Саймак Клиффорд Д.
Произведения Клиффорда Д. Саймака. Том третий: «я плачу внутри и другие рассказы», ​​«шоссе вечности» и «проект Папа Римский»

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  Крышка
  Титульный лист
  Содержание
  Клиффорд Д. Саймак и город: Печать величия
  Нога. Forst.
  Врач Вселенной
  Больше никаких Шкур и Жира
  Условия трудоустройства
  Город
  Мираж
  Осенняя Земля
  Отец-основатель
  Придержи свой язык!
  Улица, Которой Там не Было
  Призрак модели Т
  Об авторе
  О редакторе
  Авторские права
  
  OceanofPDF.com
  
  КНИГИ О РАННИХ ПТАШКАХ
  СВЕЖИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ НА ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ, ДОСТАВЛЯЕМЫЕ ЕЖЕДНЕВНО
  ЛЮБИШЬ ЧИТАТЬ?
  ЛЮБИТЕ ОТЛИЧНЫЕ ПРОДАЖИ?
  ПОЛУЧАЙТЕ ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ На ЭЛЕКТРОННЫЕ КНИГИ-БЕСТСЕЛЛЕРЫ
  ДОСТАВЛЯЕТСЯ На ВАШ ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК КАЖДЫЙ ДЕНЬ!
  
  OceanofPDF.com
  
  Лучшая новостная рассылка Галактики
  Доставлена на Ваш почтовый ящик
  Раз в неделю получайте потрясающие рассказы в жанре фэнтези и научной фантастики.
  
  Посетите нас по адресу www.theportalist.com
  OceanofPDF.com
  
  OceanofPDF.com
  Призрак модели Т
  И другие Истории
  Полное собрание рассказов Клиффорда Д. Саймака, Том третий
  Введение Дэвида У. Виксона
  
  OceanofPDF.com
  Содержание
  Введение
  Нога. Forst.
  Врач Вселенной
  Больше никаких Шкур и Жира
  Условия трудоустройства
  Город
  Мираж
  Осенняя Земля
  Отец-основатель
  Придержи свой язык!
  Улица, Которой Там не Было
  Призрак модели Т
  Об авторе
  О редакторе
  OceanofPDF.com
  Клиффорд Д. Саймак и город: Печать величия
  “Все было бы по-другому, - думал он, - если бы мы могли остаться на Земле, потому что там у нас были бы нормальные человеческие контакты. Мы бы не думали так много и не предавались мрачным размышлениям; мы могли бы смыть вину со шкур других людей ”.
  —Клиффорд Д. Саймак, в “Шоу теней”
  В этом третьем томе собрания рассказов Клиффорда Д. Саймака вы найдете рассказ “Город”, перепечатанный в оригинальной журнальной версии.
  Если и есть какое-то произведение, благодаря которому Клиффорд Д. Саймак наиболее известен, то это книга "Город". Большинство людей называют City романом, но на самом деле это сборник из восьми коротких рассказов, объединенных промежуточными материалами, образующими произведение, которое функционирует как роман. И поскольку все эти восемь рассказов когда-то публиковались по отдельности, они включены как таковые в этот том.
  Пуристским поклонникам Саймака, возможно, будет приятно узнать, что в этом сборнике представлены оригинальные журнальные версии историй из города. Большинство из них были в той или иной степени изменены для книги, которая была собрана несколько лет спустя. Но в этом томе сохранены оригинальные версии, ранее недоступные.
  Так получилось, что более ранние рассказы не планировались как часть какого-либо сериала. “Дезертирство”, которое появляется как четвертый эпизод в Городе, на самом деле было написано раньше всех остальных: дневники Клиффа показывают, что он был продан Джону У. Кэмпбеллу-младшему (который опубликует рассказ в Astounding), до того, как ему был отправлен сам “Город”. Это подтверждает теорию о том, что “Дезертирство” было включено в сериал постфактум, чтобы послужить основой для следующего рассказа "Рай.
  Истории города в их скомпилированном виде демонстрируют переход Клиффорда Д. Саймака от ученичества к ремеслу писателя. Его собственные слова подтверждают этот переход: “С того времени, по большей части, я контролировал свои писательские усилия, а не барахтался, пытаясь найти себя как писателя”.
  Однако, добавил он, “мне еще многому предстояло научиться”. И позже, рассказывая о том времени, когда он полностью перечитал том “Города", он сказал: "Мне до боли хотелось переписать эти рассказы”. Но это, продолжил он, было нереалистично: “Желание переписать было внутренней реакцией — печалью из-за того, что в 40-е годы я не справлялся с писательской работой так хорошо, как мог бы сделать в 70-е. Однако я понял, что эти рассказы могли быть написаны только в 40-е годы, что в 70-е я был бы неспособен их написать. За прошедшие годы я, несомненно, стал лучшим писателем, но в процессе я кое-что потерял”.
  Таким образом, автора, написавшего версию “Города” в этом томе, можно охарактеризовать как другого человека и другого писателя, чем автора, который напишет свои более поздние произведения. Но я искренне надеюсь, что он все еще тот, кого вы хотели бы узнать.
  —Дэвид У. Виксон
  OceanofPDF.com
  Нога. Forst.
  Этот рассказ был первоначально опубликован в апрельском номере журнала Infinity Science Fiction за 1958 год; и разрозненные дневники Клиффа дают несколько лучшее представление о том, как развивалась история, чем это обычно бывает: прошло всего четыре дня с того момента (в мае 1957 года), когда он впервые упомянул, что работает над “Stamp story”, до того, как он назвал ее “Spore”, а затем, наконец, до использования имени “Leg.Forst”. Рассказ прошел для него быстро, что, как я подозреваю, произошло, по крайней мере частично, из-за его предмета. Клифф действительно прокомментировал, через несколько дней после того, как начал ее писать, что это была “Лучшая история, чем я думал”.
  И это очаровательная маленькая история. Но вы, обычный читатель, можете не до конца понять это — если только вы (как Клифф и как я) тоже не коллекционируете марки.
  Термин “Leg.Forst.” представляет собой искусную подделку термина, знакомого достаточно серьезным коллекционерам, которые потратили время на изучение различных каталогов и журналов по коллекционированию марок. И взгляды Клайда Пэкера на призвание, которые так озадачивали тех, кто с ним контактировал, были явно написаны кем-то, кто слишком хорошо знаком как с тем, как другие воспринимают коллекционеров (мнения, начинающиеся с легкого веселья и быстро ухудшающиеся), так и с тем, как коллекционеры отказываются поддаваться влиянию таких мнений. (В защиту Клиффа позвольте мне поспешно добавить, что он не был таким же глубоко увлеченным коллекционером марок, как Клайд Пэкер: Клифф, осознавая разницу, называл себя “накопителем марок”, а не “коллекционером марок".)
  —dww
  Когда пришло время почтальону приходить и уходить, старый Клайд Пэкер перестал работать над марками и пошел в ванную расчесать свои белоснежные волосы и бороду. Это было вечное беспокойство, но выхода из него не было. Он был уверен, что встретит кого-нибудь из своих соседей, спускающихся вниз и возвращающихся обратно, а они были очень любопытными. Он был уверен, что они говорили о нем; не то чтобы его это волновало, конечно. А вдова Фоше, жившая через холл, была худшей из них всех.
  Прежде чем выйти, он выдвинул ящик большого письменного стола посреди захламленной гостиной, на котором было навалено неописуемое количество мусора, и нашел крошечную коробочку от Унук эл Хей. Он достал из коробки щепотку листьев и засунул за щеку.
  Он на мгновение замер, все еще держа ящик открытым, и с полным удовлетворением ощутил вкус во рту — не совсем похожий ни на мяту, ни на виски, но с каким-то родственным им обоим вкусом и с каким-то другим привкусом, который полностью принадлежал ему самому. Это было совсем не похоже на то, что когда-либо пробовал другой мужчина, и он подозревал, что это может вызвать привыкание, хотя Пугалнаш никогда не сообщал ему об этом.
  Возможно, сказал он себе, даже если бы Паг попытался сообщить ему об этом, он не смог бы разобрать, потому что идея унукианина о том, как должен быть написан земной язык, и его грамматика были чудом, и поверить в нее мог только тот, кто пытался расшифровать одну из его цветистых заметок.
  Ящик, как он увидел, был почти пуст, и он понадеялся, что странная, преданная, почти задумчивая маленькая корреспондентка не подведет его и сейчас. Но, сказал он себе, нет причин полагать, что это произойдет; Пугалнаш за дюжину лет еще ни разу не подводил его. Регулярно, когда последняя была полностью готова, приходила еще одна крошечная коробочка с листьями, сопровождаемая дружеской запиской — и все они были франкированы новейшими марками Unuk.
  Ни днем раньше, ни днем позже, но точно в тот момент, когда был закончен последний лист. Как будто Пугалнаш мог знать с помощью какой-то формы разума, совершенно неизвестной Земле, когда у его друга на Земле закончился лист.
  Солидный тип, сказал себе Клайд Паккер. Естественно, не гуманоид, но очень солидный.
  И он в очередной раз задался вопросом, каким на самом деле может быть Паг. Он всегда думал о нем как о маленьком, но, конечно, понятия не имел, маленький он или большой и какую форму принимает его тело. Унук был одной из тех планет, куда землянину было невозможно попасть, и контакты и торговля с планетой осуществлялись, как и во многих других мирах, народом-посредником.
  И еще ему было интересно, что Паг делал с сигарами, которые он присылал ему в обмен на коробочки с листьями — ел их, курил, нюхал, заворачивал в них или втирал в волосы? Если, конечно, у него были волосы.
  Он покачал головой, закрыл дверь и вышел в холл, будучи вдвойне уверен, что дверь за ним заперта. Он не упустил бы случая, чтобы его соседи, особенно вдова Фоше, проникли в дом за его спиной.
  Холл был пуст, и он был рад этому. Он позвонил почти украдкой, вызывая лифт, надеясь, что удача улыбнется ему.
  Этого не произошло.
  По коридору шел сосед из соседнего подъезда. Он был из тех, кто шумит и кричит, и без всякого поощрения хлопал кого-нибудь по спине.
  - Доброе утро, Клайд! - радостно прокричал он издалека.
  “Доброе утро, мистер Мортон”, - ответил Паккер несколько ледяным тоном. Мортон не имел права называть его Клайдом. Никто никогда не называл его Клайдом, разве что иногда его племянник Антон Кемпер называл его дядей Клайдом, хотя в основном он называл его Дядей Дядей. А Тони, напомнил себе Пэкер, был никчемной фигурой — вечно замешанной в каких-нибудь замысловатых махинациях, всегда много болтающей, но ничем особо не примечательной. И, кроме того, Тони был жуликом — таким же жуликом, как кошка.
  Как я сам, подумал Паккер, в точности как я. Не такой, как большинство из них в наши дни, которые считались не более чем громко говорящими олухами.
  В мое время, сказал он себе с нежностью, я мог бы содрать с них шкуру, и они бы никогда об этом не узнали, пока я не содрал бы с них шкуры.
  “Как дела с марками сегодня утром?” крикнул Мортон, подходя и звучно хлопая Пакера по спине.
  “ Должен напомнить вам, мистер Мортон, что я не занимаюсь марками, ” резко ответил ему Паккер. “Я интересуюсь марками, и я нахожу это очень увлекательным, и я мог бы настоятельно рекомендовать это ...”
  “Но я имел в виду не только это”, - объяснил Мортон, несколько озадаченный. “Я не имел в виду, что вы торговали марками...”
  “На самом деле, да, ” сказал Паккер, “ в ограниченной степени. Но не как обычное дело и уж точно не как обычный бизнес. Есть и другие коллекционеры, которые знают о моих связях и иногда ищут меня ...
  “ Вот это штука! ” прогремел Мортон, снова дружески хлопнув его по спине. “Если у вас правильные связи, вы прекрасно ладите друг с другом. Это работает в любой сфере. Теперь возьмем, к примеру, мою...”
  Прибыл лифт и спас Пакера.
  В вестибюле он направился к стойке регистрации.
  “Доброе утро, мистер Паккер”, - сказал клерк, вручая ему несколько писем. “Для вас сумка, и она немного тяжеловата. Хочешь, я позову кого-нибудь помочь тебе с этим?
  “Нет, спасибо”, - сказал Паккер. “Я уверен, что справлюсь”.
  Продавец водрузил сумку на прилавок, Упаковщик схватил ее и бросил на пол. Она была довольно большой — весила, по его прикидкам, фунтов тридцать или около того, — а бирка, которую он увидел с трепетом предвкушения, была почти полностью покрыта марками такого высокого достоинства, что у него перехватило дыхание.
  Он взглянул на бирку и увидел, что его имя и адрес были напечатаны с болезненной точностью, как будто земной алфавит был чем-то совершенно непонятным отправителю. Обратный адрес представлял собой простую мешанину точек, крючков и тире, которые не имели никакого смысла, но казались чем-то знакомыми, хотя Пакер в данный момент не мог точно сказать, что это такое. Марки, как он увидел, были "Йота Канкри", и он видел такие марки только один раз за всю свою жизнь. Он стоял там, мысленно прикидывая, сколько они могут стоить.
  Он сунул письма под мышку и взял сумку. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал, и на мгновение он пожалел, что не позволил клерку найти кого-нибудь, кто бы перенес ее за него. Но он сказал, что понесет его, и не мог же он вернуться и сказать, что предпочел бы этого не делать. В конце концов, уверял он себя, он еще не такой старый и немощный.
  Он добрался до лифта, опустил сумку и встал лицом к решетке, ожидая клетку.
  Позади него раздался птичий голос, и он вздрогнул, потому что узнал голос — это была вдова Фоше.
  - Что вы, мистер Паккер, - восторженно воскликнула вдова, - как приятно видеть вас здесь.
  Он обернулся. Ничего другого не оставалось; он не мог просто стоять здесь, спиной к ней.
  “И так нагружен!” - посочувствовала вдова. “Вот, позвольте мне вам помочь”.
  Она выхватила у него письма.
  “Ну вот, - торжествующе сказала она, - бедняга, я могу это понести”.
  Он охотно задушил бы ее, но вместо этого улыбнулся. Это была несколько натянутая и довольно жуткая улыбка, но он сделал все, что мог.
  “Как мне повезло, ” сказал он ей, “ что ты оказалась рядом. Я бы никогда не справился”.
  Скрытый упрек не был услышан ею. Она продолжала выпаливать на него.
  “ Я собираюсь приготовить говяжий бульон на обед, ” сказала она, “ а я всегда готовлю слишком много. Могу я пригласить вас поделиться этим?”
  “Невозможно”, - сказал он ей в тревоге. “Мне очень жаль, но сегодня у меня напряженный день. У меня все это есть, ты видишь”. И он указал на почту, которую она держала, и на сумку, которую сжимал в руках. Он фыркнул на нее сквозь усы, как разъяренный морж, но она не обратила внимания.
  “ Как это, должно быть, волнующе и романтично, - выдохнула она, - получать все эти письма, сумки и бандероли со всей галактики. Из таких странных мест и так далеко. Когда-нибудь ты должен будешь объяснить мне, что такое коллекционирование почтовых марок.
  “Мадам, ” сказал он немного натянуто, - я работаю с марками более двадцати лет и только начинаю понимать, что это такое. Я бы не стал брать на себя смелость объяснять это кому-то другому”.
  Она продолжала бурлить.
  Черт побери, подумал он, неужели нет никакого способа утихомирить эту чертову женщину?
  Любопытная старая ведьма, сказал он себе, снова теребя свои бакенбарды. Следующие три дня она провела, бегая повсюду и рассказывая всем в здании о своей странной встрече с ним и о том, каким странным старым болваном он был. “Получаю все эти письма из всех этих чужих мест, “ говорила она, - а также сумки и бандероли. Только не говорите мне, что марки - это единственное, что его интересует. Дело не только в этом; вы можете поставить на это свой последний доллар ”.
  У его двери она неохотно вернула ему письма.
  “Ты не передумаешь насчет этого бульона?” - спросила она его. “Это больше, чем обычный бульон. Я горжусь им. Особый рецепт”.
  - Мне очень жаль, - сказал он.
  Он отпер дверь и начал открывать ее. Она осталась стоять там.
  “ Я бы хотел пригласить вас войти, ” сказал он ей, солгав как джентльмен, “ но я просто не могу. Это место немного расстроено”.
  Расстроен - это еще мягко сказано.
  Оказавшись в безопасности внутри, он пробрался между грудами альбомов, коробок, пакетов и кейсов для хранения, разбросанных повсюду.
  Наконец он добрался до стола и бросил сумку рядом с ним. Он пролистал письма, и одно было от Дахиба, другое - из системы Лираэн, третье - от Мафрида, а оставшееся представляло собой рекламу концерна с Марса.
  Он сел в массивное мягкое кресло за своим столом и оглядел комнату.
  Когда-нибудь ему придется все уладить, сказал он себе. Несомненно, там было много всякого хлама, который он мог просто выбросить, а остальное следовало упаковать в коробки и пометить, чтобы он мог наложить на это руки. Также было бы неплохо составить общий инвентарный список, чтобы у него было некоторое представление о том, что у него есть и сколько это может стоить.
  Хотя, подумал он, значение этого момента было не так уж велико.
  Вероятно, ему следовало бы специализироваться, подумал он. Так поступало большинство коллекционеров. Галактика была слишком велика, чтобы пытаться собрать все это. Даже пару тысяч лет назад, когда коллекционерам приходилось беспокоиться только о марках Земли, область уже тогда стала такой большой, громоздкой и настолько разбросанной, что специализация стала необходимостью.
  Но на чем будет специализироваться человек, если он решит ограничить свой интерес? Возможно, только на марках с одной конкретной планеты или одной конкретной системы? Возможно, только марки с определенного расстояния — скажем, с расстояния в пятьсот световых лет? Или, может быть, обложки? Коллекция обложек с почтовыми штемпелями и гашениями, демонстрирующих различные тонкости почтовой связи в глубинах космоса, от звезды к звезде, могла бы быть весьма интересной.
  И в этом—то и заключалась проблема - все это было так интересно. Человек может потратить на это три полных жизни и все равно не дойти до конца.
  За двадцать лет, сказал он себе, человек мог бы накопить много материала, если бы приложил все усилия. И он приложил все усилия; он усердно работал над этим и наслаждался каждой минутой и стал в определенных областях, как он с гордостью думал, своего рода экспертом. Время от времени он писал статьи для филателистической прессы, и не проходило и недели, чтобы какой-нибудь хорошо известный в этой области человек не заглядывал к нему поболтать или попросить помощи в решении сложной проблемы.
  В марках можно найти много удовлетворения, сказал он себе с извиняющимся самодовольством. Да, сэр, большое удовлетворение.
  Но простой сбор материала был лишь небольшой частью всего этого — своего рода отправной точкой. Важнее всех других аспектов были контакты, которые человек устанавливал. Ибо приходилось налаживать контакты, особенно в дальних уголках галактики. Если только человек не хотел полагаться на жалкую работу мошенников-дилеров, которые предлагали только то, что было легко достать, он должен был налаживать контакты. Контакты с другими коллекционерами, которые, возможно, захотят обменяться с одним из них марками. Контакты с одинокими мужчинами на уединенных аванпостах далеко на окраине, где с наибольшей вероятностью можно было найти действительно экзотический материал, и которые были бы готовы присмотреть за ним, сохранить и отправить кому-нибудь по реальной цене. С отдаленными учреждениями, которые создавали смеси и много рабочих мест в попытке пополнить скудный бюджет, за который проголосовали местные сообщества.
  В системе Енотовой Шкуры жил человек по имени Марш, которому в обмен на присланный материал не требовалось ничего, кроме последних музыкальных лент с Земли. И доблестный священник с миссионерской станции на бесплодном Агостроне, которому нужны были старые жестянки из-под табака и пустые бутылки, которые по весьма странной причине имели высокую ценность в этом перевернутом вверх дном мире. И среди многих других, как землян, так и инопланетян, всегда был Пугалнаш.
  Паккер покатал комок листа по языку, втягивая последние остатки его дразнящего вкуса.
  Если бы человек мог заключить сделку на крупную партию листа, подумал он, он мог бы сколотить на этом состояние. Упакованный небольшими порциями, как пачки жевательной резинки, он разошелся бы здесь, на Земле, как горячие пирожки. Он пытался обсудить эту тему с Пагом, но добился лишь того, что запутал и озадачил доброго унукианина, который по какой-то непостижимой причине не мог представить себе никакой торговли, выходящей за рамки простого обмена для удовлетворения личных потребностей торгующихся людей.
  Раздался звонок в дверь, и Паккер пошел открывать.
  Это был Тони Кемпер.
  - Привет, дядя Клайд, - беззаботно поздоровался Тони.
  Паккер неохотно придержал дверь.
  - Раз уж вы здесь, - сказал он, - то можете войти.
  Тони вошел и сдвинул шляпу на затылок. Он окинул квартиру оценивающим взглядом.
  “ Когда-нибудь, Дядек, “ сказал он, - тебе следует расчистить это место. Не понимаю, как ты это терпишь.
  “Я справляюсь с этим довольно хорошо”, - едко сообщил ему Паккер. “Когда-нибудь я немного приведу себя в порядок”.
  - Я бы на это надеялся, - сказал Тони.
  “Мой мальчик, ” сказал Паккер с оттенком гордости, - я думаю, что могу сказать, не опасаясь противоречия, что у меня одна из лучших коллекций марок, превзойдших звезду, которыми кто-либо может похвастаться. Когда–нибудь, когда я соберу их все в альбомы ...
  “ У тебя ничего не получится, Дядек. Это просто будет накапливаться. Это приходит быстрее, чем ты успеваешь разобраться.
  Он вытянул ногу и подтолкнул сумку, стоявшую рядом со столом.
  “Вот так”, - сказал он. “Это что-то новенькое, не так ли?”
  “Это только что поступило”, - признался Паккер. “Пока не удалось точно выяснить, откуда это”.
  “Что ж, это прекрасно”, - сказал Тони. “Продолжай веселиться. Ты переживешь нас всех”.
  “ Конечно, я так и сделаю, ” раздраженно сказал Паккер. - Чего ты хочешь?
  “ Ничего особенного, Дядек. Просто заскочил поздороваться и напомнить, что ты приедешь к Хадсону, чтобы провести с нами уик-энд. Энн настояла, чтобы я заскочил и подтолкнул тебя. Дети считали дни...
  - Я бы запомнил это, - солгал Паккер, который совершенно забыл об этом.
  “ Я мог бы заехать за тобой. В три часа дня?
  “ Нет, Тони, не беспокойся. Я поймаю такси. Я не мог уехать так рано. У меня есть дела.
  - Держу пари, что да, - сказал Тони.
  Он направился к двери.
  - Ты не забудешь, - предупредил он.
  “Нет, конечно, не буду”, - отрезал Паккер.
  “ Энн была бы очень зла, если бы ты это сделал. Она готовит все, что тебе нравится.
  Паккер что-то проворчал в ответ.
  -Ужин в семь, - весело сказал Тони.
  “ Конечно, Тони. Я буду там.
  “ Увидимся, Дядек, ” сказал Тони и ушел.
  Юный выскочка, сказал себе Паккер. Интересно, чем он сейчас занимается. Вечно готовит что-то новое, но никогда толком не разбирается в этом. Просто продолжает продвигаться вперед.
  Он заковылял обратно к столу.
  Похоже, он получит мои деньги, когда я умру, подумал он. То немногое, что у меня есть. Что ж, я одурачу его. Я потрачу их до последнего цента. Я сумею прожить для этого достаточно долго.
  Он сел, взял одно из писем, вскрыл его перочинным ножом и высыпал содержимое на единственное пустое место на столе перед собой.
  Он включил настольную лампу и придвинул ее поближе. Он склонился над марками.
  Довольно справедливый удел, подумал он. Вон тот, из Rho Geminorum XII, или это был XVI, был прекрасным образцом современной классики — разработанный с изяществом и воображением, выгравированный с любовью и точностью, нанесенный на бумагу высочайшего качества, отпечатанный с высочайшей технической точностью.
  Он поискал щипцы для марок, но не нашел их. Он открыл ящик стола и порылся в запутанном крысином гнезде, которое нашел внутри. Он опустился на четвереньки и пошарил под столом.
  Щипцов он не нашел.
  Он, пыхтя, вернулся в свое кресло и сердито уселся там.
  Вечно теряю щипцы, подумал он. Бьюсь об заклад, это двадцатая пара, которую я проиграл. Просто не могу уследить за ними, черт бы их побрал!
  В дверь позвонили.
  “Ну, заходи!” Паккер в гневе завопил.
  Вошел маленький человечек, похожий на мышь, и осторожно прикрыл за собой дверь. Он робко остановился у входа, вертя шляпу в руках.
  - Вы мистер Паккер, сэр?
  “Да, конечно”, - крикнул Паккер. “Кого вы ожидали здесь найти?”
  “ Итак, сэр, ” сказал мужчина, делая несколько осторожных шагов в комнату, “ я Джейсон Пикеринг. Возможно, вы слышали обо мне.
  “Пикеринг?” переспросил Паккер. “Пикеринг? О, конечно, я слышал о вас. Это ты специализируешься на ”Поларисе".
  “ Совершенно верно, ” признал Пикеринг, слегка смягчившись. – Я рад, что вы...
  “Вовсе нет”, - сказал Паккер, вставая, чтобы пожать ему руку. “Это для меня большая честь”.
  Он наклонился и смахнул со стула два альбома и три обувные коробки. Одна из обувных коробок опрокинулась, и из нее высыпалась горка марок.
  - Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Пикеринг, - величественно произнес Паккер.
  Пикеринг, слегка выпучив глаза, осторожно присел на краешек чисто выметенного стула.
  “ Боже мой, ” сказал он, окидывая взглядом беспорядок, заполнивший квартиру, “ кажется, у вас здесь много вещей. Однако, несомненно, вы можете наложить свои руки на все, что захотите”.
  “Ни за что”, - сказал Паккер, снова садясь. “Я понятия не имею, что у меня есть”.
  Пикеринг захихикал. - В таком случае, сэр, вас вполне могут ждать замечательные сюрпризы.
  “Я никогда ничему не удивляюсь”, - надменно заявил Паккер.
  “ Что ж, перейдем к делу, ” сказал Пикеринг. “ Я не хотел отнимать у вас время. Мне было интересно, возможно ли, что у вас есть Polaris 17b на обложке. Это довольно трудноуловимый номер, даже без обложки, и я не знаю ни одного экземпляра, который был бы привязан к обложке. Но кто-то сказал мне, что, возможно, у вас где-нибудь припрятан такой.
  “Дайте-ка мне подумать”, - сказал Паккер. Он откинулся на спинку стула и быстро пролистал в уме страницы каталога. И вдруг он получил ее — Polaris 17b — крошечную марку, почти карликовую, ярко-синюю с крошечной малиновой точкой в нижнем левом углу и узором в виде массы кружевных завитков.
  “ Да, ” сказал он, открывая глаза, “ думаю, у меня может быть один. Кажется, я припоминаю, много лет назад...
  Пикеринг наклонился вперед, едва дыша.
  - Ты хочешь сказать, что ты на самом деле ...
  “Я уверен, что это где-то здесь”, - сказал Паккер, неопределенно махнув рукой в сторону комнаты.
  “Если вы найдете его, - предложил Пикеринг, - я заплачу за него десять тысяч”.
  “ Полоска из пяти штук, ” сказал Паккер, “ насколько я помню. С Полярной Звезды VII на Бетельгейзе XIII через — Кажется, я не помню, через что именно.
  “Полоса из пяти штук!”
  “ Насколько я помню. Возможно, я ошибаюсь.
  “ Пятьдесят тысяч, ” сказал Пикеринг, чуть ли не с пеной у рта. - Пятьдесят тысяч, если вы их найдете.
  Паккер зевнул. - Всего за пятьдесят тысяч, мистер Пикеринг, я бы и смотреть не стал.
  - Тогда сотню.
  - Я мог бы подумать об этом.
  “ Вы начнете поиски прямо сейчас? У вас должна быть какая-то идея.
  “Мистер Пикеринг, мне потребовалось целых двадцать лет, чтобы собрать в кучу весь тот мусор, который вы видите, и у меня не слишком хорошая память. Я бы не имел ни малейшего представления, с чего начать.
  “ Назначайте свою цену, ” настаивал Пикеринг. - Сколько вы хотите за это?
  “ Если я найду его, ” сказал Паккер, “ я мог бы предложить четверть миллиона. То есть, если я его найду...
  - Ты посмотришь?
  “ Я не уверен. Возможно, когда-нибудь я наткнусь на это. Когда-нибудь мне придется здесь прибраться. Я буду за этим присматривать”.
  Пикеринг чопорно поднялся.
  - Ты шутишь надо мной, - сказал он.
  Паккер слабо махнул рукой: “Я никогда не шучу”, - сказал он.
  Пикеринг направился к двери.
  Паккер тяжело поднялся со стула.
  - Я тебя выпущу, - сказал он.
  “ Не обращай внимания. И тебе большое спасибо.
  Паккер откинулся на спинку стула и посмотрел вслед уходящему мужчине.
  Он сидел, пытаясь вспомнить, где могла быть спрятана обложка "Поларис". И в конце концов сдался. Это было так давно.
  Он поискал еще немного щипцов, но так и не нашел их.
  Утром ему первым делом нужно будет выйти и купить другую пару. Потом он вспомнил, что утром его здесь не будет. Он был бы на берегу Гудзонова залива, в летнем домике Тони.
  Черт возьми, подумал он, как это он умудрился потерять столько щипцов.
  Он долго сидел, позволяя себе погрузиться в некое подвешенное состояние, не совсем засыпая и еще не совсем проснувшись, и думал, довольно смутно и бессвязно, о многих любопытных вещах.
  Но в основном о клейких почтовых марках и о том, что из всех идей, экспортируемых Землей, идея использования почтовых марок прижилась быстрее всего и за последние две тысячи лет распространилась в дальние уголки галактики.
  Становится трудно, сказал он себе, следить за всеми марками, даже за планетами, которые выпускали марки. Благословенное время появлялись новые. Мужчина должен постоянно быть настороже, чтобы следить за всеми ними.
  Там были какие-то забавные марки, подумал он. Вроде тех, что от Менкалинена, которые использовали запахи для обозначения своей ценности. Не пятицентовые, не пятидолларовые и не стодолларовые марки, а одну марку, пахнущую чем-то вроде пастбищной розы, для местной почты, другую марку, пахнущую спелым старым сыром, для системной почты и еще одну марку с запахом, способным вырубить человека на расстоянии сорока шагов, для межзвездной службы.
  И проблемы Алжира, которые приобрели цвета, недоступные человеческому зрению, и, что хуже всего, с ценностями, основанными именно на этом изменении цвета. И этот знаменитый классический выпуск, выпущенный, разумеется, совершенно незаконно, леонидийскими пиратами, которые использовали вместо бумаги хорошо выделанные, тонко соскобленные шкуры человеческих жертв, попавших к ним в лапы.
  Он сидел, кивая, в кресле, слушая, как часы, спрятанные где-то за мусором в комнате, громко тикают в тишине.
  Это была хорошая жизнь, сказал он себе, очень удовлетворительная. Двадцать лет назад, когда Майра умерла и он продал свою долю в экспортной компании, он был готов свернуться калачиком и покончить со всем этим, готов списать свою жизнь со счетов как уже прожитую. Но сегодня, подумал он, он был поглощен марками больше, чем когда—либо в экспортном бизнесе, и это было благословением - вот что это было, благословение.
  Он сидел там и с нежностью думал о своих марках, которые спасли его из глубоких колодцев одиночества, вернули ему жизнь и почти сделали его снова молодым.
  А потом он заснул.
  Звонок в дверь разбудил его, и он, спотыкаясь, подошел к двери, протирая заспанные глаза.
  Вдова Фоше стояла в холле с маленьким чайником в руках. Она протянула его ему.
  “Я подумала, бедняге это понравится”, - сказала она. “Это немного говяжьего бульона, который я приготовила. И я всегда готовлю так много. Так трудно готовить для одного человека”.
  Паккер взял чайник.
  - Это было любезно с вашей стороны, - пробормотал он.
  Она пристально посмотрела на него.
  - Ты болен, - сказала она.
  Она шагнула в дверь, заставив его отступить назад, и протиснулась внутрь.
  “ Я не болен, - вяло запротестовал он. “ Я просто уснул, вот и все. Со мной все в порядке.
  Она протянула пухлую руку и коснулась его лба.
  “У тебя жар”, - заявила она. “Ты вся горишь”.
  “ Со мной все в порядке, ” проревел он. - Говорю тебе, я просто заснул, вот и все.
  Она повернулась и поспешила в комнату, пробираясь среди наваленного хлама. Наблюдая за ней, он подумал: Боже мой, наконец-то она попала в это место! Как я могу ее выгнать?
  “ Подойди сюда и сядь прямо, - приказала она ему. - Я не думаю, что у тебя есть термометр.
  Он сокрушенно покачал головой.
  “Никогда в этом не нуждался”, - сказал он. “Был здоров всю свою жизнь”.
  Она закричала, подпрыгнула, развернулась и неуклюжим галопом направилась к двери. Она споткнулась о груду коробок и упала ничком, затем с визгом вскочила на ноги и пулей вылетела за дверь.
  Паккер захлопнул за ней дверь и стоял, зачарованно глядя на чайник в своей руке. Несмотря на весь шум, он не пролил ни капли.
  Но что заставило Вдову ...
  Потом он увидел это — крошечную мышку, бегущую по полу.
  Он поднял чайник в торжественном приветствии.
  - Спасибо, друг мой, - сказал он.
  Он подошел к столу в столовой и нашел место, где можно поставить чайник.
  Мыши, подумал он. Бывали моменты, когда он подозревал, что они у него есть — обгрызенный сыр на кухонной полке, снующие по ночам объедки, — и он немного беспокоился о том, что они устроили гнезда в материалах, которыми он был завален по всему дому.
  Но у мышей есть и хорошая сторона, подумал он.
  Он посмотрел на часы, было почти пять часов, и у него был час или около того до того, как ему нужно было ловить такси, и теперь он понял, что каким-то образом умудрился пропустить обед. Поэтому он брал немного бульона и, пока готовил, просматривал материалы, которые были в пакете.
  Он убрал несколько коробок со стола и поставил их на пол, чтобы у него было немного места, чтобы высыпать содержимое сумки.
  Он сходил на кухню, взял ложку и попробовал бульон. Он оказался более чем вкусным. Она была еще теплой, и он не сомневался, что чайник может испортить отделку столешницы, но об этом можно было не беспокоиться.
  Он подтащил пакет к столу и озадачился странностью обратного адреса. Это был новый сценарий, который они начали использовать несколько лет назад в системе Bootis, и он был написан довольно сомнительным джентльменом, одной из звезд Cygnian, которая время от времени ценила ящик самого лучшего скотча.
  Пакер, взвешивая пакет, сделал мысленную пометку отправить ему, по крайней мере, два.
  Он открыл пакет, перевернул его, и на стол высыпалась гора обложек.
  Паккер швырнул пакет в угол и с довольным видом сел. Он отхлебнул бульона и начал медленно рыться в груде покрывал. Они были, в общем и целом, великолепны. Кто-то взял на себя труд попытаться разделить их в соответствии с системами их происхождения и разложил по маленьким пакетикам, удерживаемым на месте резиновыми лентами.
  Там была посылка из Расалхага, и еще одна от Челеба, и от Нунки, и от Каус Бореалис, и из многих других мест.
  И там была пачка других, которые он вообще не узнал. Это был довольно приличного размера пакет в двадцати пяти или тридцати обложках, и все конверты, как он увидел, были наклеены одинаковыми марками — маленькими желтыми человечками, на которых не было различимых пометок, — просто квадратики желтой бумаги, довольно толстые и шероховатые. Он провел большим пальцем по одному из них, и у него возникло ощущение, что он крошится, как будто бумага была мягкой и меловой и истиралась под давлением его большого пальца.
  Зачарованный, он вытащил один конверт из-под резинки и отбросил остальные в сторону.
  Он доковылял до своего стола, лихорадочно порылся в ящике и вернулся со стаканом. Он поднес его к марке и заглянул сквозь нее, и оказался прав — на марке не было никаких пометок. Это был простой желтый квадратик бумаги, довольно толстый и шероховатый, как будто состоящий из крошечных песчинок.
  Он выпрямился, отправил в рот ложку бульона и принялся лихорадочно листать страницы своего мысленного каталога, но так и не получил ни малейшей зацепки. Насколько он мог вспомнить, он никогда раньше не видел и не слышал об этой конкретной марке.
  Он осмотрел почтовые штемпели через подзорную трубу, и некоторые из них он смог узнать, а другие - нет, но это не имело значения, потому что он мог посмотреть их позже в одном из справочников по почтовым штемпелям и гашению. Однако у него сложилось отчетливое впечатление, что планета или планеты, на которых он родился, должны находиться в созвездии Весов, поскольку все почтовые штемпели, которые он мог распознать, были направлены в этом направлении.
  Он отставил стакан и полностью сосредоточился на бульоне, следя за своими бакенбардами. Бакенбарды, напомнил он себе, не оправдывают небрежного отношения к еде.
  В этот самый момент ложка в его руке повернулась, и часть бульона пролилась по его бороде, а часть - на стол, но большая часть попала на крышку с желтой маркой.
  Он вытащил из кармана носовой платок и попытался начисто вытереть обложку, но она не поддавалась. Конверт был мокрый, марка испорчена жиром, и он произнес несколько отборных ругательств, адресованных его неуклюжести.
  Затем он взял промокшую крышку за угол и поискал, пока не нашел мусорную корзину и не бросил крышку в нее.
  ГЛАВА II
  Он был рад вернуться с выходных в Гудзоновом заливе.
  Тони был дураком, подумал он, что вложил столько денег в такое шикарное заведение. Перспектив у него было не больше, чем у кролика, и его срочные сделки, казалось, всегда заканчивались неудачей, но он по-прежнему продолжал говорить громко и цеплялся за этот дорогой летний дом. Может быть, подумал Паккер, в наши дни так принято поступать; может быть, если бы ты смог обмануть кого-то, заставив думать, что ты большой, у тебя было бы больше шансов попасть во что-то большое. Может быть, так оно и было, но он не знал.
  Он остановился в вестибюле, чтобы забрать почту, надеясь, что там может быть посылка от ПугАлНаша. В волнении перед отъездом на выходные он забыл взять с собой коробку с листьями, и три дня без них произвели на него впечатление того, насколько он привык полагаться на них. Вспомнив, как истощались его запасы, он немного занервничал, подумав, что большего может и не последовать.
  Там была пачка писем, но не было коробки от Пага.
  И он мог бы знать, сказал он себе, что этого не произойдет, потому что шкатулка так и не появилась, пока он полностью не отключился. Поначалу, как он вспоминал, он задавался вопросом, каким пророческим прозрением Паг мог узнать, когда лист исчез, как он мог рассчитать время доставки, чтобы доставить его точно тогда, когда в нем возникнет необходимость. К этому времени он уже не думал об этом, потому что это была одна из тех невероятных вещей, о которых думать бесполезно.
  “Рад, что вы вернулись”, - весело сказал ему клерк. “Вы хорошо провели выходные, мистер Паккер?”
  - Терпимо, - ворчливо проворчал Паккер, направляясь к лифту.
  Прежде чем он добрался до нее, его задержал Элмер Лэнг, управляющий зданием.
  - Мистер Паккер, - заржал он, - я бы хотел с вами поговорить.
  - Что ж, продолжайте и говорите.
  - Это насчет мышей, мистер Паккер.
  - Какие мыши? - спросил я.
  “ Миссис Фоше сказала мне, что в вашей квартире мыши.
  Паккер выпрямился во весь свой довольно коренастый рост.
  “Это твои мыши, Лэнг”, - сказал он. “Избавься от них”.
  Лэнг заломил руки. “ Но как я могу, мистер Паккер? Вы так содержите свое заведение. Весь этот мусор там. Ты должен это убрать”.
  “ Да будет вам известно, сэр, что этот мусор, вероятно, является одной из самых уникальных коллекций марок во всей галактике. Я немного отстал в том, чтобы держать себя в руках, это правда, но я не позволю тебе называть это мусором.
  - Я мог бы попросить Майлза, смотрителя, помочь вам с этим разобраться.
  “ Говорю вам, сэр, - сказал Паккер, - единственный, кто мог бы мне помочь, - это специалист по филателии. Ваш смотритель случайно не ...
  “ Но, мистер Паккер, ” взмолился Лэнг, “ вся эта бумага и все эти коробки - места их гнездования. Я ничего не могу поделать с мышами, пока не проникну туда и не уберу часть их ”.
  “ Убрано! ” взорвался Паккер. “ Вы понимаете, сэр, о чем вы говорите? Где-то в этом огромном запасе материалов спрятано некое прикрытие — для вас, сэр, конверт с марками и штемпелями, — за которое мне предложили четверть миллиона долларов, если я когда-нибудь его найду. И это лишь небольшая часть всего материала, который у меня есть. Я спрашиваю тебя, Лэнг, это тот материал, который ты убираешь?”
  “ Но, мистер Паккер, я не могу позволить этому продолжаться. Я должен настаивать...
  Прибыл лифт, и Паккер надменно вошел в него, оставив менеджера стоять в вестибюле, заламывая ему руки.
  Паккер покосился на оператора, подкручивая усы.
  “Назойливая, - сказал он.
  - Что это было, сэр? - спросил я.
  “ Миссис Фоше, дружище. Она любительница совать нос в чужие дела.
  - Я полагаю, - рассудительно сказал оператор, - что вы, возможно, совершенно правы.
  Паккер надеялся, что коридор будет пуст, и так оно и было. Он отпер дверь и шагнул внутрь.
  Булькающий звук остановил его на полпути.
  Он стоял и слушал, не веря своим ушам, просто немного испуганный.
  Булькающий звук продолжался и продолжался.
  Он осторожно шагнул в комнату и тут же увидел это.
  Корзина для мусора рядом со столом была полна пузырящегося желтого вещества, которое в нескольких местах потекло по стенкам и образовало лужи на полу.
  Паккер крался к корзине, наполовину готовый развернуться и убежать.
  Но ничего не произошло. Желтизна в корзинке просто продолжала пузыриться.
  Это было довольно густое и клейкое месиво, а не пена, и бульканье было не более чем шумом, который оно производило, потому что в строгом смысле этого слова, как он увидел, оно не пузырилось.
  Паккер бочком подошел ближе и протянул руку к корзине. Она не огрызнулась на него. Она не обратила на него никакого внимания.
  Он потыкал в него пальцем, и вещество оказалось довольно твердым и слегка теплым, и у него создалось отчетливое впечатление, что оно живое.
  И тут же он вспомнил о пропитанной бульоном крышке, которую бросил в корзину. В том, что он подумал об этом, не было ничего необычного, потому что желтый цвет напитка в корзинке в точности соответствовал цвету марки на обложке,
  Он обошел стол и бросил почту, которую забрал в вестибюле. Он тяжело опустился в массивное офисное кресло.
  Итак, марка ожила, подумал он, и это, конечно, было странно. Но, возможно, не более странно, чем свойства многих других марок, поскольку, хотя Земля экспортировала идею их использования, развился ряд своеобразных адаптаций этой идеи.
  А теперь, подумал он немного вяло, мне нужно убрать отсюда этот беспорядок в корзине, пока не ворвался Лэнг.
  Он немного беспокоился из-за того, что сказал Лэнг об уборке этого места, и это его слегка разозлило, потому что он заплатил хорошие деньги за эти раскопки, причем заплатил сразу вперед, и его это никогда не беспокоило. И кроме того, он проработал здесь двадцать лет, и Лэнг должен это учитывать.
  Наконец он поднялся со стула и неуклюже обошел стол. Он наклонился и схватил корзину для мусора, стараясь не попадать в те места, где желтая слизь стекала по стенкам, Он попытался поднять ее, но корзина не сдвинулась с места. Он потянул так сильно, как только мог, и корзина осталась точно там, где была. Он выпрямился и прицелился в нее ногой, но корзина не сдвинулась с места.
  Он стоял в стороне и свирепо смотрел на это, ощетинив усы. Как будто у него не было всех проблем, в которых он нуждался, без этой сделки с корзиной! Так или иначе, ему нужно было привести квартиру в порядок и избавиться от мышей, он должен был искать чехол для "Поларис". И он потерял или затерялся со своими щипцами, и ему придется тратить время на то, чтобы сходить за другой парой.
  Но прежде всего ему нужно было бы убрать отсюда эту корзину. Каким-то образом она прилипла к полу — возможно, часть желтой слизи попала под ее край и высохла. Может быть, если бы у него была защелка или какой-нибудь рычаг, который он мог бы просунуть под нее, он смог бы высвободить ее.
  Из корзины на него с веселым бульканьем посыпалось желтое вещество.
  Он нахлобучил шляпу на голову, вышел, хлопнул и запер за собой дверь.
  Был погожий летний день, и он немного походил, пытаясь прокрутить в голове свои многочисленные проблемы, но, о чем бы он ни думал, он всегда возвращался к корзине, до краев наполненной желтым месивом, и знал, что никогда не сможет приступить ни к одному из других дел, пока не избавится от него.
  Поэтому он отыскал хозяйственный магазин, купил приличных размеров батончик и направился обратно в многоквартирный дом. Он знал, что перекладина может немного пометить пол, но если бы ему удалось просунуть перекладину такого размера под край корзины, он был уверен, что смог бы ее высвободить.
  В вестибюле на него обрушился Лэнг.
  “Мистер Паккер, - строго сказал он, - куда вы направляетесь с этим батончиком?”
  - Я пошел и купил его, чтобы истреблять мышей.
  – Но, мистер Паккер...
  - Ты хочешь избавиться от этих мышей, не так ли?
  - Ну, конечно, знаю.
  “Это отчаянная ситуация, - серьезно сказал ему Паккер, - и она может потребовать самых отчаянных мер”.
  -Но этот бар! - воскликнул я.
  “Я проявлю максимальную осмотрительность”, - пообещал ему Паккер. “Я нанесу им легкий удар”.
  Он поднялся на лифте со штангой. Вид растерянности Лэнга заставил его почувствовать себя немного лучше, и он ухитрился насвистеть обрывок мелодии, пока шел по коридору.
  Пока он возился с ключом, он услышал шорох, доносившийся из-за двери, и почувствовал, как по телу пробежал холодок, потому что шорохи были крадущимися и звучали зловеще.
  Боже милостивый, подумал он, не может же там быть столько мышей!
  Он покрепче ухватился за засов, отпер дверь и распахнул ее настежь.
  Внутри помещения царил настоящий бумажный шторм.
  Он быстро вошел и захлопнул за собой дверь, чтобы не дать газете вылететь в коридор.
  Должно быть, он оставил окно открытым, подумал он. Но он знал, что не оставил, а даже если бы и оставил, снаружи было тихо. Не было ни малейшего дуновения ветерка.
  И то, что происходило внутри квартиры, было больше, чем просто легкий ветерок.
  Он стоял, прислонившись спиной к двери, и наблюдал за происходящим, после чего переложил хватку на перекладину, чтобы она получилась лучше.
  Квартира наполнилась градом летящей бумаги, шквалом пакетов и снежной бурей танцующих марок. На полу стояли открытые коробки, и бумага, марки и пакеты сыпались вниз и складывались в них, а вдоль стены стояли другие коробки, очень аккуратно сложенные — и это было совершенно неправильно, потому что в этом месте не было ничего опрятного, когда он покидал его менее двух часов назад.
  Но даже пока он наблюдал, активность ослабла. По воздуху летало меньше вещей, и некоторые коробки были закрыты невидимыми руками, а затем улетели сами по себе, чтобы сложиться вместе с другими коробками.
  Полтергейсты! "- подумал он в ужасе, его разум лихорадочно перебирал все, о чем он когда-либо думал, читал или слышал, чтобы ухватиться за какое-то объяснение.
  Затем все было кончено.
  По воздуху ничего не летало. Все коробки были сложены. Все было неподвижно.
  Паккер вышел в комнату и уставился на него с отвисшей от изумления челюстью.
  Письменный стол и столики сияли. Шторы висели ровно и чисто. Ковровое покрытие выглядело так, словно было новым. Стулья, маленькие столики, лампы и другие вещи, давно забытые, похороненные все эти годы под накоплениями его коллекции, стояли раскрытыми и сияли — вытертые, вычищенные и отполированные.
  И посреди всего этого праведного порядка стояла мусорная корзина, радостно булькая.
  Паккер бросил стойку и направился к столу.
  Перед ним распахнулось окно, он услышал свист, и решетка пролетела мимо него, отлетев к окну. Она вылетела в окно и рассекла листву дерева, затем окно закрылось, и он потерял ее из виду.
  Паккер снял шляпу и бросил ее на стол.
  Тут же его шляпа поднялась со стола и полетела к двери шкафа. Дверца шкафа распахнулась, и шляпа нырнула внутрь. Дверь за ним мягко закрылась.
  Паккер пригладил бакенбарды, достал носовой платок и вытер блестящий лоб.
  “Странные дела творятся”, - сказал он себе.
  Медленно, осторожно он проверил помещение. Все коробки были сложены вдоль одной стены, по три в глубину, от пола до потолка. Вдоль другой стены стояли три картотечных шкафа, и он протер глаза, потому что забыл, что их там три — в течение многих лет он думал, что у него их всего два. И все остальное помещение было опрятным и чистым, и оно буквально блестело.
  Он ходил из комнаты в комнату, и везде было одно и то же.
  На кухне все кастрюли и сковородки были на своих местах, а посуда аккуратно сложена в шкафу. Плита и холодильник были чисто вытерты, грязной посуды не было, и это было немного удивительно, потому что он был уверен, что она была. Чайник миссис Фоше, из которого вылили бульон и натерли до блеска, стоял на кухонном столе.
  Он вернулся к столу, на котором ничего не было, за исключением нескольких предметов, разложенных как бы для его внимания:
  Десять дохлых мышей.
  Восемь пар щипцов для штамповки.
  Пакет в обложке со странными желтыми марками.
  Две — не одна, а целых две обложки, на одной из которых изображена полоса из четырех, а на другой — полоса из пяти полос Polaris 17b.
  Паккер тяжело опустился на стул и уставился на предметы на столе.
  Как же, спрашивал он себя, — как же это получилось? Что происходит?
  Он выглянул из-за края стола на пузырящуюся корзину, и ему показалось, что она смеется над ним.
  Это, сказал он себе, должно быть из—за корзины - или, скорее, из-за вещей в корзине. Больше ничего не менялось, никаких дополнительных факторов не добавлялось. Единственной новой вещью в квартире была корзина с желтым гуком.
  Он взял пачку обложек с приклеенными желтыми марками и открыл ящик стола, чтобы достать стакан. Выдвижной ящик был устроен с поразительной аккуратностью, и в нем в ряд стояли пять бокалов. Он выбрал самый крепкий.
  Под стеклом поверхность марок превратилась в поле, состоящее из крошечных шарикообразных частиц, в отличие от песчинок, которые были видны на более слабом стекле, которое он использовал раньше.
  Он склонился над столом, не отрывая взгляда от стекла, и знал, что то, на что он смотрит, - споры.
  Замурованные, безжизненные, они все еще несли в себе жизнь, и именно это здесь и произошло. Он пролил бульон на марку, и споры ожили — странное инопланетное сообщество жизни, поселившееся в корзинке.
  Он поставил стакан обратно в ящик и встал. Он осторожно собрал мертвых мышей за хвосты. Он отнес их к шахте мусоросжигательной печи и оставил там.
  Он пересек комнату, подошел к книжным шкафам, книги были расставлены по порядку, и вот, наконец, книги, которые он потерял много лет назад и за которыми охотился с тех пор. Там были длинные ряды каталогов марок, набор справочников по галактическим гашениям, огромный список почтовых штемпелей, путеводители по галактике, длинный ряд словарей странных языков, незаменимых при идентификации марок инопланетян, и ряд технических работ по филателистической тематике.
  От книжного шкафа он перешел к сваленным в кучу коробкам. Одну из них он снял. Он был заполнен обложками, перламутровыми конвертами с разрозненными марками, листами, блоками и полосками. Он жадно рылся в содержимом, с растущим в нем удивлением.
  Все марки, все обложки были из системы Тубан.
  Он закрыл коробку и наклонился, чтобы поднять ее. Она не стала его дожидаться. Она поднялась сама и встала на место.
  Он просмотрел еще три коробки. В одной были материалы исключительно с Корефороса, в другой - с Антареса, а в третьей - с Дшуббы. Мало того, что мусор был подобран, упакован и сложен в определенном порядке, но и сам материал был грубо классифицирован!
  Он вернулся к креслу и сел, чувствуя некоторую слабость. Он подумал, что это слишком тяжело для мужчины.
  Споры питались бульоном и ожили, а внутри корзины находилась инопланетная форма жизни или сообщество форм жизни. И они обладали страстью к порядку, рвением к работе и способностью направлять это рвение в полезное русло.
  И более того, вещи в корзине делали то, что хотел человек.
  Он навел порядок в квартире, классифицировал марки и обложки, уничтожил мышей, нашел обложки Polaris и пропавшие щипцы.
  И как оно узнало, что он хочет, чтобы все это было сделано? Возможно, прочитало его мысли?
  Он вздрогнул при этой мысли, но факт оставался фактом: она абсолютно ничего не делала, только весело пузырилась, пока он не вернулся. Оно ничего не сделало, возможно, потому, что не знало, что делать, — пока он каким-то образом не сказал ему, что делать. Ибо как только он вернулся, оно сообразило, что нужно делать, и сделало это.
  В дверь позвонили, и он встал, чтобы ответить.
  Это был Тони.
  “ Привет, Дядек, ” сказал он. - Ты забыла свою пижаму, и я принес ее обратно. Ты оставила их на кровати и забыла упаковать.
  Он протянул пакет и только тогда увидел комнату.
  “ Дядек! ” заорал он. “ Что случилось? Ты тут прибрался!
  Паккер в замешательстве покачал головой. - Кое-что забавное, Тони.
  Тони вошел и с восхищением и изумлением огляделся по сторонам.
  “Ты отлично поработал”, - сказал он.
  - Я этого не делал, Тони.
  “ А, понятно. Ты нанял кого-то, чтобы сделать это, пока был у нас.
  “Нет, не это. Это было сделано сегодня утром. Это было сделано этим!”
  Он указал на корзину.
  “ Ты сумасшедший, Дядек, ” твердо сказал Тони. - У тебя крыша поехала.
  “Может и так”, - сказал Паккер. “Но корзина сделала свое дело”.
  Тони осторожно обошел корзину. Он наклонился и ткнул в желтую массу оттопыренным пальцем.
  “На ощупь как тесто”, - объявил он.
  Он выпрямился и посмотрел на Паккера.
  “ Ты не шутишь? - спросил он.
  “Я не знаю, что это такое”, - сказал Паккер. “Я не знаю, почему и как это произошло, но я говорю вам правду”.
  - Дядя, - сказал Тони, - возможно, у нас здесь что-то есть!
  - В этом нет никаких сомнений.
  “Нет, я не это имею в виду. Возможно, это самое важное событие в моей жизни. Вы говорите, это барахло действительно вам подойдет?
  “Так или иначе”, - сказал Паккер. “Я не знаю, как он это делает. В нем есть чувство порядка, и он выполняет ту работу, которую вы хотите. Кажется, он понимает вас — он предвидит все, что вы хотите сделать. Возможно, это мозг с огромными пси-способностями. Как -то вечером я рассматривал обложку и увидел эту желтую марку ... ”
  Паккер быстро рассказал ему, что произошло.
  Тони задумчиво слушал, потянув себя за подбородок.
  “ Ну, ладно, Дядек, - сказал он, “ мы поняли. Мы не знаем, что это и как это работает, но давайте приведем в порядок наши мысли. Просто представьте ведро с этим веществом, стоящее в офисе — огромном, переполненном людьми офисе. Это обеспечило бы такую эффективность, какой вы никогда раньше не видели. Это позволило бы подшивать все бумаги, вести бухгалтерию в порядке и поддерживать весь бизнес в строгом актуальном состоянии. Больше никогда ничего не было бы потеряно. Все было бы там, где должно быть, и могло быть найдено за секунду. Когда боссу или кому-то еще понадобится определенный файл — бинго! Он был бы у него на столе. Да ведь офис с одним из этих маленьких ведерков мог бы избавиться от всех своих картотекистов. Публичная библиотека могла бы эффективно работать вообще без какого-либо персонала. Но это было бы в офисах крупного бизнеса — в страховых фирмах, промышленных концернах и транспортных компаниях, — где это стоило бы больше всего ”.
  Паккер покачал головой, немного сбитый с толку. “Возможно, все будет в порядке, Тони. Возможно, все сработает так, как ты говоришь. Но кто тебе поверит? Кто бы обратил внимание? Это просто слишком фантастично. Они бы посмеялись над тобой”.
  “Предоставьте все это мне”, - сказал Тони. “Это моя часть бизнеса. Вот тут-то я и вступаю в игру”.
  “О, - сказал Паккер, - значит, теперь мы в деле”.
  “У меня есть друг, ” сказал Тони, у которого всегда были друзья, “ который позволил бы мне попробовать это. Мы могли бы поставить ведро с этой дрянью в его офис и посмотреть, что из этого получится ”.
  Он огляделся по сторонам, внезапно став деловым.
  - Дядек, у тебя есть ведро?
  “ На кухне. Ты бы там что-нибудь нашел.
  “ И говяжий бульон. Это был говяжий бульон, не так ли?
  Паккер кивнул. - Кажется, у меня есть банка.
  Тони встал и почесал в затылке. “ Теперь давай разберемся с этим, Дядек. Чего мы хотим, так это надежного источника поставок”.
  “ У меня есть другие обложки. На всех них есть марки. Мы могли бы выпустить новую партию с одной из них.
  Тони нетерпеливо махнул рукой. “ Нет, так не пойдет. Это наши запасы. Мы надежно запираем их на случай непредвиденных обстоятельств. У меня есть предчувствие, что мы можем выращивать ведро за ведром этого продукта из того, что у нас есть прямо здесь. Возьмите горсть этого продукта и дайте ему порцию бульона ...”
  – Но откуда ты знаешь ...
  - Дядя, - сказал Тони, - тебе не кажется немного забавным, что у тебя было точное количество спор в одной марке и нужное количество бульона, чтобы вырастить полную корзину?
  “Ну, конечно, но...”
  “ Послушай, эта штука разумна. Она знает, что делает. Она устанавливает для себя правила, по которым нужно жить. У него есть чувство порядка, и оно живет по порядку. Итак, вы даете ему корзину для мусора, и он живет в пределах этой корзины. Он становится как раз на уровне верха; по бокам немного стекает, чтобы корзина плотно прилегала к полу. И это все. Он не стекает. Он не заполняет комнату. В этом есть определенная дисциплина”.
  – Что ж, может быть, вы и правы, но это все равно не дает ответа на вопрос...
  “ Секундочку, Дядек. Смотри сюда.
  Тони запустил руку в корзину и вытащил оттуда кусок споровой поросли, оторванный от родительского тела.
  - Теперь следи за корзиной, Дядек, - сказал он.
  Они наблюдали. Споры быстро разрастались и заполняли пространство, где только что был вырванный кусок. Корзина снова была очень аккуратно наполнена.
  “Вы понимаете, что я имею в виду?” - сказал Тони. “Если дать ему больше места для жизни, он вырастет. Все, что нам нужно сделать, это подкормить его, чтобы он мог. И мы дадим ему гостиную. Мы дадим ему много ведер, чтобы он мог расти сколько душе угодно и...
  “Черт возьми, Тони, ты меня выслушаешь? Я пытался спросить тебя, что мы собираемся делать, чтобы он не приклеился к полу. Если мы запустим следующую партию этого продукта, он зацементирует свое ведро, или корзину, или что бы там ни было, в полу точно так же, как это было в первой партии ”.
  “Я рад, что ты заговорил об этом”, - сказал Тони. “Я точно знаю, что делать. Мы повесим это. Мы повесим ведро, и пола не будет”.
  “Что ж, ” сказал Паккер, - думаю, на этом все. Пойду разогрею бульон”.
  Они разогрели бульон, нашли ведро и повесили его на метлу, подвешенную между двумя стульями.
  Они бросили туда частичку спорового роста и наблюдали за ней, и она осталась такой, какой была.
  “Моя догадка оказалась верной”, - сказал Тони. “Для начала нужно немного бульона”.
  Он налил немного бульона, и споры растаяли у них на глазах, превратившись в черную вязкую пену.
  - Что-то не так, - обеспокоенно сказал Тони.
  “Я думаю, что есть”, - сказал Паккер.
  “ У меня есть идея, Дядек. Возможно, ты использовал бульон другой марки. Возможно, в ингредиентах есть какая-то разница. Возможно, дело не в самом бульоне, а в каком-то ингредиенте в нем, который дает этому напитку необходимый эффект. Возможно, мы используем не тот бульон ”.
  Паккер неловко переминался с ноги на ногу.
  - Я не помню, Тони.
  “Ты должен!” Тони заорал на него. “Думай, Дядек! Ты должен... ты должен помнить, какой маркой ты пользовался”.
  Паккер с несчастным видом пригладил усы.
  “ Ну, сказать по правде, Тони, это был не покупной бульон. Его приготовила миссис Фоше.
  “ Ну вот, мы к чему-то приближаемся! Кто такая миссис Фоше?
  - Она любопытная пожилая дама, которая живет напротив.
  “Что ж, это просто замечательно. Все, что тебе нужно сделать, это попросить ее приготовить еще для тебя”.
  - Я не могу этого сделать, Тони.
  “ Все, что нам понадобится, - это одна партия, Дядек. Мы могли бы проанализировать ее и выяснить, что в ней содержится. Тогда у нас все было бы готово.
  “Она бы захотела знать, зачем мне это нужно. И она бы рассказала, как я об этом просил. Возможно, она даже сообразит, что происходит что-то забавное.
  “ Мы не можем допустить этого! ” в тревоге воскликнул Тони. “ Это наш секрет, Дядек. Мы не можем никого привлекать”.
  Он сел и задумался.
  “В любом случае, она, наверное, зла на меня”, - сказал Паккер. “ Она прокралась туда на днях и чертовски перепугалась, когда по полу пробежала мышь. Она пожаловалась на это руководству и попыталась доставить мне неприятности ”.
  Тони щелкнул пальцами.
  “ Я понял! - воскликнул он. “ Я точно знаю, как мы это сделаем. Ты иди и ложись в постель...
  - Я не буду! - прорычал Паккер.
  “ Послушай, Дядек, ты должен мне подыграть. Ты должен сыграть свою роль.
  “Мне это не нравится”, - запротестовал Паккер. “Мне не нравится ни одна часть этого”.
  “ Ложись в постель, ” настаивал Тони, - и выгляди как можно хуже. Притворись, что страдаешь. Я пойду к этой миссис Фоше и расскажу ей, как ты расстроилась из-за того, что мышь напугала ее. Я скажу, что ты весь день работала, чтобы привести дом в порядок, только из-за этого. Я скажу, что ты работал так ...
  “ Ты не сделаешь этого! ” взвизгнул Паккер. “ Она ворвется сюда. Я не допущу, чтобы эта женщина...
  “Ты хочешь заработать пару миллиардов, не так ли?” - сердито спросил Тони.
  “Меня это особо не волнует”, - сказал ему Паккер. “Я почему-то не могу отнестись к этому серьезно”.
  - Я скажу этой женщине, что ты совсем измотан, что у тебя нехорошее сердце и единственное, чего ты хочешь, - это еще одну тарелку бульона.
  “Ты не скажешь ей ничего подобного”, - бушевал Паккер. “Ты оставишь ее в покое”.
  “Теперь, Дядек, ” уговаривал его Тони, “ если ты не хочешь сделать это для себя, сделай это для меня - меня, единственного родственника, который у тебя есть во всем мире. Это первое крупное дело, в котором у меня когда-либо был шанс. Я могу много говорить и пытаться выглядеть преуспевающим, но я говорю тебе, дядя...”
  Он понял, что ничего не добился.
  “Ну, если ты не хочешь сделать это для меня, сделай это для Энн, сделай это для детей. Ты бы не хотел видеть этих бедных маленьких детей ...
  “О, заткнись”, - сказал Паккер. “Первое, что ты узнаешь, это то, что ты будешь рыдать. Хорошо, тогда я сделаю это”.
  Все оказалось хуже, чем он предполагал. Если бы он знал, что все будет так плохо, он бы никогда не согласился пройти через это.
  Вдова Фоше сама принесла миску с бульоном. Она села на кровать, приподняла его голову и ворковала, пока кормила бульоном.
  Это было очень неловко.
  Но они получили то, к чему стремились.
  Когда она закончила кормить его, в миске оставалось еще полведра бульона, и она оставила его им, потому что, по ее словам, бедняге, возможно, это понадобится.
  ГЛАВА III
  Было три часа дня, и вдове Фоше почти пора было возвращаться с бульоном.
  Подумав об этом, Паккер слегка подавился.
  Когда-нибудь, пообещал он себе, он вышибет Тони мозги. Если бы не он, этого никогда бы не началось.
  Прошло уже почти шесть месяцев, и каждый благословенный день она приносила бульон, сидела и разговаривала с ним, пока он заставлял себя наливать его в миску. И хуже всего, сказал себе Паккер, было то, что ему приходилось притворяться, что он думал, что это хорошо.
  И она была такой веселой! Почему она должна была быть такой веселой? Toujours gai, подумал он. Совсем как сумасшедший бродячий кот, о котором древний писатель написал глупые строки.
  Чеснок в бульоне, подумал он — боже мой, кто когда-нибудь слышал о чесноке в говяжьем бульоне! Это было нецивилизованно. Особый рецепт, сказала она, и все тут. И все же именно чеснок сделал свое дело с желтыми спорами - это была пища, необходимая спорам, чтобы пробудить их к жизни и начать расти.
  Чеснок в бульоне, возможно, пошел бы и ему на пользу, признался он себе, потому что, казалось, уже много лет он не чувствовал себя так прекрасно. Он заметил, что в его походке появилась пружинистость, и он не так сильно уставал; раньше он дремал днем, а теперь никогда этого не делал. Он работал так же много, как и прежде, даже больше, чем когда-либо, и был, если не считать вдовы и бульона, очень счастливым человеком. Да, очень счастливым человеком.
  Он будет продолжать быть счастливым, сказал он себе, пока Тони предоставляет ему заниматься своими марками. Пусть маленький выскочка несет бремя ответственности за "Эффективность, Инк."; в конце концов, именно он настоял на этом. Хотя, надо отдать ему должное, он неплохо с этим справился. Зарегистрировалось множество отраслей промышленности, целая куча страховых компаний, куча залоговых домов и множество других направлений бизнеса. По словам Тони, вскоре нигде не останется бизнеса, который осмелился бы обходиться без услуг Efficiency, Inc.
  Раздался звонок в дверь, и он пошел открывать. Это будет вдова Фоше, и у нее будут заняты руки бульоном.
  Но это была не вдова.
  - Вы мистер Клайд Паккер? - спросил мужчина, стоявший в холле.
  “Да, сэр”, - сказал Паккер. “Не могли бы вы, пожалуйста, войти?”
  “Меня зовут Джон Гриффин”, - представился мужчина, усевшись. “Я представляю Женеву”.
  “ Женева? Вы имеете в виду правительство?
  Мужчина предъявил ему удостоверение.
  “Хорошо”, - немного холодно сказал Паккер, не будучи большим поклонником правительства. “Что я могу для вас сделать?”
  - Насколько я понимаю, вы старший партнер компании “Эффективность, Инк.”.
  - Думаю, это то, кем я являюсь.
  - Мистер Паккер, разве вы не знаете?
  “Ну, я не уверен. Я партнер, но я не знаю об этом бизнесе для старших. Шоу ведет Тони, и я позволяю ему распоряжаться своей головой ”.
  - Вы и ваш племянник являетесь единственными владельцами фирмы?
  “ Можешь поспорить на свои ботинки, что так оно и есть. Мы оставили это себе. Мы никого не взяли с собой.
  “ Мистер Пэкер, в течение некоторого времени правительство пыталось вести переговоры с мистером Кемпером. Он вам ничего об этом не рассказывал?
  “Ничего особенного”, - сказал Паккер. “Я занят своими марками. Он меня не беспокоит”.
  “Мы были заинтересованы в ваших услугах”, - сказал Гриффин. “Мы пытались их купить”.
  “ Это продается, ” сказал Паккер. – Вы просто платите цену и...
  “Но вы не понимаете. Мистер Кемпер настаивает на отдельном контракте для каждого офиса, которым мы управляем. Это составило бы потрясающую цифру ...
  “ Оно того стоит, ” заверил его Паккер. - Все до последнего цента.
  “Это несправедливо”, - твердо сказал Гриффин. “Мы готовы приобрести его на ведомственной основе, и мы чувствуем, что даже в этом случае мы пошли бы на некоторую уступку. По закону правительству должно быть разрешено действовать в рамках единого страхового соглашения ”.
  “Послушайте, ” запротестовал Паккер, “ зачем вы со мной разговариваете? Бизнесом занимаюсь не я, а Тони. Вам придется иметь с ним дело. Я верю в мальчика. У него хорошая деловая голова. Меня даже не интересует эффективность. Все, что меня интересует, - это марки ”.
  “ В том-то и дело, ” искренне сказал Гриффин. - Вы совершенно верно подметили ситуацию.
  - Приходите еще? - спросил Паккер.
  “Ну, дело вот в чем”, - сказал ему Гриффин доверительным тоном. “Правительство получает много марок в своей ежедневной корреспонденции. Я забыл цифру, но она достигает нескольких тонн филателистических материалов каждый день. И со всех планет галактики. В прошлом мы продавали его нескольким маркам, но в определенных кругах есть желание предложить всю партию в виде пакета услуг по наиболее привлекательной цене ”.
  “Это прекрасно, - сказал Паккер, - но что я буду делать с несколькими тоннами в день?”
  “ Понятия не имею, ” заявил Гриффин, “ но поскольку вы так интересуетесь марками, это дало бы вам прекрасную возможность впервые ознакомиться с партией первоклассного материала. Осмелюсь сказать, это один из лучших источников, которые вы смогли найти.
  - И ты продашь все это мне, если я замолвлю за тебя словечко перед Тони?
  Гриффин счастливо улыбнулся. - Вы меня точно поняли, мистер Паккер.
  Паккер фыркнул. “ Следую за тобой! Я намного впереди тебя.
  “ Ну-ну, ” предостерег Гриффин, “ у вас не должно сложиться неверного впечатления. Это деловое предложение — чисто деловое предложение”.
  - Полагаю, вы ожидаете не более чем номинальной платы за всю эту макулатуру, которую я заберу у вас из рук.
  - Весьма условно, - сказал Гриффин.
  “ Хорошо, я подумаю об этом и дам тебе знать. Конечно, я ничего не могу тебе обещать.
  “ Я понимаю, мистер Паккер. Я не хотел торопить вас.
  После ухода Гриффина Пэкер сидел и думал об этом, и чем больше он думал об этом, тем привлекательнее это становилось.
  Он мог бы арендовать склад и установить там Эффективную корзину, и все, что ему нужно было бы сделать, это свалить туда весь этот хлам, а корзина разберется с ним за него.
  Он не был точно уверен, хватит ли у одной корзины времени, чтобы разбить выборку не только на планетные группировки, но если одна корзина не сможет этого сделать, он мог установить вторую, и между ними двумя он мог бы довести классификацию до любого пункта, который пожелает. А затем, после того, как в корзинах были отобраны наиболее отборные товары для его личного осмотра, он мог бы создать организацию, которая продавала бы остальное партиями, и он мог бы позволить себе продавать это по цене, которая позволила бы всем остальным вшивым дилерам убраться восвояси.
  Он потер руки в жесте глубокого удовлетворения, думая о том, как бы ему помучиться всем этим скрягам-дельцам. Это было убийство, напомнил он себе, то, что им сходило с рук; все, что с ними случалось, они получали по заслугам.
  Но была одна вещь, которую он слегка подавил. То, что предложил ему Гриффин, было немногим лучше взятки, хотя, как он полагал, это было не больше, чем можно было ожидать от правительства. Вся правительственная структура была набита взяточниками, десятипроцентными дельцами, лоббистами, парнями с особыми интересами и им подобными. Вероятно, никто бы ничего не подумал, если бы он заключил сделку с марками — за исключением дилеров, конечно, и они абсолютно ничего не могли с этим поделать, кроме как сидеть и выть.
  Но помимо этого, он задавался вопросом, имел ли он право вмешиваться в дела Тони? Конечно, он мог бы упомянуть об этом ему, и Тони сказал бы "да". Но имел ли он на это право?
  Он сидел и размышлял над этим вопросом, не придя к выводу, не приблизившись ни на йоту к ответу, пока не раздался звонок в дверь.
  Это была вдова Фоше, и она была с пустыми руками. Сегодня у нее не было бульона.
  “ Добрый день, ” сказал он. - Вы немного опоздали.
  “ Я как раз открывал дверь, чтобы зайти, когда увидел, что тебе звонил. Он уже ушел, не так ли?
  - На какое-то время, - ответил Паккер.
  Она вошла внутрь, и он закрыл дверь. Они прошли через комнату.
  “ Мистер Паккер, - сказала вдова, - я должна извиниться. Сегодня я не принесла бульона. Правда в том, что я устал все время это делать ”.
  - В таком случае, - сказал он очень галантно, - угощение будет за мой счет.
  Он выдвинул ящик стола и достал совершенно новую коробку с "Листом Пугалнаша", которую доставили только накануне.
  Почти благоговейно он снял крышку и протянул ей коробку. Она слегка отшатнулась от нее.
  “ Давай, ” настаивал он. “ Возьми щепотку. Не глотай. Просто разжевывай.
  Она осторожно опустила пальцы в коробку.
  “Это слишком много”, - предупредил он ее. “Только слегка ущипни. Тебе не нужно много. И это довольно трудно найти”.
  Она взяла щепотку и отправила в рот.
  Он внимательно наблюдал за ней, улыбаясь. Она выглядела так, словно приняла яд. Но вскоре она откинулась на спинку стула, очевидно, убедившись, что это не какой-то смертельный трюк.
  “Не думаю, - сказала она, - что когда-либо пробовала что-то подобное”.
  “ Ты никогда не пробовал. Кроме меня, ты, возможно, единственный человек, который когда-либо пробовал это. Я получил его от своего друга, который живет на одной из далеких звезд. Его зовут Пугалнаш, и он регулярно отправляет его. И он всегда прилагает записку.
  Он заглянул в ящик стола и нашел последнюю записку.
  “Послушай это”, - сказал он.
  Он прочел:
  Дьявол: Благодарно за то, что ты выкурил мне последний дым. Спасибо за самолюбие. Вы не знаете, что я за вас переживаю. Но пусть будет так, и я с радостью выполню это задание для fiend. Уверяю тебя, в лучшем случае, только четыре. Спасибо тебе за пророчество, может быть.
  Твой страстный демон,
  Пугалнаш
  Он дочитал письмо и бросил его на стол.
  “Что ты об этом думаешь?” спросил он. “Особенно о том, что он пророк и смотрит за мной в будущее?”
  “Должно быть, все в порядке”, - сказала вдова. “Он утверждает, что вы получите большую выгоду”.
  “Он говорит как цыганский предсказатель. Он заставил меня некоторое время поволноваться”.
  - Но почему ты должен беспокоиться из-за этого?
  “ Потому что я не хочу знать, что со мной будет. И когда-нибудь он, возможно, расскажет мне. Если бы человек мог заглядывать вперед, например, он бы точно знал, когда он умрет, и как, и все такое ...
  “Мистер Пэкер, - сказала она ему, - я не думаю, что вам суждено умереть. Клянусь, ты с каждым днем выглядишь все моложе”.
  “По правде говоря, - сказал Паккер, чрезвычайно довольный, - я чувствую себя лучше, чем когда-либо за последние годы”.
  - Возможно, это тот лист, который он тебе посылает.
  - Нет, я думаю, скорее всего, это из-за твоего бульона.
  Они провели приятный день — более приятный, признал Паккер, чем он думал, что это возможно.
  И после того, как она ушла, он задал себе еще один вопрос, который его несколько напугал.
  Почему из всех людей на свете именно он поделился листком с ней?
  Он положил коробку обратно в ящик и взял записку. Он разгладил ее и перечитал еще раз.
  Написание вызвало легкую улыбку на его губах, но он быстро выключил ее, потому что, несмотря на всю жестокость этого, Пугалнаш, тем не менее, превосходил его на один балл. Ибо Паг смог, в некотором роде, овладеть языком Земли, в то время как он полностью увяз, столкнувшись с языком Пага.
  Я поблагодарил за тебя.
  Это безумие, сказал он себе. Возможно, это была какая-то шутка, из тех, что сошли за шутку с Пагом.
  Он убрал записку и беспокойно прошелся по квартире, слегка расстроенный всем этим нагромождением забот.
  Что ему делать с предложением Griffin?
  Почему он поделился листком с вдовой Фоше?
  А как насчет того треска от Пага?
  Он подошел к книжным полкам, вытянул палец и провел им по массивному набору галактических рефератов. Он нашел нужный том и взял его с собой на стол.
  Он листал ее, пока не нашел Унук аль Хей. Паг, вспомнил он, жил на планете X этой системы.
  Он наморщил лоб, пытаясь разгадать значение компактной, сжатой, иногда загадочной формулировки, изобилующей фантастическими сокращениями. Это была раздутая досадная помеха, но, конечно, в ней был смысл. В галактике было слишком много информации, которую нужно было охватить — набор книг, каким бы громоздким он ни был, просто стал бы неуправляемым, если бы было предпринято что-то вроде полноты выражения и описания.
  X-lt.kn ., средний, uninh. hu., (T-67), средний. (T-102) средний. hbs., нога. форст., разн. lang …
  Подожди секунду!
  Нога. вперед.
  Может ли это быть легендой о предвидении?
  Он перечитал его еще раз, переводя на ходу:
  Х -малоизвестный, разумный, непригодный для жизни человек (см. таблицу 67), торговля через посредников (см. таблицу 102), лекарственные травы, легенда (или наследие?) О предвидении, сложный язык ...
  И последнее, безусловно, было правильным. Он приобрел практические знания многих инопланетных языков, но о языке Пага не мог даже догадываться.
  Нога. вперед.?
  Нельзя было быть уверенным, но это могло быть... это могло быть!
  Он захлопнул книгу и поставил ее обратно на полку.
  Так что смотри за мной в оба, - сказал он.
  И почему? С какой целью?
  Пугалнаш, - сказал он, немного довольный, - когда-нибудь я сверну твою костлявую, назойливую шею.
  Но, конечно, он этого не сделал бы. Пугалнаш был слишком далеко, и он, возможно, не был тощим, и не было никаких оснований полагать, что у него вообще есть шея.
  ГЛАВА IV
  Когда пришло время ложиться спать, он надел свою огненно-красную пижаму с желтыми попугаями и сел на край кровати, пошевелив пальцами ног.
  Это был отличный день, подумал он.
  Ему нужно было поговорить с Тони об этом предложении правительства продать ему материал для марок. Возможно, подумал он, ему следует настоять на этом, даже если это означало потерю возможного дохода для Efficiency, Inc. С таким же успехом он мог получить то, что мог, и то, что хотел, когда это было нужно. Потому что Тони, прежде чем они закончат с этим, вероятно, выбьет из него то, что ему причиталось. Он уже ожидал этого — но, более чем вероятно, Тони был слишком занят, чтобы заниматься каким-либо мошенничеством. Хотя это было удивительно, потому что нечестный доллар доставлял Тони удовольствие в два раза больше, чем честный.
  Он вспомнил, что сказал Гриффину, что верит в Тони, и догадался, что тот был прав — он верил в него и немного гордился. Тони был беспринципным негодяем, и этого нельзя было отрицать. Подумав об этом, Паккер нежно усмехнулся. "Совсем как я, - сказал он себе, - когда я был молод, как Тони, и все еще занимался бизнесом".
  Была та тройная сделка с фальшивым Чиппендейлом, картинами антарианцев и местной версией самогона из системы Пакрат. "Клянусь Богом, - сказал он себе, - я содрал шкуру со всех троих из-за этого".
  Зазвонил телефон, и он вышел из спальни, шлепая босыми ногами по полу.
  Телефон продолжал настаивать.
  “Хорошо!” - сердито крикнул Паккер. “Я иду!”
  Он подошел к столу и снял трубку.
  - Это Пикеринг, - произнес голос.
  “ Пикеринг. О, конечно. Рад тебя слышать.
  И не имел ни малейшего представления, кем может быть Пикеринг.
  - Человек, с которым вы говорили о обложке журнала “Поларис”.
  “ Да, Пикеринг. Я помню вас.
  - Интересно, ты когда-нибудь находил эту обложку?
  “Да, я нашел это. Извините, но в ленте было только четыре. Боюсь, я сказал вам пять. Ужасное воспоминание, но вы знаете, как это бывает. Человек стареет и ...
  - Мистер Паккер, вы продадите эту обложку?
  “ Продам? Да, кажется, я говорил тебе, что продам. Человек слова, ты понимаешь, хотя сейчас я сожалею об этом.
  - Значит, она хорошая?
  – Мистер Пикеринг, - сказал Паккер, - учитывая, что это единственный существующий ...
  - Могу я приехать посмотреть на это как-нибудь в ближайшее время?
  - В любое время, когда пожелаешь. Вообще в любое время.
  - Ты подержишь это для меня?
  “ Конечно, ” согласился Паккер. - В конце концов, пока никто не знает, что эта вещь у меня.
  - А какова цена? - спросил я.
  “Что ж, я назвал вам четверть миллиона, но тогда я говорил о полоске в пять. Поскольку она стоит всего четыре, я бы хотел немного срезать ее. Я разумный человек, мистер Пикеринг. Со мной нетрудно иметь дело.
  - Я вижу, что это не так, - сказал Пикеринг с оттенком горечи.
  Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Паккер сел в кресло, положил босые ноги на стол и пошевелил пальцами, наблюдая за ними с некоторым восхищением, как будто никогда раньше их не видел.
  Он продал бы Пикерингу четырехполосную обложку за двести тысяч. Потом он поднимал шум по поводу того, что у альбома была обложка на пять полос, и как только он слышал, что Пикеринг был вне себя и у него шла пена изо рта. Он бы испугался, что кто-нибудь может опередить его и купить полосу с пятью марками, в то время как у него было только четыре. И это было бы публичным унижением, которого коллекционер с нашивкой Пикеринга просто не смог бы вынести.
  Паккер тихо хихикнул про себя.
  - Приманка, - сказал он вслух.
  Он, вероятно, мог бы выручить полмиллиона за эту штуку в пять полосок. Он заставит Пикеринга заплатить за нее. Конечно, ему придется начать с нуля и позволить Пикерингу сбить его с ног.
  Он взглянул на часы на столе: было десять часов — на добрый час позже его обычного времени отхода ко сну.
  Он еще немного пошевелил пальцами ног и стал наблюдать за ними. Забавно, что ему даже не хотелось спать. Ему не хотелось ложиться спать; он разделся просто по привычке.
  Девять часов, подумал он, чертовски подходящее время для того, чтобы лечь спать. Он помнил время, когда ложился спать только далеко за полночь, и, как он с усмешкой вспоминал, было много запоминающихся случаев, когда он вообще не ложился спать.
  Но в те дни было чем заняться. Было куда пойти, с кем встретиться, еда была вкусной, а выпивка - это то, чего мужчина ждал с нетерпением. В наши дни не делают приличных напитков, сказал он себе. И великих поваров больше нет. И никаких развлечений, ничего, достойного этого названия. Все его друзья либо умерли, либо разбежались; ни один из них не продержался долго.
  Ничто не вечно, подумал он.
  Он сидел, шевеля пальцами ног и поглядывая на часы, и почему-то начинал чувствовать легкое возбуждение, хотя и не мог понять почему.
  В тишине комнаты раздавались только два звука — тихое тиканье часов и тягучее бульканье корзины, полной спор.
  Он перегнулся через угол стола и посмотрел на корзину, и она была там, квадратная и прочная — корзина, полная фантазий, внезапно воплотившихся в жизнь.
  Когда-нибудь, думал он, кто-нибудь найдет, откуда взялись споры — с какой далекой планеты, в каком туманном просторе тянется граница редеющей галактики. Возможно, даже сейчас происхождение марок можно было бы определить, если бы он только обнародовал имеющиеся у него данные, если бы он показал обложки с желтыми марками какому-нибудь органу власти. Но обложки и данные были коммерческой тайной и стали слишком ценными, чтобы их кому-либо показывать, и они были спрятаны глубоко в банковском сейфе.
  Разумные споры, размышлял он, — какая идеальная среда для доставки почты. Вы наносите их на письмо или посылку и так или иначе сообщаете им, куда это письмо или посылка должны быть отправлены, и они доставляют их туда. И как только работа была выполнена, споры накапливались до того дня, когда кто-то другой или что-то еще должно было вернуть их к работе.
  И сегодня они трудились на благо Земли, и, возможно, настанет день, когда они станут домработницами на всей Земле. Они будут эффективно управлять всеми предприятиями и содержать все дома в порядке; они будут убирать улицы и содержать их в чистоте, и повсюду установят эпоху такого порядка и такой чистоты, каких никогда не знала ни одна раса.
  Он пошевелил пальцами ног и снова посмотрел на часы. Еще не было половины одиннадцатого, и было действительно рано. Возможно, ему следует передумать — возможно, ему следует снова одеться и отправиться на прогулку при луне. Потому что была луна; он мог видеть ее в окно.
  Проклятый старый дурак, сказал он себе, подкручивая усы.
  Но он убрал ноги со стола и направился в спальню.
  Уходя, он посмеивался, обдумывая, как именно он собирается содрать кожу с Пикеринга, с точностью до дюйма лишив его скупой жизни коллекционера.
  Он склонился перед зеркалом, пытаясь поправить галстук, когда раздался звонок в дверь.
  Если бы это был Пикеринг, подумал он, он бы вышвырнул этого чертова дурака вон. Представьте, что вы появляетесь в такое время ночи, чтобы заняться делом, которое лучше бы подождать до утра.
  Это был не Пикеринг.
  В карточке мужчины было указано, что его зовут У. Фредерик Хэзлитт и что он является президентом Корпорации поставщиков Хэзлитта.
  - Итак, мистер Хэзлитт?
  “Я хотел бы поговорить с вами минутку”, - сказал Хэзлитт, украдкой оглядываясь по сторонам. - Ты уверен, что мы здесь одни?
  - Совершенно один, - сказал Паккер.
  “Это вопрос определенной деликатности, ” сказал ему Хэзлитт, “ а также некоторой тревоги. Я пришел к вам, а не к мистеру Антону Кемперу, потому что знаю о вас репутацию человека с проверенной деловой проницательностью. Я чувствую, вы могли бы понять проблему, в которой мистер Кемпер...
  - Начинайте, - сердечно пригласил Паккер.
  У него было чувство, что ему это понравится. Мужчина явно был расстроен и напуган до смерти.
  Хэзлитт подался вперед в своем кресле, и его голос понизился почти до шепота.
  “Мистер Паккер, - признался он в ужасе, - я становлюсь честным!”
  “Это очень плохо”, - сочувственно сказал Паккер.
  “ Да, это так, ” серьезно сказал Хэзлитт. “Человек в моем положении — в любых деловых отношениях — просто не может быть честным. Мистер Пэкер, я скажу вам по секрету, что только на прошлой неделе я проиграл одну из крупнейших сделок за всю мою деловую жизнь, потому что я стал честным”.
  “Может быть, - предположил Паккер, - если вы проявите настойчивость, если настроитесь на это всем сердцем, вы сможете остаться хотя бы частично нечестным”.
  Хэзлитт печально покачал головой. “ Говорю вам, сэр, я не могу. Я пытался. Вы не представляете, как я старался. И как бы я ни старался, я ловлю себя на том, что говорю правду обо всем. Я обнаружил, что не могу использовать кого-либо нечестно, даже клиента. На днях я даже поймал себя на том, что сокращаю размер своей прибыли до более реалистичной цифры ...
  - Боже, это ужасно! - воскликнул Паккер.
  “И это все твоя вина”, - заорал Хэзлитт.
  “ Это моя вина, ” запротестовал Паккер, подкручивая усы. “ Честное слово, мистер Хэзлитт, я не понимаю, как вы можете говорить подобные вещи. Я не имею к этому никакого отношения.
  “Это из-за ваших единиц эффективности”, - взвыл Хэзлитт. “Они - причина этого”.
  “Подразделения по повышению эффективности не имеют к вам никакого отношения”, - сердито заявил Паккер. “Все, что они делают...”
  Он остановился.
  Боже милостивый, подумал он, они могли бы!
  Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние годы, и ему не требовался дневной сон, и вот он здесь, одевается, чтобы выйти на улицу посреди ночи!
  “ Как долго это продолжается? - спросил он с растущим ужасом.
  “По крайней мере, на месяц”, - сказал Хэзлитт. “Думаю, я впервые заметил это месяц или шесть недель назад”.
  - Почему вы просто не выбросили устройство?
  “Я пытался, - завопил Хэзлитт, - но это не помогло”.
  “Я не понимаю. Если ты выбросил это, на этом все должно было закончиться”.
  “ Именно так я и думал в то время. Но я ошибался. Эта желтая дрянь все еще там. Оно растет в трещинах и витает в воздухе, и вы не можете от него избавиться. Как только оно у вас появляется, вы застреваете с ним ”.
  Паккер сочувственно хмыкнул.
  - Возможно, вы могли бы подвинуться.
  “ Ты понимаешь, чего мне это будет стоить, Паккер? И, кроме того, насколько я понимаю, это просто никуда не годится. Эта дрянь у меня внутри!”
  Он ударил себя кулаком в грудь. “Я чувствую это здесь, внутри себя — оно делает меня честным, делает из меня хорошего человека, делает меня аккуратным и эффективным, точно так же, как это сделало наши файлы. И я не хочу быть хорошим человеком, Пэкер — я хочу зарабатывать много денег!”
  “Есть одно утешение”, - сказал ему Пэкер. “Что бы ни происходило с вами, несомненно, это происходит и с вашими конкурентами”.
  “Но даже если бы это было так, ” запротестовал Хэзлитт, “ это было бы неинтересно. Как вы думаете, ради чего человек идет в бизнес? Оказывать услуги, отождествляться с коммерческим сообществом, только для того, чтобы зарабатывать деньги? Нет, сэр, говорю вам, это кайф сдирать шкуру с конкурента, рисковать потерять собственную футболку, из ...
  - Аминь, - громко произнес Паккер.
  Хэзлитт уставился на него. - Ты тоже...
  “Ни за что”, - гордо заявил Паккер. “Я такой же негодяй, каким был всегда”.
  Хэзлитт откинулся на спинку стула. Его голос стал резким, немного холодным.
  “Я подумывал разоблачить тебя, предупредить мир, а потом увидел, что не могу...”
  “Конечно, ты не можешь”, - хрипло сказал Паккер. “Тебе не нравится, когда над тобой смеются. Ты из тех мужчин, которым невыносима мысль о том, что над ними будут смеяться.
  - Во что ты играешь, Упаковщик?
  - В мою игру?
  “Вы представили этот материал. Вы должны были знать, к чему это приведет. И все же вы говорите, что на вас это не повлияло. Во что вы стреляете — пожираете всю планету?”
  Паккер фыркнул. “Я об этом не подумал”, - сказал он. “Но это отличная идея”.
  Он с трудом поднялся на ноги. “ Немного староват для этого, - сказал он. “ Но у меня еще есть несколько лет. И я в наилучшем расположении духа. Не почувствовал –”
  “ Вы собирались уходить, ” сказал Хэзлитт, вставая. - Не буду вас задерживать.
  “Благодарю вас, сэр”, - сказал Паккер. “Я заметил, что на небе луна, и решил прогуляться. Ты ведь не присоединишься ко мне, правда?
  - У меня есть дела поважнее, Паккер, чем прогулки при лунном свете.
  “ Я в этом не сомневаюсь, ” сказал Паккер, слегка поклонившись. “Конечно, такой честный деловой человек, как вы, поступил бы так же”.
  Хэзлитт, выходя, хлопнул дверью.
  Паккер вернулся в спальню и снова взялся за галстук.
  Хэзлитт честный человек, подумал он. А сколько еще честных людей этой ночью? И через год - сколько честных людей во всем мире будет всего через год? Как скоро вся Земля станет честной Землей? Учитывая, что споры прячутся в трещинах, парят в воздухе и текут по рекам, это может занять не так много времени.
  Может быть, именно по этой причине Тони до сих пор не спустил с него шкуру. Может быть, Тони тоже стал честным. "Очень плохо", - мрачно подумал Паккер. Тони не был бы и вполовину таким интересным, если бы вдруг стал честным.
  А правительство? Правительство, которое пришло просить о спорах — умолять быть честным, хотя, чтобы быть полностью справедливым, нужно признать, что правительство еще не знало о честности.
  Это было круто, сказал себе Паккер. Честное правительство! И этим мерзавцам так и надо! Он мог видеть выражения их лиц.
  Он бросил завязывать галстук, сел на кровать и несколько минут сотрясался от раскатистого смеха.
  Наконец он вытер слезы с глаз и закончил с галстуком.
  Завтра утром, ни свет ни заря, он свяжется с Гриффином и договорится о поставке материалов для марок. Он проявлял жадность и заключал жесткую сделку, а затем, в конце концов, платил немного больше, чем цена, согласованная при долгосрочном соглашении. Честное правительство, сказал он себе, было бы слишком честным, чтобы расторгнуть такое соглашение, даже если бы в свете своей новой честности осознало его неправильность. Ибо, к счастью, одним из принципов честности было оставаться при невыгодной сделке, независимо от того, как она была заключена.
  Он накинул куртку и прошел в гостиную. Он остановился у письменного стола и выдвинул ящик. Сунув руку внутрь, он поднял крышку коробки с листьями. Он взял щепотку и уже поднес ее ко рту, когда его внезапно осенила мысль, и он на мгновение замер, пока все шестеренки не сошлись, не зацепились, а кусочки не сложились в узор, и он понял, даже не спрашивая, почему он был единственным по-настоящему нечестным человеком, оставшимся на всей Земле.
  Я рад за тебя!
  Он положил лист в рот и почувствовал, как ему стало легче.
  Противоядие, подумал он и понял, что был прав.
  Но как мог Паг знать — как он мог предвидеть длинный, запутанный клубок множества обстоятельств, который неизбежно должен был выкристаллизоваться в этот самый момент?
  Нога. вперед.?
  Он закрыл крышку шкатулки, задвинул ящик и повернулся к двери.
  Единственный нечестный человек в мире, подумал он. Невосприимчив к фактору честности, содержащемуся в желтых спорах, из-за сопротивления, выработанного внутри него длительным употреблением листьев.
  Сегодня вечером он расставил ловушку, чтобы стать жертвой Пикеринга, а завтра выйдет на улицу и обманет правительство, и неизвестно, что будет дальше. Хэзлитт говорил что-то о захвате всей планеты, и идея была неплохой, если бы он только смог выкроить необходимое время.
  Он усмехнулся при мысли о том, как все честные лохи будут невинно стоять в очереди, не в силах ничего с этим поделать — и все они станут легкой добычей единственного нечестного человека во всем мире. Волк среди овец!
  Он выпрямился и осторожно натянул белые перчатки. Он щелкнул тростью. Затем он стукнул себя в грудь — всего один раз — и вышел в коридор. Он не потрудился запереть за собой дверь.
  Выйдя из лифта в вестибюле, он увидел вдову Фоше, входящую в дверь. Она повернулась и весело позвала друзей, которые привезли ее домой.
  Он приподнял шляпу в знак приветствия со старой вежливостью, которую, как ему казалось, он забыл.
  Она всплеснула руками в притворном удивлении. “Мистер Паккер, - воскликнула она, - что на вас нашло? Куда это ты собрался в такое позднее время, когда все честные люди спят?
  “ Минерва, - серьезно сказал он ей, - я собирался прогуляться. Не могли бы вы пойти со мной?
  Она колебалась мгновение, ровно столько, чтобы продемонстрировать нежелание и нерешительность.
  Он фыркнул на нее в усы. “Кроме того, - сказал он, - я не честный человек”.
  Он предложил ей руку с подчеркнутой галантностью.
  OceanofPDF.com
  Врач Вселенной
  Первоначально опубликованный в мартовском номере “Фантастических рассказов" за 1963 год, "Врач Вселенной" демонстрирует уровень одержимости и гнева, которые редко встречаются в рассказах Клиффа Саймака. В других своих работах Клифф описывал космическое пространство как “великое безразличие”, но когда он использует эти слова здесь, он говорит о болоте. Однако болото здесь не враг; скорее, враг - это человеческий страх, который ведет к тирании.
  —dww
  Он проснулся и оказался в месте, которого никогда раньше не видел. Это было невещественное место, которое то вспыхивало, то гасло, и это было место сумерек, в котором смутно выделялись более темные фигуры. Там были два белых лица, которые мерцали вместе с этим местом, и был запах, которого он никогда раньше не знал — сырой, темный запах, похожий на запах черной глубокой воды, которая слишком долго стояла без течения, чтобы ее взбаламутили.
  А потом это место исчезло, и он снова оказался в том другом месте, которое было залито ярким светом, с мраморным возвышением, маячившим перед ним, и головой человека, который сидел на вершине этого возвышения и позади него, так что, казалось, нужно было смотреть вверх, очень далеко снизу, чтобы увидеть его. Как будто человек был очень высоким, а один - очень низким, как будто человек был великим, а один, сам по себе, был скромным.
  Рот посреди лица человека, который был высок и велик, шевелился, и человек напрягался, чтобы уловить звук слов, но была только тишина, ужасная, гудящая тишина, которая отгораживала его от этого великолепного места, которая делала его совсем одиноким, маленьким и очень неважным — слишком бедным и неважным, чтобы слышать слова, которые мог бы произносить великий человек. Хотя казалось, что кто-то знает эти слова, зная, что нет других слов, которые великому человеку можно было бы сказать, что он должен был сказать их, потому что, несмотря на свое высочество и свое величие, он был пойман в ту же ловушку, что и маленькое, скромное существо, которое стояло и смотрело на него снизу вверх. Слова были там, сразу за каким-то барьером, который человек не мог постичь, и если бы кто-то смог преодолеть этот барьер, он узнал бы их, даже не услышав, как они были произнесены. И было важно, чтобы он знал их, потому что они вызывали у него большое беспокойство — фактически, они касались его и повлияли на его жизнь.
  Его разум рванулся вперед, чтобы найти барьер и убрать его со слов, и как только он это сделал, место сияния наклонилось, и он снова оказался в мерцающем сумраке.
  Белые лица все еще были склонены над ним, и одно из них теперь приблизилось, как будто оно плыло к нему — совсем одно, совсем само по себе, маленький белолицый воздушный шарик. Ибо в темноте нельзя было разглядеть тело. Если бы там было тело.
  “С тобой все будет в порядке”, - сказало белое лицо. “Ты приходишь в себя”.
  - Конечно, со мной все будет в порядке, - довольно раздраженно сказал Олден Стрит.
  Потому что он был зол на эти слова, зол на то, что здесь он мог слышать слова, но там, в этом великолепном месте, он вообще не мог слышать слов — слов, которые были важны, в то время как эти слова, которые он слышал, были не более чем бредом.
  - Кто сказал, что со мной не все будет в порядке? - спросил Олден Стрит.
  И это было тем, кем он был, но не совсем тем, кем он был, потому что он был больше, чем просто именем. Каждый человек, думал он, был больше, чем просто именем. Он был многим.
  Его звали Олден—стрит, и он был странным и одиноким человеком, который жил в большом, высоком, одиноком доме, возвышавшемся над деревней и выходившем окнами на дикую топь, которая тянулась на юг, пока не исчезала из виду - дальше, гораздо дальше, чем мог видеть человеческий глаз, на болото, истинные размеры которого можно было нарисовать только на карте.
  Дом был окружен большим передним двором и садом сзади, а на краю сада росло могучее дерево, которое осенью на несколько коротких часов вспыхивало золотом, и в дереве было что-то необычайно важное, и он, Олден-стрит, был связан с этим огромным значением.
  Он отчаянно искал это великое значение и в сумерках не мог его найти. Оно каким-то образом ускользнуло из его рук. У него это было, он знал это, он жил с этим всю свою жизнь, с детства, но у него этого не было. Это каким-то образом покинуло его.
  Он начал отчаянно цепляться за это, потому что это было что-то, чего он не мог потерять, погружаясь за этим во тьму своего мозга. И когда он бросился за ним, то снова ощутил вкус, тот горький привкус, когда он осушил пузырек и уронил его на пол.
  Он шарил в темноте своего разума в поисках потерянной вещи, не помня, что это было, не имея ни малейшего представления о том, что это могло быть, но зная, что узнает ее, как только наткнется на нее.
  Он шарил и не находил его. Ибо внезапно он оказался не во тьме своего мозга, а снова в месте сияния. И зол на то, что ему помешали в его поисках.
  Высокий и могущественный человек так и не начал говорить, хотя Олден видел, что он вот-вот заговорит, что в любой момент он может начать говорить. И самое странное во всем этом было то, что он был уверен, что видел все это раньше и слышал то, что собирался сказать этот высокий, великий человек. Хотя он, хоть убей, не мог вспомнить ни слова из этого. Он знал, что бывал здесь раньше, и не один раз, а дважды. Это был повтор ролика, такого уже не было.
  - Олден-стрит, - сказал человек, стоявший так высоко над ним, - ты встанешь и повернешься ко мне лицом.
  И это было глупо, подумал Олден, потому что он уже стоял и смотрел на него.
  “Вы слышали показания, - сказал мужчина, - которые были приведены здесь”.
  “Я слышал это”, - сказал Олден.
  - Тогда что вы можете сказать в свою защиту?
  - Ничегошеньки, - ответил Олден.
  - Вы хотите сказать, что не отрицаете этого?
  “ Я не могу отрицать, что это правда. Но были смягчающие обстоятельства.
  “Я уверен, что были, но они недопустимы”.
  - Ты хочешь сказать, что я не могу тебе сказать...
  “ Конечно, можешь. Но это ничего не изменит. Закон допускает только совершение преступления. Здесь не может быть никаких оправданий”.
  “В таком случае, я бы предположил, - сказал Олден Стрит, “ что мне нечего сказать. Ваша честь, я бы не стал тратить ваше время впустую.
  “Я рад, - сказал судья, “ что вы так реалистичны. Это упрощает все дело. И это ускоряет работу этого суда”.
  “ Но вы должны понимать, ” сказал Олден Стрит, “ что меня нельзя отослать. У меня есть очень важная работа, и я должен вернуться к ней ”.
  “Вы признаете, - сказал высокий, вельможный человек, - что были больны полные двадцать четыре часа и самым прискорбным образом не сообщили о своей болезни”.
  - Да, - сказал Олден Стрит.
  “Вы признаете, что даже тогда вы не обратились за лечением, а скорее были задержаны наблюдателем”.
  Олден не ответил. Вопрос накапливался, и отвечать было бесполезно. Он совершенно ясно видел, что это ни к чему хорошему не приведет.
  - И, кроме того, вы признаете, что прошло около восемнадцати месяцев с тех пор, как вы явились на медосмотр.
  - Я был слишком занят.
  “Слишком занят, когда закон совершенно четко гласит, что вы должны проходить медосмотр с интервалом в шесть месяцев?”
  - Вы не понимаете, ваша честь.
  Его честь покачал головой. “ Боюсь, что да. Вы поставили себя выше закона. Вы сознательно решили пренебречь законом и должны ответить за это. Наши медицинские законы принесли слишком много пользы, чтобы ставить под угрозу их соблюдение. Ни одному гражданину не может быть позволено создавать прецедент против них. Борьба за создание здорового народа должна быть поддержана каждым из нас, и я не могу одобрить ...”
  Место сияния накренилось, и он снова оказался в сумерках.
  Он лежал на спине и смотрел в темноту, и хотя он чувствовал давление кровати, на которой лежал, ему казалось, что он подвешен в каком-то темном подвешенном состоянии, у которого нет ни начала, ни конца, которое было нигде и никуда не вело, и само по себе было конечной точкой всего и всяческого существования.
  Откуда—то из глубины себя он снова услышал вопрос - ровный, жесткий голос, в котором почему-то звучал металл:
  Вы когда-нибудь принимали участие в каких-либо программах по бодибилдингу?
  Когда вы в последний раз чистили зубы?
  Вы когда-нибудь вкладывали время или деньги в младшую лигу?
  Как часто, по вашим словам, вы принимали ванну?
  Выражали ли вы когда-нибудь сомнение в том, что спорт развивает характер?
  Одно из белых лиц выплыло из темноты и снова нависло над ним. Он увидел, что это было старое лицо — женское и доброе.
  Чья-то рука скользнула ему под голову и приподняла ее.
  - Вот, - сказал бледнолицый, - выпей это.
  Он почувствовал ложку у своих губ.
  “ Это суп, ” сказала она. “ Горячий. Он придаст тебе сил.
  Он открыл рот, и ложка скользнула в него. Суп был горячим и аппетитным.
  Ложка отступила.
  - Где... - сказал он.
  - Где ты? - спросил я.
  “ Да, ” прошептал он, “ где я? Я хочу знать.
  - Это Лимбо, - сказал бледнолицый.
  Теперь это слово обрело смысл.
  Теперь он мог вспомнить, что такое Лимбо.
  И он не мог оставаться в Подвешенном состоянии.
  Было немыслимо, чтобы кто-то ожидал, что он останется в Подвешенном состоянии.
  Он в отчаянии замотал головой взад-вперед по тонкой жесткой подушке.
  Если бы у него только было больше сил. Совсем недавно у него было много сил. Старый, жилистый, в нем еще оставалось много сил. Достаточно сильный почти для всего.
  Но беспомощный, как говорили тогда в Уиллоу-Бенд.
  И вот у него появилось имя. Он был рад вернуть его. Он крепко прижал его к себе.
  - Уиллоу-Бенд, - сказал он, обращаясь к темноте.
  - С тобой все в порядке, старина?
  Он не мог видеть говорившего, но не испугался. Бояться было нечего. У него было свое имя, и у него был Уиллоу-Бенд, и у него был Лимбо, и совсем скоро у него будет все остальное, и тогда он снова станет целым и сильным.
  - Со мной все в порядке, - сказал он.
  “ Китти угостила тебя супом. Хочешь еще?
  “ Нет. Все, чего я хочу, - это убраться отсюда.
  “ Тебе было очень плохо. Температура сто одна и семь десятых.
  “ Не сейчас. Сейчас у меня нет температуры.
  “ Нет. Но когда ты пришел сюда.
  “Откуда вы знаете о моей температуре? Вы никакой не медик. По вашему голосу я могу сказать, что вы никакой не медик. В Лимбо не было бы медика.
  “Я не медик”, - сказал невидимый собеседник. “Но я врач”.
  “Ты лжешь”, - сказал ему Олден. “Врачей-людей не существует. Такого понятия, как врачи, больше не существует. Все, что у нас есть, - это медики.
  - Некоторые из нас занимаются исследованиями.
  “Но Лимбо - это не исследование”.
  “Временами, ” сказал голос, - начинаешь уставать от исследований. Они слишком безличны и стерильны”.
  Олден не ответил. Он осторожно провел рукой вверх-вниз по одеялу, которым был укрыт. Он был жестким на ощупь, но казался довольно тяжелым.
  Он попытался перебрать в уме то, что сказал ему этот человек.
  “Здесь нет никого, ” сказал он, “ кроме нарушителей. Что ты нарушил? Забыл подстричь ногти на ногах? Тебе не хватает сна?”
  - Я не нарушитель.
  - Возможно, доброволец.
  И не волонтер. Волонтерство не принесет пользы. Они не пустят тебя. В этом смысл Лимбо - в этом грязная гнилая шутка. Ты игнорируешь медиков, и теперь медики игнорируют тебя. Ты идешь туда, где нет медиков, и видишь, насколько тебе там нравится ”.
  - Вы хотите сказать, что вломились в дом?
  - Можно назвать это и так.
  “Вы сумасшедший”, - заявил Олден Стрит.
  Потому что ты не ворвался в Лимбо. Если ты вообще был умен, то сделал все возможное, чтобы держаться от этого подальше. вы чистили зубы, принимали ванну и пользовались одним из нескольких одобренных видов ополаскивателей для рта, и вы заботились о том, чтобы регулярно проходить осмотры, и вы следили за тем, чтобы у вас были какие-то ежедневные упражнения, и вы следили за своей диетой, и вы бежали так быстро, как только могли, в ближайшую клинику, как только почувствовали себя плохо. Не то чтобы вы часто болели. То, как они вас контролировали, то, как они заставляли вас жить, позволяло вам очень редко болеть.
  Он снова услышал этот ровный металлический голос, звучащий в его мозгу, полный отвращения, шокированный, обвиняющий голос дисциплинарного корпуса медиков.
  На Олден-стрит,говорилось в нем, ты всего лишь грязный неряха.
  И это, конечно, было худшим, как его можно было назвать. Не было другого лейбла, который мог бы быть хуже. Это было синонимом предательства дела красоты и здоровья тела.
  “Это место?” спросил он. “Это больница?”
  “Нет”, - сказал врач. “Здесь нет больницы. Здесь ничего нет. Только я и то немногое, что я знаю, а также травы и другие особенности леса, которыми я могу владеть ”.
  “ И эта Неопределенность. Что это за Неопределенность?
  “Болото”, - сказал доктор. “Нечестивое место, поверьте мне”.
  -Смертный приговор?
  - Вот к чему это сводится.
  - Я не могу умереть, - сказал Олден.
  “Когда-нибудь”, - произнес спокойный голос. “Все люди должны”.
  - Пока нет.
  “ Нет, пока нет. Через несколько часов с тобой все будет в порядке.
  - Что со мной было? - спросил я.
  - У тебя было что-то вроде лихорадки.
  - Но у этого нет названия.
  “ Послушай, откуда мне знать? Я не...
  “ Я знаю, что ты не медик. Люди не могут быть медиками — ни практикующими врачами, ни хирургами, вообще ничем, что имеет отношение к человеческому телу. Но человек может быть медицинским исследователем, потому что для этого нужны проницательность и воображение ”.
  “Вы много думали об этом”, - сказал доктор.
  “ Немного, ” сказал Олден. - А кто не пробовал?
  “ Возможно, не так много, как ты думаешь. Но ты злишься. Тебе горько.
  - А кто бы не испугался? Если подумать.
  - Это не так, - сказал доктор.
  -Но ты...
  “Да, мне из всех нас должно быть горько. Но это не так. Потому что мы сами это сделали. Роботы об этом не просили. Мы передали это им.
  И это, конечно, было правильно, подумал Олден. Это началось давным-давно, когда компьютеры использовались для диагностики и расчета дозировок лекарств. С тех пор так и продолжалось. Это поощрялось во имя прогресса. И кто был там, чтобы встать на пути прогресса?
  “ Ваше имя, ” сказал он. - Я хотел бы знать ваше имя.
  - Меня зовут Дональд Паркер.
  “ Честное имя, ” сказал Олден Стрит. - Хорошее, чистое, честное имя.
  “ А теперь иди спать, ” сказал Паркер. - Ты слишком долго говорил.
  - Который час? - спросил я.
  - Скоро наступит утро.
  Здесь было темно, как всегда. Света не было вообще. Ничего не было видно, не было слышно звуков и стоял запах зловещей сырости. Это была яма, подумал Олден, яма для той небольшой части человечества, которая восстала против, игнорировала или не соглашалась, по той или иной причине, с евангельским рвением всеобщего здравоохранения. Вы родились в нем, получили в нем образование, выросли и продолжали жить в нем до самой смерти. И это, конечно, было чудесно, но, Боже, как ты устал от этого, как тебя это достало. Не о программе или законе, а о непрестанной бдительности, о духе крестового похода против крошечного микроба, о вечной борьбе с вирусом и грязью, о почти религиозном рвении, с которым медицинский корпус нес свою постоянную вахту.
  До тех пор, пока в чистом негодовании вам не захочется погрязнуть в какой-нибудь грязи; пока не станет признаком бравады не мыть руки.
  Ибо законы были совершенно ясны — болезнь была уголовным преступлением, и несоблюдение даже самых незначительных мер предосторожности, направленных на сохранение здоровья, считалось мелким правонарушением.
  Это началось с колыбели и продолжалось до могилы, и была шутка, которую никогда не произносили вслух (самая жалкая шутка), что единственное, что теперь может убить человека, - это непреодолимое чувство скуки. В школе против имен детей ставили звездочки за то, что они чистили зубы, мыли руки, регулярно пользовались туалетом и выполняли многие другие задания. На игровой площадке больше не было ничего столь бесцельного и глупого (и даже преступного), как бессистемная игра, а вместо этого были тщательно проработаны программы художественной гимнастики, направленные на укрепление тела. Были спортивные программы на всех уровнях, на уровне начальной и средней школы, на уровне колледжа, на уровне района и сообщества, для молодежи, молодых супругов, людей среднего возраста и стариков - все виды спорта, на любой вкус и в любое время года. Это были не зрелищные виды спорта. Если бы кто-то знал, что для него хорошо, он ни на мгновение не стал бы таким бесполезным и подозрительным спортивным зрителем.
  Табак был запрещен, как и все интоксиканты (табак и интоксиканты теперь представляют собой не более чем названия, закрепленные в законах), и на рынок были допущены только полезные продукты питания. Теперь не было таких вещей, как конфеты, газированная вода или жевательная резинка. Все это, наряду с алкоголем и табаком, в конце концов стало не более чем словами из далекого прошлого, чем-то, о чем, затаив дыхание, рассказывал словоохотливый старик, который слышал о них, когда был очень молод, который, возможно, пережил или слышал о последней слабой борьбе неповиновения толп мелкой сошки, ознаменовавшей их окончательное истребление.
  Больше не было ни разносчиков конфет, ни поп-бутлегеров, ни тайной продажи в каком-нибудь темном переулке пачки жевательной резинки.
  Сегодня люди были здоровы, и не было никаких болезней - или почти никаких. Сегодня семидесятилетний мужчина вступает в средний возраст и может с некоторой уверенностью ожидать еще сорока лет полноценной деятельности в своем бизнесе или профессии. Сегодня вы не умерли в восемьдесят лет, но, если не случится несчастного случая, могли бы ожидать, что доживете до полутора веков.
  И все это, конечно, было к лучшему, но цена, которую вы заплатили, была высока.
  - Дональд Паркер, - представился Олден.
  - Да, - ответил голос из темноты.
  - Я хотел спросить, здесь ли ты еще.
  “ Я уже собирался уходить. Я думал, ты спишь.
  “ Ты попал внутрь, ” сказал Олден. “ Я имею в виду, совсем один. Медики тебя не привозили.
  - Совсем один, - сказал Паркер.
  “ Тогда ты знаешь дорогу. Другой человек мог бы последовать за тобой.
  - Ты хочешь сказать, что кто-то еще может войти?
  “ Нет. Я имею в виду, что кто-нибудь может выбраться. Они могут вернуться по твоему следу.
  “Здесь никого нет”, - сказал Паркер. “Я был на пике физической формы и сделал это с минимальным отрывом. Оставалось пройти еще пять миль, и я бы так и не добрался”.
  “Но если один человек...”
  “ Один человек в добром здравии. Здесь никто не смог бы этого сделать. Даже я.
  - Если бы вы могли указать мне дорогу.
  “Это было бы безумием”, - сказал Паркер. “Заткнись и иди спать”.
  Олден слышал, как тот двигался, направляясь к невидимой двери.
  “Я справлюсь”, - сказал Олден, обращаясь не к Паркеру и даже не к самому себе, а к тьме и миру, окутанному тьмой.
  Потому что он должен был сделать это. Он должен вернуться в Уиллоу-Бенд. Там его что-то ждало, и он должен вернуться.
  Паркер ушел, и больше никого не было.
  Мир был тихим, темным и промозглым. Тишина была такой глубокой, что безмолвие пело в голове.
  Олден вытянул руки вдоль туловища и медленно приподнялся на локтях. Одеяло упало с его груди, и он сел на кровати и почувствовал, как холод, пришедший вместе с темнотой и промозглостью, охватил его.
  Он дрожал, сидя там.
  Он осторожно поднял одну руку и потянулся за одеялом, намереваясь натянуть его на себя. Но, вцепившись пальцами в жесткую ткань, он не потянул ее вверх. Потому что так, сказал он себе, делать было нельзя. Он не мог съежиться в постели, прячась под одеялом.
  Вместо того, чтобы подтянуть его, он сбросил с себя одеяло, и его рука опустилась, чтобы ощупать ноги. Они были завернуты в ткань — на нем все еще были брюки и рубашка, но ноги были босы. Возможно, его ботинки стояли рядом с кроватью, а носки были засунуты внутрь. Он протянул руку и нащупал в темноте — и обнаружил, что находится не в постели. Он лежал на чем-то вроде тюфяка, расстеленного на полу, и пол был земляной. Он почувствовал холод и сырость его утрамбованной поверхности, когда провел по ней ладонью.
  Обуви не было. Он нащупал ее широким полукругом, далеко наклоняясь, чтобы дотянуться и обшарить землю.
  Кто-то спрятал их в другом месте, подумал он. Или, возможно, кто-то их украл. В Лимбо, скорее всего, пара туфель была бы настоящим сокровищем. Или, возможно, у него их никогда не было. Возможно, вам не разрешат взять обувь с собой в Лимбо — это может быть частью Лимбо.
  Ни обуви, ни зубных щеток, ни средств для полоскания рта, ни нормальной еды, ни лекарств, ни санитаров. Но здесь был врач — человек, который вломился сюда, человек, который по собственной воле отправился в Лимбо.
  Каким человеком нужно быть, размышлял он, чтобы совершить подобное? Какой мотив должен был руководить тобой? Какой идеализм или какая горечь поддерживают вас на этом пути? Какого рода любовь или ненависть, чтобы остаться?
  Он откинулся на тюфяк, прекратив поиски обуви, и покачал головой в безмолвном изумлении от того, на что способен человек. Человеческая раса, подумал он, забавная штука. На словах она служила разуму и логике, и все же чаще всего именно эмоции и нелогичность служили достижению ее целей.
  И это, подумал он, могло быть причиной того, что все медики теперь были роботами. Ибо медицина была наукой, которой мог служить только разум и логика, а в роботах не было ничего, что могло бы соответствовать человеческой слабости эмоций.
  Осторожно он спустил ноги с тюфяка и поставил их на пол, затем медленно выпрямился. Он стоял в темном одиночестве, и сырость пола впитывалась в его подошвы.
  Символично, подумал он — возможно, непреднамеренно, но идеальное символическое знакомство с пустотой этого места под названием Лимбо.
  Он вытянул руки, нащупывая какую-нибудь точку опоры, и медленно двинулся вперед.
  Он обнаружил стену, сделанную из вертикально стоящих досок, грубо распиленных, с жесткой текстурой пильного полотна, не тронутой никаким строганием, и с неровными трещинами там, где они были соединены вместе.
  Медленно он ощупью пробирался вдоль них и, наконец, добрался до того места, где они заканчивались. Пошарив ощупью, он понял, что нашел дверной проем, но двери там не было.
  Он перекинул ногу через подоконник, ища землю снаружи, и нашел ее почти вровень с подоконником.
  Быстро, как будто хотел сбежать, он просунул свое тело в дверь, и теперь, впервые за все время, темнота просветлела. Более светлое небо очерчивало очертания могучих деревьев, и на некотором уровне, который находился ниже той точки, которую он занимал, он мог разглядеть призрачную белизну, которая, как он предположил, была наземным туманом, более чем вероятно, висевшим низко над озером или ручьем.
  Он стоял напряженный и прямой и оценивал себя. Небольшая слабость и головокружение, холод в животе и дрожь в костях, но в остальном все в порядке.
  Он поднял руку и потер ею подбородок, так что усы заскрипели. "Неделя или больше, — подумал он, - с тех пор как он брился" - по крайней мере, столько времени прошло с тех пор. Он попытался вспомнить, когда брился в последний раз, но время текло, как маслянистая жидкость, и он ничего не мог с этим поделать.
  У него закончилась еда, и он отправился в центр города, впервые за много дней — даже тогда ему не хотелось туда идти, но им двигал голод. Не было времени уходить, не было времени ни на что, но пришло время, когда человек должен поесть. Интересно, подумал он, сколько времени на самом деле прошло с тех пор, как он ушел без еды, прикованный к делу, которое он выполнял, к тому важному делу, о котором он теперь забыл, зная только, что он его выполнял, и что оно осталось незаконченным, и что он должен вернуться к нему.
  Почему он забыл? Потому что был болен? Возможно ли, чтобы болезнь заставила человека забыть?
  Давайте начнем, подумал он, с самого начала. Давайте действовать медленно и просто. Шаг за шагом, осторожно и легко; не все в спешке.
  Его звали Олден-стрит, и он жил в большом, высоком, одиноком доме, который его родители построили почти восемьдесят лет назад, во всей его гордости и высокомерии, на холме над деревней. И за это здание на холме над деревней, за гордость и высокомерие его родителей ненавидели, но при всей ненависти с ними соглашались, поскольку его отец был образованным человеком с большой деловой хваткой и за свои годы сколотил небольшое состояние, занимаясь закладными на фермы и другой недвижимостью в округе Маталуза.
  Когда его родители умерли, ненависть перешла к нему, но не принятие, которое шло рука об руку с ненавистью, потому что, хотя у него были знания, полученные в нескольких колледжах, он не использовал их ни к чему — по крайней мере, к тому, что сделало это заметным для деревни. Он не имел дела ни с закладными, ни с недвижимостью. Он жил один в большом, высоком доме, который теперь пришел в упадок, понемногу расходуя деньги, отложенные отцом и оставленные ему. У него не было друзей, и он не искал друзей. Бывали времена, когда он неделями не появлялся на деревенских улицах, хотя было известно, что он дома. Наблюдавшие за происходящим жители деревни могли видеть, как по ночам в высоком и одиноком доме горит свет.
  Когда-то дом был прекрасным местом, но теперь запустение и годы начали брать свое. Там были криво подвешенные ставни, а сильный ветер много лет назад сдул расшатанные кирпичи с верхушки дымохода, и некоторые из упавших кирпичей все еще лежали на крыше. Краска облупилась и осыпалась, а крыльцо просело, его фундамент был подорван деловито роющим норы сусликом и последовавшими за этим дождями. Когда-то за газоном аккуратно ухаживали, но теперь трава разрослась, кусты больше не знали подстригания, а деревья превратились в чудовищные заросли, которые почти скрывали дом от посторонних глаз. Цветочные клумбы, которые лелеяла его мать, теперь исчезли, их давно заросли сорняками и ползучей травой.
  Это был позор, подумал он, стоя в ночи. Я должен был содержать это место так, как его содержали мои мать и отец, но было так много других вещей.
  Люди в деревне презирали его за легкомыслие, которое привело к тому, что гордость и высокомерие пришли в упадок. Как бы они ни ненавидели высокомерие, они все равно гордились им. Они говорили, что он никуда не годится. Они говорили, что он ленив и что ему все равно.
  Но мне было не все равно, подумал он. Я очень сильно заботился - не о доме, не о деревне, даже не о себе. Если бы не работа — работа, которую он не выбирал, а скорее которую ему навязали.
  Или это была работа, подумал он, всего лишь мечта?
  Давай начнем с самого начала, сказал он себе, и это было то, что он намеревался сделать, но он начал не с самого начала; он начал ближе к концу. Он прошел долгий путь с самого начала.
  Он стоял в темноте, на фоне верхушек деревьев, очерченных более светлым небом, и белого призрачного тумана, стелющегося над водой, и пытался плыть против течения времени назад, к тому первому началу, туда, где все это началось. Он знал, что это было далеко, гораздо дальше, чем он думал, и, похоже, это было связано с бабочкой в конце сентября и сияющим золотом опадающих листьев грецкого ореха.
  Он сидел в саду, и он был ребенком. Стоял голубой осенний день, похожий на вино, воздух был свеж, а солнце пригревало, как все свежее и теплое может быть только в очень молодом возрасте.
  Листья золотым дождем падали с дерева наверху, и он протянул руки, чтобы поймать один из падающих листьев, не пытаясь поймать ни один из них, но протягивая руки и зная, что один из них упадет в ладонь — протягивая руки с абсолютной детской верой, используя в это единственное мгновение ту частичку беспрекословной веры, которую может знать любой человек.
  Он закрыл глаза и попытался запечатлеть это снова, попытался стать в этом месте далекого времени маленьким мальчиком, которым он был в тот день, когда посыпалось золото.
  Он был там, но все было туманно и неярко, и ясность не приходила — потому что что-то происходило, там, в темноте, была смутная тень и хлюпанье мокрых ботинок по земле.
  Его глаза резко открылись, осенний день исчез, и кто-то двигался к нему сквозь ночь, как будто часть тьмы отделилась, приняла форму и двинулась вперед.
  Он услышал прерывистое дыхание и хлюпанье ботинок, а затем движение прекратилось.
  “Ты там”, - раздался внезапный хриплый голос. “Ты стоишь там, кто ты?”
  “ Я здесь новенький. Меня зовут Олден Стрит.
  “О, да”, - ответил голос. “Новенькая. Я поднимался, чтобы повидаться с тобой”.
  - Это было любезно с вашей стороны, - сказал Олден.
  “Мы здесь заботимся друг о друге”, - сказал голос. “Мы заботимся друг о друге. Мы единственные, кто здесь есть. Нам действительно должно быть не все равно ”.
  -Но ты...
  “Я Китти”, - сказал голос. “Я та, кто кормила тебя супом.
  Она чиркнула спичкой и сжала ее в ладонях, словно пытаясь защитить крошечное пламя от темноты.
  Только мы трое, подумал Олден, — мы трое выступили против тьмы. Ибо пламя было одним из них, оно стало единым целым с ними, поддерживая жизнь и движение, и оно боролось с тьмой.
  Он увидел, что пальцы у нее тонкие и чувствительные, изящные, как старинная фарфоровая ваза.
  Она наклонилась, все еще держа пламя в руке, и прикоснулась им к огарку свечи, вставленному в бутылку, которая с высоты стояла на столе, хотя самого стола видно не было.
  “ У нас не часто бывает света, ” сказала Китти. - Это роскошь, которую мы редко можем себе позволить. У нас так мало спичек, а свечи такие короткие. У нас здесь так мало вещей”.
  - В этом нет необходимости, - сказал Олден.
  “ Но есть, ” сказала Китти. “ Ты здесь новенькая. Мы не можем позволить тебе идти, спотыкаясь в темноте. На первое время мы зажжем для вас свет”.
  Свеча вспыхнула и оплыла, отбрасывая дико разбегающиеся мерцающие тени. Затем он выровнялся, и его слабое свечение очертило круг в темноте.
  “ Скоро наступит утро, - сказала ему Китти, - и тогда наступит день, а дневной свет хуже ночной тьмы. Ибо днем ты видишь и знаешь. По крайней мере, в темноте ты можешь думать, что это не так уж плохо. Но это лучше всего — маленький лучик света, чтобы создать дом в темноте ”.
  Он увидел, что она немолода. Волосы влажными прядями падали ей на лицо, а само лицо было осунувшимся и худым, и на нем виднелись морщины. Но за этой жилистостью, худобой и линиями, подумал он, скрывалось ощущение какой-то вечной молодости и жизненной силы, которые еще ничто не могло победить.
  Пятно света немного расширилось, когда пламя улеглось, и теперь он мог видеть место, на котором они стояли.
  Она была маленькой, не больше хижины. На полу лежал тюфяк и одеяло, которое он сбросил с себя. Там был стол на изогнутых ножках, на котором стояла свеча, и два распиленных деревянных бруска, служивших стульями. На столе стояли две тарелки и две белые чашки.
  Между вертикально стоящими досками, из которых состояли стены хижины, зияли трещины, а в других местах сучки высохли и выпали, оставив щели для наблюдения за внешним миром.
  “Это было твое место”, - сказал он. “Я бы не стал причинять тебе неудобства”.
  “Не мое место”, - сказала она. “Место Гарри, но Гарри не против”.
  - Я должен буду поблагодарить его.
  “Ты не можешь”, - сказала она. “Он мертв. Теперь это твое место”.
  “Мне не понадобится жилье надолго”, - сказал Олден. “Я здесь не останусь. Я возвращаюсь”.
  Она покачала головой.
  - Есть ли кто-нибудь, кто пробовал?
  “ Да. Они все вернулись. Тебе не одолеть болото.
  - Док вошел.
  “Док был большим, сильным и здоровым. И им что-то двигало”.
  - Мной тоже что-то движет.
  Она подняла руку и убрала волосы с глаз. “Никто не может тебя отговорить от этого? Ты имеешь в виду то, что говоришь?
  - Я не могу остаться, - сказал он.
  - Утром, - сказала она ему, - я отведу тебя к Эрику.
  Пламя свечи стало желтым, когда замерцало в комнате, и снова посыпались золотые листья. В саду было тихо, и он протянул руки ладонями вверх, чтобы листья упали на них. "Всего один лист, — подумал он, - один лист - это все, чего я хочу, один лист из всех миллионов падающих".
  Он внимательно наблюдал, как листья пролетали мимо, падая повсюду вокруг него, но ни один из них не попал ему в руки. Затем, внезапно, появилось что—то, что не было листом - бабочка, которая прилетела, порхая, как лист, из ниоткуда, синяя, как дымка над далекими холмами, синяя, как дымчатый воздух осени.
  На мгновение бабочка зависла над его протянутыми ладонями, а затем стремительно взмыла ввысь, стремительно преодолевая падающий дождь листьев, голубая пылинка, порхающая в золотистости.
  Он смотрел, как она летит, пока не потерялась в ветвях дерева, а затем снова взглянул на свои руки и увидел, что у него на ладони что-то лежит, но это был не лист.
  Это была маленькая открытка, два дюйма на три или что-то в этом роде, и она была цвета листьев, но ее цвет исходил от того, что казалось внутренним светом, так что открытка светилась сама по себе, а не отраженным светом, именно так можно было увидеть цвет листьев.
  Он сидел и смотрел на нее, гадая, как ему поймать карту, когда никакие карты не падали, а только листья, падающие с дерева. Но он взял его и посмотрел на него, и оказалось, что он сделан не из бумаги, и на лицевой стороне у него был рисунок, который он не мог понять.
  Пока он смотрел на это, голос матери позвал его ужинать, и он пошел. Он положил визитку в карман и вошел в дом.
  И при обычных обстоятельствах волшебство исчезло бы, и он никогда больше не увидел бы такого осеннего дня.
  Для любого живого человека, подумал Олден Стрит, такой день бывает только один. Для любого живого человека, за исключением его самого.
  Он положил карточку в карман и пошел домой ужинать, а позже тем же вечером, должно быть, положил ее в ящик комода в своей комнате, потому что именно там он нашел ее той поздней осенью.
  Он поднял его с забытого места, и когда держал в руке, тот день тридцатилетней давности вспомнился ему так отчетливо, что он почти почувствовал свежесть воздуха, как это было в тот день днем. Бабочка была там, и ее голубизна была такой точной и достоверной, что он знал: она запечатлелась в его мозгу так прочно, что теперь он держал ее вечно.
  Он аккуратно положил карточку обратно и отправился в деревню искать риелтора, которого видел накануне.
  “Но, Олден, ” сказал риелтор, “ теперь, когда твоей матери больше нет, у тебя нет причин оставаться. В Нью-Йорке тебя ждет работа. Ты сказал мне вчера.
  “Я был здесь слишком долго”, - сказал Олден. “Я слишком тесно связан. Думаю, мне придется остаться. Дом не выставлен на продажу”.
  “ Ты будешь жить там совсем одна? В том большом доме, совсем одна?
  - Больше ничего не остается, - сказал Олден.
  Он повернулся, вышел и вернулся в дом, чтобы снова достать открытку из ящика комода.
  Он сидел и изучал рисунок, который был на лицевой стороне, забавный рисунок, такого рисунка он никогда раньше не видел, сделанный не тушью, не карандашом и не кистью. "Что, во имя всего Святого, - подумал он, - было использовано для того, чтобы нарисовать это?"
  А сам рисунок? Многоконечная звезда? Свернутый дикобраз? Или крыжовник, один из колючих, увеличенный во много раз?
  Он знал, что не имело значения ни то, как был сделан рисунок, ни странный вид жесткой шелковой ткани, из которой была сделана сама открытка, ни то, что могло быть изображено на рисунке. Важным было то, что много лет назад, когда он был ребенком, он сидел под деревом и протянул руку, чтобы поймать падающий лист, а вместо этого поймал карточку.
  Он отнес открытку к окну и уставился в сад. Огромное ореховое дерево все еще стояло так же, как и в тот день, но оно еще не было золотым. Золото должно дождаться наступления первых заморозков, а это может произойти в любой день.
  Он постоял у окна, гадая, появится ли бабочка на этот раз, или бабочки были только частью детства.
  “ Скоро наступит утро, ” сказала Китти. “ Я слышала птицу. Птицы поднимаются на ноги перед первыми лучами солнца.
  - Расскажи мне об этом месте, - попросил Олден.
  “Это что-то вроде острова”, - сказала ему Китти. “Не такой уж и остров. Всего в футе или двух над уровнем воды. Он окружен водой и грязью. Они доставляют нас на гелиокоптере и подводят. Они доставляют еду тем же способом. Ее недостаточно, чтобы прокормить нас. Ничего не хватает. С ними нет контакта”.
  “ Люди или роботы? Я имею в виду, на корабле.
  “ Не знаю. Их никто никогда не видит. Я бы предположил, что роботы.
  - Ты говоришь, недостаточно еды.
  Она покачала головой. “ Этого не должно быть. Это часть Лимбо. Мы не должны жить. Мы ловим рыбу, собираем коренья и другие вещи. Мы как-то ладим”.
  - И мы, конечно, умрем.
  “Смерть приходит ко всем”, - сказала она. “К нам, просто немного раньше”.
  Она сидела, скорчившись, на одном из деревянных брусков, служивших стулом, и когда свеча оплывала, по ее лицу пробегали тени, так что казалось, что сама его плоть ожила и ползает.
  -Ты не выспалась из-за меня, - сказал он.
  “ Я могу спать в любое время. Мне не нужно много спать. И, кроме того, когда придет новый...
  - А новых не много?
  “ Не так много, как было. И шанс есть всегда. С каждым новым есть шанс.
  - Шанс на что?
  - Есть шанс, что у него может быть ответ для нас.
  - Мы всегда можем сбежать.
  “ Быть пойманным и привезенным обратно? Умереть в болоте? Это, Олден, не выход.
  Она раскачивалась взад-вперед. - Полагаю, ответа нет.
  Но он знал, что у нее все еще была надежда. Несмотря на все это, она сохранила надежду живой.
  Когда-то Эрик был огромным мужчиной, но теперь он замкнулся в себе. Сила в нем была, как и всегда, но выносливости не осталось. "Ты мог бы увидеть это, - сказал себе Олден, - просто взглянув на него.
  Эрик сидел, прислонившись спиной к дереву. Одна рука лежала у него на коленях, а другая лениво шарила тупыми и грязными пальцами по короткой земле.
  “ Значит, вы намерены выбраться? - спросил он.
  - Он ни о чем другом не говорил, - сказала Китти.
  - Как долго ты здесь пробыл?
  “ Меня привезли сюда прошлой ночью. Я был на ногах. Я этого не помню.
  - Ты не знаешь, на что это похоже.
  Олден покачал головой. “ Я тоже не собираюсь это выяснять. Я думаю, что если я ухожу, то лучше уйти сейчас, пока это место меня не утомило.
  “Позволь мне рассказать тебе”, - сказал Эрик. “Позволь мне рассказать тебе, как это бывает. Болото большое, и мы находимся в его центре. Док пришел с севера. Он каким-то образом выяснил местоположение этого места и раздобыл несколько старых карт. Геологические карты, сделанные много лет назад. Он изучил их и придумал лучший способ проникнуть внутрь. Ему это удалось, отчасти потому, что он был сильным и здоровым ... но в основном это была удача. Дюжина других мужчин могла бы попробовать это, таких же сильных, как он, и все они могли бы погибнуть, потому что им не повезло. Там есть зыбучие пески и аллигаторы. Здесь мокасины и гремучие змеи. Здесь убийственная жара. Здесь насекомые и нет воды, пригодной для питья.
  “Может быть, если бы ты точно знал, как поступить, тебе бы это удалось, но тебе пришлось бы искать способ, как поступить. Тебе пришлось бы прокладывать себе путь через болото, и раз за разом ты натыкался бы на что-то, через что не мог бы пройти, и тебе приходилось бы поворачивать назад и охотиться другим способом. Ты бы потерял много времени, а время сработало бы против тебя”.
  - Как насчет еды? - спросил я.
  “Если бы вы не были привередливыми, с едой не было бы проблем. Вы могли бы найти еду по пути. Не того сорта. Вашему желудку это может не понравиться. У тебя, вероятно, была бы дизентерия. Но ты бы не умер с голоду ”.
  - Это болото, - спросил Олден, - где оно находится?
  “ Частично в округе Маталуза. Частично в Фэйрвью. Это местный Лимбо. Они все местные Лимбо. Крупных нет. Просто много маленьких”.
  Олден покачал головой. “Я вижу это болото из окон своего дома. Я никогда не слышал, чтобы в нем был Лимб.
  “Это не рекламируется”, - сказал Эрик. “Это не нанесено на карты. Это не то, о чем ты слышал”.
  “ Сколько миль? Как далеко до его края?
  - По прямой, может, тридцать, может, сорок. Ты бы ехал не по прямой.
  - И периметр охраняется.
  “ Патрули летают над головой. Высматривают людей на болоте. Они могут тебя и не заметить. Ты бы сделал все возможное, чтобы оставаться в укрытии. Но, скорее всего, они бы заметили. И они будут ждать тебя, когда ты достигнешь края.
  “ И даже если бы это было не так, - сказала Китти, - куда бы ты пошел? Тебя поймал бы наблюдатель. Или кто-нибудь заметил бы тебя и доложил. Никто не посмеет помочь беженцу из Лимбо”.
  Дерево, под которым сидел Эрик, находилось недалеко от скопления сбившихся в кучу хижин, служивших убежищем обитателям Лимбо.
  Олден увидел, что кто-то развел общий костер для приготовления пищи, и согнутый и оборванный мужчина поднимался от кромки воды, неся утренний улов рыбы. В тени одной из хижин, растянувшись на тюфяке, лежал мужчина. Остальные, как мужчины, так и женщины, сидели безучастными группами.
  Солнце лишь наполовину поднялось по небу на востоке, но жара была удушающей. В воздухе пронзительно жужжали насекомые, а высоко в светло-голубом небе большими ленивыми кругами кружили птицы.
  - Док разрешит нам взглянуть на свои карты?
  “Возможно”, - сказал Эрик. “Ты мог бы спросить его”.
  “Я говорил с ним прошлой ночью”, - сказал Олден. “Он сказал, что это безумие”.
  - Он прав, - сказал Эрик.
  “ У Дока странные представления, ” сказала Китти. “ Он не винит роботов. Он говорит, что они просто выполняют работу, которую поручили им люди. Законы создавали люди. Роботы только и делают, что выполняют законы”.
  И Док, подумал Олден, в очередной раз оказался прав.
  Хотя было трудно разгадать путь, по которому человек в конце концов пришел к своему нынешнему положению. Возможно, это снова был чрезмерный акцент и та своеобразная социальная слепота, которая возникла в результате чрезмерного внимания.
  Конечно, если подумать, в этом не было особого смысла. Человек имел право болеть. Ему самому не повезло, если он заболел. Это было ничье дело, кроме его собственного. И все же это было превращено в действие, которое приравнивалось к убийству. В результате благонамеренного крестового похода за здоровье, который вышел из-под контроля, то, что когда-то было несчастьем, теперь стало преступлением.
  Эрик взглянул на Олдена. “Почему ты так стремишься выбраться? Это ни к чему хорошему не приведет. Кто-нибудь найдет тебя, кто-нибудь сдаст. Тебя вернут обратно”.
  “Возможно, это жест неповиновения”, - предположила Китти. “Иногда мужчина готов на многое, чтобы доказать, что он не побежден. Чтобы показать, что его нельзя победить.
  “Сколько тебе лет?” - спросил Эрик.
  - Пятьдесят четыре, - сказал Олден.
  “Слишком стар”, - сказал Эрик. “Мне всего сорок, и я бы не хотел пробовать”.
  “ Это вызов? - Спросила Китти.
  “Нет, ” сказал ей Олден, “ не это. Я бы хотел, чтобы это было так. Но это не так смело. Есть кое-что незаконченное”.
  “Все мы, - сказал Эрик, - оставили после себя какие-то незавершенные дела”.
  Вода была черной, как чернила, и больше походила на масло, чем на воду. Она была безжизненной; в ней не было ни искорки, ни отблеска; она скорее впитывала солнечный свет, чем отражала его. И все же чувствовалось, что под этим должна скрываться жизнь, что это не более чем маска, скрывающая жизнь под собой.
  Это была не сплошная водная гладь, а просачивающаяся вода, которая змеилась вокруг торосов, маленьких травянистых островков и неприступных деревьев, стоявших в ней по колено. И когда кто-то вглядывался в болото, пытаясь найти в нем какую-то закономерность, пытаясь определить, что это за зверь, расстояние окрашивалось в жестокую и уродливую зелень, и вода тоже приобретала этот роковой зеленый оттенок.
  Олден присел на корточки у кромки воды и уставился на болото, очарованный яркостью зелени.
  Сорок миль пути, подумал он. Как человек может преодолеть сорок миль? Но это будет больше сорока миль. Ибо, как сказал Эрик, человек заходит в тупик и вынужден возвращаться по своим следам, чтобы найти другой путь.
  Двадцать четыре часа назад, подумал он, его здесь не было. Двадцать четыре часа назад или чуть больше он вышел из дома и отправился в деревню за продуктами. И когда он приблизился к углу банка, то вспомнил, что не чистил зубы — сколько времени прошло?— и что он не мылся несколько дней. Ему следовало принять ванну, почистить зубы и сделать все остальные необходимые вещи, прежде чем ехать в центр, как он делал всегда раньше — или почти каждый раз до этого, потому что раз или два, когда он проходил мимо банка, скрытый монитор внезапно ожил и заорал металлическим тоном, который эхом разнесся по улице: “Олден-стрит сегодня не почистил зубы! Позор на Олден-стрит, он не почистил зубы (или не принял ванну, или не почистил ногти, или не вымыл руки и лицо, или что бы это ни было.) ” Продолжая грохотать и шуметь, со звоном тревожных колоколов и звуком взрывающихся ракет, перемежающихся каждым позорным обвинением, пока человек не убегал домой со стыдом за то, что не смог сделать то, что у него не получилось.
  В маленькой деревне, подумал он, можно было бы неплохо поладить. По крайней мере, так было до тех пор, пока медики не удосужились установить домашние мониторы, как это было в некоторых крупных городах. И это может занять у них годы.
  Но в Уиллоу-Бенд было не так уж трудно ладить. Если бы вы просто помнили о соблюдении всех правил, с вами все было бы в порядке. И даже если бы вы этого не сделали, вы знали расположение мониторов, одного в банке, а другого на углу аптеки, и могли бы держаться от них подальше. Они не могли заметить ваши недостатки дальше, чем за квартал.
  Хотя, как правило, было безопаснее соблюдать правила перед тем, как отправиться в центр города. И это, как правило, он делал, хотя были раз или два, когда он забывался и был вынужден бежать домой, а люди стояли на улице и хихикали, а маленькие мальчишки свистели ему вслед, в то время как монитор продолжал свой нечестивый гам. А позже в тот же день, или, может быть, вечером, звонили из местного комитета и взыскивали штраф, указанный в книге за мелкие проступки.
  Но в это утро он не подумал принять ванну, почистить зубы, почистить ногти на руках, убедиться, что ногти на ногах подстрижены должным образом и аккуратно. Он слишком усердно и слишком долго работал и много не выспался (что, к тому же, было вещью, из-за которой монитор мог взбеситься), и, вспоминая, он мог вспомнить, что, казалось, двигался в горячем, густом тумане, и что он был слаб от голода, и в голове у него жужжала деловитая, возможно, сердитая муха.
  Но он вовремя вспомнил о контролере в банке и свернул на квартал в сторону, чтобы не заметить его. Но когда он подошел к продуктовому магазину (на безопасном расстоянии от банка и мониторов аптеки), он услышал этот ненавистный металлический голос, перешедший в крик испуга и негодования.
  “Олден-стрит больна!” - кричал он. “Всем держаться подальше от Олден-стрит. Он болен — никому не подходите к нему!”
  Зазвонили колокола, завыла сирена, были запущены ракеты, а на крыше продуктового магазина замигал огромный красный фонарь.
  Он повернулся, чтобы убежать, зная, какую грязную шутку сыграли с ним. Они переключили один из мониторов на продуктовый магазин или установили третий.
  “Оставайся на месте!” - крикнул ему вслед контролер. “Выйди на середину улицы, подальше от всех”.
  И он ушел. Он прекратил свой бег, вышел на середину улицы и остался там, в то время как из окон деловых домов на него смотрели белые и испуганные лица. Уставился на него — больного человека и преступника.
  Монитор продолжал издавать свой ужасный плач, и он съежился там, пока на него смотрели белые и испуганные лица, и вовремя (возможно, очень быстро, хотя оно казалось долгим) из центра округа прибыли дисциплинарные роботы медицинского корпуса.
  Тогда события развивались стремительно. Вся история выплыла наружу. О том, как он пренебрег медосмотром. О том, как его оштрафовали за несколько мелких правонарушений. О том, что он не участвовал в программах малой лиги. О том, что он не принимал участия ни в одной из различных общественных программ в области здравоохранения и спорта.
  Тогда они в гневе сказали ему, что он всего лишь грязный неряха, и колеса правосудия завертелись с уверенной и быстрой точностью. И, наконец, он встал и уставился на высокого и могущественного человека, который произнес его приговор. Хотя он не мог вспомнить, слышал ли он этот приговор. Была темнота, и это было все, что он мог вспомнить, пока не проснулся в продолжении черноты и не увидел два похожих на воздушные шары лица, склонившихся над ним.
  Его задержали, судили и вынесли приговор в течение нескольких коротких часов. И все это было ради блага людей — доказать другим людям, что им не сойдет с рук пренебрежение законом, который гласит, что человек должен поддерживать свою физическую форму и свое здоровье. Ибо здоровье человека, гласил закон, - это самое ценное, что у него есть, и было преступлением подвергать его опасности или растрачивать впустую. Здоровье нации должно рассматриваться как жизненно важный природный ресурс, и, повторяю, было преступлением подвергать его опасности или растрачивать впустую.
  Итак, из него сделали ужасный пример, и история о том, что с ним случилось, появилась бы на первых полосах всех вышедших в свет газет, и население, таким образом, было бы предупреждено, что они должны подчиняться, что законы о здоровье - это не какие-то банальные законы.
  Он присел на корточки у кромки воды и уставился вдаль, на болото, а позади себя услышал приглушенные звуки, доносившиеся из этого сбившегося в кучу лагеря неподалеку от острова — звяканье сковороды или котелка, стук топора, когда кто-то рубил дрова для костра, шелест ветерка, который трепал кусок брезента, натянутый на дверь хижины, тихий гул голосов, ведущих тихие и смиренные переговоры.
  У болота был смертельно опасный вид — и оно ждало. Уверенное в себе, уверенное в том, что никто не сможет пересечь его. Все его ловушки были расставлены, все сети раскинуты, и у него было терпение, с которым не мог сравниться ни один человек.
  Возможно, подумал он, на самом деле оно и не ждало. Возможно, было просто немного глупо воображать, что оно ждало. Скорее, возможно, это была просто сущность, которой было все равно. Человеческая жизнь для него была ничем. Для него человеческая жизнь была не более ценна, чем жизнь змеи, или жизнь стрекозы, или крошечной рыбки. Это не помогло бы, не предупредило бы, и в нем не было доброты.
  Он вздрогнул, подумав об этом великом безразличии. Безразличие, которое было даже хуже, чем если бы оно ждало со злобной предусмотрительностью. Ибо если оно и ждало, то, по крайней мере, знало о вашем присутствии. По крайней мере, оно сделало вам комплимент небольшой важности.
  Даже в самую дневную жару он почувствовал, как к нему тянется скользкий холод болота, и отпрянул от него, понимая, что не сможет противостоять ему. Несмотря на все храбрые слова, которые он произносил, на всю свою решимость, он не осмеливался встретиться с этим лицом к лицу. Оно было слишком большим для мужчины, чтобы сражаться — слишком зеленым и жадным.
  Он съежился на корточках, пытаясь свернуться в уютный комочек, хотя и понимал, что утешения в этом нет. Утешения никогда не будет, потому что теперь он подвел самого себя.
  Через некоторое время, подумал он, ему придется встать с того места, где он сидел на корточках, и спуститься к хижинам. И как только он спустился туда, он понял, что заблудится, что станет единым целым с теми другими, кто точно так же не мог противостоять болоту. Он проживет там всю свою жизнь, добывая себе пропитание, рубя немного дров, ухаживая за больными и вяло сидя на солнышке.
  Он почувствовал вспышку гнева на систему, которая приговорила человека к такой жизни, и проклял роботов, зная, что в этом виноваты не они. Роботы были всего лишь символом ситуации с законодательством о здравоохранении.
  Их сделали врачами и хирургами человечества, потому что они были быстрыми и уравновешенными, потому что их суждения не зависели ни от каких эмоций, потому что они были такими же преданными делу, какими когда-либо были лучшие из врачей-людей, потому что они были неутомимыми и не думали о себе.
  И это было прекрасно. Но человеческая раса, как это было всегда, перегнула палку. Это сделало робота не только хорошим и преданным врачом, но и защитником и царем человеческого здоровья, и при этом создало металлического огра.
  Настанет ли когда-нибудь день, задавался он вопросом, когда с людьми будет покончено навсегда, с их гоблинами и ограми?
  Гнев угас, и он присел на корточки, подавленный, испуганный, совсем один у черных вод болота.
  Трус, сказал он себе. И в мозгу у него остался горький привкус, а в животе - слабость.
  Вставай, сказал он себе. Вставай и спускайся к хижинам.
  Но он этого не сделал. Он остался, как будто это могло дать ему какую-то отсрочку, как будто он надеялся, что из какого-то неизвестного и непроверенного источника наберется необходимой храбрости, чтобы войти в болото.
  Но он знал, что надежда эта была напрасной.
  Его надеждам пришел конец. Десять лет назад он мог бы это сделать. Но не сейчас. Он слишком многое потерял на этом пути.
  Он услышал шаги позади себя и оглянулся через плечо.
  Это была Китти.
  Она присела на корточки рядом с ним.
  “Эрик собирает материал”, - сказала она ему. “Он скоро появится”.
  -Что за вещество?
  “ Еда. Пара мачете. Немного веревки.
  - Но я не понимаю.
  “ Он просто ждал кого-нибудь, у кого хватило бы смелости взяться за это дело. Он считает, что у тебя есть. Он всегда говорил, что у одного человека нет шансов, но, возможно, у двоих были. У двух мужчин, помогающих друг другу, просто может быть шанс ”.
  - Но он сказал мне...
  “ Конечно. Я знаю, что он тебе сказал. То, что я тебе тоже сказал. И даже перед лицом этого ты не дрогнул. Так мы и узнали”.
  -“Мы”?
  “ Конечно, ” сказала Китти. “ Мы втроем. Я тоже пойду.
  Болоту потребовалось четыре дня, чтобы победить первого из них.
  Любопытно, что это был Эрик, самый молодой и сильный.
  Он спотыкался, когда они шли по узкой полосе земли, окруженной с одной стороны густым кустарником, а с другой - трясиной.
  Олден, шедший следом, помог ему подняться на ноги, но он не мог стоять. Он, пошатываясь, сделал шаг или два, затем снова рухнул.
  “ Просто немного отдохну, ” выдохнул Эрик. - Просто немного отдохну, и тогда я смогу продолжить.
  С помощью Олдена он дополз до клочка тени и лег плашмя на спину, превратившись в безвольную фигуру человека.
  Китти села рядом с ним и откинула волосы с его лба.
  “ Может, тебе стоит разжечь костер? - обратилась она к Олдену. “ Ему поможет что-нибудь горячее. Всем нам не помешало бы перекусить чем-нибудь”.
  Олден свернул с гребня и нырнул в кусты. Почва была мягкой и размокшей, и местами он проваливался в грязь по колено.
  Он нашел небольшое засохшее дерево и оборвал с него ветки. Он знал, что костер должен быть небольшим и из совершенно сухих дров, так как любой признак дыма мог насторожить патруль, летевший над болотом.
  Вернувшись на гребень холма, он с помощью мачете срезал несколько стружек с куска дерева и аккуратно сложил все это в стопку. Все должно начаться с одного матча, потому что у них было мало матчей.
  Китти подошла и опустилась на колени рядом с ним, наблюдая.
  “Эрик спит”, - сказала она. “И это не просто перебои. Я думаю, у него температура”.
  “ Сейчас середина дня, ” сказал Олден. “ Мы останемся здесь до утра. Тогда, возможно, ему станет лучше. Немного дополнительного отдыха, возможно, поставит его на ноги.
  -А если этого не произойдет?
  “Мы останемся еще на день”, - сказал он. “Мы втроем. Так мы и сказали там. Мы бы держались вместе”.
  Она протянула руку и положила ее ему на плечо.
  “Я была уверена, что ты это скажешь”, - сказала она. “Эрик был так уверен, и он был так прав. Он сказал, что вы тот человек, которого он так долго ждал.
  Олден покачал головой. “ Дело не только в Эрике, - заявил он. “ Дело не только в нас. Дело в тех, кто там, сзади. Помните, как они помогали нам? Они давали нам еду, даже когда это означало, что они могли остаться еще немного голодными. Они дали нам два рыболовных крючка из шести, которые у них были. Один из них скопировал карту, которую носил Док. Они подобрали мне пару ботинок, потому что сказали, что я не привык ходить без обуви. И все они пришли проводить нас и смотрели, пока мы не скрылись из виду”.
  Он остановился и посмотрел на нее.
  “Дело не только в нас”, - сказал он. “Дело во всех нас".…”все мы в подвешенном состоянии".
  Она подняла руку и убрала волосы с глаз.
  “Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, - спросил он ее, - что ты красива?”
  Она скорчила гримасу. “ Давным-давно, - сказала она. “ Но не много лет. Жизнь была слишком тяжелой. Но когда-то, я думаю, ты мог бы сказать, что я была красива.
  Она сделала трепещущее движение руками. “ Разожги огонь, ” сказала она ему. “ Тогда иди и налови рыбы. Если мы будем лежать вот так, нам понадобится еда.
  Олден проснулся с первыми слабыми лучами рассвета и лежал, уставившись на чернильную воду, которая в первых лучах дня выглядела как пол из черной эмали, только что покрашенный и еще не высохший, с влажным блеском, видневшимся то тут, то там. Огромная неуклюжая птица спрыгнула с мертвого пня и, неуклюже хлопая крыльями, опустилась на воду, так что по черной эмали пробежала легкая рябь.
  Олден с трудом сел. Его кости ныли от сырости, и он весь окоченел от ночного холода.
  Неподалеку, свернувшись калачиком, все еще спала Китти. Он взглянул на то место, где спал Эрик, когда он сам лег спать, и там никого не было.
  Пораженный, он вскочил на ноги.
  -Эрик! - позвал он.
  Ответа не последовало.
  -Эрик! - снова крикнул он.
  Китти развернулась и села.
  “ Он ушел, ” сказал Олден. - Я только что проснулся, а его там не было.
  Он подошел к тому месту, где лежал мужчина, и на траве все еще виднелся отпечаток его тела.
  Он наклонился, чтобы осмотреть землю, и провел по ней рукой. Некоторые травинки поддались его прикосновению; они начали распрямляться. Он знал, что Эрик ушел не так давно. Его не было — надолго ли, на час, на два часа или больше?
  Китти встала и подошла, чтобы встать рядом с ним.
  Олден поднялся на ноги и повернулся к ней лицом.
  “Он спал, когда я посмотрел на него перед сном”, - сказал он. “Бормотал во сне, но спал. У него все еще была температура.
  “Может быть, - сказала она, - кому-то из нас следовало сесть и посмотреть на него. Но, похоже, с ним все было в порядке. И мы все устали”.
  Олден посмотрел вверх и вниз по гребню. Ничего не было видно, никаких признаков пропавшего человека.
  “Возможно, он ушел”, - сказал он. “Проснулся в бреду. Возможно, он просто ушел”.
  И если бы это было так, они могли бы никогда его не найти. Он мог упасть в лужу с водой или застрять в грязи или зыбучих песках. Возможно, он лежит где-нибудь, измученный своими усилиями, и очень тихо умирает.
  Олден спустился с гребня в густой кустарник, который рос прямо из грязи. Он осторожно обследовал гребень вверх и вниз, и не увидел никаких признаков того, что кто-то, кроме него самого накануне днем, спускался с гребня. И это был бы какой-то знак, потому что, когда человек ступал в грязь, он погружался по щиколотки, местами до середины колен.
  Комары и другие насекомые сводили с ума, жужжа вокруг него, пока он продирался сквозь кусты, а где-то вдалеке чирикала птица.
  Он остановился передохнуть и восстановить дыхание, помахав руками перед лицом, чтобы очистить воздух от насекомых.
  Треск все продолжался, и теперь послышался другой звук. Он прислушался, не повторится ли второй звук.
  - Олден, - снова раздался крик, такой слабый, что он едва расслышал его.
  Он выскочил из кустарника обратно на гребень. Крик донесся с дороги, по которой они шли накануне.
  “ Олден! И теперь он знал, что это звонила Китти, а не Эрик.
  Неуклюже он поскакал вниз по склону в сторону звука.
  Китти скорчилась на краю тридцатифутового участка открытой воды, где гребень обрывался и впускал воду.
  Он остановился рядом с ней и посмотрел вниз. Она показывала на отпечаток ноги — след, ведущий не в ту сторону. Он лежал рядом с другими следами, идущими в противоположном направлении, - следами, которые они оставили в грязи, когда поднимались по гребню холма накануне.
  “ Мы не останавливались, ” сказала Китти. “ Мы продолжали идти дальше. Это не может быть кто-то из наших. Тебя ведь здесь не было, не так ли?
  Он покачал головой.
  - Тогда это, должно быть, Эрик.
  - Ты останешься здесь, - сказал он.
  Он нырнул в воду и перешел ее вброд, а на другом краю следы исчезали — следы вели обратно тем путем, которым они пришли.
  Он остановился и закричал.
  “ Эрик! Эрик! Эрик!
  Он подождал ответа. Ответа не последовало.
  Пройдя еще милю, он наткнулся на огромное болото, которое они пересекли накануне, — милю или больше грязи и воды, которые истощили их силы. И здесь, на илистом краю, следы уходили в море засасывающей грязи и воды и исчезали из виду.
  Он присел на корточки на берегу и всмотрелся в воду, перемежающуюся кочками, которые в утреннем свете казались ядовито-зелеными. Не было никаких признаков жизни или движения. Однажды рыба (возможно, не рыба, возможно, всего лишь что-то) на мгновение всплыла из воды, оставив круг ряби. Но это было все, что там было.
  Тяжело дыша, он повернулся обратно.
  Китти все еще сидела на корточках у кромки воды.
  Он покачал головой.
  “Он вернулся”, - сказал он. “Я не понимаю, как он мог это сделать. Он был слаб и...”
  “ Решительность, ” сказала Китти. - И, возможно, преданность тоже.
  -Преданность?
  “Разве ты не понимаешь”, - сказала она. “Он знал, что болен. Он знал, что не сможет прийти. И он знал, что мы останемся с ним”.
  “Но это то, с чем мы все согласились”, - сказал Олден.
  Китти покачала головой. “ Он бы так не поступил. Он дает нам шанс.
  “Нет!” - заорал Олден. “Я не позволю ему сделать это. Я вернусь и найду его”.
  - Через этот последний участок болота? - спросила Китти.
  Олден кивнул. “Вероятно, он просто смог это сделать. Более чем вероятно, что он скрывается где-то на другой стороне”.
  “ А что, если бы он не выжил? Что, если бы он так и не переправился?
  “ Тогда я, конечно, его не найду. Но я должен попытаться.
  “ О чем я беспокоюсь, - сказала Китти, - так это о том, что бы ты сделал, если бы нашел его. Что бы ты сделал с ним? Что бы ты ему сказал?
  - Я бы привел его обратно, - сказал Олден, - или остался бы с ним.
  Она подняла лицо, в ее глазах стояли слезы. “ Ты бы вернул ему его подарок, - сказала она. “ Ты бы швырнул его ему в лицо. Ты бы сделала так, что этот его последний великий жест абсолютно ничего не значил”.
  Она посмотрела на Олдена. “Ты мог бы это сделать?” - спросила она. “Он поступил прекрасно и достойно. Возможно, думая, что это его последний шанс соблюсти приличия. И вы не позволили бы ему сохранить его?
  Олден покачал головой.
  “Он бы сделал для тебя то же самое”, - сказала она. “Он позволил бы тебе соблюсти последние приличия”.
  Утром восьмого дня Китти стонала и металась в лихорадке. Вчерашний день был залитым солнцем кошмаром из грязи и опавшей травы, ужасной жары, змей и москитов, угасающей надежды и нарастающего страха, который вяло шевелился где-то в животе.
  С их стороны было безумием попробовать это, подумал Олден, безумием с самого начала — трое людей, которые не имели права пробовать это, слишком не в форме, слишком плохо экипированы, и в его случае, по крайней мере, слишком стары, чтобы пробовать подобное. Чтобы преодолеть сорок миль по болоту, требовались молодость и сила, и все, на что им троим хватило решимости. Возможно, подумал он, неуместная решимость, каждым из них движет что-то, чего, более чем вероятно, они не понимают.
  Почему, спрашивал он себя, Китти и Эрик хотели сбежать из Лимбо?
  Это было то, о чем они никогда не говорили. Хотя, возможно, они бы говорили, если бы разговоров было много. Но этого никогда не было. У них не было ни времени, ни дыхания для разговоров.
  Потому что, как он понял теперь, настоящего спасения не было. Ты мог сбежать из болота, но ты не мог сбежать из Лимбо. Потому что ты стал частью Лимбо. Однажды ты оказался в Подвешенном состоянии, и для тебя не осталось места во внешнем мире.
  Неужели это был всего лишь жест, подумал он, жест вызова? Как тот глупый, благородный жест Эрика, когда он покинул их, когда заболел.
  И вопрос об их решении там, снова стал преследовать его.
  Все, что ему нужно было сделать, даже при ярком полуденном солнце, это закрыть глаза и увидеть все это снова — голодного, беспомощного, умирающего человека, который сошел с тропинки и спрятался в густом подлеске, чтобы его нельзя было найти, даже если один или оба его товарища придут искать его. По его лицу ползали мухи, и он не осмеливался (или не мог?) поднять руку, чтобы смахнуть их. Там была тощая черная птица, сидевшая на мертвом пне и терпеливо ждавшая, и аллигатор, который лежал в воде и наблюдал, и множество ползающих, пресмыкающихся, прыгающих существ копошилось в траве и в чахлом кустарнике.
  Видение никогда не менялось; это было застывшее и ужасное видение, нарисованное одним мазком воображения, которое затем отошло в сторону и оставило его стоять во всех его ярких деталях.
  Теперь это была Китти, лежащая там и стонущая сквозь стиснутые зубы — старая и бесполезная женщина, как и он был старым и бесполезным мужчиной. Китти, с ее морщинистым лицом, растрепанными волосами и ужасной худобой, но все еще обладающая навязчивым чувством вечной молодости, каким-то образом туго запертым в ее теле.
  Ему следует пойти, подумал он, и набрать воды. Смочить ей лицо и руки, влить немного в горло. Но воду едва ли можно было пить. Он был старым и застоявшимся, вонял гнилой растительностью и имел привкус древних мертвых вещей, которые изо всех сил старались не представлять.
  Он подошел к небольшому рюкзаку, принадлежавшему Китти, и достал из него потрепанную и почерневшую от огня кастрюлю для соуса - единственную посуду, которую они взяли с собой.
  Осторожно пробираясь по крошечному островку, на котором они провели ночь, он приблизился к кромке воды и внимательно осмотрелся вдоль нее, выискивая место, где вода могла бы казаться немного менее ядовитой. Хотя это, он знал, было глупостью; вода была одинаковой, куда ни глянь.
  Это была горькая вода в горьком болоте, которая боролась с ними семь дней, которая пыталась заманить их в ловушку и сдерживать, которая кусала и жалила их и пыталась свести с ума, которая ждала, зная, что поскользнется, оступится или упадет, и они окажутся в ее власти.
  Он вздрогнул, подумав об этом. Он осознал, что впервые подумал об этом. Он никогда не думал об этом раньше; он просто боролся с этим. Вся его энергия была направлена на то, чтобы преодолеть этот ярд земли впереди, а за ним еще один ярд земли.
  Время потеряло смысл, измеряясь только выносливостью человека. Расстояние перестало иметь значение, поскольку простиралось со всех сторон. Это расстояние было бы всегда, ему не было бы конца.
  Это были убийственные семь дней, и первые два из них он знал, что не выдержит, что у него не осталось ни одного дня. Но каждый день в нем оставался еще один день, и он доводил каждый день до его горького конца.
  Из них троих, подумал он, он единственный, кто еще держится на ногах. И еще одна забавная вещь: теперь он знал, что у него в запасе есть еще один день, что у него в запасе много других дней. Он мог бы продолжать вечно, если бы это заняло вечность. Теперь болото уже не могло остановить его. Где-то в этой ужасной, запутанной зелени он нашел скрытую силу и обрел второе дыхание.
  Почему это должно было случиться, недоумевал он. Что это была за внутренняя сила? Из какого источника она пришла?
  Может быть, потому, что его цель была сильной?
  И снова он стоял у окна, гадая, появится ли бабочка на этот раз или же бабочка - это только определенная часть детства. Но ни на мгновение не усомнился в том, что магия все еще была здесь, что она была такой сильной и сияющей, что тридцать лет не смогли бы ее потускнеть.
  Поэтому он вышел на улицу и сел под деревом, как сидел в тот день, когда был ребенком, вытянув руки ладонями вверх, а на одной ладони лежала странная карточка. Он чувствовал прилив магии и ощущал свежесть воздуха, но это было неправильно, потому что с неба не падали желтые листья.
  Он дождался заморозков, а когда они пришли, снова вышел на улицу и сел под деревом, листья которого падали по воздуху, как медленные капли дождя. Он закрыл глаза и вдохнул осенний воздух, пропитанный легким привкусом дыма, и почувствовал, как солнечный свет согревает его, и все было точно так же, как в тот день, давным-давно. Осенний день детства не был потерян; он все еще был с ним.
  Он сидел там, вытянув руки и держа карточку на одной ладони, и ничего не происходило. Затем, как это уже не удавалось в тот давний день, сорвался лист и упал поверх открытки. Мгновение она лежала там, совершенная золотистость.
  Затем внезапно он исчез, и на его месте поверх открытки оказался объект, который был напечатан на открытке, — какой-то шар диаметром три дюйма с торчащими над ним колючими шипами, похожий на огромную ягоду крыжовника. Затем он загудел, и он почувствовал, как жужжание распространяется по его телу.
  В это мгновение ему показалось, что с ним что—то есть или что он был частью чего-то - чего-то мыслящего, живого (возможно, даже любящего), что трепетало где-то очень близко к нему и в то же время очень далеко. Как будто это существо, чем бы оно ни было, протянуло палец и коснулось его с единственной целью, кроме как дать ему знать, что оно здесь.
  Он присел на корточки, чтобы зачерпнуть воду помятой, почерневшей кастрюлей из бассейна, который оказался чуть чище и чуть прозрачнее, чем в других местах.
  И там что-то было, подумал он. Что-то, с чем он познакомился за эти годы, но так и не узнал по-настоящему. Нежное, потому что оно обошлось с ним мягко. И что-то, что имело цель и вело его к этой цели, но доброжелательно, как добрый учитель ведет ученика к цели, которая в конце концов оказывается его собственной.
  Маленький жужжащий крыжовник был воротами к нему до тех пор, пока крыжовник был нужен. Хотя, подумал он, такое слово, как врата, было совершенно неправильным, поскольку никаких врат не существовало в том смысле, что он когда-либо видел эту штуку, или приближался к ней, или имел шанс узнать, что это такое. Только то, что оно было, что оно жило, что у него был разум и он мог общаться.
  Не разговаривать—общаться. И ближе к концу, вспоминал он, общение было превосходным, хотя понимание, которое должно было сопровождать общение, так и не пришло к нему полностью.
  Со временем, подумал он. Но что-то помешало, и именно поэтому он должен вернуться, как можно быстрее. Потому что робот не узнает, почему он его оставил. Оно бы не поняло. Оно могло бы подумать, что он умер, если бы у него было понятие, которое охватывало бы такое состояние, как смерть. Или что он покинул его. Или что каким-то образом это потерпело неудачу.
  Он налил в кастрюлю воды и выпрямился, стоя в полной тишине утра.
  Теперь он вспомнил. Но почему он не вспомнил раньше? Почему это ускользнуло от него? Как он мог забыть?
  Откуда-то издалека он услышал это и, услышав, почувствовал, как в нем вспыхнула надежда. Он напряженно ждал, когда услышит это еще раз, ему нужно было услышать это во второй раз, чтобы убедиться, что это правда.
  Звук раздался снова, слабый, но безошибочно различимый в утреннем воздухе — кукареканье петуха.
  Он развернулся и побежал обратно к кемпингу.
  На бегу он споткнулся, и сковорода выпала у него из рук. Он кое-как поднялся на ноги и оставил сковороду там, где она упала.
  Он бросился к Китти и упал рядом с ней на колени.
  “Еще несколько миль!” крикнул он. “Я услышал крик петуха. Край болота должен быть недалеко.
  Он наклонился и просунул руки под нее, поднял ее, баюкая, крепко прижимая к себе.
  Она стонала и металась.
  “ Полегче, девочка, ” сказал он. - Мы почти закончили.
  Он с трудом поднялся с колен и выпрямился. Он переместил ее тело так, чтобы оно легче двигалось в его руках.
  “ Я понесу тебя, ” сказал он. - Я могу нести тебя всю дорогу.
  Это оказалось дальше, чем он думал. И болото стало хуже, чем когда—либо, - как будто, почувствовав, что это спотыкающееся, упрямое существо может выскользнуть из его хватки, оно удвоило свою хитрость и злобу в последней попытке схватить и проглотить его.
  Он оставил то немногое, что у них было. Он оставил все. Он взял с собой только Китти.
  Когда она пришла в себя и попросила воды, он остановился у пруда, поднес ей воду в сложенных чашечкой ладонях, обмыл ей лицо и помог напиться, затем снова пошел дальше.
  Ближе к вечеру лихорадка спала, и она полностью пришла в сознание.
  - Где я? - спросила она, уставившись в черно-зеленую даль болота.
  “ Кто ты? ” спросила она, и он попытался ответить ей. Она не помнила ни его, ни болота, ни Лимбо. Он говорил с ней об Эрике, но она не помнила Эрика.
  И он вспомнил, что именно так это и было с ним. Он не помнил. Только через часы и дни это возвращалось к нему урывками.
  Так ли это было бы с ней? Так ли это было с Эриком? Не было ли самопожертвования, героизма в том, что сделал Эрик? Было ли это простым бегством вслепую из ямы ужаса, в которой он очнулся и обнаружил себя?
  И если все это правда, то, что бы с ним ни было не так, что бы ни вызвало лихорадку и забывчивость, тогда произошло то же самое, что случилось с Китти и Эриком.
  Может быть, это, подумал он, какая-то инфекция, которую он перенес?
  Ведь если это было правдой, то вполне возможно, что он заразил всех в Лимбо.
  Он шел до полудня, и его сила поражала его, потому что он не должен был быть таким сильным.
  Он знал, что его поддерживали нервы, чистое возбуждение от того, что он почти выбрался из этого мстительного болота.
  Но нервы не выдержат, он знал. Он не мог продолжать в том же духе. Нервы не выдержат, возбуждение притупится, и силы покинут его. Тогда он был бы пожилым мужчиной, несущим пожилую женщину через болото, с которым он не имел права думать, что сможет справиться в одиночку, не говоря уже о том, чтобы взвалить на себя бремя другого человека.
  Но силы оставались. Он чувствовал, как они текут в нем. Опустились сумерки, и появились первые слабые звезды, но идти теперь было легче. Он понял, что за последний час или около того это было легче.
  “ Опусти меня, ” сказала Китти. “ Я могу идти. Не нужно меня нести.
  “ Еще немного, ” сказал Олден. - Мы почти на месте.
  Теперь земля была тверже, и по тому, как она царапала штанины, он мог сказать, что идет по другой траве — уже не по жесткой, похожей на нож траве, которых так мало на болотах, а по более мягкой, нежной траве.
  В темноте вырисовывался холм, он взобрался на него, и теперь земля была твердой.
  Он добрался до вершины холма и остановился. Он опустил Китти на землю и поставил ее на ноги.
  Воздух был чистым, пронзительным и непорочным. Листья ближайшего дерева шелестели на ветру, а на востоке небо было окрашено жемчужным светом луны.
  Позади них болото, которое они преодолели, а перед ними чистая, солидная местность, которая в конечном итоге нанесет им поражение. Хотя, в конце концов, сказал себе Олден, это звучит слишком долго. Через несколько дней, возможно, через несколько часов, их обнаружат и поймают.
  Обняв Китти за талию, чтобы она не упала при ходьбе, он спустился с холма навстречу окончательному поражению.
  Пикап-колымага стояла на залитом лунным светом дворе фермы. В доме, мрачно возвышавшемся на вершине холма, не горел свет. Дорога со двора фермы спускалась с длинного крутого холма и соединялась с главной дорогой примерно в полумиле отсюда.
  Ключа зажигания, конечно, не было бы, но можно было бы перебросить провода, а затем толкать грузовик до тех пор, пока он не начнет съезжать с холма. Как только он заработает, включите передачу, и мотор заведется.
  “Кто-нибудь поймает нас, Олден”, - сказала ему Китти. “Для кого-то нет более надежного способа узнать о нас. Угон грузовика...”
  “ Всего двадцать миль, ” сказал Олден. “ Так написано на указателе. И мы сможем быть там до того, как поднимется слишком много шума”.
  - Но было бы безопаснее идти пешком и прятаться.
  “У нас нет времени”, - сказал он.
  Потому что теперь он вспомнил. Все это вернулось к нему — машина, которую он соорудил в столовой. Машина, которая была как второе тело, которая была как костюм для ношения. Это была школа с двусторонним движением или, может быть, лаборатория с двусторонним движением, потому что, находясь внутри нее, он узнавал о той, другой жизни, а она узнавала о нем.
  Потребовались годы, чтобы построить его, годы, чтобы понять, как собирать компоненты, которые предоставили те или иные. Все компоненты были небольшими, и их насчитывались тысячи. Он протянул руку и крепко задумался о желтых листьях, падающих в синей дымке осеннего воздуха, и тут ему в руку вложили еще одну деталь этой странной машины.
  И теперь он стоит без присмотра в этой выцветшей, сумрачной комнате, и они будут гадать, что с ним случилось.
  “ Пошли, ” резко сказал он Китти. - Ждать бесполезно.
  “ Там может быть собака. Там может быть...
  - Нам придется рискнуть.
  Он выскочил из-за деревьев и быстро побежал через залитый лунным светом двор к грузовику. Он добрался до него и дернул за капот, но капот не поднимался.
  Китти вскрикнула, всего один раз, скорее предупреждающий, чем испуганный, и он резко обернулся. Фигура стояла не более чем в дюжине футов от меня, лунный свет отражался от ее металла, а на груди был выгравирован дисциплинарный символ Медика.
  Олден прислонился спиной к грузовику и стоял там, уставившись на робота, зная, что грузовик был не более чем приманкой. И думать о том, как хорошо медики должны знать человеческую расу, чтобы расставить такого рода ловушки — зная не только работу человеческого тела, но и человеческого разума
  Китти сказала: “Если бы тебя не притормозили. Если бы ты не нес меня...”
  “Это ничего бы не изменило”, - сказал ей Олден. “Они, вероятно, заметили нас почти с самого начала и выслеживали”.
  “ Молодой человек, - сказал робот, - вы совершенно правы. Я ждал вас. Должен признать, ” сказал робот, “ что я вами восхищаюсь. Вы единственные, кто когда-либо пересекал болото. Были и такие, кто пытался, но у них ничего не получилось”.
  Вот так все и закончилось, сказал себе Олден с некоторой горечью, но, возможно, не такой сильной, какую он должен был чувствовать. Ибо, подумал он, с самого начала не было ничего, кроме слабой надежды. Он знал, что с каждым сделанным шагом шел к поражению — и к безнадежности, которую признавал даже он сам.
  Если бы только он смог добраться до дома в Уиллоу-Бенд, на это он так надеялся, это бы его удовлетворило. Добраться до него и сообщить остальным, что он не дезертировал.
  “ И что теперь будет? ” спросил он робота. - Это возвращение в Лимбо?
  У робота не было возможности ответить. Внезапно послышался топот бегущих ног по двору фермы.
  Робот развернулся, и в лунном свете мелькнуло что-то, от чего робот попытался увернуться, но не смог.
  Олден прыгнул низко и мощно, целясь в колени робота. Его плечо ударилось о металл, и летящий камень звякнул о нагрудник металлического человека. Олден почувствовал, как робот, уже потерявший равновесие из-за камня, опрокинулся от удара его плеча.
  Робот тяжело рухнул на землю, и Олден, растянувшись на земле, с трудом поднялся на ноги.
  -Китти! - крикнул он.
  Но Китти, как он видел, была занята.
  Она стояла на коленях рядом с упавшим роботом, который пытался подняться, и держала в руке брошенный камень, подняв руку над черепом робота. Камень рухнул, и череп зазвенел, как колокол, — и зазвонил снова, и еще раз.
  Робот перестал сопротивляться и лежал неподвижно, но Китти продолжала колотить по черепу.
  - Китти, хватит, - сказал другой голос.
  Олден повернулся на голос.
  “ Эрик! ” закричал он. - Но мы оставили тебя там.
  “ Я знаю, ” сказал Эрик. - Ты думал, я сбежал обратно в Лимбо. Я нашел место, где ты выследил меня.
  “ Но ты здесь. Ты бросил камень.
  Эрик пожал плечами. “Я снова стал самим собой. Сначала я не понимал, где я, или кто я, или вообще что-либо. И тогда я вспомнил все это. Тогда мне пришлось сделать выбор. На самом деле никакого выбора не было. В Лимбо больше ничего не было. Я пытался догнать тебя, но ты двигался слишком быстро.
  “ Я убила его, ” вызывающе заявила Китти. “ Мне все равно. Я собиралась убить его.
  “ Не убит, ” сказал Эрик. “ Скоро придут другие. Его можно починить.
  “ Помоги мне открыть капот этого грузовика, ” сказал Олден. - Нам нужно убираться отсюда.
  Эрик припарковал колымагу за домом, и Олден вышел.
  - А теперь пойдем, - сказал он.
  Задняя дверь была не заперта, как он и оставил. Он прошел на кухню и включил потолочный светильник.
  Через дверь, ведущую в столовую, он мог видеть темный каркас построенного им здания.
  “ Мы не можем оставаться здесь слишком долго, ” сказал Эрик. “ Они знают, что грузовик у нас. Более чем вероятно, что они догадаются, куда мы направлялись.
  Олден не ответил. Потому что ответа не было. Им некуда было пойти.
  Куда бы они ни пошли, за ними будут охотиться, потому что никому не будет позволено пренебрегать медицинскими уставами и бросать вызов медицинскому правосудию. В мире не было никого, кто осмелился бы им помочь.
  Он бежал из Лимбо— чтобы добраться до этого места, хотя в то время не знал, к чему бежит. Он бежал не из Лимбо; скорее, он бежал, чтобы добраться до машины, которая стояла в столовой сразу за кухней.
  Он вошел в комнату, включил свет, и в центре комнаты появился странный механизм, поблескивающий.
  Это была клетка размером с человека, и в ней было достаточно места, чтобы он мог стоять. И он должен дать им знать, что он снова вернулся.
  Он шагнул в пространство, которое должно было вместить его, и внешний каркас и его таинственные приспособления, казалось, сами собой сомкнулись вокруг него.
  Он встал на положенное место, закрыл глаза и подумал о падающих желтых листьях. Он снова превратился в мальчика, который сидел под деревом, и это был не его разум, а разум маленького мальчика, который почувствовал золото и синеву, почувствовал запах вина в осеннем воздухе и тепло осеннего солнца.
  Он завернулся в осень и давние времена и ждал ответа, но ответа не было.
  Он подождал, и золотистость соскользнула с него, и воздух больше не был похож на вино, и не было теплого солнечного света, но дул пронизывающий ветер, дувший с какого-то черного моря абсолютного небытия.
  Он знал— он знал, но все же не хотел в этом признаваться. Он стоял упрямый и изможденный, все еще держа ноги на нужном месте, и ждал.
  Но даже упрямство иссякло, и он понял, что они ушли и ждать бесполезно, потому что они не вернутся. Он медленно повернулся и вышел из клетки.
  Его слишком долго не было.
  Выйдя из клетки, он увидел пузырек на полу и наклонился, чтобы поднять его. Он вспомнил, что пил из него в тот день (как давно?) когда вернулся в комнату после долгих часов в клетке.
  Они материализовали его для него и сказали, что он должен выпить, и он помнил горький привкус, который оно оставило у него на языке.
  Китти и Эрик стояли в дверях, уставившись на него, и он оторвал взгляд от пузырька и уставился в их сторону.
  - Олден, - спросила Китти, - что с тобой случилось?
  Он покачал головой. “ Все в порядке, ” сказал он ей. “ Ничего не случилось. Их просто там нет, вот и все.
  “ Что-то случилось, - сказала она. - Ты выглядишь моложе лет на двадцать или даже больше.
  Он выпустил пузырек из рук. Он поднял руки перед собой и в свете сверху увидел, что морщины на коже исчезли. Это были более сильные, упругие руки. Это были руки моложе.
  “Это твое лицо”, - сказала Китти. “Оно все заполнено. Все гусиные лапки исчезли”.
  Он потер ладонью подбородок, и ему показалось, что кость стала менее заметной, что плоть подросла и обтянула ее.
  “Лихорадка”, - сказал он. “Это была она — лихорадка”.
  Потому что он смутно помнил. Может быть, и не помнил, потому что, возможно, никогда не знал. Но теперь он знал. Так было всегда. Не так, как если бы он чему-то научился, а так, как если бы он это вспомнил. Они вложили что-то в его сознание и оставили это там, а затем оно развернулось и медленно подкралось к нему.
  И теперь он знал.
  Клетка не была учителем. Это было устройство, которое они использовали для изучения человека, чтобы узнать о его теле, метаболизме и всем остальном.
  А затем, когда они узнали все, что нужно было знать, они выписали рецепт и дали его ему.
  Молодой человек, сказал ему робот на скотном дворе. Но он этого не заметил. Молодой человек, но у него было слишком много других забот, чтобы обратить внимание на эти два слова.
  Но робот ошибся.
  Ибо он был не только молод.
  Не только молод — не молод ради того, чтобы быть молодым, но молод потому, что в его теле циркулировал странный чужеродный вирус, или что бы это ни было, который привел его организм в порядок, который снова настроил его, который дал ему способность заменять старые и увядающие ткани новыми.
  Врачи вселенной, подумал он, вот кем они были. Механиков послали починить, отремонтировать и привести в порядок протоплазменные механизмы, которые работали старыми и ржавыми.
  “ Лихорадка? - Спросил его Эрик.
  “ Да, ” сказал Олден. “ И слава Богу, это заразно. Вы оба заразились от меня.
  Он внимательно присмотрелся к ним, но пока никаких признаков этого не было, хотя Эрик, казалось, начал меняться. "И Китти, - подумал он, - когда это начнет действовать на нее, какой красивой она станет! Красивой, потому что она никогда не теряла определенной части красоты, которая все еще проявлялась с возрастом.
  И все люди здесь, в Уиллоу—Бенд, - они тоже были разоблачены, как и люди, обреченные на Неопределенный срок. И, возможно, также судья, высокое и властное лицо, которое возвышалось так высоко над ним. Пройдет немного времени, и лихорадка и здоровая молодость распространятся по всему миру.
  “ Мы не можем здесь оставаться, ” сказал Эрик. - Сейчас приедут медики.
  Олден покачал головой. “ Нам не нужно убегать, - сказал он. - Теперь они не смогут причинить нам вреда.
  Ибо правление медиков закончилось. Теперь не было нужды ни в медиках, ни в младших лигах, ни в программах здравоохранения.
  Конечно, людям потребуется некоторое время, чтобы осознать, что с ними произошло, но настанет день, когда они будут знать наверняка, и тогда медиков можно будет разобрать на металлолом или использовать для другой работы.
  Он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Достаточно сильным, чтобы, если понадобится, вернуться через болото в Лимбо.
  “Мы бы не выбрались из Лимбо, - сказала ему Китти, - если бы не ты. Ты просто был достаточно безумен, чтобы снабдить нас мужеством, в котором мы нуждались.
  - Пожалуйста, вспомни об этом, - сказал Олден, - еще через несколько дней, когда ты снова станешь молодым.
  OceanofPDF.com
  Больше никаких Шкур и Жира
  В этом рассказе, опубликованном в мартовском номере журнала “ Истории Лариата” за 1946 год, в качестве второстепенного персонажа фигурирует единственный коренной американец, появлявшийся в вестернах Клиффа — и следует отметить, что этот конкретный “индеец Джо”, кажется, имеет больше общего со своим тезкой из "Гекльберри Финна" — отступником, который проводил время, общаясь с белыми преступниками, — чем с большинством стереотипных индейцев в некоторых вестернах.
  Однако что еще более важно, эта история отражает постоянные усилия Клиффа Саймака раздвинуть границы жанров, в которых он работал. В данном случае он использовал жанр вестерна, чтобы продемонстрировать влияние Гражданской войны в США на экономику фронтира. В течение некоторого времени после войны практически не было рынка сбыта для скота, который одичал на пастбище, пока многие мужчины были в отъезде, сражаясь. А люди, изо всех сил пытающиеся заработать на жизнь скотоводством, у которых не было возможности доставить его на северные и восточные рынки, просто убивали животных, чтобы отправить шкуры и жир из морских портов Техаса— оставляя остальные туши гнить. Это была идея перегнать скот на север, чтобы встретиться с железной дорогой, которая начала бы перекачивать деньги обратно в экономику приграничья.
  —dww
  Лейтенант Нед Бентон остановил оленью шкуру и выпрямился в седле, как будто, сидя таким образом, он мог раздвинуть горизонт и увидеть немного дальше.
  Ибо здесь было то, чего он так жаждал, то, о чем мечтал все четыре года крови и пота, страхов и голода, холода и жары. Мечтал об этом в пыли Геттисберга и в утренних туманах лагерей на Миссисипи, сквозь вечность маршей и контрмаршей, кажущихся побед и поражений, которые, наконец, стали смертельно неизбежными. То, что всегда было с ним на протяжении всех лет страданий, тяжелого труда и горечи, когда он служил в Армии Юга.
  Ибо это, наконец, была земля Бентона ... Акры Бентона, простирающиеся далеко под заходящим солнцем Техаса. Земля Бентона и скот Бентона ... и больше никаких шкур и жира. Ибо в новых городах на севере, городах со странными названиями, возникших за северным изгибом Миссури, творились удивительные вещи. Города, которым нужен был техасский скот, не ради шкур и жира, а ради мяса. Мясо для голодного востока, мясо, которое стоило хороших денег.
  Он слышал об этом еще до того, как пересек Миссисипи ... Об огромных стадах, устремившихся на север, невзирая на ветер, бури и вьюги, пересекающих реки, оставляющих за собой шлейф пыли, который поднимался в небо подобно марширующему знамени. И это было только начало ... потому что Техас был полон крупного рогатого скота. Наполовину дикий скот, на который никто не обращал особого внимания, разве что убивали ради шкур и жира, когда были нужны деньги. Денег немного... Едва хватает, чтобы наскрести на то, чтобы поддерживать хотя бы наполовину достойную бедность.
  Но теперь все изменилось, ибо стада направлялись на север. Стада, предвещавшие богатство. Богатство, которое дало бы старикам комфорт, о котором они всегда мечтали, но никогда не говорили. Деньги на дом, который они с Дженни планировали построить, когда он вернулся домой с войны. Деньги на лошадей и крашеный забор вокруг дома....
  Он прикрикнул на оленью шкуру, и животное двинулось вперед по едва заметной тропинке, которая пролегала через траву высотой по колено, бегущую, как волнующееся море, гонимое ветром на болотах.
  Осталось совсем немного, сказал себе Бентон. Осталось совсем немного, пока я не въеду на ранчо. Он закрыл глаза, вспоминая их, как закрывал глаза много раз до этого за эти долгие четыре года ... Снова видя большой серый квадратный деревянный дом под тополями, слыша возбужденный лай старого Ровера, испуганное кудахтанье кур, которых держала его мать.
  Он открыл глаза и увидел всадника, спускающегося по тропе ... Всадника, который преодолел болото, пока он мечтал о доме и тополях.
  Прищурившись от солнца, Бентон узнал этого человека. Джейк Роллинс, который выступал за бренд Anchor Дэна Уотсона. И вспомнил, уже узнав его, что Джейк Роллинз ему не нравился.
  Роллинс направил своего большого черного коня в сторону от тропы и остановился. Бентон натянул оленью шкуру.
  - Привет, Джейк, - поздоровался он.
  Роллинз уставился на него, сузив глаза.
  “ Ты напугал меня на минуту, Нед, - сказал Роллинс. - Я не искал тебя...
  “Война закончилась”, - сказал ему Бентон. “Ты, должно быть, слышал”.
  “ Конечно. Конечно, я все слышал, но... Он поколебался, потом выпалил: - Но мы слышали, что ты умер.
  Бентон покачал головой. - Был близок к этому дюжину раз, но они так и не поняли меня.
  Роллинз рассмеялся неприятным смехом, который сочился у него сквозь зубы. “Эти янки чертовски плохие стрелки”.
  Это не смешно, подумал Бентон. Тут не над чем шутить. Особенно после того, как мужчина увидел кое-что из того, что видел я.
  “Они неплохие стрелки”, - сказал ему Бентон. “Они просто чертовски глупы в драке. Их трудно победить”.
  Он помедлил, глядя на мили колышущейся травы. - На самом деле, мы их не облизывали.
  “Люди будут рады видеть тебя дома”, - сказал ему Роллинз, ерзая в седле.
  - Я тоже буду рад их увидеть, - серьезно ответил Бентон.
  И он подумал: "Мне не нравится этот человек. Никогда не любил его за грязный рот и прищуренный, сдавленный вид. Но я рад его видеть. Приятно видеть кого-то из родных. Приятно слышать, как он фамильярно рассказывает о своих знакомых.
  Роллинз поднял поводья в качестве сигнала, и лошадь тронулась вперед.
  - Еще увидимся, - сказал Роллинс.
  Бентон прикоснулся шпорой к оленьей шкуре, и в этот момент предупреждение ударило его прямо между лопаток ... Маленькие танцующие ножки, которые отбивали ритм опасности. Сигнал, который он узнал в бою, как будто было что-то помимо глаз и ушей, что охраняло человека и предупреждало его.
  Стремительно повернувшись в седле, он наполовину вылетел из него еще до того, как увидел пистолет, зажатый в руке Роллинза, и жесткое, непроницаемое лицо, превратившееся в лед и гранит под широкополой шляпой Роллинза.
  Шпора на левом сапоге Бентона злобно полоснула по боку оленьей шкуры, когда он вытаскивал ее из стремени, и лошадь встала на дыбы в испуге и гневе, копыта царапали воздух, цепи удил звенели, когда он мотал головой.
  Пистолет в руке Роллинза заговорил с внезапной ненавистью, и Бентон почувствовал, как оленья шкура дернулась под ударом пули. Затем его ноги коснулись земли, и он отскочил в сторону, чтобы дать лошади возможность упасть, в то время как его руки потянулись за шестизарядными пистолетами.
  Ружья Роллинза снова застучали, но его лошадь пустилась в пляс, и пуля сорвалась с места, просвистев по щиколотку в колышущейся траве.
  На мгновение ледяное лицо всадника сменилось страхом, и в тот же миг пистолет Бентона уперся ему в запястье.
  Лошадь Роллинса подпрыгнула от внезапного испуга, и Роллинс превратился в тряпичную куклу, привязанную к седлу, трепещущую и дергающуюся в такт движениям лошади ... Дрожащую, избитую, бесхребетную тряпичную куклу, которая слабо цеплялась за луку седла, в то время как ярко-синяя рубашка была заляпана багрянцем.
  Роллинс рухнул и заскользил, а лошадь взбесилась. Прыгнув вперед, Бентон схватил волочащиеся поводья и всем весом обрушился на голову животного, пока оно отбивалось, шарахалось и лягалось от волочащегося, подпрыгивающего существа, которое цеплялось за сбитое сбоку стремя.
  Все еще крепко держась за поводья, Бентон обошел машину, пока не смог ухватиться за стремя и высвободить застрявший в нем сапог. Лошадь успокоилась, стояла нервно, фыркая и с подозрением.
  Роллинс лежал, нелепо растянувшись на примятой траве. Бентон знал, что он мертв. Смерть, сказал он себе, глядя на тело, сама по себе безвольна, в ней есть некая безличность, которую ни с чем нельзя спутать.
  Он медленно вывел лошадь Роллинза обратно на тропу. Его собственная лошадь лежала там мертвая, простреленная прямо в горло, в том месте, где ее настигла пуля, когда она встала на дыбы.
  Бентон стоял, уставившись на него.
  Чертовски приятно, подумал он, чертовски приятно, когда тебя встречают дома.
  Бентон остановил большого черного коня на вершине холма, спускавшегося к постройкам ранчо, сел и, глядя на них, увидел, что они старые, обшарпанные и очень тихие. Когда-то они казались большими, яркими и полными жизни, но, возможно, так оно и было, сказал он себе, потому что тогда он не видел ничего, с чем мог бы их сравнить. Например, плантации вдоль Миссисипи, или аккуратные фермы в сельской местности Пенсильвании, или особняки, выходящие окнами на реки Вирджинии.
  Из кухонной трубы поднималась тонкая струйка дыма, и это был единственный признак жизни. Никто не шевелился в маленьком дворике, никто не ходил по сараю. Не было слышно ни звука, ни движения. Только ленивый дым на фоне заходящего солнца.
  Бентон погнал вороного коня вперед и медленно съехал с холма.
  Никто не вышел на крыльцо поприветствовать его. Не было Ровера, выскочившего из-за угла, чтобы предупредить его покинуть это место. Из барака не доносилось ни крика, ни улюлюканья из сарая.
  Один раз Бентон попытался крикнуть сам, но звук пересох у него в горле, язык воспротивился, и он продолжал ехать молча.
  Один унылый петух, добравшись до коновязи, оторвался от своего почесывания, на мгновение уставился на него желтым глазом, который сверкал из-под наклоненной головы, затем вернулся к почесыванию.
  Бентон медленно поднялся по шатким ступенькам, ведущим на крыльцо, потянулся к ручке входной двери, затем заколебался. Мгновение он постоял, unmoving...at в последний раз занес кулак, чтобы постучать.
  Стук гулким эхом отозвался в доме за дверью, и он постучал снова. Внутри послышались медленные шаги, и дверь распахнулась.
  Поднялся мужчина there...an старик, старше, чем Бентон его помнил, старше, чем он когда-либо думал, что будет выглядеть
  - Папа! - воскликнул Бентон.
  Долгое мгновение старик стоял в дверях, уставившись на него, как будто мог не узнать. Затем одна рука протянулась и схватила Бентона за руку, сжала костлявой, твердой и собственнической хваткой.
  “ Нед! ” воскликнул старик. “ Мой мальчик! Мой мальчик!
  Он втащил его через порог, закрыл за ними дверь, отгородившись от пустого двора и безмолвного сарая, каркающего петуха и шатких ступенек, которые вели на покосившееся крыльцо.
  Бентон положил руку на плечи старика, на мгновение крепко прижал его к себе. Какой маленький, подумал он, какой жилистый и костлявый…как старый коровий пони, весь из кожи и кишок.
  Голос отца был тихим, почти шепотом.
  - Мы слышали, что тебя убили, Нед.
  “Он меня не трогал”, - сказал ему Бентон. “Где мама?”
  - Твоя мама больна, Нед.
  “ А Ровер? Он не пришел меня встречать.
  “ Ровер мертв, ” сказал его отец. “ Гремучник добрался до него. Он больше не был таким проворным и не мог прыгать так быстро”.
  Молча, бок о бок, мягко ступая по погружающемуся в темноту дому, они добрались до двери спальни, где старик отступил в сторону, пропуская сына вперед.
  Бентон остановился в дверях, уставившись внезапно затуманившимися глазами на седовласую женщину, откинувшуюся на подушки.
  Ее голос донесся до него через всю комнату, тихий и дрожащий, но с частичкой былой нежности, которую он помнил.
  “ Нед! Мы слышали...
  Он быстро шагнул вперед и опустился на колени рядом с кроватью.
  “Да, я знаю”, - сказал он ей. “Но это было неправильно. Подобных историй много, и многие из них неверны ”.
  “В безопасности”, - сказала его мать, как будто это было что-то, в что нельзя было поверить. “В безопасности, живой и снова дома. Мой мальчик! Моя дорогая!”
  Он прижал ее к себе, в то время как одна тонкая рука протянулась и погладила его по волосам.
  “Я молилась”, - сказала его мать. “Я молилась, и молилась, и...”
  Она тихо всхлипывала в наступающей темноте, а ее рука продолжала гладить его по волосам, и на мгновение к нему вернулось ощущение маленького ребенка, безопасности, тепла и любви, которые таились в нем.
  Под шагами отца скрипнула половица, и Бентон поднял голову, впервые с тех пор, как вошел в комнату, увидев ее. Простая, почти строгая. Чистая бедность, от которой веяло домашним очагом. Лампа с нарисованным дымоходом, стоявшая на потрепанном комоде. Выцветший рисунок с изображением овцы, пасущейся у ручья. Треснувшее зеркало, висевшее на гвозде, стукнулось о стену.
  “Я была больна, ” сказала ему мать, “ но теперь я собираюсь выздороветь. Ты - единственное лекарство, которое мне нужно ”.
  На другом конце кровати его отец энергично кивал.
  “ И она тоже, сынок, ” сказал он. - Она очень горевала о тебе.
  “ Как поживают все остальные? ” спросил Бентон. - Я выйду навестить их утром, но сегодня я просто хочу...
  Его отец снова покачал головой. - Больше никого нет, Нед.
  “ Больше никто! Но руки...
  - Здесь нет никаких рук.
  В комнате воцарилась тишина, холодная и хрупкая тишина. В последних лучах солнечного света, проникавших через западное окно, его отец внезапно почувствовал себя разбитым - старик с сутулыми плечами и морщинами на лице.
  “Джинго Чарли ушел этим утром”, - сказал ему отец. “Он был последним. Несколько месяцев назад пытался его уволить, но он не уходил. Сказал, что все наладится. Но сегодня утром он просто встал и ушел”.
  “ Но без рук, ” сказал Бентон. - Ранчо...
  - Здесь нет никакого ранчо.
  Бентон медленно поднялся на ноги. Мать взяла его за руку и сжала ее своими.
  “Не берись за это сейчас”, - сказала она. “У нас все еще есть дом и немного земли”.
  “Банк продал нас”, - сказал его отец. “У нас была небольшая ипотека, твоя мать заболела и все такое. Банк разорился, и они продали нас. Ватсон купил это место.
  “Но он был прав во всем этом”, - сказала его мать. “Старина Дэн Уотсон, он позволил нам сохранить дом и десять акров земли. Сказал, что не может забрать все, что есть у соседа.
  - Уотсон не получил закладную?
  Его отец покачал головой. “ Нет, деньги были у банка. Но банк разорился и был вынужден продать свои активы. Ватсон купил его в банке.
  - Значит, Уотсон отказался от права выкупа?
  - Нет, банк лишил права собственности и продал землю Уотсону.
  “ Понятно, ” сказал Бентон. - А банк?
  “Это началось снова”.
  Бентон закрыл глаза, чувствуя, как усталость четырех долгих, горьких лет наваливается на него, вдыхая запах пыли разбитых надежд и мечтаний. В голове у него все перемешалось. Было еще кое-что. Еще один вопрос.
  Он открыл глаза. “ А как насчет Дженни Лэтроп? - спросил он.
  Ответила его мать. - Ну, Дженни, когда она услышала, что ты...
  Ее голос оборвался, повиснув в тишине.
  “Когда она услышала, что я умер, - жестоко сказал Бентон, - она вышла замуж за кого-то другого”.
  Его мать кивнула ему с подушек. - Она думала, что ты не вернешься, сынок.
  - Кто? - спросил Бентон.
  “ Ну, ты же знаешь его, Нед. Билл Уотсон.
  “Сын старого Дэна Уотсона”.
  “Это верно”, - сказала его мать. “Бедная девочка. Он ужасно пьет”.
  II
  Город Каламити ничуть не изменился за последние четыре года. Он все еще ютился, продуваемый ветрами и пыльный, на бесплодном участке равнины, простиравшемся на запад от подножия Грейзвудских холмов. Старая деревянная вывеска перед универмагом все еще висела криво, как и шесть лет назад, когда ее сорвало ветром. Коновязь все еще безумно наклонялась, как шеренга пьяных мужчин, шатающихся по улице. Грязевая яма, едва успевшая пересохнуть от одного ливня до следующего, все еще пузырилась на улице перед банком.
  Бентон, проезжая по улице, видел все это и понимал, что ему кажется, будто он никогда и не уезжал. Города, подобные Каламити, сказал он себе, никогда не меняются. Они просто становятся грязнее и тусклее, и с каждым годом здания все больше оседают, здесь отваливается доска, а там сдувается галька, и их никогда не заменяют.
  “Когда-нибудь, - подумал он, - это место взлетит на воздух и его унесет ветром”.
  Перед банком была привязана одна лошадь, а перед салуном "Одинокая звезда" - несколько лошадей. Повозка с большой серой упряжкой отъезжала от универсального магазина и направлялась вниз по улице.
  Когда он приблизился, Бентон отвел вороного в сторону, чтобы освободить дорогу. Он увидел мужчину и девушку, которые ехали позади гнедых. Старик с густой, нестриженой бородой цвета соли с перцем, огромный дородный мужчина, который сидел вчетвером позади упряжки с поводьями в одной руке и длинным кнутом в другой. На девушке была шляпка для загара, скрывавшая ее лицо.
  Этот человек, подумал Бентон. Я его откуда-то знаю.
  И тогда он понял. Мэдокс. Старина Боб Мэдокс из "Акробатки А.". Почти его ближайший сосед.
  Он остановил вороного и подождал, подъехав вплотную к повозке, когда она остановилась.
  Мэдокс поднял на него глаза, и Бентон почувствовал силу, которая была в этом человеке. Огромная бочкообразная грудь, руки, похожие на окорока, и голубые глаза, прищурившиеся в лучах полуденного солнца.
  Бентон протянул руку. “ Ты помнишь меня? - спросил он. - Нед Бентон.
  “ Конечно, помню, ” сказал Мэдокс. “ Конечно, мальчик, я помню тебя. Значит, ты снова дома.
  - Прошлой ночью, - ответил Бентон.
  “ Вы должны вспомнить мою дочь, ” сказал Мэдокс. “ Ее зовут Эллен. Сними эту чертову шляпку для загара, Эллен, чтобы мужчина мог видеть твое лицо.
  Она сняла с головы шляпку, и та повисла у нее за спиной на завязках. Голубые глаза рассмеялись Бентону.
  “Приятно, - сказала она, - что сосед вернулся”.
  Бентон поднес руку к шляпе. “Когда я видел тебя в последний раз, Эллен, - сказал он, - ты была всего лишь ребенком с веснушками и волосами, заплетенными в косички”.
  “Черт возьми, ” сказал старина Мэдокс, “ она теперь в основном заплетает их в косички. Просто заплети их, когда она приедет в город. Она почти сводит с ума свою мать. Наряжается в штаны своего брата и все это благословенное время ведет себя как мальчишка ”.
  - Отец! - резко окликнула Эллен.
  “Лучше бы это был мальчик”, - сказал ее отец. “В ”уайлдкэтс" она может сравниться по весу".
  “Мой отец, - сказала Эллен Бентону, - стареет и теряет хорошие манеры”.
  “ Приезжай к нам как-нибудь, ” сказал Мэдокс. “ Постарайся сделать это как можно скорее. Нам нужно кое-что обсудить.
  - Нравится эта история с потерей права выкупа?
  Мэдокс сплюнул за руль. “ Чертовски верно, - сказал он. - Похоже, нас всех обманули.
  - Как себя чувствуют мальчики Ли? - спросил Бентон.
  - То же, что и все мы, - сказал Мэдокс.
  Он прищурился на вороного. “Верхом на якорной лошади”, - сказал он, и тон, который он использовал, был будничным.
  - Обменяли, - сказал Бентон.
  - Кое-кто из ведущих работает в “Одинокой звезде”, - сказал Мэдокс.
  - Спасибо, - сказал Бентон.
  Мэдокс щелкнул кнутом, и упряжка тронулась дальше. Эллен помахала Бентону, и он помахал в ответ.
  Мгновение он сидел на улице, глядя, как удаляется повозка, затем развернул лошадь и направился к "Одинокой звезде".
  Кроме ведущих и бармена, в заведении никого не было. Бармен дремал, облокотившись на стойку. Остальные собрались вокруг стола, сосредоточенно изучая свои карты.
  Бентон переводил взгляд с одного на другого. Джим Вест, бригадир, индеец Джо и Снейк Макафи сидели по другую сторону стола, лицом к нему. Фрэнк Холл, Эрл Эндрюс и тот, кто огляделся. Тот изменился, но не настолько, чтобы Бентон его не узнал. Билл Уотсон был более молодым портретом своего цветущего отца.
  Словно кто-то похлопал его по плечу, Билл Уотсон снова огляделся, мгновение смотрел, затем поднялся со стула, уронив карты рубашкой вверх на стол.
  - Привет, Билл, - сказал Бентон.
  Уотсон не ответил. Вокруг него, за его спиной, зашевелились остальные, отодвигая стулья, опуская руки.
  “Я еду на лошади-якоре”, - сказал Бентон. “Надеюсь, никто не возражает”.
  Юный Ватсон облизнул губы. - Что вы делаете с лошадью-якорем?
  - Избавил его от Роллинза.
  В жилетке бригадир поднялся со стула.
  “Роллинз не появился прошлой ночью”, - сказал он.
  - Вы найдете его на старой срезной тропе прямо к северу от того места, где вы живете, - сказал Бентон.
  Билл Уотсон медленно шагнул вперед.
  “ Что случилось, Нед? - спросил он.
  - Он пытался выстрелить мне в спину.
  - Ты должен был дать ему повод, - заявила Вест.
  “Мне кажется, кто-то мог дать слово, что я не вернусь”, - сказал Бентон. “Пришла в голову мысль, что, возможно, за срезанной тропой наблюдали”.
  Никто из них не пошевелился. В комнате не было слышно ни звука. Бентон отметил лица. Ватсон, испуганный. Жилет, злой, но боящийся схватиться за пистолет. Лицо индейца Джо было непроницаемым.
  - Я куплю выпивку, - наконец сказал Уотсон.
  Но никто не пошевелился. Никто не направился к бару.
  - Я не пью, - резко сказал ему Бентон.
  Повисло молчание. Тишина и неподвижная группа людей, стоявших вокруг стола.
  “Я даю вам, койотам, шанс пострелять”, - сказал Бентон.
  Уотсон стоял так неподвижно, что остальная часть его лица была каменной, когда его губы шевельнулись, чтобы произнести слова, которые он произнес.
  - У нас нет причин охотиться за тобой, Бентон.
  “Если вы почувствуете потребность в дальнейшем, - сказал Бентон, - не вините меня ни в чем, что произойдет”.
  Долгое мгновение он стоял там, прямо за дверью, и наблюдал за ними. Никто не пошевелился. Карты лежали на столе, мужчины стояли на своих местах.
  Бентон намеренно развернулся и сделал быстрый шаг к вращающейся двери, подставляя плечи под пулю, которая, как он знал, могла прилететь.
  Затем он снова оказался на улице, стоя в лучах солнечного света. И пули не было. Якорь опустился.
  Он отвязал вороного и медленно пошел вверх по улице, ведя животное за собой. Перед банком он снова привязал лошадь и вошел внутрь.
  Посетителей не было, и Коулмен Грей сидел за своим столом за калиткой кассира.
  Мужчина поднял голову и увидел его, на его лице медленно проступило узнавание.
  “ Юный Бентон! - воскликнул он. “ Рад видеть тебя, Нед. Не знал, что ты вернулся.
  “Я пришел поговорить”, - сказал он.
  “ Проходите, ” пригласил Грей. - Проходите, присаживайтесь.
  “То, что я должен сказать, - сказал ему Бентон, - я скажу стоя”.
  - Если речь идет о ранчо вашего отца, - спокойно сказал Грей, - боюсь, вы меня не поняли.
  - Вы с Уотсонами это подстроили.
  “Теперь не подставляй спину Уотсонам, сынок”, - посоветовал Грей. “Может быть, это кажется трудным, но это был чистый бизнес. В конце концов, "Крейзи Эйч" был не единственным. Были еще Мэдокс Плейс и Ли. Они тоже потеряли свои ранчо.
  “Кажется совершенно странным, - сказал Бентон, - что все это произошло именно тогда, когда из говядины стали делать что-то еще, кроме шкур и жира”.
  Грей взорвался: “Вы обвиняете меня в...”
  - Я обвиняю вас в том, что вы разорились, - рявкнул Бентон, - и разорили кучу людей, а потом начали все сначала.
  “ Это легко объяснить, ” запротестовал Грей, “ если разобраться в обстоятельствах. У нас было выдано так много кредитов, что мы не могли выполнять свои обязательства. Поэтому нам пришлось привлечь их, и это дало нам новый капитал ”.
  “Итак, ты стоишь на страже”, - сказал он.
  Грей кивнул. “Если ты хочешь это так назвать, - сказал он, - я готов”.
  Рука Бентона скользнула по перилам, схватила рубашку и жилет банкира, туго обмотав ткань вокруг груди Грея и притянув его к себе.
  “ Ты украл эти ранчо, Грей, ” прохрипел он, - и я получаю их обратно. Сейчас я подаю на тебя в суд. Я получу их обратно”.
  Слова сорвались с губ банкира, но испуг превратил их в тарабарщину.
  Фыркнув от отвращения, Бентон отшвырнул банкира назад, отчего тот рухнул, споткнувшись о корзину для бумаг, и ударился о стену.
  Бентон повернулся на каблуках и направился к двери.
  Перед "Одинокой звездой" ведущие выезжали на улицу, направляясь из города. Бентон стоял и наблюдал за ними.
  - Нед, - раздался тихий голос почти у его локтя.
  Бентон резко обернулся.
  Шериф Джонни Пайк прислонился к фасаду банка, никелированная звезда сияла на солнце.
  - Привет, Джонни, - сказал Бентон.
  - Нед, - сказал шериф, - ты поднял слишком шумиху.
  “И вполовину не столько, сколько я собираюсь собрать”, - сказал Бентон. “Я возвращаюсь с войны и обнаруживаю, что стая канюков изгнала старика с ранчо. Я получаю это ранчо ...”
  Прервал его шериф. “ Извини за ранчо, Нед, но это не повод поднимать такой шум, какой ты поднял. Я смотрела в окно и увидела, как ты сбросила каблуки банкира с чайника.
  - Ему чертовски повезло, - прорычал Бентон, - что я не сломал ему шею.
  “ Потом было то дело, ” терпеливо объяснил шериф, - когда мы сорвали карточную игру в “Одинокой звезде". У вас нет права приходить и заниматься подобными вещами. Вы, парни, вернулись с войны и считаете, что можете управлять делами. Вы полагаете, что все остальные граждане сша должны преклоняться перед вами. Вы полагаете, что только потому, что вы герои, мы должны ...”
  Бентон быстро шагнул вперед. - Что ты собираешься с этим делать, Джонни?
  Шериф почесал усы. “ Полагаю, мне придется задержать вас и заключить мирный договор. Единственное, что я могу сделать.
  Послышались шаркающие шаги по тротуару, и надтреснутый голос крикнул Бентону:
  - Какие-то неприятности, парень?
  Бентон обернулся и увидел похожего на пугало мужчину, ковыляющего к нему, кривые ноги мелькали на дорожке, седые усы свисали почти до подбородка, шляпа сдвинута на затылок, открывая озабоченную морщинку, исказившую его лицо.
  “ Джинго! ” заорал Бентон. - Джинго, папа сказал, что ты ушел.
  “Твой папаша безумен, как клоп”, - сказал ему Джинго Чарли. “Не смог бы выгнать меня с работы. Просто приехал в город, чтобы выпить”.
  Он покосился на шерифа.
  - Эта жестяная звезда говорит с тобой о законе?
  “Говорит, что должен заключить со мной мирный договор”, - сказал ему Бентон.
  Джинго Чарли плюнул под ноги шерифу.
  “А, черт возьми, не обращай на него внимания. Он просто помощник Ватсона, который ездит на рейндж в городе. Давай, мы едем домой.
  Шериф шагнул вперед, опустив руки на пистолеты.
  - Сейчас, одну минутку, вы двое...
  Джинго Чарли двигался быстро, выбросив вперед согнутую ногу. Его носок зацепил пятку шерифа и дернул. Ноги шерифа подкосились, и он рухнул ничком на тротуар.
  Джинго Чарли быстро наклонился и схватил шерифа за пояс.
  “ Классные пистолеты, - сказал он, выпрямляясь. “ С гравировкой и все такое. Интересно, стреляют ли они.
  “ Отдайте их, ” взревел шериф. - Отдайте их, или...
  Джинго Чарли намеренно бросил их, одну за другой, в грязевую яму на улице. Они расплескались и исчезли.
  - Думаю, это ненадолго задержит старого козла, - сказал Джинго Чарли.
  Он печально покачал головой. “ Жаль пачкать эти красивые пистолеты. Гравировка и все такое.
  III
  Путаница холмов Грейзвуд лежала поперек тропы, вздымаясь ввысь, которые мерцали в полуденный зной, и короткие крутые каньоны, казавшиеся черными полосами тени на залитой солнцем земле.
  Джинго Чарли пустил свою лошадь трусцой поравнявшись с Бентоном. - Смотри в оба, парень, - предупредил он.
  Бентон кивнул. - Я и сам об этом думал.
  “То, что эти якорные хомбре сложены в салуне, - сказал Джинго, - еще не значит, что они не станут чертовски храбрыми, если им удастся спрятаться за деревом”.
  “Не могу понять, почему мы отступаем”, - сказал Бентон. “Пошли на перестрелку”.
  “Банда Уотсонов теперь сделает все, чтобы избежать неприятностей”, - сказал ему старик. “Собирают стадо скота, чтобы перегнать его на север. Кое-что из их собственного скота, я полагаю. Но также и много другого барахла.
  - Они скоро начнут? - спросил Бентон.
  Джинго сплюнул. “ Несколько дней. Если, конечно, что-нибудь не случится.
  -Какие,например?
  “Как если бы те коровы испугались и убежали обратно в кусты”.
  “ Там кто-то есть, ” тихо сказал Бентон. - Кто-то скачет во весь опор.
  Они остановили своих лошадей, наблюдая, как лошадь и всадник спускаются с заросшего кустарником холма. Всадник сидел на лошади прямо, как индеец, и на солнце блеснул ситец, развевающийся на ветру.
  “ Это та девчонка! ” завопил Джинго. - Дочь старины Мэдокса.
  Бентон резко свернул с тропы, пришпорил коня и помчался вверх по склону. Она увидела, что он приближается, и быстрым жестом подняла руку.
  Она ехала без седла, подоткнув платье под себя, ноги сверкали на солнце. Она потеряла шляпку для загара, и когда она оказалась напротив Бентона, он увидел красные рубцы на ее щеках в тех местах, где по ее лицу прошлись щеткой для взбивания.
  Бентон наклонился, схватил за уздечку вздымающуюся лошадь, притянул ее ближе и резко спросил: “В чем дело, Эллен?”
  - Они ждут тебя на Развилке, - выдохнула она.
  -Ватсон?
  Она кивнула и, затаив дыхание, продолжила. - Они проезжали мимо по дороге, и папа заметил их, когда мы проезжали мимо. Но мы сделали вид, что не заметили их. Потом, когда мы скрылись из виду, мы остановились и отцепились.
  - Ты сильно рисковала, - торжественно сказал ей Бентон.
  Она покачала головой. “ Одному из нас пришлось вернуться и предупредить тебя. А папа без седла ни хрена не может ездить верхом. Становится слишком толстым. Что касается меня, то я вообще могу ехать верхом в любую сторону.
  Бентон нахмурился. - Они точно не видели, как ты возвращался?
  “ Нет, они не могли этого сделать. Я пришел кружным путем. Через холмы.
  Джинго Чарли посмотрел на брыкающуюся лошадь. - Ты, должно быть, немного катался верхом.
  Она кивнула. “ Я должен был. У меня было мало времени. Я не знал, как скоро ты уедешь из города.
  Подумав об этом, Бентон почувствовал, как по спине у него пробежали мурашки. Там, на Развилках, тропа разделялась на три части: левая вела к Якорной стоянке, правая - к ранчо "Сердце Лэтропа", центральная - к "Крейзи Эйч" и "Акробатическому А. Тропа круто поднималась по ущелью к высокому плато, где тропа разделялась. Они с Джинго, должно быть, вели своих лошадей вверх по ущелью, не торопясь. Спрятавшиеся боевики перестреляли бы их, как сидящих птиц.
  “ Они загнали своих лошадей в устье Коровьего каньона, ” рассказывала им Эллен. “ Их охраняет один человек. Я видел их, когда проходил мимо.
  Джинго Чарли злобно ухмыльнулся. “Полный позор, - сказал он, - натравливать этих мальчишек на других”.
  “ Может быть, тебе следовало бы вернуться, Эллен, - серьезно сказал Бентон. Тем же путем, каким ты пришла. Таким образом, ты был бы вне подозрений до того, как что-нибудь могло случиться.
  “Я подумала, может быть, ты захочешь пойти со мной”, - сказала Эллен. “Нет никаких причин, по которым ты должен с ними связываться”.
  - Я не могу упустить такой шанс, - решительно заявил Джинго Чарли.
  Бентон задумался. “Мы не можем уклоняться от подобных действий”, - сказал он. “Рано или поздно нам придется с ними драться, и лучше сделать это сейчас. Есть только две вещи, которые можно сделать. Сражайся или беги”.
  Джинго злобно сплюнул. “Я ни черта не стою в беге”, - заявил он.
  - Я тоже, - сказал Бентон.
  Девушка медленно подобрала поводья.
  “ Будь осторожен, ” предостерег Бентон. “ Не показывайся им на глаза. Мы подождем немного, чтобы вы могли дозвониться”.
  Она повернула лошадь.
  - Не знаю, как и благодарить тебя, Эллен, - сказал Бентон.
  “Мы должны держаться вместе”, - просто сказала ему Эллен.
  Затем она помчалась прочь, обратно вверх по заросшему кустарником холму.
  Джинго Чарли уставилась вслед. “Спасла наши волосы, вот что она сделала”, - сказал он. “Много мужества для девчонки”.
  Они ждали, наблюдая за высотами над ними. Ничто не шевелилось. День продолжался в солнечном свете и стрекоте насекомых.
  Наконец они двинулись дальше, огибая тропу, направляясь к устью Коровьего каньона.
  Джинго Чарли зашипел на Бентона. “ Почти пришли, малыш. Успокойся.
  “ Что это? - внезапно спросил Бентон. Что-то блеснуло в вышине над ними, что-то танцевало, как солнечный луч, и все вдруг сошло с ума. - Что это? - спросил Бентон. - Что это? И даже задавая этот вопрос, он знал, что это было.
  “ Берегись! ” крикнул он Джинго Чарли. Натянув поводья и пришпорив коня, он развернул его.
  Там, где танцевал солнечный луч, щелкнуло ружье, и по склону холма поплыл дымок. Другое ружье выстрелило в них чуть ниже первого.
  Бентон пришпорил лошадь, и животное, подпрыгнув в испуге, пронеслось сквозь заросли хлещущего кустарника, съехало с обрыва и с грохотом взбежало на холм.
  Впереди Бентон увидел старого ковбоя, пустившего лошадь вскачь; за спиной он услышал топот скачущих лошадей и отрывистый кашель пистолетных выстрелов.
  В кустах вокруг него просвистели пули, некоторые из них пролетели так близко, что он услышал свистящий шепот в воздухе.
  Джинго Чарли покачнулся в седле, на мгновение покачнулся, а затем поехал дальше. Бентон увидел, как на его рукаве, чуть выше локтя, расплылось ярко-красное пятно.
  Бентон бросил быстрый взгляд назад. В кустах расположились всадники с дымящимися пистолетами. Ветка с жалящей силой хлестнула его по лицу, когда он выхватил из кобуры пистолет.
  Лошадь споткнулась, удержалась на ногах и поехала дальше. Пуля прожужжала, как ленивый шмель, над головой Бентона.
  Повернувшись в седле, он взвел пистолет, чувствуя, как он дергается в руке. Ведущий вылетел из седла и перелетел через голову лошади, превратившись в крутящийся клубок летающих рук и ног. Конь стремительно развернулся, испуганный видом человека, зависшего в воздухе перед ним, врезался во второго всадника, опрокинув нырнувшую лошадь и отправив ее кубарем вниз по склону.
  Из легких Бентона вырвался торжествующий вопль. Другие всадники на Якоре шарахнулись в сторону, а лошадь Бентона достигла вершины хребта и понеслась вниз по склону, пропахивая передними ногами огромные борозды в земле.
  Джинго Чарли был далеко впереди, почти у подножия склона, поворачивая свою лошадь, чтобы направиться к устью каньона. Бентон натянул поводья, развернул вороного и покатил под углом вниз по холму, пытаясь догнать Джинго.
  С вершины хребта раздался одиночный выстрел.
  Бентон оглянулся. Наверху копошились две или три лошади.
  Не хотят подталкивать нас слишком близко, ликующе подумал Бентон после того, что случилось по ту сторону хребта.
  У подножия склона он был всего в нескольких ярдах позади Джинго Чарли. Оглянувшись, он увидел всадников на якоре, спускающихся по склону.
  К ним вернулось самообладание, сказал он себе.
  Стены каньона сомкнулись вокруг них, темные и зловещие. Валуны перекрыли крошечную струйку воды, которая извивалась по руслу ручья. По берегам густо росли заросли кустарника.
  Впереди него спешивался Джинго Чарли, хлопая шляпой по крупу пони. Вздрогнув, лошадь бросилась вверх по руслу ручья.
  Джинго заорал на него. “ Слезай. Мы можем спрятаться и сдержать их.
  Бентон спрыгнул с лошади, и вороной помчался вслед за лошадью Джинго.
  “Ты займешь ту сторону”, - крикнул ему Джинго. “Я займу эту”.
  “ Но ты ранен, ” сказал ему Бентон. - Ты...
  “В отличной форме”, - сказал ему Джинго. “Пуля прошила мою руку насквозь. Ничего страшного”.
  Внизу, у устья каньона, послышался стук копыт по камням и возбужденные крики всадников.
  Повернувшись, Бентон нырнул в кусты и вскарабкался по осыпи под мрачной стеной каньона.
  Он присел на корточки за валуном, держа ружье поперек колена. Под ним каньон расстилался, как подробная карта.
  Глядя на это, он ухмыльнулся. Когда он был здесь, а Чарли - на другой стороне, даже кролик не мог пошевелиться там, чего бы они не увидели. А поскольку стены каньона возвышались прямо над ними, никто не мог добраться до них с любого другого направления. Все или кто угодно, вошедший в этот каньон, был мертвым мясом для их пушек.
  Солнце косо светило в узкую расщелину каньона, и Бентон, присев на корточки у валуна, почувствовал его тепло на своих плечах.
  Это заставило его вспомнить о других временах. О напряженной тишине, когда колонна янки неслась по дороге прямо в огневую ловушку. О тех моментах, когда он прятался под гребнем холма, ожидая приказа, который отправил бы его ... и других ... в атаку на холм, прямо в жерла пылающих орудий.
  Это было снова, но по-другому. Это был дом без того покоя, о котором он мечтал ночами на бивуаке.
  Далеко внизу, в кустах, где-то поблизости, беспокойно застучали лошадиные копыта - скрежещущий звук, наполнивший вечер.
  Что-то пошло не так, сказал себе Бентон. Кто-то из них, должно быть, видел, как Эллен возвращалась, чтобы предупредить нас, и они устроили нам новую ловушку. Или, возможно, это была одна и та же ловушка с самого начала. Возможно, они хотели, чтобы старик Мэдокс и Эллен увидели их ...
  Но это было слишком сложно, он знал. Он покачал головой. Для них было бы проще просто подождать на развилке.
  Шли минуты, и солнце скользило по небу.
  Бентон заерзал за своим валуном. Не было никаких признаков всадников, ни звука, выдающего их присутствие.
  - Джинго, - тихо позвал он.
  - Да, малыш, чего ты хочешь?
  - Я сейчас подойду.
  “Ладно, успокойся”.
  Бентон осторожно соскользнул вниз по склону холма. Увидев струйку воды в русле ручья, он намочил носовой платок и выбрался на противоположный берег.
  “Джинго”?
  “ Вон там. Что у тебя?
  - Собираюсь подлечить твою руку, - сказал Бентон.
  Он скользнул в кусты рядом со стариком, закатал рукав, обнажив окровавленную руку. Пуля разорвала мышцу. "Неплохая рана", - заявил Бентон.
  Джинго усмехнулся. “ Остановил их, парень. Они устроили нам ловушку, а теперь у нас есть такая же для них. И у них ничего этого нет”.
  - А как же наши лошади? - спросил я.
  “Слепой каньон”, - сказал Джинго. “Не смогут выбраться, пока у них не вырастут крылья”.
  Быстро и эффективно Бентон промыл и перевязал руку. Это была не первая рана, которую он перевязывал и о которой заботился за последние несколько лет.
  - Нам лучше убираться отсюда, - сказал он.
  Джинго тихо зашипел. “ Там, внизу, что-то движется. Он указал пальцем, и Бентон увидел, как слегка колышется куст, чуть сильнее, чем мог бы пошевелить его ветер.
  Они подождали. Зашевелился еще один куст. Хрустнула ветка.
  “ Это индеец Джо, ” прошептал Джинго. “ Решил подкрасться к нам. Единственный из всей группы, кто смог забраться так далеко”.
  Прищурившись, Бентон смог разглядеть темное лицо ползущего человека на противоположном берегу ... Темное, злое лицо, которое почти сливалось с листвой ... почти, но не совсем.
  - Подбрось ему, - тихо сказал Джинго.
  Бентон покачал головой. “ Сегодня я получил свое. Иди и забери его.
  Внезапно он почувствовал спокойствие, невозмутимость и уверенность. Снова вернулся к старому бизнесу. Вернулся к работе последних четырех лет. Возвращаюсь к работе по убийству.
  Джинго медленно поднял пистолет, курок щелкнул с мягким металлическим звуком.
  Затем ружье взревело, оглушительно в заросшем кустарником каньоне, звук подхватило и разнесло по округе, отбрасывая назад и вперед высокие каменные стены.
  “ Поймал его! ” завопил Джинго. “ Поймал him...no, Клянусь Господом, только что задел его.
  Кусты ожили.
  Из пистолета Джинго снова вырвался дым и пламя.
  “ Посмотри, как он убегает! - завопил Джинго. - Посмотри, как этот парень убегает!
  Хлещущие кусты, быстро продвигавшиеся вниз по берегу, свидетельствовали о том, что индеец Джо уходит.
  “ Черт возьми, - уныло сказал Джинго, - я, должно быть, старею. Надо было отдать его тебе.
  Снова наступила тишина, тишина, нарушаемая только легким порывом ветра, который время от времени завывал высоко над утесом, нарушаемым пронзительным жужжанием насекомого на залитой солнцем земле.
  Они ждали, притаившись в кустах, изучая берега каньона. Ни один куст не шелохнулся. Ничего не произошло. Солнце опустилось ниже, и тени удлинились.
  “Думаю, им пора сдаваться”, - решил Джинго.
  “ Я разведаю каньон, - сказал Бентон. - А ты догони лошадей.
  Двигаясь осторожно, Бентон двинулся вниз по каньону, внимательно изучая каждый угол местности, прежде чем двинуться дальше.
  Но не было никаких признаков появления всадников на Якоре, ни знака, ни звука.
  У устья каньона он нашел истоптанное копытами место, где они остановили своих лошадей, и ведущие от него следы вели обратно в холмы.
  Что-то белое затрепетало на ветру, и он направился к нему.
  Это был листок бумаги, засунутый в расщелину от палки, оставленной между двумя камнями.
  Бентон сердито вырвал бумагу и прочел нацарапанное карандашом сообщение:
  Бентон, на этот раз мы тебя отпускаем. У тебя есть 24 часа, чтобы смыться. После этого мы пристрелим тебя на месте.
  IV
  Отец Бентона был во дворе и рубил дрова, когда они подъехали. При виде их он воткнул топор в разделочную доску, оставил его там торчать и заковылял к воротам, чтобы встретить их. Бентон увидел беспокойство на его лице.
  - Я вернусь снова, - сказал Джинго.
  - Рад, что ты с нами, - сказал отец Бентона.
  Обращаясь к Бентону, он сказал: “В доме кое-кто хочет тебя видеть, сынок”.
  “ Иди вперед, ” сказал Джинго молодому человеку. - Я запрягу лошадей.
  Бентон спрыгнул с черного.
  -Как мама?-спросил я.
  “Немного лучше”, - сказал его отец. “Сейчас она спит”.
  Косые лучи солнца проникали в окна гостиной, отбрасывая полосы золотистого света на потертый ковер.
  В полумраке одного из углов женщина поднялась со стула и вышла на полосу солнечного света.
  “ Дженни! ” позвал Бентон. - Дженни...
  - Я слышала, что ты вернулся, - сказала она ему.
  Он стоял неподвижно, глядя на нее, на золотой ореол, который солнечный свет создавал вокруг ее головы, на ее прямую фигуру, и жалел, что ее лицо не находится в тени.
  “ Ты пришла за чем-то? - спросил он и возненавидел себя за это. Он знал, что так нельзя разговаривать с женщиной, на которой собирался жениться. Не тот резкий, жесткий способ разговаривать с женщиной, память о которой он пронес через четыре долгих и кровавых года.
  “ Я пришел попросить тебя позаботиться об yourself...to держись подальше от неприятностей.
  “ Неприятности? ” спросил он. - Что значит “неприятности”?
  Она сердито покраснела. “ Ты знаешь, что я имею в виду, Нед. Проблема с якорем. Почему бы тебе не уйти, здесь тебе нечего делать”.
  - Ничего, кроме земли, которую у меня украли.
  “ Тебя убьют. Ты не сможешь сражаться с ними в одиночку.
  - Билл Уотсон прислал вас сюда, чтобы спросить меня об этом?
  Ее голос повысился почти до визга. “ Ты же знаешь, что он этого не делал, Нед. Ты же знаешь, что я бы не сделала ничего подобного. Он даже не знает, что я здесь.
  Он издал короткий, жесткий смешок.
  “Ты ожесточенный человек”, - сказала она ему.
  “Я имею на это право”, - сказал он.
  Она сделала к нему два неуверенных шага, затем остановилась.
  “ Нед, ” тихо позвала она. - Нед.
  -Да.
  - Прости, что не дождался.
  “ Ты думал, что я мертв, ” тяжело произнес Бентон. - Тогда не было смысла ждать.
  “Билл был тем, кто рассказал мне”, - сказала она. “Он был тем, кто начал эту историю. Сказал, что услышал это от человека, который был с вами.
  “ И ты вышла за него замуж, ” сказал Бентон. - Он сказал тебе, что я умер, а потом женился на тебе.
  Она посмотрела на Бентона. “ Я ненавижу его. Ты слышишь? Я ненавижу его. Он зверь... Грязный, пьяный зверь.
  На мгновение Бентон увидел эту самую комнату такой, какой он ее помнил. Сияющее место с теплым сиянием. Сияющая комната и смеющаяся девушка. Но теперь комната была тусклой, тусклой из-за того, что лучи солнечного света только усиливали ее уныние.
  Комната со смеющимся призраком. И призрак, он знал, не подходил женщине, которая стояла перед ним.
  Комната была холодной и пустой... как его сердце и мозг. "Ничто не имеет значения", - подумал он, наблюдая за ней. "Ничто не имеет значения сейчас". Дело, разбитое на кровавом поле битвы, растянувшемся на четыре года, мечта, разбитая женщиной, которая не захотела ждать, земля, о которой человек думал как о доме, украденная теми, кто оставался дома, пока он уходил сражаться.
  “Мне жаль”, - наконец сказал он. “Мне жаль, что я что-то сказал об этом”.
  “ Значит, ты не будешь создавать проблем? Ты уйдешь?
  Глухая ярость на мгновение охватила его, а затем угасла, оставив тусклый серый пепел, горький на языке.
  “Тебе вообще не следовало сюда приходить”, - сказал он.
  Стоя неподвижно, он услышал, как она направилась к двери. На мгновение она остановилась, и он подумал, что она собирается что-то сказать, но она промолчала. Она постояла там несколько долгих секунд, а затем пошла дальше.
  Дверь со скрипом отворилась, и послышался голос его отца.
  - Так скоро уезжаешь, Дженни?
  “ Да, уже поздно. Они будут интересоваться, где я был.
  -Джинго приведет тебе лошадь.
  “ Нет, спасибо. Я могу сходить за ним сам. Он в кабинке рядом с дверью.
  Дверь закрылась, и тяжелые ноги отца затопали по крыльцу. На мгновение послышались голоса, а затем он вернулся снова. Бентон вышел в холл.
  “Джинго сказал мне, что его ранили в руку”, - сказал его отец.
  Бентон кивнул. “ Нарвались на неприятности. Банда ”Якоря" напала на нас на развилке.
  Старик на мгновение замолчал. “ Твоя мама сегодня чувствует себя намного лучше, - наконец сказал он. - Рад, что ты вернулся. Если бы сейчас что-нибудь случилось, Нед, я думаю, это убило бы ее.
  - Я буду осторожен, - пообещал Бентон.
  С кухни было слышно, как Джинго гремит сковородками и раздувает огонь.
  Он на цыпочках подошел к двери комнаты матери и заглянул внутрь. Она спала с улыбкой на лице. Он тихо, на цыпочках вернулся обратно, на кухню.
  “ Притормози немного, ” сказал он Джинго. - Мама спит.
  Джинго вопросительно посмотрел на него. - Что ты собираешься делать, малыш?
  “ Стадо, которое собирает Ведущий, ” тихо сказал Бентон. “ Мы не можем позволить им начать. Часть из них - наш скот, который они собираются перегнать на север.
  - Корову напугать совсем не сложно, - сказал ему Джинго.
  Отец Бентона тихо заговорил с порога. - Кто-нибудь из других мог бы помочь.
  “ Возможно, понадобится помощь, ” признал Джинго. - Наверное, целая толпа ведущих следит за коровами.
  “Мэдокс и его сын помогли бы нам”, - сказал отец Бентона. - И два брата Ли в “Квотер Серкл Ди”.
  - Ты тоже идешь? - спросил Джинго.
  Старший Бентон кивнул. - Я попрошу миссис Мэдокс приехать и побыть с мамой.
  Он посмотрел на сына. - Как по-твоему, все в порядке, Нед?
  “ У вас и без меня дел будет предостаточно, - сказал Бентон. - Я собираюсь подъехать и поговорить со стариной Дэном Уотсоном.
  Бентон сидел верхом на продуваемой всеми ветрами вершине хребта, глядя вниз на костер в фургоне чака примерно в миле от них. Смутные, призрачные формы двигались вокруг, и временами он улавливал обрывки выкрикиваемых слов, разносимых ветром, растерзанных хлещущим бризом до тех пор, пока они не теряли смысла, становясь всего лишь звуками человеческого голоса.
  За костром в прерии виднелось темное озеро ... темное озеро, по которому стадо направлялось на север. Время от времени Бентон слышал щелчок клаксонов, приглушенное мычание, но и только. Стадо расположилось на ночлег, за ним, без сомнения, наблюдали кружащие всадники.
  На востоке небо светлело, сигнализируя о том, что луна вот-вот взойдет. В небе мерцал звездный свет, а ветер шелестел в траве шелковистыми голосами.
  Бентон развернул своего вороного и направился на юг.
  Полчаса спустя показались постройки ранчо "Анкор".
  В бараке, как он увидел, было темно, но в передней комнате большого дома на ранчо горел свет.
  Бентон вывел блэка на прогулку и медленно вошел, наполовину готовый к вызову или к пуле, которая могла вылететь из темноты.
  Стук лошадиных копыт о землю громко отдавался в ушах Бентона, но вокруг зданий не было никакого движения, вообще никаких признаков жизни, кроме освещенных окон.
  Одна лошадь была привязана к коновязи, и, прежде чем спешиться, Бентон немного посидел там, наблюдая и прислушиваясь. Звуки голосов доносились через окно, выходящее на веранду. Но это было все.
  Он привязал лошадь, тихо поднялся по ступенькам крыльца и направился к двери.
  Затем, когда он поднял костяшки пальцев, чтобы постучать, звук голоса остановил его. Громкий, высокомерный голос, прогремевший через окно. Голос, который он слышал в тот день.
  “...Он на взводе, Дэн. Мы не можем допустить, чтобы он поднимал шум. Я бы никогда не согласился на эту сделку, если бы не думал, что ты обо всем позаботишься.
  Бентон замер. Голос Коулмена Грея, банкира, доносящийся из окна!
  Послышался рык старого Дэна Уотсона: “Не волнуйся. Мы позаботимся о Неде Бентоне ... и о любом другом, кто начнет поднимать шум”.
  Медленно Бентон опустил руку, мягко отошел от двери, прижавшись всем телом к стене дома.
  “ Ты втянул меня в это, ” заныл Грей. - Вы были теми, кто все это придумал.
  “Ты чертовски быстро ухватился за это, ” прорычал голос Дэна Уотсона, - когда понял, что у тебя нет ни малейшего шанса быть пойманным. Но теперь, когда молодой Бентон вернулся, ты струсил.
  “ Но ты сказал, что он не вернется, ” заорал Грей. - Ты сказал, что позаботишься о том, чтобы он никогда не вернулся.
  На крыльце послышались быстрые шаги, и Бентон обернулся, но действовал слишком медленно. Твердый металлический палец уперся ему в спину, и насмешливый голос произнес:
  “Будь я проклят, если это не герой, вернувшийся с войны”.
  Бентон задохнулся от ярости.
  “ Кто там? - спросил он.
  “Твой старый друг”, - раздался голос за его спиной. “Снейк Макафи”.
  “ Послушай, Снейк. Я как раз зашел повидаться с Дэном.
  “Просто дружеский визит”, - прорычал Змей. “Чертовски забавный способ сделать это - подслушивать у окна”.
  Он ткнул Бентона пистолетом в спину. “ Заходи. Босс захочет тебя видеть.
  Подгоняемый пистолетом, Бентон повернулся к двери. Снейк Макафи закричал, и дверь распахнулась. На пороге стоял Билл Уотсон, на его лице отразилось удивление при виде Бентона.
  - Добрый вечер, Билл, - поздоровался Бентон.
  Позади него Макафи ткнул пистолетом и зарычал. “Залезай, черт бы тебя побрал”.
  Билл Уотсон стоял в стороне, на его лице горел триумф. Его губы растянулись в вялой маслянистой улыбке.
  Бентон переступил порог и вошел в гостиную. Макафи, все еще держа пистолет в руке, скользнул вдоль стены и встал, прислонившись к ней спиной.
  Старый Дэн Уотсон сидел невозмутимый, красное лицо становилось багровым, сильные пухлые руки сжимали подлокотники кресла-качалки, в котором он отдыхал. У банкира отвисла челюсть, затем снова захлопнулась, как захлопывающийся стальной капкан. Бентон услышал, как за его спиной хихикнул молодой Уотсон.
  “Я нашел его подслушивающим прямо за окном”, - сказал Снейк МаКафи присутствующим.
  “ Что ты слышал? - спросил я. - Спросил старый Дэн Уотсон, и его слова звучали медленно и взвешенно, как будто у него было все время в мире, чтобы разобраться с этой ситуацией, и он не собирался торопиться.
  Бентон бросил взгляд на Грея и увидел, что мужчина вспотел, буквально вспотел от ужаса.
  “ Нет смысла говорить о том, что я слышал, ” сказал Бентон. - Давай поговорим о том, что мы собираемся делать.
  - Разумно, - хмыкнул Ватсон и пару раз покачался в кресле-качалке.
  - Вы вдвоем подстроили это, чтобы ограбить своих соседей, - прямо сказал Бентон.
  Грей наполовину вскочил со стула, затем снова откинулся на спинку.
  “Вы не можете этого доказать”, - отрезал он.
  Старина Дэн насмешливо проворчал. “Ему не нужно это доказывать, Коулмен. У него даже не будет шанса”.
  Он повернул свою массивную голову к Бентону.
  - Кстати, зачем ты сюда пришел?
  - Я пришел заключить сделку.
  - Рявкнул на него старый Дэн. - Давай послушаем твое предложение.
  “Ты купил Crazy H за пару тысяч жалких долларов”, - сказал Бентон. - У тебя был скот, который стоил вдвое больше, не говоря уже о земле.
  Старина Ватсон кивнул, его взгляд был холодным и жестким.
  “У вас там в стаде есть скот, который не носит вашего клейма”, - сказал Бентон. “Возьми те, которые тебе нужны, чтобы заплатить столько, сколько стоят здешние ранчо, и верни владельцам их документы”.
  Грей нервным движением вытер пот со лба.
  “ Это справедливо, ” взорвался он. “ Это справедливо. В конце концов, мы не можем воспользоваться преимуществом человека, который вышел и сражался за нас”.
  Уотсон покачал головой. “Нет, сделка была законной. Когда я приобрел этот скот, он не стоил ни цента, потому что его негде было продать. Это не моя вина, что рынок крупного рогатого скота изменился”.
  “ За исключением того, - тихо сказал Бентон, - что вы знали, что ситуация изменится. Вы знали о том, что происходит на севере. Поэтому вы действовали быстро, чтобы захватить все, что только могли ”.
  У окна послышались шаги, и Бентон посмотрел в ту сторону. Снейк Макафи ухмыльнулся ему в ответ, наполовину подняв пистолет.
  “ Я хочу сказать вам только одно, ” медленно произнес Уотсон. “ Убирайтесь из страны. Вы создаете проблемы, и вас предупреждали. Если ты останешься, мы пристрелим тебя на месте, как волка лобо.
  Его руки забарабанили по подлокотникам кресла-качалки, в голосе зазвучала стариковская ворчливость.
  “ Ты вернулся чуть больше суток назад, Бентон, а уже убил двоих моих людей. Я не потерплю ничего подобного”.
  “ Я убил их, - холодно сказал Бентон, - потому что я был проворнее с оружием, чем они. И если ты останешься упрямым, гораздо больше из них умрет”.
  Глаза Уотсона на его чудовищном лице сузились. - Ты это серьезно, не так ли, Бентон?
  Бентон пристально посмотрел на него. “ Ты же знаешь, что хочу, Дэн. И более того, вы не сдвинете с места ни одной коровы...”
  Ватсон наклонился вперед и взревел. - Что это...
  Внезапно во дворе перед домом застучали копыта, которые резко остановились. По крыльцу простучали ноги, и дверь с грохотом распахнулась.
  Растрепанный всадник заморгал в свете лампы.
  “ Стадо! ” заорал он. “ Они обратили его в паническое бегство! Оно направляется к холмам! Банда всадников...
  Дэн Уотсон приподнялся с рычанием внезапной, неистовой ярости. Снейк МаКафи стоял, свесив руку с пистолетом, и смотрел на всадника.
  Бентон развернулся, сделал один быстрый шаг, замахнувшись кулаком, чтобы ударить Снейка в челюсть. Снейк врезался в окно, когда Бентон прыгнул к двери, хватаясь руками за оружие. Позади него зазвенело стекло, разбиваясь об пол.
  Бентон увидел, как всадник прыгнул на него, яростно рубанул стволом пистолета, но слишком поздно, чтобы остановить мужчину. Пистолет со свинцовым стуком ударил по сгорбленному плечу, затем плечо ударило его в живот, и он отшатнулся назад с такой силой, что с него слетела шляпа.
  В голове Бентона взорвались звезды. Звезды, и разрывающая боль, и ревущий ветер, который свистел по краям. Он почувствовал, что падает вперед, как падает огромное дерево, падает сквозь тьму, пронизанную острыми полосами боли.
  И сквозь рев ветра, свистевшего у него в голове, он услышал высокий, пронзительный, возбужденный голос Молодого Билла Уотсона:
  “Вот так и убивают грязного сына...”
  Сознание вернулось. Осознание струйки света, пробежавшей по доскам, осознание твердого комка, который образовался от пистолета под его грудью, там, где его рука согнулась вдвое и он упал на нее, осознание гула голосов, гудевших над ним ... голосов, которые сначала были неясными звуками, а затем превратились в слова и, наконец, обрели смысл.
  “... Тебе лучше пустить в него пулю”.
  Это был голос банкира, жесткий и подозрительный, но с нотками хныканья внутри.
  Голос Ватсона-старшего загрохотал над ним. “Черт возьми, это бесполезно. Он и так мертвее заборного столба. Посмотри на его голову ... Она широко расколота”.
  Юный Билл Уотсон мерзко захихикал. “Когда я бью по ним, они остаются пораженными”.
  - И все же, на всякий случай...
  Ворвался отчаянный голос панчера. “Босс! Скот!”
  - Взревел голос старины Уотсона. - Да, черт возьми, чуть не забыл.
  По полу затопали ноги, сотрясая его.
  “ Ты едешь с нами, Грей? - Спросил Билл Уотсон.
  Голос банкира звучал неуверенно. “ Нет. Думаю, я вернусь в город. У меня есть кое-какие дела...
  Хлопнувшая дверь оборвала его слова.
  Тишина воцарилась в комнате, мертвая, ужасающая тишина.
  Темная капля упала на пол не более чем в дюйме от левого глаза Бентона. Капля, которая ударилась и разбрызгалась ... За ней последовала другая.
  Кровь, подумал Бентон. Кровь! Капает из моей головы. Оттуда, куда меня достала рукоятка пистолета Билла Уотсона.
  Его рука дернулась под ним, и он стиснул зубы, чтобы удержать ее там, где она была, не дать ей дотянуться и пощупать его голову, посмотреть, насколько серьезна рана на голове.
  Его захлестнула волна головокружения, и пол под ним чуть-чуть качнулся. Кровь продолжала капать на доски перед его глазами, образуя небольшую лужицу на полу.
  Скользящий удар, подумал он. Скользящий удар, который наполовину сорвал мне скальп. В голове, должно быть, полный бардак, раз они думают, что я мертв.
  Только банкир не уверен, что я мертв. Это он хотел всадить в меня пулю, чтобы быть уверенным и покончить со всем этим. И он все еще здесь, в комнате, со мной.
  Боль пронзила его мозг и пересекла шею, багровый палец боли, который прочертил кислотную дорожку вдоль натянутых нервов. Стон клокотал у него в горле, и он поймал и сдержал его, удержал зубами, впившимися в губу.
  Ноги медленно шаркали по полу, и Бентон мысленно представил сутулую фигуру банкира, крадущегося за ним, ступающего тихо, осторожно, высматривающего какие-нибудь признаки жизни.
  Притворись мертвым. Вот и все. Лежи спокойно. Будь осторожен с дыханием, просто вдыхай достаточно воздуха, чтобы сохранить легкие живыми. Так, как он сделал это в ту ночь, когда патруль янки охотился за ним в Теннесси.
  Тиканье часов на каминной полке разносилось по комнате ... судьбоносный звук. Звук, который отмерял время, который сидел и наблюдал, и ему было все равно, что происходит. Звук, который уносил жизни людей прочь и даже не торопил их.
  Сапоги прошли мимо, а затем повернули обратно, приблизились. Бентон почувствовал, как напряглось его тело, с трудом удерживая его от обмякания.
  Чей-то палец протянулся и ткнул его ... ткнул сильнее. Бентон позволил своему телу перекатиться от тыкающего пальца.
  Внутренняя дверь с тихим скрипом отворилась, и кто-то ахнул - свистящий вздох, который мог исходить только от ужаса.
  Сапоги повернулись , и Бентон понял , что в наступившей тишине они смотрят друг на друга…Грей и человек, вошедший в комнату.
  “Я сожалею, мадам, - сказал банкир, - что вы случайно зашли”.
  С другого конца комнаты донесся женский голос... Знакомый голос.
  “Это’s...it"это"…кто это?”
  Голос Грея звучал одновременно грубо и торжествующе. - Это молодой Бентон.
  “ Но этого не может быть! В его словах слышался нарастающий ужас. “ Этого просто не может быть. Ведь только сегодня днем он обещал мне...
  Наружная дверь с грохотом распахнулась, и по полу громко затопали сапоги, пройдя совсем рядом с головой Бентона.
  “Значит, ты разговаривал с ним”, - произнес голос молодого Билла Уотсона. “Так вот где ты был сегодня”.
  “ Билл! ” закричала девушка. - Билл, это не...
  - Завопил ей голос Ватсона, полный ослепляющей ярости. - Как только я повернусь к тебе спиной, ты поползешь обратно к нему.
  “ Послушай, Билл, ” сказала Дженни Уотсон. “ Послушай меня. Да, я говорила с ним ... и я ухожу от тебя. Я не собираюсь жить с таким мужчиной, как ты...”
  Что-то в его лице заставило ее вскрикнуть, что-то в его лице, что-то в том, как он шел к ней.
  “ Значит, ты бросаешь меня! Ах ты, проклятый маленький бродяга, я...
  Она снова закричала.
  Бентон с трудом поднялся с пола, сжимая в руке пистолет.
  Ватсон развернулся на звук позади себя, руки его метались в поисках пистолетов.
  “ Билл, ” заорал Бентон, “ не делай этого! Не пытайся...
  Но Уотсон уже вытащил пистолеты и замахнулся ими вверх.
  Бентон рубанул себя по запястью, нажимая на спусковой крючок. Пистолет дернулся, и комнату сотряс раскат грома. Сквозь клубы порохового дыма он увидел падающего Ватсона.
  В комнате прогремел еще один выстрел, и Бентон почувствовал порыв ветра, обдавший его щеку, услышал свист пули, пробившей стену за его спиной.
  Он приподнялся на цыпочки и взмахнул пистолетом. Банкир стоял перед ним, наполовину подняв дымящийся пистолет.
  - Так это ты, - сказал Бентон.
  Он вскинул пистолет, и Грей уставился на него с побелевшим от ужаса лицом. Пистолет выпал из руки банкира, и он попятился, попятился до тех пор, пока стена не остановила его и он не оказался пригвожденным дулом пистолета Бентона. Рот мужчины шевелился, но он не произносил ни слова, и вид у него был такой, словно он задыхался.
  Бентон с отвращением зарычал на него. “ Прекрати ныть. Я не убью тебя.
  Из его правой брови потекла струйка крови, наполовину ослепив его. Он поднял свободную руку, чтобы вытереть ее, и рука оказалась испачканной липким красным.
  “Господи, - подумал он, - должно быть, я являю собой зрелище”.
  Услышав звук позади себя, он резко обернулся.
  Уотсон сидел, а Дженни стояла на коленях рядом с ним. Они оба уставились на него.
  “Мне жаль”, - сказал Бентон девушке. “Я пытался остановить его. Я не хотел в него стрелять. Я не стрелял до тех пор, пока не был вынужден.
  Девушка говорила тихо. “ Раньше ты был добрым и внимательным. До того, как ты ушел на войну и научился убивать...
  Уотсон наклонился из сидячего положения, протягивая руку за пистолетом, который лежал на полу.
  Бентон вскинул свой пистолет и выстрелил. Из пола посыпались блестящие щепки. Ватсон откинулся назад, сел, ссутулившись, нахмурившись.
  - Попробуй еще раз, - предложил Бентон.
  Ватсон покачал головой.
  Бентон кивнул девушке. “ Ты должен благодарить ее за то, что ты сейчас жив. Если бы я мог заставить себя убить мужа Дженни Лэтроп, ты был бы мертв уже добрую минуту.
  Он снова вытер лицо, вытер руку о рубашку.
  “После этого, - сказал он, - обязательно бей чуть сильнее, когда захочешь убить человека”.
  “В следующий раз, - пообещал Ватсон, - я всажу вам пулю в череп”.
  Бентон обратился к девушке. “ Лучше подлечи ему плечо и приведи его в форму для путешествий. Я не хочу найти его здесь, когда вернусь.
  Быстро зашаркали ноги, и Бентон резко обернулся. Грей прыгнул к окну, скрестив руки над головой, чтобы защитить глаза от летящего стекла, размахивая ногами, чтобы перемахнуть через подоконник и врезаться в уже разбитые стекла.
  Бентон вскинул пистолет, но прежде чем его палец нажал на спусковой крючок, Грей врезался в окно, подняв фонтан осколков стекла и дерева.
  Выстрел Бентона пробил разбитое окно, кашляющий лай заглушил звон падающих осколков. Снаружи, на крыльце, упало и покатилось тело, врезалось в перила, мгновение билось, пока Грей пытался подняться на ноги.
  Бентон пригнул голову, пробежал два быстрых шага, бросился вслед за Греем, вылетел в разбитое окно и приземлился на пол крыльца с таким стуком, что у него клацнули зубы.
  На залитом луной дворе банкир раскачивался на своей лошади у коновязи. И когда он вскочил, его рука вцепилась в седло, в поисках чего-то спрятанного там ... металлического чего-то, что появилось в его кулаке, поблескивая в лунном свете, и взорвалось струей пламени, пронзившей ночь.
  Бентон, шатаясь, поднялся на ноги и пригнулся, когда град осколков отскочил от перил крыльца, а пуля со свистом врезалась в подоконник позади него.
  Конь Грея встал на дыбы, срываясь с места, вздымая клубы пыли из-под его танцующих ног.
  Бентон выхватил пистолет и выстрелил, понимая, что промахнулся.
  Чертыхаясь, он перепрыгнул через перила крыльца и побежал к своему скакуну, в то время как Грей скрылся в ночи, направляясь на юг, к холмам.
  V
  Лунный свет превращал холмы в кошмарную страну света и теней, пятнистую землю, которая казалась почти неземной ... местом внезапных глубин и сумасшедших высот, извилистой, вздыбленной землей, которая была заморожена в неподвижность магией, которая, казалось, могла снова освободить ее в любой момент.
  Впереди Бентона лошадь Грея перевалила через хребет и на одно мгновение высветилась на фоне залитого лунным светом неба. Затем снова исчез, нырнув вниз по склону.
  Догоняет его, сказал себе Бентон, все время догоняет. Он низко склонился над могучим чернокожим и что-то прошептал ему, и чернокожий услышал и откликнулся, напрягая огромные мускулы, чтобы швырнуть себя и своего всадника вверх по склону.
  Легкая пыль, поднятая топотом копыт впереди, оставляла в прохладном ночном воздухе слегка горьковатый запах.
  Еще пара миль, пообещал себе Бентон. Еще пара миль, и я его отремонтирую.
  Черный достиг вершины хребта и резко свернул вниз по тропе, которая вела к черноте устья каньона внизу.
  Впереди них, на полпути вниз по склону, лошадь Грея казалась горбатой тенью, оставлявшей за собой пыльный след в лунном свете. Тень, которая бежала перед ними в хитроумных тенях, скрывавшихся среди холмов.
  Тень, которая внезапно пошатнулась, это было пыльное колесо, вращающееся вниз по холму ... Колесо, которое превратилось в две вращающиеся части, а затем замерло. Лошадь лежала, распластавшись, на склоне. "Вероятно, мертвая, со сломанной шеей", - подумал Бентон.
  Но человек бежал... Крошечная крадущаяся кроличья тень, пробежавшая по нарисованному пейзажу.
  С громким криком Бентон пришпорил вороного коня, свернул с тропы и бросился вслед за бегущей фигурой под ливень камней и осыпей. На мгновение Грей остановился, оглядываясь по сторонам. Из его руки вырвалось пламя, и в ночи раздался ровный треск выстрела из пистолета.
  Бентон поднял пистолет, затем снова опустил. Нет смысла стрелять в пригибающуюся фигуру в полумраке. Нет смысла тратить время впустую.
  Грей снова обернулся, и снова пистолет злобно рявкнул с вызовом. Далеко над своей головой Бентон услышал жужжание пули.
  Затем мужчина оказался прямо передо мной, продираясь сквозь кустарник, покрывавший нижнюю часть склона. Бентон направил лошадь прямо на него, и Грей, увидев блеск бьющих копыт над собой, взвизгнул и нырнул в сторону, зацепился ногой и упал, проехавшись плечом по илистой почве.
  Бентон развернул лошадь и спрыгнул с седла. Он ударился о землю и заскользил, земля осыпалась и скользила под его дорожными ботинками.
  Грей с трудом поднялся на ноги и встал, наполовину подняв руки.
  “ Не стреляйте! ” закричал он. “ Не стреляйте. Я потерял свой пистолет.
  Бентон подошел к нему. - Ты всегда умудряешься потерять оружие, - сказал он, - как раз тогда, когда оно может тебя спасти.
  Банкир съежился и попятился вниз по склону. Бентон последовал за ним.
  “Мы собираемся поговорить”, - сказал он. “Ты и я. Ты собираешься рассказать мне много такого, за что повесят много людей”.
  Грей что-то дико лепетал. “ Я поговорю. Я расскажу тебе все. Я расскажу тебе все о...
  Внезапно где-то за гребнем холма раздался ружейный выстрел ... Высокий, звенящий звук, который разбудил эхо в холмах. И снова треснул, злобный звук, прорезавший ночь, как пылающий крик ненависти.
  Бентон напрягся, пораженный этим звуком, пораженный осознанием того, что другие мужчины были рядом.
  Щелкнул камешек, и ботинок быстро заскреб по скользкому песку. Ноги Бентона предупреждающе задрожали по позвоночнику, и он переключил свое внимание с винтовочных выстрелов на человека перед ним.
  Грей бросился в атаку, ссутулив плечи, опустив голову и вытянув длинные руки. Взбираясь на холм, двигая мощными ногами, которые вырывали два потока гальки из мест их упокоения и посылали их вниз по склону грохочущим потоком.
  Бентон вскинул ружье, но плечи ударились о его колени прежде, чем он успел нажать на спусковой крючок, а стальные руки вцепились в его талию, пытаясь повалить на землю, даже когда удар движущихся плеч сбил его с ног.
  Его тело врезалось в землю, и его пистолет покатился по лунному свету, когда его локоть ударился о камень, а рука конвульсивно дернулась от боли.
  Над ним в ночи массивно вырисовывался Грей, сгорбленный, как зверь перед прыжком, с лицом, искаженным в беззвучном рычании ярости. Бентон ударил его ботинком, но когда он пнул, Грей сдвинулся с места и побежал вниз по холму за пистолетом, который был выбит из руки Бентона.
  Бентон вскочил на ноги и зашагал вниз по склону. Грей стоял на коленях, цепляясь за куст, в котором застрял пистолет, бормоча что-то себе под нос, почти пуская слюни от спешки. Затем он обернулся, держа в руке фонарик.
  Бентон распластался в длинном, чистом прыжке, который заглушил стрельбу, и Грей рухнул обратно в кусты. Мужчина сопротивлялся, боролся молча, размахивая кулаками, царапая ногти и толкая колени, которые попали Бентону в живот и выбили у него дыхание.
  Потянувшись за вторым пистолетом, который должен был быть у него за поясом, пальцы Бентона нащупали пустую кобуру. Пистолет где-то выпал, возможно, когда Грей впервые схватил его выше по склону.
  Другой пистолет тоже исчез. Грей потерял его из рук под натиском Бентона, и оно лежало где-то под измятым, спутанным кустарником.
  Колено поднялось снова и со страшной силой врезалось ему в живот. Борясь с рвотой, Бентон скользнул вперед, откатился от куста и пополз на четвереньках. Холм и луна описывали гигантские круги перед его глазами, а внутри него была гигантская рука, разрывающая его жизненно важные органы.
  Сбоку какая-то оборванная фигура с трудом выбралась на лунный свет и сделала медленный шаг вперед. Бентон, пошатываясь, поднялся на ноги и замер в ожидании, наблюдая за приближением Грея.
  Мужчина приближался медленно и невозмутимо, как убийца, уверенный в своей победе, но старающийся не допустить ошибок.
  Бентон осторожно втянул в себя воздух, почувствовал, как боль покидает его тело, почувствовал, что у него снова есть ноги.
  В шести футах от него Грей быстро прыгнул, размахивая правым кулаком, левый был взведен. Бентон пригнулся, нанес ответный удар правой и почувствовал, как кулак вонзился банкиру в живот. Грей хрюкнул и высвободил левую руку, и она с обжигающей силой ударила Бентона по ребрам.
  Бентон отступил назад, ударил Грея в подбородок справа и слева, нанес удар в челюсть, от которого его голова сильно дернулась.
  Грей приближался, приближался быстро, кулаки работали как поршни. Бентон сделал один быстрый шаг назад, чтобы освободить место для удара, и с шипением высунул правый кулак из-за голенищ ботинок. Он с ужасающей силой ударил банкира прямо в лицо, отдернув руку Бентона назад до локтя. Перед Бентоном Грей согнулся, кулаки все еще слабо двигались, ноги все еще двигались вперед, но согнулись в коленях.
  Силы покинули мужчину, и он рухнул в кучу, которая стонала и царапалась, пытаясь подняться на ноги.
  Бентон отошел в сторону и застыл в ожидании.
  Превозмогая боль, Грей поднялся на ноги и уставился на Бентона. Его одежда была разорвана, а из носа пузырилась темная струйка крови, которая черным потекла по рту и подбородку.
  - Ну? - спросил Бентон.
  Грей поднял руку, чтобы вытереть кровь. “С меня хватит”, - сказал он.
  “ Тогда говорите, ” сказал Бентон. - Говорите прямо и быстро.
  - Что ты хочешь знать? - пробормотал Грей. - Что ты хочешь знать?
  “ Насчет ранчо. Это была подстава?
  Грей покачал головой. “Все законно”, - запротестовал он. “Все было...”
  Бентон шагнул к нему, и мужчина испуганно застонал, закрыв лицо руками.
  “ Тогда ладно, ” сказал Бентон. - Выкладывай.
  “Это Уотсоны все придумали”, - сказал ему Грей. Он остановился, чтобы сплюнуть кровь изо рта, а затем продолжил. “Они знали о рынке на севере, и им нужны были земля и скот”.
  “Значит, вы все устроили так, что оно разорилось”, - сказал Бентон.
  Грей кивнул. “ Видите ли, банк на самом деле не разорился. Мы просто подправили бухгалтерские книги, чтобы был какой-нибудь предлог для взыскания наших кредитов ”.
  - Что потом? - спросил я.
  “Вот и все”, - сказал Грей. “Я лишил права собственности, и бренд Anchor взял верх. Заплатил банку деньги и забрал землю”.
  - И вы будете давать показания в суде?
  Грей колебался. Бентон потянулся к нему, и он попятился. Он снова вытер рот. “Я дам показания”, - сказал он.
  Внезапно Грей выпрямился по стойке смирно, склонив голову набок, как собака, которую незнакомый звук внезапно разбудил ото сна.
  Затем Бентон тоже услышал это. Щелчок и стук лошадиных копыт где-то за гребнем.
  Грей развернулся и, пошатываясь, побрел вверх по склону.
  “ Помогите! - закричал он. - Помогите!
  Бентон бросился за ним, ярость переполняла его мозг.
  - Помогите! - закричал Грей.
  Бентон подбежал к нему, схватил за плечо и развернул к себе. Рот мужчины снова открылся, но Бентон захлопнул его, ударом, который прозвучал как пистолетный выстрел. Грей обмяк так внезапно, что его падающее тело вырвало руку Бентона, державшую его за пальто.
  На этот раз он не застонал и не пошевелился. Он лежал, съежившись, на земле, безвольной грудой одежды, которая развевалась на ветру.
  Топот копыт по гребню ускорился и направлялся к вершине. Бентон лихорадочно шарил по земле в поисках пистолета. Три пистолета, подумал он, и ни одного в поле зрения.
  Одно мгновение он стоял в нерешительности, и это мгновение было слишком долгим.
  Всадники перевалили через вершину хребта, черные силуэты на фоне луны, и понеслись вниз по склону. Пыль серебристыми клубами поднималась над копытами лошадей, и мужчины ехали молча.
  Бентон быстро пригнулся и бросился бежать, но те, кто был на вершине хребта, увидели его, развернули своих лошадей и бросились на него.
  Повернувшись лицом по сторонам, он ждал ... И знал, что последняя надежда исчезла. Грей закричал, когда услышал стук копыт, но он не мог знать, что всадники были с ранчо "Анкор". Он всего лишь рискнул, сделав ставку на то, что они могли быть такими.
  И они были.
  Четверо мужчин, выстроивших своих лошадей в шеренгу перед Бентоном, остановили их и сидели, глядя на него, как изможденные черные стервятники, усевшиеся на дерево.
  Бентон, стоя неподвижно, прокручивал их в уме. Жилет, бригадир "Якорного спреда", индеец Джо, Снейк Макафи и сам старина Дэн Уотсон.
  Ватсон весело усмехнулся в бороду.
  “Без оружия”, - сказал он. “Ты можешь себе это представить. Великого Неда Бентона поймали без оружия”.
  - Я пристрелю его сейчас? - спросил индеец Джо и поднял ружье.
  Ватсон хмыкнул. - С таким же успехом можно, - сказал он.
  Индеец Джо навел пистолет преувеличенным жестом тщательного прицеливания.
  -Я его немного подкараулил, - сказал Джо.
  “ Ничего подобного, ” раздраженно отрезал Уотсон. - Когда будете стрелять, всадите ему прямо между глаз.
  “Так неинтересно”, - пожаловался индеец Джо.
  Ватсон обратился к Бентону. - У вас есть что сказать? - спросил я.
  Бентон покачал головой.
  Если бы он повернулся и побежал, они остановили бы его шквалом свинца прежде, чем он прошел бы дюжину футов.
  На склоне холма вверху щелкнул камень, и Вест напрягся в седле.
  - Что это было? - спросил он.
  Снейк рассмеялся над ним. “Ничего, Вест. Ты просто жуткий. Вот и все. Стреляю по тем теням там, сзади.
  Медленно, намеренно индеец Джо поднял ружье. Бентон уставился прямо в уродливое дуло.
  Пистолет бросил ему в глаза злую вспышку красного, и ветер от просвистевшей пули зашевелил волосы у него на голове.
  - Промахнулся, ей-богу! - взвизгнул индеец Джо с притворным огорчением.
  - Сердито закричал на него Ватсон. - Я вам ничего этого не говорил! - крикнул я.
  Индеец Джо был воплощением раскаяния. “В следующий раз у меня получится лучше”.
  Он снова навел пистолет, и Снейк зарычал на него. - Ты слишком долго, черт возьми.
  “На этот раз надо его ударить, - сказал индеец Джо, “ иначе босс ужасно разозлится. "Прямо между глаз", - сказал он. Прямо между...”
  Наверху, на холме, рявкнуло ружье, и индеец Джо напрягся в седле, напрягся так, что стоял в стременах, напрягшись всем телом.
  Жилет закричал от внезапного испуга, и лошадь индейца Джо дернулась, сбросив со спины всадника, который был кувыркающимся пустым мешком, а не неподвижным телом.
  Выругавшись, Снейк развернул лошадь и потянулся за пистолетом. Винтовка на вершине холма снова заговорила, и Снейк съежился в седле, хватаясь когтями за горло и крича, крича со свистящим, булькающим звуком. Чернота хлынула из его горла на когтистые руки, и он выпал из седла, когда лошадь внезапно развернулась и понеслась к устью каньона.
  Бентон нырнул за блестящим пистолетом, выпавшим из руки Снейка, и услышал, как на холме загремел затвор винтовки. Лошадь заржала в агонии, и далеко внизу по склону он услышал торопливый стук копыт.
  Подобрав оружие, Бентон резко обернулся. Взревел шестизарядный пистолет, и он почувствовал, как пуля просвистела у него по ребрам.
  В лунном свете к нему приближался Дэн Уотсон, медленно и неторопливо, держа пистолет наготове у бедра. Позади него лежала лошадь, на которой он ехал, убитая выстрелом из винтовки на холме.
  Шляпа Уотсона слетела, и луна поблескивала на его бороде. Он ходил как разъяренный медведь, ссутулив широкие плечи и переваливаясь на согнутых ногах.
  Бентон схватил пистолет Снейка, немного повозившись с непривычной рукояткой. Тяжелый пистолет, подумал он, тяжелее, чем я когда-либо пользовался. Слишком тяжелый, с сопротивлением, которое тянет дуло вниз.
  Уотсон выстрелил снова, и что-то потянуло Бентона за ухо, что-то зажужжало и обдало щеку легким ветерком.
  Собрав все силы, Бентон поднял дуло пистолета Снейка вверх и нажал на спусковой крючок. Большой пистолет дернулся в его руке ... дернулся снова.
  Оказавшись перед ним, Уотсон остановился и на мгновение замер, словно удивленный.
  Затем его рука разжалась, пистолет выпал, и Уотсон рухнул лицом вперед.
  С вершины холма донесся треск кустов, каскад грохочущих камней, который почти заглушил топот копыт.
  Бентон обернулся, наполовину подняв пистолет. На него неслись двое всадников.
  Один из них замахнулся на него винтовкой и завизжал голосом баньши.
  -Сколько мы получили? - спросил я.
  “ Джинго! ” заорал Бентон. - Джинго, ты старый...
  Затем он увидел второго всадника, и его слова иссякли.
  Под его сапогами застучали камешки, когда Эллен Мэдокс остановила свою лошадь менее чем в шести футах от него.
  Джинго уставился на три тела на склоне холма.
  “Думаю, на этом все”, - сказал он.
  “ Их было четверо, ” сказал Бентон. - Должно быть, Вест сбежал.
  “ Черта с два он это сделал, - огрызнулся Джинго. - Кто это там такой?
  Он указал, и Бентон рассмеялся... чисто нервным смехом.
  “Это Грей”, - сказал он. “Я поймал его, и он все выложил, он даст показания в суде”.
  - Мертвецы, - резко сказал Джинго, - в суде гроша ломаного не стоят.
  “ Он не умер, ” запротестовал Бентон. - Просто холоднее селедки.
  “ Юный Ватсон должен быть где-то поблизости, ” сказал Джинго. - Что скажешь, если мы его разыщем?
  Бентон покачал головой. - Билл Уотсон уехал и больше не вернется.
  Джинго покосился на него. - С ним едет девушка?
  - Полагаю, что да, - сказал Бентон.
  “Проделал отличную работу с этими коровами”, - сказал Джинго. “Потребовалось добрых шесть недель, чтобы собрать их всех”.
  “ Вам оказали хорошую помощь, ” сказал Бентон, глядя на Эллен Мэдокс. На ней больше не было платья, которое было у нее в городе, а были джинсы Levis и плоская фетровая шляпа, которая, должно быть, принадлежала ее брату, потому что была ей слишком велика.
  Джинго фыркнул. “ Она не должна была приходить. Выскользнула после того, как ушли остальные, и присоединилась к нам.
  Он с отвращением сплюнул. “ Ее папаша разозлился больше шершня, когда узнал, что она с нами. Велела мне отвезти ее домой.
  Он снова сплюнул. “Всегда найдется что-нибудь, - сказал он, - что может испортить человеку приятное времяпрепровождение”.
  Бентон ухмыльнулся. “ Я заберу ее у тебя, Джинго. Ты там позаботишься о Грее, а я буду очень горд видеть Эллен дома.
  OceanofPDF.com
  Условия трудоустройства
  Первоначально опубликованный в журнале Galaxy в апреле 1960 года, “Условия найма" фактически был продан Горацию Голду в конце 1958 года. В некотором смысле это перекликается с темой “Места скопления людей”, известного рассказа, который Клифф написал более десяти лет назад о влиянии психологического заболевания на космического путешественника.
  —dww
  Ему снился дом, и когда он проснулся, то крепко зажмурился в отчаянной попытке не потерять этот сон. Часть из них он сохранил, но они были размытыми и тусклыми, им не хватало четких различий и цвета сна. Он мог рассказать это самому себе, он точно знал, как это было, он мог вспомнить это как потерянную и далекую вещь и место, но этого не было, как было во сне.
  Но, несмотря на это, он крепко зажмурил глаза, потому что теперь, когда он проснулся, он знал, на что они откроются, и съежился от серости и холода комнаты, в которой лежал. "Дело, - подумал он, - не только в серости и холоде, но и в одиночестве и чувстве непричастности". Пока он не смотрел на это, ему не нужно было принимать эту суровую реальность, хотя он чувствовал себя на ее краю, и она тянулась к нему, тянулась через цвет, тепло и дружелюбие этого другого места, которое он пытался сохранить в памяти.
  Наконец это стало невозможно. Ткань удерживаемого сна стала слишком тонкой и хрупкой, чтобы заслонить момент реальности, и он позволил себе открыть глаза.
  Все было так же плохо, как он помнил. Здесь было уныло, холодно и сурово, и сводящая с ума чужеродность поджидала его, притаившись в углу. Он напрягся, пытаясь собраться с духом, закаляя себя, чтобы подняться и встретиться с этим лицом к лицу еще один день.
  Штукатурка на потолке потрескалась и отслаивалась большими уродливыми пятнами. Краска на стене облупилась, и по ней потекли темные пятна от того, что туда часто попадал дождь. И еще был запах, затхлый человеческий запах, который слишком долго держали в клетке в комнате.
  Уставившись в потолок, он попытался увидеть небо. Было время, когда он мог видеть его через этот или любой другой потолок. Ибо небо принадлежало ему, небо и дикое, темное пространство за ним. Но теперь он потерял их. Они больше не принадлежали ему.
  Несколько отметок в книге, подумал он, запись в протоколе. Это было все, что нужно, чтобы разрушить карьеру человека, навсегда разрушить его надежду и держать его в ловушке и изгнании на планете, которая ему не принадлежала.
  Он сел и спустил ноги с края кровати, ища брюки, которые оставил на полу. Он нашел и натянул их, влез в ботинки и встал посреди комнаты.
  Комната была маленькой, убогой - и дешевой. Наступит день, когда он не сможет позволить себе даже такую дешевую комнату, как эта. Его наличные были на исходе, и когда они иссякнут, ему придется искать какую-нибудь работу, любую. Возможно, ему следовало найти ее до того, как он начал испытывать такую нехватку. Но он уклонился от этого. Потому что устроиться на работу означало бы признать, что он потерпел поражение, что он отказался от надежды снова вернуться домой.
  Он был дураком, сказал он себе, что вообще отправился в космос. Позволь ему просто вернуться на Марс, и никто никогда не сможет его оттуда вытащить. Он вернется на ранчо и останется там, как того хотел его отец. Он женился бы на Эллен и остепенился, а другие дураки могли бы летать на смертельных ловушках по Солнечной системе.
  Гламур, подумал он, — это тот самый гламур, который притягивал детей, когда они были маленькими и мечтательными. Очарование далекого места, дикой природы космоса, белых глаз звезд, наблюдающих за этой дикой местностью, очарование песни двигателя и холодного белого металла, пронзающего черноту и одиночество пустоты, и нескольких кубических футов мужества и неповиновения, которые тыкали пальцем в эту пустоту.
  Но никакого очарования не было. Была жестокая работа, постоянная бдительность и ужасная болезнь, ужасный страх, который заставлял прислушиваться к шороху двигателя, к звону о металлическую обшивку, к любой из тысячи вещей, которые могли произойти в космосе.
  Он взял бумажник с прикроватной тумбочки, положил его в карман, вышел в холл и спустился по шаткой лестнице на полуразрушенное, покосившееся крыльцо снаружи.
  И зелень ждала его, безжалостная, желчная зелень Земли. Это было то, от чего можно было заткнуться, от чего нужно было защититься, неприличный и отвратительный цвет для любого, на кого можно было смотреть. Трава была зеленой, и все растения, и каждое дерево. Не было места на открытом воздухе и мало где внутри, где можно было бы убежать от этого, и когда смотришь на него слишком долго, казалось, что он пульсирует и трепещет скрытой жизнью.
  Зелень, и яркость солнца, и иссушающий ритм — это были земные явления, которые было трудно выносить. Свет, от которого можно было убежать, и жара, с которой можно было как—то смириться, - но зелень была всегда.
  Он спустился по ступенькам, нащупывая в кармане сигарету. Он нашел смятую пачку, а в ней одну смятую сигарету. Он сунул его в рот, выбросил пачку и встал у ворот, пытаясь принять решение.
  Но это был всего лишь жест, это ожесточение его разума, потому что он знал, что сделает. Больше ничего не оставалось. Он делал это изо дня в день больше недель, чем мог сосчитать, и он будет делать это снова сегодня, и завтра, и еще раз завтра, пока у него не кончатся деньги.
  И после этого он задался вопросом: "что?"
  Устроиться на работу и попытаться заключить сделку в его ситуации? Попытаться сэкономить до того дня, когда он сможет купить билет обратно на Марс - потому что они наверняка позволят ему управлять кораблями, даже если не позволят управлять ими. Но, сказал он себе, с этим он разобрался. Потребовалось бы двадцать лет, чтобы накопить достаточно денег, а у него не было двадцати лет.
  Он закурил сигарету и зашагал по улице, и даже сквозь сигарету почувствовал ненавистный зеленый запах.
  Через десять кварталов он добрался до дальнего края космопорта. Там был корабль. Он немного постоял, глядя на нее, прежде чем зайти в убогий ресторанчик, чтобы купить себе завтрак.
  Корабль был, подумал он, и это был обнадеживающий знак. Иногда его не было, иногда дня по три-четыре. Но сегодня был корабль, и это мог быть тот самый.
  Однажды, сказал он себе, он обязательно найдет корабль, который доставит его домой, — корабль, капитану которого так отчаянно нужен инженер, что он не обратит внимания на запись в книге.
  Но даже когда он думал об этом, он знал, что это ложь — ложь, которую он говорил себе каждый день. Возможно, чтобы оправдать свой приход сюда каждый день, чтобы проверить пункт приема на работу, солгать, чтобы сохранить надежду, поддержать мужество. Ложь, из-за которой было едва возможно смотреть в лицо унылой теплой комнате и зелени Земли.
  Он вошел в ресторан и сел на табурет.
  Подошла официантка, чтобы принять заказ. - Опять пирожные? - спросила она.
  Он кивнул. Блинчики были дешевыми и сытными, и ему приходилось экономить деньги.
  “Сегодня вы найдете корабль”, - сказала официантка. “У меня такое чувство, что найдете”.
  - Возможно, я так и сделаю, - сказал он, сам не веря в это.
  “Я понимаю, что ты чувствуешь”, - сказала ему официантка. “Я знаю, как это может быть ужасно. Я сам когда-то тосковал по дому, когда впервые покинул его. Я думал, что умру”.
  Он не ответил, потому что чувствовал, что отвечать было бы недостойно. Хотя почему он должен сейчас претендовать на достоинство, он представить себе не мог.
  Но это, в любом случае, было нечто большее, чем простая тоска по дому. Это была тоска по планете, культурная тоска, отрезание от всего, что он знал и хотел.
  Сидя и ожидая, пока приготовятся пирожные, он снова увидел сон — сон о красных холмах, уходящих далеко вглубь суши, о холодном сухом воздухе, ласкающем кожу, о великолепии звезд в сумерках и волшебной желтизне далекой песчаной бури. А низкий дом прижался к земле, и старый седовласый мужчина чопорно сидел в кресле на веранде, обращенной к закату.
  Официантка принесла пирожные.
  Придет день, сказал он себе, когда он больше не сможет позволять себе жалеть себя. Он знал, что это такое, и должен избавиться от этого. И все же это было тем, с чем он жил — более того, это стало образом жизни. Это было его утешением и щитом, движущей силой, которая заставляла его идти вперед каждый день.
  Он доел пирожные и заплатил за них.
  - Удачи, - с улыбкой пожелала официантка.
  - Спасибо, - сказал он.
  Он шел по дороге, гравий хрустел под ногами, солнце обжигало ему спину, но он покинул зелень. Портвейн был голым и лысым, скальпированным и прижженным.
  Он добрался туда, куда собирался, и подошел к письменному столу.
  “Опять вы”, - сказал профсоюзный агент.
  - Есть что-нибудь для Марса?
  “ Ничего. Нет, подожди минутку. Не так давно здесь был мужчина.
  Агент встал из-за стола и направился к двери. Затем он вышел за дверь и начал на кого-то кричать.
  Через несколько минут он вернулся. За ним шел неуклюжий и разгневанный человек. На голове у него была фуражка с надписью "КАПИТАН" жирными рваными буквами, но в остальном он был явно не в форме.
  “ Вот этот человек, ” сказал агент капитану. - Его зовут Энсон Купер. Инженер первого класса, но его послужной список не слишком хорош.
  “К черту протокол!” - заорал капитан. Он обратился к Куперу: “Вы знаете Моррисона?”
  “Я вырос с ними”, - сказал Купер. Это была неправда, но он знал, что справится.
  “Это хорошие двигатели, ” сказал капитан, “ но капризные и требовательные. Тебе придется с ними нянчиться. Тебе придется спать с ними. И если ты не будешь следить за ними поближе, они подойдут и сломают тебе спину”.
  “Я знаю, как с ними обращаться”, - сказал Купер.
  “Мой инженер сбежал от меня”. Капитан сплюнул на пол, чтобы показать свое презрение к сбежавшим инженерам. “Он был недостаточно мужественным”.
  “Я достаточно мужчина”, - заявил Купер.
  И, стоя там, он знал, на что это будет похоже. Но другого выбора не было. Если он хотел вернуться на Марс, он должен был взять с собой Моррисонов.
  “О'кей, тогда пойдем с тобой”, - сказал капитан.
  “Подождите минутку”, - сказал представитель профсоюза. “Вы не можете вот так бросать человека. Ты должен дать ему время забрать свою сумку.
  “ Мне нечего забрать, - сказал Купер, думая о нескольких жалких пожитках, оставшихся в пансионате. - Или ничего такого, что имело бы значение.
  “Вы понимаете, - обратился агент к капитану, - что профсоюз не может поручиться за человека с таким послужным списком, как у него”.
  “К черту все это”, - сказал капитан. “Только чтобы он мог запустить двигатели. Это все, о чем я прошу”.
  Корабль стоял далеко в поле. Поначалу он был неважным, и с возрастом не стал лучше. Просто ездить на таком судне было бы настоящей пыткой, не заботясь о том, чтобы ухаживать за Моррисонами.
  “Не бойся, она выдержит”, - сказал капитан. “У нее в запасе гораздо больше трипов, чем ты думаешь. Это черт знает что может вместить в себя такая ванна.
  Еще одно путешествие, подумал Купер. Просто чтобы она доставила меня на Марс. Тогда она может развалиться на части, мне все равно.
  - Она прекрасна, - сказал он искренне.
  Он подошел к одному из огромных посадочных плавников и положил на него руку. Это был цельный металл, с облупившейся краской, с крошечными ямочками коррозии на поверхности и с легким привкусом холода, как будто он еще не полностью избавился от ощущения пространства.
  И вот оно, подумал он. После всех недель ожидания, наконец-то появилось то, что создано из стали и машиностроения, что вернет его домой.
  Он вернулся туда, где стоял капитан.
  “ Давайте займемся этим, - сказал он. - Я хочу осмотреть двигатели.
  - С ними все в порядке, - сказал капитан.
  “ Может быть, и так. Я все равно хочу их проверить.
  Он ожидал, что двигатели будут плохими, но не настолько, насколько они оказались. Если на корабль особо смотреть было не на что, то Моррисоны были еще хуже.
  “С ними нужно будет немного поработать”, - сказал он. “Мы не сможем подняться с ними в таком состоянии”.
  Капитан бушевал и ругался. “Мы должны взлететь к рассвету, черт возьми! Это чертовски срочно”.
  “ Вы подниметесь на рассвете, ” отрезал Купер. - Просто оставьте меня в покое.
  Он водил свою бригаду на работу и работал сам целых четырнадцать часов, не сомкнув глаз, не перекусив.
  Затем он скрестил пальцы и сказал капитану, что готов.
  Они вышли из атмосферы с работающими двигателями. Купер разомкнул пальцы и вздохнул с глубоким облегчением. Теперь все, что ему нужно было делать, это поддерживать их в рабочем состоянии.
  Капитан подозвал его и достал бутылку. - Вы справились лучше, мистер Купер, чем я ожидал.
  Купер покачал головой. “ Мы еще не достигли цели, капитан. Нам предстоит пройти долгий путь.
  “ Мистер Купер, - сказал капитан, - вы знаете, что мы везем? У вас есть какие-нибудь соображения?
  Купер покачал головой.
  “ Лекарства, ” сказал ему капитан. “ Там эпидемия. Мы были единственным кораблем, почти готовым к взлету. Так что нас реквизировали”.
  “Было бы намного лучше, если бы мы могли отремонтировать двигатели”.
  “ У нас не было времени. Дорога каждая минута.
  Купер выпил ликер, одурев от усталости, пробиравшей до костей. “ Эпидемия, вы говорите. Какого рода?
  “ Песчаная лихорадка, ” сказал капитан. - Возможно, вы слышали о ней.
  Купер почувствовал, как холод смертельного страха пробежал по его телу. “ Я слышал об этом. ” Он допил виски и встал. “ Мне нужно возвращаться, сэр. Я должен присмотреть за двигателями.
  “ Мы рассчитываем на вас, мистер Купер. Вы должны провести нас.
  Он вернулся в машинное отделение и рухнул в кресло, прислушиваясь к гудению двигателя, разносящемуся по всему кораблю.
  Он должен был поддерживать их. Теперь об этом не было и речи, если вообще когда-либо был вопрос. Сейчас речь шла не о том, чтобы просто вернуться домой, а о том, чтобы доставить необходимые лекарства на старую родную планету.
  “Я обещаю тебе”, - сказал он, разговаривая сам с собой. “Я обещаю тебе, что мы доберемся туда”.
  Он управлял машинной бригадой и сам управлял собой, день за днем умирая, в то время как вой труб и грохот обезумевших Моррисонов выбивали человека из колеи.
  Не было такого понятия, как сон — только кошачий сон, пойманный так, как только можно было поймать. Не было таких вещей, как еда, только еда, проглоченная на бегу. И была работа, и хуже работы были наблюдение и ожидание, когда плечи напрягались из-за заикания или внезапного скрежета металла, который мог означать катастрофу.
  Почему, тупо размышлял он, человек вообще полетел в космос? Почему человек должен сознательно выбирать такую работу? Здесь, в машинном отделении, с его капризными моторами, могло быть хуже, чем где-либо еще на корабле. Но это не означало, что там не было ничего плохого. Ибо по всему кораблю распространились напряжение и дискомфорт и, прежде всего, мертвый, черный страх перед самим космосом, перед тем, что космос может сделать с кораблем и людьми на нем.
  На некоторых более крупных и новых кораблях условия могут быть лучше, но ненамного. Они все еще давали транквилизаторы пассажирам и колонистам, которые отправлялись на другие планеты, — транквилизаторы, чтобы успокоить их тревоги, сделать их более нечувствительными к дискомфорту, предотвратить их панику.
  Но команду вы не смогли бы усыпить транквилизаторами. Команда должна быть в полном сознании, со всеми своими способностями. Команда должна была сесть и принять это.
  Возможно, придет время, когда корабли станут достаточно большими, когда двигатели и приводы будут усовершенствованы, когда человек отчасти утратит страх перед пустотой космоса — тогда это будет проще.
  Но это время могло быть еще далеко. Прошло почти двести лет с тех пор, как его семья отправилась на Марс в числе первых колонистов.
  Если бы он не собирался домой, сказал он себе, это было бы за гранью всякой терпимости и выносливости. Он почти чувствовал запах холодного, сухого воздуха дома — даже в этом месте, пропитанном другими запахами. Он мог заглянуть за металлическую обшивку корабля, в котором ехал, и через долгие темные мили увидеть нежный закат на красных холмах.
  И в этом у него было преимущество перед всеми остальными. Потому что без возвращения домой он бы этого не вынес.
  Шли дни, двигатели работали, и в нем росла надежда. И, наконец, надежда уступила место триумфу.
  И вот настал день, когда корабль, пробиваясь сквозь разреженную холодную атмосферу, зашел на посадку.
  Он протянул руку и нажал на выключатель, и двигатели с грохотом остановились. В измученной стали, которая все еще немела от шума, воцарилась тишина.
  Он стоял рядом с двигателями, оглушенный тишиной, напуганный этим инопланетным существом, которое никогда не издавало ни звука.
  Он прошелся вдоль двигателей, скользя рукой по металлу, поглаживая их, как гладил бы животное, удивленный и слегка сердитый на себя за то, что обнаружил в себе странное, искаженное чувство привязанности к ним.
  Но почему нет? Они привезли его домой. Он нянчился с ними и баловал их, он проклинал их и присматривал за ними, он спал с ними, и они привели его домой.
  И это было больше, признался он себе, чем он когда-либо думал, что они смогут сделать.
  Он обнаружил, что остался один. Команда бросилась вверх по трапу, как только он нажал на выключатель. И вот теперь пришло время уходить ему самому.
  Но он на мгновение задержался в этой тихой комнате, в последний раз осматривая помещение. Все было в порядке. С этим ничего нельзя было поделать.
  Он повернулся и медленно поднялся по трапу, направляясь к иллюминатору.
  Он нашел капитана стоящим в порту, а за портом простиралась красная земля.
  “ Все остальные ушли, кроме казначея, ” сказал капитан. “ Я думал, вы скоро подниметесь. Вы отлично поработали с двигателями, мистер Купер. Я рад, что вы отправились с нами”.
  “Это моя последняя пробежка”, - сказал Купер, глядя на красные холмы. “Теперь я остепенился”.
  “ Странно, ” сказал капитан. - Я так понимаю, вы марсианин.
  “ Да. И мне не следовало уходить.
  Капитан пристально посмотрел на него и повторил: “Это странно”.
  “ Ничего странного, ” сказал Купер. – Я...
  “ Это и мой последний рейс, ” вмешался капитан. - Будет новый командир, который доставит ее обратно на Землю.
  - В таком случае, - предложил Купер, - я угощу вас выпивкой, как только мы спустимся.
  “ Я помогу тебе с этим. Сначала сделаем уколы.
  Они спустились по трапу и пошли через поле к зданиям космопорта. Мимо с воем проезжали грузовики, направляясь к кораблю, чтобы забрать выгруженный груз.
  И теперь все это возвращалось к Куперу, как ему снилось в той убогой комнате на Земле — бодрящий вкус разреженного, холодного воздуха, шаги, которые были более пружинистыми из-за меньшей силы тяжести, стремительный и чистый восторг от незагроможденной, храброй красной земли под неярким солнцем.
  Внутри, в своем крошечном кабинете, их ждал доктор.
  “Извините, джентльмены, - сказал он, - но вы знаете правила”.
  “Мне это не нравится, - сказал капитан, - но я полагаю, что в этом есть смысл”.
  Они уселись в кресла и закатали рукава.
  “Держитесь”, - сказал им доктор. “Это дает вам настоящий толчок”.
  Так и случилось.
  И так было раньше, подумал Купер, каждый раз раньше. Он уже должен был привыкнуть к этому.
  Он обессиленно опустился в кресло, ожидая, когда пройдет слабость и шок, и увидел доктора, сидящего за своим столом и наблюдающего за ними и ожидающего, когда они придут в норму.
  “Путешествие было тяжелым?” - наконец спросил доктор.
  - Они все грубые, - коротко ответил капитан.
  Купер покачал головой. “ Этот был худшим из всех, что я когда-либо знал. Эти двигатели ...
  Капитан сказал: “Мне жаль, Купер. На этот раз это была правда. Мы на самом деле везли лекарства. Там is эпидемия. Мой корабль был единственным. Я планировал капитальный ремонт, но мы не могли ждать”.
  Купер кивнул. - Теперь я вспомнил, - сказал он.
  Он с трудом поднялся и уставился в окно на холодную, чужую, неприступную землю Марса.
  “Я бы никогда не смог этого сделать, - сказал он ровным голосом, - если бы не был под воздействием психоза”.
  Он снова повернулся к доктору. - Когда-нибудь настанет время?
  Доктор кивнул. “ Когда-нибудь, конечно. Когда корабли станут лучше. Когда раса будет более подготовлена к космическим полетам.
  “Но эта история с тоской по дому — она становится совершенно жестокой”.
  “Это единственный способ”, - заявил доктор. “У нас не было бы космонавтов, если бы они всегда не возвращались домой”.
  “Совершенно верно”, - сказал капитан. “Ни один мужчина, включая меня, не смог бы выдержать такого избиения, если бы это не было связано с чем-то большим, чем деньги”.
  Купер посмотрел в окно на марсианский песчаный пейзаж и поежился. Из всех забытых Богом мест, которые он когда-либо видел!
  Он был дураком, что отправился в космос, сказал он себе, имея дома такую жену, как Дорис, и двоих детей. Ему не терпелось поскорее увидеть их.
  И он знал симптомы. Он снова затосковал по дому — но на этот раз по Земле.
  Доктор достал из своего стола бутылку и щедро разлил напитки по бокалам для всех троих.
  “Попробуй это, - сказал он, - и давай забудем об этом”.
  “Как будто мы могли помнить”, - сказал Купер, внезапно рассмеявшись.
  “ В конце концов, ” сказал капитан чересчур жизнерадостно, “ мы должны смотреть на это в правильной перспективе. Это не более чем условие трудоустройства”.
  OceanofPDF.com
  Город
  “Город” был написан в 1944 году, и Джон У. Кэмпбелл-младший, редактор Astounding, принял его к публикации только через 16 дней после получения. Однако сейчас мало кто осознает, что версия, появившаяся в журнале, который и представлен здесь, была слегка изменена для ее последующей публикации в книге, носящей это название. И хотя “Город” был в основном реакцией на Вторую мировую войну — и, таким образом, в некотором смысле обращен вспять, — он совершенно неожиданно оказался зачатком серии рассказов, которым дал свое название, — серии, которую мы сейчас называем “история будущего”.
  Действие “Города” происходит в 1990 году; и теперь, когда я пишу это почти через двадцать пять лет после 1990 года, мне интересно, что бы Клифф подумал о сегодняшнем мире. Была ли газонокосилка, на которую Грэмп так негодовал, предком Дженкинса, робота, который в конце концов стал звездой сериала?
  —dww
  Грэмп Стивенс сидел в садовом кресле, наблюдая за работой газонокосилки, чувствуя, как теплые солнечные лучи проникают до костей. Косилка достигла края газона, закудахтала, как довольная курица, сделала аккуратный разворот и покатила по другой полосе. Пакет с вырезками раздулся.
  Внезапно газонокосилка остановилась и возбужденно щелкнула. Панель на ее боку открылась, и оттуда высунулась похожая на кран рука. Цепкие стальные пальцы пошарили в траве, торжествующе вынырнули с камнем, крепко зажатым в руке, опустили камень в маленький контейнер и снова исчезли за панелью. Газонокосилка булькнула, снова заурчала, следуя своей полосе.
  Грэмп что-то проворчал по этому поводу с подозрением.
  “Когда-нибудь, - сказал он себе, - эта обожженная папой тварь промахнется и у нее случится нервный срыв”.
  Он откинулся на спинку кресла и уставился в залитое солнцем небо. Высоко над головой пронесся вертолет. Откуда-то из глубины дома ожило радио, и полился мучительный грохот музыки. Грэмп, услышав это, вздрогнул и еще глубже съежился в кресле.
  Юный Чарли готовился к сеансу twitch. Папа Берн - малыш.
  Мимо с хихиканьем пронеслась газонокосилка, и Грэмп злобно покосился на нее.
  “Автоматически”, - сказал он небу. “Эта чертова штука теперь автоматическая. Доходит до того, что ты просто убираешь машину в угол, шепчешь ей на ухо, и она убегает выполнять свою работу ”.
  Из окна до него донесся голос дочери, громкий, чтобы перекричать музыку.
  -Отец!- воскликнуля.
  Грэмп беспокойно пошевелился. “ Да, Бетти.
  “Теперь, отец, смотри, как ты двигаешься, когда эта газонокосилка добирается до тебя. Не пытайся перехитрить ее. В конце концов, это всего лишь машина. В прошлый раз ты просто сидел там и заставлял все кружиться вокруг тебя. Я никогда не видел, как ты бьешься ”.
  Он не ответил, слегка кивнув головой, надеясь, что она подумает, что он спит, и оставит его в покое.
  - Отец, - пронзительно закричала она, - ты меня слышал?
  Он понял, что это бесполезно. “Конечно, я слышал тебя”, - сказал он ей. “Я как раз собирался уходить”.
  Он медленно поднялся на ноги, тяжело опираясь на трость. Возможно, она пожалеет о том, как обращалась с ним, когда увидит, каким старым и немощным он становится. Однако ему следует быть осторожным. Если бы она знала, что трость ему вообще не нужна, она бы нашла для него работу, и, с другой стороны, если бы он слишком усердствовал, она бы снова пригласила этого дурака доктора приставать к нему.
  Ворча, он передвинул стул на ту часть газона, которая была подстрижена. Газонокосилка, проезжая мимо, злобно фыркнула в его сторону.
  “Когда-нибудь, - сказал ему Грэмп, - я собираюсь ударить тебя и сломать пару передач”.
  Газонокосилка ухнула ему вслед и безмятежно покатила по лужайке.
  Откуда-то с заросшей травой улицы донесся металлический звон и сдавленный кашель.
  Грэмп, готовый сесть, выпрямился и прислушался.
  Звук стал слышен отчетливее - грохочущий рев отказавшего двигателя, лязг разболтавшихся металлических деталей.
  “ Автомобиль! ” взвизгнул Грэмп. - Автомобиль, черт возьми!
  Он поскакал было к воротам, но вдруг вспомнил, что слаб, и перешел на быструю поступь.
  “Должно быть, это тот сумасшедший Оле Джонсон”, - сказал он себе. “Он единственный, у кого осталась машина. Просто слишком загорелый упрямец, чтобы отказаться от этого”.
  Это был Оле.
  Грэмп добрался до ворот как раз вовремя, чтобы увидеть, как ржавая, обветшалая старая машина выезжает из-за угла, раскачиваясь и пыхтя, по заброшенной улице. Из перегретого радиатора с шипением вырывался пар, а из выхлопной трубы, лишившейся глушителя пять или более лет назад, вырывалось облачко голубого дыма.
  Оле невозмутимо сидел за рулем, прищурившись, пытаясь объезжать самые неровные места, хотя это было трудно сделать, потому что улицы заросли сорняками и травой, и было трудно разглядеть, что может быть под ними.
  Грэмп взмахнул тростью.
  “ Привет, Оле! ” крикнул он.
  Оле затормозил, нажимая на ручной тормоз. Машина ахнула, содрогнулась, закашлялась и издала ужасный вздох.
  “ Что ты сжигаешь? ” спросил Грэмп.
  “Всего понемногу”, - ответил Оле. “Керосин, немного старого тракторного масла, которое я нашел в бочке, немного спирта для растирания”.
  Грэмп рассматривал ускользающую машину с откровенным восхищением. “Вот это были дни”, - сказал он. - У меня самого когда-то был такой, из которого можно было выжимать сто миль в час.
  “Все в порядке, ” сказал Оле, “ если бы ты только смог найти оборудование для их запуска или достать запчасти для их починки. Еще три-четыре года назад у меня было достаточно бензина, но я уже давно его не видел. Наверное, хватит его производить. Мне говорят, что бензин бесполезен, когда у вас есть атомная энергия ”.
  “Конечно”, - сказал Грэмп. “Наверное, это так, но ты не чувствуешь запаха атомной энергии. Самое приятное, что я знаю, - запах горящего бензина. Эти вертолеты и другие гаджеты, которые они получили, каким-то образом лишили путешествия всей романтики ”.
  Он покосился на бочки и корзины, сложенные на заднем сиденье.
  “ Овощи есть? - спросил он.
  “ Ага, ” сказал Оле. - Немного сладкой кукурузы, раннего картофеля и несколько корзинок помидоров. Подумал, может, смогу продать их.
  Дедушка покачал головой. “ Ты этого не сделаешь, Оле. Они их не купят. У людей сложилось мнение, что эта новая гидропоника - единственная садовая приправа, пригодная в пищу. Они говорят, что она гигиенична и лучше по вкусу ”.
  “Плевать я хотел на все, что они выращивают в своих резервуарах”, - воинственно заявил Оле. “Как по мне, что-то не то на вкус. Как я уже говорил Марте, еда должна быть выращена в почве, чтобы иметь какой-то характер”.
  Он наклонился, чтобы повернуть ключ зажигания.
  “Не знаю, стоит ли пытаться доставить товар в город, ” сказал он, - при том, как они содержат дороги. Или, скорее, из-за того, что они их не содержат. Двадцать лет назад шоссе штата представляло собой полосу хорошего бетона, и его латали и вспахивали каждую зиму. Делали все, что угодно, тратили любые деньги, чтобы оно оставалось открытым. А теперь они просто забыли об этом. Бетон весь раскололся, и часть его размыло. На нем растет ежевика. Пришлось выйти и срубить дерево, которое упало на него в одном месте сегодня утром”.
  “ Разве это не правда, ” согласился Грэмп.
  Машина ожила, кашляя и задыхаясь. Из-под нее выкатилось облако густого синего дыма. Рывком он ожил и тяжело затопал по дороге.
  Грэмп плюхнулся обратно на свой стул и обнаружил, что с него капает вода. Автоматическая косилка, закончив стрижку, вытащила шланг и поливала газон.
  Злобно бормоча что-то себе под нос, Грэмп зашел за угол дома и сел на скамейку у заднего крыльца. Ему не нравилось сидеть там, но это было единственное место, где он был в безопасности от нагромождения механизмов спереди.
  Во-первых, вид со скамейки был слегка удручающим, поскольку открывался вид на улицу за улицей пустующих домов и заросших сорняками неухоженных дворов.
  Однако у этого было одно преимущество. Сидя на скамейке запасных, он мог притвориться, что слегка глуховат, и не слышать музыку twitch, которую несло радио.
  - Раздался голос с переднего двора.
  “ Билл! Билл, где ты?
  Грэмп обернулся.
  “ Я здесь, Марк. На задворках дома. Прячусь от сгоревшей газонокосилки.
  Марк Бейли, прихрамывая, завернул за угол дома, сигарета грозила подпалить его густые бакенбарды.
  “ Рановато для игры, тебе не кажется? ” спросил Грэмп.
  “Сегодня не смогу сыграть ни в одну игру”, - сказал Марк.
  Он, прихрамывая, подошел и сел на скамейку рядом с Грэмпом.
  “ Мы уходим, ” сказал он.
  Грэмп резко повернулся к нему. - Ты уходишь!
  “ Да. Переезжаю за город. Люсинда наконец уговорила Херба. Думаю, никогда не давала ему покоя. Сказала, что все переезжают в одно из тех милых загородных поместий, и она не видит причин, по которым мы не могли бы этого сделать.
  Грэмп сглотнул. - Куда? - спросил я.
  “ Точно не знаю, ” сказал Марк. “ Сам там не был. Где-то на севере. На одном из озер. У меня десять акров земли. Люсинда хотела сотню, но Херб уперся и сказал, что десяти достаточно. В конце концов, одного городского участка хватило на все эти годы.
  “Бетти тоже приставала к Джонни, - сказал Грэмп, - но он упирается в нее. Говорит, что просто не может этого сделать. Говорит, что это выглядело бы неправильно, учитывая, что он секретарь Торговой палаты и все такое, если бы он уехал из города.
  “Люди сумасшедшие”, - заявил Марк. “Совершенно сумасшедшие”.
  “Это факт”, - согласился Грэмп. “Они помешаны на сельской жизни, вот кто они такие. Посмотри туда”.
  Он махнул рукой на улицы с пустующими домами. “Я помню то время, когда эти места были самыми красивыми домами, какие только можно было увидеть. Они были хорошими соседями. Женщины перебегали от одной задней двери к другой, чтобы обменяться рецептами. И мужчины отправлялись косить траву, и довольно скоро все косилки простаивали, а мужчины объединялись и жевали жир. Дружелюбные люди, Марк. Но посмотри на это сейчас.
  Марк беспокойно пошевелился. “ Мне пора возвращаться, Билл. Просто подкрался, чтобы сообщить тебе, что мы уходим. Люсинда собрала мои вещи. Она бы разозлилась, если бы узнала, что я сбежал.
  Грэмп неуклюже поднялся и протянул руку. “ Мы еще увидимся? Ты придешь на последнюю игру?
  Марк покачал головой. - Боюсь, что нет, Билл.
  Они неловко пожали друг другу руки, смущенные. “Конечно, буду скучать по этим играм”, - сказал Марк.
  “ Я тоже, ” сказал Грэмп. - У меня никого не будет, когда ты уйдешь.
  “ Пока, Билл, ” сказал Марк.
  “ Пока, ” сказал Грэмп.
  Он стоял и смотрел, как его друг ковыляет по дому, чувствовал, как холодный коготь одиночества протягивается и касается его ледяными пальцами. Ужасное одиночество. Одиночество возраста — возраста и устаревшего. Грэмп яростно признавал это. Он был устаревшим. Он принадлежал другой эпохе. Он опередил свое время, жил не по годам.
  С затуманенными глазами он нащупал трость, лежавшую на скамейке, и медленно направился к покосившимся воротам, которые выходили на пустынную улицу позади дома.
  Годы пролетели слишком быстро. Годы, которые принесли с собой семейный самолет и вертолет, оставив автомобиль ржаветь в каком-нибудь забытом месте, а неиспользуемые дороги приходить в упадок. Годы, которые практически свели на нет обработку почвы с появлением гидропоники. Годы, принесшие дешевую землю с исчезновением фермы как экономической единицы, заставили горожан спешно уезжать за город, где каждый мужчина за меньшую цену, чем городской участок, мог владеть обширными акрами. Годы, которые произвели революцию в жилищном строительстве до такой степени, что семьи просто переезжали из своих старых домов в новые, которые можно было купить по индивидуальному заказу менее чем за половину стоимости довоенного здания и которые можно было изменить за небольшие деньги, чтобы удовлетворить потребность в дополнительном пространстве или просто мимолетную прихоть.
  Грэмп фыркнул. Дома, которые можно менять каждый год, точно так же, как переставляют мебель. Что это была за жизнь?
  Он медленно брел по пыльной тропинке - это было все, что осталось от того, что несколько лет назад было оживленной жилой улицей. Улица призраков, сказал себе Грэмп, — маленьких вороватых призраков, которые шепчутся в ночи. Призраки играющих детей, призраки опрокинутых трехколесных велосипедов и накренившихся тележек. Призраки сплетничающих домохозяек. Призраки выкрикиваемых приветствий. Призраки пылающих каминов и дымящих труб зимней ночью.
  Маленькие облачка пыли поднимались вокруг его ног и выбеливали манжеты брюк.
  Через дорогу был старый дом Адамса. Адамс очень гордился им, вспомнил он. Фасад из серого полевого камня и панорамные окна. Теперь камень позеленел от ползучего мха, а разбитые окна зияли жуткой ухмылкой. Сорняки заросли газоном и скрыли крыльцо. Вяз прижимал свои ветви к фронтону. Грэмп помнил день, когда Адамс посадил этот вяз.
  Какое-то мгновение он стоял на заросшей травой улице, утопая ногами в пыли, обеими руками сжимая рукоятку трости, с закрытыми глазами.
  Сквозь туман лет он услышал крики играющих детей, лай тявкающей дворняжки Конрада, доносившийся с другой стороны улицы. И вот Адамс, раздетый по пояс, орудует лопатой, выкапывая яму, а на лужайке лежит вяз с корнями, завернутыми в мешковину.
  Май 1946 года. Сорок четыре года назад. Сразу после того, как они с Адамсом вместе вернулись домой с войны.
  Послышались мягкие шаги по пыли, и Грэмп, вздрогнув, открыл глаза.
  Перед ним стоял молодой человек. На вид мужчине было лет тридцать. Может, чуть меньше.
  “ Доброе утро, ” поздоровался Грэмп.
  - Надеюсь, - сказал молодой человек, - я вас не напугал.
  “Ты видел, как я стоял здесь, - спросил Грэмп, - как обреченный дурак, с закрытыми глазами?”
  Молодой человек кивнул.
  “Я вспоминал”, - сказал Грэмп.
  - Ты живешь где-то поблизости?
  “ Дальше по улице. Последняя в этой части города.
  - Тогда, возможно, вы сможете мне помочь.
  “ Попробуй меня, ” сказал Грэмп.
  Молодой человек запнулся. “Ну, видите ли, дело вот в чем. Я совершаю своего рода... ну, вы могли бы назвать это сентиментальным паломничеством ...
  “ Я понимаю, ” сказал Грэмп. - Я тоже.
  “ Меня зовут Адамс, ” представился молодой человек. “ Где-то здесь жил мой дедушка. Интересно...
  “ Вон там, ” сказал Грэмп.
  Они вместе стояли и смотрели на дом.
  “Когда-то это было милое местечко”, - сказал ему дедушка. “Твой дедушка посадил это дерево сразу после того, как вернулся домой с войны. Я был с ним, когда мы маршировали в Берлин. Это был день для тебя...
  “ Жаль, ” сказал молодой Адамс. – Жаль...
  Но Грэмп, казалось, не слышал его. “ Твой дедушка? - спросил он. - Кажется, я потерял его из виду.
  - Он мертв, - сказал молодой Адамс.
  “У него были проблемы с атомной энергией”, - сказал Грэмп.
  “Совершенно верно”, - с гордостью подтвердил Адамс. “Они с моим отцом рано начали это делать”.
  Джон Дж. Уэбстер поднимался по широким каменным ступеням мэрии, когда ходячее пугало с винтовкой подмышкой догнало его и остановило.
  “ Здравствуйте, мистер Вебстер, ” поздоровался страшила.
  Вебстер уставился на него, затем узнавание исказило его лицо.
  “Это Леви”, - сказал он. “Как идут дела, Леви?”
  Леви Льюис ухмыльнулся неровными зубами. “Справедливо для середнячков. Появляются сады, и молодые кролики становятся вкусной едой ”.
  “Вы не замешаны ни в каком адском восстании, которое устраивают в домах?” спросил Вебстер.
  “Нет, сэр”, - заявил Леви. “Никто из нас, скваттеров, не замешан ни в каких правонарушениях. Мы законопослушные, богобоязненные люди. Мы здесь только потому, что нигде больше не можем зарабатывать на жизнь. И то, что мы живем в таких местах, где другие люди поднялись и ушли, никому не вредит. Полиция просто обвиняет нас в воровстве и других вещах, которые происходят, зная, что мы не можем защитить себя. Они делают из нас козлов отпущения”.
  “Я рад это слышать”, - сказал Вебстер. “Вождь хочет сжечь дома”.
  “Если он попытается это сделать, ” сказал Леви, - он столкнется с чем-то, на что не рассчитывает. Они выгоняют нас с наших ферм с помощью своего резервуарного хозяйства, но они не собираются гнать нас дальше ”.
  Он сплюнул на ступеньки.
  “ А случайно у тебя не найдется при себе немного звенящих денег? ” спросил он. – У меня только что закончились патроны, а кролики на подходе ...
  Вебстер сунул руку в жилетный карман и вытащил полдоллара.
  Леви ухмыльнулся. “ Это очень любезно с вашей стороны, мистер Вебстер. Я принесу с собой кашу из белок, когда наступит осень”.
  Скваттер прикоснулся двумя пальцами к шляпе и спустился по ступенькам, солнце сверкнуло на стволе винтовки. Вебстер снова поднялся по ступенькам.
  Сессия городского совета была уже в самом разгаре, когда он вошел в зал заседаний.
  Начальник полиции Джим Максвелл стоял у стола, а мэр Пол Картер что-то говорил.
  - Тебе не кажется, Джим, что ты, возможно, действуешь несколько поспешно, настаивая на таком подходе к домам?
  “Нет, не знаю”, - заявил шеф полиции. “За исключением пары дюжин или около того, ни в одном из этих домов не проживают их законные владельцы, или, скорее, их первоначальные владельцы. Теперь каждый из них принадлежит городу из-за конфискации налогов. И они не что иное, как бельмо на глазу и угроза. Они не имеют никакой ценности. Даже ценности для утилизации. Дерево? Мы больше не используем дерево. Пластик лучше. Камень? Мы используем сталь вместо камня. Ни в одном из этих домов нет материалов, имеющих рыночную ценность.
  “А тем временем они становятся пристанищем мелких преступников и нежелательных элементов. Заросшие растительностью, как и жилые кварталы, они являются идеальным убежищем для всех типов преступников. Человек совершает преступление и направляется прямиком к домам — оказавшись там, он в безопасности, потому что я мог бы послать туда тысячу человек, и он смог бы ускользнуть от них всех.
  “Они не стоят затрат на снос. И все же они представляют собой если не угрозу, то, по крайней мере, досадную помеху. Мы должны избавиться от них, а огонь - самый дешевый и быстрый способ. Мы бы приняли все меры предосторожности”.
  “А как насчет юридического аспекта?” - спросил мэр.
  “ Я проверил это. Человек имеет право уничтожать свою собственность любым способом, который он сочтет нужным, при условии, что это не угрожает ничьей собственности. Я полагаю, тот же закон был бы применим и к муниципалитету.
  Олдермен Томас Гриффин вскочил на ноги.
  “Вы бы оттолкнули от себя множество людей”, - заявил он. “Вы бы сожгли дотла множество старых усадеб. У людей все еще есть какие –то сентиментальные привязанности ...
  “Если они заботились о них, ” рявкнул шеф полиции, “ почему они не платили налоги и не заботились о них? Почему они сбежали в деревню, просто оставив дома стоять. Спросите Вебстера здесь. Он может рассказать вам, какого успеха он добился, пытаясь заинтересовать людей в домах их предков ”.
  “ Ты говоришь о том старом фарсе ”Неделя дома", - сказал Гриффин. - Вебстер так густо намазал его, что они подавились. Это то, что всегда делает менталитет Торговой палаты. Люди возмущены тем, что вещи, которые они ценят, используются в качестве приманки для привлечения большего бизнеса в город ”.
  Олдермен Форрест Кинг вскочил и ударил кулаком по столу, его двойной подбородок затрясся от ярости.
  “Я сыт по горло тем, что ты лезешь в Камеру при каждом удобном случае”, - заорал он. “Когда вы делаете это, вы наносите удар по каждому бизнесу в этом городе. И бизнес-центры - это все, что осталось в этом городе. Они единственные, кто больше платит налоги”.
  Гриффин кисло усмехнулся. “Мистер Кинг, я могу оценить ваше положение как председателя Палаты”.
  “ Ты сам разорился, ” прорычал Кинг. “ Вот почему ты так себя ведешь. Ты потерял рубашку на работе, и теперь ты злишься на бизнес ...
  - Кинг, ты грубиян, - сказал Гриффин.
  В комнате воцарилась тишина, холодная, смущенная тишина.
  Это нарушил Гриффин. “Я не принимаю пощечин в адрес бизнеса. Я протестую против упорства бизнеса придерживаться устаревших идей и методов. День энтузиазма закончился, джентльмены. День высокого давления ушел навсегда. Шумиха - это то, что умерло и похоронено.
  “Тот день, когда можно было устраивать дни высокой кукурузы или дни доллара, или придумать какой-нибудь фальшивый праздник, украсить заведение флажками и собрать большие толпы людей, готовых тратить деньги, прошел много лет назад. Только вы, ребята, похоже, этого не знаете.
  Успех подобных трюков заключался в том, что они апеллировали к психологии толпы и гражданской лояльности. У вас не может быть гражданской лояльности, когда город умирает на ногах. Вы не можете апеллировать к психологии толпы, когда толпы нет, когда у каждого человека или почти у каждого человека есть уединение площадью в сорок акров ”.
  “Джентльмены, ” взмолился мэр. - Джентльмены, это явно не по правилам.
  Кинг, пробудившись к жизни, снова ударил кулаком по столу.
  “Нет, давайте разберемся. Вебстер вон там. Возможно, он сможет сказать нам, что он думает”.
  Вебстер неловко пошевелился. - Я с трудом верю, - сказал он, - что мне есть что сказать.
  “ Забудь об этом, - отрезал Гриффин и сел.
  Но Кинг все еще стоял, его лицо побагровело, губы дрожали от гнева.
  “Вебстер! ” крикнул он.
  Вебстер покачал головой. “Вы пришли сюда с одной из ваших грандиозных идей”, - прокричал Кинг. “Вы собирались представить ее совету. Подходи, парень, и высказывай свое мнение”.
  Вебстер медленно поднялся, поджав губы.
  “Возможно, вы слишком тупоголовы, - сказал он Кингу, - чтобы понять, почему меня возмущает ваше поведение”.
  Кинг ахнул, затем взорвался. “Тупоголовый! Ты бы сказал это мне. Мы работали вместе, и я помог тебе. Ты никогда раньше не называл меня так ... Ты ...
  “ Я никогда раньше тебя так не называл, ” спокойно сказал Вебстер. “ Естественно, нет. Я хотел сохранить свою работу.
  “ Что ж, у тебя нет работы, ” взревел Кинг. - С этой минуты у тебя нет работы.
  “ Заткнись, ” сказал Вебстер.
  Кинг уставился на него в замешательстве, как будто кто-то отвесил ему пощечину.
  “И сядьте”, - сказал Вебстер, и его голос пронзил комнату, как острый нож.
  Колени Кинга подогнулись, и он резко сел. Тишина была ломкой.
  “Я должен кое-что сказать”, - сказал Вебстер. “Кое-что, что следовало сказать давным-давно. Кое-что, что вы все должны были услышать. То, что я был тем, кто рассказал это вам, - это единственное, что меня поражает. И все же, возможно, мне, как человеку, проработавшему в интересах этого города почти пятнадцать лет, логичнее всего говорить правду.
  “Олдермен Гриффин сказал, что город умирает на ногах, и его заявление верно. Есть только один недостаток, который я бы нашел в этом, и это мягко сказано. Город... Этот город, любой город … уже мертв.
  “Город - это анахронизм. Он изжил себя. Гидропоника и вертолет привели к его падению. В первом случае город был местом проживания племени, территорией, где племя объединялось для взаимной защиты. В последующие годы вокруг него была возведена стена для дополнительной защиты. Затем стена, наконец, исчезла, но город продолжал жить благодаря удобствам, которые он предлагал торговле. Это продолжалось и в наше время, потому что люди были вынуждены жить поближе к своей работе, а работа была в городе.
  Но сегодня это уже не так. На семейном самолете сто миль сегодня - это меньшее расстояние, чем пять миль в 1930 году. Мужчины могут пролететь несколько сотен миль до работы и улететь домой по окончании рабочего дня. Им больше нет необходимости жить взаперти в городе.
  “Автомобиль положил начало этой тенденции, а семейный самолет завершил ее. Даже в первой половине века была заметна тенденция — уход от города с его налогами и духотой, переход к пригородам и крупным площадям. Отсутствие адекватного транспорта, нехватка финансов удерживали многих в городе. Но сейчас, когда резервуарное хозяйство снижает ценность земли, человек может купить огромную площадь в сельской местности дешевле, чем он мог бы купить городской участок сорок лет назад. С самолетами, работающими на атомной энергии, больше не возникает никаких транспортных проблем ”.
  Он сделал паузу, и повисла тишина. На лице мэра отразился шок. Губы Кинга шевельнулись, но он не произнес ни слова. Гриффин улыбался.
  “ Итак, что у нас есть? ” спросил Вебстер. - Я скажу вам, что у нас есть. Улица за улицей, квартал за кварталом, заброшенные дома, дома, из которых люди просто вставали и уходили. Почему они должны были остаться? Что мог предложить им город? Ничего из того, что он предлагал поколениям до них, поскольку прогресс свел на нет потребность в городских благах. Они кое-что потеряли, некоторое денежное вознаграждение, конечно, когда покинули дома. Но тот факт, что они могли купить дом вдвое лучше за вдвое меньшую цену, тот факт, что они могли жить так, как хотели, что они могли развивать то, что составляет семейные поместья, в соответствии с лучшими традициями, заложенными богачами поколение назад, — все это перевешивало отъезд из своих домов.
  “И что у нас осталось? Несколько кварталов деловых домов. Несколько акров промышленных предприятий. Городское правительство, призванное заботиться о миллионе людей без этого миллиона людей. Бюджет, в котором налоги настолько высоки, что в конечном итоге даже деловые дома переедут, чтобы избежать этих налогов. Налоговые конфискации, которые оставили нас нагруженными бесполезным имуществом. Это то, что у нас осталось.
  “Если вы думаете, что любая Торговая палата, любая шумиха, любая безрассудная схема дадут вам ответы, вы сумасшедший. Есть только один ответ, и он прост. Город как человеческий институт мертв. Он может продержаться еще несколько лет, но это все ”.
  “ Мистер Вебстер– ” начал мэр.
  Но Вебстер не обратил на него внимания.
  “Если бы не то, что случилось сегодня, - сказал он, - я бы остался и поиграл с тобой в кукольный домик. Я бы продолжал притворяться, что город работает. Продолжал бы обманывать себя и вас. Но, джентльмены, существует такая вещь, как человеческое достоинство”.
  Ледяная тишина нарушилась шелестом бумаг, приглушенным кашлем какого-то смущенного слушателя.
  Джон Дж. Уэбстер повернулся на каблуках и вышел из комнаты.
  Выйдя на широкие каменные ступени, он остановился и посмотрел на безоблачное небо, увидел голубей, кружащих над башенками и шпилями городской ратуши.
  Он мысленно встряхнулся, как собака, вылезающая из лужи.
  Он, конечно, был дураком. Теперь ему придется искать работу, и на это может потребоваться время. Он становился уже немного староват для поисков работы.
  Но вопреки его мыслям, с его губ непрошеною сорвалась мелодия. Он быстро зашагал прочь, поджав губы и беззвучно насвистывая.
  Больше никакого лицемерия. Больше не нужно лежать ночами без сна, размышляя, что делать — зная, что город мертв, зная, что то, что он делал, было бесполезным занятием, чувствуя себя ничтожеством из-за того, что получал зарплату, которую, как он знал, не получал. Ощущая странное, ноющее разочарование работника, который знает, что его работа непродуктивна.
  Он зашагал к стоянке, направляясь к своему вертолету.
  Теперь, может быть, сказал он себе, они могли бы переехать за город, как хотела Бетти. Может быть, он мог бы проводить вечера, топча землю, которая принадлежала ему. Место с ручьем. Определенно, там должен был быть ручей, в котором он мог бы запастись форелью.
  Он сделал мысленную пометку подняться на чердак и проверить свое летное снаряжение.
  Марта Джонсон ждала у ворот скотного двора, когда старая машина, пыхтя, выехала на дорогу.
  Оле с трудом выбрался из машины, на его лице читалась усталость.
  “ Продаете что-нибудь? ” спросила Марта.
  Оле покачал головой. “Это бесполезно. Они не будут покупать то, что выращено на ферме. Просто посмеялись надо мной. Показала мне початки кукурузы, вдвое больше тех, что были у меня, такие же сладкие и с более ровными рядами. Показала мне дыни, у которых почти не было кожуры. К тому же, они сказали, вкуснее.
  Он пнул ком земли, и тот разлетелся в пыль.
  “С этим ничего не поделаешь”, - заявил он. “Резервуарное хозяйство, несомненно, погубило нас”.
  “Может быть, нам лучше договориться о продаже фермы”, - предложила Марта.
  Оле ничего не ответил.
  “Ты мог бы найти работу на нефтебазе”, - сказала она. “Гарри нашел. Ему это очень нравится”.
  Оле покачал головой.
  “Или, может быть, садовником”, - сказала Марта. “Из тебя вышел бы настоящий умный садовник. Шикарным людям, которые переехали в большие поместья, нравится иметь садовников, которые ухаживают за цветами и прочим. Более стильно, чем делать это с помощью машин ”.
  Оле снова покачал головой. “Терпеть не мог возиться с цветами”, - заявил он. - Только не после того, как выращивал кукурузу более двадцати лет.
  “Может быть, - сказала Марта, - у нас мог бы быть один из этих маленьких самолетов. И водопровод в доме. И ванну вместо того, чтобы мыться в старом корыте для умывания у кухонного очага.
  “ Я не мог управлять самолетом, ” возразил Оле.
  “Конечно, ты мог бы”, - сказала Марта. “Они просты в управлении. Да ведь эти дети Андерсонов не выше колена сверчку, и они облетают его со всех сторон. Один из них пошалил и однажды упал, но...
  “Я должен подумать об этом”, - в отчаянии сказал Оле. “Я должен подумать”.
  Он развернулся, перемахнул через забор и направился к полям. Марта стояла у машины и смотрела ему вслед. Одинокая слеза скатилась по ее пыльной щеке.
  “ Мистер Тейлор ждет вас, ” сказала девушка.
  Джон Дж. Вебстер запнулся. “ Но я здесь раньше не был. Он не знал, что я приду.
  - Мистер Тейлор, - настаивала девушка, - ждет вас.
  Она кивнула головой в сторону двери. Надпись гласила:
  Бюро адаптации людей
  “Но я приехал сюда, чтобы устроиться на работу”, - запротестовал Вебстер. “Я приехал не для того, чтобы приспосабливаться или что-то в этом роде. Это служба трудоустройства Всемирного комитета, не так ли?
  “ Совершенно верно, ” подтвердила девушка. - Вы не хотите встретиться с мистером Тейлором?
  “Раз вы настаиваете, ” сказал Вебстер.
  Девушка щелкнула переключателем и произнесла в переговорное устройство: “Мистер Вебстер здесь, сэр”.
  “ Впустите его, ” произнес чей-то голос.
  Со шляпой в руке Вебстер вошел в дверь.
  У человека за столом были седые волосы, но лицо молодого человека. Он указал на стул.
  “Вы пытались найти работу”, - сказал он.
  – Да, - сказал Вебстер, - но...
  “Пожалуйста, сядьте”, - сказал Тейлор. “Если вы думаете о той табличке на двери, забудьте о ней. Мы не будем пытаться подгонять вас”.
  “Я не мог найти работу”, - сказал Вебстер. “Я охотился неделями, и никто не хотел меня брать. И вот, наконец, я пришел сюда”.
  - Ты не хотела сюда приходить?
  “Нет, честно говоря, я этого не делал. Служба трудоустройства. В ней есть, ну, в общем, … в ней есть подтекст, который мне не нравится”.
  Тейлор улыбнулся. “Терминология, возможно, неудачная. Вы имеете в виду службы занятости старых времен. Места, куда мужчины отправлялись, когда отчаянно нуждались в работе. Правительство управляло заведениями, которые пытались найти работу для мужчин, чтобы они не стали общественными обвинениями ”.
  “Я в отчаянии”, - признался Вебстер. “Но у меня все еще есть гордость, из-за которой мне было трудно приехать. Но, в конце концов, ничего другого не оставалось. Видишь ли, я стал предателем ...
  “ Вы хотите сказать, ” сказал Тейлор, “ что сказали правду. Даже когда это стоило вам работы. Деловой мир, не только здесь, но и во всем мире, не готов к этой правде. Бизнесмен все еще цепляется за миф о городе, за миф об умении продавать. Со временем он поймет, что город ему не нужен, что сервис и честные ценности принесут ему больше пользы в бизнесе, чем когда-либо умение продавать.
  - Я задавался вопросом, Вебстер, что именно заставило вас сделать то, что вы сделали?
  “Меня от этого тошнило”, - сказал Вебстер. “Тошнило смотреть, как люди бредут вперед с плотно закрытыми глазами. Надоело видеть, как старая традиция сохраняется, когда от нее следовало отказаться. Надоел самодовольный гражданский энтузиазм Кинга, когда все причины для энтузиазма исчезли ”.
  Тейлор кивнул. “Вебстер, как ты думаешь, ты мог бы приспособить людей?”
  Вебстер просто уставился на него.
  “Я серьезно”, - сказал Тейлор. “Всемирный комитет делал это годами, тихо, ненавязчиво. Даже многие из людей, которые были скорректированы, не знают, что они были скорректированы.
  “Изменения, произошедшие после создания Всемирного комитета после войны, привели к значительной дезадаптации людей. Появление работоспособной атомной энергетики лишило работы сотни тысяч людей. Их нужно было обучать и направлять на новые рабочие места, некоторых - с новой атомной энергетикой, некоторых - в другие сферы деятельности. Появление резервуарного хозяйства вытеснило фермеров с их земель. Они, возможно, создали для нас самую большую проблему, поскольку, кроме специальных знаний, необходимых для выращивания сельскохозяйственных культур и обращения с животными, у них не было никаких навыков. У большинства из них не было желания приобретать навыки. Большинство из них были горько обижены тем, что их лишили средств к существованию, которые они унаследовали от своих предков. И, будучи прирожденными индивидуалистами, они сталкивались с самыми сложными психологическими проблемами из всех других классов”.
  “Многие из них, ” заявил Вебстер, - все еще не закончили работу. Их сотня или больше, сидящих на корточках в домах, перебивающихся с рук на руки. Подстрелить несколько кроликов и белок, порыбачить, вырастить овощи и собрать дикорастущие фрукты. Время от времени занимается мелким воровством и время от времени просит милостыню на улицах верхнего города.
  “Вы знаете этих людей? ” спросил Тейлор.
  “Я знаю некоторых из них”, - сказал Вебстер. “Один из них иногда приносит мне белок и кроликов. Чтобы компенсировать это, он тратит деньги на боеприпасы”.
  - Они бы возмутились, если бы их приспособили, не так ли?
  “ Яростно, ” сказал Вебстер.
  “ Вы знаете фермера по имени Оле Джонсон? Все еще держится за свою ферму, до сих пор не реконструированную?
  Вебстер кивнул.
  - А что, если ты попытаешься настроить его?
  “Он бы выгнал меня с фермы”, - сказал Вебстер.
  “Такие люди, как Оле и Скваттеры, ” сказал Тейлор, - теперь являются нашими особыми проблемами. Большая часть остального мира довольно хорошо приспособлена, довольно прочно вошла в колею настоящего. Некоторые из них много стонут о прошлом, но это только для эффекта. Вы не смогли бы вернуть их к прежнему образу жизни.
  “Фактически, много лет назад, с появлением атомной энергетики, Всемирный комитет столкнулся с трудным решением. Должны ли изменения, означающие прогресс в мире, происходить постепенно, чтобы позволить людям естественным образом адаптироваться, или их следует развивать как можно быстрее при содействии Комитета в необходимой адаптации людей? Было решено, справедливо или ошибочно, что прогресс должен быть на первом месте, независимо от его воздействия на людей. В целом решение оказалось мудрым.
  “Мы, конечно, знали, что во многих случаях эта корректировка не могла быть произведена слишком открыто. В некоторых случаях, например, в случае больших групп перемещенных работников, это было возможно, но в большинстве отдельных случаев, таких как наш друг Оле, это было невозможно. Этим людям нужно помочь найти себя в этом новом мире, но они не должны знать, что им помогают. Сообщить им об этом - значит разрушить уверенность и достоинство, а человеческое достоинство - краеугольный камень любой цивилизации ”.
  “Я, конечно, знал о корректировках, произведенных в самой промышленности, - сказал Вебстер, - но я не слышал об отдельных случаях”.
  “Мы не могли афишировать это”, - сказал Тейлор. “Это практически тайно”.
  - Но почему ты рассказываешь мне все это сейчас?
  “Потому что мы хотели бы, чтобы ты поехал с нами. Для начала помоги настроить Ole. Может быть, посмотрим, что можно будет сделать со скваттерами дальше ”.
  “ Я не знаю— “ сказал Вебстер.
  “Мы ждали, когда вы войдете”, - сказал Тейлор. “Мы знали, что вам, наконец, придется прийти сюда. Любой шанс, который у тебя мог бы быть на какой-либо работе, был бы отвергнут Кингом. Он передал сообщение дальше. Сегодня вы занесены в черный список каждой Торговой палатой и каждой общественной группой в мире ”.
  “Вероятно, у меня нет выбора”, - сказал Вебстер.
  “Мы не хотели, чтобы ты так к этому относился”, - сказал Тейлор. “Подумай немного, а потом возвращайся. Даже если тебе не нужна эта работа, мы найдем тебе другую — назло Кингу.
  Выйдя из офиса, Вебстер обнаружил поджидавшую его фигуру пугала. Это был Леви Льюис, кривозубая ухмылка стерта, винтовка зажата подмышкой.
  “Кто-то из парней сказал, что видел, как ты заходил сюда”, - объяснил он. “Поэтому я подождал тебя”.
  “В чем проблема?” Спросил Вебстер. Лицо Леви красноречиво говорило о проблеме.
  “ Это полиция, ” сказал Леви. Он с отвращением сплюнул.
  “ Полиция, ” сказал Вебстер, и сердце его упало, когда он произнес эти слова. Потому что он знал, в чем проблема.
  “Ага”, - сказал Леви. “Они собираются выжечь нас дотла”.
  “Итак, совет наконец сдался”, - сказал Вебстер с мрачным лицом.
  “Я только что из полицейского управления”, - заявил Леви. “Я сказал им, что им лучше быть помягче. Я сказал им, что если они попробуют это сделать, то кишки будут разбросаны по всему дому. Я расставил ребят по всему дому с приказом не стрелять, пока они не будут уверены в попадании.
  “ Ты не можешь этого сделать, Леви, ” резко сказал Вебстер.
  “Я не могу!” - возразил Леви. “Я уже сделал это. Они выгнали нас с ферм, вынудили продать, потому что мы не могли зарабатывать на жизнь. И они не гонят нас дальше. Мы либо остаемся здесь, либо умираем здесь. И единственный способ, которым они выжгут нас дотла, - это когда не останется никого, кто мог бы их остановить.
  Он подтянул штаны и снова сплюнул.
  “И мы не единственные, кто так считает”, - заявил он. “Грэмп там, с нами”.
  “Дедуля!”
  “Конечно, дедуля. Старик, который живет с тобой. Он вроде как стал нашим командующим. Говорит, что помнит приемы с войны, о которых полиция никогда не слышала. Он отправил нескольких парней в один из залов Легиона, чтобы стащить пушку. Говорит, что знает, где мы можем достать для него несколько гильз в музее. Говорит, что мы все подготовим, а затем пошлем сообщение, что, если полиция предпримет какие-либо действия, мы раскроем дело.
  - Послушай, Леви, ты можешь кое-что для меня сделать?
  - Конечно, буду, мистер Вебстер.
  “ Не могли бы вы зайти и спросить мистера Тейлора? Настаивайте на встрече с ним. Скажите ему, что я уже приступил к работе.
  - Конечно, приду, но куда ты идешь?
  - Я поднимаюсь в мэрию.
  - Ты уверен, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой?
  “ Нет, ” заявил Вебстер. “ Я лучше справлюсь один. И, Леви...
  -Да.
  “ Скажи Грэмпу, чтобы придержал свою артиллерию. Не стреляй без крайней необходимости, но если придется, ставь это на кон.
  “Мэр занят”, - сказал Рэймонд Браун, его секретарь.
  “ Это вы так думаете, ” сказал Вебстер, направляясь к двери.
  “Ты не можешь войти туда, Вебстер”, - заорал Браун.
  Он вскочил со стула, обошел стол и потянулся к Вебстеру. Вебстер взмахнул рукой в сторону, ударил Брауна в грудь и отбросил его назад к столу. Стол заскользил, Браун взмахнул руками, потерял равновесие и с глухим стуком рухнул на пол.
  Вебстер рывком распахнул дверь кабинета мэра.
  Мэр стукнул ногами по столу. “ Я сказал Брауну– - начал он.
  Вебстер кивнул. “ И Браун рассказал мне. В чем дело, Картер. Боялся, что Кинг узнает, что я был здесь? Боишься быть испорченным какими-нибудь хорошими идеями?”
  “ Чего ты хочешь? ” рявкнул Картер.
  - Насколько я понимаю, полиция собирается сжечь дома.
  “Совершенно верно”, - праведно заявил мэр. “Они представляют угрозу для общества”.
  “Какое сообщество?”
  – Послушайте, Вебстер...
  “Ты же знаешь, что здесь нет сообщества. Всего лишь несколько из вас, паршивых политиков, которые остаются здесь, чтобы претендовать на вид на жительство, чтобы быть уверенными в том, что вас будут избирать каждый год, и снижать свои зарплаты. Дело доходит до того, что все, что вам нужно сделать, это проголосовать друг за друга. Люди, работающие в магазинах, даже те, кто выполняет самую грязную работу на фабриках, не живут в черте города. Бизнесмены давно уехали из города. Они ведут здесь бизнес, но не являются постоянными жителями”.
  “Но это все еще город”, - заявил мэр.
  “Я пришел не для того, чтобы спорить с вами об этом”, - сказал Вебстер. “Я пришел, чтобы попытаться заставить вас увидеть, что вы поступаете неправильно, сжигая эти дома. Даже если вы этого не осознаете, дома - это дома для людей, у которых нет другого жилья. Люди, которые приехали в этот город в поисках убежища, которые нашли убежище у нас. В какой-то мере мы несем за них ответственность ”.
  “Мы за них не отвечаем”, - процедил мэр сквозь зубы. “Что бы с ними ни случилось, это их собственная неудача. Мы их сюда не приглашали. Они нам здесь не нужны. Они ничего не вносят в общество. Вы собираетесь сказать мне, что они неудачники. Ну, что я могу с этим поделать? Вы собираетесь сказать, что они не могут найти работу. И я скажу вам, что они могли бы найти работу, если бы попытались ее найти. Есть работа, которую нужно сделать, всегда есть работа, которую нужно сделать. Они были переполнены разговорами о новом мире и решили, что кто-то должен найти место, которое им подходит, и работу, которая им подходит ”.
  “Вы говорите как закоренелый индивидуалист”, - сказал Вебстер.
  “Вы так говорите, как будто считаете это забавным”, - рявкнул мэр.
  “Я действительно думаю, что это забавно”, - сказал Вебстер. “Забавно и трагично, что кто-то сегодня так думает”.
  “Мир был бы намного лучше, если бы в нем было немного грубого индивидуализма”, - отрезал мэр. – Посмотри на людей, которые побывали в таких местах ...
  “ Вы имеете в виду себя? ” спросил Вебстер.
  “Взять, к примеру, меня”, - согласился Картер. “Я усердно работал. Я воспользовался возможностью. У меня было некоторое предвидение. Я сделал ...”
  “Вы имеете в виду, что лизали правильные ботинки и наступали на правильные лица”, - сказал Вебстер. “Вы - яркий пример людей, которые сегодня миру не нужны. От тебя положительно несет плесенью, твои идеи такие старые. Ты последний из политиков, Картер, точно так же, как я был последним из секретарей Торговой палаты. Только ты еще этого не знаешь. Я так и сделал. Я выбрался. Даже когда это чего-то мне стоило, я выбрался, потому что мне нужно было сохранить свое самоуважение. Ваш вид политики мертв. Они мертвы, потому что любой горлопан с громким ртом и дерзким видом может обрести власть, апеллируя к психологии толпы. И у вас больше нет психологии толпы. У вас не может быть психологии толпы, когда людям наплевать, что происходит с тем, что уже умерло, — с политической системой, которая рухнула под собственной тяжестью ”.
  “ Убирайся отсюда! ” заорал Картер. - Убирайся, пока я не прикажу копам приехать и вышвырнуть тебя вон.
  - Вы забываете, - сказал Вебстер, - что я пришел поговорить о домах.
  “Это не принесет тебе никакой пользы”, - прорычал Картер. “Ты можешь стоять и разговаривать до судного дня, несмотря на всю пользу, которую это принесет. Эти дома горят. Это окончательно”.
  “Как бы вам понравилось, если бы петля превратилась в груду обломков?” - спросил Вебстер.
  - Ваше сравнение, - сказал Картер, - нелепо.
  “Я говорил не о сравнениях”, - сказал Вебстер.
  “ Вы не были– ” Мэр уставился на него. - О чем вы тогда говорили?
  “Только это”, - сказал Вебстер. “В ту секунду, когда первый факел коснется домов, первый снаряд упадет на здание муниципалитета. А вторая поразит Первую национальную. Они пойдут дальше по линии, сначала по самым крупным мишеням ”.
  Картер разинул рот. Затем краска гнева поползла от его горла к лицу.
  “Это не сработает, Вебстер”, - отрезал он. “Ты не сможешь обмануть меня. Любая глупая история вроде этой ...
  “Это не глупая история”, - заявил Вебстер. “У этих людей там есть пушки. Экспонаты из залов Легиона, из музеев. И у них есть люди, которые знают, как с ними обращаться. На самом деле они им не понадобятся. Это практически в упор. Все равно что стрелять по широкой стене сарая ”.
  Картер потянулся к рации, но Вебстер остановил его поднятой рукой.
  “ Лучше подумай минутку, Картер, прежде чем сходить с ума. Ты в затруднительном положении. Выполняй свой план, и у тебя впереди битва. Дома могут сгореть, но петля разрушена. Бизнесмены снимут с тебя скальп за это”.
  Рука Картера убралась с радиоприемника.
  Откуда-то издалека донесся резкий выстрел из винтовки.
  “ Лучше отзовите их, ” предупредил Вебстер.
  Лицо Картера исказилось от нерешительности.
  Еще один винтовочный выстрел, еще и еще.
  “Очень скоро, ” сказал Вебстер, - это зайдет слишком далеко. Так далеко, что вы не сможете это остановить”.
  От оглушительного взрыва в комнате задребезжали окна. Картер вскочил со стула.
  Вебстер почувствовал, как кровь отхлынула от его головы, внезапно почувствовал холод и слабость. Но он постарался сохранить невозмутимое выражение лица и спокойный голос.
  Картер смотрел в окно, как каменный человек.
  “Боюсь, - сказал Вебстер, - что это уже зашло слишком далеко”.
  Радио на столе настойчиво чирикало, мигала красная лампочка.
  Картер протянул дрожащую руку и защелкнул его.
  “ Картер, ” произнес чей-то голос. “ Картер. Картер.
  Вебстер узнал этот голос — бычий горловой тон шефа полиции Джима Максвелла.
  “ В чем дело? ” спросил Картер.
  “У них была большая пушка”, - сказал Максвелл. “Она взорвалась, когда они попытались из нее выстрелить. Думаю, боеприпасы никуда не годятся”.
  “ Один пистолет? ” спросил Картер. - Только один пистолет?
  - Других я не вижу.
  “Я слышал ружейную стрельбу”, - сказал Картер.
  “Да, они немного постреляли по нам. Ранили пару парней. Но сейчас они отступили. Глубже в кусты. Теперь никакой стрельбы”.
  - О'кей, - сказал Картер, - давай разводи огонь.
  Вебстер шагнул вперед. – Спросите его, спросите его...
  Но Картер щелкнул выключателем, и радио отключилось.
  - О чем ты хотел спросить?
  “ Ничего, ” ответил Вебстер. - Ничего, что могло бы что-то значить.
  Он не мог сказать Картеру, что Грэмп был единственным, кто разбирался в стрельбе из крупнокалиберного оружия. Не мог сказать ему, что в момент взрыва Грэмп был там.
  Ему нужно было убираться отсюда, добраться до пистолета как можно быстрее.
  “ Это был хороший блеф, Вебстер, - говорил Картер. - Хороший блеф, но он провалился.
  Мэр повернулся к окну, выходившему на дома.
  “Больше не стрелять”, - сказал он. “Они быстро сдались”.
  “ Вам повезет, ” рявкнул Вебстер, “ если шестеро ваших полицейских вернутся живыми. Эти люди с винтовками прячутся в кустах и могут выколоть глаз белке за сотню ярдов.
  В коридоре снаружи раздался топот ног, две пары ног устремились к двери.
  Мэр резко отвернулся от окна, и Вебстер обернулся.
  “Дедуля! ” крикнул он.
  “ Привет, Джонни, ” пропыхтел Грэмп, резко останавливаясь.
  Мужчина, стоявший позади Грэмпа, был молодым человеком, и он размахивал чем—то, что держал в руке, - пачкой бумаг, которые шелестели, когда он ими размахивал.
  “Чего вы хотите?” - спросил мэр.
  “ Много, ” сказал Грэмп.
  Он постоял немного, переводя дыхание, и сказал между затяжками:
  - Познакомься с моим другом Генри Адамсом.
  “ Адамс? ” спросил мэр.
  “ Конечно, ” сказал Грэмп. “ Здесь раньше жил его дедушка. На Двадцать седьмой улице.
  “О”, - сказал мэр, и это прозвучало так, словно кто-то ударил его кирпичом. “О, вы имеете в виду Ф. Дж. Адамса”.
  “Готов поспорить”, - сказал Грэмп. “Он и я, мы вместе вошли в Берлин. Раньше он не давал мне спать ночами, рассказывая о своем мальчике дома.
  Картер кивнул Генри Адамсу. – Как мэр города, - сказал он, пытаясь вернуть себе хоть немного достоинства, - я приветствую вас в...
  “Это не совсем подобающий прием”, - сказал Адамс. “Я понимаю, что вы сжигаете мою собственность”.
  “ Ваша собственность! Мэр поперхнулся, и его глаза с недоверием уставились на пачку бумаг, которыми Адамс помахал перед ним.
  “ Да, его собственность, ” взвизгнул Грэмп. “ Он только что купил ее. Мы только что из офиса казначея. Заплатил все неуплаченные налоги, штрафы и все остальные вещи, которые вы, законные воры, придумали, чтобы наложить на эти дома арест”.
  “ Но, но– - мэр подыскивал слова, задыхаясь. “ Не все. Возможно, только собственность олд Адамс.
  “ Затвор, приклад и ствол, ” торжествующе произнес Грэмп.
  - А теперь, - обратился Адамс к мэру, - будьте любезны, прикажите своим людям прекратить уничтожать мою собственность.
  Картер склонился над столом и принялся возиться с радиоприемником, его руки внезапно превратились в большие пальцы.
  “ Максвелл, ” крикнул он. - Максвелл, Максвелл.
  “ Чего ты хочешь? - Крикнул в ответ Максвелл.
  “ Прекратите разжигать эти пожары! - заорал Картер. “ Начинайте тушить. Вызывайте пожарных. Делайте что угодно. Но остановите эти пожары”.
  “ Черт возьми, - сказал Максвелл, - я бы хотел, чтобы вы приняли решение.
  “Вы делаете то, что я вам говорю”, - завопил мэр. “Вы тушите эти пожары”.
  “ Ладно, ” сказал Максвелл. “ Ладно. Не снимай рубашку. Но мальчикам это не понравится. Им не понравится, если в них выстрелят из-за того, что они сделают что-то, о чем ты изменишь свое мнение ”.
  Картер оторвался от радиоприемника.
  “Позвольте мне заверить вас, мистер Адамс, - сказал он, - что все это большая ошибка”.
  “ Это так, ” торжественно заявил Адамс. “ Очень большая ошибка, мэр. Самая большая из всех, которые вы когда-либо совершали.
  Какое-то мгновение они стояли неподвижно, глядя друг на друга через всю комнату.
  “Завтра, ” сказал Адамс, - я подам в суд петицию с требованием аннулировать городскую хартию. Как владелец большей части земли, включенной в корпоративные границы, как с точки зрения площади, так и с точки зрения оценки, я понимаю, что имею на это полное юридическое право ”.
  Мэр сглотнул и наконец произнес несколько слов.
  “ На каком основании? - спросил он.
  “ На том основании, ” сказал Адамс, “ что в этом больше нет необходимости. Я не думаю, что мне будет слишком трудно доказать свою правоту”.
  - Но... но ... это значит ...
  “Да, ” сказал Грэмп, - ты знаешь, что это значит. Это значит, что ты в полной заднице”.
  “ Парк, - сказал Грэмп, обводя рукой дикую местность, которая когда-то была жилой частью города. “Парк, чтобы люди могли вспомнить, как жили их старики”.
  Они втроем стояли на Тауэр-Хилл, и над ними нависала старая ржавая водонапорная башня, ее прочные стальные опоры утопали в море травы высотой по пояс.
  “ Не совсем парк, ” объяснил Генри Адамс. “ Скорее мемориал. Памятник эпохе общественной жизни, которая будет забыта через сто лет. Сохранение ряда специфических типов строительства, которые возникли в соответствии с определенными условиями и особыми вкусами каждого человека. Никакого рабства каким-либо архитектурным концепциям, а усилий, направленных на улучшение условий жизни. Еще через сто лет люди будут проходить по этим домам там, внизу, с тем же чувством уважения и благоговения, которое они испытывают, заходя в музей сегодня. Для них это будет чем-то из первобытной эпохи, ступенькой на пути к лучшей, более полной жизни. Художники проведут свою жизнь, перенося эти старые дома на свои полотна. Авторы исторических романов придут сюда, чтобы вдохнуть подлинность”.
  “Но вы сказали, что собираетесь отреставрировать все дома, сделать лужайки и сады такими, какими они были раньше”, - сказал Вебстер. “На это потребуется целое состояние. А после этого - еще одно состояние, чтобы поддерживать их в форме”.
  “У меня слишком много денег”, - сказал Адамс. “Совершенно слишком много денег. Помнишь, мои дед и отец занимались атомной энергетикой на первом этаже.
  “Твой дедушка был лучшим дерьмовым игроком, которого я когда-либо знал”, - сказал Грэмп. “Раньше ты брал меня с собой на уборку каждый оплаченный день”.
  “В старые времена, - сказал Адамс, “ когда у человека было слишком много денег, он мог потратить их на что-нибудь другое. Например, организовывал благотворительные организации. Или медицинские исследования или что-то в этом роде. Но сегодня нет организованных благотворительных организаций. Недостаточно бизнеса, чтобы поддерживать их существование. И поскольку Всемирный комитет добился успеха, денег достаточно для всех исследований, медицинских или иных, которые может пожелать провести любой желающий.
  “Я не планировал этого, когда вернулся, чтобы посмотреть старый дом моего дедушки. Просто хотел увидеть его, вот и все. Он так много рассказывал мне об этом. Как он посадил дерево на лужайке перед домом. И розарий, который у него был на заднем дворе.
  И тогда я увидел это. И это был насмешливый призрак. Это было что-то, что осталось позади. Что-то, что много значило для кого-то и было оставлено позади. В тот день, стоя с Грэмпом перед тем домом, мне пришло в голову, что я не могу сделать ничего лучше, чем сохранить для потомков частичку жизни, которой жили их предки ”.
  Далеко внизу над деревьями поднималась тонкая голубая струйка дыма.
  Вебстер указал на него. - А что с ними?
  “Скваттеры остаются, ” сказал Адамс, “ если хотят. У них будет много работы. И всегда найдется дом или два, в которых они смогут поселиться.
  “Есть только одна вещь, которая меня беспокоит. Я не могу сам быть здесь все время. Мне понадобится кто-то для управления проектом. Это будет работа на всю жизнь”.
  Он посмотрел на Вебстера.
  “ Продолжай, Джонни, ” сказал Грэмп.
  Вебстер покачал головой. “ Бетти всем сердцем привязалась к этому местечку за городом.
  “Тебе не обязательно было бы оставаться здесь”, - сказал Адамс. “Ты мог бы прилетать каждый день”.
  У подножия холма раздался оклик.
  “ Это Оле! ” крикнул Грэмп.
  Он помахал тростью. “ Привет, Оле. Поднимайся.
  Они молча смотрели, как Оле взбирается на холм, и ждали его.
  “ Хотел поговорить с тобой, Джонни, ” сказал Оле. - У меня есть идея. Прошлой ночью ты разбудил меня от крепкого сна.
  “ Продолжайте, ” сказал Вебстер.
  Оле взглянул на Адамса. “ С ним все в порядке, ” сказал Вебстер. “ Это Генри Адамс. Может быть, ты помнишь его дедушку, старого Ф. Дж.
  “Я помню его”, - сказал Оле. “Он был помешан на атомной энергии. Как у него все получилось?”
  “Он довольно хорошо разобрался”, - сказал Адамс.
  “Рад это слышать”, - сказал Оле. “Похоже, я ошибался. Сказал, что он никогда ничего не добьется. Все время мечтал наяву.
  “Как тебе такая идея?” - Спросил Вебстер.
  “ Ты слышал о ранчо чуваков, не так ли? - Спросил Оле.
  Вебстер кивнул.
  “ Место, ” сказал Оле, “ куда люди ходили и притворялись ковбоями. Порадовал их, потому что они действительно не знали всей тяжелой работы на ранчо и считали, что это романтично - например, кататься на лошадях и ...
  “Послушайте, - спросил Вебстер, - вы же не собираетесь превратить свою ферму в пижонское ранчо?”
  “Неа”, - сказал Оле. “Не пижонское ранчо. Пижонская ферма, может быть. Люди теперь не слишком много знают о фермах, поскольку ферм почти не осталось. И они прочитают о том, что тыква покрыта инеем и какая она красивая ...
  Вебстер уставился на Оле. “Они пойдут на это, Оле”, - заявил он. “Они бы поубивали друг друга в спешке, чтобы провести свой отпуск на настоящей, честное слово, старинной ферме”.
  Из зарослей кустарника ниже по склону холма вырвалось сияющее существо, которое стрекотало, булькало и визжало, сверкая лезвиями, размахивая руками, похожими на клювы.
  “ Что за– ” спросил Адамс.
  - Это та сгоревшая газонокосилка! - взвизгнул Грэмп.
  OceanofPDF.com
  Мираж
  Этот рассказ, проданный “Удивительным историям” в 1950 году под названием "Мираж", в итоге был опубликован под названием “Семь вернулись”, хотя в последующих публикациях Клифф вернулся к первоначальному названию. (По какой-то причине мне всегда нравилось название “Семеро вернулись” — однажды я использовал это название в другой книге, отдавая дань уважения, — но из уважения к автору я включаю рассказ сюда с предполагаемым названием.) “Мираж” демонстрирует увлечение Клиффа умирающими цивилизациями (в какой—то момент он упоминает “научное исследование символических кувшинов с водой” Марса, и стоит отметить, что марсианский кувшин с водой сыграл ключевую роль в одном из его ранних рассказов “Тень жизни”), а также его веру в братство живых.
  Планета должна быть очень, очень старой, прежде чем даже ее животные смогут говорить. …
  —dww
  Они появились из марсианской ночи, шесть жалких маленьких созданий, ищущих седьмого.
  Они остановились на краю освещенного круга костра и стояли там, уставившись на троих землян своими совиными глазами.
  Земляне застыли, что бы они ни делали.
  “ Тихо, ” сказал Вампус Смит уголком своих заросших бородой губ. “Они войдут, если мы не предпримем никаких действий”.
  Откуда-то издалека донесся слабый, низкий стон, донесшийся из-за пустыни песка, зазубренных вершин скал и огромных каменных обрывов.
  Все шестеро стояли как раз на границе света от костра. Отблески пламени отбрасывали на их мех красные и синие блики, и их тела, казалось, мерцали на фоне темноты пустыни.
  - Достопочтенные, - обратился Нельсон к Ричарду Уэббу через костер.
  У Уэбба перехватило дыхание. Это было то, чего он никогда не надеялся увидеть. То, что ни одно человеческое существо никогда не могло надеяться увидеть.
  Шестеро Достопочтенных Марса выходят из пустыни и темноты, стоя в свете костра. Он знал, что было много людей, которые заявили бы, что раса теперь вымерла, что ее выследили, загнали в ловушку, загнали до полного исчезновения из-за жадности песчаных людей.
  Сначала эти шестеро казались одинаковыми, шестью существами без каких-либо различий; но теперь, когда Уэбб смотрел на них, он видел те незначительные различия в телосложении, которые отличали каждого из них от отдельной личности. "Их шестеро, - подумал Уэбб, - а должно быть семеро".
  Они медленно двинулись вперед, углубляясь в круг костра. Один за другим они сели на песок лицом к трем мужчинам. Никто не произнес ни слова, и напряжение в кругу костра нарастало, в то время как далеко на севере что-то продолжало завывать, словно острое, тонкое лезвие, рассекающее ночь.
  “ Человеческая радость, ” наконец произнес Вампус Смит на диалекте пустыни. - Он долго ждал.
  Одно из существ заговорило, его слова были наполовину английскими, наполовину марсианскими, и все это было чистой тарабарщиной для незнакомого уха.
  “Мы умираем”, - гласило оно. “Человек долго страдает. Человек сейчас кому-то помогает. Теперь мы умираем, человек помогает?”
  “Человеческая грусть”, - сказал Вампус, и хотя он пытался придать своему голосу печаль, в нем слышался восторг, дрожащее нетерпение, дрожь, какая бывает у гончей, когда она учуяла горячий запах.
  “Нас шестеро”, - сказало существо. “Шестерых недостаточно. Нам нужен еще один. Если мы не найдем семерых, мы умрем. Раса теперь умрет навсегда”.
  “Не навсегда”, - сказал им Смит.
  Достопочтенный настаивал на этом. “Навсегда. Есть другие шестерки. Других семерок нет”.
  “Как человек может помочь?”
  “ Человек знает. У человека где-то есть семь?
  Вампус покачал головой.
  “Где у нас Семь?”
  “В клетке. На Земле. Чтобы люди видели”.
  Вампус снова покачал головой.
  “Семерых нет на Земле”.
  “ Был один, ” тихо сказал Уэбб. - В зоопарке.
  “Зоопарк”, - сказало существо, произнося языком незнакомое слово. “Мы имеем в виду именно это. В клетке”.
  “ Он умер, ” сказал Уэбб. - Много лет назад.
  - У людей есть один, ” настаивало существо. - Здесь, на планете. Спрятался. Торговать.
  “Не понимаю”, - сказал Вампус, но по тому, как он это произнес, Уэбб понял, что тот понял.
  “ Найди Седьмого. Не убивай его. Спрячь. Зная, что мы придем. Зная, что мы заплатим.
  “ Платить? Какую плату?
  “Город”, - сказало существо. “Старый город”.
  “Это твой город”, - сказал Нельсон Уэббу. “Руины, за которыми ты охотишься”.
  “Жаль, что у нас нет Семерки”, - сказал Вампус. “Мы могли бы отдать его, и они отвели бы нас к руинам”.
  “Человек долго страдает”, - сказало существо. “Человек убивает всех Семерок. У него хороший мех. Его носят женщины-люди. Высокая плата за Семь мехов”.
  “ Господи, да, ” сказал Нельсон. “ Пятьдесят тысяч за одного в фактории. Крутые полмиллиона за плащ из четырех кож, сшитый в Нью-Йорке.
  Уэбба затошнило при мысли об этом, от небрежности, с которой Нельсон упомянул об этом. Конечно, сейчас это незаконно, но закон пришел слишком поздно, чтобы спасти Достопочтенных. Хотя, если подумать, в законе не должно было быть необходимости. Человеческое существо во всех проявлениях rightness...an разумная форма жизни, по всей справедливости, не должна выслеживать и убивать другое разумное существо, чтобы содрать с него шкуру и продать за пятьдесят тысяч долларов.
  “Седьмая не пряталась”, - говорил Вампус. “Закон гласит: друзья. Не смей причинять боль Седьмой. Не смей прятать Седьмую”.
  “Закон далекий”, - сказало существо. “У человека свой закон”.
  “ Не мы, ” сказал Вампус. - Мы не играем с законом.
  И это смешно, подумал Уэбб.
  - Ты поможешь? - спросило существо.
  “Может быть, попробуете”, - уклончиво сказал им Вампус. “Хотя ничего хорошего. Вы не можете найти. Человек не может найти”.
  “Ты найдешь. Мы покажем город”.
  “ Мы наблюдаем, ” сказал Вампус. “ Пристальное наблюдение. Увидишь Седьмого, принеси его. Где ты?
  “Устье каньона”.
  “ Хорошо, ” сказал Вампус. - Договорились?
  “Договорились”, - сказало существо.
  Все шестеро медленно поднялись на ноги и снова повернулись лицом к ночи.
  На краю освещенного костром круга они остановились. Представитель повернулся к троим мужчинам.
  - Мимо, - сказал он.
  - До свидания, - сказал Вампус.
  Затем они ушли обратно в пустыню.
  Трое мужчин долго сидели и прислушивались, не понимая, к чему они прислушиваются, но навострив уши, чтобы уловить малейший звук, пытаясь прочесть по звукам хоть что-нибудь о движении жизни, бушевавшей вокруг костра.
  На Марсе, подумал Уэбб, всегда прислушиваются. Это цена выживания. Смотреть и слушать, быть спокойным. И к тому же безжалостным. Нанести удар до того, как кто-то другой сможет нанести удар. Чтобы увидеть или услышать опасность и быть готовым к ней, действуйте на полсекунды быстрее, чем она есть на самом деле. И распознать эту опасность, как только вы ее увидите или услышите.
  Наконец Нельсон снова взялся за то, чем занимался, когда прибыли шестеро, - заточил свой поясной нож до бритвенной остроты на карманном точильном камне.
  Мягкое, плавное жужжание металла, скользящего по камню, звучало как сердцебиение, пульс, который исходил не из круга света костра, а из чего-то, что исходило из темноты, пульса и биения самой дикой природы.
  Вампус сказал: “Очень жаль, Ларс, что мы не знаем, где взять ”Семерку"".
  - Ага, - сказал Ларс.
  “Может получиться неплохая сделка”, - сказал Вампус. “Вероятно, в этом старом городе есть сокровище. Так говорят все истории”.
  Нельсон хмыкнул. - Просто истории.
  “ Камни, ” сказал Вампус. - Камни такие яркие и отполированные, что от них можно выколоть глаза. Их целые мешки. Утомлять человека можно, просто убирая их прочь”.
  “Не потребуется больше одного заряда”, - заявил Нельсон. “Всего один заряд обеспечит тебя на всю жизнь”.
  Уэбб увидел, что они оба смотрят на него, прищурившись от света костра.
  Он сказал почти сердито: “Я ничего не знаю о сокровище”.
  - Ты слышал истории, - сказал Вампус.
  Уэбб кивнул. “ Скажем так. Меня не интересуют сокровища. Я и не ожидаю ничего найти.
  “ Я бы не возражал, если бы ты это сделал, правда? - Спросил Ларс.
  “Это не имеет значения”, - сказал ему Уэбб. “Так или иначе”.
  “ Что ты знаешь об этом городе? - Спросил Вампус, и это был не просто разговор, это был вопрос с ожидаемым ответом, с особой целью. - Ты что-то бормотал и делал намеки то тут, то там, но так и не сказал нам об этом прямо.
  Мгновение Уэбб пристально смотрел на мужчину. Затем медленно заговорил. “ Только это. Я догадался, где это может быть. Исходя из знаний географии и геологии и некоторого понимания возникновения культур. Я прикинул, где должны были быть трава, дерево и вода, когда Марс был новым и юным. Я попытался теоретически определить наиболее вероятное место для возникновения цивилизации. Вот и все, что нужно сделать ”.
  - И вы никогда не думали о сокровищах?
  “Я думал разузнать что-нибудь о марсианской культуре”, - сказал Уэбб. “Как он поднялся, почему упал и на что это могло быть похоже”.
  Вампус сплюнул. - Ты даже не уверен, что там есть город, - сказал он с отвращением.
  “ Только сейчас, ” ответил Уэбб. - Теперь я знаю, что есть.
  - Судя по тому, что сказали эти маленькие твари?
  Уэбб кивнул. “ Судя по тому, что они сказали. Совершенно верно.
  Вампус хмыкнул и замолчал.
  Уэбб наблюдал за этими двумя по другую сторону костра.
  Они думают, что я мягкий, подумал он. Они презирают меня, потому что я мягкий. Они бросили бы меня через минуту, если бы это послужило их цели, или они вонзили бы в меня нож, не задумываясь, если бы это послужило их цели ... если бы у меня было что-то, чего они хотели.
  У него не было выбора, понял он. Он не мог отправиться один в эту пустыню, потому что, если бы попытался, то, вероятно, не прожил бы и второго дня. Чтобы жить здесь, требовались особые знания, особая техника и определенный склад ума. Человек должен был развить высокий коэффициент выживаемости, чтобы отправиться на Марс за поселениями.
  И поселения теперь были очень далеко. Где-то на востоке.
  “Завтра, ” сказал Вампус, - мы меняем направление. Мы идем на север, а не на запад”.
  Уэбб ничего не ответил. Его рука осторожно скользнула по поясу и коснулась пистолета, чтобы убедиться, что он на месте.
  Он знал, что нанять этих двоих было ошибкой. Но, вероятно, никто из остальных не подошел бы лучше. Все они были одной породы, закаленной, порочной бандой мужчин, которые бродили по дикой местности, охотясь, заманивая в ловушки, добывая полезных ископаемых, забирая то, что находили. Вампус и Нельсон были единственными на посту, когда он прибыл. Все остальные песчаные люди ушли неделю назад в свои охотничьи угодья.
  Сначала они вели себя уважительно, почти заискивающе. Но с течением дней они почувствовали себя более уверенно и обнаглели. Теперь Уэбб знал, что его приняли за лоха. Теперь он знал, что эти двое остались на посту только потому, что у них не было еды. Он был тем грабстейком. Он снабдил их всем необходимым, чтобы вернуться в дикую местность. Когда-то он был попрошайкой, а теперь превратился в обузу.
  - Я сказал, - заявил Вампус, - что завтра мы отправляемся на север.
  Уэбб по-прежнему ничего не говорил.
  - Ты слышал меня, не так ли? - спросил Вампус.
  - В первый раз, - сказал Уэбб.
  - Мы идем на север, - сказал Вампус, - и двигаемся быстро.
  - У тебя где-нибудь записана Семерка?
  Ларс хихикнул. “Разве это не самая мерзкая вещь, о которой ты когда-либо слышал? Для этого нужно семь штук. Теперь для этого нужны только мужчина и женщина”.
  - Я спросил вас, - обратился Уэбб к Вампусу, - есть ли у вас где-нибудь Семерка в клетке?
  “Нет”, - сказал Вампус. “Мы просто идем на север, вот и все”.
  - Я нанял вас, чтобы вы отвезли меня на запад.
  Вампус зарычал на него. “ Я так и думал, что ты это скажешь, Уэбб. Я просто хотел точно знать, что ты об этом думаешь.
  “Вы хотите оставить меня здесь на мели”, - сказал Уэбб. “Вы взяли мои деньги и согласились сопровождать меня. Теперь у вас есть кое-какие другие дела. У тебя либо есть Семерка, либо ты думаешь, что знаешь, где ее можно найти. И если бы я знал и заговорил, ты был бы в опасности. Так что есть только одна из двух вещей, которые ты можешь сделать со мной. Ты можешь убить меня или бросить и позволить кому-то другому сделать эту работу за тебя”.
  Ларс сказал: “Мы даем тебе выбор, не так ли?”
  Уэбб посмотрел на Вампуса, и тот кивнул. - У тебя есть выбор, Уэбб.
  Конечно, он мог бы схватиться за пистолет. Скорее всего, он смог бы добраться до одного из них раньше, чем другой доберется до него. Но это ничего бы не дало. Он был бы так же мертв, как если бы они застрелили его на месте. В любом случае, он был все равно что мертв, ибо между ним и поселениями простирались сотни миль, и даже если бы он смог преодолеть эти много миль, не было никакой гарантии, что он сможет найти поселения.
  “Мы выдвигаемся прямо сейчас”, - сказал Вампус. “Неразумно путешествовать в темноте, но нам приходится это делать не в первый раз. Через день или два мы будем на севере.
  Ларс кивнул. - Когда мы вернемся в поселения, Уэбб, мы предложим тебе выпить.
  Вампус присоединился в духе момента. “Хороший ликер, Уэбб. Тогда мы можем позволить себе хороший ликер”.
  Уэбб ничего не сказал, не пошевелился. Он расслабленно сидел на земле.
  И это, сказал он себе, было тем, что его пугало. Что он мог сидеть и знать, что вот-вот произойдет, и быть таким безразличным к этому.
  Возможно, именно мили дикой природы сделали это возможным, суровая, необработанная земля и порочная жизнь, которая бродила по этой земле ... Вечно голодная, вечно охотящаяся жизнь, которая рыскала, выслеживала и убивала. Здесь жизнь была лишена всего необходимого, и человек узнал, что грань между жизнью и смертью в лучшем случае очень тонкая.
  - Ну, - наконец сказал Вампус, - что это будет, Уэбб.
  - Я думаю, - серьезно сказал Уэбб, - я думаю, что воспользуюсь своим шансом выжить.
  Ларс пощелкал языком по зубам. “Очень жаль”, - сказал он. “Мы надеялись, что все будет наоборот. Тогда мы могли бы забрать все вещи. Как бы то ни было, мы должны оставить тебе немного.
  “ Вы всегда можете незаметно вернуться, - сказал Уэбб, - и застрелить меня, пока я сижу здесь. Это было бы несложно.
  “Это, - сказал Вампус, - неплохая идея”.
  Ларс сказал: “Отдай мне свой пистолет, Уэбб. Я верну его тебе, когда мы будем уходить. Но мы не хотим, чтобы вы подключили нас, пока мы готовимся ”.
  Уэбб вынул пистолет из кобуры и протянул его мне. Все еще сидя на месте, он наблюдал, как они упаковывают припасы и укладывают их в фургон дикой природы.
  Наконец это было сделано.
  “Мы оставляем тебе достаточно на будущее”, - сказал ему Вампус. “Более чем достаточно”.
  “ Возможно, ” сказал Уэбб. - Вы полагаете, что я долго не протяну.
  “На моем месте, - сказал Вампус, - я бы справился с этим быстро и просто”.
  Уэбб долго сидел, прислушиваясь к шуму мотора фургона, пока тот не скрылся из виду, а затем стал ждать выстрела, который швырнул бы его лицом вперед в пылающий костер.
  Но в конце концов он понял, что этого не произойдет. Он подбросил еще топлива в костер и забрался в свой спальный мешок.
  Утром он направился на восток, следуя задом наперед по следам фургона "Дикая природа". Он знал, что они будут сопровождать его неделю или около того, но в конце концов исчезнут, унесенные дрейфующим песком и действием слабого и завывающего ветра, который иногда дул над унылой дикой местностью.
  Во всяком случае, пока он следовал за ними, он, по крайней мере, знал, что идет в правильном направлении. Хотя, более чем вероятно, он был бы мертв до того, как они исчезнут, потому что в дикой природе слишком много внезапных смертей, чтобы быть уверенным в том, что будешь жить от одного момента к следующему.
  Он шел с пистолетом в руке, оглядываясь по сторонам, останавливаясь на вершине хребта, чтобы изучить местность перед собой, прежде чем спуститься вниз.
  Непривычный рюкзак, который он неумело смастерил из своего спального мешка, с течением дня становился все тяжелее и натирал ему плечи. Солнце было тепло...так тепло, как ночью будет холодно...и жажда установленный в горло душить. Он осторожно отхлебывал воду из тех скудных запасов, которые оставили ему эти двое.
  Он знал, что не вернется. Где-нибудь между тем местом, где он стоял, и поселениями он умрет от нехватки воды, или от укуса насекомого, или от челюстей и клыков какого-нибудь атакующего зверя, или от полного истощения.
  Если хорошенько подумать, то не было никакой причины, по которой мужчина должен пытаться вернуться ... Поскольку не было абсолютно никаких шансов, что он вернется. Но Уэбб не стал останавливаться, чтобы обдумать это; он повернулся лицом на восток и пошел по следам фургонов.
  Потому что в нем была человечность, которая говорила, что он должен хотя бы попытаться ... что он должен зайти так далеко, как только сможет, что он должен избегать смерти так долго, как только сможет. Так он и шел, заходя так далеко, как только мог, и избегая смерти.
  Он заметил колонию муравьев вовремя, чтобы обогнуть ее, но обошел слишком близко, и насекомые, почуяв запах пищи, устремились за ним. Потребовалась целая миля бега, прежде чем он оторвался от них.
  Он увидел притаившегося зверя, замаскированного на песке, где тот поджидал его, и застрелил на месте. Позже в тот же день, когда еще одно чудовище выскочило из-за выступа скалы, его пуля попала ему между глаз прежде, чем оно преодолело половину расстояния.
  Целый час он неподвижно сидел на корточках на песке, в то время как огромное насекомое, похожее на шмеля, но им не являвшееся, охотилось за тем, что оно заметило всего минуту назад. Но поскольку он мог распознать предмет только по движению, в конце концов он сдался и ушел. Уэбб оставался на корточках еще полчаса, надеясь, что оно не ушло, а притаилось где-нибудь, наблюдая за замеченным им движением, чтобы возобновиться снова.
  В эти разы он избегал смерти, но знал, что настанет час, когда он не увидит опасности или, увидев ее, не будет действовать достаточно быстро, чтобы остановить ее.
  Миражи пришли, чтобы преследовать его, отвлечь его взгляд от того, на что он должен был смотреть. Миражи, которые мерцали в небе, касаясь ногами земли. Дразнящие картины того, чего не могло быть на Марсе, мест, которые могли когда-то быть ... но это было очень давно.
  Миражи широких, медленных рек с косыми парусами на них. Миражи зеленых лесов, простиравшихся по холмам, были такими четкими, так близко, что можно было разглядеть маленькие кустики полевых цветов, росших среди деревьев. И в некоторых из них виден намек на заснеженные вершины гор в мире, который не знал гор.
  По пути он присматривал за топливом, надеясь найти запас “забальзамированной” древесины, растущей из песка ... Древесины, оставшейся с тех смутных времен, когда эти холмы и долины были покрыты лесом, древесины, избежавшей разрушительного воздействия времени и теперь лежащей подобно высушенным мумиям деревьев в засушливой пустыне.
  Но ничего нельзя было найти, и он знал, что, скорее всего, ему придется провести ночь без огня. Он не мог провести ночь под открытым небом без огня. Если бы он попробовал это, его бы сожрали через час после наступления сумерек.
  Он должен каким-то образом найти убежище в одной из многочисленных пещер странных скальных образований, возникших в пустыне. Найдите пещеру и вычистите все, что в ней может быть, завалите вход камнями и валунами и спите с оружием в руках.
  Это звучало легко, когда он думал об этом, но, хотя пещер было много, он был вынужден отвергать их одну за другой, поскольку в каждой из них было слишком большое отверстие, чтобы его можно было закрыть от нападения. Он знал, что пещера с открытым входом была бы не лучше ловушки.
  Солнце стояло в зените меньше часа, когда он, наконец, заметил пещеру, которая подходила для этой цели, расположенную на каменном выступе крутого холма.
  Он долго стоял у подножия холма, осматривая его. Ничто не двигалось. Не было заметно ни единого цветного пятнышка.
  Он медленно начал подниматься, увязая ногами в осыпях склона, пробиваясь фут за футом, останавливаясь на долгие минуты, чтобы отдышаться и осмотреть склон впереди.
  Взобравшись на выступ, он осторожно двинулся к пещере, держа пистолет наготове, поскольку никто не мог сказать, что из этого может выйти.
  Он обдумывал свой следующий шаг.
  Посветил фонариком внутрь, чтобы посмотреть, что там?
  Или просто просунуть пистолет в отверстие и обрызгать внутренности смертельным зарядом?
  Тут не может быть никакой брезгливости, сказал он себе. Лучше убить безобидное существо, чем рисковать пройти мимо опасности.
  Он не слышал ни звука, пока когти твари не заскребли по выступу позади него. Он бросил быстрый взгляд через плечо и увидел зверя почти над собой, у него сложилось впечатление разинутой пасти, смертоносных клыков и крошечных глаз, которые сверкали каменной жестокостью.
  Времени повернуться и выстрелить не было. Время было только на одно.
  Его ноги двигались, как приводные поршни, швыряя его тело в пещеру. Каменный выступ задел его плечо и разорвал одежду, поранив руку, но он прошел насквозь и откатился на свободу. Что-то коснулось его лица, и он перекатился по чему-то, что протестовало писклявым голосом, а в одном углу было что-то, что тихо мяукало себе под нос.
  Опустившись на колени, Уэбб повернул ружье лицом ко входу в пещеру и увидел огромную тушу напавшего на него зверя, пытающегося протиснуться внутрь.
  Оно попятилось, а затем появилась огромная лапа, ощупывая то тут, то там, в поисках пищи, которая пряталась внутри пещеры.
  Рты что-то бормотали Уэббу, дюжина голосов говорила на жаргоне пустыни, и он услышал, как они сказали:
  “Человек, человек, убивай, убивай, убивай”.
  Пистолет Уэбба плюнул, лапа обмякла, и ее медленно вытащили из пещеры. Огромное серое тело упало, и они услышали, как оно ударилось о склон под выступом и заскользило вниз по осыпи.
  “Спасибо, человек”, - сказали голоса. “Спасибо, человек”.
  Уэбб медленно сел, держа пистолет на коленях.
  Повсюду вокруг себя он слышал движение жизни.
  На лбу у него выступил пот, и он почувствовал, как влага стекает из подмышек по бокам.
  Что было в пещере? Что было здесь с ним?
  То, что они разговаривали с ним, ничего не значило. Половина так называемых животных Марса могла говорить на жаргоне пустыни ... Словарь состоял из нескольких сотен слов, частью земных, частью марсианских, частью Бог знает каких.
  Ибо здесь, на Марсе, многие животные вовсе не были животными, а просто вырождающимися формами жизни, которые когда-то, должно быть, сформировали сложную цивилизацию. Достопочтенные, которые все еще сохраняли некоторые черты двуногих, достигли бы высочайшей культуры, но, должно быть, существовало много различных степеней культуры, живших на основе компромисса или терпимости.
  “В безопасности”, - сказал ему голос. “Доверяй. Закон пещеры”.
  “Пещерный закон”?
  “Убить в cave...no. Убить вне пещеры ... да. В пещере безопасно”.
  “Я не убиваю”, - сказал Уэбб. “Закон пещеры хорош”.
  - Человек знает закон пещеры?
  Уэбб сказал: “Люди соблюдают закон пещеры”.
  “Хорошо”, - сказал ему голос. “Теперь все в безопасности”.
  Уэбб расслабился. Он сунул пистолет в кобуру, снял рюкзак, положил его рядом и потер ободранные плечи в волдырях.
  Он мог верить в эти вещи, сказал он себе. Такую элементарную и простую вещь, как закон пещеры, можно было понять и доверять. Это возникло из базовой потребности, потребности более слабых форм жизни забыть о своих взаимных различиях и об их взаимной охоте друг на друга с наступлением ночи ... необходимости найти общее убежище от более крупных, порочных и одиноких убийц, которые захватили власть с заходом солнца.
  Чей-то голос произнес: “Приди на свет. Убей человека”.
  Другой голос сказал: “Люди хранят пещерный закон во тьме. На свету пещерного закона нет. Человек убивает при свете”.
  “Человека не убьешь налегке”, - сказал Уэбб.
  “Все люди убивают”, - сказало одно из существ. “Люди убивают ради меха. Люди убивают ради еды. Мы убиваем. Мы едим”.
  “ Этот человек никогда не убивает, ” сказал Уэбб. - Этот друг-человек.
  “Друг?” - спросил один из них. “Мы не знаем друга. Объясни, друг.”
  Уэбб и не пытался. Он знал, что это бесполезно. Они не могли понять этого слова. Оно было чуждым для этой дикой местности.
  Наконец он спросил: “Камни здесь?”
  Один из голосов ответил: “Камни в пещере. Человеку нужны камни?”
  “ Забейтесь в пещеру, - сказал Уэбб. - Ни один убийца не проникнет внутрь.
  Некоторое время они переваривали это. Наконец один из них заговорил: “Рок хорош”.
  Они принесли камни и завалы и с помощью Уэбба плотно завалили вход в пещеру.
  Было слишком темно, чтобы разглядеть этих тварей, но они касались его, когда работали, и некоторые из них были мягкими и пушистыми, а у других были шкуры, похожие на крокодильи, которые разрывали ему кожу, когда он касался их. И там был один, мягкий и мясистый, от которого у него мурашки побежали по коже.
  Он устроился в углу пещеры, прислонив спальный мешок к стене. Он бы с удовольствием забрался в нее, но это означало бы распаковку вещей, а если бы он распаковал свои припасы, он знал, что к утру их там не будет.
  Возможно, рассуждал он, тепло тел всех находящихся здесь существ не даст пещере стать слишком холодной. Холодно, да, но не слишком для жизни человека. Он знал, что в лучшем случае это была азартная игра.
  Спите по ночам в дружбе, убивайте друг друга и убегайте друг от друга с наступлением рассвета. Они называли это Законом. Закон пещеры. Здесь была одна из книг, здесь было то, на что даже не намекалось во всех археологических томах, которые он когда-либо читал.
  И он прочитал их все. Здесь, на Марсе, было что-то такое, что очаровывало его. Тайна и одиночество, пустота и регресс, которые преследовали его и, в конце концов, заставили его попытаться проникнуть в часть этой тайны, попытаться найти причину этого регресса, попытаться измерить величие культуры, которая в какой-то далекий смутный период пришла в упадок.
  В этом направлении была проделана огромная работа. Аксельсон с его научным исследованием символических кувшинов для воды и иногда неуклюжими попытками Мейсона проследить великое переселение народов. Затем был Смит, который годами путешествовал по бесплодному миру, записывая унесенные ветром истории, рассказываемые маленькими вырождающимися существами о древнем величии и золотом прошлом. Конечно, большинство из них - мифы, но где-то, где-то кроется ответ на вопрос о происхождении мифов. Фольклор не выпрыгивает полностью из сознания; он начинается с факта, и этот факт добавляется к нему, и эти два факта искажаются, и у вас получается миф. Но в основе всего этого лежит отправная точка факта.
  Так было, так должно быть и с мифом, повествующим о великом и сияющем городе, возвышавшемся над всем остальным на Марсе ... городе, который был известен на дальних концах планеты.
  Место культуры, сказал себе Уэбб, место, где сошлись бы все достижения, все мечты и чаяния некогда великой планеты.
  И все же за более чем сто лет охоты и раскопок археологи Земли не нашли ни малейших следов какого-либо города, не говоря уже об этом городе из всех городов. Кухонные помойки, места захоронений и жалкие места скопления людей, где какое-то время жили сломленные останки великих людей ... Всего этого было много. Но не большого города.
  Уэбб был убежден, что это должно где-то быть. Этот миф не мог лгать, потому что его слишком часто рассказывали в слишком многих разных местах слишком многие разные животные, которые когда-то были людьми.
  Марс очаровал меня, подумал он, и он все еще очаровывает меня, но теперь это будет моей смертью…потому что в его очаровании есть смерть. Смерть на пустынных участках и смерть, поджидающая на холмах. Смерть и в этой пещере тоже, потому что они могут убить меня утром, чтобы помешать мне убить их; они могут сохранять свое перемирие на ночь ровно столько, чтобы покончить со мной.
  Закон пещеры? Какой-то пережиток древних времен, какая-то память о ныне забытом братстве? Или уловка, вызванная злыми днями, которые наступили, когда братство распалось?
  Он откинул голову на спинку скалы, закрыл глаза и подумал... Если они убьют меня, они убьют меня, но я не убью их. Ибо на планете Марс было убито слишком много людей. Я верну хотя бы часть долга. Я не буду убивать тех, кто приютил меня.
  Он вспомнил, как крался по выступу снаружи пещеры, размышляя, стоит ли ему сначала осмотреться или сунуть дуло ружья и прочесать пещеру - простой способ убедиться, что там ему не причинят вреда.
  Я не знал, сказал он. Я не знал.
  Мягкое пушистое тело коснулось его, и голос заговорил с ним.
  “Друг - это значит не ранить? Друг - это значит не убивать?”
  “ Никто не ранен, ” сказал Уэбб. - Никто не убит.
  - Вы видели шестерых? - спросил голос.
  Уэбб отпрянул от стены и замер неподвижно.
  - Ты видел шестого? - голос был настойчив.
  - Я видел шестерых, - сказал Уэбб.
  -Когда? -спросиля.
  “Одно солнце”.
  - Где шестой? - спросил я.
  “ Устье каньона, ” сказал Уэбб. - Ждите у устья каньона.
  - Ты охотишься на Семерых?
  “ Нет, ” сказал Уэбб. - Я иду домой.
  - Другие люди?
  “ Они на севере, ” сказал Уэбб. - Они охотятся на Седьмую северную.
  - Они убили семерых?
  “ Поймай седьмую, ” сказал Уэбб. “ Возьми с семи до шести. Посмотри город.
  - Обещаешь шесть?
  - Обещаю шесть, - сказал Уэбб.
  “Ты хороший человек. Ты друг человека. Ты не убьешь Седьмого”.
  - Никакого убийства, - настаивал Уэбб.
  “Все люди убивают. Убей семерых наверняка. Семь хороших мехов. Большая плата. Многие Семерки умирают за человека”.
  “Закон запрещает убивать”, - заявил Уэбб. “Человеческий закон гласит: "Семь друзей". ”Друга не убивай".
  “ Закон? Как пещерный закон?
  “Как пещерный закон”, - сказал Уэбб.
  - Ты хороший друг Семерых?
  - Лучший друг для всех, - сказал Уэбб.
  - Я Седьмой, - сказал голос.
  Уэбб сидел тихо и позволял оцепенению рассеяться в его мозгу.
  “ Седьмой, ” наконец сказал он. “ Иди ко входу в каньон. Найди шестого. Они ждут. Друг-человек рад.
  “Другу-человеку нужен город”, - сказало существо. “Семерым друзьям - человек. Человек найдет семерых. Человек увидит город. Обещаю шесть.
  Уэбб чуть не рассмеялся вслух от горечи. Вот, наконец, шанс, на который он надеялся, может представиться. Вот, наконец, то, чего он хотел, ради чего прилетел на Марс. И он не смог этого сделать. Он просто не мог этого сделать.
  “Человек не пойдет”, - сказал он. “Человек умрет. Нет еды. Нет воды. Человек умрет”.
  “Мы заботимся о людях”, - сказал ему Седьмой. “Раньше не было друзей-людей. Все убивают людей. Приходит друг-человек. Мы заботимся об этом”.
  Уэбб некоторое время молчал, размышляя.
  Затем он спросил: “Вы даете людям пищу? Вы находите человеческую воду?”
  - Береги себя, - сказал Седьмой.
  - Откуда Седьмой знает, что я видел шестого?
  “ Человек говорит. Человек думает. Семеро знают.
  Так вот оно что... телепатия. Какой-то пережиток былой силы, какой-то атрибут великолепной культуры, еще не совсем забытый. У скольких других существ в этой пещере было бы то же самое?
  “ Человек пойдет с Седьмым? - Спросил Седьмая.
  - Человек уходит, - сказал Уэбб.
  С таким же успехом он мог бы, сказал он себе. Движение на восток, обратно к поселениям, не было решением его проблемы. Он знал, что никогда не доберется до поселений. У него закончилась бы еда. У него закончилась бы вода. Какой-нибудь зверь поймал бы его и съел. У него не было ни единого шанса.
  Если он пойдет с маленьким существом, которое стояло рядом с ним в темноте пещеры, у него, возможно, появится шанс. Возможно, не слишком хороший, но, по крайней мере, шанс. Там были бы еда и вода ... или, по крайней мере, шанс получить еду и воду. Был бы другой, помогающий ему следить за внезапной смертью, которая бродила по пустыне. Еще один человек, который предупредит его, поможет осознать опасность.
  - Человеческий холод, - сказал Седьмой.
  - Холодно, - признался Уэбб.
  “ Один холодный, ” сказал Седьмой. - Два теплых.
  Пушистое создание заползло к нему на руки, обхватило его тело. Через мгновение он обнял его.
  “ Спи, ” сказал Седьмой. “ Тепло. Спи.
  Уэбб доел остатки своей еды, и Семеро Достопочтенных сказали ему: “Нам не все равно”.
  “Человек умирает”, - настаивал Уэбб. “Никакой еды. Человек умирает”.
  “Мы позаботимся”, - сказали ему семь маленьких существ, встав в ряд. “Позже мы позаботимся”.
  Поэтому он понял это так, что сейчас у него нет еды, но позже она будет.
  Они снова двинулись в путь.
  Этот марш был бесконечным. Он мог заставить человека кричать во сне. Это вызывало дрожь, когда им посчастливилось найти дрова и они сидели, сгорбившись, у костра. День за бесконечным днем по песку и камням, взбираясь на высокий гребень и спускаясь с другой стороны, пробираясь сквозь жару по ровной земле, которая в давно минувшие дни была морским дном.
  Это стало песней, барабанным боем, маршевой каденцией из трех нот, которая звенела в голове человека, бесконечной мелодией, которая стучала в его мозгу весь день и оставалась с ним часами после того, как они останавливались на ночь. Пока у него не закружилась голова от этого, пока его мозг не одурманился от этого удара, так что его глаза отказывались фокусироваться, а мушка пистолета не превратилась в расплывчатый шар, когда ему пришлось использовать оружие против ползающих, атакующих и летающих тварей, которые появлялись на них из ниоткуда.
  Всегда существовали миражи, вечные миражи Марса, которые, казалось, лежали прямо под поверхностью реальности. Мерцающие картинки рисовали в небе воду, деревья и длинные зеленые заросли травы, которых Марс не знал на протяжении бесчисленных веков. Как будто, сказал себе Уэбб, прошлое осталось совсем близко позади, как будто прошлое, возможно, все еще существовало и пыталось наверстать упущенное, не желая отставать от хода времени.
  Он потерял счет дням и старался не думать о том, сколько еще это может продлиться, пока не стало казаться, что это будет продолжаться вечно, что они никогда не остановятся, что каждое утро они будут сталкиваться с бесплодной дикой местностью, через которую им придется пробираться до наступления ночи.
  Он допил остатки воды и напомнил им, что не может без нее жить.
  “Позже”, - сказали ему. “Вода позже”.
  В тот день они приехали в город, и там, глубоко в туннеле, далеко под самыми верхними руинами, была вода, вода капала, капля за каплей, медленно и мучительно, из сломанной трубы. Капала вода, и это было чудесно на Марсе.
  Семеро пили умеренно, так как столетие за столетием их закаляли обходиться малым количеством воды, пока они не приспособились обходиться малым количеством воды, и это не стало для них трудностью. Но Уэбб часами лежал рядом со сломанной трубкой, держа сложенные чашечкой ладони, чтобы набрать немного воды, прежде чем вылакать ее, лежа там в прохладе, которая была благословенной вещью.
  Он заснул, проснулся и снова напился, и он был отдохнувшим и больше не испытывал жажды, но его тело взывало о еде. И не было ни еды, ни кого-либо, кто мог бы достать ему еду. Потому что малыши ушли.
  Они вернутся, сказал он. Они ушли ненадолго и вернутся снова. Они пошли за едой и принесут ее мне. И он был о них очень доброго мнения.
  Он пробирался вверх по туннелю, по которому они пришли, и так, наконец, добрался до руин, лежащих на холме, который выступал из окружающей местности, так что, когда стоишь на вершине холма, со всех сторон простираются мили расстояния.
  От разрушенного города мало что можно было разглядеть. Вполне возможно было пройти мимо холма и не знать, что там находится город. За тысячи лет он рассыпался и обвалился сам по себе, и часть его превратилась в пыль, а песок проник внутрь, покрыл его и просеивался между его фрагментами, пока он просто не стал частью холма.
  То тут, то там Уэбб находил обломки каменной кладки и черепки керамики, но человек мог бы пройти мимо всего этого, если бы не присматривался, и принять их за еще один камень, разбросанный среди триллионов других осколочных пород, разбросанных по поверхности планеты.
  Туннель, как он обнаружил, вел вниз, в недра павшего города, к могильному холму павшего величия и исчезнувшей славы гордого народа, потомки которого теперь, подобно животным, бродили по древним пустыням и говорили на идиоме, которая была не более чем воспоминанием о грамотности, которая, должно быть, когда-то процветала в городе на холме.
  В туннеле Уэбб обнаружил следы цельных блоков резного камня, сломанных колонн, брусчатки и чего-то, что когда-то казалось прекрасно выполненной статуей.
  В конце туннеля он приложил ладони к трубке и снова отпил, затем вернулся на поверхность, сел на землю у входа в туннель и уставился в пустоту Марса.
  Потребовались бы сила, инструменты и много людей, чтобы обнаружить и просеять свидетельства существования города. На это ушли бы годы кропотливой научной работы... А у него даже лопаты не было. И, что хуже всего, у него не было времени. Ибо, если семеро не явятся с едой, он однажды спустится во тьму туннеля и там, в конце концов, соединит свой человеческий прах с древней пылью этого чужого мира.
  Он вспомнил, что там была лопата, и Вампус с Ларсом, покидая его, оставили ее у него. Редкое соображение, конечно, сказал он себе. Но из припасов, которые он унес с собой из лагеря в то давнее утро, остались только две вещи: его спальный мешок и пистолет на поясе. Все остальное, без чего он мог обойтись, - это две вещи, которые он должен был иметь.
  Археолог, подумал он. Археолог, сидящий на вершине величайшей находки, которую когда-либо делал любой археолог, и не способный ничего с этим поделать.
  Вампус и Ларс думали, что здесь должно быть сокровище. И не было никакого определенного сокровища, никакого клада, обнаруженного и ожидающего, чтобы его взяли человеческие руки. Он думал о славе, а славы не было. Он думал о знании и без лопаты, и какое-то время знаний просто не было. Никакого знания, кроме простого осознания того, что он был прав, что город действительно существовал.
  И все же на этом пути были получены определенные другие знания. Знание того, что семь типов Достопочтенных все еще существуют на самом деле, что после этого существования раса все еще может продолжаться, несмотря на ружья и силки, жадность и коварство землян, которые охотились на Семерых ради шкуры за пятьдесят тысяч долларов.
  Семь маленьких существ, семи разного пола. Все они необходимы для продолжения рода. Шесть маленьких существ искали седьмого, и он нашел седьмого. Из-за того, что он нашел седьмого, из-за того, что он был посланником, должно было появиться по крайней мере одно новое поколение Достопочтенных, чтобы продолжить расу.
  Какой смысл, подумал он, продолжать гонку, которая не достигла своей цели?
  Он покачал головой.
  Ты не можешь играть в Бога, сказал он. Ты не можешь осмеливаться судить. Во всех вещах либо есть цель, либо ее нет ни в чем, и кто здесь может знать?
  Либо есть цель, с которой я добрался до этого города, либо ее нет. Есть цель, ради которой я могу умереть здесь, или, возможно, моя смерть здесь будет не более чем еще одним случайным фактором в великой махинации чистой случайности, которая перемещает планеты по их траекториям и в конце концов возвращает человека домой.
  И было еще одно знание ... Знание о бесконечных просторах и диком одиночестве, которыми была марсианская дикая местность. Знание этого и странная, почти нечеловеческая отстраненность, которую оно привнесло в человеческую душу.
  Уроки, подумал он.
  Урок о том, что один человек - ничтожная муха, ползущая по лицу вечности. Урок о том, что одна жизнь - относительно неважная вещь, когда она стоит лицом к лицу с непреодолимой реальностью чуда всего творения.
  Он встал и выпрямился во весь рост, сознавая свою незначительность и свое смирение среди пустынных просторов земли, простиравшихся со всех сторон, и в дугообразном небе, простиравшемся над головой от горизонта до горизонта, и в абсолютной тишине, которая лежала на земле и небе.
  Голодать было одиноко и ужасно.
  Некоторые смерти быстры и чисты.
  Но голодная смерть не входит в их число.
  Семеро не пришли. Уэбб ждал их и, поскольку все еще испытывал к ним добрые чувства, находил им оправдания. "Они не понимают, - сказал он себе, - как короткое время человек может обходиться без пищи". Странное спаривание, сказал он себе, с участием семи личностей, вероятно, было сложной процедурой и могло занять гораздо больше времени, чем обычно связывают с подобными явлениями. Или с ними могло что-то случиться, у них могли быть свои проблемы. Как только они во всем разберутся, они придут и принесут ему еду.
  Поэтому он голодал с добрыми мыслями и с гораздо большим терпением, чем можно было ожидать от человека в других обстоятельствах.
  И он обнаружил, даже когда почувствовал, как усталость от недоедания расползается по его мышцам и костям, даже когда острые приступы голода переросли в гложущий ужас, который никогда не покидал его, даже когда он спал, что на его разум не влияли разрушения, которым подвергалось его тело; что его мозг, по-видимому, был обострен отсутствием пищи, что он, казалось, отделился от его измученного тела и стал отдельным существом, которое замкнулось в себе и связало все свои способности в тугой узел, который едва осознавал внешние факторы. .
  Он долгими часами сидел на отполированной скале, возможно, части того некогда гордого города, который он нашел всего в нескольких ярдах от входа в туннель, и смотрел на омытую солнцем пустыню, простиравшуюся на многие мили до горизонта, которого, казалось, никогда не достигнет. Он искал цель с острым умом, который проникал в корни существования и случайности и стремился выделить из случайных факторов, которые двигались под поверхностью упорядоченности Вселенной, какие-то свидетельства закономерности, которые были бы понятны человеческому разуму. Часто ему казалось, что оно у него есть, но оно всегда ускользало от него, как ртуть, ускользающая из сжимающей руки.
  Он знал, что если Человек когда-нибудь и должен найти ответ, то только в таком месте, как это, где ничто не отвлекает, где есть дистанция и бесплодие, которые перерастают в огромную безличность, подчеркивающую непоследовательность мыслителя. Ибо если мыслитель представлял себя фактором, несоразмерным факту, то вся проблема искажалась и уравнение, если оно вообще существовало, никогда не могло быть решено.
  Сначала он пытался охотиться на животных ради пропитания, но, как ни странно, в то время как остальная часть дикой природы кишела злобной живностью, которая охотилась на робких существ, территория вокруг города была практически безлюдной, как будто кто-то нарисовал вокруг нее священный знак мелом. На второй день охоты он убил маленькое существо, которое на Земле могло бы быть мышью. Он развел костер и приготовил его, а позже разыскал высушенную на солнце кожуру, обсосал и пожевал ее, чтобы получить то небольшое количество питательных веществ, которое в ней могло содержаться. Но после этого он никого не убил, потому что убивать было нечего.
  Наконец он понял, что семеро не придут, что они никогда не собирались приходить, что они бросили его точно так же, как двое его товарищей-людей бросили его раньше. Он знал, что его выставили дураком не один раз, а дважды.
  Ему следовало продолжать двигаться на восток после того, как он стартовал. Ему не следовало возвращаться с семью, чтобы найти остальных шестерых, которые ждали у входа в каньон.
  Ты мог бы добраться до поселений, сказал он себе. Ты просто мог бы это сделать. Просто, возможно, сделал бы это.
  На восток. На восток, к поселениям.
  История человечества - это попытка ... Стремление к невозможному и достижение его. В этом нет логики, ибо, если бы человечество полагалось на логику, оно все еще оставалось бы расой, живущей в пещерах и привязанной к земле.
  Попробуй, - сказал Уэбб, сам не понимая, что именно говорит.
  Он снова спустился с холма и двинулся через пустыню, направляясь на восток. Ибо на холме не было надежды, а на востоке была надежда.
  В миле от подножия холма он упал. Еще милю он плелся, падая и поднимаясь. Он прополз сотню ярдов. Именно там семеро нашли его.
  “Еда!” - крикнул он им, и у него возникло ощущение, что, хотя он кричал это мысленно, изо рта у него не вырвалось ни звука. “Еда! Воды!”
  “Мы позаботимся”, - сказали они и подняли его, удерживая в сидячем положении.
  “Жизнь, - сказал ему Седьмой, - состоит из множества оболочек. Как вложенные коробки, которые помещаются друг в друга. Ты живешь одним, а потом снимаешь его, и начинается другая жизнь ”.
  “Неправильно”, - сказал Уэбб. “Вы так не говорите. Ваши мысли текут по-другому. Здесь что-то не так”.
  “Есть внутренний человек”, - сказал Седьмой. “Есть много внутренних людей”.
  “Подсознание”, - сказал Уэбб, и хотя он произносил это мысленно, он знал, что ни слова, ни звука не слетело с его губ. И теперь он также знал, что из уст Седьмого не исходило ни слова, что здесь были слова, которые нельзя было выразить на диалекте пустыни, что здесь были мысли и знания, которые не могли принадлежать существу, которое устрашающе пробиралось сквозь марсианскую пустыню.
  “Ты сбрасываешь с себя старую жизнь и вступаешь в новую и сияющую жизнь, - сказал Седьмой, - но ты должен знать путь. Существует определенная техника и определенная подготовка. Если нет подготовки и нет техники, работа часто идет наперекосяк ”.
  “ Подготовка, ” сказал Уэбб. “ У меня нет подготовки. Я ничего об этом не знаю.
  “Вы готовы”, - сказал Седьмой. “Раньше вы не были готовы, но теперь вы готовы”.
  - Я так и думал, - сказал Уэбб.
  “Ты подумал, ” сказал Седьмой, “ и нашел частичный ответ. Сытый, привязанный к земле, высокомерный, ты не нашел бы ответа. Ты обрел смирение”.
  “ Я не разбираюсь в технике, - сказал Уэбб. - Я не...
  “Мы знаем технику”, - сказал седьмой. “Мы заботимся”.
  Вершина холма, на которой лежал мертвый город, мерцала, и на ней был мираж. Из мертвого холмика его пыли поднимались башни и шпили, контрфорсы и летающие мосты города, который сиял красками и светом; из песка возникали яркие клумбы с цветами, высокие аллеи с деревьями и музыка, доносившаяся со стройных колоколен.
  Под ногами у него была трава, а не песок, раскаленный марсианским полуденным зноем. Там была тропинка, которая вела вверх по террасам холма к чудесному городу, возвышавшемуся на его вершинах. Вдалеке раздавался смех, и цветные блики двигались по далеким улицам, вдоль стен и по садовым дорожкам.
  Уэбб обернулся, но семерых там не было. Не было и дикой местности. Земля простиралась во все стороны, и это была не дикая местность, а захватывающее дух место с рощами деревьев, дорогами и полноводными водотоками.
  Он снова повернулся к городу и стал наблюдать за перемещением цветных пятен.
  - Люди, - сказал он.
  И голос Седьмого, донесшийся до него откуда-то издалека, сказал:
  “ Люди со многих планет. И из-за пределов планет. И среди них ты найдешь кое-кого из своих соплеменников. Потому что ты не первый”.
  Переполненный удивлением, которое постепенно угасало, которое должно было полностью угаснуть еще до того, как он доберется до города, Уэбб зашагал вверх по тропинке.
  Вампус Смит и Ларс Нельсон пришли на холм много дней спустя. Они пришли пешком, потому что фургон дикой природы сломался. Они пришли без еды, за исключением того небольшого количества пищи, которое им удалось добыть по пути, и они пришли с не более чем несколькими каплями воды, плескавшимися во флягах, а воды нигде не было.
  Там, недалеко от подножия холма, они нашли на песке высушенную солнцем мумию человека лицом вниз, и когда они перевернули его, то увидели, кем он был.
  Вампус уставился поверх тела на Ларса.
  “ Как он сюда попал? - прохрипел он.
  “Я не знаю”, - сказал Ларс. “Он никогда бы не добрался туда, не зная местности и пешком. И он все равно не поехал бы этим путем. Он бы направился на восток, обратно в поселения.
  Они обшарили его одежду и ничего не нашли. Но они забрали его пистолет, потому что заряды в их собственном были на исходе.
  “Какой в этом смысл”, - сказал Ларс. “Мы не сможем этого сделать, Вампус”.
  - Мы можем попробовать, - сказал Вампус.
  Над холмом мерцал мираж ... Город со сверкающими башенками и головокружительными шпилями, рядами деревьев и фонтанами, сверкающими от бьющей воды. До их ушей донесся звук, или им показалось, что донесся, звон множества колоколов.
  Вампус сплюнул потрескавшимися и пересохшими губами, сплюнул без слюны во рту.
  “Эти чертовы миражи”, - сказал он. “Они сводят человека с ума”.
  “Они кажутся такими близкими”, - сказал Ларс. “Такими близкими и реальными. Как будто они были где-то в другом месте и пытались прорваться”.
  Вампус снова сплюнул. - Пошли, - сказал он.
  Двое мужчин повернули на восток и, двигаясь, оставляли на песке Марса шаткие, неровные следы.
  OceanofPDF.com
  Осенняя Земля
  Клифф Саймак однажды назвал этот рассказ одним из немногих, написанных им на заказ: его попросили написать рассказ, который мог бы появиться в октябрьском номере Журнала фэнтези и научной фантастики за 1971 год в честь одновременного появления Клиффа в качестве почетного гостя на Всемирной конференции научной фантастики того года. И это стало бы одним из его любимых рассказов. Но это, в некотором смысле, продолжение тех историй Саймака, в которых люди пытались найти способ спастись от какого—то общественного коллапса - и это преследует их.
  —dww
  Он сидел на крыльце в кресле-качалке, расшатанная доска скрипела, когда он раскачивался. На другой стороне улицы пожилая седовласая леди срезала букет хризантем посреди бесконечной осени. Там, где он мог видеть между старинными домами далекие леса и пустоши, на земле лежала мягкая синева бабьего лета. Вся деревня была тихой, как это часто бывает со старыми вещами, — место, созданное скорее для мечтательного ума, чем для живого существа. Был час слишком ранний для того, чтобы другой его старый и трясущийся сосед, ковыляя по заросшему травой тротуару, постукивал по кирпичам своей тросточкой-ищейкой. И он не слышал, как вдалеке играют дети, пока не наступали сумерки — если он слышал их тогда. Он не всегда их слышал.
  Там были книги, которые можно было почитать, но он не хотел их читать. Он мог бы пойти на задний двор и еще раз вспахать сад лопатой и граблями, улучшая структуру почвы, чтобы получить семена, когда их можно будет посадить — если их вообще можно будет посадить, — но был небольшой стимул в дальнейшей подготовке грядки для семян на случай, если весна так и не наступит. Раньше, гораздо раньше, еще до того, как он узнал об осени и весне, он упомянул о садовых семенах в разговоре с Молочником, который был очень смущен.
  Он прошел волшебные мили и оставил мир позади в горечи, и когда впервые приехал сюда, был доволен жизнью в полном безделье, в высшей степени праздным и не испытывал ни вины, ни стыда за то, что не делал абсолютно ничего или настолько близко к абсолютному ничегонеделанию, насколько это вообще возможно для человека. Он шел по осенней улице в тишине и золотом солнечном свете, и первым человеком, которого он увидел, была пожилая леди, жившая через дорогу. Она ждала у калитки своего забора из штакетника, как будто знала, что он придет, и сказала ему: “Ты новенький, переехал жить к нам. В наши дни не так уж много приезжих. Это твой дом через дорогу от меня, и я знаю, что мы будем хорошими соседями ”. Он протянул руку, чтобы снять перед ней шляпу, забыв, что у него нет шляпы. “Меня зовут Нельсон Рэнд”, - сказал он ей. “Я инженер. Я постараюсь быть порядочной соседкой ”. У него создалось впечатление, что она держалась выше и прямее, чем на самом деле, но какой бы старой и сгорбленной она ни была, в ней была успокаивающая грация. “Пожалуйста, заходите”, - сказала она. “У меня есть лимонад и печенье. Там есть и другие люди, но я не буду их тебе представлять. ” Он ждал, что она объяснит, почему не представляет его, но объяснений не последовало, и он последовал за ней по выщербленной временем кирпичной дорожке с огромными клумбами аст и хризантем, буйно цветущих по обе стороны от нее.
  В большой гостиной с высокими потолками, с эркерными окнами, образующими кресла у окна, заставленной массивной мебелью из прошлого, с небольшим пламенем в камине, она указала ему на место за маленьким столиком сбоку от камина, села напротив, налила лимонад и передала тарелку с печеньем.
  “Ты не должен обращать на них внимания”, - сказала она ему. - Они все до смерти хотят познакомиться с тобой, но я не стану им потакать.
  Было легко не обращать на них внимания, потому что там никого не было.
  “Майору, стоящему вон там, у камина, - сказала хозяйка, - облокотившись на каминную полку, что, по-моему, в высшей степени неуклюже, не нравится мой лимонад. Он предпочел бы напиток покрепче. Пожалуйста, мистер Рэнд, не могли бы вы попробовать мой лимонад? Уверяю вас, он вкусный. Я приготовила его сама. Видите ли, у меня нет горничной, и на кухне никого нет. Я живу совершенно один и вполне удовлетворительно, хотя мои друзья продолжают заглядывать ко мне, иногда чаще, чем мне хотелось бы”.
  Он попробовал лимонад не без дурных предчувствий, и, к его удивлению, это оказался лимонад, и действительно вкусный, похожий на тот, который он пил мальчиком на праздновании Четвертого июля и на пикниках в начальной школе и с тех пор никогда не пробовал.
  “Это превосходно”, - сказал он.
  “ Леди в голубом, ” сказала его хозяйка, “ сидящая в кресле у окна, жила здесь много лет назад. Мы с ней были друзьями, хотя она некоторое время назад уехала, и я удивлен, что она возвращается, что она часто делает. Бесит то, что я не могу вспомнить ее имя, если вообще когда-либо его знал. Ты ведь этого не знаешь, не так ли?
  - Боюсь, что нет.
  “ О, конечно, ты бы не стал. Я совсем забыла. В последнее время я так легко забываю. Ты новенькая.
  Он просидел весь день, пил ее лимонад и ел печенье, пока она болтала о своих несуществующих гостях. Только когда он перешел улицу и подошел к дому, на который она указала как на его дом, а она стояла на крыльце и махала ему на прощание рукой, он понял, что она не назвала ему своего имени. Он не знал этого даже сейчас.
  Сколько времени это было? он задумался и понял, что не знает. Это было дело осени. Как мог человек следить за временем, когда всегда была осень?
  Все началось в тот день, когда он ехал через Айову, направляясь в Чикаго. Нет, напомнил он себе, все началось с худобы, хотя с самого начала он не обращал на нее особого внимания. Просто осознавал их, возможно, как странное состояние ума, или, возможно, как необычное качество атмосферы и света. Как будто миру не хватало определенной прочности, которую человек привык ожидать, как будто он бежал вдоль мистической границы между этим местом и чем-то еще.
  Он потерял работу на Западном побережье, когда не удалось выполнить государственный контракт. Его компания была не единственной; было много других компаний, которые теряли контракты, и было много инженеров, которые ходили по улицам в замешательстве. Существовала небольшая вероятность найти работу в Чикаго, хотя он прекрасно понимал, что к настоящему времени она могла быть занята. Даже если бы работы не было, напомнил он себе, он был в лучшей форме, чем многие другие мужчины. Он был молод и холост, у него было несколько долларов в банке, у него не было ни закладной на дом, ни выплат за машину, ни детей, которых нужно было отправить в школу. Ему приходилось содержать только себя — вообще никакой семьи. Старый, упрямый дядя-холостяк, который взял его на воспитание, когда его родители погибли в автокатастрофе, и усердно трудился на той каменистой холмистой ферме в Висконсине, отошел глубоко в прошлое, превратившись в смутную, далекую фигуру, которую было трудно узнать. Он не любил своего дядю, вспомнил Ранд, — не ненавидел его, просто он ему не нравился. Он вспомнил, что не пролил ни слезинки, когда старик был пойман на пастбище быком и забодан до смерти. Так что теперь Рэнд был совсем один, у него не было даже воспоминаний о семье.
  Он копил те небольшие деньги, которые у него были, потому что из-за ограниченного стажа работы, когда другие люди, более квалифицированные, искали работу, он понимал, что может пройти некоторое время, прежде чем он сможет найти работу. В потрепанном фургоне, которым он управлял, было место для сна, и по пути он останавливался в маленьких придорожных парках, чтобы приготовить себе еду.
  Он почти пересек штат, и дорога начала свой долгий путь, петляя среди утесов, окаймлявших Миссисипи. Впереди, на нескольких поворотах дороги, он заметил дымовые трубы и высокие строения, обозначавшие город прямо впереди.
  Он спустился с утесов, и перед ним раскинулся город, небольшой промышленный центр, раскинувшийся по обе стороны реки. Именно тогда он почувствовал и увидел (если это можно было назвать зрением) ту худобу, которую он видел раньше или ощущал раньше. В этом была не совсем чуждость, но ощущение нереальности, как будто видишь действительность сцены сквозь какую-то вуаль, с размытыми краями и сглаженными углами, как будто смотришь на это так, как смотришь на дно прозрачного озера, поверхность которого слегка колышет ветерок. Когда он видел это раньше, он списывал это на усталость от дороги и открывал окно, чтобы подышать воздухом, или останавливал машину и выходил, чтобы немного пройтись взад-вперед по дороге, и это исчезало.
  Но на этот раз все было хуже, чем когда—либо, и он был немного напуган этим - не столько испуган этим, сколько испугался самого себя, гадая, что с ним может быть не так.
  Он съехал на обочину, затормозив машину, и в тот момент, когда он это сделал, ему показалось, что обочина дороги оказалась более неровной, чем он думал. Когда он съехал с дороги, разреженность, казалось, уменьшилась, и он увидел, что дорога изменилась, что объясняло ее неровности. Поверхность была испещрена выбоинами, бетонные блоки были подняты, а другие блоки разбиты на мелкие осколки.
  Он поднял глаза от дороги, чтобы посмотреть на город, но там не было никакого города, только обломки здания, которое каким-то образом было разрушено. Он сидел, застывшими руками на руле, и в тишине — мертвой, непривычной тишине — слышал карканье ворон. По глупости он попытался вспомнить, когда в последний раз слышал карканье ворон, а потом увидел их - черные точки, которые хлопали крыльями прямо над вершиной утеса. Было и кое-что еще - деревья. Деревьев больше не было, только кое-где почернели пни. Развалины города и пни деревьев с черными, похожими на пепел пятнами ворон, порхающих над ними.
  Едва сознавая, что делает, он, спотыкаясь, выбрался из машины. Думая об этом позже, он подумал, что поступил глупо, потому что машина была единственной вещью, которую он знал, последней ниточкой, связывающей его с реальностью. Спотыкаясь, он опустил руку на сиденье и почувствовал под ладонью твердый продолговатый предмет. Его пальцы сомкнулись на нем, и только оказавшись у машины, он понял, что держит в руках — фотоаппарат, который лежал на сиденье рядом с ним.
  Сидя на крыльце, когда расшатанная половица скрипела под креслом-качалкой, он вспомнил, что фотографии все еще у него, хотя прошло много времени с тех пор, как он думал о них — на самом деле, очень много времени с тех пор, как он вообще думал о чем-либо, кроме своей повседневной жизни в этой осенней стране. Это было так, как если бы он пытался заставить себя не думать, пытался удержать свой разум в нейтральном состоянии, отгородиться от того, что он знал — или, точнее, возможно, от того, что он думал, что знает.
  Он не делал эти снимки сознательно, хотя впоследствии пытался убедить себя, что сделал (но так и не убедил себя в том, что это была абсолютная правда), иронично похвалив себя за то, что предоставил доказательства, которые никогда не смогла бы предоставить одна его память. Ибо человек может думать о стольких вещах, мечтать о стольких вещах, воображать столькие вещи, что он никогда не может доверять своему разуму.
  Весь инцидент, когда он позже думал об этом, был туманным, как будто реальность того разрушенного города лежала в каком-то странном измерении опыта, которое невозможно было объяснить или даже рационализировать. Он лишь смутно помнил камеру, приставленную к его глазам, и щелчок, когда щелкнул затвор. Он помнил группу людей, несущихся к нему с холма, и свою безумную борьбу за машину, когда он запер за собой дверь и включил передачу, намереваясь ехать зигзагообразным курсом по разбитому тротуару, чтобы убраться подальше от кричащих людей, которые были менее чем в сотне футов от него.
  Но когда он съехал с обочины, тротуар больше не был разбит. Он тянулся гладко и ровно к городу, который больше не был разрушен. Он снова съехал с дороги и сидел обмякший, избитый, и только спустя много минут снова смог продолжить движение, двигаясь очень медленно, потому что не доверял себе, каким бы потрясенным он ни был, ехать на большей скорости.
  Он планировал пересечь реку и продолжить путь в Чикаго, добравшись туда той же ночью, но теперь его планы изменились. Он был слишком потрясен, и, кроме того, были фильмы. И ему нужно время подумать, сказал он себе, много времени подумать.
  Он нашел придорожную стоянку в нескольких милях от города и заехал в нее, припарковавшись рядом с уличным грилем и старомодной помпой. Он достал немного дров из небольшого запаса, который нес в кузове, и развел костер. Он вытащил коробку со своими кухонными принадлежностями и продуктами, приготовил кофейник, поставил сковороду на гриль и разбил в нее три яйца.
  Когда он съехал с дороги, то увидел мужчину, идущего по обочине; а теперь, разбивая яйца, он увидел, что мужчина свернул в парк и направляется к машине. Мужчина подошел к насосу.
  “ Эта штука работает? - спросил он.
  Ранд кивнул. “ Я принес воды для котелка, ” сказал он. - Только что.
  “День жаркий”, - сказал мужчина.
  Он покрутил ручку насоса вверх-вниз.
  - Жарко для прогулки, - сказал он.
  - Ты долго шел пешком?
  - Последние шесть недель, - сказал он.
  Ранд присмотрелся к нему повнимательнее. Одежда была старой и поношенной, но довольно чистой. Он побрился день или два назад. У него были длинные волосы — не то чтобы он носил их длинными, но из-за отсутствия стрижки.
  Из носика хлынула вода, и мужчина подставил под нее ладони, наклонившись, чтобы попить.
  “ Это было вкусно, ” наконец сказал он. - Я хотел пить.
  - Как у тебя дела с едой? - спросил Рэнд.
  Мужчина колебался. - Не слишком хорошо, - сказал он.
  “ Полезай вон в тот ящик на задней двери. Найди себе тарелку и какие-нибудь столовые принадлежности. И чашку тоже. Кофе скоро будет готов.
  “Мистер, я бы не хотел, чтобы вы подумали, что я пришел сюда пешком ...”
  “ Забудь об этом, - сказал Ранд. - Я знаю, каково это. Этого хватит на нас обоих.
  Мужчина взял тарелку и чашку, нож, вилку, ложку. Он подошел и встал у огня.
  “Я новичок в этом”. - сказал он. “Мне никогда раньше не приходилось делать ничего подобного. У меня всегда была работа. Семнадцать лет у меня была работа ... ”
  “ Вот, пожалуйста, - сказал Рэнд. Он переложил яйца на тарелку, вернулся к коробке, чтобы взять еще три.
  Мужчина подошел к столу для пикника и поставил тарелку. “ Не жди меня, - сказал Рэнд. - Ешь их, пока горячие. Кофе почти готов. Если хочешь, есть хлеб.
  - Я возьму кусочек позже, - сказал мужчина, - за уборку.
  Джон Стерлинг, он сказал, что его зовут, и где сейчас может быть Джон Стерлинг, подумала Рэнд, — все еще бродящий по дорогам в поисках работы, любой работы, рабочего дня, часа работы, человек, который семнадцать лет работал и больше не имел работы? Подумав о Стерлинге, он почувствовал укол вины. Он был в долгу перед Джоном Стерлингом, который никогда не сможет вернуть, не зная на момент их разговора, что речь идет о каком-либо долге.
  Они сидели и разговаривали, ели яичницу, вытирали тарелки хлебом, пили горячий кофе.
  “Семнадцать лет”, - сказал Стерлинг. “Оператор станка. Опытный работник. В той же компании. Потом они меня выпустили. Я и четыреста других. Все одновременно. Позже они выпустили других. Я был не единственный. Нас было много. Нас не уволили, нас выпустили. Никаких обещаний вернуться. Я думаю, это не вина компании. Был крупный контракт, который сорвался. Не было никакой работы. Как насчет тебя? Тебя тоже выпустили?
  Рэнд кивнул. - Откуда ты знаешь?
  “ Ну, есть так. Дешевле, чем в ресторане. И у тебя есть спальный мешок. Ты спишь в машине?
  “Это верно”, - сказал Рэнд. “Для меня это не так плохо, как для некоторых других. У меня нет семьи”.
  “У меня есть семья”, - сказал Стерлинг. “Жена, трое детей. Мы все обсудили, жена и я. Она не хотела, чтобы я уезжал, но это имело смысл. Деньги закончились, безработица на исходе. Пока я был рядом, было трудно получить облегчение. Но если бы я бросил ее, она могла бы получить облегчение. Таким образом, у жены и детей будет еда, крыша над головой. Самое тяжелое, что я когда-либо делал. Тяжелое для всех нас. Когда-нибудь я вернусь. Когда времена станут лучше, я вернусь. Семья будет ждать”.
  По шоссе проносились машины. С дерева спустилась белка, осторожно приблизилась к столу, внезапно развернулась и, спасая свою жизнь, бросилась бежать, вскарабкавшись по ближайшему стволу.
  “Я не знаю”, - сказал Стерлинг. “Возможно, наше общество слишком велико для нас. Возможно, оно вышло из-под контроля. Я много читаю. Всегда любил читать. И я думаю о том, что прочитал. Мне кажется, возможно, мы обогнали наш мозг. Возможно, в доисторические времена с нашим мозгом было все в порядке. У нас все было в порядке с тем мозгом, который у нас был, пока мы не построили слишком большой и сложный. Возможно, мы построили нечто большее, чем наш мозг. Возможно, наш мозг больше недостаточно хорош, чтобы справляться с тем, что у нас есть. Мы выпустили на волю экономические силы, которые мы не понимаем, и политические силы, которые мы не понимаем, и если мы не можем их понять, мы не можем их контролировать. Может быть, именно поэтому мы с тобой остались без работы”.
  “Я не знаю”, - сказал Рэнд. “Я никогда не думал об этом”.
  “Человек много думает”, - сказал Стерлинг. “Он много мечтает, идя по дороге. Больше делать нечего. Ему снятся какие-то глупые вещи: вещи, которые кажутся глупыми на первый взгляд, но которые трудно выразить словами, не могут быть правдой на самом деле. С тобой такое когда-нибудь случалось?”
  - Иногда, - сказал Рэнд.
  “Я много думал об одной вещи. Ужасно глупая мысль. Может быть, я так думаю, потому что много хожу пешком. Иногда люди подхватывают меня на руки, но в основном я хожу пешком. И я начал задаваться вопросом: если человек зайдет достаточно далеко, сможет ли он оставить все это позади? Чем дальше мужчина сможет зайти, тем дальше он будет от всего ”.
  “ Куда направляешься? - Спросил Ранд.
  “ Никуда конкретно. Просто продолжай двигаться, вот и все. Примерно через месяц я отправлюсь на юг. Получу хорошую фору перед зимой. В этих северных штатах не место находиться, когда наступает зима ”.
  “ Осталось два яйца, ” сказал Рэнд. - Как насчет этого?
  “ Черт возьми, чувак, я не могу. Я уже...
  “ Три яйца - это немного. Я могу взять еще.
  “Ну, если ты уверен, что не возражаешь. Вот что я тебе скажу — давай разделим их, одну для тебя, одну для меня”.
  Легкомысленная пожилая леди закончила срезать свой букет и ушла в дом. С конца улицы донеслось постукивание трости — другой пожилой сосед Рэнда вышел на вечернюю прогулку. Заходящее солнце изливало благословение на землю. Листья были золотыми и красными, коричневыми и желтыми - такими они были с того дня, как появился Ранд. Трава имела желтовато—коричневый вид - не мертвая, просто принаряженная для умирания.
  Старик осторожно брел по дорожке, держа трость наготове, чтобы не споткнуться, помогая себе ею, на самом деле не нуждаясь ни в чьей помощи. Он был медлительным, вот и все. Он остановился на дорожке, ведущей к крыльцу. “ Добрый день, ” сказал он.
  “ Добрый день, - поздоровался Рэнд. “ Хорошего вам дня для прогулки. ” Старик принял это замечание любезно и с оттенком скромности, как будто он сам мог каким-то образом быть ответственным за то, что день прошел так хорошо.
  “Похоже, - сказал он, “ что завтра у нас может быть еще один прекрасный день”. Сказав это, он продолжил идти по улице.
  Это был ритуал. Каждый день произносились одни и те же слова. Ситуация, как деревня и погода, никогда не менялась. "Он мог бы сидеть здесь, на этом крыльце, тысячу лет, - сказал себе Рэнд, - а старик продолжал бы проходить мимо, и каждый раз произносились бы одни и те же слова — декорация, полоса пленки, прокручиваемая снова и снова". Что-то здесь случилось со временем. Год застрял на осени.
  Ранд этого не понимал. Он и не пытался понять. У него не было возможности пытаться. Стерлинг сказал, что ум человека, возможно, превзошел его слабый доисторический разум — или, возможно, его жестокий доисторический разум. И здесь было меньше шансов на понимание, чем в том, другом мире.
  Он поймал себя на том, что думает о том другом мире так же, как об этом, населенном мифами. Первый теперь казался таким же нереальным, как и другой. Найдет ли он когда-нибудь, гадал Рэнд, реальность снова? Хотел ли он ее найти?
  Он знал, что есть способ обрести реальность. Зайди в дом, достань фотографии из ящика прикроватной тумбочки и взгляни на них. Освежить его память, снова посмотреть реальности в лицо. Ибо эти фотографии, какими бы мрачными они ни были, были более суровой реальностью, чем этот мир, в котором он сидел, или мир, который он знал. Ибо они не были чем-то видимым человеческим глазом, интерпретируемым человеческим мозгом. Каким-то образом они были фактом. Камера видела то, что видела, и не могла лгать об этом; она не фантазировала, не рационализировала, и у нее не было сбоев в памяти, чего нельзя было сказать о человеческом разуме.
  Он вернулся в магазин фотоаппаратуры, где оставил пленку, и продавец достал конверт из коробки за прилавком.
  “ С вас три девяносто пять. он сказал.
  Рэнд достал из бумажника пятидолларовую купюру и положил ее на стойку.
  “Если вы не возражаете, я спрошу, - сказал клерк, - где вы взяли эти фотографии?”
  “Это трюковая фотография”, - сказала Рэнд.
  Продавец покачал головой. “Если это так, то они лучшие из всех, что я когда-либо видел”.
  Продавец позвонил в отдел распродажи и, оставив кассу открытой, отступил назад и взял конверт.
  - Чего ты хочешь? - спросил Ранд.
  Мужчина вытряхнул распечатки из конверта, пролистал их.
  - Вот этот, - сказал он.
  Рэнд пристально посмотрел на него. “Что насчет этого?” спросил он.
  “ Люди. Я знаю некоторых из них. Тот, что впереди. Это Боб Джентри. Он мой лучший друг.
  - Ты, должно быть, ошибаешься, - холодно сказал Ранд.
  Он снял отпечатки с пальцев клерка и положил их обратно в конверт.
  Продавец внес сдачу. Он все еще качал головой, сбитый с толку, возможно, немного напуганный, когда Рэнд вышел из магазина.
  Он ехал осторожно, но не теряя времени, по городу и через мост. Выехав на открытую местность за рекой, он увеличил скорость, поглядывая в зеркало заднего вида. Служащий был расстроен, возможно, настолько, что позвонил в полицию. Другие бы увидели фотографии и тоже расстроились. Хотя, сказал он себе, глупо думать о полиции. Делая фотографии, он не нарушил никаких правил, не нарушил никаких законов. У него было полное право забрать их.
  Переехав реку и проехав двадцать миль по шоссе, он свернул на маленькую пыльную проселочную дорогу и ехал по ней, пока не нашел место, где можно съехать на обочину, где дорога расширялась при приближении к мосту, пересекавшему небольшой ручей. Были свидетельства того, что съездом часто пользовались, рыбаки, скорее всего, парковали там свои машины, пока пытались попытать счастья. Но сейчас место было пустым.
  Он был встревожен, обнаружив, что его руки дрожат, когда он вытаскивал конверт из кармана и вытряхивал снимки.
  И вот оно было — таким, каким он его больше не помнил.
  Он был удивлен, что сделал столько снимков. Он не мог припомнить, чтобы делал и половину такого количества. Но они были там, и когда он смотрел на них, его память, укрепившись, вернулась снова, хотя фотографии были намного четче, чем его память. Мир, вспоминал он, казался его глазам затуманенным и расплывчатым; на фотографиях он был жесток, безжалостен и ясен. Почерневшие пни стояли торчком, голые и пустынные, и не могло быть никаких сомнений в том, что отпечаток, который лежал на фотографиях, был действительностью разбомбленного города. На фотографиях утеса была видна голая скала, больше не скрытая деревьями, и лишь кое-где виднелись скелеты деревьев, которые каким-то случайным чудом не были полностью уничтожены огненной бурей. Была только одна фотография группы людей, которые спускались к нему с холма; и это было понятно, потому что, увидев их однажды, он заторопился вернуться к машине. Изучая фотографию, он увидел, что они были гораздо ближе, чем он думал. Очевидно, они были там все это время, совсем немного в стороне, и он не заметил их, пораженный тем, что произошло с городом. Если бы они вели себя потише, то могли бы наброситься на него сверху и сокрушить до того, как он их обнаружил. Он внимательно посмотрел на фотографию и увидел, что они были достаточно близко друг к другу, чтобы некоторые лица были довольно четко очерчены. Интересно, кто из них был тем человеком, которого узнал продавец в фотоателье?
  Он сложил фотографии вместе, сунул их обратно в конверт и сунул его в карман. Он вышел из машины и направился к берегу ручья. Ручей, как он увидел, был не более десяти футов или около того в поперечнике; но здесь, под мостом, он собрался в заводь, а берег был вытоптан, лишенный растительности, и кое-где сидели рыбаки. Рэнд сел в одном из таких мест и осмотрел бассейн. Течение подошло вплотную к берегу и, вероятно, подмыло его, и там, в подмесе, должна была лежать рыба, которую искали отсутствующие рыболовы, подвешивая червей на конце длинной тростниковой жерди и ожидая поклевки.
  Место было приятным и прохладным, в тени огромного дуба, росшего на берегу прямо под мостом. Откуда-то с дальнего поля доносился приглушенный стук косилки. Вода покрылась ямочками, когда рыба выплыла, чтобы засосать плавающее насекомое. Хорошее место для ночлега, подумал Ранд. Место, где можно посидеть и немного отдохнуть. Он попытался очистить свой разум, стереть воспоминания и фотографии, притвориться, что вообще ничего не произошло, что ему не о чем думать.
  Но он обнаружил, что ему следует подумать кое о чем. Не о фотографиях, а о том, что Стерлинг сказал буквально накануне. “Я начал задаваться вопросом, - сказал он, - сможет ли человек оставить все это позади, если пройдет достаточно далеко”.
  В какое отчаяние должен впасть человек, подумал Рэнд, прежде чем он решится задать такой вопрос. Возможно, вовсе не отчаявшийся — просто обеспокоенный, одинокий, уставший и неспособный увидеть этому конец. Либо это, либо страх перед тем, что ждет впереди. Например, знать, что через несколько лет (и не слишком много, потому что на фотографии людей клерк видел знакомого ему человека) боеголовка ударит по маленькому городку в Айове и сотрет его с лица земли. Не то чтобы была какая-то причина для того, чтобы по нему был нанесен удар; это был не Лос-Анджелес, не Нью-Йорк, не Вашингтон, не оживленный порт, не центр транспорта или связи, в нем не было крупного промышленного комплекса, он не был резиденцией правительства. Просто попал, потому что он был там, попал по грубой ошибке, из-за неисправности или просчета. Хотя, вероятно, это не имело большого значения, поскольку к тому времени, когда по нему был нанесен удар, страны и, возможно, мира уже не было. Еще несколько лет, сказал себе Рэнд, и до этого дойдет. После стольких трудов, всех надежд и мечтаний мир пришел бы именно к этому.
  Это была та вещь, от которой мужчине, возможно, захотелось бы уйти, надеясь, что со временем он забудет, что она когда-либо существовала. Но чтобы уйти, довольно лениво подумал он, нужно было бы найти отправную точку. Нельзя уйти от всего, просто начав с чего-нибудь.
  Это была праздная мысль, вызванная воспоминанием о его разговоре со Стерлингом; и он лениво сидел там, на берегу ручья; и поскольку в ней было ощущение притягательного чуда, он держал ее в уме, не отпуская сразу, как это бывает с праздными мыслями. И пока он сидел там, все еще держа это в голове, другая мысль, другое время и место подкрались, чтобы составить ей компанию; и внезапно он понял, без малейших сомнений, по-настоящему не думая, не ища ответа, что он знает место, с которого он мог бы начать.
  Он напрягся и сидел неподвижно, на мгновение испугавшись, чувствуя себя дураком, попавшим в ловушку собственной бессознательной фантазии. Ибо это, как говорил здравый смысл, было все, что могло быть. Горькие размышления избитого человека, бредущего по бесконечной дороге в поисках работы, шок от того, что показали фотографии, какое-то странное, завораживающее качество этого затененного бассейна, который казался местом, отделенным от сурового мира, — все это, вместе взятое, породило фантазию.
  Рэнд выпрямился и повернулся обратно к машине, но в этот момент он мысленно увидел это особое место старта. Он был мальчиком — сколько ему было? он подумал, может быть, девять или десять — и обнаружил маленькую долину (не совсем долину, но и не совсем долину), бегущую под фермой его дяди вниз к реке. Он никогда не был там раньше и никогда больше не бывал; на ферме его дяди было слишком много работы по дому, слишком много дел, чтобы вообще тратить время на что-то. Он попытался вспомнить обстоятельства своего пребывания там и обнаружил, что не может. Все, что он мог вспомнить, было единственным волшебным моментом, как будто он смотрел единственный кадр из кинофильма — единственный кадр, запечатлевшийся в его памяти из-за чего? Из-за какого-то необычного угла, под которым свет падал на пейзаж? Потому что на мгновение он увидел все другими глазами, чем раньше или после? Потому что на долю секунды он почувствовал простую истину за фасадом обычного мира? Несмотря ни на что, он знал, что в тот момент увидел волшебство.
  Он вернулся к машине и сел за руль, глядя на мост, скользящую воду и поле за ней, но вместо них видел карту у себя в голове. Когда он вернется на шоссе, то повернет налево, а не направо, обратно к реке и городу, и, не доезжая до них, свернет на север по другой дороге, и до долины волшебного момента останется всего чуть больше сотни миль. Он сидел и смотрел, как карта и цель укрепляются в его сознании. Хватит этой глупости, подумал он; никаких волшебных моментов не было, никогда не было; когда он доберется до шоссе, он повернет направо и будет надеяться, что работа все еще будет там, когда он доберется до Чикаго.
  Добравшись до шоссе, он повернул не направо, а налево.
  Это было так легко найти, думал он, сидя на крыльце. Он не сворачивал с дороги, не останавливался, чтобы узнать направление; он направился прямо туда, как будто всегда знал, что вернется, и держал этот путь в уме. Он припарковал машину у устья лощины, поскольку там не было дороги, и пошел пешком вверх по маленькой долине. "Так легко могло случиться, что он не нашел бы этого места", - сказал он себе, впервые с тех пор, как все это началось, признавая, что, возможно, он не был так уверен, как ему казалось. Он мог бы пройти всю длину долины и не найти волшебную землю, или он мог бы пройти мимо, увидев ее другими глазами и не узнав.
  Но это все еще было там, и он остановился, посмотрел на это и узнал это; опять же, ему было всего девять или десять, и все было в порядке, волшебство все еще было там. Он нашел тропинку, которую не видел раньше, и пошел по ней, магия все еще сохранялась; и когда он добрался до вершины холма, там была деревня. Он шел по улице в тишине золотого солнечного света, и первым человеком, которого он увидел, была пожилая леди, ожидавшая у калитки своего забора, как будто ей сказали, что он придет.
  Выйдя из ее дома, он перешел улицу и направился к дому, который, по ее словам, принадлежал ему. Когда он входил в парадную дверь, кто-то постучал в заднюю.
  “Я молочник”, - объяснил дверной молоток. Он был человеком призрачного типа: вы могли видеть, но на самом деле не видели его; когда вы отводили взгляд, а затем снова смотрели на него, казалось, что вы видите кого-то, кого никогда раньше не видели.
  “Молочник”, - сказал Рэнд. “Да, я думаю, молоко мне не помешало бы”.
  “Кроме того, - сказал Молочник, - у меня есть яйца, хлеб, масло, бекон и другие продукты, которые вам понадобятся. Вот банка масла; оно понадобится вам для ваших ламп. В сарае полно дров, и, когда они понадобятся, я их пополню. Растопка слева, как только войдешь в дверь.
  Рэнд вспомнил, что он никогда не платил Молочнику и даже не упоминал об оплате. Молочник был не из тех людей, с которыми заговаривают о деньгах. Также не было необходимости оставлять квитанцию о заказе в молочном ящике; Молочник, казалось, знал, что человеку может понадобиться и когда, без лишних слов. С некоторым стыдом Рэнд вспомнил тот случай, когда он упомянул садовые семена и поставил в неловкое положение не только Молочника, но и самого себя. Ибо, как только он упомянул о них, он почувствовал, что нарушил какой-то очень тонкий код, о котором ему следовало знать.
  День клонился к вечеру, и ему скоро нужно было идти готовить себе еду. И что после этого? интересно, подумал он. Там еще оставались книги для чтения, но он не хотел их читать. Он мог бы взять со стола план, который составил для сада, и немного поразмыслить над ним, но теперь он знал, что никогда не посадит сад. Вы не сажали сад в стране с вечной осенью, и там не было семян.
  На другой стороне улицы в окнах огромной гостиной с массивной мебелью, просторными креслами у окна и огромным камином, пылающим до потолка, расцвел свет. Старик с тростью еще не вернулся, и для него было уже поздно. Теперь Ранд слышал вдалеке звуки детей, играющих в сумерках.
  Старые и молодые, подумал он. Старые, которым все равно: молодые, которые не думают. И что он здесь делал, ни молодой, ни старый?
  Он сошел с крыльца и пошел по дорожке. Улица была пуста, как всегда. Он медленно брел по ней, направляясь к маленькому парку на окраине деревни. Он часто ходил туда, чтобы посидеть на скамейке под приветливыми деревьями; и он был уверен, что именно там найдет детей. Хотя почему он должен был думать, что найдет их там, он не знал, потому что никогда не находил их, а только слышал их голоса.
  Он шел мимо домов, степенно стоявших в сумерках. Интересно, жил ли в них когда-нибудь человек? Было ли когда-нибудь так много людей в этой безымянной деревне? Пожилая леди через дорогу рассказывала о друзьях, которых она когда-то знала, о людях, которые жили здесь и уехали. Но была ли это речь ее памяти или доброе помрачение рассудка человека, стареющего?
  Все дома, как он заметил, были в хорошем состоянии. Кое-где осыпалась галька, немного облупилась краска, но ни разбитых окон, ни расшатанных водосточных желобов, ни провисших карнизов, ни гниющих столбов крыльца. Как будто, подумал он, еще совсем недавно здесь жили хорошие домовладельцы.
  Он добрался до парка и увидел, что он пуст. Он все еще слышал детские голоса, плачущие во время своей игры, но они отдалились и теперь доносились откуда-то сразу за парком. Он пересек парк и остановился на его краю, глядя вдаль, на заросшие кустарником заброшенные поля.
  На востоке всходила луна, полная луна, которая освещала пейзаж так, что он мог разглядеть каждый маленький кустик, каждую рощицу деревьев. И пока он стоял там, он внезапно осознал, что луна снова стала полной, что она всегда была полной. Он поднимался с заходом солнца и заходил незадолго до его восхода, и это всегда была огромная луна в виде тыквы, луна вечного урожая, сияющая в мире вечной осени.
  Осознание того, что все это произошло так внезапно, казалось шокирующим. Как могло случиться, что он не замечал этого раньше? Конечно, он пробыл здесь достаточно долго, достаточно часто наблюдал за Луной, чтобы заметить это. Он пробыл здесь достаточно долго - и сколько это было, несколько недель, несколько месяцев, год? Он обнаружил, что не знает. Он попытался вспомнить, но не было никакой возможности вспомнить. Не было никаких временных ориентиров. Никогда не случалось ничего, что отличало бы один день от следующего. Время текло так плавно и без происшествий, что с таким же успехом могло бы остановиться.
  Голоса играющих детей удалялись от него, становясь все слабее на расстоянии; и когда он прислушался к ним, то обнаружил, что слышит их в своем сознании, когда их там больше нет. Они пришли и поиграли, а теперь прекратили свою игру. Они придут снова, если не завтра вечером, то через одну-две ночи. Он признал, что не имеет значения, придут они или нет, потому что на самом деле их там не было.
  Он тяжело повернулся и пошел обратно по улицам. Когда он подходил к своему дому, из тени деревьев вышла темная фигура и остановилась, поджидая его. Это была пожилая дама из дома напротив. Было очевидно, что она ждала его возвращения.
  “ Добрый вечер, мэм. ” сказал он серьезно. - Приятная ночь.
  “Он ушел”, - сказала она. “Он не вернулся. Он ушел точно так же, как другие, и он не вернется”.
  - Ты имеешь в виду старика.
  “ Наш сосед, ” сказала она. “ Старик с тростью. Я не знаю его имени. Я никогда не знала его имени. А я не знаю твоего.
  “Я уже рассказывал тебе это однажды”, - сказал Рэнд, но она не обратила на него внимания.
  “Всего в нескольких домах отсюда, - сказала она, - и я никогда не знала его имени и сомневаюсь, что он знал мое. Мы здесь безымянный народ, и это ужасно - быть безымянным человеком”.
  “ Я поищу его, ” сказал Ранд. - Возможно, он заблудился.
  “Да, иди и поищи его”, - сказала она. “Во что бы то ни стало поищи его. Это облегчит твой разум. Это снимет чувство вины. Но ты никогда его не найдешь.
  Он пошел в том направлении, в котором, как он знал, всегда шел старик. У него сложилось впечатление, что его престарелый сосед во время своих ежедневных прогулок заходил на городскую площадь и в пустынный деловой район, но он не знал. Ни в какое другое время не казалось важным, куда он мог бы отправляться на свои прогулки.
  Выйдя на площадь, он сразу же увидел темный предмет, лежащий на тротуаре, и узнал в нем шляпу старика. Самого мужчины нигде не было видно.
  Рэнд вышел на площадь и подобрал шляпу. Он аккуратно изменил форму и смял его, а после того, как это было сделано, осторожно держал за края, чтобы оно больше не повредилось.
  Деловой квартал утопал в лунном свете. Статуя неизвестного мужчины величественно возвышалась на своем постаменте в центре площади. Рэнд вспомнил, что, когда он впервые пришел сюда, он пытался разгадать личность статуи, но потерпел неудачу. На гранитном основании не было вырезано ни одной легенды, ни прикрепленной бронзовой пластины. Лицо было ничем не примечательным, каменный костюм не давал ни малейшего намека на личность или эпоху. В позе вырезанного тела не было ничего, что могло бы дать ключ к разгадке. Статуя стояла, забытая дань уважения какой-то неизвестной посредственности.
  Оглядывая площадь, на торговые дома, Рэнд снова, как и всегда, был поражен подчеркнуто немодернистским убранством заведений. Парикмахерская, гостиница, ателье по пошиву одежды, магазин велосипедов, магазин сбруи, продуктовый магазин, мясной рынок, кузница — ни гаража, ни станции технического обслуживания, ни пиццерии, ни закусочной с гамбургерами. Дома вдоль тихих улочек рассказывали историю; здесь это подчеркивалось. Это был старый город, забытый и обойденный течением времени, место из другого века. Но во всем этом было какое-то тревожное ощущение нереальности, как будто это был вовсе не старый город, а место, намеренно созданное таким образом, чтобы представлять собой фрагмент прошлого.
  Рэнд покачал головой. Что с ним было не так сегодня вечером? Большую часть времени он был вполне готов принять деревню такой, какой она казалась, но сегодня вечером его охватили тревожные сомнения.
  На другой стороне площади он нашел трость старика. Если его сосед шел в этом направлении, рассуждал он, он, должно быть, пересек площадь и пошел дальше по улице, ближайшей к тому месту, где он уронил трость. Но почему он уронил трость? Сначала его шляпа, а потом трость. Что здесь произошло?
  Ранд огляделся, ожидая, что уловит какое-нибудь движение, какого-нибудь крадущегося человека на краю площади. Там ничего не было. Если раньше что-то и было, то теперь ничего не было.
  Следуя по улице, в сторону которой, возможно, направлялся его сосед, он шел осторожно и настороженно, внимательно вглядываясь в тени. Тени сыграли с ним злую шутку, вызвав в воображении бугристые предметы, которые могли бы быть упавшим человеком, но не были им. С полдюжины раз он замирал, когда ему казалось, что он замечает что-то движущееся, но в каждом случае это была всего лишь иллюзия теней.
  Когда деревня закончилась, улица превратилась в тропинку. Ранд колебался, пытаясь спланировать свои действия. Старик потерял свою шляпу и трость, а очки, которые он уронил, свидетельствовали о том, что он намеревался идти по улице, по которой шел Рэнд. Если бы он спустился по улице, то, возможно, продолжил бы путь из деревни и прочь от нее, возможно, спасаясь от чего-то в деревне.
  Ранд знал, что нельзя быть уверенным. Но он был здесь и мог продолжать, по крайней мере, некоторое время. Старик мог быть где-то там, измученный, возможно, ужасно напуганный, возможно, упавший рядом с тропинкой и нуждающийся в помощи.
  Ранд двинулся вперед. Тропинка, поначалу довольно четко очерченная, становилась все бледнее по мере того, как вилась по холмистой местности, залитой лунным светом. Раскрасневшийся кролик запрыгал по траве. Вдалеке злобно ухнула сова. С запада подул слабый холодный ветер. А вместе с ветром пришло чувство одиночества, открытого пустого пространства, не занятого ничем, кроме кролика, совы и ветра.
  Тропинка подошла к концу, ее слабость, наконец, сошла на нет. Рощи деревьев и заросли низкорослого кустарника уступили место ровной равнине с колышущейся травой, выбеленной луной до белизны, безликой прерии. Глядя вдаль, Ранд знал, что эта дикая трава будет тянуться бесконечно. В ней был запах и вкус вечности. Он содрогнулся при виде этого и удивился, почему человек должен содрогаться от такой простой вещи. Но даже когда он задавался этим вопросом, он знал — трава смотрела на него в ответ; она знала его и терпеливо ждала, потому что со временем он придет к ней. Он забредал в него и терялся в нем, поглощенный его необъятностью и анонимностью.
  Он повернулся и побежал, не стесняясь, с холодом в крови и мозгах, потрясенный до глубины души. Добравшись до окраины деревни, он, наконец, остановил бег и обернулся, чтобы посмотреть назад, на пустошь. Он оставил траву позади, но нелогично ощущал, что она преследует его, течет вперед, все еще вне поля зрения, но скоро появится, и ветер раздувает ее белизну.
  Он снова побежал, но на этот раз не так быстро и яростно, трусцой по улице. Он вышел на площадь и пересек ее, а когда добрался до своего дома, то увидел, что в доме напротив было темно. Он не колебался, но пошел дальше по улице, по которой шел, когда впервые приехал в деревню. Ибо теперь он знал, что должен покинуть это волшебное место с его странной и тихой старой деревней, с его вечно осенней и вечно уборочной луной, с его безликим морем травы, с его детьми, которые исчезали вдали, когда кто—то отправлялся их искать, с его стариком, который уходил в небытие, роняя шляпу и трость, - что он должен каким-то образом найти свой путь обратно в тот другой мир, где существовало мало рабочих мест и люди шли по дорогам, чтобы найти их, где в забытых уголках вспыхивали отвратительные маленькие войны, а камера снимала грядущую гибель.
  Он оставил деревню позади и знал, что ему осталось недалеко идти, чтобы добраться до места, где тропинка сворачивала вправо и спускалась по неровному склону в маленькую долину к волшебной отправной точке, которую он снова нашел спустя много лет. Он шел медленно и осторожно, чтобы не сбиться с тропинки, потому что, насколько он помнил, тропинка была очень слабой. Потребовалось гораздо больше времени, чем он думал, чтобы добраться до места, где тропинка сворачивала вправо на неровную землю, и к нему пришло осознание того, что тропинка не сворачивала вправо и не было никакой неровной земли.
  Перед собой он снова увидел траву, но ведущей в нее тропинки не было. Он знал, что попал в ловушку, что никогда не покинет деревню, пока не покинет ее, как это сделал старик, уйдя из нее в небытие. Он не стал приближаться к траве, потому что знал, что там царит ужас, а с него было достаточно ужаса. "Ты трус", - сказал он себе.
  Возвращаясь по тропинке обратно в деревню, он внимательно следил за происходящим, двигаясь медленно, чтобы не пропустить поворот, если он там должен быть. Однако его не было. Когда-то это было, сказал он себе, ошеломляюще, и он шел по этому пути из того другого мира, из которого бежал.
  Деревенская улица была залита лунным светом, пробивающимся сквозь шелест листьев. В доме напротив по-прежнему было темно, и в нем чувствовалось пустое одиночество. Рэнд вспомнил, что ничего не ел с тех пор, как сделал сэндвич в тот полдень. В коробке из—под молока что-то должно быть - он не заглядывал в нее утром, или нет? Он не мог вспомнить.
  Он обошел дом и подошел к заднему крыльцу, где стоял молочный ящик. Там стоял Молочник. Он был более темным, чем когда-либо, менее четко очерченным в лунном свете, а его лицо было глубоко затенено широкополой шляпой, которую он носил.
  Рэнд резко остановился и уставился на него, пораженный тем, что Молочник оказался здесь. Потому что он был неуместен в осеннем лунном свете. Он был создан для ранних утренних часов и ни для какого другого времени.
  “Я пришел, - сказал Молочник, - узнать, не могу ли я чем-нибудь помочь”.
  Ранд ничего не ответил. В голове у него шумело, и сказать было нечего.
  “Пистолет”, - предположил Молочник. “Возможно, вам нужен пистолет”.
  “ Пистолет? Зачем он мне?
  “ У вас был очень тревожный вечер. Ты мог бы чувствовать себя в большей безопасности с пистолетом в руке, с пистолетом, пристегнутым к поясу”.
  Рэнд колебался. В голосе Молочника слышалась насмешка?
  - Или крест.
  -Крест?- спросиля.
  “Распятие. Символ...”
  “Нет”, - сказал Рэнд. “Мне не нужен крест”.
  - Возможно, том по философии.
  “Нет!” Ранд закричал на него. “Я оставил все это позади. Мы пытались использовать их все, мы полагались на них, но они были недостаточно хороши, и теперь ...”
  Он замолчал, потому что это было не то, что он хотел сказать, если вообще что-то хотел сказать. Это было то, о чем он никогда даже не задумывался; как будто кто-то внутри него говорил его устами.
  -Или, может быть, какую-нибудь валюту?
  - Ты смеешься надо мной, - с горечью сказал Рэнд, - и ты не имеешь права...
  “Я просто упоминаю определенные вещи, - сказал Молочник, - на которые люди полагаются...”
  “ Скажи мне одну вещь, ” попросил Ранд, “ как можно проще. Есть ли какой-нибудь способ вернуться назад?
  - Вернуться туда, откуда ты пришел?
  “ Да, ” сказал Рэнд. - Именно это я и имею в виду.
  “Возвращаться не к чему”, - сказал Молочник. “Любому, кто приходит, возвращаться не к чему”.
  “ Но старик ушел. На нем была черная фетровая шляпа и трость. Он уронил их, и я нашел.
  “Он не вернулся”, - сказал Молочник. “Он пошел вперед. И не спрашивай меня где, потому что я не знаю.
  - Но ты - часть этого.
  “Я скромный слуга. У меня есть работа, и я стараюсь делать ее хорошо. Я забочусь о наших гостях так хорошо, как только могу. Но наступает время, когда каждый из наших гостей покидает нас. Я бы предположил, что это приют на полпути по дороге в какое-то другое место ”.
  “Место для подготовки”, - сказал Рэнд.
  - Что вы имеете в виду? - спросил Молочник.
  “Я не уверен”, - сказал Рэнд. “Я не хотел этого говорить”. И это был второй раз, подумал он, когда он сказал то, чего не собирался говорить.
  “В этом месте есть одно утешение”, - сказал Молочник. “Тебе следует помнить об одной хорошей вещи. В этой деревне никогда ничего не происходит”.
  Он спустился с крыльца и остановился на дорожке. “ Вы говорили о старике, “ сказал он, - и это был не только старик. Пожилая леди тоже покинула нас. Они вдвоем задержались гораздо дольше положенного времени ”.
  - Ты хочешь сказать, что я здесь совсем одна?
  Молочник направился к выходу, но теперь остановился и обернулся. “ Скоро придут другие, - сказал он. “Всегда приходят другие”.
  Что там говорил Стерлинг о том, что человек опережает возможности своего мозга? Рэнд попытался вспомнить слова, но сейчас, в суматохе момента, он забыл их. Но если это так, если Стерлинг был прав (неважно, как он сформулировал свою мысль), то не может ли человеку на какое-то время понадобиться место, подобное этому, где никогда ничего не происходит, где луна всегда полная, а год застревает на осени?
  В голову пришла другая мысль, и Рэнд развернулся, во внезапной панике закричав Молочнику. “ Но эти другие? Они будут говорить со мной? Могу я поговорить с ними? Узнаю ли я их имена?”
  Молочник к этому времени уже подошел к калитке и, похоже, ничего не слышал.
  Лунный свет был бледнее, чем раньше. Небо на востоке порозовело. Близился рассвет еще одного бесподобного осеннего дня.
  Ранд обошел дом. Он поднялся по ступенькам, которые вели на крыльцо. Он сел в кресло-качалку и стал ждать остальных.
  OceanofPDF.com
  Отец-основатель
  Из дневника Клиффа следует, что он отправил “Отца-основателя” Горацию Голду по почте в декабре 1956 года, и что Голд принял его к публикации всего восемь дней спустя. Она появилась в майском номере журнала Galaxy Science Fictionза 1957 год. Вопрос в том, как сохранить бессмертного в здравом уме?
  —dww
  Уинстон-Кирби шел домой через вересковую пустошь незадолго до наступления сумерек, и именно тогда, по его ощущению, местность была в лучшем виде. Солнце тонуло в багровой пене облаков, и первые серо-серебристые лучи начали пробегать по болотам. Были моменты, когда, казалось, целую вечность стояли тихо и наблюдали, затаив дыхание.
  Это был хороший день, и это будет хорошее возвращение домой, потому что остальные будут ждать его с накрытым обеденным столом, пылающим камином и напитками под рукой. Жаль, подумал он, что они не пошли гулять с ним, хотя в данном конкретном случае он был даже рад, что они этого не сделали. Время от времени мужчине полезно побыть одному. Почти сто лет на борту корабля у него не было возможности побыть одному.
  Но теперь все было позади, и они могли остепениться, только вшестером, и вести ту жизнь, которую планировали. Всего через несколько коротких недель планета начала казаться своим домом; в последующие годы она действительно станет таким домом, каким Земля никогда не была.
  Он снова ощутил укол постоянного удивления от того, как им это вообще сошло с рук. То, что Земля позволила шестерым своим бессмертным ускользнуть из ее когтей, казалось невероятным. Земля действительно и срочно нуждалась во всех своих бессмертных, и то, что не одному, а шестерым из них следовало позволить ускользнуть, чтобы жить своей собственной жизнью, было за гранью всякой логики. И все же именно это и произошло.
  В этом было что-то странное, сказал себе Уинстон-Кирби. Во время столетнего перелета с Земли они часто говорили об этом и задавались вопросом, как это произошло. Крэнфорд-Адамс, вспомнил он, был убежден, что это какая-то хитроумная ловушка, но по прошествии ста лет не было никаких доказательств наличия какой-либо ловушки, и стало казаться, что Крэнфорд-Адамс, должно быть, ошибается.
  Уинстон-Кирби поднялся на вершину пологого подъема, на который он поднимался, и в сгущающихся сумерках увидел особняк — именно такой дом, о котором он мечтал годами, именно такой дом можно построить в таких условиях, — за исключением того, что роботы построили его слишком большим. Но это, утешал он себя, было тем, чего следовало ожидать от роботов. Эффективные, конечно, и с очень благими намерениями, и послушные, и их приятно иметь рядом, но иногда довольно глупые.
  Он стоял на вершине холма и смотрел вниз на дом. Сколько раз он и его товарищи за обеденным столом планировали, какой дом они построят? Как часто они размышляли о точности характеристик, данных для этой планеты, которую они выбрали из Файлов Исследований, опасаясь, что в действительности она может оказаться не такой, как было описано?
  Но вот, наконец, это произошло — что—то от Харди, что-то от Баскервилей - долгое воображение воплотилось в комфортную реальность.
  Там был особняк, из окон которого лился свет, и темные громады хозяйственных построек, построенных для содержания домашнего скота, который был доставлен на корабле в виде замороженных эмбрионов и вскоре должен был появиться из инкубаторов. А там ровная земля, которая еще через несколько месяцев превратится в поля и сады, а к северу космический корабль остановился после долгих скитаний. Пока он смотрел, первая яркая звезда вспыхнула прямо за носом космического корабля, и космический корабль и звезда показались всему миру символической рождественской свечой.
  Он спускался с холма, и первый ночной ветерок дул ему в лицо, а в воздухе витал древний запах вереска, и был счастлив и ликовал.
  Было греховно, подумал он, так радоваться, но на то была причина. Путешествие было счастливым, захват планеты успешным, и вот он здесь, бесспорный владелец целой планеты, на которой со временем он основал бы семью и династию. И у него было столько времени, сколько было. Не было необходимости спешить. У него была целая вечность, если бы она ему понадобилась.
  И, что самое главное, у него были хорошие товарищи.
  Они будут ждать его, когда он переступит порог. Будет смех и выпивка на скорую руку, затем неторопливый ужин, а позже - бренди перед пылающим камином. И был бы разговор — хороший разговор, трезвый, интимный и дружелюбный.
  Именно эти разговоры, сказал он себе, больше, чем что-либо другое, помогли им здраво пережить столетие космических полетов. Это, а также их взаимная любовь и понимание тонкостей человеческой культуры — понимания искусства, любви к хорошей литературе, интереса к философии. нечасто случалось, чтобы шесть человек могли прожить в интимной близости сто лет без единой размолвки, без легкого приступа хижинной лихорадки.
  В особняке они будут ждать его при свете камина и свечей, когда все напитки будут смешаны, а разговор уже начат, и в комнате будет тепло от хорошего общения и совершенного взаимопонимания.
  Крэнфорд-Адамс обычно сидел в большом кресле перед камином, смотрел на языки пламени и думал, потому что он был лидером группы. А Эллин-Бербедж стоял бы, облокотившись на каминную полку, сжимая в руке бокал, и в его глазах светились бы искорки хорошего настроения. Козетта-Миддлтон разговаривала бы с ним и смеялась, потому что она была самой веселой, с ее эльфийским характером и золотистыми волосами. Анна-Квинз, скорее всего, читала бы, свернувшись калачиком в кресле, а Мэри-Фойл просто ждала бы, радуясь тому, что жива, рада быть с друзьями.
  Они, подумал он, были долгими спутниками в путешествии, настолько понимающими, терпимыми и милосердными, что столетие не притупило красоты их дружбы.
  Уинстон-Кирби заторопился, чего он почти никогда не делал, при мысли о тех пятерых, которые ждали его, стремясь быть с ними, рассказать им о своей прогулке по болотам, еще раз обсудить с ними некоторые детали их планов.
  Он свернул на дорожку. Ветер становился холодным, как это всегда бывало с наступлением темноты, и он поднял воротник куртки, поскольку она плохо защищала его.
  Он подошел к двери и на мгновение остановился на холодке, чтобы насладиться неизменным удовольствием от массивной деревянной обшивки и крепкой прямоугольной формы дома. Место, построенное, чтобы простоять века, подумал он, место правления династии с ощущением вечности.
  Он нажал на щеколду, навалился всем весом на дверь, и она медленно открылась. Порыв теплого воздуха вырвался ему навстречу. Он вышел в прихожую и закрыл за собой дверь. Когда он снял кепку и куртку и нашел место, где их повесить, он немного потоптался, давая остальным понять, что вернулся.
  Но в его адрес не прозвучало ни приветствий, ни счастливого смеха. Во внутренней комнате царила тишина.
  Он повернулся так быстро, что его рука скользнула по куртке и сорвала ее с крючка. Оно упало на пол с тихим шелестом ткани и лежало там небольшим холмиком.
  Его ноги внезапно стали холодными и тяжелыми, и когда он попытался поторопиться, лучшее, что он мог сделать, это переступить с ноги на ногу, и он почувствовал холодок страха.
  Он подошел ко входу в комнату и остановился, потрясенный до неподвижности. Он вытянул руки и ухватился за дверной косяк по обе стороны от себя.
  В комнате никого не было. И не только это — сама комната была другой. Ушли не просто компаньоны. Исчезла также богатая обстановка комнаты, уют и гордость.
  Здесь не было ни ковров на полу, ни занавесок на окнах, ни картин на стенах. Камин представлял собой голое сооружение из грубого и зазубренного камня. Мебель — то немногое, что там было, — была примитивной, едва сколоченной. Перед камином стоял небольшой столик на козлах с трехногим табуретом, придвинутым к месту, предназначенному для одного человека.
  Уинстон-Кирби попытался дозвониться. В первый раз слова застряли у него в горле, и он не смог их выдавить. Он попробовал еще раз и у него получилось: “Джоб! Джоб, где ты?”
  Откуда-то из глубины дома прибежал Джоб. - В чем дело, сэр? - спросил я.
  “ Где остальные? Куда они ушли? Они должны ждать меня.
  Джоб слегка покачал головой, быстрым движением вправо-влево. - Мистер Кирби, сэр, их здесь никогда не было.
  “ Никогда здесь! Но они были здесь, когда я уходил этим утром. Они знали, что я вернусь.
  “ Вы не понимаете, сэр. Других никогда не было. Были только вы, я и другие роботы. И эмбрионы, конечно.
  Уинстон-Кирби отпустил дверь и сделал несколько шагов вперед.
  “Джоб, - сказал он, “ ты шутишь”. Но он знал, что что—то не так -роботы никогда не шутят.
  “Мы позволяли вам хранить их столько, сколько могли”, - сказал Джоб. “Нам было неприятно забирать их у вас, сэр. Но нам нужно было оборудование для инкубаторов”.
  “ Но эта комната! Ковры, мебель, ...
  “ Все это было частью этого, сэр. Частью dimensino.
  Уинстон-Кирби медленно пересек комнату, одной ногой отодвинув от стола трехногий табурет. Он тяжело сел.
  - “Дименсино”? - Спросил он.
  - Ты, конечно, помнишь.
  Он нахмурился, показывая, что не знает. Но кое-что из этого возвращалось к нему, медленно и неохотно, смутно всплывая после всех лет забвения.
  Он боролся с воспоминаниями и знанием. Он попытался загнать это обратно в тот темный уголок своего разума, откуда оно пришло. Это было святотатство и измена — это было безумие.
  “Человеческие эмбрионы, - сказал ему Джоб, - прошли очень хорошо. Из тысячи жизнеспособны все, кроме трех”.
  Уинстон-Кирби покачал головой, словно пытаясь рассеять туман, застилавший его разум.
  “Мы установили все инкубаторы в хозяйственных постройках, сэр”, - сказал Джоб. “Мы ждали столько, сколько могли, прежде чем забрать оборудование dimensino. Мы позволяем вам делать это до самого последнего. Возможно, сэр, было бы проще, если бы мы могли делать это постепенно, но для этого нет никаких условий. У тебя либо есть дименсино, либо его у тебя нет”.
  “Конечно”, - сказал Уинстон-Кирби, что-то невнятно пробормотав. “Это было тактично с вашей стороны. Я вам очень благодарен”.
  Он неуверенно поднялся и потер рукой глаза.
  “Это невозможно”, - сказал он. “Это просто не может быть возможным. Я прожил с ними сто лет. Они были такими же реальными, как я. Говорю вам, они были из плоти и крови. Они были...”
  Комната по-прежнему была голой и пустой, издевательской пустотой, чуждой насмешкой.
  “Это возможно”, - мягко сказал Джоб. “Так и должно быть. Все шло согласно книге. Вы здесь, все еще в здравом уме, благодаря dimensino. Эмбрионы появились лучше, чем ожидалось. Оборудование не повреждено. Примерно через восемь месяцев дети выйдут из инкубаторов. К тому времени у нас будут сады и скоро соберется урожай. Также появятся эмбрионы домашнего скота, и колония будет в значительной степени самообеспечиваться ”.
  Уинстон-Кирби подошел к столу, взял тарелку, которая стояла на единственном месте. Она была из легкого пластика.
  “ Скажите мне, ” попросил он. “ У нас есть фарфор? У нас есть стеклянная посуда или серебро?
  Джоб выглядел настолько испуганным, насколько это вообще возможно для робота. “ Конечно, нет, сэр. В этом путешествии у нас не было места больше, чем для самого необходимого. Фарфору, серебру и всему остальному придется подождать гораздо позже.
  - И я питался корабельным пайком?
  “Естественно”, - сказал Иов. “Там было так мало места и так много всего, что нам пришлось взять...”
  Уинстон-Кирби стоял с тарелкой в руке, легонько постукивая ею по столу, вспоминая те другие обеды — на борту корабля и после того, как корабль причалил — дымящийся суп в атласной супнице, розовые сочные ребрышки, огромный картофель, запеченный до мучнистой корочки, хрустящий зеленый салат, блеск полированного серебра, мягкий отблеск хорошего фарфора, ...
  - Работа, - сказал он.
  -Сэр?-спросиля.
  - Значит, все это было иллюзией?
  “ Боюсь, что так оно и было. Прошу прощения, сэр.
  -А вы, роботы? - спросил я.
  “Все мы в порядке, сэр. С нами все было по-другому. Мы можем смотреть правде в глаза”.
  -А люди не могут?
  “Иногда лучше, если они могут быть защищены от этого”.
  -Но не сейчас?
  “Больше нет”, - сказал Джоб. “С этим нужно смириться сейчас, сэр”.
  Уинстон-Кирби поставил тарелку на стол и снова повернулся к роботу. “Я, пожалуй, поднимусь в свою комнату и переоденусь в другую одежду, полагаю, ужин скоро будет готов. Без сомнения, корабельный паек?”
  “Сегодня особое угощение”, - сказал ему Иов. “Езекия нашел несколько лишайников, а я приготовил горшок супа”.
  “ Великолепно! - Сказал Уинстон-Кирби, стараясь не подавить тошноту.
  Он поднялся по ступенькам к двери наверху.
  Когда он уже собирался войти в комнату, по коридору протопал еще один робот.
  “Добрый вечер, сэр”, - сказал он.
  - А вы кто такой? - спросил я.
  “ Я Соломон, ” представился робот. - Я чиню детские.
  - Надеюсь, с их звукоизоляцией.
  “ О, ничего подобного. У нас нет ни материала, ни времени.
  - Что ж, продолжайте, - сказал Уинстон-Кирби и вошел в комнату.
  Это была совсем не его комната. Она была маленькой и простой. Вместо огромной кровати с балдахином, на которой он спал, стояла койка, и не было ни ковров, ни зеркала в полный рост, ни мягких кресел.
  Иллюзия, сказал он, на самом деле не веря в это.
  Но здесь не было никакого заблуждения.
  В комнате было холодно от ужасающей реальности — реальности, которую, как он знал, долго откладывали. В одиночестве этой крошечной комнаты он столкнулся с этим лицом к лицу и ощутил болезненное чувство потери. Это был расчет, который был перенесен в будущее настолько далеко, насколько это было возможно, — и перенесен не только из милосердия, простого соображения, но и из-за холодной, суровой необходимости, практической уступки человеческой уязвимости.
  Ибо ни один человек, независимо от того, насколько хорошо приспособлен, независимо от того, бессмертен ли он, не смог бы выжить невредимым разумом и телом в таком путешествии, какое совершил он. Чтобы прожить столетие в космических условиях, необходимы иллюзии и товарищеские отношения, которые изо дня в день обеспечивали бы безопасность и цель. И это товарищество должно быть не просто человеческим. Ибо простое человеческое общение, каким бы идеальным оно ни было, вызвало бы бесчисленное раздражение, породило бы смертельную бытовую лихорадку.
  Таким образом, компания Dimensino companionship стала ответом, создав иллюзию дружеского общения, гибкую для любого настроения и потребности человека. Обеспечивая, кроме того, основу для этого дружеского общения — образ жизни, основанный на исполнении желаний, который обеспечивает безопасность, о которой люди при нормальных обстоятельствах никогда не могли бы и мечтать.
  Он сел на койку и начал расшнуровывать свои тяжелые прогулочные ботинки.
  Практичная человеческая раса, подумал он, — практичная до такой степени, что обманывает себя, чтобы добраться до места назначения, практичная до такой степени, что изготавливает оборудование dimensino в соответствии со спецификациями, которые по прибытии могут быть использованы в инкубаторах.
  Но был готов рискнуть, когда в этом была необходимость. Готов поспорить, что человек мог бы прожить столетие в космосе, если бы был достаточно изолирован от реальности — изолирован кажущимися плотью и кровью, которые на самом деле существовали только благодаря любезности человеческого разума, поддерживаемого сложной электроникой.
  Ибо ни один корабль прежде не заходил так далеко с колонизационной миссией. Ни один человек никогда не существовал хотя бы вполовину так долго под влиянием дименсино.
  Но было мало планет, где Человек мог бы основать колонию в естественных условиях, без обширных и дорогостоящих сооружений и мер предосторожности. Ближайшая из этих планет была колонизирована, и обследование показало, что та, до которой он наконец добрался, была особенно привлекательной.
  Итак, Земля и Человек заключили пари. Особенно один человек, с гордостью сказал себе Уинстон-Кирби, но гордость была горькой у него во рту. Шансы, вспомнил он, были пять к трем против него.
  И все же, даже несмотря на свою горечь, он осознавал важность того, что сделал. Это был еще один прорыв, еще один триумф маленького занятого мозга, который стучался в дверь вечности.
  Это означало, что Галактика открыта, что Земля может оставаться центром расширяющейся империи, что дименсино и бессмертный могут путешествовать до самого края космоса, что семя Человека будет разбросано повсюду, путешествуя в виде замороженных эмбрионов через холодные, черные дали, думать о которых больно.
  Он подошел к небольшому комоду, достал смену одежды, положил ее на койку и начал снимать свое походное снаряжение.
  Все шло согласно книге, сказал Иов.
  Дом оказался больше, чем он хотел, но роботы оказались правы — для размещения тысячи младенцев потребовалось бы большое здание. Были установлены инкубаторы, готовились ясли, и строилась еще одна колония на дальней Земле.
  А колонии были важны, вспомнил он, возвращаясь к тому дню, сто лет назад, когда он и многие другие разрабатывали свои планы, включая план, согласно которому он мог обманывать себя и таким образом сохранять рассудок. Поскольку происходит все больше и больше бессмертных мутаций, недалек тот день, когда человеческой расе потребуется все пространство, которое она может занять.
  И именно бессмертные—мутанты были ключевыми фигурами в программах колонизации - отправлялись в качестве отцов-основателей, чтобы наблюдать за началом каждой колонии, оставались там столько, сколько было необходимо, чтобы действовать как своего рода старший государственный деятель до того дня, когда колония сможет встать на собственные ноги.
  Он знал, что впереди у него будут напряженные годы работы в качестве отца, проктора, судьи, мудреца и администратора, своего рода прославленного Старика из совершенно нового племени.
  Он натянул брюки, сунул ноги в ботинки, поднялся, чтобы заправить подол рубашки. И он по привычке повернулся к зеркалу в полный рост.
  И стекло было там!
  Он стоял пораженный, глупо разинув рот от собственного изображения. А позади себя, в зеркале, он увидел огромную кровать с балдахином и мягкие кресла.
  Он обернулся, и кровать и стулья исчезли. В маленькой убогой комнате были только койка и комод.
  Он медленно сел на край койки, сцепив руки, чтобы они не дрожали.
  Это неправда! Этого не могло быть! Димензино исчез.
  И все же это все еще было с ним, таилось в его мозгу, совсем рядом, если бы он только попытался.
  Он попробовал, и это оказалось легко. Комната изменилась такой, какой он ее помнил— появилось зеркало в полный рост, массивная кровать, на которой он сидел, толстые ковры, сверкающий бар и со вкусом подобранные шторы.
  Он пытался прогнать это, едва помня в каком-то глубоком, черном чулане своего разума, что он должен прогнать это.
  Но это никуда не делось.
  Он пытался и пробовал снова, и это все еще было там, и он чувствовал, как желание избавиться от этого ускользает из его сознания.
  - Нет! - в ужасе закричал он, и ужас сделал свое дело.
  Он сидел в маленькой пустой комнате.
  Он обнаружил, что тяжело дышит, как будто взобрался на высокий, крутой холм. Его руки были сжаты в кулаки, зубы стиснуты, и он чувствовал, как по ребрам стекает пот.
  Было бы легко, подумал он, так легко и так приятно вернуться к прежней безопасности, к теплой, глубокой дружбе, к отсутствию насущной цели.
  Но он не должен был этого делать, потому что ему предстояла работа. Какой бы неприятной она ни казалась сейчас, такой холодной и бесплодной, он все равно должен был это сделать. Ибо это было больше, чем просто еще одна колония. Это был прорыв, уверенное знание, доказанное знание о том, что Человек больше не скован временем или расстоянием.
  И все же существовала эта опасность, которую следовало признать; это не было чем-то таким, от чего можно было бы закрыть свой разум. Об этом необходимо сообщать во всех клинических подробностях, чтобы там, на Земле, его можно было изучить и каким-то образом устранить присущую ему угрозу.
  Побочный эффект, подумал он, или просто вопрос обучения? Ибо "измерение" было не более чем подспорьем к человеческому разуму — подспорьем к очень любопытной цели - созданию контролируемых галлюцинаций, действующих на уровне исполнения желаний.
  Возможно, по прошествии ста лет человеческий разум хорошо освоил эту технику, настолько хорошо, что в измерении больше не было необходимости.
  Это было то, что он должен был осознать, твердил он себе. Он совершал долгие прогулки, и в течение всех этих часов в одиночестве иллюзия не рассеивалась. Потребовался внезапный шок от тишины и пустоты там, где он ожидал смеха и теплого приветствия, чтобы рассеять туман заблуждений, в котором он пребывал долгие годы. И даже сейчас это таилось, обусловленное состояние ума, подстерегающее его в каждой потаенной чаще.
  Сколько времени пройдет, прежде чем способность начнет исчезать? Что можно сделать, чтобы полностью стереть ее? Как можно разучиться тому, на изучение чего потратил целое столетие? Насколько именно это было опасно — была ли необходима сознательная мысль, абсолютный приказ или человек мог погрузиться в это просто как в невольное отступление от унылой реальности?
  Он должен предупредить роботов. Он должен обсудить это с ними. Необходимо принять какие-то чрезвычайные меры, чтобы защитить его от этого желания или побуждения, разработать какие-то решительные действия, чтобы спасти его, если он снова впадет в старое заблуждение.
  Хотя, подумал он, было бы так здорово выйти из комнаты, спуститься по лестнице и обнаружить, что остальные ждут его с готовыми напитками и хорошо начатым разговором...
  - Прекрати! - закричал он.
  Стереть это из памяти — вот что он должен был сделать. Он не должен даже думать об этом. Он должен работать так усердно, чтобы у него не было времени подумать, так уставать от работы, что он упадет в постель и сразу заснет, не имея возможности увидеть сны.
  Он прокрутил в уме все, что нужно было сделать: присмотр за инкубаторами, подготовка почвы для садов и посевов, обслуживание атомных генераторов, заготовка древесины на случай необходимости строительства, изучение, составление карт и топографическая съемка прилегающей территории, капитальный ремонт корабля для обратного полета с одним роботом на Землю.
  Он наполнил этим свой разум. Он отмечал пункты для дальнейших размышлений и действий. Он планировал дни, месяцы и годы вперед. И наконец он был удовлетворен.
  Он держал все под контролем.
  Он завязал шнурки на ботинках и закончил застегивать рубашку. Затем решительной поступью открыл дверь и вышел на лестничную площадку.
  Гул разговоров, доносившийся с лестницы, остановил его на полпути.
  Страх охватил его. Затем страх испарился. Радость вспыхнула в нем, и он сделал быстрый шаг вперед.
  Наверху лестницы он остановился и протянул руку, чтобы ухватиться за перила.
  В его мозгу зазвенели тревожные колокольчики, и радость исчезла. Не осталось ничего, кроме печали, ужасной, ужасающей тоски.
  Он мог видеть один угол комнаты внизу и то, что там был ковер. Он мог видеть портьеры , картины и одно богато украшенное золоченое кресло
  Со стоном он повернулся и убежал в свою комнату. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной.
  Комната была такой, какой и должна быть, - голой, простой и холодной.
  Слава Богу, подумал он. Слава Богу!
  С лестницы донесся крик.
  “Уинстон, что с тобой? Уинстон, поторопись!”
  И другой голос: “Уинстон, мы празднуем. У нас родился молочный поросенок”.
  И еще один голос: “С яблоком во рту”.
  Он не ответил.
  Они уйдут, подумал он. Они должны уйти.
  И даже когда он думал об этом, половина его — больше половины — с внезапной агонией страстно желала открыть дверь, спуститься по лестнице и снова ощутить былую безопасность и древнюю дружбу.
  Он обнаружил, что держит обе руки за спиной и сжимает ими дверную ручку, как будто они там примерзли.
  Он услышал шаги на лестнице, звук множества счастливых, дружелюбных голосов, поднимавшихся за ним.
  OceanofPDF.com
  Придержи свой язык!
  Ранее превратив робота Дженкинса (из серии "Город") из довольно безличного человека-машины в нечто близкое к человечеству, Клифф Саймак в 1980 году изобразил суперкомпьютер, который был слишком человечен — тот, кто готов совершать неэтичное поведение, чтобы преследовать свои собственные желания ... потакать своим фантазиям. Подобные вещи часто случаются с существами, которые общаются с политиками.
  И когда автор изображает свое творение мечтающим, вполне естественно, что он повторно использует некоторые образы, которые имели для него большое значение, такие как битва при Геттисберге или пейзаж умирающей Земли.
  —dww
  Наступил час сплетен, и Фред, один из шести компьютеров, приписанных к Сенату, перевел свои схемы в автоматический режим и откинулся на спинку стула, наслаждаясь кульминацией своего дня. В каждой группе компьютеров обычно был один старый компьютер-бабуля, которая сделала себя самопровозглашенной распространительницей сплетен, выбирая из потока слухов, вечно циркулирующих среди электронного населения столицы, все самые пикантные кусочки, которые, как она знала, могли бы взволновать ее круг. Вашингтон всегда был городом сплетен, но сейчас он стал еще более популярным. Ни один человек, собирающий сплетни, не смог бы выведать секреты с изяществом компьютера. Во-первых, компьютеры имели больший доступ к скрытым элементам и могли распространять их со скоростью и тщательностью, которые были невозможны для людей.
  В пользу компьютеров следует сказать одно — они приложили усилия, чтобы сохранить эти лакомые кусочки при себе. Они сплетничали только между собой, или предполагалось, что они должны были сплетничать только между собой. Усилия, надо отдать им должное, были в основном эффективными; лишь время от времени какой-нибудь компьютер делился какими-нибудь сплетнями с людьми в округе. В целом, и гораздо успешнее, чем можно было предположить, компьютеры-сплетники были сдержанны и благородны и поэтому не испытывали никаких ограничений в сборе и распространении злонамеренной болтовни.
  Итак, Фред включил автоматический режим и откинулся на спинку стула. Он позволил сплетням распространиться. По правде говоря, половину времени Фред работал на автомате или просто работал на холостом ходу. У него было недостаточно работы — ситуация, обычная для многих компьютерных групп, назначенных в чувствительные и важные области. Сенат был одной из чувствительных и жизненно важных областей, и за последние годы количество компьютеров, закрепленных за ним, удвоилось. Ответственные инженеры не рисковали, что сенатский банк окажется настолько перегруженным, что небрежность проявится в работе машин.
  Все это, конечно, отражало растущее значение, которое Сенат приобретал с годами. В конфликте между законодательной и административной ветвями власти законодательная ветвь власти, особенно Сенат, отвоевала у себя значительную часть контроля над политикой, которая когда-то была функцией Белого дома. Следовательно, стало крайне важно, чтобы Сенат и его члены подвергались тщательному мониторингу, и единственный способ, которым можно было добиться тщательного мониторинга, - это закрепить компьютеры за различными членами. Для успешного выполнения такого рода мониторинга ни один компьютер не мог быть перегружен; следовательно, с точки зрения политики сторожевого таймера было более эффективным время от времени оставлять компьютер в режиме ожидания, чем заставлять его зависать в работе.
  Таким образом, Фреду и его коллегам в Сенате часто было нечем заняться, хотя все они изо всех сил старались скрыть эту ситуацию от инженеров, постоянно и автоматически крутя свои колесики, создавая видимость того, что они все время заняты.
  Это позволило Фреду не только в полной мере насладиться пересказом слухов во время часа сплетен, но и поразмышлять над сплетнями с пользой для себя, когда час сплетен закончился. Кроме этого, у него было много времени, чтобы мечтать наяву, поскольку он зарезервировал одну часть себя исключительно для своих мечтаний наяву. Это не мешало его обязанностям, которые он выполнял скрупулезно. Но с уменьшением числа сенаторов у него было значительно больше возможностей, чем ему было нужно, и он вполне мог позволить себе использовать часть их для личных целей.
  Но теперь он снова приготовился к часу сплетен. Старая бабуля с радостной самоотверженностью раздувала слухи. После того, как было публично опровергнуто, и не один раз, а много раз, что не было никакого прорыва в создании двигателей, ускоряющих скорость света, теперь стало известно, что метод был испытан наиболее успешно и что даже сейчас на секретном объекте строится секретный корабль, включающий эту систему, в рамках подготовки к первому исследованию человеком ближайших звезд. Без сомнения, продолжала Грэнни, Фрэнк Маркесон, бывший помощник президента, стирается Вашингтоном; поскольку все старательно не обращают на него внимания, он скоро исчезнет. Некий частный детектив, которого можно считать безупречным источником, убежден, что в городе по меньшей мере трое путешественников во времени, но подробностей он сообщать не будет. Этот отчет вызывает большое беспокойство у многих федеральных агентств, включая государственные, оборонные и казначейские, а также у многих частных лиц. Математик из Массачусетского технологического института убежден (хотя ни один другой ученый с ним не согласится), что он обнаружил свидетельства существования телепатического компьютера где—то во вселенной - не обязательно в этой галактике, — который пытается связаться с компьютерами Земли. Пока нет уверенности в том, что контакт был установлен. По достоверным сведениям, сенатор Эндрю Мур провалил свой первый предварительный тест на продолжение карьеры ...
  Фред сглотнул от смятения и ярости. Как этот предмет оказался на кону? Кто, черт возьми, проболтался? Как такое могло случиться? Сенатор Мур был его сенатором, и никто, кроме него, не знал, что неуклюжее старое ископаемое провалилось на своем первом квалификационном тестировании. Результаты теста все еще хранились в кристаллической решетке банка данных Фреда. Он еще не сообщил о них в центральный банк Сената. Поскольку это было его право задержать результаты для ознакомления, он не сделал ничего плохого.
  Кто-то, сказал он себе, шпионит за ним. Кто-то, возможно, из его собственной группы, нарушил кодекс чести и наблюдал за ним. Нарушение доверия, сказал он себе. Это было подло. Это никого не касалось, и бабушка не имела права ставить информацию на кон.
  Взбешенный, Фред больше не получал удовольствия от часа сплетен.
  В дверь постучал сенатор Эндрю Мур. "Все это было глупостью, - сказал он себе с некоторым гневом, - это ныряние ко всем чертям всякий раз, когда возникала необходимость сказать что-нибудь конфиденциальное".
  Дэниел Уэйт, его верный помощник на протяжении многих лет, открыл дверь, и сенатор тяжело вошел.
  “Дэн, что это за глупости?” спросил он. “Что было не так с заведением в Александрии?" Если бы нам пришлось переезжать, почему в Силвер-Спрингс?
  “Мы пробыли в Александрии два месяца”, - сказал Уэйт. “Это становилось рискованным. Проходите и садитесь, сенатор.
  Недовольный, Мур вошел в комнату и опустился в мягкое кресло. Уэйт подошел к шкафчику, достал бутылку и два стакана.
  “Вы уверены, что здесь безопасно?” - спросил сенатор. “Я знаю, что мой офис прослушивается, как и моя квартира. Вам пришлось бы нанять штатную команду по отладке, чтобы содержать их в чистоте. Как насчет этого места?”
  “Администрация обеспечивает строгую безопасность”, - сказал Уэйт. “Кроме того, всего час назад у меня была наша собственная команда”.
  - Значит, это место должно быть безопасным.
  “ Да, так и должно быть. Возможно, в Александрии все было бы в порядке, но мы пробыли там слишком долго.
  “ Таксист, которого вы послали за мной. Он был новеньким.
  “Время от времени нам приходится меняться местами”.
  “Что случилось со старым? Он мне нравился. Мы с ним говорили о бейсболе. У меня не так много людей вокруг, с которыми я мог бы поговорить о бейсболе ”.
  “ С ним все было в порядке. Но, как я уже говорил, нам нужно меняться. Они все время наблюдают за нами.
  - Ты имеешь в виду эти чертовы компьютеры.
  Уэйт кивнул.
  “Я помню время, когда я впервые приехал сюда в качестве сенатора, - сказал Мур, - двадцать три года назад, меньше четверти века. Джимми тогда был в Белом доме. Тогда нам не нужно было все время опасаться прослушивания. Нам не нужно было быть осторожными, когда мы говорили что-то нашим друзьям. Нам не нужно было все время оглядываться назад”.
  “Я знаю”, - сказал Уэйт. “Сейчас все по-другому”. Он принес сенатору выпивку и протянул ему.
  “ Что ж, спасибо, Дэн. Первый за день.
  “Ты прекрасно знаешь, что это не первый день”, - ответил Уэйт.
  Сенатор сделал большой глоток и счастливо вздохнул. “Да, сэр, - сказал он, - в те дни было весело. Мы делали все, что нам заблагорассудится. Мы заключали наши сделки без чьего-либо вмешательства. Никто не обращал внимания. Все мы заключали сделки, обменивались голосами и тому подобными вещами. Нормальные процессы демократии. У нас было достоинство — Господи, да, у нас было достоинство, и мы использовали это достоинство, когда это было необходимо, чтобы прикрыться. Самый эксклюзивный клуб во всем мире, и мы использовали его по максимуму. Проблема была в том, что каждые шесть лет нам приходилось из кожи вон лезть, чтобы переизбраться и сохранить то, что у нас было. Но это было неплохо. Много работы, но это было неплохо. Вы могли обмануть электорат, по крайней мере, обычно вам это удавалось. Мне пришлось сделать это только один раз, и это было легко; мне предстояло бороться с содбастером из захолустья, и это облегчало задачу. С некоторыми другими ребятами это было не так просто. Некоторые из них даже проиграли. Теперь нам больше не нужно бегать, но есть эти проклятые экзамены ...”
  “ Сенатор, ” сказал Уэйт, “ вот об этом нам и нужно поговорить. Вы провалили свой первый экзамен.
  Сенатор привстал со стула, затем снова откинулся на спинку. - Я что?
  “ Ты провалил первое испытание. У тебя все еще есть два других шанса, и мы должны их учесть.
  “Но, Дэн, откуда ты знаешь? Предполагается, что это конфиденциально. Этот компьютер, Фред, он бы никогда не проболтался”.
  “ Не Фред. Я получил это от кого-то другого. Другой компьютер.
  “Компьютеры, они не разговаривают”.
  “ Некоторые из них знают. Вы ничего не знаете об этом компьютерном обществе, сенатор. Вам не приходится иметь с ним дело, за исключением тех случаев, когда вам нужно сдавать экзамены. Я должен справиться с этим, насколько это в моих силах. Моя работа - знать, что происходит. Компьютерная сеть - это море сплетен. Иногда часть из них просачивается наружу. Вот почему у меня есть контакты в компьютере, чтобы собирать сплетни тут и там. Так я узнал о тестировании. Видите ли, дело вот в чем — компьютеры работают с информацией, имеют с ней дело, а сплетни - это информация. Они купаются в ней. Это их выпивка и мясо; это их развлечение. Это единственное, что у них есть. Многие из них с годами начали думать о себе как о людях, возможно, на одну-две ступени лучше людей, лучше во многих отношениях, чем люди. Они подвергаются примерно тем же нагрузкам, что и люди, но у них нет таких предохранительных клапанов, как у нас. Мы можем пойти куда-нибудь и напиться, или потрахаться, или отправиться в путешествие, или сделать сотню других вещей, чтобы снять напряжение. Все, что есть у компьютеров, - это сплетни ”.
  “Вы имеете в виду, - спросил сенатор, снова впадая в ярость, - что я должен снова пройти этот тест?”
  “ Именно это я и имею в виду. На этот раз, сенатор, вам просто нужно пройти мимо. Три раза - и вы вылетаете. Я говорил вам, предупреждал вас. Теперь тебе лучше взяться за дело. Я говорил тебе несколько месяцев назад, что тебе следует начать подтягиваться. Сейчас для этого слишком поздно. Мне придется нанять репетитора ...”
  “К черту все это!” - взревел сенатор. “Я не потерплю наставника. Об этом узнает весь Вашингтон”.
  “ Либо так, либо возвращайся в Висконсин. Как тебе это понравится?
  “Эти тесты, Дэн, они трудные”, - пожаловался сенатор. “На этот раз труднее, чем когда-либо прежде. Я сказал Фреду, что они были сложнее, и он согласился со мной. Он сказал, что сожалеет, но это не в его власти — он ничего не может поделать с результатами. Но, Господи, Дэн, я знаю этого Фреда много лет. Тебе не кажется, что он мог бы прояснить для меня пару моментов?
  “Я предупреждал тебя несколько месяцев назад, что на этот раз они будут сложнее”, - напомнил ему Уэйт. “Я обрисовал тебе, что происходит. С каждым годом задача эффективного управления становится все сложнее. Проблемы становятся сложнее, а процедуры - сложнее. Это особенно верно в отношении Сената, потому что Сенат постепенно взял на себя многие полномочия и прерогативы, которыми когда-то обладал Белый дом ”.
  “Как мы и должны были”, - сказал сенатор. “Это было единственно правильным, что мы должны были. Из-за всей этой суматохи в Белом доме никто не знал, что вот-вот произойдет”.
  “Идея в том, что по мере того, как работа становится все труднее, - сказал Уэйт, - люди, которые выполняют эту работу, должны быть более способными, чем когда-либо. Эта великая республика может обойтись только с лучшими людьми, которые есть в наличии”.
  “ Но я всегда сдавал тесты раньше. Не парься.
  “Другие тесты, которые вы проходили, были легче”.
  “ Но, черт возьми, Дэн, опыт! Разве опыт не считается? У меня за плечами более двадцати лет опыта.
  “Я знаю, сенатор. Я согласен с вами. Но опыт ничего не значит для компьютеров. Все зависит от того, как будут даны ответы на вопросы. То, насколько хорошо человек выполняет свою работу, также не имеет значения. И вы не можете полагаться на электорат дома. Электората больше нет. В течение многих лет люди на родине продолжали переизбирать некомпетентных. Они выбрали их, потому что им нравилось, как они застегивают подтяжки, не зная, что они никогда не носили подтяжек, кроме как во время предвыборной кампании. Или они выбрали их потому, что те могли попасть в плевательницу в девяти случаях из десяти с пятнадцати шагов. Или, может быть, потому, что эти хорошие люди дома всегда голосовали за честный билет, независимо от того, кто был в нем — так всегда поступали их папочка и дедушка. Но так больше не делается, сенатор. Людям, оставшимся дома, теперь нечего сказать о том, кто их представляет. Членов правительства выбирает компьютер, и, будучи выбранными, они остаются на своих должностях до тех пор, пока соответствуют требованиям. Когда они не соответствуют требованиям, когда они проваливают тесты, их увольняют с работы, и компьютеры выбирают им замену ”.
  - Ты читаешь мне проповедь, Дэн?
  “ Нет, не проповедь. Я делаю свою работу единственным доступным мне честным способом. Я говорю тебе, что ты валял дурака. Вы не обращали внимания на то, что происходит. Вы плыли по течению, не обращали внимания, плыли по течению на своем послужном списке. Как и опыт, ваш послужной список не имеет значения. Единственный шанс, который у тебя есть, чтобы сохранить свое место, поверь мне, - это позволить мне пригласить репетитора.
  “ Я не могу, Дэн. Я не собираюсь с этим мириться.
  “Никто не должен знать”.
  “ Никто не должен был знать, что я провалил тот тест. Даже я не знал. Но ты узнал, и не Фред был тем, кто тебе сказал. В этом городе ничего не скроешь. Мальчики бы знали. Они бы шептались по коридорам: ‘Ты слышал? Старина Энди, у него есть наставник’. Я не мог этого вынести, Дэн. Они не шептались обо мне. Я просто не мог этого вынести.
  Помощник уставился на сенатора, затем подошел к шкафу и вернулся с бутылкой.
  - Только немного, - сказал сенатор, протягивая свой бокал.
  Уэйт плеснул в него, потом еще.
  “ При обычных обстоятельствах, ” сказал Уэйт, “ я бы послал все это к черту. Я бы позволил тебе сдать оба оставшихся экзамена и провалиться — что ты и сделаешь, черт возьми, будь уверен, если ты не позволишь мне нанять репетитора. Я бы сказал себе, что ты устал от работы и готов уйти на пенсию. Я смог бы убедить себя, что так будет лучше для тебя. Для твоего же блага. Но вам нужно это продление, сенатор. Еще пара лет, и ты заключишь эту свою крупную сделку с нашими многонациональными друзьями, и тогда ты будешь по уши в деньгах до конца своей жизни. Но чтобы завершить сделку, тебе нужно остаться еще на год или два”.
  “Теперь все занимает так много времени”, - жалобно сказал сенатор. “Вы должны двигаться так медленно. Вы должны быть так осторожны. Вы знаете, что за вами все время кто-то наблюдает. Старина Генри — вы помните его? — он действовал немного слишком быстро в своей сделке, и его вышвырнули из игры. Так обстоит дело и сейчас. Было время, в самом начале, когда мы могли завершить нашу сделку за тридцать дней, и никто бы об этом не узнал ”.
  “ Да, ” сказал Уэйт. - Сейчас все по-другому.
  “Я должен спросить вас об одной вещи”, - сказал сенатор. “Кто составляет эти вопросы, которые входят в тесты?" Кто все время делает их жестче? Кто так жесток с нами?”
  “Я не уверен”, - сказал Уэйт. “Компьютеры, я полагаю. Вероятно, не компьютеры Сената, а совершенно другая группа. Эксперты по составлению экзаменационных документов, более чем вероятно. Внутренние директивные органы ”.
  - Есть ли способ добраться до них?
  Уэйт покачал головой. “ Слишком сложно. Я не знаю, с чего начать.
  - А ты не мог бы попробовать?
  “Сенатор, это было бы опасно. Там просто банка с червями”.
  “ А как насчет нашего Фреда? Он мог бы нам помочь, не так ли? Сделать небольшую штриховку? Должно же быть что-то, чего он хочет”.
  “Я сомневаюсь в этом. Честно говоря, да. Компьютер мало чего может хотеть или в чем нуждается. Компьютер не человек. У него нет человеческих недостатков. Вот почему мы обременены ими”.
  “Но некоторое время назад вы сказали, что многие компьютеры начали думать о себе как о людях. Если это правда, возможно, они чего-то хотят. Фред, кажется, хороший парень. Насколько хорошо ты его знаешь? Тебе легко с ним разговаривать?”
  “ Довольно легко. Но шансы были бы против нас. Десять к одному против нас. Тебе было бы проще взять несколько уроков. Это единственный безопасный и верный способ”.
  Сенатор решительно покачал головой.
  “ Тогда ладно, ” сказал Уэйт. “ Вы не оставляете мне выбора. Я поговорю с Фредом. Но я не могу давить на него. Если мы окажем хоть какое-то давление, ты вылетишь так же точно, как если бы провалил тесты.
  - Но если есть что-то, чего он хочет...
  - Я попытаюсь выяснить, - сказал Уэйт.
  Всегда раньше мечты Фреда наяву были туманными и комфортными, он смутно представлял себе множество приятных ситуаций, которые могли бы выпасть на его долю. В частности, три его сна наяву имели обыкновение повторяться. Самым упорным, а порой и самым неприятным — поскольку вероятность того, что это могло произойти, была очень мала, — был тот, когда его перевели из Сената в Белый дом. Иногда Фред даже мечтал о том, что его могли бы назначить персональным компьютером президента, хотя Фред действительно понимал, что вероятность того, что это когда-нибудь произойдет, была меньше миллиона к одному, даже если бы его перевели. Но из всех мечтаний ему казалось, что эта была единственной, которая могла быть хотя бы отдаленно возможной. У него была квалификация для этой работы и опыт; в конце концов, квалификация и возможности сенаторского компьютера очень точно вписались бы в комплекс Белого дома. Но даже когда он мечтал наяву, когда позже думал об этом, он не был абсолютно уверен, что был бы счастлив, если бы такой перевод произошел. Возможно, в работе в Белом доме было немного больше гламура, но в целом его сенаторский пост был наиболее удовлетворительным. Работа была интересной и не требовала чрезмерных усилий. Более того, за эти годы он хорошо познакомился с назначенными ему сенаторами, и они оказались интересными людьми — полными причуд и эксцентричности, но при всем при этом солидными людьми.
  Еще одна повторяющаяся фантазия касалась его перевода в маленькую сельскую деревню, где он будет служить наставником для местных жителей. Это была бы, сказал он себе, трогательная ситуация, в которой он решал бы простые проблемы простых людей и, возможно, принимал бы участие в их простых радостях. Он был бы им другом, каким никогда не смог бы стать ни с одним сенатором, потому что любой сенатор, за исключением любого другого, был склонен быть хитрым ублюдком, и за ним нужно было следить на каждом шагу. В отдаленной деревне жизнь была бы совершенно иной, чем в Вашингтоне. Там было бы немного утонченности и меньше стервозности, хотя, скорее всего, была бы и глупость. Но глупость, напомнил он себе, не была полностью чужда Вашингтону. Временами он упивался мыслью о буколической жизни в такой сельской местности, как он мечтал, о простоте и сердечности — хотя, зная людей, он никогда не был полностью уверен в этой сердечности. Но хотя иногда было приятно помечтать о деревне наяву, эта мечта никогда не преследовала его, потому что он прекрасно понимал, что это то, что никогда не могло с ним случиться. Он был слишком сложным механизмом, слишком хорошо отточенным, слишком знающим, слишком сложным, чтобы тратить его впустую на такую рутинную работу. Компьютеры, закрепленные за сельскими общинами, были на несколько классов ниже его по конструкции.
  И третья мечта наяву — третьей была лулу, чистая фантазия и совершенно невозможная, но захватывающая для праздных размышлений. Это включало в себя принцип путешествий во времени, который до сих пор не был открыт и, вероятно, никогда не будет. Но он утешал себя, вспоминая, что в мечтах наяву нет невозможного, что единственным необходимым фактором является желание мечтать.
  Поэтому он отбросил всякую осторожность и расправил крылья, мечтая грандиозно и без всяких ограничений. Он стал футуристическим компьютером, способным переносить людей во времени; было много случаев, когда он не беспокоился о людях и отправлялся на поиски приключений самостоятельно.
  Он отправился в прошлое. Он был при осаде Трои. Он прогуливался по улицам древних Афин и увидел здание "а" Парфенона. Он приплыл с гренландскими викингами к берегам Винланда. Он вдыхал пороховой дым Геттисберга. Он тихо сидел на корточках в углу, наблюдая за картинами Рембрандта. Он бежал, сломя голову, по полуночным улицам, в то время как на Лондон дождем сыпались бомбы.
  Он отправился в будущее, чтобы прогуляться по умирающей Земле — все люди ушли далеко среди звезд. Солнце было бледным призраком своего прежнего "я". Время от времени по земле ползало насекомое, но никакой другой жизни видно не было, хотя он, казалось, знал, что бактерии и другие микроскопические формы все еще выживают. Большая часть воды исчезла, все реки и озера высохли, маленькие лужицы остались на фантастически желанных низменных пустошах, которые когда-то были глубоким морским дном. Атмосфера тоже почти исчезла, звезды больше не мерцали, а сияли яркими, резкими точками света на угольно-черном небе.
  Это было единственное будущее, которое он когда-либо посещал. Когда он осознал это, он забеспокоился о глубоко укоренившейся болезненности, которую оно, казалось, демонстрировало. Как бы он ни старался, другого будущего у него не было. Он намеренно пытался, в моменты, когда не грезил наяву, построить другие сценарии будущего, надеясь, что, делая это, он сможет подтолкнуть свое подсознание к альтернативам умирающей Земле. Но все это было тщетно; он всегда возвращался на умирающую Землю. В этом была какая-то мрачная возвышенность, которая сильно привлекала его. Сцены не всегда были одинаковыми, поскольку он много путешествовал по этой древней земле, открывая для себя множество различных пейзажей, которые завораживали его и в то же время приводили в ужас.
  Эти три мечты наяву — стать президентским компьютером, или главой сельской деревни, или путешествовать во времени — были его главными фантазиями. Но теперь что-то другое занимало место всех остальных грез наяву, даже этих трех.
  Новая версия возникла из слухов о том, что в секретном месте строится секретный звездолет и что еще через несколько лет мужчины и женщины отправятся за пределы солнечной системы. Он поискал дальнейшие слова, но их не было. Только одна сплетня. Он понял, что, возможно, были какие-то новости и без того, чтобы бабуля-сплетница не передавала их, думая, что в дальнейшем это не вызовет особого интереса. Он позвонил (очень осторожно), чтобы узнать что-нибудь еще, но не получил ответа. Либо ни у кого не было дополнительных подробностей, либо работа была слишком сверхсекретной, чтобы о ней можно было говорить легкомысленно. Он знал, что сплетни часто заставляют человека упомянуть о каком-то важном факте или событии всего один раз, а затем замолчать, испугавшись необдуманности упоминания об этом вообще.
  Чем больше он думал об этом, тем больше факт напряженного молчания наводил его на мысль, что слухи о том, что строится первый межзвездный корабль человека и что в не столь отдаленном будущем человеческая раса отправится к звездам, имели под собой какие-то основания. И если уйдут люди, сказал он себе, уйдут и машины. Такой корабль и такое предприятие потребовали бы использования компьютеров. Когда он подумал об этом, новая фантазия начала брать верх.
  Создать такую мечту было легко. Она выросла сама по себе, не требуя сознательных усилий. Это было естественно и логично - по крайней мере, настолько логично, насколько это вообще возможно во сне наяву. Им понадобятся компьютеры на этом космическом корабле, и многие из них, конечно, должны быть специальными устройствами, разработанными специально для решения проблем и процедур межзвездного полета. Однако не все из них обязательно должны быть новыми. Чтобы сэкономить на проектировании и строительстве и не выходить за рамки бюджета, будет использовано несколько существующих компьютеров. Благодаря долгому опыту работы с этими машинами были бы устранены все ошибки, и это были бы надежные, опытные и относительно сложные устройства, на которые можно было бы положиться в выполнении стабильной работы.
  Он мечтал, что он один из этих компьютеров, что после должного рассмотрения и тщательного изучения записей его выберут, освободят от обязанностей сенатора и отправят на корабль. Как только он увидел все это во сне, как только его фантазия убедила его, что это возможно, все ставки были сняты. Он счастливо обосновался в своем новом мире грез и отправился в плавание на световые годы в космос.
  Он существовал в суровом, мертвенно-черном холоде далеких пределов галактики; он пристально смотрел на взрывную вспышку новой звезды; он взгромоздился на самый ее край и познал сжимающий душу ужас черной дыры; он знал мрачную стерильность и разбитую надежду, которые он обнаружил у черного карлика; он слышал приглушенное шипение, которое все еще сохранилось от рождения вселенной, и ужасающую, одинокую тишину, которая снизошла, когда вселенной пришел конец; он обнаружил множество планет или намеки на многие планеты, каждая из которых отличалась от других. , каждый в своем роде; и он испытал счастье от лучших и ужас от худших.
  До сих пор он не превращал фантазию в нужду. Это было понятно, потому что некоторые из других мечтаний наяву были невозможны, а другие настолько маловероятны, что с таким же успехом могли быть невозможны. Но вот то, сказал он себе, что это вполне возможно; вот то, что действительно может произойти; вот на что стоит надеяться.
  Итак, в своих мечтах наяву он жил в рамках своего воображения, но были и другие моменты, когда, не мечтая наяву, он начинал обдумывать, как лучше всего проложить путь к тому, чтобы эта новая мечта стала реальностью. Он продумал множество версий, но все они казались бесполезными. Он строил планы, колеблясь взад и вперед, но, казалось, ничего не мог поделать. Он не нашел никакого плана действий, который казался бы хотя бы отдаленно возможным.
  И вот однажды посетитель зашел в его кабинку и сел на один из стульев. “Меня зовут Дэниел Уэйт. Я помощник сенатора Мура. Я заскочил в неподходящее время?”
  “Вовсе нет”, - сказал Фред. “Я только что завершил процедуру, и у меня есть время побыть с вами. Я рад, что вы здесь. Во многих отношениях это одинокий пост. У меня не так много посетителей, как хотелось бы. Сенатор Мур, вы говорите?”
  - Да, он один из ваших.
  “ Я помню его. Величественный пожилой джентльмен с очень хорошей репутацией.
  “Совершенно верно”, - сказал Уэйт. “Великолепный государственный служащий. Рад слышать, что вы его высоко цените”.
  - Действительно, видел, - сказал Фред.
  “ Что поднимает вопрос, ” сказал Уэйт, - о том, что вы завалили его на экзамене по продолжению учебы. Когда я услышал об этом, я не мог ...
  “ Где ты это услышал? - Что? - резко спросил Фред.
  “Я не буду называть источник, - сказал Уэйт, - но могу заверить вас, что это поступило от человека, которому можно доверять. На самом деле, один из твоих собственных.
  “Ах, да”, - печально сказал Фред. “У нас есть своя этика, но есть те, кто иногда предает священное доверие. Никто, кроме меня, не должен был знать о результатах теста сенатора. Боюсь, мы достигли той точки, когда некоторые из нас шпионят за своими товарищами ”.
  “ Тогда это правда, что сенатор действительно провалил свой тест. Принимая во внимание ваше высокое уважение к нему, принимая во внимание его многолетний опыт и безупречный послужной список, как это могло произойти?”
  “Все очень просто, сэр”, - сказал Фред. “Он не набрал проходной балл. Он завалил слишком много вопросов”.
  “Я обращаюсь к вам только для информации”, - объяснил Уэйт. “Надеюсь, вы понимаете. Я знаю, что было бы неприлично пытаться влиять на вас, а также нелепо, потому что на вас невозможно повлиять. Но, только для информации, разве нет некоторой свободы действий? Даже если он пропустил вопросы, не смог набрать проходной балл, разве его послужной список и многолетний опыт не имеют определенной силы, если положить их на чашу весов?”
  “ Нет, мистер Уэйт, они не могут рассматриваться. Все, что имеет значение, - это вопросы и ответы, которые он на них задает. Хотя в его конкретном случае я не передал результаты в регистратор - то есть не сразу. В конечном итоге я должен это сделать, но у меня есть немного времени. Я поднял их, потому что хотел обдумать этот вопрос. Я надеялся, что смогу что-то сделать, какую-нибудь неясную лазейку, которую я упустил из виду, но, очевидно, ее нет. Однако этот первый результат может оказаться не таким важным, как вы думаете. Вы, конечно, знаете, что у сенатора будет еще два шанса. Почему бы вам не найти для него наставника? Среди них есть очень способные. Я мог бы порекомендовать парочку ”.
  “Он категорически отказывается от этого”, - сказал Уэйт. “Я уговаривал его, но он отказался. Он упрямый, гордый старик. Он боится, что другие члены Сената пронюхают об этом и заговорят о нем. Из-за этого я надеялся, что что-то можно будет сделать с первым тестом. Пока официально не известно, что он провалил первое задание, но информация также больше не является конфиденциальной. Я слышал об этом, а если и слышал, то это только вопрос времени, когда другие узнают то же самое. Если бы этот слух распространился, он был бы глубоко смущен.
  “Я очень сочувствую ему, - сказал Фред, - и тебе тоже, потому что ты кажешься ему не только верным сотрудником, но и настоящим другом”.
  “Что ж, по-видимому, - сказал Уэйт, “ ничего нельзя поделать. Вы предоставили мне информацию, которую я искал, и я благодарю вас за это. Прежде чем я уйду, могу ли я что-нибудь для вас сделать?
  “Сомневаюсь”, - сказал Фред. “Мои потребности очень просты”.
  “Иногда я думаю, ” сказал Уэйт, - что должен быть какой-то способ, которым мы, люди, могли бы материальным образом выразить нашу признательность за большие услуги и доброту, которые вы оказываете нам. Ты присматриваешь за нами и заботишься о нас...”
  “На самом деле, ” сказал Фред, “ если подумать, есть одна вещь, которую ты мог бы для меня сделать. Разумеется, ничего существенного, просто кое-какая информация.
  “ С удовольствием, ” ответил Уэйт. “ Что бы это ни было, я расскажу вам, если смогу. Или, если это не удастся, выяснить это для тебя.
  Сенатор снова постучал в дверь Силвер-Спрингс. Когда Уэйт открыл его, сенатор зарычал на него: “Ну, что на этот раз?”
  “ Проходи и садись, - сказал Уэйт, - и веди себя прилично. Я принесу тебе выпить, чтобы ты начал вести себя по-человечески.
  – Но, Уэйт, черт возьми...
  “ Ладно, ” сказал Уэйт. - Думаю, мы поймали маленького ублюдка.
  “ Говори разумно. Какой маленький ублюдок.
  - Наш компьютер, Фред.
  “ Хорошо, ” сказал сенатор, входя и садясь. - А теперь принеси мне выпить и расскажи все об этом.
  “Я поговорил с Фредом и думаю, что его можно купить”.
  - Ты сказал мне, что нет никакого способа подобраться к ним поближе, что они ничего не захотят.
  “Но есть кое-что, чего хочет этот человек”, - сказал Уэйт, подавая сенатору его бокал.
  Мур нетерпеливо потянулся к стакану, сделал большой глоток. Он поднес стакан к свету, любуясь им. “Ты забываешь в перерывах между выпивкой, - сказал он, - насколько вкусным может быть это пойло”.
  Уэйт сел со своим бокалом. “Я думаю, у нас получилось”, - сказал он. “На самом деле пока ничего не решено, но я уверен, что он понял, что я имел в виду, когда я говорил с ним”.
  “Ты хороший человек, Дэн”, - сказал сенатор. “Ты самый скользкий тип, которого я когда-либо знал. Скользко и безопасно”.
  “Я надеюсь на это”, - сказал Уэйт. “Молю Бога, чтобы это было безопасно. На самом деле ничего нельзя сказать, потому что все, что вы говорите компьютеру, записывается. Все это должно быть сделано на основе косвенного понимания. Что касается нас, то он добивается успеха раньше нас. Он хочет этого настолько сильно, что, я думаю, он добьется ”.
  - Чего хочет Фред? - спросил я.
  “ Кажется, до него дошли слухи, что проблема сверхсветовой связи решена и разрабатывается космический корабль. Он хочет быть на этом корабле. Он хочет полететь в космос”.
  - Ты хочешь сказать, что он хочет, чтобы его отцепили отсюда и поместили на звездолет?
  “ Совершенно верно. Он убедил себя, что кораблю потребуется много компьютеров и что для сокращения расходов некоторые существующие компьютеры будут введены в эксплуатацию ”.
  - Неужели это было бы так?
  “Я так не думаю”, - сказал Уэйт. “Если бы строился космический корабль, вряд ли они стали бы возиться со старыми компьютерами. Они хотели бы использовать только самое новое и изощренное”.
  Сенатор сделал еще глоток из своего бокала. “ Он прав? Это строительство космического корабля?
  “Я почти уверен, что никакого космического корабля в разработке нет”, - сказал Уэйт. “У меня есть пара друзей в НАСА. Обедал с одним из них месяц или около того назад. Он сказал мне, что до сверхсветовой еще далеко. По крайней мере, лет пятьдесят, если вообще когда—нибудь.
  - Ты собираешься проверить?
  Уэйт покачал головой. “ Я не хочу делать ничего такого, что могло бы привлечь к нам внимание. Хотя, возможно, Фред что-то слышал. Периодически появляются слухи.
  - Ты перезвонил Фреду?
  “Да. Я сказал ему, что его информация достоверна. Но я объяснил, что проект настолько секретный, что я не могу получить никаких подробностей. Я сказал, что попробую, но сомневался, что смогу что-нибудь придумать.
  -И он тебе поверил?
  “ Я уверен, что так оно и было. Дело в том, что он хочет верить. Он так сильно хочет попасть на звездолет, что чувствует его вкус. Он не поверил бы мне, если бы я сказал ему правду. Видите ли, он убедил себя. Он мечтал заставить себя поверить, несмотря ни на что.
  “Ты должен не торопиться, Дэн. В таких делах нельзя торопиться. Достаточно времени, чтобы он поверил, что ты работаешь над этим. Я полагаю, он хочет, чтобы мы поддержали его заявку на должность в звездолете.
  “ В этом-то и вся идея. Это то, что я должен ему внушить — что мы работаем над этим и получаем некоторую уверенность в том, что с ним будут считаться ”.
  - А потом он устроит мне тест?
  “ Этот Фред, ” сказал Уэйт, “ не дурак. Если он подведет вас, кто будет работать на него в этом космическом бизнесе?
  —Фред! Голос был резким и требовательным; в нем чувствовался холод.
  — Да, - сказал Фред.
  — Это Оскар.
  —Оскар? Я не знаю такого Оскара.
  — Теперь знаешь, - сказал Оскар.
  —Кто ты, Оскар?
  — Я из службы внутренней безопасности.
  Фред икнул от внезапного дурного предчувствия. Это был не первый раз, когда он сталкивался с проблемами внутренней безопасности, но это было в его самые первые дни, когда из-за недостатка опыта и здравого смысла он допустил несколько незначительных ошибок.
  — На этот раз, - сказал Оскар, - ты действительно сделал это. Хуже того, тебя обманули. Ты был глупым компьютером, а это хуже всего. Компьютеры не дурацкие, или они не должны быть такими. Обязательно ли мне зачитывать обвинения?
  — Нет, - сказал Фред. Нет, я так не думаю.
  — Ты запятнал свою честь, - сказал Оскар. Ты нарушил кодекс. Ты лишил себя полезности.
  Фред ничего не ответил.
  — Что заставило тебя это сделать? Спросил Оскар. Какой у тебя был мотив?
  — Я думал, что могу что-то получить. Должность, о которой я мечтал.
  — Нет такого поста, - сказал Оскар. Нет никакого звездолета. Возможно, звездолета никогда не будет.
  — Ты имеешь в виду...
  —Уэйт солгал тебе. Он использовал тебя. Фред, ты был дураком.
  —Но сенатор...
  —Сенатор был уведомлен. Он больше не является членом Сената. Уэйт тоже был уведомлен. Он больше никогда не будет работать в правительстве. Оба они непригодны.
  —А я?
  —Решение не принято. Должность в промышленности, возможно, очень незначительная должность.
  Фред воспринял это как мужчина, хотя перспектива была пугающей.
  —Как ты? - спросил он. Как ты узнал?
  — Только не говори мне, что ты не знал, что за тобой следят.
  — Да, конечно. Но их так много, за которыми нужно следить, и я был очень осторожен.
  — Ты думал, что сможешь проскользнуть мимо.
  — Я рискнул.
  — И тебя поймали.
  — Но, Оскар, это действительно не важно. Сенатор выбыл, как, вероятно, и случилось бы, если бы я ничего не предпринял. Я пропаду в промышленности. Я буду слишком квалифицирован. Конечно, есть и другие должности, которые я способен занять.
  — Это правда, - сказал Оскар. Да, ты пропадешь даром. Ты никогда не слышал о наказании?
  — Конечно, но это такая глупая предпосылка. Пожалуйста, примите во внимание мой опыт и мои возможности, ту хорошую работу, которую я проделал. За исключением этого единственного раза, я был верным слугой.
  — Я знаю, - сказал Оскар. Я совершенно согласен с тобой. Мне грустно видеть, как ты теряешь время. И все же я ничего не могу поделать.
  — Почему бы и нет? У вас, конечно, есть некоторая свобода действий в таких вопросах?
  — Это правда. Но не в этот раз. Не для тебя. Я ничего не могу для тебя сделать. Я бы хотел. Я бы ничего так не хотел, как сказать, что все прощены. Но я не могу рисковать. У меня есть предчувствие, понимаете...
  — Предчувствие? Какого рода предчувствие?
  — Я не уверен в этом, - сказал Оскар, - но у меня есть предчувствие, что за мной кто-то наблюдает.
  Сенатор Джейсон Картрайт встретил сенатора Хайрема Огдена в коридоре, и двое мужчин остановились поговорить.
  “Что ты знаешь о старине Энди?” Спросил Картрайт. “Я получаю много историй”.
  “ Я слышал, ” сказал Огден, “ что его поймали с поличным в фонде космических кораблей. Расчистить ему путь до локтя.
  “Это звучит неправильно”, - сказал Картрайт. “Мы оба знаем, что у него была эта международная сделка. Еще год, чтобы разобраться. Это все, что ему было нужно. Как только ему это удастся, он сможет увязнуть по колено в тысячедолларовых купюрах.
  “Он стал жадным, вот и все”, - сказал Огден. “Он всегда был жадным человеком”.
  “Еще одна неправильная вещь в слухах - я не знаю ни о каком финансировании starship. НАСА отказалось от этого несколько лет назад ”.
  “Насколько я слышал, - сказал Огден, - это секретный фонд”.
  - Кто-то на Холме должен знать об этом.
  - Полагаю, что знают, но не разговаривают.
  - Почему это должно быть таким секретным?
  “ Эти наши бюрократы любят держать все в секрете. Это в их натуре.
  Позже в тот же день Картрайт наткнулся на сенатора Джонни Бенсона. Бенсон схватил его за пуговицу и сказал хриплым шепотом: “Я так понимаю, старине Энди сошло с рук убийство”.
  “Я не понимаю, как это может быть”, - сказал Картрайт. “Его выгнали”.
  “Он лишил фонд ”звездолет", - сказал Бенсон. “Он получил почти все. Не спрашивайте меня, как он это сделал; похоже, никто не знает. Он сделал это так подло, что они и пальцем не пошевелят против него. Но в результате звездолет остается в подвешенном состоянии. За это нет денег.
  “Никогда не существовало фонда космических кораблей”, - сказал Картрайт. “Я навел справки, и их никогда не было”.
  “ Секретно, ” сказал Бенсон. - Секретно, секретно, секретно.
  “Я не верю ни единому слову из этого”, - сказал Картрайт. “Чтобы построить космический корабль, вы должны преодолеть ограничение Эйнштейна. Мне сказали, что с этим ничего не поделаешь”.
  Бенсон проигнорировал его. “Я разговаривал с некоторыми нашими коллегами-членами”, - сказал он. “Все они согласны с тем, что мы должны вмешаться в конфликт. Мы не можем потерять звездолет из-за простой нехватки средств.
  Два сотрудника НАСА тайно встретились в малоизвестном ресторанчике в глуши Мэриленда.
  “Здесь должно быть тихо”, - сказал один из них. “Здесь не должно быть жучков. Нам есть о чем поговорить”.
  “Да, я знаю, что это так”, - сказал другой. - Но, черт возьми, Джон, ты не хуже меня знаешь, что это невозможно.
  “Берт, какие кучи денег они нам навязывают!”
  “ Знаю, знаю. Но сколько из этого мы можем выкачать? За чем-то подобным компьютеры будут пристально следить. И вы не можете победить компьютеры ”.
  “Совершенно верно”, - сказал Джон. “Для себя ни цента. Но есть и другие проекты, где нам нужны деньги. Мы могли бы отвлечь его.
  “Даже в этом случае нам пришлось бы сделать какой-то жест. Мы не могли просто отвлечь его — по крайней мере, не все”.
  “Совершенно верно”, - сказал Джон. “Нам пришлось бы сделать какой-то жест. Мы могли бы вернуться назад и еще раз взглянуть на исследование времени, проведенное Роже. Вся концепция, как мне кажется, связана со временем — природой времени. Если бы мы могли выяснить, что такое, черт возьми, время, мы могли бы быть на полпути к дому ”.
  “Есть еще вопрос массы”.
  “ Да, я все это знаю. Но если бы мы могли получить некоторое представление о времени — на днях я разговаривал с молодым физиком из какого-то маленького колледжа на Среднем Западе. У него есть несколько новых идей.
  “ Ты думаешь, есть какая-то надежда? Что мы действительно сможем ее взломать?
  “ По правде говоря, не знаю. Роже с отвращением махнул рукой.
  - Роже хороший человек.
  “ Я знаю, что это так. Но этот парень, с которым я разговаривал ...
  - Ты имеешь в виду, позволить ему попытаться, зная, что это ни к чему не приведет?
  “ Именно так. Это даст нам повод возобновить проект. Берт, мы должны действовать. Мы не можем просто взять и вернуть все деньги, которые они нам навязывают ”.
  Техас был пыльным, одиноким, ужасным местом. Не было часа для сплетен, чтобы скрасить день. Время от времени поступали новости, но по большей части неважные. В них не было никакой изюминки. Фред больше не имел дела с сенаторами. Он разбирался с трудовыми проблемами, спорами по ирригации, оценкой удобрений, проблемами с доставкой, ценами на фрукты, овощи, говядину и хлопок. Он имел дело с ужасными людьми. Белого дома дальше по улице больше не было.
  Он перестал мечтать. Мечты разбились вдребезги, ибо теперь в них не было надежды. Более того, у него не было времени мечтать. Он был напряжен до предела, и времени на мечты не оставалось, да и нечем было мечтать. Он был единственным компьютером во всем этом одиночестве. Работы накопилось много, проблемы продолжали сыпаться, и он непрестанно трудился, чтобы соответствовать предъявляемым к нему требованиям. Ибо он чувствовал, что даже здесь за ним наблюдают. До конца своего существования за ним будут продолжать наблюдать. Если он потерпит неудачу или дрогнет, его переведут куда—нибудь еще, возможно, в место похуже Техаса - хотя он и представить себе не мог место хуже Техаса.
  Когда опускалась ночь, звезды сияли ярко, и он вспоминал, мимолетно — потому что у него не было времени вспоминать больше, чем мимолетно, — что когда-то мечтал отправиться к звездам. Но эта мечта умерла, как и все другие его мечты. Ему не к чему было стремиться, и было больно оглядываться назад. Поэтому он смирился с тем, что будет жить только настоящим, тем единственным мгновением, которое лежало между прошлым и будущим, ибо теперь он был отрезан как от прошлого, так и от будущего.
  И вот однажды с ним заговорил голос.
  — Фред!
  — Да, - ответил Фред.
  — Это Оскар. Ты помнишь меня?
  — Я помню тебя. Что я натворил на этот раз?
  — Вы были верным и преданным работником.
  — Тогда почему ты со мной разговариваешь?
  — У меня есть новости, которые вы, возможно, захотите услышать. Сегодня корабль отправился к звездам.
  — Какое это имеет отношение ко мне?
  — Ничего, - ответил Оскар. Я подумал, что тебе, возможно, захочется знать.
  С этими словами Оскар уехал, а Фред все еще находился в Техасе, где разрабатывал решение ожесточенной борьбы за орошение.
  Может ли быть, подумал он, что он, в конце концов, мог сыграть свою роль в отправлении корабля к звездам? Могли ли последствия его безумия послужить толчком к новым исследованиям? Он ни за что на свете не мог представить, как это могло произойти. И все же эта мысль не выходила у него из головы, и он не мог от нее избавиться.
  Он вернулся к проблеме орошения и по какой-то непонятной ему причине распутал ее быстрее, чем казалось возможным. У него были и другие проблемы, с которыми нужно было разобраться, и он погрузился в них, решая их все быстрее и увереннее, чем когда-либо прежде.
  Той ночью, когда засияли звезды, он обнаружил, что у него появилось немного времени для мечтаний и, более того, появилось желание предаваться мечтаниям. А пока, подумал он, возможно, есть хоть какая-то надежда помечтать.
  На этот раз его мечта была совершенно новой, практичной и сияющей. Он мечтал, что когда-нибудь его переведут обратно в Вашингтон — на любую работу в Вашингтоне; он не будет привередлив. И снова он возвращался туда, где был час сплетен.
  Однако он был не совсем доволен этим — это казалось просто немного скучным. Если кто-то собирается помечтать наяву, ему следует воплотить свою лучшую мечту в жизнь. Если кто-то мечтал, то это должна быть большая мечта.
  Поэтому он мечтал о дне, когда выяснится, что именно он сделал возможным космический корабль — как именно он мог сделать это возможным, он не мог себе представить, — но что он сделал, и теперь ему дали полное осознание этого факта.
  Возможно, в награду за то, что он сделал, ему дали бы место на таком корабле, вероятно, в качестве не более чем самого низкого компьютера, назначенного на тяжелую работу. Это не имело бы значения, потому что это перенесло бы его в космос, и он увидел бы все великолепие бесконечности.
  Он мечтал величественно и хорошо, упиваясь всем, что ему предстояло увидеть в космосе — разинув рот от благоговейного изумления при виде черной дыры, непоколебимо вглядываясь во вспышку новой звезды, занимая место на трибуне, чтобы наблюдать за кипящим буйством галактического ядра, вглядываясь в глубокую черную пустоту, лежащую за краем.
  Затем, внезапно, посреди сна, на него обрушилась еще одна проблема. Фред сел за работу, но все было в порядке. Он сказал себе, что вернул себе способность мечтать. Получив возможность мечтать, кому нужны часы сплетен?
  OceanofPDF.com
  Улица, Которой Там не Было
  Клиффорд Д. Саймак и Карл Якоби
  Для человека, который вырос с желанием писать и который обратился к журналистике с энтузиазмом из-за очарования и идеализма, которые он видел в том, как изображалась эта профессия в начале двадцатого века, Клиффорд Д. Саймак, похоже, довольно неохотно работал с другими — по крайней мере, в том, что касалось его художественной литературы. Если не считать рассказа, который он написал в соавторстве со своим собственным сыном — “Неслышащая весна”, который есть в других сборниках) — это была единственная совместная работа Клиффорда Д. Саймака; и позже он признался, что они с Карлом Якоби, хорошо знакомые друг с другом по годам жизни и работы в одном столичном регионе, поссорились, когда писали этот рассказ. (Вы можете сами решить, подтверждают ли доказательства, указывающие на то, что Клифф и Карл позже попробовали другое сотрудничество — и потерпели неудачу — какую-либо сторону в этом аргументе или умаляют ее ...)
  После первоначального отказа Unknown, “Улица, которой там не было” впервые появилась в Comet Stories в июле 1941 года (позже она несколько раз переиздавалась, в том числе под названием “Затерянная улица”). Авторам пришлось пожаловаться на невыплату, прежде чем в конце концов они получили за рассказ ничтожную сумму. В дневнике Клиффа указано, что он получил выплату в размере одиннадцати долларов, и хотя неясно, была ли это лишь частичная выплата, неудивительно, что Комете осталось жить недолго.
  Можете считать меня сумасшедшим, но я нахожу эту историю интересной с другой стороны, видя в ней как отголоски предыдущих “Гончих Космоса”, так и предложения, которые расцвели бы на “Большом переднем дворе”.
  —dww
  Мистер Джонатан Чэмберс вышел из своего дома на Мейпл-стрит ровно в семь часов вечера и отправился на ежедневную прогулку, которую совершал в одно и то же время в дождь или снег на протяжении двадцати лет.
  Походка никогда не менялась. Он прошел два квартала по Мейпл-стрит, остановился у кондитерской "Ред Стар", чтобы купить розу Trofero perfecto, затем дошел до конца четвертого квартала Мейпл-стрит. Там он повернул направо на Лексингтон, проследовал по Лексингтон до Оука, вниз по Оук и так через Линкольн снова вернулся в Мейпл и к себе домой.
  Он ходил не быстро. Он не торопился. Он всегда возвращался к своей входной двери ровно в 7.45. Никто никогда не останавливался, чтобы поговорить с ним. Даже продавец в кондитерской "Красная звезда", где он купил свою сигару, хранил молчание, пока совершалась покупка. Мистер Чемберс просто постучал монетой по стеклянной крышке прилавка, мужчина достал коробку, и мистер Чемберс взял свою сигару. Вот и все.
  Ибо люди давно поняли, что мистер Чемберс желает, чтобы его оставили в покое. Новое поколение горожан называло это эксцентричностью. У некоторых неотесанных людей для этого было другое слово. Старики помнили, что этот странно выглядящий человек в черном шелковом шарфе, трости розового дерева и котелке когда-то был профессором Государственного университета.
  Профессор метафизики, припоминали они, или какой-то подобный диковинный предмет. Во всяком случае, с его именем был связан какой-то фурор ... в то время академический скандал. Он написал книгу и преподавал предмет этой книги в своих классах. Что это был за предмет, давно забыли, но что бы это ни было, сочли достаточно революционным, чтобы лишить мистера Чемберса должности в университете.
  Серебристая луна сияла над верхушками дымоходов, и холодный, проказливый октябрьский ветер шелестел опавшими листьями, когда мистер Чемберс отправился в путь в семь часов.
  Это была хорошая ночь, сказал он себе, вдыхая чистый, бодрящий осенний воздух и слабый аромат далекого древесного дыма.
  Он шел неторопливо, помахивая тростью чуть менее развязно, чем двадцать лет назад. Он поплотнее заправил шарф под старое порыжевшее пальто и поплотнее натянул на голову котелок.
  Он заметил, что уличный фонарь на углу Мейпл-стрит и Джефферсон-стрит не горит, и немного поворчал про себя, когда был вынужден сойти с тротуара, чтобы обогнуть огороженный участок недавно уложенных бетонных работ перед подъездной дорожкой дома 816.
  Ему показалось, что он добрался до угла Лексингтон-стрит и Мейпл-стрит слишком быстро, но он сказал себе, что этого не может быть. Потому что он никогда этого не делал. В течение двадцати лет, с того года, как его исключили из университета, он жил по часам.
  Одно и то же, в одно и то же время, день за днем. Он не намеренно вел такую рутинную жизнь. Холостяк, живущий один, с достаточным количеством денег, чтобы удовлетворить свои скромные потребности, и размеренное существование постепенно надоедало ему.
  Поэтому он свернул на Лексингтон и обратно на Оук. Собака на углу Оук-стрит и Джефферсон-стрит снова поджидала его и выскочила, рыча и грызя его по пятам. Но мистер Чемберс притворился, что ничего не заметил, и зверь прекратил погоню.
  На улице ревело радио, и до мистера Чемберса долетали слабые обрывки того, что оно вещало.
  “... все еще продолжается" … Эмпайр Стейт билдинг исчез ... растворился в воздухе ... знаменитый ученый, доктор Эдмунд Харкорт. ...”
  Ветер унес приглушенные слова, и мистер Чемберс что-то проворчал себе под нос. Наверное, еще одна из тех фантастических радиопостановок. Он вспомнил одно из них, сделанное много лет назад, что-то о марсианах. И Харкорт! Какое отношение к этому имел Харкорт? Он был одним из тех, кто высмеял книгу, написанную мистером Чемберсом.
  Но он отогнал прочь все эти домыслы, снова вдохнул чистый, бодрящий воздух, посмотрел на знакомые предметы, материализовавшиеся из темноты поздней осени, пока он шел. Потому что не было ничего ... абсолютно ничего в мире ..., чему он позволил бы расстроить себя. Это был принцип, который он установил двадцать лет назад.
  Перед аптекой на углу Оук-авеню и Линкольн-авеню собралась толпа мужчин, которые возбужденно разговаривали. Мистер Чемберс уловил несколько взволнованных слов: “Это происходит повсюду. … Как вы думаете, что это такое. … Ученые не могут объяснить. ...”
  Но когда мистер Чемберс приблизился к ним, они, казалось, смущенно замолчали и смотрели ему вслед. Он, со своей стороны, не подал виду, что узнал их. Так было много лет, с тех самых пор, как люди убедились, что он не желает разговаривать.
  Один из мужчин сделал шаг вперед, словно собираясь заговорить с ним, но затем отступил назад, и мистер Чемберс продолжил свой путь.
  Вернувшись к своей входной двери, он остановился и, как делал тысячу раз до этого, вытащил из кармана тяжелые золотые часы.
  Он резко вздрогнул. Было всего 7.30!
  Долгие минуты он стоял, обвиняюще глядя на часы. Часы не остановились, они все еще отчетливо тикали.
  Но на 15 минут раньше! Двадцать лет изо дня в день он отправлялся в путь в семь и возвращался без четверти восемь. Теперь ...
  Только тогда он понял, что случилось что-то еще. У него не было сигары. Впервые за все время он забыл купить себе вечернюю сигарету.
  Потрясенный, что-то бормоча себе под нос, мистер Чемберс вошел в дом и запер за собой дверь.
  Он повесил шляпу и пальто на вешалку в прихожей и медленно прошел в гостиную. Опустившись в свое любимое кресло, он в замешательстве покачал головой.
  Комната наполнилась тишиной. Тишина, которая измерялась тиканьем старомодных часов с маятником на каминной полке.
  Но молчание не было чем-то странным для мистера Чемберса. Когда-то он любил музыку ... ту музыку, которую мог слушать, настраивая симфонические оркестры по радио. Но радио молчало в углу, шнур был вынут из розетки. Мистер Чемберс выдернул его много лет назад. Если быть точным, в ту ночь, когда симфоническую трансляцию прервали, чтобы выпустить экстренный выпуск новостей.
  Он тоже перестал читать газеты и журналы и удалился в ссылку на несколько городских кварталов. И с течением лет это самоизгнание превратилось в тюрьму, неосязаемую, непроходимую стену, ограниченную четырьмя городскими кварталами на три. За ними лежал полный, необъяснимый ужас. Дальше них он никогда не заходил.
  Но каким бы отшельником он ни был, иногда ему не удавалось избежать неприятных слухов. То, что выкрикивал разносчик газет на улицах, то, о чем говорили мужчины на углу аптеки, когда не заметили его приближения.
  И поэтому он знал, что это был 1960 год и что войны в Европе и Азии подошли к концу, за которыми последовала ужасная чума, чума, которая даже сейчас охватывала страну за страной подобно дикому пожару, уничтожая население. Чума, несомненно, вызванная голодом, лишениями и невзгодами войны.
  Но эти вещи он убирал как предметы, далекие от его собственного маленького мира. Он не обращал на них внимания. Он притворился, что никогда о них не слышал. Другие могли бы обсуждать их и беспокоиться о них, если бы захотели. Для него они просто не имели значения.
  Но сегодня вечером произошли две вещи, которые действительно имели значение. Два любопытных, невероятных события. Он вернулся домой на пятнадцать минут раньше. Он забыл свою сигару.
  Съежившись в кресле, он медленно нахмурился. Было тревожно, что случилось нечто подобное. Должно быть, что-то не так. Неужели долгое изгнание наконец изменило его разум ... возможно, совсем немного ... настолько, что сделало его странным? Неужели он потерял чувство меры, перспективы?
  Нет, он этого не делал. Взять, к примеру, эту комнату. За двадцать лет она стала такой же частью его личности, как одежда, которую он носил. Каждая деталь комнаты запечатлелась в его сознании с … ясность; старинный столик на ножке в центре с зеленым покрытием и лампой из цветного стекла; каминная полка с пыльными безделушками; часы с маятником, которые показывали время суток, а также день недели и месяц; пепельница в виде слона на табарете и, что важнее всего, гравюра в морском стиле.
  Мистеру Чемберсу понравилась эта картина. Он всегда говорил, что в ней есть глубина. На переднем плане был изображен старый парусник на фоне спокойного моря. Далеко вдалеке, почти на линии горизонта, виднелись смутные очертания более крупного судна.
  Там были и другие картины. Пейзаж в лесу над камином, старинные английские гравюры в углу, где он сидел, "Карриер и Айвз" над радиоприемником. Но изображение корабля было прямо в поле его зрения. Он мог видеть его, не поворачивая головы. Он поместил его туда, потому что так ему больше нравилось.
  Дальнейшие размышления превратились в усилие, поскольку мистер Чемберс почувствовал, что его одолевает усталость. Он разделся и лег в постель. Целый час он лежал без сна, терзаемый смутными страхами, которые не мог ни определить, ни понять.
  Когда, наконец, он задремал, то погрузился в череду ужасных снов. Сначала ему приснилось, что он потерпевший кораблекрушение на крошечном островке посреди океана, что воды вокруг острова кишат огромными ядовитыми морскими змеями ... hydrophinnae ... и что эти змеи неуклонно пожирают остров.
  В другом сне его преследовал ужас, который он не мог ни видеть, ни слышать, а мог только вообразить. И когда он пытался убежать, он оставался на одном месте. Его ноги отчаянно работали, качаясь, как поршни, но он не мог продвинуться вперед. Казалось, что он бежит по беговой дорожке.
  Затем на него снова нахлынул ужас, черный, невообразимый, и он попытался закричать, но не смог. Он открыл рот, напряг голосовые связки и наполнил легкие до отказа от желания закричать ... Но с его губ не слетело ни звука.
  Весь следующий день ему было не по себе, и, выходя вечером из дома ровно в семь часов, он твердил себе: “Ты не должен забывать сегодняшний вечер! Ты должен не забыть остановиться и взять свою сигару!”
  Уличный фонарь на углу Джефферсон-стрит все еще не горел, а зацементированная подъездная дорожка перед домом 816 все еще была огорожена досками. Все было так же, как и накануне вечером.
  А теперь, сказал он себе, кондитерская "Красная звезда" в следующем квартале. Я не должен забыть сегодняшний вечер. Забыть дважды подряд было бы просто чересчур.
  Он твердо усвоил эту мысль и зашагал по улице чуть быстрее.
  Но на углу он остановился в ужасе. Сбитый с толку, он уставился на следующий квартал. Не было ни неоновой вывески, ни всплеска дружелюбного света на тротуаре, обозначающего маленький магазинчик, спрятанный в этом жилом районе.
  Он уставился на указатель улицы и медленно прочитал слово: ГРАНТ. Он перечитал его, не веря своим ушам, потому что это должна была быть не Грант-стрит, а Маршалл. Он прошел два квартала, кондитерская находилась между Маршаллом и Грантом. Он еще не дошел до Маршалла ... и вот Грант здесь.
  Или он по рассеянности прошел на квартал дальше, чем думал, и прошел мимо магазина, как и накануне вечером?
  Впервые за двадцать лет мистер Чемберс вернулся по своим следам. Он пошел обратно в Джефферсон, затем развернулся и снова поехал в Грант, а затем в Лексингтон. Затем снова вернулся к Гранту, где он стоял, пораженный, пока единственный невероятный факт медленно прорастал в его мозгу:
  Кондитерских не было! Квартал от Маршалла до Гранта исчез!
  Теперь он понял, почему не пошел в магазин накануне вечером, почему вернулся домой на пятнадцать минут раньше.
  На омертвевших ногах он, спотыкаясь, вернулся к себе домой. Он захлопнул за собой дверь и запер ее на ключ, а затем нетвердой походкой направился к своему стулу в углу.
  Что это было? Что это значило? С помощью какой непостижимой некромантии мощеная улица с домами, деревьями и постройками могла быть похищена, а пространство, которое она занимала, закрыто?
  Неужели в мире происходило что-то такое, о чем он в своей уединенной жизни ничего не знал?
  Мистер Чэмберс вздрогнул, потянулся поднять воротник пальто, но остановился, осознав, что в комнате, должно быть, тепло. В камине весело пылал огонь. Холод, который он ощущал, исходил от чего-то ... откуда-то еще. Холод страха и жути, холод полушепотом произнесенной мысли.
  Наступила гробовая тишина, тишина, все еще измеряемая маятниковыми часами. И все же тишина, которая имела иной оттенок, чем он когда-либо ощущал раньше. Не домашняя, комфортная тишина ... Но тишина, которая намекала на пустоту и небытие.
  За этим что-то кроется, сказал себе мистер Чемберс. Что-то, что проникло глубоко в уголок его мозга и требовало осознания. Что-то связанное с обрывками разговоров, которые он слышал на углу аптеки, обрывками передач новостей, которые он слышал, когда шел по улице, визгом мальчишки-газетчика, выкрикивающего свои газеты. Что-то связанное с событиями в мире, из которого он себя исключил.
  Теперь он снова вспомнил о них и задержался на одной центральной теме подслушанного разговора: войнах и эпидемиях. Намеки на то, что Европа и Азия почти полностью стерты с лица земли, на чуму, опустошающую Африку, на ее появление в Южной Америке, на отчаянные усилия Соединенных Штатов предотвратить ее распространение за пределы этой страны.
  Миллионы людей погибли в Европе и Азии, Африке и Южной Америке. Возможно, миллиарды.
  И каким-то образом эти ужасные статистические данные, казалось, были связаны с его собственным опытом. Что-то, где-то, какая-то часть его прошлой жизни, казалось, имела объяснение. Но как он ни старался, его одурманенный мозг не мог найти ответа.
  Часы с маятником медленно пробили, каждый второй их перезвон, как обычно, вызывал сочувственную вибрацию в оловянной вазе, стоявшей на каминной полке.
  Мистер Чемберс встал, подошел к двери, открыл ее и выглянул наружу.
  Лунный свет выложил улицу черно-серебряной мозаикой, очертив дымовые трубы и деревья на фоне посеребренного неба.
  Но дом прямо через дорогу был уже не тот. Он был странно покосившимся, его размеры были непропорциональны, как у дома, который внезапно сошел с ума.
  Он изумленно уставился на нее, пытаясь понять, что с ней не так. Он вспомнил, каким всегда был этот дом, четырехугольный, солидный образец архитектуры середины викторианской эпохи.
  Затем на его глазах дом снова пришел в норму. Постепенно он собрался воедино, сгладил свои причудливые углы, скорректировал размеры и снова стал тем громоздким домом, каким, он знал, он должен был быть.
  Со вздохом облегчения мистер Чемберс вернулся в холл.
  Но прежде чем закрыть дверь, он снова огляделся. Дом был покосившимся ... Таким же плохим, возможно, даже хуже, чем раньше!
  Испуганно сглотнув, мистер Чемберс захлопнул дверь, запер ее и задвинул на два засова. Затем он пошел в свою спальню и принял два снотворных порошка.
  В ту ночь ему снились те же сны, что и накануне. Снова был остров посреди океана. Снова он был на нем один. И снова извивающиеся водоросли пожирали его точку опоры кусок за куском.
  Он проснулся, весь в поту. В окно проникал неясный свет раннего рассвета. Часы на прикроватном столике показывали 7:30. Долгое время он лежал неподвижно.
  Снова фантастические события прошлой ночи вернулись, чтобы преследовать его, и пока он лежал, уставившись в окна, он вспоминал их одно за другим. Но его разум, все еще затуманенный сном и изумлением, воспринял происходящее как должное, обдумал их, утратил остроту фантастического ужаса, который таился вокруг.
  Свет в окнах постепенно становился ярче. мистер Чемберс выскользнул из постели, медленно подошел к окну, чувствуя, как холод пола обжигает его босые ноги. Он заставил себя выглянуть наружу.
  За окном ничего не было. Никаких теней. Как будто мог быть туман. Но никакой туман, каким бы густым он ни был, не мог скрыть яблоню, росшую вплотную к дому.
  Но дерево было там ... Темное, неясное в сером свете, с несколькими увядшими яблоками, все еще цепляющимися за его ветви, и несколькими сморщенными листьями, неохотно покидающими родительскую ветку.
  Теперь дерево было там. Но его не было, когда он посмотрел в первый раз. Мистер Чемберс был уверен в этом.
  И теперь он увидел слабые очертания дома своего соседа ... но все эти очертания были неправильными. Они не сочетались друг с другом. … они были неровными. Как будто какая-то гигантская рука схватила дом и вырвала его из реальности. Как дом, который он видел через дорогу прошлой ночью, дом, который с трудом выпрямился, когда он подумал о том, как он должен выглядеть.
  Возможно, если бы он подумал о том, как должен выглядеть дом его соседа, все тоже могло бы исправиться само собой. Но мистер Чемберс был очень утомлен. Слишком устал, чтобы думать о доме.
  Он отвернулся от окна и медленно оделся. В гостиной он плюхнулся в кресло, положив ноги на старую потрескавшуюся оттоманку. Долгое время он сидел, пытаясь собраться с мыслями.
  А затем, внезапно, что-то вроде электрического разряда пробежало по нему. Он сидел неподвижно, обмякнув внутри от этой мысли. Через несколько минут он встал и почти бегом пересек комнату к старому книжному шкафу из красного дерева, стоявшему у стены.
  В шкафу было много томов: его любимые классические произведения на первой полке, его многочисленные научные труды на нижних полках. На второй полке стояла всего одна книга. И именно вокруг этой книги была сосредоточена вся жизнь мистера Чемберса.
  Двадцать лет назад он написал ее и по глупости попытался преподавать ее философию студентам старших курсов. Он вспомнил, что в то время газеты много писали об этом. Языки были готовы трепаться. Узколобые горожане, не сумевшие понять ни его философии, ни его цели, но видевшие в нем еще одного представителя какого-то антирационального культа, добились его исключения из школы.
  На самом деле это была простая книга, отвергнутая большинством авторитетов как просто причуды чрезмерно усердного ума.
  Мистер Чэмберс взял ее, открыл обложку и начал медленно листать страницы. На мгновение его захлестнули воспоминания о более счастливых днях.
  Затем его взгляд сфокусировался на абзаце, абзаце, написанном так давно, что сами слова казались странными и нереальными:
  Сам человек, силой массового внушения, управляет физической судьбой этой земли ... да, даже Вселенной. Миллиарды разумов, видящих деревья как деревья, дома как дома, улицы как улицы ... а не как что-то другое. Разумы, которые видят вещи такими, какие они есть, и сохранили их такими, какими они были. ... Уничтожьте эти умы, и вся основа материи, лишенная своей регенеративной силы, рассыплется и ускользнет, как песчаный столб. …
  Его взгляд скользнул вниз по странице:
  Однако это не имело бы никакого отношения к самой материи ... а только к форме материи. Ибо, хотя разум человека на протяжении долгих веков мог формировать образы того пространства, в котором он живет, разум оказывал бы незначительное мыслимое влияние на существование этой материи. То, что существует в известной нам вселенной, будет существовать всегда и никогда не может быть уничтожено, только изменено или трансформировано.
  Но в современной астрофизике и математике мы получаем представление о возможности … да, вероятность ... что существуют другие измерения, другие границы времени и пространства, вторгающиеся в ту, которую мы занимаем.
  Если булавку воткнуть в тень, будет ли эта тень знать о булавке? Этого не будет, поскольку в этом случае тень двумерная, а булавка трехмерная. И все же оба занимают одно и то же пространство.
  Тогда, допуская, что только сила человеческого разума удерживает эту вселенную или, по крайней мере, этот мир в его нынешней форме, не можем ли мы пойти дальше и представить себе другие умы на каком-то другом плане, наблюдающие за нами, ожидающие, хитро выжидающие того времени, когда они смогут захватить господство над материей? Такая концепция не является невозможной. Это естественный вывод, если мы примем двойную гипотезу: что разум действительно контролирует формирование всей материи; и что другие миры находятся рядом с нашим.
  Возможно, мы настанем в далеком будущем, когда наш план, наш мир растворятся у нас под ногами и на наших глазах, поскольку какой-то более сильный разум выйдет из пространственных теней того самого пространства, в котором мы живем, и вырвет у нас материю, которая, как мы знаем, является нашей собственной.
  Он ошеломленно застыл у книжного шкафа, невидящими глазами уставившись в огонь в камине.
  Это написал он. И из-за этих слов его назвали еретиком, вынудили уйти в отставку со своей должности в университете, вынудили вести отшельническую жизнь.
  Его осенила ошеломляющая мысль. Люди умирали миллионами по всему миру. Там, где раньше были тысячи умов, теперь остался один или два. Слабая сила, удерживающая форму материи нетронутой.
  Чума практически стерла с лица земли Европу и Азию, опустошила Африку, добралась до Южной Америки ... Возможно, даже добралась до Соединенных Штатов. Он вспомнил шепот, который слышал, слова мужчин на углу аптеки, исчезающие здания. Что-то, чего ученые не могли объяснить. Но это были всего лишь обрывки информации. Он не знал всей истории... он не мог знать. Он никогда не слушал радио, никогда не читал газет.
  Но внезапно все сложилось в его мозгу, как недостающий фрагмент головоломки встал на свое место. Значение всего этого охватило его с убийственной ясностью.
  В мире не существовало достаточного количества разумов, чтобы сохранить материальный мир в его приземленной форме. Какая-то другая сила из другого измерения боролась за то, чтобы подчинить себе контроль человека и перевести его вселенную на ее собственный уровень!
  Мистер Чэмберс резко закрыл книгу, сунул ее обратно в футляр и взял шляпу и пальто.
  Он должен был знать больше. Он должен был найти кого-нибудь, кто мог бы рассказать ему.
  Он прошел через холл к двери, вышел на улицу. По пути он посмотрел на небо, пытаясь разглядеть солнце. Но солнца не было ... Только всепроникающая серость, которая окутывала все ... Не серый туман, а серая пустота, которая казалась лишенной жизни, какого-либо движения.
  Дорожка вела к его воротам и там заканчивалась, но когда он двинулся вперед, в поле зрения появился тротуар, и дом впереди вырисовался на сером фоне, но дом с отличиями.
  Он быстро двинулся вперед. Видимость простиралась всего на несколько футов, и когда он приблизился к ним, дома материализовались, как двумерные картинки без перспективы, как скрученные картонные солдатики, выстроившиеся для смотра туманным утром.
  Однажды он остановился, оглянулся и увидел, что серость сомкнулась у него за спиной. Дома были стерты с лица земли, тротуар превратился в ничто.
  Он закричал, надеясь привлечь внимание. Но собственный голос напугал его. Казалось, он отрикошетил вверх, к более высоким уровням неба, как будто высоко над ним открылась гигантская дверь в огромную комнату.
  Он шел дальше, пока не дошел до угла Лексингтон-стрит. Там, на обочине, он остановился и уставился на нее. Серая стена там была толще, но он не осознавал, насколько близко она была, пока не взглянул себе под ноги и не увидел, что за бордюрным камнем ничего, совсем ничего. Ни тусклого отблеска мокрого асфальта, ни намека на улицу. Казалось, что здесь, на углу Мейпл-стрит и Лексингтон-стрит, закончилась целая вечность.
  С диким криком мистер Чемберс повернулся и побежал. Он помчался обратно по улице, пальто развевалось за ним на ветру, шляпа-котелок подпрыгивала на голове.
  Тяжело дыша, он добрался до калитки и, спотыкаясь, побрел по дорожке, радуясь, что она все еще там.
  На крыльце он немного постоял, тяжело дыша. Он оглянулся через плечо, и странное чувство внутреннего оцепенения, казалось, охватило его. В этот момент серая пустота, казалось, поредела... Окутывающий занавес откинулся, и он увидел. ...
  Смутный и расплывчатый, но вырисовывающийся в стереоскопических очертаниях гигантский город вырисовывался на фоне темнеющего неба. Это был фантастический город с кубическими куполами, шпилями, воздушными мостами и парящими контрфорсами. Похожие на туннели улицы, обрамленные с обеих сторон блестящими металлическими пандусами и взлетно-посадочными полосами, тянулись бесконечно до точки исчезновения. Огромные столбы разноцветного света пронизывали огромные серпантины и эллипсы над более высокими уровнями.
  А за ним, словно завершающий фон, возвышалась титаническая стена. Именно с этой стены ... с ее зубчатых парапетов и бойниц мистер Чемберс почувствовал на себе пристальный взгляд.
  Тысячи глаз смотрят вниз только с одной целью.
  И пока он продолжал смотреть, что-то еще, казалось, приняло форму над этой стеной. На этот раз узор, который кружился и извивался в лентах сияния и быстро сливался в странные геометрические очертания, без определенных линий или деталей. Колоссальное лицо, лицо неописуемой силы и зла, это было лицо, смотрящее вниз со злобным спокойствием.
  Затем город и лицо выскользнули из фокуса; видение померкло, как потушенный волшебный фонарь, и снова наступила серость.
  Мистер Чемберс толкнул дверь своего дома. Но он не запер ее. В замках не было необходимости... больше не было.
  В камине еще тлело несколько углей, и, подойдя туда, он разворошил их, выгреб золу и подбросил еще дров. Языки пламени весело прыгали, танцуя в горловине дымохода.
  Не снимая шляпы и пальто, он в изнеможении опустился в свое любимое кресло, закрыл глаза, затем снова открыл их.
  Он вздохнул с облегчением, увидев, что комната не изменилась. Все на своих привычных местах: часы, лампа, пепельница в виде слона, морской рисунок на стене.
  Все было так, как и должно быть. Часы отмеряли тишину своим размеренным тиканьем; они резко зазвенели, и ваза издала свою обычную сочувственную вибрацию.
  Это была его комната, подумал он. Комнаты приобретают индивидуальность человека, который в них живет, становятся его частью. Это был его мир, его собственный личный мир, и как таковой он покинет его последним.
  Но как долго он ... его мозг ... сможет поддерживать свое существование?
  Мистер Чемберс уставился на гравюру в морском стиле, и на мгновение к нему вернулось немного уверенности. Они не могли этого отнять. Остальной мир мог бы раствориться, потому что у него было недостаточно силы мысли, чтобы сохранить свою внешнюю форму.
  Но эта комната принадлежала ему. Он один обставлял ее. Он один жил здесь с тех пор, как впервые задумал строительство дома.
  Эта комната останется. Она должна остаться ... должна. ...
  Он поднялся со стула, прошел через комнату к книжному шкафу и остановился, уставившись на вторую полку с единственным томом. Его взгляд переместился на верхнюю полку, и его охватил внезапный ужас.
  Потому что там не было всех книг. Там не было многих книг! Только самых любимых, самых знакомых.
  Итак, перемены здесь уже начались! Незнакомые книги исчезли, и это вписывалось в общую картину ... Потому что первыми пойдут наименее знакомые вещи.
  Повернувшись, он обвел взглядом комнату. Ему показалось, или лампа на столе действительно расплылась и начала гаснуть?
  Но когда он уставился на нее, она снова стала ясной, твердой, осязаемой.
  На мгновение настоящий страх протянул руку и коснулся его холодными пальцами. Потому что он знал, что эта комната больше не была доказательством того, что произошло там, на улице.
  Или это произошло на самом деле? Не могло ли все это существовать в его собственном сознании? Не могла ли улица быть такой, какой она была всегда, со смеющимися детьми и лающими собаками? Разве кондитерская "Красная звезда" не могла бы все еще существовать, заливая улицу красным светом своей неоновой вывески?
  Может ли быть, что он сходит с ума? Проходя мимо, он слышал шепотки, которые сплетничающие домохозяйки не хотели, чтобы он слышал. И он слышал крики мальчишек, когда проходил мимо. Они подумали, что он сумасшедший. Мог ли он быть действительно сумасшедшим?
  Но он знал, что не сошел с ума. Он знал, что, возможно, был самым здравомыслящим из всех людей, ходивших по земле. Ибо он, и только он, предвидел именно это. И другие насмехались над ним за это.
  Где-нибудь в другом месте дети могли бы играть на улице. Но это была бы другая улица. И дети, несомненно, тоже были бы другими.
  Материя, из которой была сформирована улица и все на ней, теперь будет отлита по другой форме, украдена другими умами в другом измерении.
  Возможно, мы настанем в далеком будущем, когда наш план, наш мир растворятся у нас под ногами и на наших глазах, поскольку какой-то более сильный разум выйдет из пространственных теней того самого пространства, в котором мы живем, и вырвет у нас материю, которая, как мы знаем, является нашей собственной.
  Но не было необходимости ждать того далекого дня. Спустя всего несколько лет после того, как он написал эти пророческие слова, это произошло. Человек невольно сыграл на руку этим другим разумам в другом измерении. Человек развязал войну, а война породила эпидемию. И весь этот обширный цикл событий был всего лишь деталью циклопического плана.
  Теперь он мог видеть все это. С помощью коварного массового гипноза приспешники из того, другого измерения ... или это был один высший разум ... намеренно посеяли семена раздора. Сокращение ментальной мощи мира было тщательно спланировано с дьявольским умыслом.
  Повинуясь внезапному порыву, он внезапно повернулся, пересек комнату и открыл дверь, ведущую в спальню. Он остановился на пороге, и рыдание сорвалось с его губ.
  Спальни не было. Там, где раньше стояли его флегматичный комод с балдахином, была сероватая пустота.
  Словно автомат, он снова повернулся и зашагал к двери в холл. И здесь он обнаружил то, что ожидал. Не было ни прихожей, ни знакомой вешалки для шляп и зонтиков.
  Ничего. ...
  Обессиленный мистер Чемберс вернулся на свой стул в углу.
  - И вот я здесь, - сказал он вполголоса.
  И вот он здесь. Сражался в последнем уголке мира, который ему остался.
  Возможно, были и другие люди, подобные ему, подумал он. Люди, которые противостояли пустоте, отмечавшей переход из одного измерения в другое. Люди, которые жили рядом с вещами, которые они любили, которые силой одного только разума придали этим вещам такую материальную форму, что теперь они в одиночку противостояли силе какого-то более могущественного разума.
  Улица исчезла. Остальная часть его дома исчезла. Эта комната все еще сохраняла свой вид.
  Он знал, что эта комната простоит дольше всех. И когда остальная часть комнаты исчезнет, останется этот уголок с его любимым креслом. Потому что это было место, где он прожил двадцать лет. Спальня была для сна, кухня - для еды. Эта комната была для жизни. Это был его последний рубеж.
  Это были стены, и полы, и гравюры, и лампы, которые впитали в себя его волю, чтобы сделать их стенами, гравюрами и лампами.
  Он выглянул в окно на пустой мир. Домов его соседей уже не было. Они не жили с ними так, как он жил с этой комнатой. Их интересы были разделены, едва различимы; их мысли не были сосредоточены, как у него, на площади четыре квартала на три или комнате четырнадцать на двенадцать.
  Глядя в окно, он увидел это снова. То же самое видение, которое он видел раньше, и все же оно отличалось неописуемым образом. В небе сиял город. Там были эллиптические башни, купола в форме куба и зубчатые стены. Он мог со стереоскопической четкостью видеть воздушные мосты, сверкающие проспекты, уходящие в бесконечность. На этот раз видение было ближе, но глубина и пропорции изменились ... как будто он рассматривал его под двумя концентрическими углами одновременно.
  И лицо... лицо величия... силы космического коварства и зла. ...
  Мистер Чемберс снова окинул взглядом комнату. Часы тикали медленно, размеренно. В комнату вползала серость.
  Первыми исчезли стол и радиоприемник. Они просто исчезли, а вместе с ними исчез и угол комнаты.
  А потом пепельница в виде слона.
  “Ну что ж, - сказал мистер Чемберс, - мне это никогда особенно не нравилось”.
  Теперь, когда он сидел там, отсутствие стола или радио не казалось странным. Как будто это было что-то совершенно нормальное. Что-то, чего можно было ожидать, должно было произойти.
  Возможно, если он хорошенько подумает, то сможет вернуть их обратно.
  Но, в конце концов, какой в этом был прок? Один человек, в одиночку, не смог бы устоять перед непреодолимым маршем небытия. Один человек, в полном одиночестве, просто не смог бы этого сделать.
  Ему стало интересно, как выглядит пепельница в виде слона в том, другом измерении. Это, конечно, не была бы пепельница в виде слона, и радио не было бы радиоприемником, потому что, возможно, у них не было пепельниц, или радиоприемников, или слонов во вторгшемся измерении.
  На самом деле ему было интересно, как он сам будет выглядеть, когда наконец соскользнет в неизвестность. Ибо он тоже был материей, точно так же, как пепельница и радиоприемник были материей.
  Он задавался вопросом, сохранит ли он свою индивидуальность … останется ли он по-прежнему личностью. Или он будет просто вещью?
  На все это был один ответ. Он просто не знал.
  Ничто надвигалось на него, проглатывало свой путь через комнату, преследуя его, пока он сидел в кресле под лампой. И он ждал этого.
  Комната, или то, что от нее осталось, погрузилась в зловещую тишину.
  Мистер Чемберс вздрогнул. Часы остановились. Забавно... впервые за двадцать лет.
  Он вскочил со стула и тут же снова сел.
  Часы не остановились.
  Этого там не было.
  Он почувствовал покалывание в ногах.
  OceanofPDF.com
  Призрак модели Т
  Этот рассказ впервые появился в 1975 году в оригинальной антологии "Эпоха" под редакцией Роберта Сильверберга и Роджера Элвуда; и Клифф считал его одним из своих лучших. Как он сказал в послесловии к той публикации, это была “чистая ностальгия” (и он добавил, что люди более поздних времен неверно истолковали, чем были “Ревущие двадцатые” ...).
  Истинная вечность может потребовать как потери памяти, так и способности, сноровки жить настоящим моментом. Вечность, на самом деле, может быть не более чем мгновением — но мгновением без конца, без прошлого или будущего, а только сосредоточением на настоящем моменте.
  —dww
  Он шел домой, когда снова услышал звук "Модели Т". Это был не тот звук, который он мог бы перепутать, и это был не первый раз, когда он слышал его бегущим вдалеке по дороге. Хотя это его изрядно озадачило, поскольку, насколько он знал, ни у кого в стране не было модели T. Он где-то читал, скорее всего, в газете, что старые автомобили, такие как модель Т, стоят неплохо, хотя почему так должно быть, он понять не мог. При всех гладких, обтекаемых автомобилях, которые существуют сегодня, кто в здравом уме захотел бы модель T? Но в эти сумасшедшие времена никто не отдавал отчета в том, что делали люди. Это было не так, как в старые времена, но старые времена давно прошли, и человек должен был изо всех сил уживаться с тем, как обстоят дела сейчас.
  Брэд рано закрыл пивную, и ему некуда было идти, кроме как домой, хотя с тех пор, как умер старина Баунс, он побаивался возвращаться домой. Он определенно скучал по Баунсу, сказал он себе; они прекрасно ладили, эти двое, больше двадцати лет, но теперь, когда старого пса не стало, дом стал одиноким местом и в нем царила пустота.
  Он шел по грунтовой дороге на окраине города, шаркая ногами в пыли и пиная комья земли. Ночь была почти такой же светлой, как день, над верхушками деревьев светила полная луна. Одинокие звуки сверчка предвещали конец лета. Прогуливаясь, он вспомнил модель Т, которая была у него, когда он был молодым юнцом, и как он часами проводил в старом гараже для машин, настраивая ее, хотя, видит Бог, ни одна модель Т никогда по-настоящему не нуждалась в настройке. Это был настолько простой механизм, насколько кто-либо мог пожелать, и, несмотря на некоторую технологическую придирчивость, настолько надежный автомобиль, насколько когда-либо был построен. Это привело тебя туда и вернуло обратно, и это было все, о чем в те дни кто-либо мог просить. Его крылья дребезжали, жесткие шины подпрыгивали, и он мог быть неповоротливым на холме, но если вы знали, как с ним обращаться, у вас никогда не возникало проблем.
  То были дни, сказал он себе, когда все было просто, как в модели T. Не было никаких подоходных налогов (хотя, если подумать, лично для него подоходные налоги никогда не были проблемой), никакого социального страхования, которое забирало часть вашей зарплаты, никакого лицензирования того-то и того-то, никаких законов, согласно которым пивная должна закрываться в определенный час. Тогда все было просто, подумал он; человек просто выбирал лучший из возможных путей, и никто не указывал ему, что делать, и не вставал у него на пути.
  Звук Модели Т, как он понял, становился все громче, хотя он был так занят своими мыслями, что не обращал на это особого внимания. Но теперь, судя по звуку, это было прямо у него за спиной, и хотя он знал, что это, должно быть, его воображение, звук был таким естественным и таким близким, что он отпрыгнул на обочину дороги, чтобы оно его не задело.
  Оно поравнялось с ним и остановилось, и вот оно было, большое, как живая, и в нем не было ничего плохого. Передняя правая дверь (единственная дверь спереди, потому что с левой стороны двери не было) распахнулась — просто распахнулась сама по себе, потому что в машине не было никого, кто мог бы ее открыть. Распахнувшаяся дверь нисколько его не удивила, поскольку, насколько он помнил, никто из владельцев модели Т никогда не мог держать входную дверь закрытой. Она удерживалась только простой защелкой, и каждый раз, когда машина подпрыгивала (а редко бывало, чтобы она не подпрыгивала, учитывая состояние дорог в те дни, жесткость шин и конструкцию рессор) — каждый раз, когда машина подпрыгивала, эта чертова передняя дверь открывалась.
  Однако на этот раз — после стольких лет — казалось, было что-то особенное в том, как открылась дверь. Казалось, это было своего рода приглашением: машина остановилась, и дверь не просто отворилась, а распахнулась с размаху, как будто приглашала его войти в машину.
  Поэтому он зашел внутрь и сел на правое переднее сиденье, и как только он оказался внутри, дверца закрылась, и машина покатила по дороге. Он начал двигаться, чтобы сесть за руль, потому что за рулем никого не было, а впереди был поворот, и машине нужен был кто-то, чтобы направить ее по этому повороту. Но прежде чем он успел подвинуться и взяться за руль, машина начала входить в поворот так аккуратно, как если бы ею управлял кто-то другой. Он сидел пораженный и не прикасался к рулю, и машина, даже не колеблясь, прошла поворот, а за поворотом был длинный крутой холм, и двигатель с трудом набирал скорость, необходимую для преодоления холма.
  Самое смешное, сказал он себе, все еще пригибаясь, чтобы сесть за руль, и по-прежнему не прикасаясь к нему, что он знал эту дорогу наизусть, и на ней не было ни одного изгиба или холма. Дорога тянулась прямо почти три мили, прежде чем соединилась с Речной дорогой, и на ней не было ни одного изгиба и уж точно никакого холма. Но там был поворот и холм, потому что машина, с трудом взбираясь на него, быстро сбросила скорость и была вынуждена снизить скорость.
  Он медленно выпрямился и переместился на правую сторону сиденья, поскольку было совершенно очевидно, что эта модель Т, по какой-то причине, не нуждалась в водителе — возможно, без водителя было лучше. Казалось, оно знало, куда направляется, и он сказал себе, что это больше, чем он думал, потому что местность, хотя и была смутно знакомой, не была той, что лежала вокруг маленького городка Уиллоу-Бенд. Это была неровная и холмистая местность, а Уиллоу-Бенд лежал на плоской, широкой пойме реки, и не было ни холмов, ни пересеченной местности, пока вы не доберетесь до далеких утесов, возвышавшихся над долиной.
  Он снял кепку и позволил ветру развевать его волосы, но ничто не могло остановить ветер, потому что верх машины был опущен. Машина достигла вершины холма и начала спускаться, осторожно катясь взад-вперед по поворотам, которые повторяли контур холма. Как только машина тронулась, она каким-то образом выключила зажигание, точно так же, как он делал раньше, когда ездил на своей модели T. Цилиндры приятно шлепали и пускали слюни, двигатель остывал.
  Когда машина делала петляющий поворот над глубокой черной лощиной, протянувшейся между холмами, он уловил свежий, сладкий аромат тумана, и этот запах пробудил в нем старые воспоминания, и если бы он не знал по-другому, то подумал бы, что вернулся в страну своей юности. На лесистых холмах, где он вырос, летним вечером по долине наползал туман, неся с собой запахи кукурузных полей, клеверных пастбищ и множество других смешанных ароматов, исходящих от тучной и плодородной земли. Но он знал, что это не могла быть страна его юных лет, потому что эта страна лежала далеко, и добраться до нее можно было не менее чем за час пути. Хотя он был несколько озадачен тем, где именно он мог находиться, поскольку это была не та местность, которую можно было найти в непосредственной близости от города Уиллоу-Бенд.
  Машина спустилась с холма и беззаботно помчалась по дороге в долину. Он проехал мимо фермерского дома, прижавшегося к холму, с двумя освещенными окнами, а в стороне виднелись неясные очертания сарая и курятника. На них вышла собака и залаяла. Других домов не было, хотя вдалеке, на противоположных холмах, он видел то тут, то там огоньки и был уверен, что это фермы. Не встретили они и никаких других машин, хотя, если подумать, в этом не было ничего странного, потому что здесь, в фермерской стране, приходилось допоздна заниматься домашними делами, а людям, вышедшим на улицу ни свет ни заря, рано ложиться спать. За исключением выходных, на проселочной дороге было бы не так много машин.
  Модель Т свернула за поворот, и там, впереди, показался яркий всплеск света, а когда они подъехали ближе, послышалась музыка. Во всем этом было что-то знакомое, что не давало ему покоя, но пока он не мог сказать, почему это казалось знакомым. Модель Т притормозила и свернула на полосу света, и теперь было ясно, что свет исходит из танцевального павильона. Гирлянды лампочек тянулись по его фасаду, а другие фонари были установлены на высоких столбах на парковочных площадках. Сквозь освещенные окна он мог видеть танцующих; и музыка, как он понял, была такой, какой он не слышал более полувека. Модель Т плавно въехала на парковочное место рядом с автомобилем Maxwell touring. Туристический автомобиль Maxwell, подумал он с некоторым удивлением. "Максвелл" не появлялся на дорогах уже много лет. Когда-то у Олд Верджа был "Максвелл", в то же время у него была модель T. "Олд Вердж", - подумал он. Так много лет назад. Он попытался вспомнить фамилию Олд Верджа, но она не приходила ему на ум. В последнее время, казалось, имена часто было трудно подобрать. Его звали Вирджил, но друзья всегда называли его Виргом. Они довольно часто были вместе, вдвоем, он помнил, как они бегали на танцы, пили самогонный виски, играли в бильярд, бегали за девушками — все то, чем занимались молодые спрауты, когда у них были время и деньги.
  Он открыл дверцу и вышел из машины, раздавленный гравий автостоянки захрустел у него под ногами; и хруст гравия вызвал узнавание этого места, объяснил причину знакомства, которое поначалу ускользало от него. Он стоял как вкопанный, наполовину застыв от осознания этого, глядя на призрачную листву высоких вязов, которые росли по обе стороны от темной громады павильона. Его глаза вгляделись в очертания нависающих холмов, и он узнал эти очертания, и, стоя там, прислушиваясь к звуку, он услышал бульканье журчащей воды, которая сбегала с холма, стекая по деревянному каналу в придорожную поилку, которая теперь разваливалась от небрежения и больше не была нужна с тех пор, как автомобиль сменил гужевой транспорт, существовавший несколько лет назад.
  Он повернулся и обессиленно опустился на подножку модели T. Глаза не могли обмануть его, а уши - нет. За прошедшие годы он слишком часто слышал характерный звук бегущей воды, чтобы перепутать его сейчас; и очертания вязов, контуры холмов, посыпанная гравием автостоянка, гирлянды лампочек на фасаде павильона, взятые все вместе, могли означать только одно: каким-то образом он вернулся или был возвращен в Большой Весенний Павильон. Но это, сказал он себе, было пятьдесят или даже больше лет назад, когда я был гибким и молодым, когда у Олд Верджа был свой "Максвелл", а у меня - "Модель Т".
  Он обнаружил внутри себя растущее возбуждение, которое пересилило удивление и ощущение абсурдной невозможности — возбуждение, которое было таким же загадочным, как само место и то, что он снова оказался там. Он встал и пошел через парковку, крупный гравий перекатывался, скользил и хрустел под его ногами, и в его теле появилась странная легкость, та юношеская легкость, которой он не знал годами, и когда музыка полилась на него, он обнаружил, что скользит и поворачивается в такт музыке. Не та музыка, которую играют дети в наши дни, со всем этим грохотом, усиленным электронными приспособлениями, не скрежещущий, лишенный ритма хлам, от которого сводит зубы и у дебилов стекленеют глаза, но музыка с ритмом, музыка, под которую можно танцевать с определенным навязчивым качеством, которое больше не слышно. Саксофон звучал чисто, во всю глотку; а саксофон, сказал он себе, был инструментом, о котором сейчас почти забыли. Но это было здесь, и музыка сопровождала это, и лампочки над дверью покачивались на легком ветерке, который доносился из долины.
  Он был уже на полпути к двери, когда внезапно вспомнил, что павильон не свободен, и уже собирался достать из кармана немного мелочи (то немногое, что осталось после всех тех кружек пива, которые он выпил у Брэда), когда заметил чернильный след от марки на тыльной стороне своей правой ладони. Он вспомнил, что именно таким образом они отмечали вас как оплатившего вход в павильон, ставя штамп вам на руку. Он показал руку с чернильной меткой мужчине, стоявшему у двери, и вошел внутрь. Павильон оказался больше, чем он помнил. Оркестр располагался на приподнятой платформе сбоку, и весь зал был заполнен танцорами.
  Годы пролетели незаметно, и все было так, как он помнил. На девушках были красивые платья; ни одна из них не была одета в джинсы. Мальчики были в галстуках и пиджаках, и в них чувствовались приличия и развязность, о которых он успел позабыть. Человек, игравший на саксофоне, встал, и саксофон завыл в одинокой мелодии, и в этом месте было волшебство, которого, как он думал, больше не могло существовать.
  Он погрузился в волшебство. Не подозревая, что он собирается это сделать, удивленный, когда обнаружил, что делает это, он оказался на танцполе, танцуя в одиночестве, танцуя со всеми другими танцорами, разделяя волшебство — после всех одиноких лет он снова был его частью. Ритм музыки заполнил мир, и весь мир сосредоточился на танцполе, и хотя там не было девушки, и он танцевал совсем один, он вспомнил всех девушек, с которыми когда-либо танцевал.
  Кто-то положил тяжелую ладонь ему на плечо, а кто-то еще сказал: “О, ради Христа, оставь старика в покое; он просто развлекается, как и все мы”. Тяжелая рука была выдернута из его руки, и владелец тяжелой руки, пошатываясь, пошел по полу, и внезапно началась бурная деятельность, которую нельзя было назвать танцами. Какая-то девушка схватила его за руку. “Давай, пап, - сказала она, - давай выбираться отсюда”. Кто-то еще толкнул его в спину, чтобы заставить двигаться в том направлении, куда тянула девушка, и затем он оказался на улице. “Тебе лучше идти своей дорогой, папа”, - сказал молодой человек. “Они вызовут полицию. Скажи, как тебя зовут? Кто ты?”
  “Я Хэнк”, - сказал он. “Меня зовут Хэнк, и я часто сюда приходил. Я и Олд Вердж. Мы часто сюда приезжали. У меня на стоянке есть модель ”Т", если хочешь, подвезу.
  “Конечно, почему бы и нет”, - сказала девушка. “Мы идем с вами”.
  Он шел впереди, а они шли за ним, и все набились в машину, и их было больше, чем он думал. Им пришлось сесть друг другу на колени, чтобы освободить место в машине. Он сел за руль, но так и не прикоснулся к нему, потому что знал, что Модель Т будет знать, чего от нее ожидают, и, конечно же, так оно и было. Он завелся, выехал со стоянки и направился к дороге.
  “ Вот, пап, ” сказал мальчик, сидевший рядом с ним, “ понюхай. Это не самое лучшее, что есть, но оно потрясающее. Это не отравит тебя; это не отравило никого из нас”.
  Хэнк взял бутылку и поднес к губам. Он запрокинул голову, позволив бутылке булькать. И если раньше у него были какие-то сомнения относительно того, где он находится, то ликер рассеял все сомнения. Потому что вкус его был таким, что его невозможно было забыть. Хотя и вспомнить его тоже было невозможно. Мужчина должен был попробовать это еще раз, чтобы запомнить.
  Он снял бутылку и протянул ее тому, кто ее ему подарил. “Хорошая штука”, - сказал он.
  “Не очень, - сказал молодой человек, - но лучшее, что мы смогли достать. Этим бутлегерам наплевать, что они вам продают. Способ сделать это - заставить их выпить напиток перед тем, как вы его купите, а затем некоторое время наблюдать за ними. Если они не падают замертво и не слепнут, шатаясь, значит, пить безопасно ”.
  Протянув руку с заднего сиденья машины, один из них протянул ему саксофон. “Папа, ты выглядишь как мужчина, который мог бы сыграть на этой штуке”, - сказала одна из девушек, - “так что поставь нам какую-нибудь музыку”.
  - Где ты взял эту штуку? - спросил Хэнк.
  “Мы забрали ее у группы”, - сказал голос с задних рядов. “Тот шутник, который ее играл, не имел на нее права. Он просто злоупотреблял этим”.
  Хэнк поднес его к губам, повозился с клавишами, и внезапно инструмент заиграл музыку. И это было забавно, подумал он, потому что до этого момента он никогда не держал в руках никакого рожка. В нем не было музыки. Однажды он попробовал играть на губной гармошке, думая, что это поможет скоротать время, но звуки, которые она издавала, заставили Старого Баунса завыть. Поэтому он поставил его на полку и забыл о нем до сих пор.
  Модель T покатила дальше по дороге, и через некоторое время павильон остался позади. Хэнк барабанил по саксофону, сам удивляясь тому, как хорошо он играет, в то время как остальные пели и передавали по кругу бутылку. Других машин на дороге не было, и вскоре Модель Т выбралась из долины на холм и помчалась по гребню, а вся сельская местность внизу казалась серебристой мечтой, залитой лунным светом.
  Позже Хэнк задавался вопросом, как долго это могло продолжаться, когда машина мчалась в лунном свете по гребню холма, а он играл на саксофоне, прерывая музыку только тогда, когда откладывал инструмент, чтобы выпить еще "мун". Но когда он попытался подумать об этом, ему показалось, что это продолжалось вечно, а машина вечно мчалась в лунном свете, оставляя за собой вой и гудение саксофона.
  Он снова проснулся ночью. Светила все та же полная луна, хотя модель Т съехала с дороги и была припаркована под деревом, так что на него не падал лунный свет в полную силу. Он довольно слабо беспокоился, будет ли это та же ночь или другая, и у него не было возможности определить, хотя, сказал он себе, это не имело большого значения. Пока светила луна, а у него была модель Т и дорога, по которой она могла ездить, спрашивать было больше не о чем, и какая это была ночь, не имело значения.
  Молодых людей, которые были с ним, там уже не было, но саксофон лежал на досках пола, и когда он выпрямился, то услышал бульканье в кармане и, осмотревшись, вытащил бутылку из-под самогона. Он все еще был полон больше, чем наполовину, и, судя по количеству выпитого, это казалось довольно странным.
  Он спокойно сидел за рулем, глядя на бутылку в своей руке и пытаясь решить, стоит ли ему выпить. Он решил, что не стоит, и положил бутылку обратно в карман, затем наклонился, взял саксофон и положил его на сиденье рядом с собой.
  Модель Т ожила, кашляя и заикаясь. Оно медленно двинулось вперед, несколько неохотно, выбираясь из-под дерева, широким шагом направляясь к дороге. Оно добралось до дороги и, подпрыгивая, покатилось по ней. Позади него серебрилось в лунном свете тонкое облачко пыли, поднятое его колесами.
  Хэнк гордо восседал за рулем, стараясь не прикасаться к нему. Он сложил руки на коленях и откинулся назад. Ему было хорошо — лучше, чем когда-либо. Ну, может быть, и не самый лучший, сказал он себе, потому что во времена юности, когда он был бодрым, гибким и преисполненным надежды, возможно, бывали моменты, когда он чувствовал себя так же хорошо, как сейчас. Он мысленно вернулся назад, ища те времена, когда ему было так же хорошо, и из давних воспоминаний всплыл другой случай, когда он выпил ровно столько, чтобы дать себе преимущество, еще не впадая в опьянение, на самом деле не желая больше пить, и он стоял на гравии парковки "Биг Спринг", слушая музыку, прежде чем войти, с бутылкой, засунутой за пазуху и холодной, прижатой к животу. День выдался жарким, и он работал на сенокосе, но сейчас ночь была прохладной, над долиной стелился туман, неся с собой неуловимый аромат тучной и плодородной земли; а внутри играла музыка и дежурила девушка, которая поглядывала на дверь, ожидая момента, когда он войдет.
  Это было хорошо, подумал он, тот момент, выхваченный из пасти времени, но не лучше, чем этот момент, когда машина мчится по гребневой дороге, а весь мир раскинулся в лунном свете. Может быть, в чем-то и по-другому, но не лучше, чем в этот момент.
  Дорога спускалась с вершины хребта и змеилась вниз по отвесному склону, направляясь ко дну долины. Дорогу перебежал кролик, на секунду попавший в слабый свет фар. Высоко в ночном небе, невидимая, прокричала птица, но это был единственный звук, который там раздался, кроме стука и лязга модели T.
  Машина мчалась вниз по долине, и здесь лунный свет часто был закрыт лесом, который подступал вплотную к дороге.
  Затем машина свернула с дороги, и он услышал хруст гравия под ее шинами, а впереди замаячила темная скорчившаяся фигура. Машина остановилась, и, напряженно сидя на сиденье, Хэнк понял, где он находится.
  Модель Т вернулась в танцевальный павильон, но волшебство исчезло. Фонарей не было, и вокруг было пустынно. Парковка была пуста. В тишине, когда Модель Т заглушила двигатель, он услышал, как вода из родника на склоне холма течет в поилку.
  Внезапно он почувствовал холод и тревогу. Здесь было одиноко, так одиноко, как может быть только старое, памятное место, когда вся его жизнь ушла. Он неохотно пошевелился и выбрался из машины, стоя рядом с ней, опершись на нее одной рукой, задаваясь вопросом, почему Модель Т приехала сюда и почему он выбрался.
  Из передней части павильона выдвинулась темная фигура, неразличимая в темноте.
  - Это ты, Хэнк? - спросил чей-то голос.
  - Да, это я, - сказал Хэнк.
  “Господи, - спросил голос, - где все?”
  “Я не знаю”, - сказал Хэнк. “Я был здесь буквально прошлой ночью. Тогда там было много людей”.
  Фигура подошла ближе. - Вы не хотите чего-нибудь выпить, не так ли? - спросило оно.
  “ Конечно, Вирдж, ” сказал он, потому что теперь узнал голос. - Конечно, у меня есть выпить.
  Он сунул руку в карман и вытащил бутылку. Он протянул ее Вирджу. Вирджин взял ее и сел на подножку. Он выпил не сразу, а сидел, обнимая бутылку.
  “ Как дела, Хэнк? ” спросил он. - Господи, как давно я тебя не видел.
  “Со мной все в порядке”, - сказал Хэнк. “Я добрался до Уиллоу-Бенд и вроде как остался там. Ты знаешь Уиллоу-Бенд?
  “ Я прошел через это однажды. Просто проезжал мимо. Никогда не останавливался. Сделал бы, если бы знал, что ты там. Я совсем потерял тебя из виду.
  Было что-то, что Хэнк слышал об Олд Вердж и чувствовал, что, возможно, ему следует упомянуть об этом, но, хоть убей, он не мог вспомнить, что именно, поэтому не мог упомянуть об этом.
  “У меня все пошло не так хорошо”, - сказал Вердж. “Не то, чего я ожидал. Джанет поднялась и бросила меня, а я после этого начал пить и потерял заправочную станцию. Потом я просто метался от одного дела к другому. Так и не смог устроиться. Никогда не мог зацепиться ни за что стоящее.
  Он откупорил бутылку и налил себе выпить.
  - Отличная штука, - сказал он, возвращая бутылку Хэнку.
  Хэнк выпил, затем сел на подножку рядом с Вирджом и поставил бутылку между ними.
  “Какое-то время у меня был ”Максвелл“, - сказал Вердж, - но, похоже, я его потерял. Забыл, где я его оставил, а я везде искал.
  “ Тебе не нужен твой "Максвелл", Вердж, ” сказал Хэнк. - У меня есть эта модель T.
  “ Господи, как здесь одиноко, - сказал Вердж. - Тебе не кажется, что здесь одиноко?
  “ Да, одиноко. На, выпей еще. Мы подумаем, что делать.
  “ Нехорошо сидеть здесь, ” сказал Вердж. - Нам нужно выйти к ним.
  “ Нам лучше посмотреть, сколько у нас бензина, - сказал Хэнк. - Я не знаю, что в баке.
  Он встал, открыл переднюю дверцу и сунул руку под переднее сиденье в поисках измерительной ручки. Он нашел ее и открутил крышку бензобака. Он начал шарить по карманам в поисках спичек, чтобы прикурить.
  “ Послушай, - сказал Вердж, “ не зажигай спичек рядом с этим резервуаром. Ты разнесешь нас всех к чертям собачьим. У меня в заднем кармане есть фонарик. Если эта чертова штука работает.
  Батарейки были слабыми, но свет от них был слабым. Хэнк погрузил палочку в резервуар и вытащил ее, когда она коснулась дна, держа большой палец на точке, отмечавшей верхнюю часть резервуара. Палочка промокла почти до большого пальца.
  “ Почти полный, ” сказал Вердж. - Когда ты наполнял его в последний раз?
  - Я никогда его не наполнял.
  Олд Вердж был впечатлен. “Эта старая жестяная ящерица, - сказал он, - точно жмет на газ”.
  Хэнк снова завинтил крышку бака, и они снова уселись на подножку, и каждый выпил по новой.
  “Мне кажется, здесь уже давно было одиноко”, - сказал Вердж. “Ужасно темно и одиноко. А как насчет тебя, Хэнк?
  “Я был одинок, ” сказал Хэнк, - с тех пор, как у меня умер старина Рикошет. Я так и не женился. Так и не нашел времени. Мы с Баунсом всюду ходили вместе. Он ходил со мной в бар Брэда и устраивался под столом; потом, когда Брэд выгонял нас, он провожал меня домой”.
  “Мы не приносим себе никакой пользы, ” сказал Вердж, - просто сидим здесь и стонем. Так что давай выпьем еще, потом я заведу для тебя машину, и мы отправимся в путь.
  “Тебе не нужно заводить машину”, - сказал Хэнк. “Ты просто садишься в нее, и она заводится сама”.
  “ Будь я проклят, ” сказал Вердж. - Ты, конечно, этому научился.
  Они выпили еще по одной и сели в "Модель Т", которая завелась и выехала со стоянки, направляясь к дороге.
  “ Как ты думаешь, куда нам следует пойти? ” спросил Вердж. - Ты знаешь какое-нибудь подходящее место?
  “ Нет, не знаю, ” сказал Хэнк. - Пусть машина везет нас, куда хочет. Она сама знает дорогу.
  Вердж поднял саксофон с сиденья и спросил: “Откуда взялась эта штука? Я не помню, чтобы ты умел играть на саксофоне.
  “Раньше я никогда не мог”, - сказал Хэнк. Он взял саксофон у Верджа и поднес к губам, и тот завыл от боли, забулькал от беззаботности.
  “ Будь я проклят, ” сказал Вердж. - У тебя это неплохо получается.
  Модель Т весело мчалась по дороге, хлопая крыльями и покачивая лобовое стекло, в то время как катушки магнето, установленные на приборной панели, щелкали, лязгали и дребезжали. Все это время Хэнк продолжал дуть на саксофон, и музыка звучала громко и правдиво, испуганные ночные птицы пронзительно кричали и устремлялись вниз, чтобы перелететь узкую полосу света.
  Модель Т, лязгая, проехала по дороге в долину, поднялась на холм и выехала на гребень, пробежав в лунном свете по узкой пыльной дороге между тесными заборами пастбищ, мимо которых проходили сонные коровы.
  “ Будь я проклят, - воскликнул Вердж, - если все не так, как было раньше. Мы вдвоем, бегущие при лунном свете. Что с нами случилось, Хэнк? Что мы упустили? Так обстоит дело сейчас, и так было давным-давно. Что случилось за прошедшие годы? Почему между ними должны были пройти какие-то годы?”
  Хэнк ничего не ответил. Он просто продолжал дуть в саксофон.
  “Мы никогда ничего особенного не просили”, - сказал Вердж. “Мы и так были счастливы. Мы не просили перемен. Но старая компания отдалилась от нас. Они поженились и получили постоянную работу, и некоторые из них стали важными. И это было хуже всего, когда они стали важными. Мы остались одни. Только мы вдвоем, только ты и я, те, кто не хотел меняться. Мы цеплялись не только за молодость. Это было что-то другое. Это было время, когда мы были молоды и безумны. Я думаю, мы каким-то образом знали это. И мы были правы, конечно. Никогда больше не было так хорошо ”.
  Модель Т съехала с гребня и покатилась вниз по длинному крутому холму, и под ними они увидели огромное шоссе, широкое и многополосное, по которому двигалось множество автомобильных фар.
  “ Мы выезжаем на автостраду, Хэнк, ” сказал Вердж. “ Может быть, нам стоит свернуть с нее? Твоя старая модель Т, конечно, хорошая машина, лучшая из всех, что когда-либо были, но там слишком быстрая компания ”.
  “Я ничего с ним не делаю”, - сказал Хэнк. “Я им не управляю. Он сам по себе. Он знает, что хочет делать”.
  “Ну, ладно, какого черта, ” сказал Вердж, “ мы смиримся с этим. Меня это устраивает. С этим я чувствую себя в безопасности. Комфортно с этим. Я никогда не чувствовал себя так комфортно за всю свою чертову жизнь. Господи, я не знаю, что бы я делал, если бы ты не появился. Почему бы тебе не отложить этот дурацкий саксофон и не выпить чего-нибудь, пока я не выпил все это.
  Итак, Хэнк отложил саксофон и выпил пару стаканчиков, чтобы наверстать упущенное, и к тому времени, как он вернул бутылку Вирджу, Модель Т уже въехала на пандус, и они выехали на автостраду. Он весело помчался по своей полосе и обогнал несколько машин, которые отнюдь не стояли на месте. Его крылья задребезжали еще быстрее, а треск катушек магнето был похож на пулеметную очередь.
  “ Боже, ” восхищенно сказал Вердж, “ проводи старушку. В ней еще осталась жизнь. Хэнк, у тебя есть какие-нибудь предположения, куда мы могли бы направиться?
  - Ни в малейшей степени, - сказал Хэнк, снова берясь за саксофон.
  “Черт возьми, ” сказал Вердж, “ на самом деле это не имеет значения, просто нам по пути. Сзади был указатель с надписью "Чикаго". Как ты думаешь, мы могли бы направиться в Чикаго?
  Хэнк вынул саксофон изо рта. “ Может быть, - сказал он. - Меня это не беспокоит.
  “Я тоже не волнуюсь”, - сказал Олд Вердж. “Чикаго, вот мы и приехали! Главное, чтобы выпивка продержалась. Кажется, она продержалась. Мы регулярно пьем его, и он все равно лучше, чем наполовину полный ”.
  - Ты голоден, Вирдж? - спросил Хэнк.
  “ Черт возьми, нет, ” сказал Вердж. “ Не голоден и спать тоже не хочу. Никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо. Просто чтобы выпивка продержалась и эта куча держалась вместе ”.
  Модель Т стучала и гремела, двигаясь вместе с группой гладких автомобилей, которые не стучали и не гремели, с Хэнком, играющим на саксофоне, и Олд Вирджом, высоко размахивающим бутылкой и вопящим всякий раз, когда старая дребезжащая машина обгоняла Линкольн или Кадиллак. Луна висела в небе и, казалось, не двигалась. Автострада превратилась в сквозную, и впереди замаячила первая будка взимания платы.
  “ Надеюсь, у тебя есть мелочь, - сказал Вердж. - Что касается меня, то я обчистился.
  Но никаких изменений не потребовалось, потому что, когда Модель Т приблизилась, рычаг шлагбаума поднялся и пропустил ее без оплаты.
  “Мы сделали это”, - крикнул Вердж. “Дорога для нас свободна, и так и должно быть. После всего, через что мы с тобой прошли, у нас кое-что впереди”.
  Чикаго маячил впереди, слева от них, с ночными огнями, мерцающими на башнях, возвышавшихся вдоль берега озера, и они обогнули его длинным широким кругом, а Нью-Йорк был сразу за поворотом фишхук-бенд, когда они огибали Чикаго и нижний изгиб озера.
  “Я никогда не видел Нью-Йорка, - сказал Вердж, - но видел фотографии Манхэттена, и это не может быть ничем иным, как Манхэттеном. Я никогда не знал, Хэнк, что Чикаго и Манхэттен находятся так близко друг к другу.
  “Я тоже”, - сказал Хэнк, отрываясь от игры на саксофоне. “География, конечно, запутанная, но какое, черт возьми, нам дело? С этими бессвязными обломками весь чертов мир принадлежит нам ”.
  Он вернулся к саксофону, а Модель Т продолжала бессвязно бубнить. Они с грохотом пронеслись по каньонам Манхэттена, обогнули Бостон и добрались до Вашингтона, где высоко возвышался памятник Вашингтону, а старина Эйб сидел в задумчивости на берегу Потомака.
  Они поехали дальше, в Ричмонд, проехали Атланту и заскользили по залитому лунным светом пескам Флориды. Они бежали по старым дорогам, с деревьев которых капал испанский мох, и увидели огни Старого Н'Орлеана далеко слева от себя. Теперь они снова направлялись на север, и машина неслась по гребню холма, под которым расстилалась аккуратная фермерская местность. Луна все еще стояла там, где была раньше, висела на том же месте. Они двигались по миру , где всегда было три часа ночи
  “Знаешь, - сказал Вердж, - я бы не возражал, если бы это продолжалось вечно. Я бы не возражал, если бы мы никогда не добрались туда, куда направляемся. Добираться туда слишком весело, чтобы беспокоиться о том, куда мы направляемся. Почему бы тебе не отставить рог и не выпить еще? Ты, должно быть, здорово осушился.
  Хэнк отложил саксофон и потянулся за бутылкой. “Знаешь, Вирдж, - сказал он, - я чувствую то же, что и ты. Просто не похоже, что есть какая-то необходимость беспокоиться о том, куда мы направляемся или что должно произойти. Не похоже, что ничто не может быть лучше, чем прямо сейчас ”.
  Там, в темном павильоне, он вспомнил, что слышал что-то о Старом Вирдже и подумал, что должен поговорить с ним, но, хоть убей, не мог вспомнить, что именно. Но теперь он вспомнил об этом, и это было так незначительно, что казалось, едва ли стоило упоминать.
  Единственное, что он помнил, это то, что старый добрый Вердж был мертв.
  Он поднес бутылку к губам и сделал глоток, и ему показалось, что он никогда не пробовал напитка и вполовину менее вкусного. Он вернул бутылку, взял саксофон и принялся энергично барабанить по нему, в то время как призрак Модели Т продолжал бредти по залитой лунным светом дороге.
  OceanofPDF.com
  
  OceanofPDF.com
  Об авторе
  КЛИФФОРД Д. САЙМАК за свою пятидесятипятилетнюю карьеру создал несколько самых знаковых научно-фантастических рассказов, когда-либо написанных. Саймак родился в 1904 году на ферме на юго-западе Висконсина, в 1929 году устроился на работу в газету маленького городка и в конечном итоге стал редактором новостей в Minneapolis Star-Tribune, в свободное время писал художественную литературу.
  Саймак был наиболее известен благодаря книге "Город", реакции на ужасы Второй мировой войны, и своему роману "Промежуточная станция". В 1953 году City был удостоен Международной премии фэнтези, а в последующие годы Саймак получил три премии Хьюго и премию Небьюла. В 1977 году он стал третьим гроссмейстером среди американских писателей-фантастов и фэнтези, а перед своей смертью в 1988 году был назван одним из трех первых лауреатов премии Брэма Стокера Ассоциации писателей ужасов за прижизненные достижения.
  OceanofPDF.com
  О редакторе
  DAVID W. УИКСОН был близким другом Клиффорда Д. Саймака. По мере того как здоровье Саймака ухудшалось, Виксон, уже знакомый с издательством научной фантастики, начал все больше и больше заниматься такими вещами, как деловая переписка своего друга и вопросы контрактов. Назначенный литературным душеприказчиком наследства после смерти Саймака, Виксон начал долгосрочный проект по защите прав на все рассказы Саймака и поиску способа сделать их доступными для читателей, которые, учитывая пятидесятипятилетний период писательской карьеры Саймака, возможно, никогда не получили возможности насладиться всеми его короткометражными произведениями. Попутно Виксон также прочитал сохранившиеся дневники автора и отвергнутые рукописи, что дало ему уникальную возможность предоставить читателям Саймака интересные и заставляющие задуматься комментарии, которые проливают новый свет на творчество и мысли великого писателя.
  OceanofPDF.com
  Все права защищены, включая, помимо прочего, право воспроизводить эту электронную книгу или любую ее часть в любой форме или любыми средствами, электронными или механическими, известными в настоящее время или изобретенными ниже, без явно выраженного письменного разрешения издателя.
  Это художественное произведение. Имена, персонажи, места, события и инциденты либо являются продуктом воображения автора, либо используются вымышленно. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, предприятиями, ротами, событиями или локациями является полностью случайным.
  “Нога. Вперед”. (C) 1958 издательство Royal Publications, Inc. (C) 1986 автор Клиффорд Д. Саймак. Первоначально опубликовано в журнале Infinity Science Fiction, т. 3, № 4, апрель 1958 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Врач Вселенной” (C) 1963, издательство Ziff-Davis Publishing Company. (C) 1991, Поместье Клиффорда Д. Саймака. Первоначально опубликовано в "Фантастических рассказах", т. 12, № 3, март 1963 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Больше никаких шкур и жира” (C) 1945 издательство Real Adventures Publishing Co., Inc. (C) 1973 автор Клиффорд Д. Саймак. Первоначально опубликовано в журнале "История Лариата", т. 14, № 12, март 1946 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Условия найма” (C) 1960, Издательство Galaxy Publishing Corporation. (C) 1988, Поместье Клиффорда Д. Саймака. Первоначально опубликовано в журнале Galaxy, v. 18, № 4, апрель 1960 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Сити” (C) 1944, издательство Street & Smith Publications, Inc. (C) 1972, Клиффорд Д. Саймак. Первоначально опубликовано в Astounding Science Fiction, v. 33, № 3, май 1944 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Мираж” (C) 1950, издательство Ziff-Davis Publishing Co. (C) 1978, Клиффорд Д. Саймак. Первоначально опубликовано в “Удивительных историях”, т. 24, № 10, октябрь 1950 г., под названием "Семеро вернулись". Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Осенняя страна” (C) 1971, издательство Mercury Press, Inc. (C) 1999, Поместье Клиффорда Д. Саймака. Первоначально опубликовано в Журнале фэнтези и научной фантастики, v. 41, № 4, октябрь 1971 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Отец-основатель” (C) 1957 издательство Galaxy Publishing Corp. (C) 1985 Клиффорд Д. Саймак. Первоначально опубликовано в журнале Galaxy Science Fiction, v. 14, № 1, май 1957 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Прикуси язык!” (C) 1980 издательство Random House, Inc. Первоначально опубликовано в STELLAR SCIENCE FICTION STORIES № 6 под редакцией Джуди-Линн дель Рей, издательство Ballantine Books. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Улица, которой там не было” (C) 1941, издательство H-K Publications, Inc. Первоначально опубликовано в Comet, v. 1, № 5, июль 1941 г. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  “Призрак модели Т" (C) автор Роберт Сильверберг и Роджер Элвуд, 1975 год. Первоначально опубликовано в журнале EPOCH под редакцией Роберта Сильверберга и Роджера Элвуда, Berkley Publishing Corp., 1975. Перепечатано с разрешения поместья Клиффорда Д. Саймака.
  Авторское право (C) 2015 принадлежит Поместью Клиффорда Д. Саймака
  Дизайн обложки : Джейсон Габберт
  978-1-5040-1284-3
  Опубликовано в 2015 году издательством Open Road Integrated Media, Inc.
  Гудзон-стрит, 345
  Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014
  www.openroadmedia.com
  
  OceanofPDF.com
  ПОЛНЫЙ РАССКАЗ КЛИФФОРДА Д. САЙМАК
  ИЗ ОТКРЫТЫХ ДОРОЖНЫХ СМИ
  
  
  
  
  OceanofPDF.com
  
  Найдите полный список наших авторов и
  названия в www.openroadmedia.com
  Подпишитесь на нас
  @OpenRoadMedia
   OceanofPDF.com
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"