что с тех пор, как я достиг власти;
   Моя врожденная природа — пусть будет так:
   Но, отец, жил тот, кто, значит,
       Тогда — в моем детстве — когда их огонь
               Загорелся бы еще более ярким пламенем,
   (Ибо страсть должна угасать вместе с молодостью)
   И тогда кто знал, что это железное сердце
   сыграло свою роль В женской слабости.
  
       У меня нет слов — увы! — чтобы передать
       Прелесть хорошей любви!
       И я бы не стал сейчас пытаться проследить
       Нечто большее, чем красоту лица
       Чьи очертания, на мой взгляд,
       — тени на неустойчивом ветру:
       Таким образом, я помню, что останавливался на
       На какой-то странице ранних знаний,
       Рассеянным взглядом, пока я не почувствую, что
       Буквы — с их значением — тают
       В фантазиях — без них.
  
       О, она была достойна всяческой любви!
       Любовь — такой, какой в детстве была моя —
       Это было похоже на разум ангела над головой
       Мог бы позавидовать; ее юное сердце - святыня, на которую
   возлагаются все мои надежды и мысли
           Были благовония — тогда хороший подарок,
   Потому что они были детскими — и прямыми —
       Чистая — как учил ее юный пример:
   Почему я оставила это и, плывя по течению,
   Доверилась внутреннему огню, свету?
  
       Мы повзрослели — и полюбили— вместе,
           Бродит по лесу и дикой природе;
       Моя грудь — ее щит в зимнюю погоду -
   И, когда приветливо улыбнулось солнце,
       И она отмечала открывающиеся небеса,
       Я не видел Небес - но в ее глазах.
  
       Первый урок юной Любви — сердце:
   Ради этого солнечного света и этих улыбок,
       Когда, оторвавшись от наших маленьких забот,
   И смеясь над ее девичьими уловками,
       Я бы бросился на ее пульсирующую грудь,
   И излил бы душу в слезах —
       Не было необходимости говорить остальное —
   Не было необходимости успокаивать какие-либо страхи
       О ней, которая не спрашивает ни о чем,
       Но обращает на меня свой спокойный взор!
  
   Еще более , чем достоин любви
   Мой Дух боролся, и боролся,
       Когда на вершине горы, в одиночестве,
       Амбиции придали ему новый оттенок—
       У меня не было иного существа, кроме как в тебе:
   Мир и все, что в нем было
       В земле—воздухе—море—
           Его радость — его маленькая доля боли
       Это было новое удовольствие — идеальное,
   Тусклое, тщеславие ночных грез —
       И более тусклое ничто, которое было реальным —
   (Тени — и более тусклый свет!)
       Расстались на своих туманных крыльях,
   И так, смутно, стали
   Твоим образом и — именем- именем!
       Две отдельные— но самые интимные вещи.
  
       Я был честолюбив — познал ли ты
   Эту страсть, отец? Ты не:
       Крестьянин, я отмечаю трон
       О половине мира, как о своей собственной,
   И ропщу на такую ничтожную долю —
       Но, как и в любом другом сне,
   На пару с росой
       У моего собственного было прошлое, не было того луча
   красоты, который был, пока оно было
       Минута—час-день — угнетают
       Мой разум вдвойне прекрасен.
  
       Мы прогуливаемся вместе по вершине
       высокой горы, с которой открывается
  ,,,     Вдали от своих гордых природных башен
   Из скал и леса, на холмах —
       Уменьшенные холмы! бегите с беседками
   И кричите тысячей ручейков.
  
       Я говорил с ней о силе и гордости,
   Но мистически — в таком обличье
       Чтобы она сочла это ничем, кроме
   минутного разговора; в ее глазах
       Я читал, возможно, слишком небрежно —
   Смешанное чувство с моим собственным —
       Румянец на ее ярких щеках, мне
   Показалось, превратился в царственный трон
       Слишком хорошо, что я должен позволить этому быть
           Свет в одиночестве в пустыне.
  
       Тогда я окутал себя великолепием,
   И надел корону провидца —
   Но это была не та Фантазия
               Накинула на меня свою накидку —
       Но что среди черни
   Львиные амбиции скованы цепью —
       И припадает к руке хранителя —
       Не так в пустынях, где великий
       Дикие—ужасные сговариваются
       Своим собственным дыханием раздувать его огонь.
  
       Оглянись теперь на Самарканд! —
   Разве она не королева Земли? ее гордость
       Превыше всех городов? в ее руках
           Их судьбы? во всем, кроме
       славы, которую познал мир
       Разве она не стоит благородно и одиноко?
       Падение — ее самая большая ступенька
       Образует пьедестал трона —
       А кто ее повелитель? Тимур — тот,
   Кого увидели изумленные люди
       Надменно шагающий по империям
   Изгой в диадеме—
  
       О, человеческая любовь! тебе дарован дух,
       На Земле мы надеемся больше всего на Небесах!
       Которые падают в душу, как дождь
       На сирокскую увядшую равнину,
       И не в силах ты благословить
       Но оставь сердце пустынным!
       Идея! которая связывает жизнь вокруг
       С музыкой столь странного звучания
       И красотой столь дикого рождения—
       Прощайте! ибо я завоевал Землю!
  
       Когда Хоуп, орел, возвышавшийся на башне, не мог видеть
   Никакой скалы позади себя в небе,
       Его шестерни были поникло согнуты —
   И обращенный к дому взгляд его смягчился.
       Это был закат: когда солнце расступится
       На сердце становится угрюмо
       Тому, кто все еще будет смотреть на
       Великолепие летнего солнца.
       Эта душа возненавидит вечерний туман,
       Так часто прекрасный, и будет тосковать
       Под звуки надвигающейся тьмы (известные
       Тем, чьи души прислушиваются) как один
       Кто в ночном сне стал бы летать
       Но не могу укрыться от близкой опасности.
  
       Что за луна—белая луна
       Сбросила все великолепие своего полудня,
       Ее улыбка холодна — и ее луч,
       В это унылое время это покажется
   (Так похоже, что вы задерживаете дыхание)
       Портрет, сделанный после смерти.
       А детство - это летнее солнце
       Чей закат самый тоскливый —
       Ибо все, ради чего мы живем, известно,
       И все, что мы стремимся сохранить, улетело —
       Тогда пусть жизнь, как дневной цветок, распустится
       С полуденной красотой — вот и все.
  
       Я добрался до своего дома — моего дома больше нет —
   Ибо улетели все, кто сделал это таким —
       Я вышел из его замшелой двери,
   И, хотя моя поступь была мягкой и низкой,
       С порогового камня донесся голос
       Того, кого я знал раньше —
   О! Я бросаю вызов тебе, Ад, показать
   На огненных ложах, которые горят внизу,
           Более смиренное сердце — более глубокое горе—
  
       Отец, я твердо верю—
           Я знаю, что Смерть, которая приходит за мной
   Из благословенных далей,
       Там, где нечего обманывать,
               Он оставил свои железные ворота приоткрытыми,
   И лучи истины, которые ты не можешь увидеть
           Сверкают сквозь Вечность —
       Я верю, что у Эблиса есть
       Ловушка на пути каждого человека —
       Иначе как, когда в священной роще
       Я бродил по идолу, Любви,
       Который ежедневно благоухает своими белоснежными крыльями
       Благовониями от всесожжений
       От самых незагрязненных вещей,
       Чьи прекрасные беседки все еще так расколоты
       Вверху с трельяжными лучами с Небес
       Ни одна пылинка не может уклониться — ни одна мельчайшая муха
       Блеск его орлиного глаза —
       Как получилось, что Амбиции закрались,
           Незаметно, среди тамошних пирушек,
       Пока не осмелел, он не засмеялся и не прыгнул
           В самых спутанных волосах Любви?
  1829.
  OceanofPDF.com
  ХЕЛЕН
  Елена, твоя красота для меня
           Как те славные лаи былых времен,
       Что мягко, над благоухающим морем,
   Усталого странника, измученного дорогой, несло
   К его родному берегу.
  
   По отчаянным морям, давно привыкшим плавать,
   Твои гиацинтовые волосы, твое классическое лицо,
       Твои манеры Наяды привели меня домой,
   К славе, которой была Греция,
       И величию, которым был Рим.
  
       Lo! в той блестящей оконной нише
           Как я похож на статую, ты стоишь,
       Агатовая лампа в твоей руке!
  Ах, Психея, из регионов, которые
           Являются Святой землей!
  1831.
  OceanofPDF.com
  ДОЛИНА ВОЛНЕНИЙ
  Когда-то улыбалась тихая лощина
       Где не жили люди;
       Они отправились на войну,
       Доверяя кротким звездам,
       Каждую ночь со своих лазурных башен,
       Чтобы наблюдать за цветами,
       Среди которых весь день
       Лениво лежал красный солнечный луч.
       Теперь каждый посетитель должен признаться
       Неугомонность печальной долины.
       Там нет ничего неподвижного —
       Ничего, кроме атмосферы, которая витает
       Над волшебным одиночеством.
       Ах, ни один ветер не колышет эти деревья
       Которые колышутся, как холодные моря
       Вокруг туманных Гебридских островов!
       Ах, безветрие гонит эти облака
       Которые шуршат в неспокойных Небесах
       Беспокойно, с утра до вечера,
       Над фиалками, которые там лежат
       В мириадах видов человеческого глаза —
       Там, над лилиями, которые машут
       И рыдают над безымянной могилой!
       Они машут: —с их благоухающих верхушек
       Вечная роса стекает каплями.
       Они плачут: —с их нежных стеблей
       Многолетние слезы стекают драгоценными камнями.
  1831.
  OceanofPDF.com
  ИЗРАФИЛ*
  На Небесах обитает дух,
   “Струны сердца которого - лютня”;
   Никто не поет так дико хорошо
       Как ангел Израфил,
       И головокружительные звезды (так гласят легенды)
       Прекращая свои гимны, внимайте заклинанию
   его голоса, все замолкают.
  
       Шатаясь над
   Влюбленной луной
   В самый разгар своего полудня
       Краснеет от любви,
   В то время как, чтобы послушать, красный левин
   (Даже с быстрыми Плеядами,
   Которых было семь)
   Останавливается на Небесах
  
       И они говорят (звездный хор
   И все, кто слушает)
       Что огонь Исрафили
       Это благодаря той лире,
   У которой он сидит и поет —
       Дрожащему живому проводу
       Из этих необычных струн.
  
    * И ангел Исрафил, струны сердца которого - лют, и
   у которого самый сладкий голос из всех Божьих созданий. — КОРАН.
  
       Но небеса, по которым ступал ангел,
   Где глубокие мысли — это обязанность...
       Где Любовь — взрослый Бог,
   Где взгляды гурий
       Проникнутый всей красотой,
   Которой мы поклоняемся в звезде.
  
       Следовательно, ты не ошибаешься,
           Исрафили, который презирает
       Невозмутимая песня:
       Тебе принадлежат лавры
   Лучшего барда, потому что самого мудрого!
       Живите весело и долго!
  
       Вышеуказанные расходы
   С твоими жгучими мерами устраивают—
       Твое горе, твоя радость, твоя ненависть, твоя любовь,
   С пылом твоей лютни —
   Да будут немы звезды!
  
  Да, небеса твои; но это
   мир сладостей и кислинки;
   Наши цветы всего лишь—цветы,
       И тень твоего совершенного блаженства
   - Это солнечный свет для нас.
  
       Если бы я мог жить
       Там, где жил Исрафил
           , и он там, где я,
       Возможно, он не так уж хорошо поет
           Смертная мелодия,
       В то время как более смелая нота, чем эта, могла бы вырваться
   Из моей лиры в небесах.
  1836.
  OceanofPDF.com
  ЧТОБЫ ...
  1
  
       Беседки, где во сне я вижу
   Самых распутных поющих птиц
       Являются ли губы — и вся твоя мелодия
   порожденных губами слов -
  
   2
  
       Твои глаза на Небесах сердца были бы
   Затем безутешно опущены,
       О! Боже! в моих мрачных мыслях
           Как звездный свет на покрывале—
  
   3
  
       Твое сердце — твое сердце!—Я просыпаюсь и вздыхаю,
   И засыпаю, чтобы видеть сны до рассвета
       Об истине, которую никогда не купишь за золото —
   О мелочах, которые это возможно.
  1829.
  OceanofPDF.com
  ЧТОБЫ ...
  Я не обращаю внимания на то , что мой земной удел
  
           В нем -мало Земного —
  
       Что годы любви были забыты
  
       В минутной ненависти:—
  
       Я не скорблю о том, что опустошенный
  
           Ты счастливее, милая, чем я,
  
       Но что ты скорбишь о моей судьбе
  
       Кто я - случайный прохожий.
  1829.
  OceanofPDF.com
  К РЕКЕ...
  Прекрасная река! в твоем ярком, чистом потоке
   хрустальной, блуждающей воды,
       Ты — эмблема сияния
   красоты — нераскрытого сердца-
   Игривой таинственности искусства
       В "дочери старого Альберто";
  
       Но когда она заглядывает в твою волну —
   Которая тогда блестит и трепещет —
       Почему же тогда прекраснейший из ручьев
               Ее поклонник похож;
       Ибо в моем сердце, как в твоем ручье,
           Ее образ глубоко запечатлен—
       Его сердце, которое трепещет под лучом
   ее проницательных глаз.
  1829.
  OceanofPDF.com
  ПЕСНЯ
  Я видел тебя в день твоей свадьбы —
   Когда ты залилась жгучим румянцем,
       Хотя счастье окружало тебя,
   Весь мир был полон любви перед тобой:
  
       И в твоих глазах зажегся свет
   (Что бы это ни было)
       Все на Земле было моим мучительным зрением
          О Красоте, которую можно было увидеть.
  
       Этот румянец, возможно, был девичьим стыдом —
   Как таковой он вполне может пройти —
       Хотя его сияние разожгло еще более яростное пламя
   В груди его, увы!
  
       Кто видел тебя в тот день свадьбы,
   Когда этот густой румянец покрывал тебя,
       Хотя счастье окружало тебя,
   Весь мир был полон любви перед тобой.
  1827.
  OceanofPDF.com
  ДУХИ УМЕРШИХ
  1
  
       Твоя душа останется одна
       Мрачные мысли о сером надгробном камне -
       Ни одного из всей толпы, кто мог бы подглядеть
       В твой час тайны:
  
   2
  
       Будьте безмолвны в том уединении,
   Которое не является одиночеством, — ибо тогда
       Духи умерших, которые стояли
   При жизни перед тобой, снова
       В смерти вокруг тебя — и их воля
       Тогда я осеню тебя: будь спокоен.
  
                                  3
  
       Ибо ночь, хоть и ясная, будет хмуриться —
       И звезды не будут смотреть вниз,
       Со своих высоких тронов на Небесах,
       Со светом, подобным Надежде, данной смертным —
       Но их красные глаза, лишенные луча,
       Твоей усталости покажутся
       Жжением и лихорадкой
       Который был бы привязан к тебе навсегда:
  
   4
  
       Теперь есть мысли, которые тебе не изгнать —
       Теперь есть видения, которые никогда не исчезнут —
       От духа твоего они уйдут
       Не более — как капля росы с травы:
  
   5
  
       Ветерок— дыхание Бога — спокоен —
       И туман на холме
       Призрачный —призрачный, но не сломленный,
       Это символ и жетон—
       Как он висит на деревьях,
       Тайна из тайн!—
  1827.
  OceanofPDF.com
  МЕЧТА
  В видениях темной ночи
           Мне снилась ушедшая радость —
       Но мечты о жизни и свете наяву
           Разбили мне сердце.
  
       Ах! что не сон днем
   Для того, чьи глаза бросают
   на окружающие его вещи луч,
   Обращенный назад, в прошлое?
  
       Этот священный сон, этот священный сон,
   В то время как весь мир упрекал,
       Ободрил меня, как прекрасный луч,
   Направляющий одинокий дух.
  
       Что, если этот свет, сквозь бурю и ночь,
   Так дрожал издалека -
       Что могло быть более чистого и яркого
   В Истинах дневной звезды?
  1827.
  OceanofPDF.com
  Любовные романы
  Романтик, который любит кивать и петь,
       С сонной головой и сложенными крыльями,
       Среди трепещущих зеленых листьев
       Далеко внизу, в каком-то тенистом озере,
       Для меня раскрашенный парокет
       Была — самой знакомой птицей—
       Научила меня говорить на моем алфавите—
       Шепелявить мое самое раннее слово
       В диком лесу я действительно солгал,
       Ребенком — с самым проницательным взглядом.
  
       Последние годы вечного Кондора
   Сотрясают само Небо в вышине
       С шумом, когда они проносятся мимо,
       У меня нет времени на праздные заботы
       Созерцая неспокойное небо.
       И когда час с более спокойными крыльями
       Опускается на твой дух —
       Это короткое время с лирой и рифмами
       Чтобы скоротать время — запретные вещи!
       Мое сердце сочло бы это преступлением
       Если бы в нем не дрожали струны.
  
       1829.
  OceanofPDF.com
  СКАЗОЧНАЯСТРАНА
  Тусклые долины — и тенистые заливы —
       И леса, выглядящие пасмурными,
       Чьи формы мы не можем обнаружить
       Из-за слез, которые капают повсюду
       Огромные луны там прибывают и убывают —
       Снова—снова—снова—
       Каждое мгновение ночи—
       Вечно меняясь местами—
       И они гасят звездный свет
       Дыханием с их бледных лиц.
       Около двенадцати по лунному циферблату
   Один, более прозрачный, чем остальные
   (Такой, который при испытании
       Они признаны лучшими)
       Опускается — все ниже и ниже
       С центром на макушке
       Возвышенности горы,
       В то время как ее широкая окружность
       Ниспадает легкой драпировкой
       Над деревушками, над залами,
       Где бы они ни находились —
       Над странными лесами—над морем—
       Над летящими духами—
       Над каждым сонным существом —
       И совершенно хоронит их
       В лабиринте света—
       И тогда, как глубок! — О, глубок!
       Страсть их сна.
       Утром они встают,
       И их лунный покров
       Парит в небесах,
       С бурями, когда они ворочаются,
       Как — почти что угодно —
       Или желтый альбатрос.
       Они больше не используют эту луну
       Для той же цели, что и раньше —
       Увидите палатку—
       Которую я считаю экстравагантной:
       Однако ее атомы
       В рассыпающийся ливень,
       Из которого те бабочки,
       С Земли, которые стремятся к небесам,
       И поэтому спускайтесь снова
   (Вечно недовольные существа!)
       Привезли образец
       На их трепещущих крыльях.
  
       1831.
  OceanofPDF.com
  К ОЗЕРУ ... ЧТОБЫ...
  Весной юности это был мой удел
       Искать на широкой земле местечко
       То, что я не мог любить меньше —
       Таким прекрасным было одиночество
       О диком озере, окруженном черными скалами,
       И высоких соснах, которые возвышаются вокруг.
  
       Но когда Ночь набросила свой покров
       На это место, как и на все остальное,
       И таинственный ветер пронесся мимо
       Напевая мелодию —
       Тогда —ах, тогда я проснусь
       К ужасу одинокого озера.
  
   Но этот ужас не был испугом,
       Но трепетный восторг —
       Чувство, которое не принадлежит драгоценным камням
       Могло бы научить или подкупить меня, чтобы дать определение —
       И не Любовь — хотя эта Любовь была твоей.
  
       Смерть была в этой ядовитой волне,
       И в его бездне подобающая могила
       Для того, кто мог оттуда принести утешение
       К его одинокому воображению —
       Чья одинокая душа могла бы создать
       Эдем из этого тусклого озера.
  
       1827.
  OceanofPDF.com
  ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА
  Это был полдень лета,
   И середина ночи,
       И звезды на своих орбитах
   бледно сияли в свете
       Более яркой, холодной луны.
  Срединные планеты - ее рабы,
       Она сама в Небесах,
          Ее луч на волнах.
  
          Некоторое время я смотрел
   На ее холодную улыбку;
       Слишком холодно - слишком холодно для меня —
          Прошло, как саван,
   Пушистое облако,
       И я отвернулся к тебе,
  
          Гордая Вечерняя Звезда,
   В твоей далекой славе
       И милее будет твой луч;
   Ибо радость для моего сердца
   - Это гордая часть
       Ты рождаешься на Небесах ночью.,
   И еще больше я восхищаюсь
   Твоим далеким огнем,
       Чем этот более холодный, непритязательный свет.
  
       1827.
  OceanofPDF.com
  “САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ”.
  Я
  
       Самый счастливый день - самый счастливый час, который
   знало мое иссушенное и опустошенное сердце,
       Высшая надежда на гордость и власть,
       Я чувствую, что она улетучилась.
  
       О силе! сказал я? Да! такие у меня есть
       Но, увы, они давно исчезли!
       Видения моей юности были
       Но пусть они пройдут.
  
       III
  
       И гордость, что у меня теперь есть с тобой?
       Другое чело может когда-нибудь унаследовать
       Яд, который ты излил на меня
       Успокой мой дух!
  
  IV
  
       Самый счастливый день-самый счастливый час
       Мои глаза увидят -когда-либо видели
       Самый яркий взгляд гордости и силы
       Мои ноги были:
  
   В
  
       Но была ли эта надежда на гордость и власть
       Теперь принесена вместе с болью
       Даже тогда я почувствовал - тот самый светлый час
       Я бы не стал жить снова:
  
   ВИ
  
       Ибо на его крыле был темный сплав
       И когда он трепетал -падал
       Сущность, способная разрушать
       Душа, которая хорошо это знала.
  
       1827.
  OceanofPDF.com
  ИМИТАЦИЯ
  Темный непостижимый прилив
       Бесконечной гордости—
       Загадкой и мечтой,
       Должна ли казаться моя юность;
       Я говорю, что мечта была чревата
       С дикой и пробуждающейся мыслью
       О существах, которые были,
       Которых мой дух не видел,
       Если бы я позволил им пройти мимо меня,
       С мечтательным взглядом!
       Пусть никто из земных не унаследует
       Это видение в моем духе;
       Эти мысли я бы контролировала
       Как заклинание на его душе:
       За эту светлую надежду, наконец,
       И это светлое время прошло,
       И мой мирской покой прошел
       Со вздохом, когда это проходит
       Меня не волнует, что это погибнет
       С мыслью, которую я тогда лелеял.
       1827.
  OceanofPDF.com
  ГИМН АРИСТОГИТОНУ И ГАРМОДИЮ
  Перевод с греческого
  Я
  
       Увитый миртом, мой меч я спрячу
       Подобно тем чемпионам, преданным и храбрым,
       Когда они вонзили в тирана свою сталь,
       И Афинам даровали избавление.
  
  II
  
       Возлюбленные герои! ваши бессмертные души странствуют
       На дышащих радостью островах блаженства;
       Где живут могущественные люди древности
       Где покоятся Ахилл и Диомед
  
   III
  
       В свежий мирт я вплету свой клинок,
       Как Гармодий, храбрый и добрый,
       Когда он совершил в святилище покровителя
       Возлияние крови Тирании.
  
  IV
  
  Вы, избавители Афин от позора!
  Вы, мстители за несправедливость Свободы!
       Бесконечные века будут лелеять твою славу,
       Забальзамированный в их гулких песнях!
  
       1827.
  OceanofPDF.com
  МЕЧТЫ
  О! если бы моя юная жизнь была вечным сном!
   Мой дух не просыпался, пока луч не погас
       О Вечности, которая должна принести завтрашний день:
       Да! хотя этот долгий сон был полон безнадежной печали,
  Он был лучше, чем унылая реальность
       Пробуждения к жизни для того, чье сердце будет,
       И было всегда, на холодной земле,
       Хаос глубокой страсти с самого его рождения!
  
       Но так ли это должно быть — вечно мечтать
       Продолжение — как снились мне сны
       В моем юном детстве — если оно будет дано таким образом, -
  было бы безумием все еще надеяться на высшие Небеса!
       Ибо я упивался, когда солнце было ярким
       В летнем небе; в мечтательных полях света,
       И оставил без внимания самое мое сердце
       В краях моего воображения—отдельно
       Из моего собственного дома, с существами, которые были
       Моими собственными мыслями — что еще я мог увидеть?
  
       Это было однажды и только однажды и дикий час
       Из моих воспоминаний не исчезнет—какая-то сила
       Или заклинание сковало меня — это был холодный ветер
       Пришел ко мне ночью и оставил позади
       Его образ в моем духе или на луне
       Озарила мои сны своим величественным полуднем
       Слишком холодно — или звезды — какими бы они ни были
       Этот сон был как тот ночной ветер — пусть он пройдет.
  
       Я был счастлив — хотя и во сне
       Я был счастлив — и мне нравится тема —
       Мечты! в их ярких красках жизни —
       Как в той мимолетной, призрачной, туманной борьбе
       О подобии реальности, которое открывает
       Безумному взору более прекрасные вещи
       О Рае и Любви — и все это наше!
       Чем знал юный Хоуп в свой самый солнечный час.
  
   {Из более ранней рукописи. Чем в книге — ПРИМ.ред.}
  OceanofPDF.com
  “В ЮНОСТИ я ЗНАЛ ОДНОГО”
  Как часто мы забываем о времени, когда остаемся одни
       Любуясь вселенским троном Природы;
       Ее леса, ее дебри, ее горы — интенсивный
       Ее ответ нашему разуму!
  Я
  
   В юности знал того, с кем Земля
   Находилась В тайном общении - как и он с ней,
       При дневном свете и в красоте с самого своего рождения:
   Чей пылкий, мерцающий факел жизни был зажжен
       От солнца и звезд, откуда он черпал
   страстный свет, такой, какой подходил его духу
       И все же этот дух знал - не в час
   своего собственного рвения, - какая у него сила.
  
  II
  
       Возможно, мой разум доведен
   до лихорадки лунным лучом, который висит над нами,
       Но я наполовину верю, что этот дикий свет таит в себе
   больше суверенитета, чем древние знания
       Когда-либо говорил - или это мысль,
   Невоплощенная сущность, и не более
       Что с оживляющим заклинанием проходит мимо нас,
   Как ночная роса на летней траве?
  
  III
  
       Проходим ли мы, когда, как расширяющийся взгляд
   На любимый объект - так и слеза на веко
       Начнется, который последнее время спал в апатии?
   И все же в этом нет необходимости—(этот объект) спрятался
       От нас в жизни-но обычной, которая лежит перед нами
           Каждый час перед нами—но тогда только предлагай
       Со странным звуком, похожим на лопнувшую струну арфы,
   нас будит - Это символ и жетон
  
   IV
  
       О том, что будет в других мирах — и даровано
   В красоте нашим Богом только им
       Которые в противном случае покинули бы жизнь и Небеса,
   Привлеченные страстью своего сердца и этим тоном,
       Тот высокий тон духа, который боролся
           Хотя и не с Верой - с благочестием, — чей престол
       С отчаянной энергией он побеждал;
   Нося свое собственное глубокое чувство, как корону.
  
   * Вопрос “пыл”? — РЕД.
  ПАЯЦЕМ.
  Я.
  
       Как должен быть прочитан погребальный обряд?
  Торжественная песня будет спета?
       Реквием по самой прекрасной умершей,
   Которая когда-либо умирала такой молодой?
  
   II.
  
       Ее друзья смотрят на нее,
   И на ее безвкусный гроб,
       И плачут! обесчестить слезой
   Мертвую красоту!
  
   III.
  
       Они любили ее за богатство —
   И ненавидели за гордыню —
       Но она росла слабой,
   И они любили ее за то, что она умерла.
  
   IV.
  
       Они говорят мне (в то время как они говорят
   О ее “дорогом бройдере”)
       Что мой голос слабеет—
   Что мне вообще не следует петь —
  
   В.
  
       Или что мой тон должен быть
   Подобен такой торжественной песне
       Так скорбно — так скорбно,
   Чтобы мертвые не почувствовали себя неправыми.
  
   VI.
  
       Но она ушла наверх,
   С юной Надеждой рядом,
       И я опьянен любовью
   К мертвой, которая моя невеста.—
  
   VII.
  
       О мертвом —мертвом, который лежит там,
   Весь надушенный,
       Со смертью в глазах,
   И жизнью в волосах.
  
   VIII.
  
       Так на гробу громко и долго
           Я наношу удар — шепот, разнесшийся
       По серым комнатам под мою песню,
   Будет аккомпанементом.
  
   IX.
  
       Ты умер в июне своей жизни —
   Но ты умер не слишком честно:
       Ты умер не слишком рано,
   И не со слишком спокойным видом.
  
  X.
  
      
   Твоя жизнь и любовь разорваны не только извергами на земле,
       Присоединиться к незапятнанному веселью
   большего, чем престолы на небесах —
  
   XII.
  
       Поэтому в честь тебя этой ночью
           Я не буду поднимать панихиду,
       Но унеси тебя в твоем полете,
   С Пааном старых дней.
  OceanofPDF.com
  Примечания
  30. По поводу “Стихотворений, написанных в юности” особых комментариев не требуется. Этот раздел включает фрагменты, напечатанные для первого тома 1827 года (который впоследствии был изъят), такие стихотворения из первого и второго опубликованных томов 1829 и 1831 годов, которые еще не были приведены в их исправленных версиях, и несколько других, собранных из различных источников. “Аль-Арааф” впервые появился с приставкой к нему сонета “К молчанию” в 1829 году и, по сути, сохранился в том виде, в каком был издан изначально. Однако в издании 1831 года это стихотворение, самое длинное из авторских, было представлено следующими двадцатью девятью строками, которые были опущены во всех последующих сборниках:
  АЛЬ-АРААФ
  
       Таинственная звезда!
       Ты был моей мечтой
       Всю долгую летнюю ночь —
       Теперь будь моей темой!
       У этого чистого ручья,
       О тебе я напишу;
       Тем временем издалека
       Омой меня в свете, я
  
       В твоем мире нет отбросов, как в нашем,
   Но есть вся красота - все цветы
       Которые перечисляют нашу любовь или украшают наши беседки
       В сказочных садах, где лежат
       Мечтательные девушки весь день;
       Пока серебряные ветры Черкесии
   затихают На фиолетовых ложах.
       Мало—о, “мало обитает в тебе”
        Подобно тому, что мы видим на земле:
       Взгляд красавицы здесь самый синий
       В самом лживом и неискреннем — На самом милом
       плывет воздух
       Самая грустная и торжественная нота—
  
       Если с тобой разбитые сердца,
       Радость так мирно уходит,
       Что ее эхо все еще живет,
       Как шорох в раковине.
       Ты! твое истинное горе
       - Это мягко падающий лист!
       Твое обрамление так свято
       Печаль - это не меланхолия.
  31. Самая ранняя версия “Тамерлана” была включена в запрещенный том 1827 года, но очень существенно отличается от опубликованной сейчас поэмы. Настоящий черновик, помимо бесчисленных словесных изменений и улучшений по сравнению с оригиналом, более тщательно проставлен пунктуацией и, поскольку в строках сделаны отступы, имеет более приятный внешний вид, по крайней мере, для глаз.
  32. “К Елене” впервые появилось в сборнике 1831 года, как и ”Долина волнений“ (как "Долина Ниш”), “Израфил” и одно или два других юношеских произведения. Стихотворение, озаглавленное “Романтика”, стало Предисловием к тому 1829 года, но с добавлением следующих строк:
  Последующие годы, слишком дикие для песен,
       Затем прокатились, как тропические штормы,
       Где сквозь яркие огни, которые летают
       Умирая в беспокойном небе,
       Обнаженный, сквозь расколотые громом просторы,
       Чернота общего Неба,
       Эта самая чернота все еще звенит
       Свет на серебряном крыле молнии.
  
       За то, что был праздным мальчиком Лэнг Сайном;
       Который читал Анакреона и пил вино,
       Я рано обнаружил, что рифмы анакреона
       Иногда были почти страстными —
       И по странной алхимии мозга
       Его удовольствия всегда оборачивались болью —
       От его наивности до дикого желания —
       От его остроумия до любви - от его вина до огня—
       И вот, будучи молодым и погрязшим в безрассудстве,
       Я влюбился в меланхолию,
  
       И нарушал свой земной покой
       И утихомиривал все в шутку —
       Я не мог любить, кроме как там, где Смерть
       Смешивал свое дыхание с дыханием Красавицы —
       Или Девственная Плева, Время и Судьба,
       Стояли между ней и мной.
  
  Но теперь в моей душе слишком много места —
       Ушли слава и мрак —
       Черное превратилось в серое,
       И все огни угасают.
  
  Мой глоток страсти был глубок —
       Я упивался, и мне сейчас бы поспать
       И после опьянения души
       Сменяет славу чаши
       Праздное стремление день и ночь
       Мечтать всю свою жизнь напролет.
  
       Но мечты — о тех, кто мечтает так же, как я,
       Стремящиеся, прокляты и умирают:
   И все же я должен поклясться, что имею в виду одиночество,
       Такими пронзительными нотами,
       Чтобы нарушить монотонность Времени,
       Пока еще мои пустые радость и горе
       Не имеют оттенка желтого листа —
       Почему бы не бесенку, который есть у седобородого,
       Он преградит мне путь своей тенью—
       И тогда седобородый посмотрит
       Попустительствуя моему соннику.
  OceanofPDF.com
  СОМНИТЕЛЬНЫЕ СТИХИ
  OceanofPDF.com
  ОДИН
  С самого детства я не был
       Таким, какими были другие — я не видел
       Как видели другие, я не смог привнести
       Свои страсти из общего источника—
       Из того же источника Я не черпал
   Свою печаль — Я не мог пробудиться
       Мое сердце радуется в том же тоне —
       И все, что я любил... Я любил один...
       Тогда — в моем детстве — на заре
       Из самой бурной жизни —был нарисован
       Из любой глубины добра и зла
       Тайна, которая все еще связывает меня —
       Из потока или фонтана—
       С красного утеса горы —
       От солнца, которое вращается вокруг меня
       В его осеннем золотистом оттенке —
       От молнии в небе
       Когда он пролетал мимо меня, пролетая мимо—
       От грома и бури —
       И облако, принявшее форму
   (Когда остальное Небо было голубым)
       Демона, на мой взгляд —
  {Это стихотворение больше не считается сомнительным, как это было в 1903 году. Была взята на себя смелость заменить книжную версию более ранней, возможно, более оригинальной рукописной версией — Прим.ред.}
  OceanofPDF.com
  АЙСЕДОРЕ
  Я
  
       Под увитым виноградом карнизом,
   Чьи тени падают перед
   дверью Твоего скромного коттеджа
       Под трепетными листьями сирени —
       В твоей белоснежной руке
   Пурпурные цветы, которые она несла..
       Прошлой ночью во снах я видел, как ты стоишь,
       Как царственные нимфы из Волшебной страны -
       Волшебница цветочной палочки,
   Прекраснейшая Айседора!
  
  II
  
       И когда я приказал сну,
   Овладевшему твоим духом, рассеяться,
   Твои фиалковые глаза обратились ко мне
       Перевернутый, казалось, переполненный
       Глубоким, невыразимым восторгом
           Безмятежности Любви;
       Твое классическое чело, белое, как лилии
       И бледное, как Императорская Ночь
       На своем троне, при свете звезд,
   Покорила тебе мою душу!
  
  III
  
       Ах, я всегда вижу
   Твои мечтательные, страстные глаза,
           Синий, как томное небо
  
       С золотой бахромой заката;
       Теперь твой образ становится удивительно ясным,
   И старые воспоминания
       Вздрагивают от своего долгого покоя
       Как тени на безмолвных снегах
       Когда внезапно дует ночной ветер
   Там, где застывает тихий лунный свет.
  
  IV
  
       Как музыка, слышимая во сне,
           Как звуки неизвестных арф,
   вечно улетающих птиц
       Слышны, как журчание ручьев
       Этот шепот в какой-нибудь лиственной лощине,
           Я слышу твой нежнейший тон,
       И Тишина приходит с ее заклинанием
       Подобно тому, что вертится у меня на языке,
       Трепеща во снах, Я говорю
   о Своей любви тебе одной!
  
  V
  
       В каждой долине слышно, Как она
   Переплывает с дерева на дерево,
   Менее красивая для меня,
       Музыка лучезарной птицы,
       Чем такие бесхитростные акценты, как твой,
   Чье эхо никогда не улетучивается!
       Ах! как я тоскую по твоему сладкому голосу:—
       Ибо произнесенное твоим милостивым голосом
   (Чародейка!) это грубое имя мое
  
   Кажется мелодией!
  OceanofPDF.com
  ДЕРЕВЕНСКАЯ УЛИЦА
  В этих стремительных, беспокойных тенях,
   Однажды я гулял вечером,
       Когда нежная, молчаливая девушка
   Шла во всей красе рядом со мной
       Она одна шла рядом со мной,
   Вся в красоте, как невеста.
  
       Бледно светила луна
   На росистых лугах вблизи;
   На серебристых тихих реках,
   На далеких и высоких горах
  , На озаренных звездами водах океана,
   Где усталые ветры умирают.
  
       Медленно, молча мы побрели
       Из открытой двери коттеджа,
       Под длинными ветвями вяза
       К склоняющейся мостовой;
       Под замшелой ивой
       И умирающий платан.
  
       С мириадами прекрасных звезд
       Весь вечер были видны небеса,
       Вокруг меня сияли лучезарные надежды,
       Как безмятежный свет звезд;
       Как мягкое полуночное великолепие
       Сияющей королевы Ночи.
  
       Слышно было, как листья вяза шептали
           Мирные, приятные мелодии,
       Как далекая негромкая музыка
           Неспокойных, прекрасных морей:
       В то время как ветры затихли в дремоте
   В благоухающих цветах и деревьях.
  
       Казалось, чудесная и непривычная красота
   все еще украшает все вокруг,
       Пока я рассказывал о своей любви в баснях
  Под ивами у ручья;
       Сохранило бы сердце невысказанную
   Любовь, которая была его самой редкой мечтой!
  
       Мы мгновенно унеслись прочь
   В призрачном сумеречном приливе,
       Она, молчаливая, презрительная девушка,
   спокойно идущая рядом со мной,
       Походкой безмятежной и величавой,
   Вся в красоте, вся в гордости.
  
       Рассеянно я шел рядом с ней.
   На землю были обращены мои взоры;
       Быстрый и проницательный взор пришел ко мне
           На меня накатывают воспоминания о прошлом,
   как осенний дождь
   На опавшие листья, холодные и быстрые.
  
       Под вязами мы расстались,
   У непритязательной двери коттеджа;
       Только одно короткое слово было произнесено,
   Никогда прежде не слетавшее с наших губ;
       И я одиноко зашагал прочь,
           С разбитым сердцем во веки веков.
  
       Медленно, молча я слонялся без дела,
           Домой, ночью, в одиночестве;
       Внезапная тоска сковала мой дух,
   Такой, какой моя юность никогда не знала;
       Дикое волнение, подобное тому, что приходит
  , Когда улетучивается первый ночной сон.
  
       Теперь листья вяза нашептывают мне
   Безумные, диссонирующие мелодии,
       И резкие мелодии, подобные теням
           Преследуй стонущие ивы,
       И платаны со смехом
   Издеваются надо мной в ночном бризе.
  
       Печален и бледен осенний лунный свет
           Сквозь вздыхающую листву струится;
       И каждое утро появляется полуночная тень,
   Тень моей печали;
       Стремись, о сердце, забыть своего идола!
   И, о душа, забудь свои сны!
  OceanofPDF.com
  ЛЕСНАЯ ГРЕЗЫ
  Говорят, что когда
       Руками мужчин
       Приручил этот первобытный лес,
       И седые деревья со стонами горя,
       Как воины, сраженные неизвестным врагом,
       Были покорены своей силой,
       Девственная Земля Мгновенно родила
       К источникам, которые никогда не текли
       Чтобы под солнцем Бежали ручейки,
       И повсюду цвели редкие цветы
       Бледная дикая роза благоухала во время шторма
       И королевская лилия , украшающая долину
   (Которую солнце и роса
       И ветры сватались),
       Вместе с тыквой и виноградом пышно разросся.
  
       Так что, когда в слезах
       Любовь долгих лет
       Пропадает, как снег,
       И тонкие нити его жизни
       Грубой несправедливостью мгновенной борьбы
       Ломаются от удара
       В сердце
   Рождается выскочка
       О котором оно теперь знает,
       И странные, сладкие сны,
       Как тихие ручьи
       Которые изливаются из новых фонтанов,
       С более ранним отливом
       Реки скользят
       Глубоко в сердце, чья надежда умерла —
       Гасящий огонь, его пепел скрывает,—
       Его пепел, из которого прорастет
       Сладкие цветы, скоро,
       Редкие и лучезарные цветы песни!
  OceanofPDF.com
  Примечания
  Из множества стихов, время от времени приписываемых перу Эдгара По и не включенных в число его известных произведений, строки, озаглавленные “Наедине”, больше всего заслуживают нашего внимания. Точные копии этой статьи находились во владении нынешнего редактора незадолго до ее публикации в “Журнале Скрибнера” за сентябрь 1875 года; но поскольку доказательств заявленного на нее авторства получено не было, он воздержался от публикации, как того требовали. Желаемые доказательства еще не представлены, и в настоящее время у нас нет ничего, кроме внутренних свидетельств, которыми мы могли бы руководствоваться. Утверждается, что “Alone” была написана По в альбоме балтиморской леди (миссис Болдерстоун?) 17 марта 1829 года, а факсимиле, приведенное в “Scribner's”, предположительно принадлежит его руке. Если каллиграфия принадлежит Эдгару По, то она отличается во всех существенных отношениях от множества известных нам образцов и сильно напоминает каллиграфию автора заголовка и датировки рукописи, которые, по признанию автора стихотворения, были добавлены недавно. Эти строки, однако, если и не принадлежат По, то являются наиболее удачным подражанием его ранним манерам, которые когда-либо публиковались, и, по мнению человека, обладающего достаточной квалификацией, “в целом не недостойны того происхождения, о котором говорится в них”.
  Когда Эдгар По был редактором "Бродвей Джорнэл”, в нем появились несколько строк “К Айседоре", которые, как и некоторые из его известных произведений, не имели подписи. Их сразу приписали По, и, чтобы удовлетворить спрашивающих, впоследствии появился редакционный абзац, в котором говорилось, что они были написаны "А. Идом-младшим”. Два предыдущих стихотворения появились в “Бродвей Джорнэл” за подписью ”А. М. Идэ", и тот, кто их написал, был также автором строк “Айседоре”. Несомненно, чтобы внести разнообразие, По тогда публиковал некоторые из своих известных произведений в своем журнале под псевдонимами, и поскольку никакие другие произведения не могут быть связаны с человеком, носящим имя “А. М. Идэ”, не исключено, что стихи, переиздаваемые сейчас в этом сборнике, могут быть автором “Ворона". Будучи опубликованным без его обычной тщательной правки, По, возможно, хотел скрыть свою поспешную работу под вымышленным именем. Эти три произведения включены в настоящий сборник, так что читатель может сам судить, на что претендует автор “Ворона”.
  *** ЗАВЕРШЕНИЕ ПРОЕКТА ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ГУТЕНБЕРГА "ПРОИЗВЕДЕНИЯ ЭДГАРА АЛЛЕНА ПО" ***
  Обновленные выпуски заменят предыдущие — старые выпуски будут переименованы.
  Создание произведений из печатных изданий, не защищенных законом США об авторском праве, означает, что никто не владеет авторскими правами Соединенных Штатов на эти произведения, поэтому Фонд (и вы!) Может копировать и распространять их в Соединенных Штатах без разрешения и без выплаты авторских отчислений. Особые правила, изложенные в Общих условиях использования, части настоящей лицензии, применяются к копированию и распространению электронных произведений Project Gutenberg™ для защиты концепции и товарного знака PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированным товарным знаком и не может быть использован при взимании платы за электронную книгу, за исключением соблюдения условий лицензии на товарный знак, включая выплату авторского вознаграждения за использование товарного знака Project Gutenberg. Если вы ничего не берете за копии этой электронной книги, соблюдение условий лицензии на товарный знак очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически для любых целей, таких как создание производных произведений, отчетов, перформансов и исследований. Электронные книги Project Gutenberg могут быть изменены, распечатаны и переданы другим пользователям - в Соединенных Штатах вы можете делать практически ВСЕ, ЧТО УГОДНО, с электронными книгами, не защищенными законом США об авторском праве. Распространение осуществляется на основании лицензии на товарный знак, особенно коммерческое распространение.
  НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ
   ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ PROJECT GUTENBERG
   ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИТЕ ЭТО ПЕРЕД РАСПРОСТРАНЕНИЕМ ИЛИ ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ЭТОЙ РАБОТЫ
  Чтобы защитить миссию Project Gutenberg ™ по содействию свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, каким-либо образом связанное со словосочетанием “Project Gutenberg”), вы соглашаетесь соблюдать все условия Полной лицензии Project Gutenberg ™, доступной с этим файлом или онлайн по адресу www.gutenberg.org/license .
  Раздел 1. Общие условия использования и распространения электронных произведений Project Gutenberg™
  1.A. Читая или используя любую часть этого электронного произведения Project Gutenberg ™, вы подтверждаете, что прочитали, поняли, согласны и принимаете все условия настоящего соглашения о лицензии и интеллектуальной собственности (товарный знак / авторское право). Если вы не согласны соблюдать все условия настоящего соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Project Gutenberg ™, находящиеся в вашем распоряжении. Если вы заплатили комиссию за получение копии электронного произведения Project Gutenberg™ или доступа к нему и вы не согласны соблюдать условия настоящего соглашения, вы можете получить возмещение от физического или юридического лица, которому вы заплатили комиссию, как указано в пункте 1.E.8.
  1.B. “Проект Гутенберг” является зарегистрированной торговой маркой. Он может быть использован в электронном произведении или каким-либо образом связан с ним только лицами, которые согласны соблюдать условия настоящего соглашения. Есть несколько вещей, которые вы можете выполнять с большинством электронных работ Project Gutenberg ™ даже без соблюдения полных условий настоящего соглашения. Смотрите пункт 1.C ниже. Вы можете многое сделать с Project Gutenberg ™ electronic works, если будете соблюдать условия настоящего соглашения и поможете сохранить бесплатный доступ к Project Gutenberg ™ electronic works в будущем. См. пункт 1.E ниже.
  1.C. Фонд литературного архива Project Gutenberg (“Фонд” или PGLAF) владеет авторскими правами на компиляцию электронных произведений Project Gutenberg™. Почти все отдельные работы из коллекции находятся в общественном достоянии в Соединенных Штатах. Если отдельное произведение не защищено законом об авторском праве в Соединенных Штатах и вы находитесь в Соединенных Штатах, мы не заявляем о праве запрещать вам копировать, распространять, исполнять, демонстрировать или создавать производные работы на основе этого произведения при условии удаления всех ссылок на Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы поддержите миссию Project Gutenberg ™ по продвижению свободного доступа к электронным произведениям путем свободного распространения произведений Project Gutenberg ™ в соответствии с условиями настоящего соглашения о сохранении названия Project Gutenberg ™, связанного с произведением. Вы можете легко соблюдать условия настоящего соглашения, сохранив эту работу в том же формате, что и прилагаемая к ней полная лицензия Project Gutenberg ™, когда вы бесплатно делитесь ею с другими.
  1.D. Законы об авторских правах места, где вы находитесь, также определяют, что вы можете делать с этой работой. Законы об авторских правах в большинстве стран находятся в состоянии постоянных изменений. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, ознакомьтесь с законами вашей страны в дополнение к условиям настоящего соглашения, прежде чем загружать, копировать, демонстрировать, исполнять, распространять или создавать производные работы на основе этого произведения или любой другой работы Project Gutenberg ™. Фонд не делает никаких заявлений относительно статуса авторских прав на какие-либо произведения в какой-либо стране, кроме Соединенных Штатов.
  1.E. Если вы не удалили все ссылки на Project Gutenberg:
  1.E.1. Следующее предложение с активными ссылками на полную лицензию Project Gutenberg ™ или другим прямым доступом к ней должно быть на видном месте всякий раз, когда осуществляется доступ к любой копии работы Project Gutenberg ™ (любой работы, на которой встречается фраза “Project Gutenberg” или с которой ассоциируется фраза “Project Gutenberg”), ее отображение, исполнение, просмотр, копирование или распространение:
  Эта электронная книга предназначена для использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других частей мира бесплатно и практически без каких-либо ограничений. Вы можете скопировать его, раздать или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg, прилагаемой к этой книге, или онлайн по адресу www.gutenberg.org. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, вам необходимо ознакомиться с законами страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.
  1.E.2. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg™ является производным от текстов, не защищенных законом США об авторском праве (не содержит уведомления, указывающего, что оно размещено с разрешения правообладателя), произведение может быть скопировано и распространено любому лицу в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов. Если вы распространяете или предоставляете доступ к произведению, с которым ассоциируется фраза “Project Gutenberg” или которая присутствует на произведении, вы должны либо выполнить требования пунктов 1.E.1-1.E.7, либо получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg™, как указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.
  1.E.3. Если индивидуальная электронная работа Project Gutenberg ™ размещена с разрешения правообладателя, ваше использование и распространение должны соответствовать обоим пунктам с 1.E.1 по 1.E.7 и любым дополнительным условиям, установленным правообладателем. Дополнительные условия будут связаны с лицензией Project Gutenberg™ для всех работ, размещенных с разрешения правообладателя, указанного в начале этой работы.
  1.E.4. Не отсоединяйте и не удаляйте полные условия лицензии Project Gutenberg ™ из этой работы или любых файлов, содержащих часть этой работы или любой другой работы, связанной с Project Gutenberg ™.
  1.E.5. Не копируйте, не демонстрируйте, не исполняйте, не распространяйте и не перепродавайте это электронное произведение или любую часть этого электронного произведения без видного отображения предложения, изложенного в пункте 1.E.1, с активными ссылками или немедленным доступом к полным условиям лицензии Project Gutenberg ™.
  1.E.6. Вы можете конвертировать и распространять эту работу в любой двоичной, сжатой, размеченной, непатентованной или запатентованной форме, включая любую текстовую обработку или гипертекстовую форму. Однако, если вы предоставляете доступ или распространяете копии работы Project Gutenberg™ в формате, отличном от “Plain Vanilla ASCII”, или другом формате, используемом в официальной версии, размещенной на официальном веб-сайте Project Gutenberg™ (www.gutenberg.org ), вы должны без каких-либо дополнительных затрат для пользователя предоставить копию, средства экспорта копии или получения копии по запросу произведения в его оригинальной “Простой ванильной ASCII” или другой форме. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg™, как указано в пункте 1.E.1.
  1.E.7. Не взимайте плату за доступ, просмотр, демонстрацию, исполнение, копирование или распространение любых работ Project Gutenberg ™, если вы не соблюдаете пункты 1.E.8 или 1.E.9.
  1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копии электронных произведений Project Gutenberg™, предоставление доступа к ним или их распространение при условии, что:
  • Вы платите роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной вами от использования работ Project Gutenberg ™, рассчитанной с использованием метода, который вы уже используете для расчета применимых налогов. Гонорар причитается владельцу товарного знака Project Gutenberg™, но он согласился пожертвовать авторские отчисления в соответствии с этим пунктом Фонду литературного архива Project Gutenberg. Выплаты роялти должны быть произведены в течение 60 дней после каждой даты, на которую вы готовите (или по закону обязаны готовить) свои периодические налоговые декларации. Выплаты роялти должны быть четко обозначены как таковые и направляться в Фонд литературного архива проекта “Гутенберг” по адресу, указанному в разделе 4 "Информация о пожертвованиях в Фонд литературного архива проекта "Гутенберг"".
  • Вы обеспечиваете полный возврат любых денежных средств, уплаченных пользователем, который уведомляет вас в письменной форме (или по электронной почте) в течение 30 дней с момента получения о том, что он / она не согласен с условиями полной лицензии Project Gutenberg ™. Вы должны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся на физическом носителе, и прекратить любое использование других копий Project Gutenberg™ works и любой доступ к ним.
  • Вы предоставляете, в соответствии с пунктом 1.F.3, полный возврат любых денежных средств, уплаченных за произведение или заменяющую копию, если дефект в электронном произведении будет обнаружен и о нем вам сообщат в течение 90 дней с момента получения произведения.
  • Вы соблюдаете все остальные условия настоящего соглашения о бесплатном распространении работ Project Gutenberg™.
  1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронное произведение Project Gutenberg™ или группу произведений на условиях, отличных от изложенных в настоящем соглашении, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего торговой маркой Project Gutenberg™. Свяжитесь с Фондом, как указано в разделе 3 ниже.
  1.Ф.
  1.F.1. Волонтеры и сотрудники Project Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, исследования авторских прав, расшифровки и корректуры произведений, не защищенных законодательством США об авторском праве, при создании коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носитель, на котором они могут храниться, могут содержать “Дефекты”, такие как, помимо прочего, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки транскрипции, нарушение авторских прав или другой интеллектуальной собственности, неисправный или поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые повреждают ваше оборудование или не могут быть прочитаны им.
  1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА УЩЕРБ - За исключением “Права на замену или возврат средств”, описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец товарного знака Project Gutenberg™ и любая другая сторона, распространяющая электронное произведение Project Gutenberg ™ в соответствии с настоящим соглашением, снимает с себя всякую ответственность перед вами за ущерб, издержки, включая судебные издержки. ВЫ СОГЛАШАЕТЕСЬ С ТЕМ, ЧТО У ВАС НЕТ СРЕДСТВ ПРАВОВОЙ ЗАЩИТЫ ОТ ХАЛАТНОСТИ, СТРОГОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, НАРУШЕНИЯ ГАРАНТИИ Или ДОГОВОРА, КРОМЕ ТЕХ, КОТОРЫЕ ПРЕДУСМОТРЕНЫ В ПУНКТЕ 1.F.3. ВЫ СОГЛАШАЕТЕСЬ С ТЕМ, ЧТО ФОНД, ВЛАДЕЛЕЦ ТОВАРНОГО ЗНАКА И ЛЮБОЙ ДИСТРИБЬЮТОР В СООТВЕТСТВИИ С НАСТОЯЩИМ СОГЛАШЕНИЕМ НЕ БУДУТ НЕСТИ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ПЕРЕД ВАМИ ЗА ФАКТИЧЕСКИЙ, ПРЯМОЙ, КОСВЕННЫЙ, КОСВЕННЫЙ, ШТРАФНОЙ Или СЛУЧАЙНЫЙ УЩЕРБ, ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫ УВЕДОМИТЕ О ВОЗМОЖНОСТИ ТАКОГО УЩЕРБА.
  1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ Или ВОЗВРАТ СРЕДСТВ - Если вы обнаружите дефект в этом электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат денег (если таковые имеются), которые вы заплатили за него, отправив письменное объяснение лицу, от которого вы получили произведение. Если вы получили работу на физическом носителе, вы должны вернуть носитель с вашим письменным объяснением. Физическое или юридическое лицо, предоставившее вам дефектную работу, может предоставить заменяющий экземпляр вместо возврата денег. Если вы получили работу в электронном виде, физическое или юридическое лицо, предоставившее ее вам, может предоставить вам вторую возможность получить работу в электронном виде вместо возврата денег. Если вторая копия также неисправна, вы можете потребовать возврата денег в письменной форме без дополнительных возможностей устранить проблему.
  1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, указанного в пункте 1.F.3, эта работа предоставляется вам "КАК ЕСТЬ", БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ДРУГИХ ГАРАНТИЙ ЛЮБОГО РОДА, ЯВНЫХ ИЛИ ПОДРАЗУМЕВАЕМЫХ, ВКЛЮЧАЯ, НО НЕ ОГРАНИЧИВАЯСЬ, ГАРАНТИЯМИ ТОВАРНОЙ ПРИГОДНОСТИ ИЛИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ ЛЮБЫХ ЦЕЛЕЙ.
  1.F.5. В некоторых штатах не допускается отказ от определенных подразумеваемых гарантий или исключение или ограничение определенных видов ущерба. Если какой-либо отказ от ответственности или ограничение, изложенные в настоящем соглашении, нарушают законодательство государства, применимого к настоящему соглашению, соглашение должно толковаться таким образом, чтобы сделать максимальный отказ от ответственности или ограничение допустимыми законодательством применимого государства. Недействительность или неисполнимость любого положения настоящего соглашения не отменяет остальные положения.
  1.F.6. ВОЗМЕЩЕНИЕ УБЫТКОВ - Вы соглашаетесь возместить убытки Фонду, владельцу товарного знака, любому агенту или сотруднику Фонда, любому лицу, предоставляющему копии электронных произведений Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, и любым волонтерам, связанным с производством, продвижением и распространением электронных произведений Project Gutenberg™, и освободить их от любой ответственности, издержек, включая судебные издержки, которые прямо или косвенно возникают в результате любого из следующих действий, которые вы совершаете или причиной которых вы являетесь: (a) распространение этого или любого произведения Project Gutenberg ™, (b) внесение изменений, дополнений или удалений к любой работе Project Gutenberg™ и (в) к любому дефекту, возникшему по вашей вине.
  Раздел 2. Информация о миссии Project Gutenberg™
  Project Gutenberg™ является синонимом бесплатного распространения электронных произведений в форматах, удобных для чтения на самых разных компьютерах, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые компьютеры. Он существует благодаря усилиям сотен волонтеров и пожертвованиям людей из всех слоев общества.
  Волонтеры и финансовая поддержка для оказания волонтерам необходимой помощи имеют решающее значение для достижения целей Project Gutenberg™ и обеспечения того, чтобы коллекция Project Gutenberg ™ оставалась в свободном доступе для грядущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива Project Gutenberg, чтобы обеспечить безопасное и постоянное будущее для Project Gutenberg™ и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде Project Gutenberg Literary Archive Foundation и о том, как ваши усилия и пожертвования могут помочь, смотрите Разделы 3 и 4 и информационную страницу Фонда по адресу www.gutenberg.org.
  Раздел 3. Информация о проекте Фонда литературного архива Гутенберга
  Фонд литературного архива Project Gutenberg Literary Archive Foundation - некоммерческая образовательная корпорация 501 (c) (3), организованная в соответствии с законодательством штата Миссисипи и освобожденная от уплаты налогов Налоговой службой. EIN Фонда или федеральный идентификационный номер налогоплательщика - 64-6221541. Взносы в Фонд литературного архива Project Gutenberg не облагаются налогом в полном объеме, разрешенном федеральными законами США и законами вашего штата.
  Офис Фонда расположен по адресу 809 North 1500 West, Солт-Лейк-Сити, UT 84116, (801) 596-1887. Контактные адреса электронной почты и актуальную контактную информацию можно найти на веб-сайте и официальной странице Фонда по адресу: www.gutenberg.org/contact
  Раздел 4. Информация о пожертвованиях в фонд литературного архива проекта "Гутенберг"
  Проект Gutenberg ™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований и не может выжить без них в выполнении своей миссии по увеличению числа произведений, находящихся в общественном достоянии и лицензированных, которые могут свободно распространяться в машиночитаемой форме, доступной для самого широкого спектра оборудования, включая устаревшее оборудование. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) особенно важны для сохранения статуса освобожденного от уплаты налогов в IRS.
  Фонд обязуется соблюдать законы, регулирующие благотворительную деятельность и благотворительные пожертвования во всех 50 штатах Соединенных Штатов. Требования соответствия не являются единообразными, и для выполнения этих требований требуются значительные усилия, много бумажной волокиты и большие сборы. Мы не запрашиваем пожертвования в местах, где мы не получили письменного подтверждения соответствия. Отправлять ПОЖЕРТВОВАНИЯ или определять статус соответствия для любого конкретного государственного визита www.gutenberg.org/donate.
  Хотя мы не можем запрашивать взносы от государств, где мы не выполнили требования к привлечению, мы не знаем запрета на принятие нежелательных пожертвований от доноров в таких государствах, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвовании.
  Международные пожертвования принимаются с благодарностью, но мы не можем делать никаких заявлений относительно налогового режима пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Одни только законы США ограничивают возможности нашего небольшого штата сотрудников.
  Пожалуйста, ознакомьтесь с веб-страницами проекта Gutenberg, чтобы узнать текущие способы пожертвований и адреса. Пожертвования принимаются несколькими другими способами, включая чеки, онлайн-платежи и пожертвования с помощью кредитных карт. Чтобы сделать пожертвование, пожалуйста, посетите: www.gutenberg.org/donate
  Раздел 5. Общая информация об электронных работах Project Gutenberg™
  Профессор Майкл С. Харт был создателем концепции Project Gutenberg™ - библиотеки электронных произведений, которой можно было свободно делиться с кем угодно. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги Project Gutenberg™, опираясь лишь на разрозненную сеть волонтеров.
  Электронные книги Project Gutenberg ™ часто создаются на основе нескольких печатных изданий, все из которых подтверждены как не защищенные авторским правом в США, если только не включено уведомление об авторских правах. Таким образом, мы не обязательно сохраняем электронные книги в соответствии с каким-либо конкретным бумажным изданием.
  Большинство людей начинают с нашего веб-сайта, на котором есть основная функция поиска по PG: www.gutenberg.org.
  Этот веб-сайт содержит информацию о Project Gutenberg ™, в том числе о том, как делать пожертвования в Фонд литературного архива Project Gutenberg, как помочь в создании наших новых электронных книг и как подписаться на нашу электронную рассылку новостей, чтобы узнавать о новых электронных книгах. OceanofPDF.com
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"