Уэйнрайт Джон
Поездка

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Links
Кожевенное мастерство: сумки, ремни своими руками
 Ваша оценка:

 1.
 Убийства – это грязное дело. Некоторые, конечно, грязнее других; задушить жертву подушкой, задушить рояльной проволокой, использовать мышьяк вместо сахарной пудры для бисквита – и если, как иногда бывает, кишечник и мочевой пузырь не опорожнятся сами собой, когда он умрет, то это будет не такое уж и грязное убийство. Сравнительно не такое уж и грязное. Но если выстрелить в него из дробовика, перерезать ему трахею острым ножом или разбить череп тупым предметом, то повсюду будет грязь. Целые галлоны. Если убийство происходит в комнате, ковры и мебель пропитаны кровью. Большие полосы и комки этой субстанции покрывают стены. Она даже брызгает на потолок. И не только кровь. Мозговая ткань, осколки раздробленных костей, разноцветная слизь и мембраны. Вся эта обычная жижа, о которой говорят мастера биологии, но которую редко показывают. На этот раз все это будет показано!
 А когда Клайв Ричардсон получил по заслугам, это было очень грязное убийство.
 Семь дней назад, когда его уборщица открыла дверь спальни, чтобы принести ему утренний кофе, она увидела беспорядок и тут же упала в обморок. Затем она пришла в себя и успела вызвать полицию, после чего снова упала в обморок.
 С тех пор все пошло как по маслу. Допросы от дома к дому, долгие беседы с друзьями и знакомыми, махинации криминалиста, посмертные исследования и допросы, сотни показаний, компьютерные проверки… и каков результат?
 Лишь немногие избранные смогли назвать имя убийцы.
 Детектив-констебль Билл Мэтьюз не входил в число тех немногих избранных. Он и констебль Кларк работали в двойной упряжке с самого начала расследования, и Билл Мэтьюз чувствовал свой возраст. Поквартирные обходы выглядели неплохо на бумаге, но семь дней работы — это уже слишком. Жаркий июль (один из самых жарких за всю историю наблюдений), теплые, твердые тротуары и потница в паху и под мышками, от которой не помогали ни душ, ни ромашковый крем. Полицейская работа! Четыре года до пенсии, приятель — четыре коротких года — и тогда пусть катятся к черту. Пусть эти безумцы бесчинствуют. Пусть заберут все, от королевских драгоценностей до самых дальних. Посмотрим, будет ли ему все равно. Что? Небольшое местечко на западном побережье, где-нибудь. Зимой ноги вверх, летом возиться в саду. Обещание — обещание, данное самому себе давным-давно — он будет получать пенсию столько лет, сколько проработал на работе. Он позаботится об этом. Он получит свою долю. Ей-богу. Лучший стейк из вырезки… с гарниром.
 Он свернул в один из крошечных «садов отдыха», разбросанных по району Холлсворт-Хилл, и плюхнулся на брезент. Кларк последовал за ним и присоединился к нему.
 Джим Кларк. Тихий парень; меньше пяти лет в форме, но его любили, и он уже зарекомендовал себя как человек, которому можно доверять; интроверт, может быть, но что с того? Как раз то, что нужно для этой новомодной затеи с общественной полицией. Это был его участок. Своего рода деревенский полицейский, отвечающий за один участок улиц, магазинов и офисов в пределах обширного комплекса Лессфорд-Сити. Может быть, это сработает. Если так, то такие люди, как Джим Кларк, добьются успеха .
 Кларк улыбнулся и сказал: «Устали?»
 «Измотан до предела», — сказал Мэтьюз.
 «Мое первое расследование убийства, — задумчиво произнес Кларк. — Я не думал, что все будет так».
 «Все разные». Мэтьюз наклонился вперед и развязал шнурки, чтобы дать ногам немного воздуха. «Старуха засовывает разделочный нож в своего мужа. Мы приезжаем… она все еще там, держа нож. Это убийство».
 «Без всякого мотива?» — Кларк слегка удивлённо произнес.
 «На самом деле нет. Он уже слишком часто ворчал. Двадцать-тридцать лет нытья. Это единственный способ, которым она может остановить его ворчание».
 «Вы это знали?»
 «И глупее», — кивнул Мэтьюз. — «Не мог договориться, какую телепередачу посмотреть».
 "Нет!"
 «Это факт. Мой первый. ITV, BBC. Каждый хотел посмотреть на другую сторону. Он закончил спор, толкнув ее головой вперед сквозь экран».
 «Боже мой!»
 «Дело не в мелочах, сынок», — Мэтьюз осторожно снял ногу с ботинка и начал массировать пальцы. — «В мелочах. В мелочах, которые повторяются из года в год». Он усмехнулся. — «Моя старушка. Мы оба любим посидеть у камина, но она разожжет его сегодняшней газетой… и прежде чем я успею увидеть заголовки. Я еще и за нее побоюсь».
 «Так почему же Ричардсона убили?» — неуверенно спросил Кларк.
 «Он был педиком», — сказал Мэтьюз с серьезным, но недоуменным тоном. «Скорее всего, это был еще один педик». Затем, поспешно, добавил: «Не пойми меня неправильно, парень. Я их не понимаю, но в то же время и не осуждаю. Не сходу. Они… другие . Вот и все».
 «Разные мотивы?»
 «Я не знаю», — Мэтьюз осторожно вставил ногу обратно в ботинок. «Те, кого я знал — те немногие, кого я знал как геев, — хорошие и плохие, как и все мы». Он наклонился, чтобы завязать шнурки. «Но крайние… понимаете? Хорошие, очень хорошие. Не мог бы пожелать себе парней получше. Но плохие. Никаких полумер. Настоящие ублюдки».
 Они покинули скамейку и продолжили поквартирный обход. Пустая трата времени, и они оба это понимали. Одни и те же вопросы, одни и те же отрицательные ответы снова и снова. Это заполняло день, и выглядело неплохо, когда инспектор полиции пришел и попросил показать материалы дела об убийстве. Работа полицейским! Пожалуй, самый безумный способ зарабатывать на жизнь.
 «Если, — сказал Фленсинг, — мы его задержим, он должен остаться в тюрьме. Никаких игр в "йо-йо" в стиле Йоркширского потрошителя. В камеру, на скамью подсудимых, а оттуда за гранитные стены».
 «Мы не смеем рисковать», — заметил Хойл.
 «Не сейчас, — согласился Фленсинг. — Не в данный конкретный момент. У нас нет доказательств. Так что пусть он чувствует себя „в безопасности“. Это игра в кошки-мышки, Дэвид. Экспресс-сообщение разослано всем силам. Мы заняты „проведением расследования“. Действия, мой юный друг. Впечатление о силе, которая не знает, куда двигаться. Именно так он подумает. Именно так мы хотим , чтобы он думал».
 Фленсинг. Детектив-суперинтендант Фленсинг, начальник регионального отдела уголовного розыска Лессфорда. Последний ловец ушей в довольно большом полицейском участке. Человек, буквально женатый на своей работе, потому что, в истинном смысле этого слова, он не мог быть женат на жене, запертой в аппарате искусственного дыхания. Человек, чей голос редко звучал громче тихого протяжного говора; который, казалось, никогда не спешил, но, благодаря какой-то личной магии, всегда прибывал первым. Он был испытан и проверен; его сравнивали с легендарным Салливаном, и он не оказался несостоятельным. Образно говоря, он был саблей, в то время как Салливана можно было бы сравнить с мясницким тесаком. Каждый из них был одинаково смертоносен. Каждый в равной степени способен прорубить путь к тому, кого они искали.
 И Хойл. Главный инспектор полиции Дэвид Хойл, и не просто заместитель Фленсинга. Он был другом Фленсинга, хотя бы потому, что жена Хойла подрабатывала в больнице, где Хелен Фленсинг неохотно наблюдала за очень маленьким миром через зеркало. Две женщины очень привязались друг к другу; они делились секретами; их взаимная привязанность была глубже, чем у многих сестер. Ральф Фленсинг ценил эту связь, и, поскольку Хойл тоже был чертовски хорошим полицейским, они тоже стали больше, чем просто коллегами.
 «Кашель». Хойл закурил сигарету, произнося это слово, а затем протянул пачку Фленсингу. «Кашель, от которого невозможно оторваться. Вот что нам действительно нужно».
 «Это плюс признание вины». Фленсинг взял сигарету и поднес кончик к пламени зажигалки Хойла. «Нам нужно, чтобы он признал вину. Если мы этого не добьемся, и он откажется от своих показаний, мы вернемся к исходной точке. Хуже того. Он уйдет, и мы не сможем снова предъявить ему обвинение».
 «Что это значит?» — вопросительно поднял брови Хойл.
 «Подстава, — спокойно сказал Фленсинг. — Афера, которая не выглядит как афера. Афера, которая длится на протяжении всего судебного процесса и до самого приговора. Что-то особенное».
 «Незаконно?» — Хойл неодобрительно нахмурился.
 «Не противозаконно. Необычно».
 Они находились в кабинете Фленсинга в региональном штабе Лессфорда. Фленсинг поднялся со стула и подошел к стене, на которой от пола до потолка висели книжные полки со стеклянными дверцами. Полки были заполнены книгами, и все книги были посвящены уголовному праву.
 «Харрис и Уилшир. Стоун. Кенни. Грегг. Кларк. Даже Мориарти». Он легонько постучал костяшкой пальца по стакану, перечисляя различные стандартные учебники. Он повернулся к Хойлу. «Все до единого. Твои Библии, Дэвид. Ни одна из них не написана уличным полицейским. Все они говорят тебе, что делать. Ни одна из них не говорит тебе, как, черт возьми, это делать». Затем, когда Хойл сделал вид, что возражает: «Я знаю… они проповедуют совершенство, и ты перфекционист. Это хорошо, насколько это возможно. Но не превращай совершенство в ловушку. Конечно, оставайся в рамках закона, но давай играть так, как играют они . Они ищут лазейки в законе. Способы обойти закон. Если они могут, то и мы можем. Что-то, за что эксперты еще не ухватились. Вот чего я добиваюсь». Возвращаясь к своему рабочему креслу, он продолжил: «Думаю, я понял. В общих чертах. Никто не пострадает, а преступник окажется там, где ему и место. Есть возражения?»
 «Нет, сэр». В ответе чувствовалась некоторая скованность.
 «Это не противозаконно, Дэвид», — улыбнулся Фленсинг. «Немного необычно… вот и всё».
 Что касается Белами, то ни одна из книг в кабинете Фленсинга не была написана. Когда того требовала ситуация, Белами мог быть танковым подразделением в одиночку. Белами был сержантом-детективом, и его полицейским мастерству научил отец, который тоже был сержантом в форме, и Белами чтил своего отца и помнил каждое слово отцовской мудрости. «Это мы против них, Дик. Никогда не забывай об этом. Дай этим мерзавцам хоть малейший шанс, они тебя вкопают в землю».
 Детектив-сержант Белами боялся людей. И дело было не только в том, что он был пушечным мясом. Коллеги-полицейские не хотели работать рядом с ним. Это была опасная профессия. Когда Белами наклонялся, Пизанскую башню можно было использовать как отвес, а его тактичность была сравнима с тактикой разъяренного боевого быка. Девять раз его отчитывали; девять раз выписывали протоколы о нарушениях, и каждый раз Джиллиант, главный констебль, хорошенько его отшлёпывал. Но он всё ещё оставался детективом-сержантом. Ни малейшего шанса на повышение, но в то же время и намёка на эмоции. И почему: потому что он наносил удары. Он мог выдержать удары. Удары были частью работы, если, по меркам Белами, ты чувствовал воротники, за которые тебе платили. Эти мерзавцы могли править миром… но они не правили его миром.
 Белами тоже обходил дома. В центре Лессфорда, вдали от места преступления. Он, как обычно, работал в одиночку и «допрашивал» одного из помощников в магазине мужской одежды.
 «Ты один из этой банды бездельников», — прямо заявил он. — «Ричардсон тоже. Вы все в одной компании».
 «Я… я…»
 Помощник с некоторой долей суматохи оглядел тесный кабинет, который управляющий филиалом предоставил в распоряжение Белами.
 «Это не противозаконно», — прошептал он.
 «Нет, — согласился Белами. — И грызть колючую проволоку тоже не стоит. Просто большинство людей этого не делают».
 «Быть геем — это не…»
 «Не смей использовать это чертово слово», — рявкнул Белами. «Ты педик. Засранец. Таким же был и Ричардсон».
 «Я… я не понимаю, что…»
 «Потому что я думаю, что его убил кто-то из себе подобных».
 "Ой!"
 «Поэтому я здесь».
 «Ради Бога! Неужели вы думаете, что я …»
 «Я не знаю. Скажите мне.»
 «Мы… мы были друзьями ».
 «Ну и что?»
 «Я… я не знаю, что сказать», — простонал ассистент.
 «Придумай что-нибудь». Белами поднял руку и толкнул ассистента в грудь. Ассистент пошатнулся назад, уперся коленями в спинку стула и сел. Стул на мгновение покачнулся, а затем выпрямился. Опускаясь на единственный другой стул в этом миниатюрном офисе, Белами сказал: «Сними вес с ног, сынок, и подумай. Начни с того, что подумай о Ричардсоне».
 «Что? То есть… а как же Ричардсон?»
 «Он мертв. Именно туда отправляются все хорошие педики, покидая этот мир».
 «Я… я это знаю. Но…»
 «Его торопили в путь».
 «Послушай, я знаю…»
 «Кем?»
 Ассистент широко раскрыл глаза.
 «А ты?» — спокойно спросил Белами.
 «Боже мой! Ты же не всерьез думаешь…»
 «Вы можете доказать, что это были не вы?»
 «Я… я не знаю. Как мне…»
 «Потому что у нас, возможно, появится шанс это доказать » .
 «Э!»
 «Время, день и дата… ну, вы понимаете. Группа крови. Отпечатки пальцев. Мы не дураки, сынок. Мы уже проходили через это».
 « Я его не убивал !» — почти крикнула помощница.
 «Нет?» — Белами выглядел весьма удивленным.
 «Ты же прекрасно знаешь…»
 «О нет», — покачал головой Белами. — «Я очень мало знаю. Поэтому я здесь. Чтобы узнать».
 «Меня не было рядом с его домом».
 «Нет? А где вы были?»
 «На…» Ассистентка сглотнула. «На вечеринке».
 «День рождения?»
 «Э-э… да». После первого колебания ответ показался слишком уж очевидным.
 "Чей?"
 «Я бы предпочёл не говорить».
 «Думаешь, у тебя есть выбор?» — Белами с легким интересом произнес это.
 «Я… я так не думаю», — простонал ассистент. Затем добавил: «На самом деле это был не день рождения ».
 "Нет?"
 «Просто… просто вечеринка. Понимаешь… вечеринка».
 «Званый ужин», — предложил Белами.
 «Да. Более или менее».
 «Намного больше? Или намного меньше?»
 «Я… я прошу прощения?»
 «Давай не будем играть в тутовый куст», — в голосе Белами слышалась отчетливая нотка раздражения. «Черт возьми, это был не званый ужин, и уж тем более не день рождения. Что это вообще за вечеринка?»
 «Мы… мы смотрели фильмы», — проглотил ассистент.
 "Порно?"
 Ассистент кивнул.
 «Кто там был? И не говори, что ты не знаешь или не помнишь. Это точно было не в местном кинотеатре «Одеон», так что зрителей было очень мало. Где, сынок? И кто получал от этого дешевое удовольствие?»
 И, следует понимать, по меркам Белами это было очень тихое исполнение. Ассистент пару раз вытер вспотевшее лицо платком, но через тридцать минут Белами уже знал имена и адреса. Все — гомосексуалы; мужчины и женщины. И Ричардсон не был одним из них.
 Вставая со стула, Белами сказал: «Если я обнаружу, что ты кормил меня всякой дрянью…» Он не закончил фразу.
 «Нет. Это правда. Честно, сержант». Затем дрожащим голосом: «Что... что насчет моей работы?»
 "Здесь?"
 «Да. Я имею в виду…»
 «Я не начинаю работу и не увольняю, сынок. Менеджер говорит, что ты хороший работник. Эта небольшая встреча его не касается. Я просто упомяну, что ты мне очень помог. И больше ничего».
 «Спасибо». Ассистент сглотнул, выражая свою благодарность. «Большое спасибо, сержант».
 «Как ты и говорил, — прорычал Белами, — это больше не противозаконно».
 День подошел к концу, душно и душно. Дети на роликовых коньках испытывали терпение пешеходов на тротуаре. Представители буржуазии катили свои газонокосилки по выжженной траве своих газонов или по обрезанным розам, которые должны были еще цвести. В парках площадки для боулинга, мини-гольфа и теннисные корты были полностью забронированы до конца вечера. Боже, как жарко!
 В комнате для убийств было жарко. В комнате для убийств , понимаете. Так её и называла самодельная табличка, приклеенная скотчем к двери. Фленсинг, как правило, называл вещи своими именами и не терпел этой новомодной фразеологии. Это был не «Центр реагирования на инциденты». Это была комната, предназначенная для того, чтобы стать «глазом урагана», а ураганом был всплеск полицейской активности после незаконного убийства человека. Убийства. Следовательно, это была комната для убийств .
 Люди приходили и уходили. Они не задерживались надолго; было чертовски жарко. Они передавали друг другу обрывки собранной информации, клерки записывали эти обрывки… а затем снова возвращались на улицу, где было на несколько градусов прохладнее. Машинистки стучали по своим машинкам. Они были раздеты настолько, насколько позволяла официальная приличия, но, несмотря на это, им приходилось постоянно стряхивать пот с глаз, стекающий со лба. Клерки собирали карточки из лотков для выдачи, сверяли и перепроверяли их, а затем убирали в картотеки.
 Часть процесса розыска, которую редко видят публики. Огромное количество бланков и указателей. И это нужно контролировать. Эффект снежного кома таков, что в итоге получаются указатели для указателей, а где-то, спрятанный в этом Эвересте бумаг, имя или подсказка теряются навсегда. Акцент делается на систематизации, а не на поиске. Расследование становится важнее результата расследования. Это происходит. Это немного похоже на подсыпание песка в шарики для гонок; то, что должно плавно катиться, внезапно останавливается, и ничто на свете не может это сдвинуть. И чем усерднее вы работаете — чем больше бумаги вы производите, пытаясь снова заставить эту чертову штуку двигаться, — тем плотнее она становится.
 Сержант-клерк, отвечавший за отдел расследований убийств, не был дураком. Он знал об опасности и, несмотря на накал страстей, постоянно проверял и перепроверял информацию. «Не более трех подтверждений любого факта. Выберите три лучших. Остальные отложите в сторону как возможные резервные, но не включайте их в основное дело». Он держал всех в напряжении. Это не способствовало популярности, но какая разница? «Послушайте, этот парень. Четыре человека — независимые, порядочные люди — дают ему отличную оценку. Хорошо, он был возможным подозреваемым. Даже подозреваемым. Теперь он им не является . Не загромождайте чертовы картотеки именами людей, которые, как мы знаем, не убивали Ричардсона».
 Вдоль одной стены комнаты выстроились коробки из-под мыла. Выброшенные карточки с записями и заметками не уничтожались — в этом никогда нельзя было быть абсолютно уверенным — а просто сбрасывались в коробки и, по сути, забывались.
 Перед тем как ненадолго уйти со службы, Фленсинг заехал в «Комнату убийств». Разговор состоялся между Фленсингом и сержантом-клерком.
 «Движение?» — спросил Фленсинг с улыбкой.
 «Если что-то и есть, я этого не заметил».
 «Это начнётся с приливом эмоций». Фленсинг провёл пальцем по внутренней стороне воротника. «Боже, как здесь жарко».
 «У нас все окна открыты, сэр».
 «Приобретите вентиляторы. Свяжитесь с головным магазином. Полдесятка вентиляторов».
 «У них будут вентиляторы ?» — сержант-писарь звучал с сомнением.
 «Если нет, обзвоните все подразделения. Если нужно, купите. Отправьте счет в бухгалтерию… Я позабочусь о том, чтобы его оплатили».
 «Да, сэр».
 «Кто-нибудь уже упал в обморок?» — спросил Фленсинг.
 "Еще нет."
 «Хорошо. Расположите всех по очереди. Пятнадцатиминутный перерыв, по одному за раз».
 «Спасибо, сэр».
 «И это относится и к вам самим».
 Сержант-писарь кивнул. Фленсинг был его человеком; отличный полицейский, который умел водить машину, но также знал, как выжать максимум из своих подчиненных.
 Фленсинг сказал: «Я ухожу на несколько часов. Дома примерно до восьми. После этого — в больницу».
 «Да, сэр».
 Лессфорд был городом, и, как и любой другой город, он состоял из смешения групп, сект, общин, чудаков, энтузиастов, верующих, неверующих и просто последователей. Среди них были люди всех оттенков кожи — от жемчужно-белого и бронзового до блестящего черного, как уголь. Назовите любую религию, и она найдется для всех — плюс еще несколько, о которых мало кто слышал. В политическом плане его жители варьировались от безумных консерваторов (или консерваторов, в зависимости от ситуации) до ярых неонацистов.
 Это был город.
 В городе были и гомосексуалы, и мужчины, и женщины. Не считая «скрытых геев», гей-сообщество Лессфорда насчитывало более ста человек, все из которых открыто заявляли о своей гомосексуальности и не скрывали этого. Они предпочитали единственный клуб-дискотеку, «Каллбой», главным образом потому, что его управляющий был одним из них. Он содержал весёлое заведение с доступными ценами, и, говоря языком того времени, геи и лесбиянки общались без конфликтов.
 Менеджер и пятеро его коллег находились в боковой комнате клуба, обсуждая недавние незначительные инциденты с участием полиции.
 Один из наиболее возмущенных сказал: «Этого недостаточно. Почему именно мы?»
 Второй мужчина сказал: «Клайв был одним из нас. Вот почему».
 Третий мужчина добавил: «Это не оправдание. Мы совершаем убийства не чаще, чем гетеросексуалы».
 Возмущенный сказал: «Думаю, нам следует пожаловаться начальнику полиции. Нас дискриминируют. Нас чертовски преследуют».
 Менеджер усмехнулся и сказал: «Это немного резко, парень. Я отвечу на вопросы. Почему бы и нет? Я хочу, чтобы этого ублюдка поймали… кто бы он ни был».
 Второй мужчина сказал: «Письма начальнику полиции ни к чему не приведут. Он поддержит Фленсинга».
 «Фленсинг — это нормально. Я возражаю против этого ублюдка Белами».
 «Так ему и надо, парень».
 «Мне не нравится, как он поступает».
 «Послушайте, — умолял менеджер, — нас приняли. Те немногие, кто нас не принимает, не стоят того, чтобы о них беспокоиться…»
 «Конечно, но, возможно, это сделал кто-то из них ».
 «…так что не раскачивайте лодку. Это цивилизованный город. Давайте не будем мучить себя глупостями».
 «Я с этим соглашусь. Просто пусть найдут того, кто убил бедного старика Клайва».
 Пятеро из них полностью согласились с последним замечанием… но один из них не согласился.
 Старший инспектор полиции Ральф Фленсинг ходил по коридорам больницы. Он знал дорогу, знал, в какую палату направляется. Это было почти ежедневное паломничество, и это был единственный миг дня, который он жил по-настоящему.
 Если бы вы спросили больше половины полицейских в отделе, они, возможно, сказали бы вам, что он не женат. Холост. Разведен. Вдовец. Что-то в этом роде. Только Хойл когда-либо видел свою жену, и Хойл сам принимал решения.
 На самом деле жизнь Фленсинга была разделена на две отдельные части: полицейского и мужа. Эти две стороны не смешивались. Они не могли смешиваться. Он женился на хорошей женщине. Он сказал: «В горе и в радости», и, в отличие от значительной части мужчин, он имел это в виду . «В болезни и в здравии». «Пока смерть не разлучит нас». Клятвы, данные перед алтарем. И она давала подобные клятвы.
 Дело не в том, что Фленсинг был чрезмерно религиозен. Он «верил», но во что именно он верил, его ставило в тупик. Кроткий Иисус, смиренный и кроткий. Ну и что? Но в том, как эти молодые хулиганы скрылись от неудавшегося ограбления на угнанной машине, не было ничего кроткого — ни смиренного, ни кроткого; они выехали на тротуар, затащили его жену между машиной и стеной, избили её до полусмерти и заставили провести девять десятых оставшейся жизни в стальном цилиндре. И им это сошло с рук.
 О, он молился. Целых четырнадцать дней он молился. Не только ночью, не только утром и даже не на коленях. Но он молился, конечно. Молился, и в то же время негодовал на Бога. На неё . Зачем, чёрт возьми, на неё? Она не сделала ничего плохого, не совершила зла, и всё же… Пока хирурги боролись за её жизнь, Фленсинг молился. Возможно, из-за страха. Но больше, чем из-за страха. Из-за осознания того, что без неё он ни на что не годен. Без неё он был практически мёртв. Не молитва «Отче наш». Это ничего не значило. Это не учитывало безмозглых ублюдков, которые могут раздавить невинную женщину между машиной и стеной, даже не сбавляя скорости. Просто договор. Договор между Фленсингом и Богом. «Пусть живёт. Что угодно… просто пусть живёт».
 Молитва была услышана, поэтому он «поверил». Кто-то услышал его, кто-то наделил этих хирургов дополнительным мастерством… ладно, остальное он принял безропотно. Его молитвы были услышаны.
 Он открыл дверь крошечной палаты, увидел её и улыбнулся. Настоящая, искренняя улыбка счастья. Не наигранная. Улыбка, которая почти сравнилась с ухмылкой чистого восторга.
 Он закрыл дверь и сказал: «Тебе повезло».
 Она повернула голову на подушке. Только голову. Остальная часть ее тела была скрыта в устройстве, необходимом для поддержания дыхания.
 Он сказал: «Здесь здорово. А там, на улице, можно жарить яйца прямо на тротуаре».
 Он подошел к ней, нежно погладил ее седые волосы, а затем наклонился, чтобы поцеловать ее в губы. И снова, без притворства. Это был именно поцелуй; не простое прикосновение губ; в нем чувствовалась чувственность, хотя это была единственная чувственность, которую они могли когда-либо испытать.
 «Ральф». Она ответила ему улыбкой. Такой же искренней и настоящей, как и его собственная.
 Он придвинул стул ближе к ее голове и сел.
 «Что нового?» — спросил он.
 «У меня появился новый парень», — усмехнулась она.
 «Мне стоит ревновать?»
 "Конечно."
 «Ладно, я завидую».
 «Сестра привела ко мне своего племянника. Ему было два года». Она кивнула, глядя на зеркало над головой. «Это зеркало его очень заворожило. Он думал, что у меня две головы».
 «Нам придётся придумать какое-нибудь дополнительное представление».
 «Замечательный ребенок». В ее голосе звучала грусть. «Я читала ему „Медвежонка Руперта“ больше часа».
 «Поблагодарите её от меня». И на этот раз его голос звучал мрачно.
 «Ральф…» — начала она.
 «Не говори этого».
 "Почему нет?"
 «Я не хочу это слышать».
 «Вы даже не представляете, что я хотел сказать».
 «Мне нужны вы , а не дети». В этом замечании чувствовалась почти агрессия.
 «У тебя нет ни того, ни другого», — мягко сказала она.
 «Я думал, мы уже это преодолели», — прорычал он.
 «Сможем ли мы когда-нибудь… по-настоящему?»
 «Бывало. Но у меня никогда этого не было».
 «Ты хороший человек, Ральф. Прекрасный человек».
 «Спросите у некоторых злодеев, которых я посадил за решетку».
 «Не надо!» — взмолилась она.
 «Дорогая», — он погладил её по щеке тыльной стороной пальцев. — «Ты слишком много думаешь. Ты слишком много волнуешься. Со мной всё в порядке. Я счастлив. Хотел бы я, чтобы ты позволяла себе быть такой же счастливой».
 «В этой проклятой штуковине?»
 «Спокойнее, милая», — пробормотал он. «Не переживай. Нам повезло больше, чем некоторым».
 «Кто, например?»
 «Смотрители маяков, — улыбнулся он. — Мы видимся почти каждый день».
 «Не придумывай глупых отговорок, Ральф».
 «Я не считаю их глупыми».
 «Черт возьми, ты же мужчина!» Разочарование от пребывания в аппарате искусственного дыхания приводило к резким перепадам настроения. Фленсинг знала это и позволила вспыхнувшей ярости взять верх. Она выпалила: «Тебе нужна женщина. Тебе нужна жена . Не что-то вроде этого… вроде меня. У тебя есть эмоции, как у других мужчин. Тебе нужно заниматься любовью. Не так ».
 «Это сильно переоценено», — мягко протянул Фленсинг.
 «Что это?»
 «Размножение. С тобой всё было по-другому. Особенным.»
 «Не делай…»
 «Я не ищу оправданий». Его тон слегка ужесточился. «Вы думаете, я соглашусь на второе место, когда уже испытал лучшее?»
 «Я тебе ни на что не годна». И теперь она была близка к слезам.
 «Если начнёшь рыдать, то нет».
 «Ральф, пожалуйста, не надо…»
 «Нет!» Он глубоко вздохнул. «Тема закрыта. Закончено. С этим покончено».
 «Ты разговариваешь не со своим…»
 «Я говорю с тобой. И это ты сказала „подчиняйся“. Теперь… покончи с этим . Ты не можешь заставить меня приезжать. Я приезжаю не из сочувствия. Я приезжаю, потому что ты моя жена, и я всё ещё без ума от тебя. Вот и всё. Больше ничего. Теперь будь же женой… и не называй своего мужа лжецом без доказательств».
 Он встал со стула и бесцельно бродил по крошечной палате. В нем была мудрость. Мудрость и любовь. Он понимал; знал, что она чувствует и о чем думает. Почему бы и нет? Разве он не понял бы? Разве кто-нибудь не понял бы? Он стоял у окна и смотрел на асфальтированную парковку. На мерцающий жар, витавший над поверхностью.
 Это было самое близкое к ссоре, что у них когда-либо случалось. И всегда на одну и ту же чертову тему. И все же она знала . В глубине души она знала . Если бы ситуация была обратной, она была бы такой же, и он был бы так же обеспокоен. У них было несколько лет нормальной жизни. Несколько драгоценных лет. Все, о чем они могли мечтать. Все, о чем они могли мечтать. Все, о чем кто-либо мог мечтать. Будь довольна, моя любовь. Помни… и благодари.
 Он услышал звук использованной салфетки.
 Конечно, иногда ему хотелось женщину. Черт возьми, он был нормальным. Ему хотелось женщину — он тосковал по женщине — по одной женщине. Женщине, которую он не мог получить. Женщине, запертой в каком-то мусорном ведре. Да ну нафиг! Она или никто.
 Тихим, но спокойным голосом Хелен Фленсинг сказала: «Расскажите мне об этом деле, дорогая».
 Фленсинг позволил себе медленно, криво усмехнуться, прежде чем повернуться. Он знал эту свою жену. Несколько мгновений жалости к себе (а это было все, что она собой представляла) закончились. Больше никаких вспышек гнева… до следующего раза. Они еще вернутся. Конечно, вернутся. Но редко и понятно. Небольшая цена за то, что она ему дала и продолжает давать.
 Он вернулся к креслу, взял ее за руку и легонько поцеловал ладонь, после чего заговорил.
 «Дело, — мягко заметил он, — зашло в тупик».
 «Настолько плохо?»
 «О нет», — покачал он головой. — «Мы знаем, „кто“. Нам не хватает доказательств. Похоже, доказательств нет ».
 "Никто?"
 «Недостаточно», — поправил он себя. «Доказательств достаточно для нас, но недостаточно для присяжных».
 «Расскажи мне», — предложила она.
 Он рассказал ей всё. Она слушала с неподдельным интересом, но он знал, что она не будет хранить молчание. Она была женой полицейского и гордилась этим. Она умела хранить секреты, и они оставались секретами. Для Фленсинга это было огромным преимуществом. Некоторые полицейские этого не умели; они боялись рассказывать своим жёнам, потому что те не умели хранить тайны. Это разрушало браки. Это разрушало браки. Но те, кто мог … это укрепляло брак.
 Он закончил словами: «Мы знаем, кто он, мы знаем, где он. Он сам об этом не знает, но за ним ведется наблюдение каждую минуту дня. Мы можем его задержать…» Он щелкнул пальцами. «Просто так». Затем, со вздохом, добавил: «А если мы это сделаем, то раскроем свои карты, и он над нами посмеется».
 «Вы могли бы взять у него интервью».
 «Конечно», — кивнул он. «Мы могли бы его сломить… В этом я не сомневаюсь. Сломить его, получить показания. Потом он откажется от своих показаний — поклянется, что дал их под принуждением, заявит о своей невиновности — и мы вернемся к исходной точке».
 «Итак, какой же ответ?» — спросила она.
 «Заставьте его признать себя виновным».
 Убийца сидел в углу отеля «Плимут-Саунд» и наслаждался пивом. Как ни странно, он не был плохим человеком. Он убил, но само по себе это не делало его плохим . Он запаниковал. Вот и все. Но если Ричардсон действительно имел это в виду , когда угрожал разоблачить его…
 Конечно, его никогда не найдут. Это было хоть каким-то утешением. Убивают гея, и полиция начинает преследовать всех остальных геев этого города. Так они и поступали. Так они поступали всегда. Известным геям Лессфорда придётся нелегко, но в итоге всё будет хорошо. Ничто не связывало его с этим делом .
 Боже мой, почему он должен был быть таким? Несмотря ни на что, обычный человек с улицы не хотел этого принимать. Хорошие люди, прекрасные люди, даже гениальные люди были похожи на него. Художники. Музыканты. Актеры. Но всегда хихикали. Всегда упоминались в газетах. Ради Бога, почему?
 Вот почему он убил. Просто так. Потому что быть «королевой» означало, что тебя могут шантажировать. Ты можешь потерять работу. Ты можешь … что угодно!
 Он выпил пиво и получил от этого удовольствие. Прохладное, освежающее пиво. Но на этом удовольствие и закончилось.
 Менеджеру клуба «The Callboy» повезло. Он оставил клуб-дискотеку в руках своего приятеля, пока сам отправился в региональный штаб Лессфорда, чтобы подать совершенно неофициальную жалобу. Он был лучшим представителем, который у них был, и кто-то должен был сообщить об этом полиции.
 Ему повезло, что он чуть не столкнулся с главным инспектором Хойлом, когда тот спешил вниз по невысоким ступенькам, ведущим к главному входу в здание штаб-квартиры. Они были знакомы — и даже уважали друг друга — поэтому, когда начальник окликнул: «Главный инспектор, можно с вами поговорить?», Хойл остановился и улыбнулся.
 Они шли бок о бок, пока Хойл направлялся к автостоянке за зданием.
 Менеджер сказал: «Это история с Клайвом Ричардсоном».
 «И что с того?»
 «Я понимаю, что у тебя есть работа, но мои друзья считают, что ты слишком их критикуешь».
 «Ваши… э-э… „друзья“».
 «Вы понимаете, о чём я говорю, сэр».
 «Гомосексуалисты?»
 «Я никак не ожидал услышать от вас это слово, сэр». — Разочарованно произнес менеджер.
 «гомосексуалы», — заявил Хойл.
 «Мы же люди», — тихо сказал менеджер.
 «То же самое можно сказать и о Ричардсоне».
 «Конечно… и к тому же гомосексуалист».
 «Его убил другой гомосексуал».
 «Вы в этом уверены?» — настаивал менеджер.
 «Он был голым и находился в своей спальне. Это наводит на определенные мысли — скорее, чем просто наводит на них».
 «В некоторых газетах об этом много писали», — с горечью заметил управляющий.
 «Мы предоставляем СМИ факты. Как они эти факты преподносят — это их ответственность». Тем не менее, в тоне Хойла можно было уловить нотку извинения.
 «Некоторые из ваших игроков создают нам трудности», — настаивал менеджер. «Я знаю… они выполняют свою работу. Это легкое оправдание».
 «Уважительная причина».
 «Нас расстраивает то, как они выполняют свою работу».
 «Разве вы не хотите, чтобы убийцу нашли?» — мягко спросил Хойл.
 «Конечно. Это мог быть любой из нас».
 «Неужели?» — Хойл, казалось, заинтересовался этим предложением.
 Они подошли к машине — «Кортине» — и Хойл прислонился к крылу. Он не попытался открыть дверь.
 Вместо этого он сказал: «Не для протокола. Расскажите мне о Ричардсоне».
 «Он… э-э…» Менеджер пошевелил плечом. «С ним все в порядке».
 «Не говорите плохо о мертвых», — тихо насмешливо заметил Хойл.
 «Хорошо». Казалось, менеджер принял решение. «Он был не совсем таким, как все мы… большинство из нас».
 «Каким образом?»
 «Вы бы не поняли», — вздохнул менеджер.
 «Я попробую», — пообещал Хойл.
 «Вы женаты», — безапелляционно заявил менеджер.
 «С удовольствием». Хойл кивнул.
 «То же самое можно сказать и о большинстве из нас».
 Хойл ждал.
 Менеджер продолжил: «Знаете, это возможно. Мужчина может любить другого мужчину. Женщина может любить другую женщину. Не обязательно, чтобы это были мужчина и женщина».
 «Хорошо», — мягко произнес Хойл. — «Я не буду вас оскорблять, говоря, что понимаю. Я не понимаю. Но я принимаю ваши слова на веру».
 «Это возможно», — повторил менеджер. «Называйте это связью, если хотите. Это серьезно. Так же серьезно, как любой брак. Мужчина и другой мужчина. Женщина и другая женщина. Не пытайтесь понять… если вы не из нашей компании, вы не сможете. Но любовь есть. Любовь, а не похоть. И, лишь изредка, какой-нибудь священник благословляет этот союз. Не церемония бракосочетания. Ничего подобного. Но это по-настоящему. Так же серьезно — так же глубоко — как ваш тип брака. Это требует смелости». В его голосе появилась грусть. «Это требует настоящей смелости, мистер Хойл. На ваших свадьбах никто не смеется. Может быть, радостный смех. Но не хихиканье. Грязные шутки. Вот что мы получаем. Ехидные заголовки и пошлые комики, отпускающие непристойные шутки. Это потому… потому что…»
 Его голос затих.
 «Ричардсон», — мягко произнес Хойл.
 «Ах, да… Ричардсон». Менеджер глубоко вздохнул и, казалось, отогнал прошедшую тень грусти. «Скажем так. Клайв был как проститутка. Как дешевая шлюха. Любая». Он нахмурился. «Вы этого, конечно, не поймете».
 «Любой», — повторил Хойл. «Да. Я понимаю. Нет постоянного партнера… вот что вы имеете в виду».
 «Более или менее, но не совсем». Менеджер на мгновение прикусил нижнюю губу. «Понимаете, мы не все можем совершить каминг-аут. „Каминг-аут“… это… это принятие себя такими, какие мы есть. Отсутствие стыда. Отсутствие скрытности. Осознание того, что существует не один критерий нормальности».
 «Я знаю, что значит „каминг-аут“», — сказала Хойл.
 «Но те из нас, кто не хочет…» Снова пауза. Снова быстрый прикус нижней губы. «Некоторые мужчины — геи — боятся совершить каминг-аут. По разным причинам. Конечно, они неправы. Я думаю, они неправы. Но они не осмеливаются. Не хотят. Клайв позаботился о них. Он… э-э… дал понять. Что он… ну, вы понимаете — доступен».
 «За деньги?» — спросил Хойл.
 «Я не знаю. Может быть. Наверное, да… иногда. Но Клайв Ричардсон был именно таким. Из тех, кого мы не любим».
 «Вы приняли его, — сказал Хойл. — Он был одним из вас ».
 « Все они такие». На этот раз в тоне чувствовалось нетерпение. «Мы — настоящее меньшинство, мистер Хойл. Люди этого не примут. Мы „другие“. Ради интереса… так думает большинство. Нам нужно взять себя в руки. Быть порядочными. Вот аргументы… а это не аргументы . У всех них ложная основа. Поэтому мы держимся вместе. Как бы мы ни отличались в других вещах, мы все одинаковые. Вот! Так что забудьте о других различиях. Они не важны. Мужчина — женщина — если они открытые геи, они — одни из нас. Принятые. Что бы ни случилось».
 «Зачем мне все это рассказывать?» — спросил Хойл.
 «Что касается остальных». Менеджер замялся. «Мы думаем, что нас преследуют». Затем, прежде чем Хойл успел ответить на обвинение, он поспешно добавил: «Хорошо, вы думаете, что Клайва убил гомосексуалист. Вероятно, вы правы. Но не кто-то из нас . Снова аналогия. Извините, сэр… я не хочу показаться дерзким, но это единственный способ объяснить… вы счастливый женатый человек, вы не общаетесь с проститутками, следовательно, у вас не было бы причин убивать проститутку. Понимаете, к чему я клоню?»
 «Конечно», — улыбнулся Хойл и добавил: «Но я знаю , что счастливо женат. Я не могу с уверенностью говорить о других мужчинах. Понимаете, к чему я клоню?»
 ДВА
 Четырнадцать дней — и убийство может надоесть. Даже стать скучным. Конечно, всё зависит от обстоятельств. Убийство ребёнка, убийство какой-нибудь привлекательной молодой женщины с изнасилованием в качестве прелюдии и, конечно же, личность — харизма — человека, возглавляющего расследование… учитывая все эти факторы в совокупности или в избытке, убийство может и не попасть в заголовки газет, но оно останется на первой полосе. Оно останется свежим и будет новостью.
 Но убийство неизвестного гомосексуалиста в провинциальном городе с населением почти в миллион человек… кого это вообще волнует?
 Поквартирные обходы подошли к концу. Парни в форме вернулись к своим обязанностям. В отделе по расследованию убийств уже несколько дней почти не было движения, а штат сотрудников был сокращен до абсолютного минимума. Большинство полицейских вернулись к преследованию рядовых преступников, а те немногие, кто все еще занимался расследованием убийств, «капали пластилин» и отчаянно мечтали вернуться к настоящим расследованиям.
 Видите ли, это был тонкий баланс. Фленсинг (и те немногие, кто был в курсе) намеренно тянул время в надежде, что убийца почувствует себя в безопасности и, почувствовав себя в безопасности, совершит неверный шаг или скажет что-то не то не тому человеку.
 Это было возмутительно, но необходимо.
 «У нас недостаточно доказательств». В который уже раз Хойл высказал свою жалобу в уединении кабинета Фленсинга.
 « У нас достаточно доказательств». Быстрая улыбка Фленсинга звучала немного устало. «Но прокуратура с этим не согласится».
 «Черт!» — Хойл ударил кулаком по ладони другой руки. — «Он совершил ошибки».
 «Недостаточно».
 «И что же нам остаётся?»
 «Совесть, — медленно произнес Фленсинг. — Совесть и воображение… и наша собственная способность понимать, когда …»
 Белами все еще занимался расследованием, и Белами ненавидел бездействие. Поэтому он собирался чего-то добиться , кто, черт возьми, страдал? А страдающий человек начинал давать отпор.
 — Хорошо, — резко ответил он. — Вы можете что-то доказать, но будьте осторожны. Не делайте этого!
 «Или что?»
 «Оставляю это на ваше воображение, сержант. Просто подумайте об этом».
 «Ты же был в тюрьме за это», — обвинил Белами.
 «Двадцать лет назад».
 «Когда это было незаконно». Белами не пытался скрыть своего отвращения к тому, что «это» перестало быть незаконным. «Вы знали Ричардсона».
 «Ладно. Я знал Ричардсона. Просто как знакомого… и не более того. Черт возьми, мы жили в ста метрах друг от друга. Он был моим соседом».
 «И многое другое». Белами был в отчаянии.
 «Почему именно я?» Мужчина изо всех сил пытался сдержаться. Как это часто бывает, предыдущая судимость порождала иррациональное чувство вины. Полиция — особенно отдел уголовных расследований — была способна посадить его за решетку. Они уже делали это однажды. Давно, и тогда он был признан виновным. Но ходили слухи. Газетные сообщения. Здравый смысл подсказывал, что полицейским не нравится, когда в их списках числится нераскрытое убийство. Нужно было что-то предпринять. Что-то! Или кто-то … Он почти простонал: «Ради Бога, почему именно я? »
 «Почему бы и нет ? Кто-то его заморозил».
 Они ехали в машине Белами. Мужчина возвращался домой с работы пешком; на нем все еще был рабочий комбинезон, а на коленях лежала жестяная коробка, в которой он носил свой обед. Он волновался. Конечно, волновался; в молодости он связался с плохой компанией и в результате совершил поступки, за которые теперь стыдится. Но это было много лет назад. Заклинание внутри него выбило из него всю глупость, и с тех пор он не сделал ни одной ошибки.
 «Вы, должно быть, зашли слишком далеко», — с горечью сказал он.
 «Мы не останавливаемся на позавчерашнем дне», — прорычал Белами.
 «Двадцать чертовых лет!»
 «И до конца вашей жизни».
 «Сержант Белами, вы злодей». Обвинение вырвалось из горла. Гнев всё ещё был, но это был гнев, смешанный с презрением и, возможно, с оттенком жалости. «Кем я являюсь — кем я стал — это ничего не значит. Вас это не интересует. Вам нужно найти убийцу».
 «Я его найду».
 «Или изобрести его».
 «Осторожно! Я не принимаю…»
 «Почему я должен это „смотреть“? Я женатый мужчина с двумя детьми. Прекрасные дети и хорошая жена…»
 «Об этом и так известно».
 «…но это ничего не значит. Сегодняшний день не имеет значения. Двадцать лет назад. Это всё, что вас интересует. Я вам говорю. Человек, который меня посадил, был более сострадательным. Из вас получилось бы десять таких же. Он…»
 «Где ты был?» — резко спросил Белами.
 "Что?"
 «Когда Ричардсона убили, где вы были?»
 "Я не знаю."
 «Постарайтесь лучше».
 «На работе — на стройплощадке — или дома. Одно из двух».
 «Сделайте лучше. Мне нужны свидетельства и показания».
 «О нет». Мужчина покачал головой. Он увидел приближающегося констебля в форме. «Так это не работает… и вы это знаете. Вы выдвигаете обвинение. Докажите это».
 «И не думай, что я не могу». Белами отбросил в сторону и осторожность, и здравый смысл. Если у него и было оправдание, то весьма жалкое: ему надоели тупики. Черт возьми, казалось, каждый чертов бандит в городе мог смеяться над копами, и он не собирался стоять в стороне и позволять этому происходить. Он прорычал: «Умник, тебе лучше разобраться. Мне нужны ответы, и хорошие ответы. Ты не тот белоснежный невинный, каким себя выставляешь. Ричардсона убили, и один из таких, как ты. Из таких, как ты . И у меня появляются мысли. Очень твердые мысли. Что ты знаешь об этом убийстве гораздо больше, чем…»
 Мужчина опустил окно машины и крикнул: «Констебль! Констебль Кларк!»
 «Что за…» — Белами закрыл рот и, кипя от ярости, стал ждать.
 Кларк подошел к машине и сказал: «Да, сэр». Он увидел Белами за рулем и добавил: «О, здравствуйте, сержант».
 Строгим, но решительным тоном мужчина сказал: «Я прошу вас арестовать меня, констебль».
 «Что?» — Кларк уставился на него.
 «По словам сержанта Белами».
 «Прошу прощения, сэр. Я не…»
 «Он только что обвинил меня в убийстве Клайва Ричардсона».
 Кларк посмотрел через мужчину на сержанта Белами.
 «Это чертова ложь», — прорычал Белами, но по тону и выражению его лица было ясно, что это не совсем ложь. Он посмотрел на Кларка и резко ответил: «Идите, констебль. Расследование преступлений… вот и все».
 «О нет», — Кларк покачал головой. «Это мой участок, сержант. Моя ответственность. Я знаю этого человека. Я ничего плохого о нем не знаю, но если вы думаете, что это он совершил убийство…»
 «Черт возьми!» — воскликнул Белами. «Слушай, ты, тупоголовый деревянный волчок, я задаю вопросы…»
 «Есть вопросы?» — тихо насмешливо спросил мужчина.
 «…Я имею на это право. Мне не нужно ваше разрешение. Чёрт возьми! Иуда Христос, я изматывал тротуары, пока вы ещё были…»
 «Да. Мой участок». И тут Кларк начал выходить из себя. «От меня ожидают, что я буду сдерживать беспорядки. Знакомиться с людьми. Создавать хорошую репутацию полиции. А потом ты приходишь и размахиваешь своей властью. Теперь — справедливый вопрос и прямой ответ — находится ли этот человек под серьезным подозрением в убийстве Ричардсона?»
 «Кто ты, черт возьми…»
 « Он ли это? »
 «Нет, ты тупой, бестолковый ублюдок. Он позвал тебя, потому что…»
 «Потому что вы „наклонялись“. Я знаю. Я достаточно долго работаю в этой сфере, чтобы это понимать ». Кларк открыл дверь машины и сказал: «Идите домой, сэр. Запишите это в отдел уголовного розыска. Конкретно этому сотруднику отдела уголовного розыска. Слава Богу, мы не все такие».
 «Спасибо, констебль».
 Тишина, воцарившаяся, когда мужчина вышел из машины, улыбнулся Кларку и ушел, была холодной и опасной, как нависший снежный край. Один крик — и лавина сошла бы. У Белами было звание, но у Кларка было право . Они смотрели друг на друга дольше, чем было необходимо. Ни один не моргнул. Ни один не приготовился отвести взгляд от другого.
 Затем, резким шепотом, Белами сказал: «Закройте дверь… констебль ».
 Кларк коротко кивнул, закрыл дверь машины и отправился в путь, продолжив патрулирование, прежде чем Белами включил передачу, чтобы убрать машину с края тротуара.
 «Уордман, — пробормотала Хелен Фленсинг. — Так говорит Ральф».
 «Мне сказал Дэвид», — Альва Хойл взбила подушку, а затем снова положила ее за голову Хелен. Легкий валлийский акцент придал голосу молодой женщины искренность и здравый смысл. «Все это ожидание и игры. Думаю, им нравится делать все сложным путем».
 Крошечная палата, большая часть которой была занята аппаратом «железное легкое», была безупречно чистой. Клинически безупречной. Здесь жила Хелен Фленсинг, но ни в коем случае это место нельзя было назвать «домом», и это несмотря на две вазы с цветами, телевизор и прикроватный столик с книгами и журналами. Это была тюрьма; такая же тюрьма, как Армли, Паркхерст или «Клиника». Она была немного приукрашена. Еда была настолько хорошей, насколько это мог обеспечить персонал больницы. Медсестры и врачи приходили и уходили, часто просто чтобы заглянуть на короткую беседу и улыбнуться, а также чтобы убедиться, что Хелен Фленсинг не забыли. Но несмотря на это, это была тюрьма, и заключенная отбывала пожизненное заключение… настоящее пожизненное заключение.
 Альва Хойл не была медсестрой. Ее даже не было в списке персонала больницы. Но благодаря своему уму, подобному промокательной бумаге, и почти неспособной к забывчивости памяти, она имела докторскую степень. Докторскую степень. Спросите ее, и она назовет себя чудачкой; то, на что обычным людям уходят годы, она усваивает за месяцы, иногда за недели. Поэтому она была настоящим подарком судьбы, работая в больнице безвозмездно. Абсолютно надежная, она «помогала» везде, где требовалась помощь: толкала каталки, раздавала еду, помогала в аптеке или на стойке регистрации. Благодаря тому, кем она была и кем она была, ей позволяли свободно перемещаться по больнице, и она работала по своему усмотрению, чтобы совмещать работу с обязанностями своего мужа-детектива. Ее ценили за то, что она с радостью выполняла указания любого, кто нуждался во временной помощи.
 И когда у неё появлялось время — всегда, когда появлялось время — она заходила в крошечную палату и помогала развеять слепую скуку, которая была частью жизни Хелен Фленсинг. Сказать, что они были подругами, было бы преуменьшением. Они слишком много знали друг о друге; делились слишком многими секретами; и каждая была женой полицейского. Немногие сёстры были так близки, как Хелен Фленсинг и Альва Хойл.
 «Это их жизнь», — улыбнулась Хелен, отвечая на завуалированную критику молодой женщины. «Двигайся вперед и отвечай ударом на удар».
 «Вы имеете в виду шахматы?»
 «Как в шахматах, — согласилась пожилая женщина. — И им лучше выигрывать чаще, чем проигрывать».
 «А вы думаете, что простым людям это хоть немного важно?» В вопросе Алвы Хойла звучала непривычная горечь.
 «Порядочные люди».
 Их тоже осталось немного ».
 «Привет, дорогая», — обеспокоенно произнесла Хелен. «Ну же… расскажи».
 «Что?» — Альва сделала вид, что переставляет цветы в одной из ваз.
 «Ты чем-то обеспокоен».
 «Возможно», — пробормотал Альва.
 «Хорошо. Расслабьтесь. В обозримом будущем я никуда не уйду».
 Альва повернула голову, посмотрела на пожилую женщину и сказала: «Я волнуюсь, дорогая».
 "Рассказывать."
 Альва угрюмо кивнула, затем подошла к стулу рядом с головой Хелен.
 «Они дураки», — мягко и прямо сказала она.
 «Наших мужей?» — улыбнулась Хелен. «Полагаю, вы говорите именно о них».
 «Кому они вообще нужны?»
 «Да. Да.»
 «Нет, я имею в виду тех людей, которых они должны — что это такое? — „защищать“. Кому это интересно? Да кому это вообще интересно? »
 «Без них было бы…»
 какими были гестапо . Жаль, что не знают. Хотелось бы им самим попробовать. Возможно, они бы оценили».
 «Алва, порой это всех нас расстраивает. Нам это не нравится…»
 «Нет!» — молодую женщину не удалось заставить замолчать. «Футбольные толпы. Рок-фестивали. Даже крикетные матчи. Не говорите мне, что большинство — хорошие люди. Что нарушители порядка — крошечное меньшинство. Если бы разница была такой большой, проблем бы не было . Горстка полицейских — соотношение до ста к одному — и кто помогает? Кто помогает полицейским в наши дни, когда летят кулаки?»
 Хелен молчала. Это было особое настроение; настроение, присущее только женщинам-полицейским. И, ладно, в словах Альвы была доля правды. Люди — обычные граждане, рядовые жители — в наши дни не любили вмешиваться. Потому что дело было не только в кулаках. Не только в кулаках . Разбитые бутылки, ножи, дубинки… что угодно. Поэтому разумнее было поскорее уйти от неприятностей.
 «Ты когда-нибудь об этом задумывалась?» — спросила Альва. «Ты когда-нибудь думала, что твой мужчина рискует всем, вплоть до жизни, ради людей, которым наплевать?»
 «О, да», — Хелен мягко кивнула. «Мы все об этом думаем — по крайней мере, большинство из нас — время от времени. Если бы мы не думали об этом, мы были бы плохими жёнами».
 «Это ад». Альва крепко сжала губы. Она была близка к слезам. Она покачала головой и продолжила: «Эта история с Уордманом…»
 «Это не опасно», — успокоила Хелен.
 «Не физически. Но если это не сработает? Если он не сломается? Это будет неправомерный арест, мой дорогой, и Дэвид окажется в безвыходном положении». Альва вздохнула.
 «С Ральфом. Ральф будет стоять рядом с ним».
 «Я это знаю. Я не говорю, что Ральф может его подвести. Но, Боже! Ущерб ... А полиция его не выплатит».
 «Это риск», — согласилась Хелен.
 «Риск, — печально подумала Альва. — Ради гомосексуалиста, которого никто не любил. Четыре жизни — их и наши — будут разрушены, если что-то пойдет не так. Нет… если даже ничего не получится . Если риск не оправдается». Она вздохнула. «И их называют «свиньями». Грубияны, недостойные дышать тем же воздухом, называют их «свиньями»».
 «Это расследование убийства», — тихо сказала Хелен. «Кем бы он ни был, он мертв, хотя должен быть жив».
 «Это… от тебя». Губы Альвы медленно расплылись в улыбке. «Боже мой. И я уже начинаю нервничать».
 В тот вечер дежурство констебля Кларка начиналось в 22:00 и заканчивалось в 2:00. Ему нравилась эта смена. Особенно в середине лета. Улицы были прохладными после жаркого дня. За редким исключением, горожане были вежливы и хорошо себя вели. Пабы закрывались вовремя, и драки из-за «драки пивом» случались редко. В целом, это был приятный индивидуальный патруль. Не такой скучный, как деревенский, но принцип тот же. Ты знал большинство людей. Ты желал им «спокойной ночи» на ходу. Иногда ты останавливался, чтобы немного поболтать. Ты был для них полицейским, и они ценили этот маленький факт. Поскольку они знали тебя и привыкли к тебе, невидимый барьер формы исчезал, и они делились с тобой небольшими личными вещами. Спрашивали совета. Использовали тебя как ходячего помощника в Бюро консультаций для граждан. Когда ты проверял имущество в камере, это что-то значило ; ты знал людей, которые оставили это имущество на твоем попечении; Знал их, уважал их и делал все возможное, чтобы знакомый не был обманут каким-нибудь проезжающим мимо любителем экстремального вождения.
 Теория индивидуального патрулирования, индивидуального подхода к охране общественного порядка, работала — до тех пор, пока человек, патрулирующий улицы, обеспечивал её эффективность.
 Кларк справился, всё прошло гладко и без проблем, а безумные выходки детектива-сержанта Белами всё ещё раздражали. Чёрт, он мог навредить. Настоящий вред. Счастливый женатый мужчина, двое хороших детей. Испортить отношения с полицией и общественностью из-за такой семьи — и на восстановление может уйти несколько месяцев. Чёртов отдел уголовного розыска! Чего эти ребята никогда не понимали. Один человек — один полицейский — не имел ни малейшего шанса вести тихий и спокойный патруль без добровольного сотрудничества людей, работающих на этом участке. Ни за что! Все эти дела с «страшилками» остались в прошлом. Ты либо один из них, либо никто. Все эти попытки заставить их подчиниться. Размахивание своей силой. Это больше не работает. Когда-то, может быть. Но в наши дни люди знают свои права. Они знают, как дать отпор. И, в конце концов, кому нужна ненависть? Кому нужна «Большая палка»? Обычным людям, понимаете? Они хотят спокойной жизни так же, как и вы. Большинство из них. Не то же самое, что в старые добрые времена, когда существовало разделение на «мы» и «они». Это не сработало. Так и не получилось…
 «Тише, Джим?»
 Патрульный сержант подхватил речь Кларка, когда тот вмешался в размышления последнего.
 «Тихо и спокойно, сержант».
 «Прекрасная ночь». Сержант пристально смотрел на темнеющее небо.
 «Прохладнее, чем в первую смену», — сказала Кларк, проходя мимо магазина здорового питания. «Боже, как же жарко было сегодня днем».
 «Отвел детей в баню», — заметил сержант.
 «Сохраняйте спокойствие».
 «И из-за озорства».
 «Они не плохие дети». Они перешли улицу, чтобы отдать банку NatWest первый чек за вечер. «Как собаки. Плохих собак не бывает, бывают только плохие хозяева. Плохих детей не бывает, бывают только плохие родители».
 «Это же дети », — сказал сержант с уверенностью эксперта. «Если они что-то затеют, то найдут это. А ведь они дети полицейских».
 «Это имеет значение?» — Кларк прищурилась, глядя в прозрачное смотровое отверстие в матовом стекле. — «Вам бы не хотелось, чтобы у них были крылья и нимбы».
 «Они должны подавать пример», — сержант звучал несколько разочарованно. «Знаете… вести себя прилично. Не орать и не ругаться на всей чертовой улице».
 «Правда?»
 «Не больше, чем все остальные, я думаю. Просто так кажется ».
 «Вы с ними строги, сержант».
 «Возможно», — продолжили они прогулку. — «Но каждый год. Эти проклятые каникулы в середине лета. Шесть недель. Им ужасно скучно».
 «Это очень долго», — согласился Кларк.
 «Мне бы лучше стать школьным учителем», — прорычал сержант. «Боже мой, у них едва хватает времени заточить карандаши, но ничего, еще один выходной».
 «И каждые выходные».
 «Мне следовало стать школьным учителем», — повторил сержант.
 Они продолжали патрулирование. Кларк внимательно осматривал территорию по мере их продвижения. Он молча и приветливо кивал прохожим. Он не стремился стать школьным учителем. Его всё устраивало. Это был его выбор профессии, и он её любил.
 Сержант сказал: «Вы с ними хорошо ладите».
 "ВОЗ?"
 «Люди. Те, кто живет на вашей территории».
 «Ага», — Кларк сделал паузу, а затем добавил: «Пока не придут эти придурки из отдела уголовных расследований и не начнут всё портить».
 "Значение?"
 «Белами. Он был здесь сегодня днем и всячески демонстрировал свою власть».
 «Расследование?» — неуверенно предположил сержант. — «Он всё ещё в списке на расследование убийств».
 «К черту расследования. Это было незаконнорожденное деяние Белами… и точка».
 «Каким образом?»
 Кларк ему сказал. Он не преувеличивал. Это была просто жалоба, которую нужно было высказать; это был шаг назад на пути к тому, чего он (Кларк) пытался добиться.
 «Я поговорю с вами», — сказал сержант, когда Кларк закончил говорить.
 «Никаких официальных заявлений, пожалуйста», — сказал Кларк. «Я отдаю ему должное за то, что он поступил так, как считал правильным . Я не хочу создавать проблем».
 «Нет. Ничего официального», — пообещал сержант. «Просто тихонько шепнул в правое ухо. Что он мог бы свести на нет большую часть вашей хорошей работы».
 «В конечном итоге все сводится именно к этому», — согласился Кларк.
 Береговая охрана Южного побережья была приведена в состояние готовности. По крайней мере, не вся охрана, а те, кто был в курсе. Уордман мог быть готов к вывозу в любую минуту. Все, что требовалось, — это телефонный звонок.
 Видите ли, между старшими офицерами полиции по всему Соединенному Королевству существует своего рода масонство. Начальники полиции, заместители начальников полиции, главные суперинтенданты и тому подобные… но не все начальники полиции, заместители начальников полиции и главные суперинтенданты. Как и в любой профессии, есть хорошие, плохие и очень посредственные. Связь объединяет хороших с хорошими; она обходит стороной плохих и посредственных. Но там, где существует эта связь, нет ничего невозможного. Никто никого не подведет; абсолютное доверие и абсолютная надежность принимаются как данность. Информация передается не из штаб-квартиры в штаб-квартиру, а из дома в дом. Главный суперинтендант (например) в Нортумбрии наберет домашний номер заместителя начальника полиции (например) в долине Темзы. Домашний номер на домашний номер; звонок, который не регистрируется и не будет перехвачен ни на одном коммутаторе. Их дружба — это дружба по имени; они оба являются членами этого избранного картеля правоохранительных органов. Обмениваются информацией. Организуются подставы. Дела идут в спешке или, если необходимо, «приостанавливаются». Закон не нарушается… он просто заставляет работать .
 Хойл немного колебался. Участковый сержант застал его как раз в тот момент, когда он собирался закончить работу, и передал жалобу Кларка. Тихо и без лишней суеты.
 «Просто намек, сэр. Это может сработать, да и Дик Белами иногда бывает довольно привлекательным».
 В целом, всё было нормально, и ничего такого, из-за чего стоило бы сильно волноваться. Но Белами был сотрудником уголовного розыска.
 «Вы уверены, что Кларк немного не перегибала палку?»
 «Не Кларк, сэр. Он хороший человек».
 «И Белами тоже».
 «Но грубовато. И задача Кларка — поддерживать этот ритм в хорошем состоянии».
 «Каждый поступает по-своему, сержант».
 «Да, сэр». Сержант патрульной службы кивнул, изображая понимание. «Я просто пообещал поговорить с вами, неофициально. Вот и всё».
 «Посмотрю, что смогу сделать».
 «Спасибо, сэр».
 «Кстати, где сержант Белами?»
 «Я не знаю, сэр».
 «Хорошо. Это неважно. Оставьте это мне».
 «Спасибо, сэр».
 Тем временем Белами устроил частный домашний бал.
 Джин Белами когда-то была почти красавицей; счастливой, но спокойной; аккуратно одетой; тихой; девушкой мечты по меньшей мере для полудюжины потенциальных женихов. Впрочем, Ричард Белами не всегда был официальным болваном. Будучи полицейским патрульным, он был довольно прямолинейным, и даже в те дни у него были довольно устоявшиеся взгляды, но при этом он обладал и очень сухим чувством юмора. Они поженились, и для каждого из них это было воплощением счастливого конца.
 «Счастливой жизни» не длилось и двадцати лет!
 Джин немного поправилась, хотя и сохранила спокойствие, присущее её натуре. Сохранила его, потому что заставила себя сохранить. Конечно, она всё ещё любила своего мужа. Если бы кто-то усомнился в этом, она бы искренне возмутилась. Но… скажем так. Если бы она не была замужем, она бы никогда не вышла замуж. Всё это было обманом. Притворством. Если уж ей суждено было выйти замуж, пусть это будет за Дика. Она знала его. Он не изменял ей с другими женщинами. Он не был слишком требовательным. Он много работал, получал неплохую зарплату и, насколько мог, облегчал ей жизнь. Могло быть намного хуже. Чёрт возьми, намного хуже. Но, ей-богу, если бы она не была замужем…
 Ни за что. Ни за что!
 Виноват ли в этом Дик Белами?
 Ну, может быть, и так, а может, и нет. Из рядового полицейского он перешёл в детектива-констебля, а в качестве детектива-констебля стал амбициозным. Ему удавалось добиваться неплохих результатов: мелкие воришки, жалкие извращенцы, пара-тройка хулиганов. Он научился проводить допросы, и, учась это делать, он также понял, что так называемый «крепкий орешек» на самом деле не такой уж и крепкий. Достаточно было слегка надавить — пригрозить рассказать его жене, что он переспал с какой-то шлюхой на другом конце города — и он чуть ли не сам открыл бы дверь своей камеры. Что-то вроде этого. Все они боялись. Просто нужно было поискать, что их пугает, а затем начать закручивать винт, пока они не закашляются. Репутация, понимаете. Репутация, которая заставляет этих ублюдков петь. И, благодаря этой репутации, звание детектива-сержанта.
 Но за эту репутацию ему пришлось заплатить, и эта плата была незаметной и почти незаметной для него. Грубость превратилась в грубость. Долгие часы работы сказались на нем; он стал раздражительным и никогда по-настоящему не «отдохнул». Отбросы общества, с которыми он боролся день за днем на протяжении многих лет, заразили его частичкой (а иногда и большей частью) их собственного образа мышления и манеры речи.
 «Проклятые слабаки». Он с ненужной яростью вонзил вилку в желток яйца. «Этот проклятый город кишит ими».
 Яйца, бекон и жареный хлеб, перед закрытием и до полуночи. Завтрак в час, когда нормальные мужчины уже давно закончили ужинать. Сотрудники уголовного розыска так поступали с людьми. Ты ел, когда мог. Когда был голоден, и неважно, сколько времени. Этих рыл и шептунов приходилось вытаскивать из их ушей в любое время. Они приходили перед сном, перед едой, перед чем угодно .
 С набитым ртом недожеванной еды он проворчал: «А потом попадается какой-то тупоголовый болван с чертовски завышенным самомнением, который засовывает себе…»
 «Что такое деревянная волчок?» — невинно спросила его жена.
 «Э? Нерд в форме. А что ещё?»
 «Прошу прощения. Я не знал».
 «Черт возьми, хорошо, что у нас нет детей». Он жевал, говоря это.
 «Правда?» — прошептала она тихим голосом.
 «Если бы их было пятьдесят на пятьдесят, они были бы геями».
 «Почему вы так говорите?»
 «Каждый второй ублюдок, которого ты встретишь. Похититель колец или европейец. Это чертовски модно».
 Она была в ночной рубашке и халате. Как обычно. Когда он работал допоздна (что случалось довольно часто), у нее была привычка принять ванну, переодеться в ночную одежду, а затем сесть и почитать, пока он не вернется домой. Это всегда казалось ей подобающим поступком жены. Как бы поздно ни было — если только он не работал всю ночь — она ждала его. Готовила еду. Выслушивала его ворчание и пыталась помочь ему расслабиться. Это был один из ее вкладов в их семейную жизнь.
 Она наблюдала за ним, как он запихивал еду в рот. За этим мужчиной. За этим мужчиной, за которого она вышла замуж и которого когда-то любила. Которого она любила и до сих пор любит. Она не хотела повышения. Она даже не хотела работать в уголовном отделе. Она хотела, и до сих пор хочет, его … таким, каким он был когда-то. В эти дни он говорил на языке, который она едва понимала. Более того, он говорил с ней, а не обращался к ней. Только они вдвоем. Врач, а затем специалист, тихо заверили их. Так будет всегда. Только они вдвоем. «Не повезло. У нас еще есть друг друга». Так он сказал, и, оказавшись в уединении машины, он поцеловал ее, и ничто другое не имело значения. Не «Черт возьми, как хорошо, что у нас нет детей». Это было сейчас. А тогда было другое. Тот же мужчина, но изменившийся.
 Ее захлестнула огромная волна печали.
 Едва слышным шепотом она произнесла: «Я… э-э… думаю, я тебя брошу, дорогой».
 «Да», — кивнул он. — «Я приду позже».
 «Нет. Не просто чтобы лечь спать». Недовольная улыбка коснулась её губ. «Я имею в виду, чтобы тебя бросить ».
 «Что за чертовщина?» Он повернулся в кресле и злобно посмотрел на него.
 «Это не развод. Ничего подобного».
 «Ты что, с ума сошёл? Что за чертовщина…»
 «Даже не расставание. Всего несколько недель — несколько месяцев — порознь».
 «А?» И теперь он растерялся. Под жесткой оболочкой скрывался тот мужчина, за которого она вышла замуж; он отчаянно хотел вырваться, но был заточен в том, кем сам себя заставил стать. Он сказал: «Что я… то есть, другого нет…»
 «Ни один другой мужчина», — улыбнулась она.
 «В таком случае, какого черта…»
 Если бы в тот момент не зазвонил телефонный звонок, они могли бы всё обсудить. Она, безусловно, была готова, и её решение на время выбило из него всю душу. Он мог бы выслушать. Он мог бы даже понять, или, по крайней мере, попытаться понять. Он любил её — не сомневайтесь, он всё ещё любил её — но он забыл, как проявлять эту любовь. Он мог бы вспомнить. Немного изменился. Достаточно, чтобы она поняла , что «другой мужчина» всё ещё здесь. Всё ещё так же без ума от неё, как и прежде. И если бы она знала это , смог бы он убедить её в этом …
 Но тут зазвонил телефонный звонок.
 Сержант патрульной службы встретил констебля Кларка, когда тот заканчивал дежурство. Дежурство сержанта заканчивалось только в 6 утра, тогда как, поскольку индивидуальная работа в полиции подразумевала начало и окончание дежурства дома и круглосуточную готовность к выездам, сержант патрульной службы дважды посетил участок Кларка за сравнительно короткий промежуток времени. Фактически, Кларк неспешно направился по улице к дому, где он остановился, через пару минут после 2 часов ночи.
 «Добросовестные», — улыбнулся сержант, шагая в ногу с констеблем. — «Я знаю людей, которые стоят у двери пятнадцать минут до окончания рабочего дня».
 «Это хороший период», — торжественно заявил Кларк.
 «Хорошее жилье?» Это был определённый ответ.
 «Как дома. И, конечно же, Лиз».
 "Лиз?"
 «Дочь миссис Беверли. Мы прекрасно ладим друг с другом».
 «Ага», — поддразнил сержант. «Э-э... та самая „будущая миссис Кларк“?»
 «Это не невозможно. Полагаю…» — Кларк немного помедлил, а затем закончил: «Некоторые думают, что мы неофициально помолвлены».
 «А вы кто?»
 «Полагаю, да», — усмехнулся Кларк.
 «Это именно то, что тебе нужно, Джим, полицейский», — сказал сержант по-отечески. «Хорошая жена. Понимающая жена». Они подошли к воротам квартиры Кларка. «Кстати, боюсь, сегодня ночью я почти не спал».
 Кларк вопросительно ждал.
 Сержант сказал: «У них есть человек, обвиняемый в убийстве Ричардсона. Вас отправляют на сопровождение. В кабинет Фленсинга в шесть часов».
 "Откуда?"
 «На юге всё идёт наперекосяк».
 «Думаю, я немного подремлю в кресле», — решил Кларк. «Раздеваться вряд ли стоит».
 «Гражданская одежда».
 "Конечно."
 Сержант протянул руку и сказал: «Я оформлю вам отъезд со службы, тогда можете спокойно отдыхать».
 Фленсинг и Хойл не спали той ночью. В уединении кабинета Фленсинга они сидели или расхаживали взад-вперед, в зависимости от настроения, но больше всего их беспокоило. Хойл проявлял свою тревогу чаще, чем Фленсинг; выкуривал больше сигарет, чем Фленсинг; выпивал больше растворимого кофе, чем Фленсинг. Но это была просто натура этого человека. Фленсинг скрывал свою тревогу за маской слегка протяжного голоса и слегка саркастичного оборота речи. Но тревога все равно оставалась.
 Хойл взглянул на тонкую папку на столе; в ней содержалось краткое изложение всего — каждого факта, каждой мельчайшей детали — имеющегося в ходе расследования убийства Клайва Ричардсона.
 Он печально покачал головой и сказал: «Вот уж действительно, кирпичи без соломы не годятся».
 «Дорогой Давид, Белами — наша соломинка».
 «Надеюсь, что так», — вздохнул Хойл.
 «Имея половину того, что здесь есть, — Фленсинг постучал указательным пальцем по папке, — Белами мог бы убедить архангела Гавриила в том, что он сыграл не ту мелодию».
 «Он бы очень постарался», — неохотно согласился Хойл.
 «Просто не вставайте у него на пути», — предупредил Фленсинг. «Что бы ни случилось, пусть он сам распоряжается своей жизнью. Речь идёт не об допросе. Речь идёт о запугивании ».
 «Ему здесь понравится», — с тяжелым сердцем сказал Хойл.
 «Конечно, он это сделает», — улыбнулся Фленсинг.
 «Это неправильный подход».
 «Это не совсем соответствует книжному методу, но мы знали это с самого начала».
 «Это абсурд», — Хойл закурил сигарету и продолжил. «Начальник отдела детективов, главный инспектор, и мы рискуем всем, доверяя сержанту-детективу, который, как мы оба знаем, ни на что не годен».
 «Ах, но он же такой ».
 «Если вы всерьёз думаете…»
 «Не как сержант-детектив, а в определённых обстоятельствах. В этих обстоятельствах».
 «Совесть человека, — пробормотал Хойл. — Чувство вины человека».
 «Убийца», — напомнил ему Фленсинг.
 «Простите», — Хойл слегка пожал плечами. — «Мне жаль Уордмана».
 «Не надо», — мягко сказал Фленсинг. «Никого не жалей, Дэвид. Или, если уж тебе так нужна жалость, пожалей жертву. Ричардсона».
 "Тем не менее…"
 «Уордман сам поставил себя в это положение. Никто его не принуждал. По сути, он сам сделал выбор».
 «Ему здорово достанется», — пробормотал Хойл.
 «Без сомнения, но, если повезет, мы сможем закрыть файл и пометить его как „Обнаружено“».
 «Я сижу и наблюдаю за этим? Слышу, как это происходит?»
 «Это приказ, Дэвид. Если это поможет, изложите его в письменном виде».
 «Я буду хорошим маленьким главным инспектором». В тоне Хойла звучала печальная горечь. «Я буду подчиняться приказам».
 Фленсинг махнул рукой.
 «Давай, Дэвид. Воспользуйся моей ванной. Там есть электробритва. Мы должны выглядеть опрятно и аккуратно на инструктаже».
 Действительно, все они выглядели опрятно и аккуратно, и все, кроме сержанта мотопатруля, выглядели так, будто почти не спали. Фленсинг, Хойл, Белами, Кларк и, конечно же, сержант мотопатруля. Они сели на стулья вокруг стола Фленсинга и получили инструктаж.
 «Это долгая поездка», — сказал Фленсинг. «Шеф-инспектор Хойл заменит вас за рулем, сержант».
 Сержант мотопатруля понимающе кивнул.
 «Не более четырех часов за раз, и по прибытии разомните ноги пару часов перед обратной дорогой. Вас будет ждать еда, но поешьте хотя бы один раз по дороге туда и один раз по дороге обратно. В машине полный бак. Он будет заправлен перед тем, как вы снова отправитесь на север. Но если вам понадобится дозаправка, мистер Хойл оплатит счет. То же самое, когда вы остановитесь поесть. Сделайте свой выбор, мистер Хойл заплатит. Таким образом, будет только одна компенсация».
 Он перевел взгляд на Кларка. «У вас с собой наручники, констебль?»
 «Да, сэр».
 «Хорошо. Уордман — правша. Свяжите его правое запястье со своим левым, и сделайте это до того, как он покинет камеру. Он сядет между вами и сержантом Белами на заднем сиденье машины. И на этом ваши действия заканчиваются. Слушайте, смотрите, но держите рот на замке. Ваша работа начинается и заканчивается тем, что вы доставляете Уордмана сюда и в комнату для допросов. Вас могут вызвать в качестве свидетеля. Если так, то только для того, чтобы поддержать сержанта Белами и главного инспектора Хойла. Понятно?»
 «Да, сэр».
 Фленсинг подвинул папку к Белами и переключил внимание на сержанта-детектива.
 «Ваш, сержант», — сказал он.
 Белами протянул руку и взял папку.
 Фленсинг продолжил: «Прочитайте это и перечитайте по пути на юг. Прочитайте и запомните. Это все, что у нас есть о Уордмане… и этого недостаточно » . Он сделал едва заметный жест рукой. «Достаточно, чтобы арестовать его по подозрению. Достаточно, чтобы допросить его. Возможно, достаточно, чтобы обвинить его в убийстве Ричардсона, но, по моим предположениям, недостаточно, чтобы быть уверенным, что присяжные вынесут желаемый нами вердикт. Это он ». Фленсинг сделал паузу, чтобы последние два слова произвели должное впечатление. «Уордман — это тот человек, которого мы ищем… без тени сомнения. По моему указанию, его оставили разбираться в полицейской камере. Никаких допросов. Ничего. Его смягчают. Он явно не знает, сколько мы знаем. Он будет волноваться. Ему позволяют волноваться. Старый как мир трюк, но он всегда срабатывает».
 Белами откашлялся и спросил: «В машине, сэр. Мне взять у него интервью?»
 «Устройте ему ад, сержант». Фленсинг встретился взглядом с Белами, отвечая на вопрос. Взгляд говорил больше, чем слова. «Нам нужно признание. Нам нужно заявление. Нам нужно, чтобы он был готов сделать это заявление, когда прибудет сюда».
 «Свободная рука, сэр?» — Белами, задавая вопрос, взглянул на Кларка.
 «Если не считать физического насилия, сержант», — Фленсинг быстро улыбнулся, а затем протяжно произнес: «Я слышал, у вас не самая лучшая репутация».
 — Я умею брать интервью, сэр, — прорычал Белами. — Особенно у женоподобных мальчишек.
 «В первую очередь, он убийца», — заметил Хойл, словно пытаясь заставить Белами переосмыслить свои приоритеты.
 «Он закашляет», — пообещал Белами. Затем, обращаясь к Фленсингу: «Свободная рука, сэр. Никакого вмешательства… ни от кого».
 «За исключением случаев крайней необходимости, никто с ним не разговаривает, кроме вас, сержант. По моим оценкам, поездка на север займет семь часов. Он ваш на семь часов, сержант».
 «Спасибо, сэр». Белами усмехнулся. Это была не очень приятная улыбка. Он сказал: «Подготовьте бланки заявлений в комнате для допросов, сэр».
 «Я сделаю это, сержант. Искренне сделаю».
 ТРИ
 Генри Брайант Уордман. Не женат. Около сорока пяти лет. Полноватый, но не коренастый. Чисто выбрит и быстро лысеет. Короткая шея и пухлые пальцы.
 Он сидел в полицейской камере и волновался. Он знал, что они направляются на юг, чтобы забрать его, но не знал, когда они прибудут. Со дня на день. А потом — путешествие на север. Долгий путь, и очень опасный. Это будет худшее путешествие в его жизни. Это он точно знал… и это его беспокоило.
 Трое мужчин из Лессфорда прогуливались по набережной. Небо всё ещё было безоблачным, но южный ветерок немного охлаждал воздух и доносил до их ноздрей характерный запах Ла-Манша.
 «Отлично», — сказал сержант мотопатруля. Он одобрительно понюхал воздух. «Как будто ты в отпуске».
 Волны разбивались о галечный берег, шипя и поднимая мелкие камешки в подводном течении.
 «Песка нет», — заметил Кларк. «Мне нравится песок».
 «Гребля», — с усмешкой предложил сержант мотопатруля.
 «Пройтись по этому дерьму по ногам будет очень тяжело».
 Хойл молчал. Он шел немного в стороне от двух других. Не из-за звания — ничего подобного — а потому что был смутно недоволен. Фленсинг? Конечно, Фленсинг встанет рядом с ним, если что-то пойдет не так. Фленсинг не будет уворачиваться, если вдруг начнут летать ракеты. Но Фленсинг не знал Белами. По-настоящему не знал его. Снимите с Белами тормоза, и он сломает стальные балки. Конечно. Но он не будет делать это мягко. Никакой тонкости. Никакого настоящего мастерства. Он вбьет признание, подумает, что совершил что-то великое, а в итоге все испортит. Вот чего боялся Хойл. Что Фленсинг дал Белами неограниченный чек, и Белами может сойти с ума.
 Предметом размышлений Хойла был человек, сидевший в полумиле позади них на скамейке на набережной. Белами читал и перечитывал дело всю дорогу на юг. Он перечитывал его снова. Внимательно. Практически слово за словом. Это было его главное дело. Его дело. Фленсинг преподнес его ему на блюдечке, и, насколько он (Белами) понимал, у него никогда не будет лучшей стартовой площадки. К черту сержанта-детектива. Это дело может сделать его инспектором-детективом. Главным инспектором-детективом. Возможно, даже суперинтендантом-детективом.
 Уордман, и его разгром, были ключом к его будущему. Тогда послушайте Джин, а? Вся эта чушь про то, что она его бросила. Боже, нельзя бросать мужчину с будущим. Не если он хороший муж. Не если он не изменяет с другими женщинами. Она бы передумала. Умница. Чертовы женщины! Они не понимают, когда им хорошо. Не понимают. Не могут узнать вишневый пирог, даже если он стоит перед ними. Конечно, он работал. Годами он вкалывал как проклятый. И ради чего? Ради имени . Ради репутации . Что ж, теперь она была в его руках, и он ни за что не собирался отступать. Хорошая работа, хорошая зарплата, хорошая пенсия. Больше. Толстее. Все, что ему нужно было сделать, это разгромить этого извращенного ублюдка Уордмана.
 Боже, помоги Уордману!
 Остальные трое повернулись и направились к скамейке. Хойл что-то им сказал, немного ускорил шаг, а затем сел рядом с Белами.
 «Готовы, сержант?» — Хойл попытался говорить и выглядеть приветливо.
 «Он мой», — сказал Белами.
 «Не совсем достаточно». Хойл кивнул в сторону закрытого дела.
 "Множество."
 «Я намерен вызвать его в суд».
 «За собственное заявление он поплатится», — прорычал Белами.
 "Может быть."
 «Послушай», — Белами слегка выпятил подбородок. — «Насколько я понимаю, босс поручил мне это дело».
 «Верно», — кивнул Хойл.
 «Я не хочу, чтобы Кларк вмешивался».
 «Почему он должен это делать?»
 «Он как раз из таких. Слишком уж мягкотелый для настоящей работы в полиции».
 «Это возможно», — мягко пробормотал Хойл.
 «Поэтому, в знак благодарности, заставьте его замолчать».
 «Я с ним поговорю». Хойл снова взглянул на папку. «Размазанные отпечатки», — заметил он.
 «Уордман не эксперт». Белами коснулся файла пальцем. «Семь размытых отпечатков. Всего десять совпадающих признаков».
 «Толкать вещи».
 «Я буду толкать».
 «Мне не нужно вам напоминать», — вздохнул Хойл. «Как минимум четырнадцать совпадающих характеристик на одном отпечатке, иначе он не будет принят в качестве доказательства».
 «Уордман этого не знает», — настаивал Белами. «Я сам разберусь с Уордманом».
 Сержант мотопатруля и Кларк прошли мимо скамейки. Они не смотрели и не останавливались. Они продолжили свою прогулку по набережной.
 Хойл склонил голову, сжал пальцы между колен и уставился в землю. Он говорил тихим, почти безнадежным тоном.
 «Я ставлю на то, что вы его не сломите, сержант. Если не считать физического насилия — а я этого не потерплю — ему достаточно просто продолжать говорить «Нет». Мы отвезем его на север. Вы будете болтать без умолку. Но если он не начнет говорить, мы можем сразу же отдать ему деньги за проезд на поезде обратно, прежде чем отправиться в путь».
 «Он заговорит». В словах Белами не было ни капли сомнения. «У него есть судимости. Его заставят говорить, и как только он начнет, я чертовски позабочусь о том, чтобы он не остановился».
 «Желаю вам удачи». Хойл поднял голову, разжал пальцы и встал. «Поехали. Нам предстоит долгая дорога».
 Кларк сидел в правом углу заднего сиденья «Кортины». Он ослабил браслет наручников на левом запястье и заговорил с Уордманом.
 "Комфортный?"
 Уордман кивнул, но ничего не сказал.
 В ближнем углу заднего сиденья Белами в последний раз закрыл папку и сунул ее в карман на двери. Он молчал и сохранял невозмутимое выражение лица. Времени у него было хоть отбавляй. Он уже составил представление об Уордмане. Мягкотелый. Типичный слабак. Впереди семи-восьмичасовая поездка, включая остановки. Он сдерет с него кожу заживо. Он заставит этого извращенного ублюдка истекать кровью задолго до конца пути.
 За рулём находился сержант патрульной службы. Хойл сказал: «Доставьте нас к северу от Лондона, сержант. Я возьму управление на себя, когда мы выедем на автостраду». Мудрое решение. Сержант выспался прошлой ночью, и, кроме того, он умел управлять автомобилем с профессионализмом, приобретенным в полиции. Время пика ещё не наступило, но пробки нарастали. Блэквеллский тоннель был словно мишень, в которую местные водители целились, а не вели машину; если вы окажетесь не в той полосе, то вернуться на правильную полосу будет сущим адом.
 Хойл проворчал: «Эти проклятые номера дорог. Разве здесь их не используют?»
 «Шордич», — тихо сказал сержант мотопатруля. «Добирайтесь туда, мы на трассе А1. В Хендоне выезжаем на М1».
 Мимо них с грохотом пронесся восьмиколесный грузовик, едва не задев их на расстоянии менее трех дюймов.
 Хойл сказал: «Боже мой! Все они жаждут смерти».
 Белами не обратил внимания на шум транспорта. Он слегка повернулся в кресле, расположившись так, чтобы ему было удобнее говорить напрямую с Уордманом. Из внутреннего кармана он достал блокнот и шариковую ручку. Он взглянул на наручные часы и отметил время в начале новой страницы.
 Он почти непринужденно заметил: «Не в первый раз».
 Заключенный, похоже, его не слышал.
 «Это я обращаюсь к тебе, Уордман».
 «О!» — Уордман, казалось, вырвался из задумчивости и поднял голову.
 «Не в первый раз», — повторил Белами.
 "Что?"
 «Гомосексуальные развлечения и игры. Избиение людей».
 «Ах… вот это».
 «Да, именно это ».
 «Мне не нужно ничего говорить», — пробормотал Уордман.
 «Кто передал эту бесценную информацию?»
 «Мне сказали. Меня предупредили».
 «Молодец!» — усмехнулся Белами. — «Ты будешь сидеть там, как объедки, всю дорогу на север. Так?»
 «Мне не нужно ничего говорить», — повторил Уордман.
 «Нам не нужно , чтобы ты что-то говорил», — солгал Белами. «Мы тебя прекрасно знаем, сынок. Иначе ты бы не поехал сюда».
 «В таком случае, зачем задавать вопросы?»
 «Вопросы?» — Белами выглядел удивленным. «Кто задает вопросы? Просто констатирую факты, парень. Я только этим и занимаюсь. Констатирую факты. Даю советы».
 "Совет?"
 «Забудь об этом, сынок». Белами слегка повернул голову и уставился на проезжую часть.
 «Какие именно советы?» — настаивал Уордман.
 «Вам лучше этого не знать».
 «Да, я хочу это знать».
 «Просто угощайтесь», — небрежно заметил Белами.
 «Простите, я…»
 «Никто больше тебе не поможет, Уордман», — Белами повернул голову. «Займись этим. Исправь это. Тебе ... Всем остальным наплевать. Суд может отправить тебя в Сибирь. Кому это вообще интересно?»
 «Этот… суд?»
 «Королевский суд. Старик в парике и горностаевой мантии. Вот куда вы направляетесь. Вам никто не сказал?»
 «Они… они предложили мне убить Клайва Ричардсона».
 «Конечно», — кивнул Белами.
 « Но я этого не сделал ».
 "Дерьмо."
 Хелен Фленсинг спросила: «Вы знаете этого сержанта Белами?»
 «Я с ним знаком», — кивнул Альва Хойл. «На прошлогоднем полицейском балу. Его жена довольно приятная женщина».
 «А что с ним?»
 Альва скривилась и сказала: «Не в моём вкусе».
 Дверь в крошечную палату была заперта. Они нарушали одно из незначительных правил больницы. Двойные вечеринки с сыром и хересом не входили в больничную рутину. Мелкое нарушение, которое, несомненно, администрация бы приняла без лишних споров; в конце концов, одна из женщин не могла присутствовать на подобном обычном мероприятии, а другая пользовалась большим уважением. Тем не менее, это было нарушением правил. Это было одним из десятков или более вещей, которые скрепляли их дружбу; почти девичье пренебрежение к незначительным правилам. Например, полуночные пиршества в общежитии. Например, ношение юбки всего на дюйм выше, чем требовала администрация. Мелочи, которые были больше, чем просто мелочи.
 Хелен сжала губы вокруг крошечного кубика чеддера, сняла его с вишневой палочки и начала жевать. Перед тем как заговорить, она сделала глоток вина.
 «Дэвид не смог бы этого сделать». Это был отчасти вопрос, отчасти утверждение.
 «Нет». Альва пожевала, затем проглотила. Она усмехнулась и добавила: «Слишком уж джентльмен».
 «Он с ними».
 «Ах, да. Но только для того, чтобы Белами не разбил голову Уордману».
 «Это было бы забавно». Хихиканье Хелен было отчасти смешком.
 «Не для Уордмана».
 «Он бы это сделал?»
 "Что?"
 «Белами. Он способен на такое?»
 «Он неряха», — Альва долил напиток в стаканы. — «Жаль, что у нас всего одна бутылка. Мы могли бы накуриться и корчить рожи этой даме».
 Они ехали по трассе A1 в Хайгейте, на север. Движение немного поредело, но сержант патрульной машины хорошо знал Лондон.
 «Мы опережаем натиск, но когда он начнётся, поток машин обрушится, как струя из шланга, до самого Уотфорда. Толпа будет стоять вплотную друг к другу, на каждой полосе, и все будут неситься с бешеной скоростью».
 «Сможем ли мы победить?» — спросил Хойл.
 Сержант кивнул в сторону лобового стекла и сказал: «Я постараюсь его опередить… если повезет».
 На заднем сиденье Белами устроился поудобнее и принялся за долгий допрос.
 «Ты продолжаешь кормить меня всякой чепухой».
 «Нет. Это не так…»
 «Вы были в Лессфорде».
 «Признаю это. Я не…»
 «Вы знали Ричардсона».
 «Ну, хорошо. Но это не значит…»
 «Вы навестили его».
 «Он был другом. Почему бы и нет…»
 «Он был таким же геем, как и ты».
 «Я не… я не…»
 «И вот он уже в могиле».
 Уордман жалобно кивнул.
 «Ради Бога, признайся», — настаивал Белами. «Последний, кто видел его живым. У нас есть показания, сынок. Свидетели. Последний, кто видел его живым… первый, кто видел его мертвым».
 "Нет!"
 «Ты чертов лжец, и мы можем это доказать».
 «Вы не сможете доказать, что я его убил», — прошептал Уордман.
 «Не ставь на это, сынок. Прими мой совет… не ставь на это».
 Они проехали между Ист-Финчли и Голдерс-Грин; этот участок трассы A1 назывался Литтлтон-роуд.
 Сержант мотопатруля проворчал: «Хендон подъезжает».
 Хойл пытался разделить свое внимание между движением транспорта и тем, что происходило в задней части машины. Усталость настигала его; она приходила и уходила, как длинные, накатывающие волны; примерно час он чувствовал себя нормально и мог сосредоточиться, затем недосыпание, плюс усталость от поездки на юг, заставляли его веки опускаться и вызывать зевоту от усталости. Требовалось немалое усилие воли, чтобы отбросить усталость, закурить сигарету и сосредоточиться на происходящем.
 Белами спрашивал: «Что, по- вашему , вы делали в Лессфорде?»
 «Я представитель компании».
 «Коммьюнити?»
 «Если хотите».
 «Что продаешь?»
 «Сладости. Кондитерские изделия.»
 «На комиссионной основе?»
 «Зарплата плюс комиссионные. Моя клиентская база находится вместе с объектом недвижимости».
 «Таким образом, будет показано, куда вы звонили».
 — Э… не в Лесфорде, в Бордфилде.
 «Вот тут-то и дело», — насмешливо заметил Белами. — «Ты торгуешь в Бордфилде, а остаешься в Лессфорде. Зачем?»
 «Я предпочитаю Лессфорд».
 «Место Ричардсона?»
 «Иногда я там останавливаюсь».
 «Только иногда?»
 «Я приезжаю. Не всегда остаюсь на ночь». Затем, с раздражением, добавляет: «Это ничем не отличается и не хуже, чем остановиться у какой-нибудь шикарной дамы».
 «Вот только Ричардсон был вашим прихвостнем … »
 «Послушай. Разве ты не можешь…»
 «…и ты оставил его мертвым, с проломленной головой».
 «Это неправда». Но, похоже, техника Белами приносила свои плоды. Отрицание утратило прежнюю резкость. Оно перестало быть просто формальным опровержением, утратило свою остроту. Ему не хватало настоящей убедительности.
 Кларк был связан с Уордманом наручниками. Он чувствовал легкое, но постепенно нарастающее беспокойство руки Уордмана. Тревогу своего пленника. Неуверенность. Как затишье после взрыва, но перед тем, как здание рухнет. Он испытывал сострадание к этому человеку. Даже жалость.
 Свободной рукой он порылся в кармане куртки и сказал: «Сигарету, Уордман. Может быть…»
 « Заткнись! » — почти прокричал Белами. Затем более тихим, но более жестким тоном: «Никаких сигарет. Ничего! Держись подальше, Кларк. Держись подальше. Этот ублюдок — убийца. Никаких сладостей и конфет для меня. Никаких сигарет. Только ты…»
 «Успокойся», — сказал Хойл с переднего пассажирского сиденья. Затем, обращаясь к Кларку: «Просто сиди здесь, констебль. Сиди здесь и молчи».
 «Да, сэр».
 Бедная Джин Белами. Всё, чего она хотела, — это чувствовать себя нужной . Немного любимой. Не слишком сильно… она была бы довольна, даже счастлива, если бы знала, что её любят хотя бы немного. Что в ней нуждаются. Но знать это … а не просто гадать. Не принимать это как должное. Чтобы ей говорили … хотя бы изредка.
 Она вытирала глаза платком, пытаясь смириться с собой. Со своей жизнью. Со своим браком.
 Конечно, она не собиралась его бросать. Конечно , не собиралась. Ни на неделю. Ни на день. Такие женщины, как она, не «бросали» своих мужей. Глупые женщины — незрелые и глупые женщины — играли в эти игры. Кем бы она ни была, она не была такой . Он изменился. Она изменилась, как ей казалось. Все меняются, но никто не думает, что они изменились. Другие люди, но никогда они сами. В этом и заключалась загадка, и одновременно трагедия.
 Давным-давно…
 О да, когда-то он был хорошим человеком. «Хорошим». В смысле немного внимательным. С ним было легче жить. Более джентльменом, чем полицейским. Не льстивым. Не напыщенным. Иногда даже не слишком вежливым. Но — понимаете — хорошим .
 С другой стороны…
 У каждой медали две стороны. В каждом споре есть добро и зло. Возможно, она была виновата. Возможно, она недостаточно старалась понять его точку зрения. Количество отработанных им часов. Ужасных людей, которых он должен был привлечь к ответственности. Шокирующие вещи, свидетелем которых ему пришлось стать.
 Она не была идеальной женой с глянцевых журналов. Она не умела готовить. Пыталась — Бог знает, как старалась — но у нее никогда ничего не получалось. Иногда это заканчивалось катастрофой. Она не умела шить. Снова пыталась, но без особого успеха. Все выглядело как самодельное. То же самое с вязанием. То же самое почти со всем остальным. Так что же оставалось? Общение? Но она не могла с энтузиазмом говорить о футболе, крикет ей наскучил, и она не понимала снукер — его основное увлечение по телевизору. Чтение? Он не читал книг. У него не было времени читать книги. Он был слишком уставшим, и ничто в печатном виде не могло сравниться с его реальной жизнью. Музыка? В отношении музыки он был совершенно глух. Он ненавидел поп-группы, и это она понимала. Но все остальное. Настоящая музыка . Симфонии. Оперы. Концерты. «Выключи этот чертов ряд». Его немедленная и мгновенная реакция.
 И всё же он был хорошим человеком. Хорошим мужем. Он мало пил, мало курил, не играл в азартные игры и ни в коем случае не изменял. Хороший мужчина и её муж.
 Проклятая работа. Вот в чём причина. Настоящая причина . Не она, не он, не то, что у них не было детей. Работа. Унизительная работа. Работа для идиотов, а если мужчина не идиот, то она превращала его в такового. Безжалостная. Требовательная. Отказывает в нормальной социальной жизни. Отказывает в таких вещах, как непрерывный сон или нормальное питание. 24 часа в сутки в течение тридцати лет… а потом пенсия. Боже мой! Пенсия. Взять человека, раздавить его, вырвать из него внутренности и душу, а затем наградить пенсией на оставшиеся несколько лет. Немногие бывшие полицейские долго получали пенсию. Они были стариками, опередившими своё время. Угрюмыми и без улыбок. Пригодными только для скотобойни. Ненавидимыми теми, кого они приручили. Недоверчивыми теми, кого они защищали. «Он раньше был полицейским». Сколько раз она слышала это замечание. Как осуждение. Как будто он сидел в тюрьме; Совершил какое-то ужасное преступление; каким-то образом оказался за пределами приличий в обществе. «Раньше он был полицейским».
 Нежная тоска Джин Белами покинула её. Она нашла себе козла отпущения. Работа. Не она, не её муж. Полицейская деятельность и то, как она меняет человека.
 «Ты — резко сказал Белами, — развратный идиот».
 «Я не знаю, о чём вы говорите».
 Белами схватил папку из кармана на двери. Он быстро открыл её и сказал: «Предыдущие правонарушения, сынок. Оксфорд, Дарлингтон, Лидс, Бристоль. Выступления крутого парня. Тяжкие телесные повреждения. Злоупотребление властью в целом. Ты уже сидел за это. Что такое убийство для такого мерзавца, как ты?»
 «Я никого не убивал».
 "Дерьмо."
 «У вас очень ограниченный словарный запас».
 Впереди тянулась трасса М1. Миля за милей, утомительная дорога. Четыре часа, пять часов, может быть, больше, если считать остановки. Чертовски долгое путешествие. Долгий путь, но достаточно ли его? Хватит ли у Белами времени? Сможет ли он подтолкнуть, уговорить, обмануть или запугать этого Уордмана, чтобы тот признался?
 Казалось, Уордман был нестабилен. Он почти достигал предела своих возможностей, а затем, когда уже был близок к краху, отступал. Но, возможно — просто возможно — с каждым разом он приближался к краю. Кларк чувствовал эти крошечные спазмы дрожания, словно нервные окончания, неподвластные контролю Уордмана, дрожали от невидимого напряжения. Белами тоже чувствовал их, и это его радовало. Это означало, что есть предел — есть слабость — и со временем и с помощью техники он сможет его достичь. Он перевернул страницы дела и ткнул пальцем в одну из глянцевых черно-белых фотографий.
 «Вот так его нашла уборщица, и вот так ты его и бросил, сынок».
 «Нет». Но это было неискреннее отрицание. Никакого возмущения. Никакого негодования. Не взрывное отрицание невиновного человека.
 «Вас видели входящим».
 «Я уже говорил. Я его навестил, вот и всё».
 "Сколько времени?"
 «Полночь. Примерно.»
 «В заявлениях говорится не об этом».
 «Они ошибаются».
 «Черт возьми, неужели мы ничего не проверили и не перепроверили?»
 «Хорошо. Я ошибаюсь». Уордман попытался пошевелить рукой, которая была соединена с Кларком. «Полночь. Примерно полночь. Я не могу назвать точное время. А кто может?»
 «Свидетели», — предположил Белами.
 «Я… я пробыла там недолго. И он был жив, когда я ушла».
 «Вы намеревались переночевать там».
 Уордман кивнул.
 «Вы фактически признали, что провели там ночь».
 «Когда? Когда я это сказал?» В этом бессвязном вопросе, переплетающемся с отрицанием, сквозила паника.
 «Вас видели уходящим рано утром следующего дня».
 "Нет!"
 «Тебя видели , сынок».
 «Это ошибка. Так и должно было быть. Я… я не осталась. Он… он не хотел, чтобы я оставалась. Не пригласил меня. Я… я не остаюсь там, где меня не ждут».
 На переднем сиденье машины сержант мотопатруля пробормотал: «Мы опередили час пик. Поспите до следующей зоны отдыха, а потом можете ненадолго взять управление на себя».
 «Спасибо». Хойл удобно устроился в кресле и закрыл глаза.
 Кларку тоже хотелось поспать; расслабиться в углу заднего сиденья и немного вздремнуть. Но это было невозможно. Каждый раз, когда Уордман двигался, наручники слегка дергали его за запястье. Наручники и, конечно же, Белами.
 Белами, воплощение американского выражения для детектива — «бык». Бесконечно, беспрестанно, смешивая правду с ложью и полуправдой, сокрушая всех, словно оглушенный боксер, бьющий по холщовой груше. Сколько невинных людей этот отвратительный тип посадил за решетку? Сколько раз какой-нибудь несчастный кричал: «Хватит!» и подписывал признание в преступлении, которого не совершал? Ради мира. Как единственное средство, чтобы заставить замолчать этот мерзкий, раздражающий голос с его бесконечными обвинениями. Этот глупый «сынок», которым он осыпал свою речь. Как будто Уордман не взрослый мужчина. Как будто он полудурок.
 Кларк взглянул на мужчину, к которому был прикован наручниками.
 Мужчина средних лет, склонный к ожирению. Обеспокоенный взгляд. Беспокойство, граничащее с паникой. Но с предыдущими судимостями за насилие и подозрением в убийстве, кто бы не волновался? Кто бы не паниковал? Неприятный человек… очевидно. Но это не делало его убийцей. Это не давало Белами права так его преследовать. То, что было написано в этом деле, не выдержало бы суда. Это было совершенно очевидно, иначе Белами не стал бы так настойчиво добиваться своего. Это не могло выдержать суда. Просто Белами хотел прославиться. «Задайте ему жару, сержант». Так сказал Фленсинг. Приказ. «Задайте ему жару».
 Но ради бога, не заставляйте его признавать то, чего он не делал. Фленсинг не это имел в виду . Просто — знаете ли — убедитесь . Развейте сомнения. Не «исправляйте» беднягу. Начальники никогда не отдавали таких приказов!
 «Ты в доме». Белами неумолимо двинулся вперед.
 «Я звонил», — пробормотал Уордман.
 «Больше, чем просто „призыв“».
 «Я был в этом районе. Ричардсон был моим другом. Я позвонил, чтобы повидаться с ним».
 «Провести ночь».
 «Он меня не пригласил, поэтому я не остался».
 «Просто „Привет“ и „До свидания“», — насмешливо заметил Белами.
 «На этом, пожалуй, всё».
 "Почему?"
 "Что?"
 «Друзья. Соседи по постели. Почему он не предложил тебе остаться?»
 Уордман покачал головой и пожал плечами.
 «Спор?»
 «Нет. Зачем нам спорить? Мы же друзья».
 «Ты из тех, кто любит поспорить, сынок».
 «Я не знаю, где…»
 «Твои предыдущие обвинения, парень. Ты очень люблю поспорить».
 «Мы не спорили», — пробормотал Уордман.
 «Вы только что звонили?»
 Уордман кивнул.
 «Потому что вы были друзьями?»
 Уордман снова кивнул.
 «В полночь? »
 «Я… э-э…» — Уордман кивнул в третий раз. — «Примерно тогда».
 «Неудачное время для звонка?»
 «Я был занят».
 «А, конечно», — губы Белами скривились. — «Очень немногие кондитерские и табачные лавки закрываются до полуночи».
 «Дело не только в получении заказов».
 "Нет?"
 «Нужно заполнить документы».
 «Где вы оформляли документы?»
 «В…» — Уордман внезапно замолчал.
 «В каком именно месте?» — поддразнил Белами.
 «В пивной. В "Бордфилде". Я часто так делаю».
 «В питейном заведении?»
 «Угу.»
 «В какой именно паб?»
 «А?»
 «Пивоварня? Название паба?»
 «Я… э-э… не знаю», — пожал плечами Уордман. «Просто паб. Удобно».
 «В Борфилде?»
 «Да… в Бордфилде».
 «Но вы не знаете его названия?»
 «Я не смотрел». Затем, после небольшой паузы, добавил: «Там была парковка».
 «Это, — усмехнулся Белами, — значительно сократит их число».
 Уордман проигнорировал это замечание.
 «Итак», — Белами расслабил плечи. — «Паб в Бордфилде. До какого времени?»
 «Время закрытия».
 «Тогда к Лессфорду и Ричардсону?»
 Уордман кивнул.
 «Ричардсон работал допоздна, не так ли?»
 «Да. Э-э… обычно».
 «Вам не нужно было вытаскивать его из постели?»
 "Нет."
 «Он был одет?»
 «Ну… более или менее».
 "Значение?"
 «Пижама. Халат.»
 «Это правда?» В этом вопросе чувствовалась опасная подоплека.
 «Он был… мне кажется, он уже хотел спать».
 "Один?"
 "Да."
 «Только вы двое?»
 "Да."
 «Чем занимаешься?»
 «Ну, знаете, разговаривать».
 «Просто… разговариваем?»
 "Вот и все."
 «Сколько раз ты ходил в туалет?» — внезапно спросил Белами.
 «Я… э-э…» — Уордман сосредоточенно нахмурился. — «Нет. Я не ходил в туалет. Я… э-э… мне не было в этом необходимости».
 «Ты лживый ублюдок!» Голос Белами превратился в мягкий, рычащий рев, полный насмешки. «Он был совершенно голый. Его халат все еще лежал в шкафу. Его пижама — свежевыстиранная и выглаженная — лежала под подушкой нетронутой. Кто, черт возьми, открывает дверь в полночь без единой вещи? А твои пятна были повсюду на занавеске для душа. По всей плитке душевой кабины. Перестань кормить меня чушьей, сынок. Кем ты нас считаешь? Придурками? Зачем ты здесь? Думаешь, мы закрыли глаза и воткнули булавку в список имен? Ты, сынок. Ты... Ты тот пёс, за которым мы охотимся. Ты — „тот самый“. Ты убил этого жалкого увальня. Скатертью дорога…»
 «Нет. У меня есть ключ…»
 «…но виновата в этом вошь».
 «…Я сам вошёл».
 «Что, повторил?» — усмехнулся Белами.
 «У меня есть ключ от его квартиры», — выдохнул Уордман. «Ну, просто ключ. Я… я сам вошел. Потом… потом… я спросил, могу ли я воспользоваться душем. Вот и все. Клянусь… вот и все».
 «Душ?»
 «Я был грязный. Я весь день был в дороге». Объяснение шло наперекор. «Мне нужно было привести себя в порядок. Я попросил его, и он сказал, что все в порядке».
 «Тогда ты заговорил », — насмешливо сказал Белами.
 «Да», — отчаянно кивнул Уордман. «Мы… мы поговорили. Вот и всё. Потом я ушёл».
 Белами с презрением смотрел в лицо вспотевшему Уордмену. Почти минуту сержант-детектив молчал. Презрительное, презрительное молчание.
 Затем он сказал: «Когда же ты наконец поймешь, Уордман? Ты лжец. Ты по-прежнему лжец».
 «Я всего этого не слышал».
 «Нет, сэр».
 Джиллиант, следует четко понимать, был хорошим начальником полиции. Некоторые говорили, что даже слишком хорошим. Он занимал эту должность долгое время, с момента объединения Бордфилд-Сити, Лессфорд-Сити и огромной территории, входящей в состав окружной полиции, в 1976 году. Это было в те времена, когда в коридорах власти Министерства внутренних дел царил принцип «чем больше, тем лучше», и эта теория сломала не одного начальника полиции, который считал себя человеком типа Атласа. Но не Джиллиант. Джиллиант справлялся с огромной ответственностью сравнительно легко, главным образом потому, что тщательно выбирал своих старших офицеров и, сделав выбор, делегировал обязанности, не совать свой нос во все дела. Тем не менее, он был в курсе происходящего в полиции — требовал объяснений — и поскольку расследование убийства, казалось, зашло в тупик, он посетил штаб-квартиру полиции в Лессфорде и провел последний час или около того в уединении с Фленсингом, слушая объяснения главного детектива о происходящем.
 И тут он улыбнулся и сказал: «Я всего этого не слышал».
 «Нет, сэр». Фленсинг улыбнулся в ответ.
 «Белами?» — вопросительно подняла бровь Джиллиант.
 «Выбрано с большой тщательностью и в нужное время».
 Гиллиант медленно кивнул.
 «Хойлу я бы доверил свою жизнь», — добавил Фленсинг.
 «Вполне возможно, что все сводится именно к этому».
 «Я подумал, что вам следует знать… неофициально».
 «Я обязан». Джиллиант откинулся на спинку кресла. Это было обдуманное движение; оно означало, что с этого момента они разговаривали как друзья, а не как коллеги. Он сказал: «Ральф, я чувствую, как подкрадывается возраст. Не физический возраст — я в лучшей форме, чем когда-либо, — а просто „возраст“. Работа. То, как она обернулась против нас».
 «Все мы», — согласился Фленсинг.
 Джиллиант сказал: «К нам заглянул кто-то из космоса. Воспринял всё буквально… можно было бы простить им мысль, что мы и есть преступники».
 «Некоторые из нас такие», — мрачным тоном произнес Фленсинг. — «Эта история про „сельского жителя“. Если такая толпа, как в лондонской полиции, способна заблокировать настоящее расследование коррупции, то у высокопоставленных и опытных офицеров сразу видно, что что-то очень неладно. Просто иногда это проглядывает».
 «Лишь изредка», — согласился Джиллиант.
 «Примерно год назад, — продолжил Фленсинг, — мы арестовали одного из их преступников. За ним приехали на север пара детективов. Сержант и констебль». Он вздохнул. «Клянусь. Их одежда, включая пальто, сшита на заказ и отличается высочайшим качеством. Черт возьми, некоторые из них настолько к этому привыкли, что, кажется, даже не замечают, как это бросается в глаза. Я бы не мог себе позволить так одеваться».
 «Это обратная реакция», — высказал мнение Джиллиант. «Если достаточно долго и громко называть любую полицию плохой, то определенный процент ее сотрудников скажет: „Хорошо, давайте будем такими, какими они нас называют , и извлечем из этого максимум пользы“. В этом есть доля правды, знаешь, Ральф. Сообщество получает ту полицию, которую заслуживает».
 «Такие, как Белами», — проворчал Фленсинг.
 «Они прорываются сквозь сетку», — вздохнул Джиллиант.
 «А потом, — иронично добавил Фленсинг, — вы их используете… но очень опасно».
 «Какая великолепная картина в вашем воображении», — усмехнулся Белами. «Вы оба. Вы и Ричардсон. Совершенно голые. Сидите и разговариваете друг с другом».
 На мгновение Уордман, казалось, набрался смелости дать отпор.
 Он сказал: «Сержант, похоже, у вас очень нездоровая одержимость обнаженным мужским телом. Вас интригует гомосексуальность. Интересно, почему?»
 Глаза Белами расширились и сверкнули. Ноздри задрожали.
 Уордман повернулся к Кларку и пробормотал: «Вы согласны, констебль?»
 Прежде чем Кларк успела что-либо сказать, Белами взорвался. «Стой! Стой здесь, извращенец. Предупреждение. У меня очень короткий фитиль, когда дело касается таких уродов, как ты. Не рискуй ничем, сынок. Даже не думай шутить. Это последняя машина, в которой ты будешь ездить очень долго. Помни об этом всякий раз, когда захочешь пошутить. Ты отправишься за гранит . Это я тебе обещаю. За убийство. За убийство твоего извращенного друга Ричардсона. За то, что проломил ему череп… после твоей странной болтовни. Так что не начинай…»
 Хойл резко проснулся от возмущенного крика Белами. Сержант съезжал на машине с автострады и поднимался по пологому склону к зоне обслуживания.
 Хойл сказал: «Мы здесь немного разомнем ноги. Примерно десять минут. Если кто-то хочет в туалет, сейчас самое время».
 ЧЕТЫРЕ
 Это было одно из тех летних дней; одно из тех жарких, душных, когда же наконец похолодает. На метеорологических картах с северо-запада надвигались области высокого давления, словно раскалённые жемчужины. Фермеры ворчали, садовники были недовольны, водохозяйственные организации подсчитывали, сколько дней пройдёт до запрета на использование садовых шлангов, но отдыхающие отрывались по полной. Пляжи на курортах, где подавали сахарную вату, были усеяны жарящимися на гриле человеческими плотями. Отели и гостевые дома были переполнены. Казалось, половина населения Соединённого Королевства распивала спиртное, пожирала мороженое, покупала дешёвый хлам, вкладывала деньги в кассы владельцев аттракционов или плескалась в загрязнённых сточными водами волнах.
 Другая половина сидела в своих машинах, вплотную друг к другу, и гадала, когда же наконец взорвется двигатель.
 «Мы будем двигаться по автостраде?» — спросил сержант патрульной машины.
 «У нас есть скоростная полоса», — заметил Хойл.
 «Полоса для обгона», — поправил сержант.
 «По крайней мере, одна полоса».
 «Впереди ведутся дорожные работы», — предупредил сержант. «Я заметил, как они спускаются».
 «И что? Какой совет?»
 «Шесть и две тройки», — вздохнул сержант. — «На других дорогах, возможно, тоже будут пробки». Он помолчал, а затем добавил: «Если Уордман попытается что-нибудь сделать на автостраде, ему конец».
 «Ты что-нибудь пробуешь?» — Хойл выглядел озадаченным.
 «Ему нечего терять».
 «Он прикован наручниками к Кларку… и так и останется».
 «Угу». Сержант обреченно махнул руками. «Тогда на автостраду. И помните…» — он медленно улыбнулся.
 «Знаю», — кивнул Хойл. «Ездите так, как будто каждый второй водитель на дороге — слепой пьяница и безумный маньяк».
 «Это единственный безопасный способ», — согласился сержант мотопатруля.
 Туалеты были переполнены. Мужчины терпеливо ждали свободной кабинки. В помещении стоял ужасный запах мочи и антисептика. Кларк и Уордман стояли в очереди бок о бок, и когда они разговаривали, это был почти неразборчивый разговор. Практически шепот.
 Кларк сказал: «Держи правую руку в кармане куртки, я буду держать левую в кармане. Никто не заметит наручников. Найди два кабинки рядом друг с другом».
 «Как будто тебе это важно».
 «Не всех нас зовут Белами».
 «Вы все копы… одно и то же».
 «Не будь полным дураком».
 Казалось, каждый из них испытывал странную злость и отвращение к другому. Странно, потому что в машине Кларк старался создать для Уордмана как можно больше комфорта, несмотря на наручники, и Уордман, судя по всему, это ценил. Но теперь между ними возникла почти открытая враждебность.
 «Не сравнивай меня с этим ублюдком, сидящим рядом с тобой», — прошептал Кларк.
 « Ты сидишь рядом со мной».
 "Если вы понимаете, о чем я."
 «Вы все — собачья грязь. Просто некоторые из вас так не считают ».
 «Вон там». Кларк резко дернул правой рукой и направился к двум пустым стойлам, расположенным рядом друг с другом.
 Двое мужчин, каждый из которых держал одну руку в кармане куртки, расстегивали молнию, мочились, а затем застегивали брюки, с явным черным юмором смотрели на происходящее. Несколько незнакомцев недоуменно посмотрели на них, но мало кто догадался о правде.
 «Почему бы тебе не начертить на моем пальто стрелы?» — прошипел Уордман.
 "Законченный?"
 «Если у вас есть».
 «Ладно, давайте убираться отсюда».
 Спешащий мужчина попытался втиснуться между ними, но Кларк вступил в схватку с Уордманом, тот извинился и резко свернул в сторону.
 «Веселье и игры», — прорычал Уордман.
 Это замечание, казалось, вызвало у Кларка приступ ярости. Он толкнул и оттолкнул своего пленника за два угла, подальше от толпы. За туалетами и боковой стеной входа в кафе был короткий тупик. Кларк вытащил левую руку из кармана, развернул Уордмана, резко дернул пленника за спину и толкнул его лицом вперед к одной из стен. Затем, когда он заговорил, голос Кларка был резким от гнева, едва слышным шепотом, и его рот находился всего в шести дюймах от уха Уордмана.
 «Слушай, подонок. Кем бы ты ни был — кем бы ты ни был — ты своего рода бунтарь. Ты же сидел за это в тюрьме, помнишь? За насилие. Ты очень любишь насилие. Но не заблуждайся. Я не люблю насилие, но, ей-богу, я могу быть жестоким, если это необходимо. Так что не умничай со мной. Не считай себя выше или лучше меня. Не ставь меня в один ряд с такими людьми, как Белами. Ты сам… да. Вы двое — как две капли воды. Но не я . Нам предстоит долгий путь. Тебе понадобятся все друзья, которых ты сможешь найти. Не наживай врагов… понимаешь?»
 «Ты мой друг?» — усмехнулся Уордман.
 «Я ничто. Я — тот столб, к которому ты прикован. Не больше. Сосредоточься на Белами. Сосредоточься на Хойле. У тебя дел по горло». Вспышка ярости, казалось, утихла так же внезапно, как и появилась. Кларк отпустил согнутую руку Уордмана и снова засунул ее в карман куртки. Более спокойным голосом он сказал: «Хорошо. Пойдем обратно к машине».
 «Кто такой Уордман?» — спросила Хелен Фленсинг. «Какой он человек?»
 «Как мне говорили, он суровый человек». Фленсинг, казалось, находился за много миль от дома. Он сидел рядом с женой, и его плечи слегка поникли, словно нынешняя ноша была намного тяжелее обычного. Он глубоко вздохнул, затем сделал долгий вздох и добавил: «Я никогда с ним не встречался. Я не знаю его лично».
 «Ты многое принимаешь как должное», — задумчиво произнесла Хелен.
 «Больше, чем обычно», — сдержанно согласился он. Затем добавил: «Джиллиант знает».
 "Ой!"
 «Он позвонил. Я посчитал разумным сообщить ему об этом. Конечно, не „официально“».
 «Зачем? Зачем ему говорить?» Она была искренне озадачена.
 Он на мгновение сжал губы, а затем сказал: «Если всё пойдёт не так — очень не так — нам, возможно, понадобится что-то скрыть».
 «И он поможет?»
 «Возможно. Он сделает всё, что в его силах».
 Она молча смотрела на него, а затем сказала: «Никогда не думала, что услышу от тебя такое».
 "Что?"
 «„Замалчивание“. Дело не в вас . Вы так не работаете».
 «Речь идёт об убийстве», — пробормотал он.
 «Полицейская деятельность», — поправила она.
 Он потёр левый глаз кончиками пальцев левой руки. Боже, как же он устал. Не только потому, что не спал два дня. И по другим причинам. Беспокойство. Решения. Решения, которые он принял, но не хотел принимать. Решения, которые сопутствуют работе… на случай, если всё остальное потерпит неудачу.
 «Работа полиции, — мягко сказал он, — подразумевает, что человека сажают на скамью подсудимых, имея достаточно доказательств для вынесения обвинительного приговора».
 « Идеальный мужчина», — настаивала она.
 «Это тот человек, которого мы считаем подходящим кандидатом».
 «А вы уверены?» — спросила она.
 Он кивнул.
 «Так какой же смысл в жюри присяжных?»
 «Присяжные — это своего рода ограничитель», — вздохнул он. «То же самое относится и к судье. То же самое и с законом о доказательствах. Мы люди. Мы можем ошибаться. Мы стараемся этого не делать, но… иногда».
 «А на этот раз?»
 «Настолько же уверенными, насколько это вообще возможно».
 «Но допустить ошибку вполне возможно», — поддразнила она.
 «Хелен, дорогая, не усугубляй ситуацию». Она была достаточно взрослой, достаточно мудрой женой, чтобы понимать, что сказала что-то не то. Она уловила в его словах легкий стон, заметила (не в первый раз) преобладание седины в его редеющих волосах. Он сказал: «Это риск. Если Белами не сможет прорваться, нам придется отпустить убийцу на свободу или арестовать его при недостаточности доказательств».
 «Мне очень жаль», — грустно сказала она.
 «Это часть работы», — улыбнулся он. «С каждым месяцем, почти с каждым днем, работа становится все сложнее, но ее нужно делать… как-то».
 Хойл ехал немного медленнее, чем сержант патрульной службы. Меньше всего ему хотелось попасть в аварию, а движение было настолько плотным, что требовалось полная концентрация. Машины с прицепами выезжали на центральную полосу, пытались обогнать мчащиеся грузовики, но не могли, и полоса для обгона заполнялась машинами, едущими на большой скорости, лишь изредка появлялись свободные места, куда он мог втиснуть свою «Кортину». Езда по автомагистрали! Всего один дурак — и начиналась конвейерная бойня.
 Сержант патрульной машины расслабился на переднем пассажирском сиденье и слушал, что происходит позади него. Ему было интересно. Очень интересно. Белами был из отдела уголовного розыска. Элита… или так они себя считали. Что ж, пусть всегда даёт ему патрульные машины. Уордман был подонком. Ладно, Уордман был подонком, но Белами тоже. Единственное оружие, которое он знал, были «запугиватели», и, может быть, оно работало, а может, и нет. Он (сержант патрульной машины) не сломался бы. Он бы послал Белами куда подальше… а потом заткнул бы рот.
 Уордман, похоже, не догадался закрыть рот.
 Он сказал: «Мы поговорили ». В его голосе звучало нетерпение от необходимости повторять один и тот же ответ снова и снова. «Люди разговаривают , сержант. Они ведут содержательные беседы. Я знаю, это немного старомодно, но некоторые люди…»
 — О чём вы говорили? — перебил Белами.
 «Я забыл».
 «Будь мудрым, сынок. Начни помнить».
 «Книги, пожалуй. Фильмы. Телевидение. Обычные темы».
 «Какие книги?»
 «Книги, которые мы читали».
 «Какие фильмы?»
 «Фильмы, которые мы смотрели».
 «Какие телепрограммы?»
 «Те, за кем мы наблюдали».
 «Хорошо», — голос Белами понизился на полтона. — «Теперь давайте перестанем уворачиваться от ответов и перейдем к конкретике. Мне нужны названия фильмов, книг, программ — о чем бы вы ни говорили — и я хочу знать, что вы о них думали и что он о них думал».
 «Это важно?»
 «Это важно… потому что я так считаю ».
 «Это не превратит меня в убийцу».
 «Ты уже такой. Это может превратить тебя в ещё большего лжеца, чем ты есть на самом деле».
 «Думаю, мы говорили о недавних телевизионных постановках».
 «Настоящие культурные стервятники».
 «Реклама».
 « Что? »
 «Я зарабатываю на жизнь продажами. Меня интересует, что побуждает людей к покупке».
 Белами хмыкнул.
 «Книги?» — нахмурился Уордман. — «Думаю, мы сошлись во мнении, что «Дневники Ноэля Коварда » — очень увлекательная книга».
 «Ещё один гомосексуалист», — прорычал Белами.
 «Отличная книга», — сказал сержант мотопатруля, сидя на переднем сиденье.
 «Кто спрашивал?» — спросил Белами.
 «На всякий случай, если вы еще не читали», — ответил сержант.
 «Просто сядь за руль этой чертовой машины», — рявкнул Белами.
 «Это происходит под давлением».
 «Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду».
 «Эй, Белами», — сержант мотопатруля полуповернулся в кресле. — «Ты ни Бог, ни Сын Божий. Ты можешь так думать, но это не так. Разговаривай с Уордманом как хочешь, только не думай, что можешь так разговаривать с кем угодно ».
 «Вы не очень популярны, сержант Белами», — пробормотал Уордман.
 Белами медленно кивнул головой. Это движение говорило о принятом решении и об окончании того, что он мог бы назвать «терпением». Он схватил свободную руку Уордмана и, говоря, по очереди щелкнул каждым из пальцев.
 «Дуги. Петли. Завитки. Двойные петли». Его тон стал мягче, но при этом более диким. Он чуть не оттолкнул руку, продолжая: «Гребни и островки. Разветвления и окончания. Они есть у всех, Уордман. Повсюду. По всему телу, и у всех по-разному. Прикоснись к чему-нибудь, любой частью своего тела, и это как оставить свой след. Твой след. Уникальный. Отпечатки пальцев… понимаешь?»
 «Хорошо», — Уордман выглядел скучающим. — «У меня есть отпечатки пальцев. Я оставил их дома. Я был дома. Я звонил, чтобы поговорить с Клайвом Ричардсоном. И что?»
 «Вас вызвали к нему?»
 «Угу.»
 «Или его призвали убить ?»
 «Не для того, чтобы убить его… чтобы увидеть его».
 «Принять душ?»
 «Это показалось хорошей идеей. Он согласился».
 «Поэтому ты и испачкала занавеску для душа?»
 «Конечно», — кивнул Уордман.
 Белами сделал паузу, а затем спросил: « Кровью? »
 «О чём ты вообще говоришь?» Но в вопросе чувствовалась тень сомнения.
 «Какая группа крови у Ричардсона, сынок?» — спросил Белами.
 "Я не знаю."
 « Да . Клайв Ричардсон, группа крови AB».
 «Я не вижу, что…»
 «Сифон под душем, сынок. Учёные его опорожнили. Много воды. Разбавленная кровь. Группа AB».
 Губы Уордмана сжались, и он молчал.
 Белами продолжил: «Капли на занавеске для душа. Отпечатки пальцев. Ваши отпечатки пальцев. Кровавые отпечатки пальцев. Группа крови AB. А теперь… начинайте выкручиваться из этой передряги».
 «Вы блефуете», — выдохнул Уордман.
 «Ни за что». Белами постучал по папке с файлом. «Так здесь написано. Так мы и можем доказать. Двадцать лет в заключении… это я обещаю».
 «Я его не убивал». Это было похоже на мольбу тонущего человека; последний мучительный вздох в море, за пределами видимости берега.
 Белами волновался. Маленькое, навязчивое беспокойство, которое засело у него в глубине души и никак не хотело исчезнуть. Белами был полицейским, и, более того, довольно эффективным. По крайней мере, это. То, что работа закалила его характер, было следствием его собственной грубости, но никоим образом не умаляло того факта, что он был профессионалом. Отсюда и беспокойство.
 Фленсинг отдал конкретные приказы. «Устройте ему ад, сержант. Нам нужно признание. Нам нужно заявление».
 Почему?
 В нужное время, в нужное время, с нужной группой крови. Этого парня не нужно было подталкивать. Его не нужно было ломать. Он и так уже был ужасной грудой обломков на скамье подсудимых в любом Королевском суде страны. Белами это знал. Фленсинг, должно быть, тоже это знал.
 Итак, зачем эта работа? Зачем это заявление?
 Ладно, он бы это сделал. Ему приказали, ему за это заплатили, и, честно говоря, ему это даже нравилось. Заставлять этих мерзких ублюдков корчиться от стыда. Тыкать им носы в собственную грязь. И, хорошо, заявление бы его хорошенько прижало, но в этом не было необходимости .
 Тревога была недостаточно сильной, чтобы остановить его. Она даже не была достаточно сильной, чтобы замедлить его. Но она была .
 Кларк тоже волновался. Отпечатки пальцев, да еще и кровавые. В душевой кабине была правильная группа крови. Боже мой, этот Уордман попал в беду. В беду буквально на глаза. Что касается заявления, которое Белами пытался вытянуть из него… это была просто работа полиции. Вбить последний гвоздь в и без того крепко закрытый гроб.
 Более того, Уордман был занудой. Боже мой, он побывал в тюрьме, а значит, уже сталкивался со всеми этими издевательствами. Жестокий человек остается жестоким, даже попав в тюрьму. Возможно, он и не остается физически жестоким, но его натура не меняется. В прошлом — и не раз — Уордман подвергался жесткому допросу. Он знал все тонкости. Он знал правила игры. Так почему же, ради всего святого, он кашляет? Почему он просто не сидит там, позволяя Белами нести чушь, пока у него не сорвется голос?
 Всё это было неправильно. Сумасшедшее. Тревожное.
 Белами позволил себе отдохнуть. Он закурил сигарету, выкурил ее несколько минут, а затем приступил к новому и, на первый взгляд, более умеренному направлению.
 «Хорошо, сынок. Ты его не убил. Вы приехали в полночь, приняли душ, потом сидели и разговаривали друг с другом голыми, потом оделись и ушли. Понятно?»
 Уордман кивнул.
 «Конечно, всё это чушь». Белами распахнул дверь достаточно широко, чтобы она не захлопнулась у него перед носом, и продолжил: «Но чтобы тебя порадовать, мы сделаем вид, что это не чушь. Что дальше?»
 «Извините, я не…»
 «Вы оставили Ричардсона живым и невредимым. Вопреки ожиданиям, он не попросил вас остаться на ночь. Что вы сделали, когда ушли?»
 «Вернулся в Бордфилд».
 "И?"
 «Заселился в отель».
 «Отель?»
 «По сути, это гостевой дом».
 «Мне плевать — гостевой дом, отель — какой именно гостевой дом?»
 «Я… э-э… я не заметил его названия».
 «О, ради всего святого!»
 «Было уже поздно…»
 «Можете не сомневаться, было уже поздно».
 «…и я остановился в первом же месте, где увидел свет».
 «Но вы не знаете его имени?»
 «Я представитель…»
 «Я знаю. Я коммивояжер».
 «…и я часто переезжаю. Почти каждую ночь в другой город».
 «Так кто же оплачивает счет?»
 «Фирма».
 «Значит, вам пришёл счёт?»
 «Конечно. Они бы не стали…»
 «Полагаю, название отеля, гостевого дома — какой бы помойки вы там ни ночевали — указано в счете?»
 «Естественно».
 «Отлично», — кивнул Белами. «Гостевой дом?»
 Уордман кивнул.
 «Итак, нам остается только проверить вашу собственность, и вот оно. Счет с названием гостевого дома, напечатанным сверху… и эта часть сказки подтверждается».
 «Это… это не моя собственность», — пробормотал Уордман.
 «Вот это сюрприз!»
 «Я… э-э… отправляю их каждую неделю. Вместе с заказами на текущую неделю».
 «Но оно всё ещё существует. Где-то там».
 «Вы не поверите», — простонал Уордман.
 «Я нисколько не удивлен. До сих пор я ни во что не верил».
 «Они его потеряли. Затеряли».
 «Счет?»
 «Я не знаю, где оно. Я отправил его вместе со всеми остальными документами, но оно потерялось».
 «Если такое вообще когда-либо существовало».
 «Оно существовало».
 «Уордман, — вздохнул Белами, — тебе бы следовало потренировать свой голос».
 «А?»
 «Какие бы смешные шутки вы ни придумали — как бы вы их ни рассказали — вам нужна только песня на прощание. В Соединенном Королевстве нет ни одного варьете-клуба, который бы не заплатил вам за то, чтобы вы возглавили программу. Хорошая песня, несколько чечеток… и вы на высоте».
 «Вы мне не верите?»
 «Это чертовски глупый вопрос».
 «Хорошо». Уордман помедлил, смочил губы и сказал: «Я провел ночь в машине».
 «Нет гостиницы?»
 «Нет… мне очень жаль».
 «Гостевого дома нет?»
 «Нет», — вздохнул Уордман.
 «Нет счета?»
 Уордман покачал головой.
 «Сынок», — в голосе Белами прозвучала притворная мольба. — « Узнал бы ты правду, если бы оно село и выпрашивало арахис? Узнал бы ты его?»
 «Послушайте». Уордман, казалось, принял решение. «Мне страшно, сержант. Это правда. Мне до смерти страшно. Разве я не был бы на вашем месте?»
 «Я не знаю», — голос Белами был бесстрастным. «Я никогда никого не убивал».
 К северу от Лутона и Данстейбла движение, казалось, немного ослабло. Создавалось впечатление, что автомобилисты добрались до своих домов и отдыхают перед тем, как снова выехать на дорогу на вечер. Позже они могли бы посетить пабы или друзей, и нагрузка могла бы увеличиться, но на данный момент Хойл был готов смириться с облегчением от сохранения концентрации, не задаваясь вопросом о причинах этого.
 «Следующая зона обслуживания?» — спросил сержант мотопатруля.
 «Тот, что после него», — ответил Хойл.
 «Ньюпорт-Пагнелл».
 — Правда? — Хойл сдержал зевок. — Мы сделаем там перерыв и что-нибудь перекусим.
 Сержант патрульной службы согласно проворчал.
 Хойл подслушивал словесную перепалку за своей спиной. Скрепя сердце — очень скрепя сердце — он обнаружил, что испытывает некоторое восхищение техникой Белами. Это что-то вроде слона в посудной лавке? Конечно. Но пробелы тоже были. Молчание. Пространства, в которых совесть виновного человека работала, как сам дьявол.
 У человека было два уха, но только один рот. Хорошие детективы помнили этот простой факт. Слушайте вдвое больше, чем говорите… вы всегда рядом, чтобы услышать . Секрет заключался в том, чтобы создавать то, что действительно стоит услышать.
 Тем временем…
 Альва Хойл бродила по комнатам своего дома, пытаясь успокоить свои мысли руками. Она опустошала и полировала пепельницы, расставляла журналы и газеты на полке, перекладывала декоративные подушки на диване и креслах. Делала все, чтобы остановить нарастающую тревогу по поводу будущего мужа.
 Бедный Дэвид. Он так много работал. Он стал главным инспектором полиции исключительно благодаря своему труду, и если бы эта глупость пошла не по плану, все было бы напрасно. Она знала своего мужа. Понимала его лучше, чем большинство жен знают своих мужей. Трудолюбивый… безусловно, трудолюбивый. Но он никогда не переставал трудиться. Именно это отличало его — делало его лучше, чем его коллеги. Именно это делало его абсолютно заслуживающим доверия, и именно поэтому Ральф Фленсинг выбрал его для этой глупой авантюры.
 Если бы что-то пошло не так, Дэвид не стал бы жаловаться. Ральф бы его поддержал — конечно, Ральф бы его поддержал — но Дэвид был тем, кто находился на передовой, и, поскольку он был тем, кто находился на передовой, он не стал бы уворачиваться от ракет. Он не стал бы прятаться под предлогом «выполнения приказов».
 Конечно, всё могло пойти как надо. Белами мог сделать то, на что все надеялись. Шансы были немного выше. Машина — стальной ящик на колёсах — и четверо полицейских. Психологический аспект был великолепен. Запертый и окружённый врагами. Это должно было как-то повлиять. Не старая схема с допросом в комнате. Что-то, что он уже видел. Что-то, о чём он знал. Но оказаться в ловушке в мчащемся автомобиле… Ну, может быть.
 Посмотри на вещи с оптимизмом, Альва. Ральф считает, что это возможно, а Ральфа не так-то просто обмануть.
 «Что вы сделали с оружием?»
 Белами прервал долгое молчание очень прямым вопросом.
 «Что?» — Уордман, казалось, вырвался из задумчивого состояния уныния.
 «Чем бы вы ему ни разбили голову, мы этого не нашли».
 «Я его не убивал». Тон пропал. Тон поражения, безжизненный.
 «Допустим, вы его убили …»
 «Я этого не делал».
 «…или не хотел . Чем ты его ударил?»
 «Вы мне не поверите?» — взмолился Уордман.
 «Скажите нам, где находится оружие».
 «Я не использовал оружие».
 «Посмотри на это, сынок». Белами открыл папку и нашел фотографии. Он выбрал крупный план изуродованного черепа. Он поднес его к лицу Уордмана. «Это делается не кулаками. Этим пресловутым «тупым предметом». Где он?»
 «Я его не использовал».
 «Черт, где же оно?»
 "Я не знаю."
 «Или ты никому не расскажешь?»
 Губы Уордмана исказились в горькой улыбке, когда он сказал: «Да это, чёрт возьми, не имеет большого значения, не так ли?»
 Белами вернул фотографию на место, закрыл папку и заговорил, как ему казалось, разумно и рассудительно.
 «Уордман, поправьте меня, если я ошибаюсь. История… насколько я понимаю. Вы торгуете сладостями. Вы находитесь в Бордфилде. Вы знаете Ричардсона, который живет в Лессфорде. Вместо того чтобы заселиться в какой-нибудь отель на ночь, вы поехали в Лессфорд, к Ричардсону, около полуночи. У вас есть ключ. Вы вошли. Ричардсон вас не ожидал, но не возражал. Он не велел вам убираться. Не сразу. Вы приняли душ. Затем вы оба — Ричардсон и вы — сидели там совершенно голые и разговаривали о книгах и тому подобном. Затем — по неизвестной причине — Ричардсон все-таки велел вам убираться. Вы оделись, ушли и провели ночь в машине. Вот и все, пока что?»
 «Вот и всё», — пробормотал Уордман.
 «Почему он передумал?»
 "Что?"
 «Он не просил тебя дуться, когда ты только приехала. На самом деле, он разрешил тебе принять душ. Почему же он выгнал тебя позже?»
 «Мы…» — Уордман пожал плечами. — «Знаете ли».
 «Нет. Я не знаю.»
 «Немного спора».
 «О книгах?» В вопросе звучала насмешка.
 «Нет. Другие вещи.»
 «А что ещё?»
 «Я… я не помню. Он… ну, знаешь… был довольно вспыльчивым».
 «Вам двоим», — заметил Белами.
 «А?»
 «Ты уже сидел в тюрьме, сынок. И этот твой характер тоже».
 "Ой!"
 «Двое из них — сквернословы», — задумчиво произнес Белами. «Ссора, и один из них погибает. Твой билет точно пробит, сынок».
 « Я его не убивал».
 «Там был ещё кто-то, да?»
 "Нет."
 «Вы предполагаете, что он забил себя до смерти?»
 «Не глупи. Конечно, нет».
 «Итак… кто? »
 «Я не знаю. Но не я».
 «Ты единственный камешек, оставшийся на пляже, сынок. Это точно ты».
 «Не я». Это было шепотное отрицание. На самом деле никакого отрицания не было.
 «Не будь таким глупым. Конечно, это был ты».
 «О, Боже!» — Кларк почувствовал, как сталь, обхватившая его запястье, оторвала руку от тела, а Уордман опустил голову в руки, уперся локтями в колени и тихо заплакал. «О, Боже мой. Помоги мне. Помоги мне заставить их понять».
 Как проходит собеседование. Если вы нашли подходящего человека, он сломается. Это может занять часы, а может даже и дни, но, испытывая чувство вины, правду можно вытянуть из него. Слово «Нет» — выражение «Не я» — можно повторять лишь ограниченное количество раз. В конце концов, оно теряет смысл, и его приходится заменять другим словом или выражением.
 Крутые парни бы не согласились. Они бы утверждали, что кашляют только дураки. Что поют только канарейки. Достаточно просто сидеть там, ничего не говоря, но и это невозможно.
 Все, что нужно хорошему интервьюеру, — это реакция на его вопросы. Даже не ответы. Достаточно оскорблений. Словесный мост построен; слова обмениваются; достаточно гнева и презрения со стороны интервьюируемого. Кашель появится позже.
 Хойл ехал на север с более спокойным умом. Белами сделал то, о чем они с Фленсингом молились. Убийца сломается. Нет ничего более верного. Нет ничего более надежного.
 Сержант мотопатруля повернул голову и обратился к плачущему Уордмену.
 «Спокойно, сынок. Никто тебя не тронет».
 Белами улыбнулся, но промолчал.
 Сержант мотопатруля поерзал в страховочном поясе, достал свежевыстиранный платок, встряхнул его и перекинул через плечо.
 "Здесь."
 Уордман поднял голову, затем свободной рукой достал платок.
 "Спасибо."
 Он вытер глаза и высморкался.
 Сознание убийцы было в смятении. Агония, нерешительность и ужас боролись за первенство, и это сочетание было настолько сильным, что его череп, казалось, пульсировал — расширялся и сжимался с каждым ударом сердца — пока сосредоточиться не стало практически невозможно.
 Белами хотел лишь кашля. Белами не удовлетворился бы ничем меньшим. Полное письменное признание вины. Подписано и засвидетельствовано. Без лишних слов. Без споров. Без оправданий. Хладнокровное убийство Клайва Ричардсона.
 А на самом деле всё было не так .
 Самосохранение, понимаете? Всё просто. Разрушенная жизнь или оборванная жизнь. Ричардсон был ублюдком. Отвратительным ублюдком. Если кто и заслуживал смерти, так это Ричардсон.
 Но…
 Белами не собирался довольствоваться чем-либо меньшим, чем полным кашлем.
 Хойл прорычал: «Черт возьми, нет!»
 «Э?» — сержант мотопатруля вырвался из своих размышлений.
 «Они выстроились в целую очередь, чтобы попасть внутрь». В поле зрения виднелась зона отдыха в Ньюпорт-Пагнелле, и, как заметил Хойл, создавалось впечатление, что каждая вторая машина съезжает с автомагистрали в сторону кафе. «На следующем перекрестке, кажется».
 «Развязка пятнадцать».
 «Мы свернём с дороги. Найдём тихое место и как следует поужинаем».
 Жара стояла слишком много дней. Жарко, душно и удушающе. Вся страна слишком долго изнывала от жары, и грозовые тучи собрались над Северной Атлантикой, набирая скорость по мере продвижения на юго-восток. Они обрушились на Северную Ирландию, задели юго-запад Шотландии и пронеслись на юг над Камбрией. Ливни обрушились на Кливленд, Северный Йоркшир и Ланкашир, затем на Южный Йоркшир, Хамберсайд, Линкольншир и Чешир. Это произошло внезапно, как опускание тяжелых занавесок. Солнце скрылось за горизонтом, и на его месте сверкали молнии и гремел гром.
 Cortina мчалась на север и в гущу событий. Сначала это были пятна размером с десятипенсовую монету, затем начался ливень, ливший как жердь и отскакивающий от капота и дорожного покрытия на высоту почти 15 сантиметров. «Быстрый» режим работы дворников едва справлялся с дождем и брызгами от тяжелых машин. Внезапно стало так темно, что пришлось включать фары на ближней передаче, а горизонт разветвлялся, и молнии сверкали, перемежаясь с постоянным грохотом и раскатами грома.
 Хойл спустил ногу с педали газа и, двигаясь по средней полосе, вклинился за грузовиком. Он постепенно снижал скорость «Кортины», чтобы капот не запотевал от брызг, поднимаемых задними колесами грузовика.
 «Немного отъедьте назад», — посоветовал сержант патрульной машины.
 Хойл подчинился, и в этот момент его обогнал справа низкопрофильный спортивный автомобиль.
 Сержант мотопатруля практически предвидел последовательность событий еще до того, как они произошли.
 «Левый регулировщик», — резко выпалил он. Оглянувшись через левое плечо, он добавил: «Перестройтесь в полосу для медленного движения и не сворачивайте на регулировщик».
 Спортивный автомобиль ехал слишком быстро для таких погодных условий. Его колеса «скользили» по покрытой водой поверхности и теряли сцепление с дорогой.
 «На обочину», — приказал сержант мотопатруля.
 Спортивный автомобиль потерял управление, задел стальное ограждение и отлетел назад к грузовику, который находился перед Cortina.
 «Тормозите… медленно. До полной остановки.»
 Грузовик слегка свернул в неудачной попытке избежать аварии. Спортивный автомобиль врезался в грузовик, развернулся, затем перевернулся и покатился, его радиатор врезался в ограждение, и внезапно визг истерзанных резины смешался с раскатами грома, а более резкий грохот смятого металла сопровождался непрерывным мерцанием молний.
 «Тормози!» — крикнул сержант патрульной службы, и Хойл остановил «Кортину».
 Грузовик резко свернул влево, пересек полосу для медленного движения и обочину, поднялся на насыпь, выпрямился, зашатался, а затем остановился под невероятным углом на склоне насыпи. Задняя часть грузовика находилась менее чем в десяти метрах от передней части «Кортины». Справа от них, даже сквозь шум бури, доносились стуки и грохот массовой аварии.
 Хойл выдохнул: «Иисус заплакал!»
 «Белами, инспектор, помогите». Сержант мотопатруля уже наполовину вышел из машины. «Кларк. Оставайся здесь с заключенным».
 Дело внезапно перестало быть обычной работой по сопровождению и превратилось в расследование преступления, а переросло в крупную дорожную аварию. Территория сержанта патрульной службы. Сержант патрульной службы был главным. Хойл не колебался. После секундного колебания Белами принял изменившуюся ситуацию.
 «Впереди». Сержант патрульной машины махнул рукой. «Водитель спортивного автомобиля. Посмотрим, как он себя чувствует». Хойл и Белами пробирались сквозь толпу машин, а сержант патрульной машины поспешил в кабину грузовика. Водитель грузовика выглядел ошеломленным — по его лицу текла кровь в том месте, где лоб ударился о зеркало заднего вида, — но он был в сознании и ругался как сапожник, обвиняя всех этих безумцев, которым нельзя садиться за руль.
 «Полиция!» — сержант мотопатруля прервал поток ругательств. «Вы используете гражданский радиодиапазон?»
 «Что, чёрт возьми, это было за безумие?..»
 « Вы используете гражданскую радиосвязь? » — крикнул сержант мотопатруля.
 «Кто, черт возьми, такой?..»
 «Я сержант полиции — не обращайте внимания на форму, я именно сержант — так что ответьте на вопрос».
 «Да». Водитель растерянно кивнул в знак согласия. «Я на рации».
 «Убедитесь, что всё ещё работает. Если да, немедленно вызовите помощь. Начните действовать… не сидите сложа руки и не жалейте себя».
 «Что за…?»
 « Действуйте! » — воскликнул сержант мотопатруля. «Полиция. Скорая помощь. Держите пожарную машину наготове на случай, если какой-нибудь придурок решит закурить».
 Совет был необходим. Шторм был в самом разгаре, и автомагистраль была затоплена почти на два дюйма. Бог знает почему, но спортивный автомобиль не загорелся, тем не менее, бак был поврежден, и зелено-желтые полосы вытекающего бензина плавали на поверхности дождевой воды; она уже распространилась далеко от обломков и текла под десятками стоящих автомобилей и вокруг них.
 Спеша к Хойлу и Белами, сержант патрульной машины неустанно кричал: «Выключите двигатели! Ради Бога, не зажигайте спички! Выключите двигатели, все! Дорога в бензине. Никаких спичек. Никаких сигарет, ради Бога!»
 Несколько водителей, проявивших большую смелость, чем большинство их коллег, оставили свои машины, несмотря на непогоду, и, разъединившись в возникшей неразберихе, передали предупреждение.
 Пятнадцать минут спустя местная полиция взяла ситуацию под контроль. Инспектор в форме находился вместе с Хойлом, и они вдвоем склонились над обломками спортивного автомобиля.
 «Думаю, он еще жив, — сказал Хойл. — Без сознания и зажат, но жив. Мы его не перемещали. Подозреваю, что его позвоночник мог сильно пострадать».
 Инспектор в форме согласно крякнул, выпрямился и повернулся к полицейским машинам, припаркованным на разделительной полосе. Машины были окружены людьми в форме, уже одетыми по погоде. Он указал пальцем и выкрикнул приказ.
 «Вы, срочно вызовите скорую. Затем пожарную службу, с пеной, пока всё не превратилось в ад. Вы и вы, найдите пробку и остановите любого сумасшедшего, который думает, что сможет проскочить. Вы и вы, вперёд. Начинайте распутывать затор, но толкайте их, пока не окажетесь подальше от бензина. И имена и адреса возможных свидетелей. Показания мы получим позже». Затем, более тихим голосом, обращаясь к Хойлу: «Эти тупицы никогда не учатся. Они будут ездить немного лучше примерно неделю. После этого они все будут думать, что вернулись на Брэндс-Хэтч».
 На пятнадцатом перекрестке Хойл свернул с автомагистрали на дорогу A508. Он ехал медленно, пока они не увидели привлекательный паб с вывеской, рекламирующей, что здесь подают еду .
 «Попробуйте здесь». Он свернул на парковку рядом с пабом. «Что-нибудь теплое. Возможно, место, где можно просушить».
 Их планы сорвались. Прошло почти два часа с тех пор, как спортивный автомобиль занесло, создав колоссальную пробку на автостраде.
 ПЯТЬ
 «Они опоздают на два часа. По крайней мере, на два часа». Фленсинг (за Фленсинга) был взволнован. Голос по-прежнему был мягким, протяжным, и, за исключением легкого сжатия губ, выражение лица оставалось, как всегда, на грани сардонического. Тем не менее, он волновался . «Закон Мерфи… если что-то может пойти не так, оно обязательно пойдет не так ».
 Он смотрел из окна крошечной палаты, наблюдая, как вновь появившиеся солнечные лучи поднимают клубы пара с промокшей поверхности автостоянки. Буря миновала Лессфорд, и вечернее солнце уже усиливало жару. Дважды за один день он навещал жену. В этом не было ничего необычного , но, как она знала, одной из причин второго визита было стремление найти утешение. Это было показателем их близости. Другие мужчины шли домой, находили ближайший бар и выпивали двойной виски или открывали свое сердце коллеге. Для Фленсинга это была жена. Ему не нужна была помощь. Ему не нужны были советы. Все, что ему было нужно, — это общество человека, которому он мог доверять и который его понимал. Было приятно это знать. Приятно было знать, что, даже находясь в тюрьме, она была нужна . Она была неотъемлемой частью этого человека, которого она боготворила.
 Она улыбнулась и сказала: «Если я хорошо знаю Дэвида, то он не позволит этой задержке что-либо изменить».
 «Угу». Он согласно кивнул в сторону окна, прежде чем повернуться. «Но видишь ли, дорогая, важно именно это прерывание . Бог знает, насколько Белами был далек от восстановления, но, судя по тому, что Дэвид мог сказать по телефону, Белами был занят ликвидацией последствий аварии. Он, должно быть, потерял нить разговора. Ему придется ее восстановить».
 «А разве он не может?»
 «Я не знаю», — Фленсинг тихо вздохнул. — «Он не лучший в мире следователь, и по сути, он вернулся к исходной точке. Человек, которого он пытается сломить, к тому времени получит второе дыхание. Если предположить, что он падал — может быть, падал, а может и нет, я не знаю, — но если падал , то к этому времени он снова будет стоять на ногах».
 «Вы выставили его в таком свете, будто он заводская труба».
 «Снести». Голос Фленсинга звучал устало и, возможно, с оттенком горечи и/или поражения. «Почему эти писатели всегда считают, что полицейский получает удовольствие. Авторы триллеров. Сценаристы теле- и кинофильмов. Человек, возглавляющий охоту, всегда получает удовольствие. Он… почти никогда».
 «Они не умеют справляться с реальной жизнью», — успокаивала она.
 «Им следовало бы». Он плюхнулся в кресло рядом с ней. Он протянул руку и нежно сплел пальцы с ее. «Мы охотимся на людей, а не на животных. На себе подобных».
 «Не совсем в вашем кругу».
 «Я мог бы убить, — тихо сказал он. — Тех, кто поставил тебя на это место. Я мог бы убить их… лично. Я был бы неправ, но чувствовал бы себя оправданным. Зачем мне получать удовольствие от охоты на незнакомца, который убил другого незнакомца?» По всей видимости, он чувствовал себя оправданным.
 Она на мгновение сжала его пальцы, а затем сказала: «Ты слишком много думаешь».
 «Как я уже говорил», — улыбка скользнула по его губам. — «Мы сносим. Разрушаем. Было бы неплохо, наконец, что-нибудь построить».
 Этот паб был типичным сельским приютом. К югу от Нортгемптона, спрятанный вдоль дороги между деревнями. Много дуба, множество конской латуни, охотничий рог, старинное дульнозарядное ружье, несколько гравюр, горстка выцветших фотографий, но никакой грязи. Дерево и латунь блестели. Стулья и скамейки были чистыми и удобными. Еда была простой, но обильной.
 Хойл отвел хозяина в сторону, объяснил, кто они, где были и куда направляются. Для них была отведена боковая комната — «уютная комната». После этого — ветчина с яйцами, яблочный пирог с сыром и много горячего сладкого чая. Электрический обогреватель с тремя делениями помог им высушить одежду.
 Дверь комнаты была закрыта, и Уордман сидел на скамейке у стены между Белами и сержантом мотопатруля. Наручники были сняты, чтобы ему было удобнее есть.
 «Мне кажется, дождь прекращается». Хойл наклонил голову набок и посмотрел в окно. «Мне кажется, облака рассеиваются».
 «Мы доберемся до базы почти к полуночи», — заметил сержант мотопатруля. Он был в рубашке с закатанными рукавами. Его куртка висела на спинке стула сбоку от электрического обогревателя. «Эти поездки... Они намного дальше, чем кажутся на карте».
 «Всегда», — согласился Хойл. Затем добавил: «Кто-нибудь хочет выпить перед тем, как мы уйдем? Я пью виски».
 Сержант мотопатруля попросил пивную кружку, Белами — виски, Кларк — полбокала пива.
 «А вы?» — Хойл обратился с вопросом к Уордману.
 «Ничего страшного, спасибо». Затем, после небольшой паузы, добавил: «Я хотел(а) бы воспользоваться туалетом».
 Кларк вздохнул и вытащил наручники из кармана.
 «Кишечный… э-э… кишечник. Не мочевой пузырь».
 "Ой!"
 Хойл сказал: «Идите с ним, констебль. Браслеты не нужны».
 Двое мужчин вышли из комнаты, Кларк схватил клок ткани за запястье куртки Уордмана, крепко сжав его в кулаке. Стандартный способ держать под контролем ненасильственного заключенного. В туалете Кларк проверил унитаз, отпустил рукав куртки Уордмана, а затем отошел к кабинкам, чтобы подождать.
 Уордман закрыл и запер дверь, поднял взгляд и увидел то, на что надеялся: щель между перегородкой и потолком. Щель была достаточно широкой. Не раздумывая, он поставил ногу на унитаз, схватился за верхнюю часть перегородки и, держась за стену, забрался наверх. Он как можно быстрее протиснулся через соседнюю туалетную кабинку, затем увидел окно над умывальником, а умывальник был скрыт от глаз в нише глубиной, равной глубине туалетных перегородок.
 Он двигался с осторожной скоростью. Вниз, пока не присел на корточки, поставив ноги по обе стороны от раковины. Осторожно он повернул застежку-петушиную шпору на стеклянной раме, распахнул окно и просунул ногу в проем. Затем нога, оставшаяся на краю раковины, соскользнула, Кларк услышал грохот и успел увидеть, как Уордман буквально бросился на свободу.
 Белами увидел побег через уютное окно. Не глядя, он увидел, как наружу открывается окно с рамой из гальки; внешняя стена туалетов шла под прямым углом к главному зданию паба, а рельеф местности был таков, что, глядя из окна, чтобы проверить погоду, невозможно было не заметить оштукатуренную цементом стену туалетов. Поэтому он увидел побег и на мгновение не осознал, что видит. Когда до него дошло, он издал яростный крик.
 «Боже мой, он ускользает!»
 Белами покинул свое место всего за секунду до Хойла и сержанта мотопатруля. Они сбились в кучу у входа в уютный уголок, расставили вещи и выбежали под все еще льющий дождь. Белами был впереди, за ним следовал сержант мотопатруля, а Хойл занял третье место, что было довольно некстати. Кларк присоединился к ним и помчался вслед за Хойлом.
 Уордман бежал неуклюже. Казалось, он немного хромал. Создавалось впечатление, что он мог подвернуть лодыжку. К тому же, мокрая трава, по которой он бежал… его нужно было поймать.
 Белами первым добрался до него, ударил плечом в поясницу, и, когда Уордман упал, сержант-детектив развернул его, навалился коленями на грудь Уордмана и начал наносить удары левой и правой рукой по лицу Уордмана . Уордман вывернулся и прикрыл голову руками, но несколько сильно сжатых кулаков попали в цель, и прежде чем сержант патрульной машины успел оттащить Белами, изо рта Уордмана потекла кровь из разорванных губ.
 В течение, возможно, пяти секунд между Белами и сержантом мотопатруля вспыхнула настоящая ярость.
 «Что за чертовщина…?»
 «Оставьте его. Он пойман. Он снова арестован. Нет нужды избивать…»
 «Занимайтесь своими чертовыми автомобилями. Не суйте свой нос в…»
 Сержант мотопатруля вонзил кулак по запястье в живот Белами, отчего сержант-детектив согнулся пополам и рухнул на землю.
 «Это ещё не всё», — задыхаясь, пробормотал сержант мотопатруля. «Я не буду стоять в стороне и…»
 «Успокойтесь… оба». В голосе Хойла звучал авторитет главного инспектора, который знал своё звание и умел его носить. «Вернитесь внутрь. Приберитесь». Затем он обратился к Кларку, который уже надел наручники на запястья Уордмана. «Заведите его тоже внутрь. Сделайте с его ртом всё, что необходимо. Затем — все вы — ваши напитки ждут вас. Выпейте их, а потом пойдём».
 Хойл волновался. Вот уж действительно, «самые лучшие планы мышей и людей»! Нужно взять у него интервью, именно это он и говорил. Поговорить с ним. Сломить его. Довести до того, чтобы он был готов и жаждал подписать заявление, в котором признает все.
 О, конечно, конечно.
 За исключением массовых аварий на автостраде. За исключением гроз. За исключением двух чертовых сержантов, жаждущих избить друг друга до полусмерти. За исключением того, что все промокнут до нитки. За исключением множества других вещей.
 Черт возьми, это не сработает.
 Ни за что!
 Рядом с ним за рулём машины сидел сержант патрульной службы с мрачным, решительным выражением лица, переходящим в угрюмость. Непосредственно за его спиной Белами кипел от ярости; Хойл почти чувствовал на себе взгляд стальной ненависти, направленный ему в затылок. Уордмана снова связали с Кларком, но теперь у Уордмана был разбит рот, а на левой скуле появлялся синяк… и это ничуть не улучшило ситуацию.
 Хойл глубоко вздохнул, затем потянулся за сигаретами. Он закурил одну. Пачку он никому не предложил. К черту их. Если случится, значит, случится. Если нет…
 Боже, как же он устал. Что же чувствовали некоторые другие…
 Что ж, есть и один положительный момент: похоже, погода подходила к концу.
 Тем не менее, он волновался.
 Они поехали на север, в сторону Лестера; проехали развязку М6; выбрались из-под бури и оказались под лучами вечернего солнца. Их одежда высохла на спинах, а внутри «Кортины» было немного похоже на прачечную.
 Уордман тихим голосом произнес: «Мне не следовало бежать». Никто ему не ответил. Из-за распухшей губы слова звучали невнятно, но его поняли. Его услышали, но никто ему не ответил.
 «Паника», — добавил он.
 Никто по-прежнему не ответил.
 «Из-за этого ситуация выглядит ещё хуже, не правда ли?»
 Создавалось впечатление, что он хотел говорить. Что он очень хотел что-то сказать, если представится такая возможность. Если найдется слушатель, готовый его выслушать.
 Он пробормотал: «Я знаю, как это выглядит, но я его не убивал».
 «Только не это снова». В голосе Белами слышалось отвращение.
 Сидя на переднем сиденье, Хойл сказал: «Вы пытались скрыться. Невинные люди так не поступают».
 «Если они напуганы».
 «Если ты невиновен, тебе нечего бояться».
 «О да», — тон Уордмана был резким. «Столько раз, инспектор. Невиновность и вина ничего не значат. Если вы нас поймаете, мы испугаемся. У нас есть на то основания».
 «С нами такого не будет », — возразил Хойл.
 «Поэтому меня так избили?» — свободной рукой Уордман коснулся распухшей щеки. — «Я лежал. Меня поймали. Но этот ублюдок не мог удержать свои кулаки от меня».
 «Если, — сказал Хойл ровным голосом, — у вас есть жалоба, сообщите о ней. Мы её запишем. Я её запишу. Здесь. Сейчас. Будет отправлен отчёт».
 «Ну и что с того?»
 «Ты жалкий, ничтожный ублюдок, ты убийца ». Белами больше не мог сдерживаться. Слепая ненависть, безграничное презрение, безграничное отвращение. Не было никакой притворности. Никаких криков. Никакого бахвальства. Всё было налицо, открыто и неконтролируемо. Его голос дрожал от отвращения. «Ниже животных, ты и Ричардсон. Мир может обойтись без вас обоих. Ноджоу убил его. Забил до смерти…»
 «Нет. Я его не убивал».
 «…А это значит, что вас нужно завести внутрь. Бог знает, сколько это будет стоить. Для налогоплательщиков. Для таких подонков, как вы…»
 «Я же тебе постоянно говорю…»
 «…И теперь у тебя хватает наглости жаловаться . Ты! Такие подонки, как ты…»
 «Я не жалуюсь», — пробормотал Уордман. «Нас двое…»
 «Да ни за что на свете!»
 «Прекратите уже там, сзади». Хойл остановил назревавшую словесную перепалку. Более тихим тоном он сказал: «Уордман, если тебе есть что сказать сержанту Белами, скажи это. Просто скажи. И сержант, твои симпатии и антипатии — это твоё дело. Они не имеют отношения к этой ситуации. Забудь о них».
 Белами глубоко вздохнул, а затем пробормотал: «Да, сэр».
 «Я его не убивал», — устало сказал Уордман.
 Сдержанным, жёстким голосом Белами сказал: «Ты лжец, сынок. И мы можем это доказать».
 «Они опоздают. Будет уже за полночь».
 «Не волнуйся, дорогая. Ральф позвонил и попросил меня ненадолго зайти и сказать тебе… вот и всё».
 Хелен Фленсинг рассматривала отражение молодой женщины в зеркале, расположенном под углом. Альва Хойл была честным человеком и близкой подругой, но всегда оставалось место для сомнений. Беспомощная инвалидка, понимаете? С этим справится любой. Нужно было скрывать от нее как можно больше плохих новостей.
 «Больше ничего?» — спросила она, внимательно наблюдая за своим отражением.
 «Произошла авария, — сказал Альва. — Массовое ДТП на автостраде. Им пришлось остановиться и помочь».
 «Никто не пострадал?»
 «Какой-то глупый водитель ехал слишком быстро. Он был…»
 «Нет. Я имею в виду наших людей».
 «С ними все в порядке. Со всеми. Они не были причастны. Им просто нужно было остановиться и помочь… вот и все».
 Хелен медленно кивнула. Почти убедилась.
 Альва подошла к заключенной-медику и откинула один уголок простыни подальше от лица Хелен.
 «Не делай этого». В этих словах чувствовалось раздражение.
 «Хелен, моя любовь», — Альва слегка укоризненно поднял брови.
 «Вы ведь не знаете, правда?» — казалось, пожилая женщина жаждала спорить. — «Никто не знает».
 «Мы стараемся, — успокаивающе сказала Альва. — Но, как вы и говорите, мы не знаем. Это как закрыть глаза и притвориться слепым. Но мы знаем, что можем снова открыть их и видеть. Поэтому мы не знаем».
 «Пожалуйста, без снисходительности».
 «Хочешь подраться?» — Альва злорадно усмехнулся. «Скажи хоть слово, детка. Мы подерёмся, если тебе от этого станет легче». Улыбка стала шире. «Заметь, там, где ты находишься, я явный фаворит».
 «Я корова», — пробормотала Хелен.
 «Иногда, — согласилась Альва, — я бы превратилась в корову, если бы эта штука обвилась вокруг меня».
 «Вы уверены, что с ними все в порядке? Со всеми?»
 «Ральф позвонил…»
 «Почему он мне не позвонил?»
 «Там есть коммутатор. На коммутаторах работают операторы. И операторы иногда подслушивают».
 "Ой!"
 "Удовлетворен?"
 «Я… э-э… полагаю, что да».
 «Хелен, моя прелесть». Легкий валлийский акцент добавил резкости критике. «Твоего мужчины там нет. Мой мужчина есть . Если бы что-нибудь случилось — если бы кто-нибудь пострадал — меня бы здесь не было, я бы не играла в "Мут и Джефф" со сварливой женщиной, запертой в стальной бочке из-под масла. Я бы уже уехала на юг… даже если бы мне пришлось бежать каждый дюйм пути».
 Настроение Хелен смягчилось. Она глубоко вздохнула и сказала: «Я хочу, чтобы это всё закончилось… вот и всё».
 «Дайте этому время». Тон Альвы тоже вернулся к их обычному дружелюбному уровню легкой шутливой беседы. «Твой старик — хитрый старый лис, а мой — почти такой же. Они делают все «правильно», понимаешь? Сделаешь один неверный шаг — всего один шаг — и все может развалиться. Я не думаю, что раньше так делали. Если и делали, то никто никогда об этом не говорил». Она быстро хихикнула и добавила: «Но ведь они бы так не поступили, правда?»
 Сержант мотопатруля хотел добраться домой. Он разогнал «Кортину» до стабильных семидесяти и ловко перестроился из центральной полосы в полосу для обгона, а затем обратно в центральную. Езда по автомагистрали, какой она и должна быть. Проглатывая километры, словно голодный человек, всасывающий длинный кусок спагетти. Дорожное покрытие высохло, и слева солнце двигалось к разноцветному горизонту. Наплыв машин уменьшился; Ноттингем и Шеффилд уже были отмечены на разметке развязок; сельская местность менялась. Север. Не заблуждайтесь. «Север» отличался от «Юга». Более суровый, но в то же время более дружелюбный. Более грязный — о да, более грязный, с большим количеством пустошей, свалок и разрушенных, когда-то бывших фабрик и складов, — но более уютный. Никакого «блеска» так называемых графств вокруг Лондона. Никаких больших пышных лугов. Здесь нет домов биржевых брокеров с огромными, безупречно ухоженными газонами и клумбами без сорняков. Вместо этого — раскинувшиеся сельскохозяйственные угодья, окружающие дома и хозяйственные постройки из серого, покрытого лишайником камня. Землю здесь приходилось обрабатывать . Она давала урожай — безусловно, давала урожай — но ее нужно было заставить давать урожай.
 Земля, деревни, города и даже мегаполисы, расположенные над огромными угольными месторождениями. И люди работали на поверхности так же жестоко, как и под землей. Энергия и еда. И, конечно же, взяточничество… слово здесь имеет северное значение, а не то, которое приписывают сомнительным личностям, обитающим в тени больших городов.
 Настроение сержанта мотопатруля смягчилось. Север, понимаете? Намного лучше, намного честнее, чем Юг, но, конечно, сержант мотопатруля был северянином.
 «Что ты сделал с оружием?» — спросил Белами.
 «Я его не убивал».
 Уордман беззвучно произнес эти четыре слова, но без надежды. Это стало глупостью. Глупостью и бессмысленностью. Это нужно было сказать, но для того впечатления, которое это произвело, говорить было необязательно .
 «Не кочерга, — настаивал Белами. — Ничего подобного. Судя по форме ран, они больше похожи на рукоятку кирки. Так написано в заключении патологоанатома».
 «У меня нет рукоятки медиатора. Никогда не было».
 «Что-то вроде ».
 «Или что-либо подобное».
 «Ручка от автомобильного домкрата?» — предположил Белами. «У тебя же есть машина».
 «Я его не убивал».
 «Там, в доме, что-то есть. Что-то, что ты забрал с собой, когда уходил».
 «Я ничего не забирал».
 «Что ты использовал, сынок?»
 «Я ничего не использовал. Я его не убивал».
 «Что ты с этим сделал?»
 «Ради Бога, сержант, успокойтесь уже».
 «Когда я туда доберусь».
 «Где? Где, ради бога?»
 «Конец. Победный столб. Когда я буду знать всё, что хочу знать. Не то, что мне нужно знать, сынок — это у меня уже есть — то, что я хочу знать».
 «У вас и так уже достаточно», — проворчал Уордман.
 «Это единственное правдивое замечание, которое ты пока сделал». Белами кивнул.
 «Ты меня починишь», — печально сказал Уордман.
 Белами кивнул.
 "Почему?"
 «Вы убили Ричардсона». Прежде чем Уордман успел ответить, Белами продолжил: «Вы говорите, что нет… это делает вас дураком. Отпечатки пальцев, свидетели, группа крови. Мы можем вас опознать . Вы даже сами признаёте, что были там. Займите место в жюри, сынок. В любом жюри на земле. Выслушайте то, что мы можем предложить, а затем сравните это с тем, что можете предложить вы . У вас нет ни единого шанса».
 «Это не значит…»
 «Это значит, — перебил Белами, — что если мы сможем снова рассказать про старую добрую даму о том, что „заключенный помогает полиции в расследовании“, это может вам помочь».
 «Чем я могу вам помочь?» — Уордман в отчаянии закрыл глаза.
 «Оружие».
 «Я не знаю, где оружие. Я не использовал оружие».
 «Ты просто сидел и разговаривал?»
 Уордман хранил молчание.
 « Заговорили его до смерти?»
 «Я же тебе постоянно говорю…»
 «Вы оба одни?»
 «Если вам нравится эта мысленная картинка».
 «Ты здесь не для того, чтобы мне угодить, сынок. Ты здесь, чтобы объяснить некоторые неопровержимые факты. Что ты там был . Что на занавеске в душе были обнаружены окровавленные отпечатки пальцев… твои отпечатки. Что кровь смешалась с водой в душевом сифоне… его кровь».
 Уордман вытер рот тыльной стороной ладони.
 «Мне не нужно никому угождать, сынок, — продолжил Белами. — Я и так уже очень доволен. Я тебя прекрасно прижал к стенке».
 Кларк слушал и, хотя и неохотно, удивлялся. Словно зубная паста из слегка выдавленного тюбика, признание очень постепенно вырывалось наружу. Поэтому он был поражен. Тем, что это возможно. Более того… тем, что такой человек, как Белами, способен на это.
 Кларк был полицейским. Полицейским в форме, отслужившим лишь половину срока. Но, тем не менее, он был мудр в методах допроса. Конечно, мудр, опираясь на чужие знания. Иногда патрульному допрашивали по поводу какого-нибудь мелкого преступления, но серьезные дела — убийства — были прерогативой уголовного розыска, и, более того, только высшего руководства. Несмотря на это ограничение, он был свидетелем нескольких интересных сеансов допросной практики, причем в присутствии экспертов. И всегда — всегда — был этот первый этап притворной дружелюбности. Этап «все друзья вместе — я это делаю, но мне это не нравится». Никаких уловок типа «баб-баб-баб». Это (по крайней мере, так считалось) лишь загоняло злодея еще глубже в его нору. Цель состояла в том, чтобы выбить из него признание… но, опять же, это была теория.
 Белами же, напротив, вообще не дразнил. Он насмехался. Он рычал. Он кричал. Он угрожал. Он делал все неправильно, но ему это удалось. Почти, черт возьми.
 Блеф?
 Конечно, часть этого была блефом. Даже Уордман должен был быть достаточно мудрым, чтобы это понять. Но блеф, построенный на блефе, и еще на одном блефе. Боже, это работало .
 За то время, пока машина проехала несколько сотен миль, категорическое отрицание превратилось в почти признание. Ложь была сказана, затем опровергнута. Другая ложь была подменена, затем снова опровергнута .
 Целая паутина лжи, разоблаченная обманом. Был только один финал. Либо здесь, в машине, либо на скамье подсудимых в Королевском суде Лессфорда. Уордман должен был пасть. Тюремная камера уже ждала его.
 И Белами это сделал!
 Белами был ублюдком. Без споров. Без сомнений. Известен, признан и числился как отъявленный грубиян, обладающий определенным авторитетом. Но он взял Уордмана — человека, которого уже раньше пропускали через полицейскую машину, а значит, человека, который должен был знать, что к чему, — и разделался с ним, не прибегая ни к чему, кроме шума и бравады.
 Ладно, Уордман был полным идиотом. Этот побег окончательно решил дело. Боже, помоги адвокату, которому предстояло долго объяснять ситуацию . Вдобавок ко всему, вся эта шумиха вокруг него и Ричардсона, которые, как их создал Бог, сидели там и болтали о книгах и тому подобном.
 Черт возьми! (Он взглянул на заключенного.) Этот человек был безумным маньяком.
 Хойл же, напротив, постепенно чувствовал себя все увереннее. Это приближалось. Вопреки всему, это приближалось . Авария все испортила, почти до неузнаваемости. Прорыв, и не незначительный, в давлении, которое Белами оказывал на Уордмана. Но этот прорыв был преодолен. Попытка побега Уордмана заложила этот мост… отсюда и уверенность.
 Он позволил своим мыслям немного блуждать; устремился к месту назначения и размышлял о замечательной женщине, на которой женился.
 Альва Хойл. Доктор Альва Хойл. Одобрила бы она это?
 Странно, что человек, занимавший должность начальника отдела детективов, так сильно беспокоился об одобрении или неодобрении своей жены. Странно, что это имело такое значение. Но это было важно.
 Во всём благословение Альвы было необходимо. То, кем он был — тот ранг, которого он достиг, — было всего лишь причудой в его собственном характере. Он мог «справляться» с ворами. Воры, убийцы, насильники. У него был талант, и это был талант, данный Богом.
 Но Альва… Альва могла бы стать кем угодно . У неё тоже был «талант». Она впитывала знания с такой же лёгкостью, с какой сухая губка впитывает воду. Настоящие знания. Докторская степень. Неприступная. Фотографическая память, мгновенная память и способность понимать . Причём сложные предметы. Философия. Литература. Психология. История. Язык. Боже мой, она могла бы устроиться практически на любую работу… и выбрала жену полицейского. И только это. Никакой запланированной карьеры, просто «миссис Хойл».
 Отлично, вот только давление, связанное с необходимостью не отставать, поначалу было почти невыносимым. Он (Хойл) не хотел её подвести. Он жаждал общаться и думать на её уровне. Друг, это было непросто! Он продирался сквозь книги, которые пугали его до смерти ещё до того, как он их открывал.
 И у них были ссоры…
 «Дэвид, забудь об этом. Не сходи с ума. Половина того, что ты читаешь, — полная чушь».
 «Ладно. Это чушь. Ты сам так говоришь».
 «Поверь мне на слово, дорогая».
 « Я хочу знать. Я хочу достаточно хорошо это понять, чтобы либо согласиться, либо не согласиться. Чтобы составить собственное мнение».
 «Ты хороший полицейский. Будь доволен».
 «Да ну нафиг оправдания. Я рядом с тобой как две короткие доски».
 «Так чего же ты хочешь? Глупую блондинку в жены?»
 "Я хочу тебя ."
 «Ты меня покорил ».
 «Я имею в виду, как равный. Быть вам равным».
 «Всё дело в менструальном цикле».
 «Не будь таким чертовски глупым».
 « Это ты глупая. Мы разные. Прими это. Мы любим друг друга, на этом всё».
 «Ты можешь заставить меня почувствовать себя дураком».
 «Разве я когда-нибудь так делаю?»
 «Нет… но вы могли бы …»
 «Даже Эйнштейн мог выставить меня дураком. Какая мне разница?»
 «Муж и жена. Разница колоссальная».
 «Было бы неплохо, если бы ты выставил меня дураком, вот и всё?»
 «Я бы не стал».
 «Вот это глупость!» — валлийский нрав вышел из-под контроля. — «Ладно, парень. Я ухожу».
 "Где?"
 «В спортзал. Ты сосредоточишься на мозге, а я начну накачивать бицепсы. Мы будем практически одинаковы».
 «Альва, разве ты не видишь…?»
 «Да ну убирайся!»
 Валлийский темперамент и его собственная упрямая гордость. Боже, должно быть, они любили друг друга. И до сих пор любят… но гораздо более глубокой и зрелой любовью. Вместо обжигающего, огненного жара прошлого, теперь это было постоянное, нескончаемое тепло торфяного костра. Утешительное, но несущее свою скрытую цену. Никогда не подвести другого… никогда. И даже больше. Никогда не совершать поступков и не участвовать ни в чем, что могло бы не понравиться другому. Их секрет, конечно же, — не стоило бы рассказывать об этой слабости некоторым полицейским, над которыми он имел власть, — но, несмотря на то, что это был секрет, он всегда был рядом.
 А то, в чём он, по мнению Уордман, был негласным участником, могло заставить её нахмуриться. Могло. Да, конечно, она знала общие контуры. Она знала цель. Просто ей мог не нравиться способ достижения этой цели.
 Поэтому, чувствуя себя уверенно, он немного волновался. Эти два чувства были странным сочетанием. Полицейская работа. Обеспечение работы закона; взятие его из сухих, как пыль, сводов законов и судебных решений и превращение его в нечто большее, чем просто красивые слова. В рамках закона, и в то же время скрытно. Замаскировано.
 Черт возьми, она же должна была это одобрить.
 Или же согласиться на убийство.
 Уордман нарушил одну из пауз, которые прерывали поездку. Он обратился непосредственно к Белами.
 «А вы?» — спросил он.
 «А как же я?» — Белами выглядел озадаченным.
 «Ночь убийства. Ночь, когда был убит Ричардсон».
 Белами нахмурился.
 «Пока вы задали все вопросы», — сказал Уордман тихим, достаточно вежливым тоном. — «Почему бы вам не ответить на несколько?»
 «Я не вижу, что…»
 "Где вы были? "
 "Какого черта!"
 «Этот файл», — Уордман повернул голову. — «Может быть, он подлинный. А может, и нет».
 «Это правда, сынок. Можешь поставить на это свою жизнь».
 «Вы именно это и просите, но что, если это не так?»
 «Не так ли?» Хмурое выражение лица Белами сменилось гневным взглядом.
 «А что, если это всё чепуха? Чёрт возьми?»
 «Поверьте мне на слово…»
 «Что это значит для вас? Что это значит для кого бы то ни было? »
 «Эти отпечатки на…»
 «Просто ваше мнение. Откуда мне знать?»
 «Мы не делаем ничего подобного…»
 «Чтобы добиться обвинительного приговора, сержант, нужно „делать всякое“». Улыбка была немного грустной. «Что угодно. Это перестало быть игрой джентльменов… если вообще когда-либо ею было. Вот почему я спрашиваю — из любопытства, конечно же, — вы убили Клайва Ричардсона?»
 «Из всех этих чертовых…»
 «Можете ли вы доказать, что этого не делали?»
 «Уордман, я тебя предупреждаю. Еще немного…»
 «Вопрос», — мягко сказал Уордман. «Я невиновен — настолько невиновен, насколько вы утверждаете, — пока присяжные не вынесут иное решение. Как один невиновный человек другому, вы убили его?»
 «Пять минут с тобой, сынок». — Голос Белами прозвучал мягким, рычащим рычанием. — «Всего пять минут, наедине и в запертой комнате. Я бы чертовски скоро…»
 «Это было бы доказательством вашей агрессии, а не доказательством вашей невиновности».
 Сидя на переднем пассажирском сиденье, Хойл слушал с нарастающим изумлением и немалым весельем. Кусака кусали, и кусака это совсем не нравилось. Конечно, это было безнадежно, но подход был необычным. Чего Белами не ожидал, и что обрушилось на него как кирпичная стена. Будет интересно — очень интересно — услышать его реакцию.
 Уордман говорил: «Вы утверждаете, что я навещал его в ночь убийства, и если этот документ подлинный — хотя бы частично подлинный — вы можете это доказать. Я признаю это. Я навещал его. Но я был не единственным посетителем. Его убийца тоже навещал его…»
 «Ты убийца, сынок».
 «…и это может быть кто угодно . Например, вы. Кто угодно! Кто угодно, кто не может доказать, что не убил его. Вот так вы работаете, сержант. Неправильно, но по- вашему . Вы не раскрываете преступления. Вы раскрываете преступников — одного конкретного преступника — а затем подбираете ему какое-нибудь нераскрытое преступление, которое он мог совершить. Как готовые костюмы, с готового образца».
 «Но подумайте об этом. Некоторые из этих костюмов могли бы вам подойти . Вот этот, например. Где вы были, когда Ричардсона забили до смерти? Тот факт, что никто не видел, как вы входили и выходили, не означает, что вы не входили и не выходили. Кто может вам гарантировать стопроцентную надежность…»
 « Стойте! »
 Раздался взрыв, и на мгновение показалось, что Белами собирается напасть на Уордмана, находившегося в задней части машины.
 Хойл полуповернулся и стукнул: « Подержи это, сержант. Просто слова, вот и всё. Подстрекательство. Разве ты этого не видишь?»
 Уордман улыбался, словно над какой-то шуткой, придуманной им самим.
 «Это всего лишь подстрекательство, — мягко признал он. — Демонстрация. В эту игру могут играть двое».
 И всё же… и всё же…
 Кларк чувствовал это, словно слабый электрический ток, проходящий сквозь сталь наручников. Последняя отчаянная попытка. Последняя попытка увести Белами подальше от той точки, за которой не было возврата. На первый взгляд — перенеся битву в лагерь врага — Уордман производил впечатление человека, не испытывающего настоящего страха. Но это была лишь маска. Блеф, последний блеф… и он сработал.
 Подстрекательство?
 Или, возможно, это последний вызов, подобный последнему цоканью копытом по земле сражающегося быка, прежде чем он опустит голову и будет ждать меча.
 Это заслужило передышку.
 Сержант патрульной машины свернул на стоянку между развязками тридцать и тридцать один. Хойл сел за руль, и, кроме остановки «Кортины» на время, пока они пересаживались, на этом все и закончилось. Никто не произнес ни слова, и время не было потеряно. Хойл плавно вывел машину со стоянки и въехал в поток машин, движущихся на север по автомагистрали.
 День наконец-то спускался. Сумерки. Самое опасное время для вождения. Глаза еще не привыкли; ночное зрение еще не сформировалось, да и не нужно. Но дневной свет быстро проходит, и (как всегда!) какие-то чертовы идиоты уже ездят на полной скорости, и их свет, если и не направлен прямо на вас, то отражается в боковых зеркалах.
 «Несложно проехать несколько миль, сэр», — пробормотал сержант мотопатруля.
 Хойл невнятно проворчал, принимая совет за истину.
 Обращение «сэр» прозвучало совершенно естественно. Они приближались к своей цели. Звание обретало смысл. Странно, как это произошло; на юге их было четверо мужчин, разделявших особенно утомительную работу; теперь же — очень постепенно — они становились главным инспектором, двумя сержантами и констеблем, каждый из которых выполнял свои обязанности, обладая властью и ответственностью. И, кроме того, усталость сжималась, как защемляющий зажим. Гул двигателя. Тесная машина. Бесконечная автомагистраль. Непрекращающаяся спешка и натиск других автомобилей. Словно безумный аттракцион на ярмарке, который никогда не останавливается, и они не могут с него сойти.
 Кларк закурил сигарету. Это было неудобно; левое запястье, скованное наручниками, не позволяло двигаться, не поднимая и не опуская при этом правую руку Уордмана. Дым от сигареты был кислым и резким на вкус. С первой же затяжки он пожалел, что закурил эту чертову сигарету.
 «Уже недалеко». Белами повернул голову и посмотрел на темнеющий пейзаж. Затем, низким, угрожающим тоном, обратился к Уордману: «Скоро ты окажешься в комнате для допросов, сынок. Там ты будешь петь совсем другую песню».
 «Я его не убивал».
 В его отрицании не было настоящих эмоций. Создавалось впечатление, что он давно устал повторять эти слова, но инстинкт самосохранения заставлял его повторять их снова и снова.
 Белами достал папку из кармана на двери, положил ее себе на колени и, хотя света уже не хватало, чтобы прочитать содержимое, он перебирал страницы, словно напоминая себе о них.
 Он произнес: «Свидетели. Вас видели уходящим. Вас видели уходящим. Никаких споров по этому поводу. Вы были там и в нужное время. Вы говорите, что провели остаток ночи в машине. Кто в это поверит? Бордфилд. Лессфорд. Много мест. Много кроватей. Вы полностью разделись. Приняли душ. Разговаривали — вот что вы говорите. Двое мужчин, голые, разговаривали друг с другом. Две известные лесбиянки. Просто разговаривали . Кто в это поверит ? »
 Уордман поднял свободную руку и осторожно коснулся припухлости на щеке. Кларк почувствовал легкую дрожь, когда Белами продолжил свой монолог.
 «Отпечатки пальцев. Ваши отпечатки пальцев. Кровавые. На занавеске для душа. Кровь в сифоне душа. Группа крови Ричардсона. Отпечатки пальцев… Группа крови Ричардсона. Вы принимали душ. Это вы признаете. Остальное? Кто поверит? Какое жюри не вынесет обвинительный приговор? Вы убегаете. Почему? Из-за невиновности?»
 «Страх», — пробормотал Уордман.
 «Вина… это должна быть вина».
 «Четверо полицейских. Один из них — такой же человек, как вы».
 «Как и я? » — Белами звучал искренне удивленно. Искренне озадаченно. — «Я ничем не отличаюсь».
 «Судья, присяжные… палач», — выдохнул Уордман.
 «Я выполняю свою работу. За это мне платят».
 «Важно, как это делается».
 «По-моему. Я никогда не сажал в тюрьму невиновного человека».
 «Нет?» — губы Уордмана изогнулись в сардонической улыбке.
 «Неосознанно».
 «В таком случае я буду первым».
 «Я ничем не могу тебе помочь, сынок». Возможно, нотки грусти были искренними. А может, это была притворность. Знал только Белами.
 «Поможете мне?» Улыбка не сходила с губ Уордмана.
 «Скажите суду, что вы нам помогли ».
 "Как?"
 «Оружие. Мы его ещё не нашли.»
 «Я не знаю, где находится оружие».
 «Или даже то, чем оно было. Если вы его уничтожили…»
 «Я не знаю, что это было».
 «Однажды ты пожалеешь, что не сделал этого», — вздохнул Белами.
 "Что?"
 «Помогло. Признайся во всем.»
 « Вам это помогло? »
 «Вы сами себе помогли. Предоставили нам то, что мы могли бы сказать суду. Что-то в вашу пользу».
 «Я его не убивал». Затем пауза и мягкое, почти мимолетное дополнение: «Он был мертв, когда я приехал».
 ШЕСТЬ
 Что-то вроде «Они тоже служат». Еще один момент, который авторы коротких детективных романов редко затрагивают. Жёны и их переживания.
 Хелен Фленсинг сказала: «Когда он приехал — во второй раз — его слишком беспокоила задержка. Перерыв. Авария — я имею в виду, сам факт аварии — был второстепенным».
 «Смотри, моя дорогая». Альва все еще была там. Она не возражала; это было больше, чем просто обязанность, но, как это ни парадоксально, у человека с аппаратом искусственного дыхания были все основания для приступов жалости к себе, и Хелен Фленсинг не могла сдержать этот приступ. «Ральф пришел и рассказал тебе. Насколько я понимаю, мой старик попросил кого-то на месте затора связаться с нами. Ничего конкретного. Просто предупредить о задержке. Затем, когда они добрались до паба, Дэвид позвонил и сообщил подробности, Ральф позвонил мне, и я побежала в XtWyou . Ты в курсе дела, моя дорогая. Никто ничего не скрывает».
 Альва включила свет, пробиваясь сквозь сгущающуюся темноту, а затем откинула шторы на окне.
 «Как клетка, не правда ли?» — Хелен покачала головой из стороны в сторону.
 "Что?"
 «Это место. Примерно подходящего размера. И белое тоже. Камеры часто белые, но заключенный может передвигаться. Ходить. Смотреть в окно…»
 «Ты бы предпочла раковину, правда?» — в тоне Альвы не было ни капли сочувствия. «Раковина. Четыре или пять сопливых детей, которые кричат и рыдают по всему дому весь день. Подгузники нужно стирать. Подтирать попы. Вся мытьё посуды — вся уборка — вся грязь и беспорядок, связанные с детскими болезнями. Не белая, заметь. Чёрная была бы ближе к истине. И муж, которому до смерти надоели твои жалобы. Постелить кровати. Готовить еду. Вся эта унылая…»
 «Заткнись!» Губы Хелен задрожали. «У тебя есть выбор. Ты можешь это сделать. Если тебе не хочется…»
 «Мне всё равно придётся это сделать, девочка. У меня такой же выбор, как и у тебя, вообще никакого выбора». Последовала пауза, затем: «Это один из твоих дней, моя любовь. Хорошо. Это право женщины. Просто выплесни всё, что у тебя есть, понимаешь? Выплесни это на меня. Я пойму. Я дам тебе отпор. Дам тебе кого-нибудь поспорить. Только не… знаешь ли… оставь это мужчинам. Они не поймут. Ты причинишь им боль. Ты причинишь боль Ральфу, и он не будет сопротивляться».
 «Ты питаешь симпатию к Ральфу». В этих словах чувствовался едва уловимый оттенок обвинения.
 «Люблю Ральфа. Люблю тебя. Люблю лишь горстку людей».
 «Возможно, немного слишком нежная».
 «Моя прелесть». Глаза Альвы вспыхнули. «Сделай это предложение еще раз, и, в вертикальном или горизонтальном положении, ты почувствуешь вес моей руки».
 Хойл плавно съехал на обочине автострады и резко затормозил. Это была небольшая, но необходимая мера противозакония. Допрос Уордмана зашел так далеко, что отпускать Белами было опасно. Сержант-детектив выполнил свою работу. Процесс подготовки был завершен. Большую дубинку пришлось сменить на скальпель.
 Хойл осторожно открыл дверь; мимо него с ревом пронеслись машины, двигавшиеся по медленной полосе автострады, оставляя за собой чуть больше метра свободного пространства. Он поговорил с сержантом мотопатруля.
 «Подвиньтесь, сержант. До конца пути ваша очередь».
 «Да, сэр».
 Сержант мотопатруля, не покидая машины, переключил рычаг переключения передач и включил ручной тормоз, после чего сел за руль.
 Хойл обошел машину и открыл заднюю дверь со стороны водителя.
 «Занимай переднее сиденье, Белами».
 «Послушайте, если вы думаете…»
 «Переднее сиденье, — резко ответил Хойл. — Здесь нужно на время отойти в сторону».
 «Фленсинг сказал…»
 « Главный суперинтендант Фленсинг». Тон и выражение лица застали Белами врасплох. «Никто не отнимет у вас это дело. Допустим, вы оправдали своё существование. Пришло время и мне оправдать своё».
 «Мое дело», — пробормотал Белами.
 «Ваше дело», — голос Хойла был тихим, но убедительным. «В комнате для допросов он весь ваш. А пока я говорю… а теперь садитесь на переднее сиденье, сержант, мы потратили достаточно времени».
 Белами вышел из машины и сел рядом с сержантом патрульной службы. Сержант патрульной службы убедился, что Хойл находится в безопасности рядом с Уордменом, а затем двинулся в поток движения. Он заставил себя сосредоточиться на вождении; это было необходимо, хотя бы для того, чтобы отвлечься. Это (как он думал) будет легкой задачей. Поехать на юг, а потом обратно домой. В полной безопасности. В полной комфорте. Боже… это было все равно что держать в руках бомбу замедленного действия на колесах.
 Фленсинг тоже чувствовал нарастающее напряжение. Ветка была одинока, и (может, это было воображение?) дерево, казалось, слегка покачивалось. Он не был склонен видеть предзнаменования, но известие об аварии было недобрым. Все должно было пройти гладко, а авария, должно быть , вызвала хотя бы небольшую заминку. В душе он был за много миль отсюда, в «Кортине». Зная — и надеясь — что нарастающая атмосфера внутри машины оказывает желаемый эффект.
 Пугающе… но не просто страшно. Гораздо страшнее, чем просто страшно.
 Напугать человека было легко. Напугать человека, испытывающего чувство вины, было все равно что отнять ириску у ребенка. Любой полицейский с шестилетним стажем за плечами мог это сделать без труда. Но что потом? После того, как страх пройдет? Не позволяйте ему привыкнуть к страху. Не позволяйте ему научиться жить с ним. Напугайте этого мерзавца, а потом толкните его. Никакой площадки для отдыха. Никакого смягчения, пока у него не откроется второе дыхание.
 Давай, Дэвид. Продолжай давить. Ты знаешь как. Ты знаешь, что нужно. Не позволяй Белами зайти слишком далеко. Ради Бога, рассчитай время правильно. Рассчитай до секунды. Ты не Белами, старина. Ты знаешь то, чего Белами этого мира никогда не узнают. Что у человека — у каждого человека — есть совесть. Пусть Белами его пугает — пусть Белами до смерти его пугает — но это всё. Знай, когда нужно взять всё в свои руки… пожалуйста . Знай, когда нужно провернуть аферу. Знай, когда нужно дать Белами пощёчину и преодолеть страх. Страх… плюс. Заставь его признаться. Из его пор, если нужно.
 Пойми это, Дэвид. Ради Бога, пойми это!
 Он вышел из своего кабинета и, блуждая по залитым неоновым светом коридорам, добрался до главного помещения отдела уголовного розыска. Большая комната. Стандартная. Столы, картотеки и телефоны; диаграммы, графики и календари, прикрепленные к стенам. Официальное «обоснование». Документы. Не там, где они «делались», а там, где они «регистрировались».
 Когда он вошёл, двое полицейских-детективов встали. Один из них положил недокуренную сигарету на край пепельницы.
 «Кто дежурит в ночное время?»
 Голос Фленсинга был, как обычно, тихим и протяжным. Ни следа смятения, кипевшего у него в голове.
 «Да, сэр». Затем заговорил курильщик, а Фленсинг вежливо и вопросительно поднял брови: «Детектив-констебль Шоу, сэр».
 «Всё тихо, Шоу?»
 «Да, сэр, пока что».
 «Пожалуйста, будьте наготове».
 «Сэр?» — Шоу выглядел озадаченным.
 «Занимайтесь всем, чем может заняться участковый полицейский. Оставайтесь здесь, чтобы я мог с вами связаться. Возможно, вы мне понадобитесь позже».
 «Да, сэр». Шоу немного поколебался, а затем добавил: «А что, если случится что-то серьёзное, сэр?»
 «Свяжитесь со мной лично. Не покидайте здание без моего разрешения. Понятно?»
 «Да, сэр, понял».
 Фленсинг улыбнулся, кивнул, вышел из комнаты уголовного розыска и вернулся в свой кабинет.
 Они перебрались с трассы M1 на M18. Скоро они окажутся на трассе A1. Двухполосная дорога, но не автомагистраль. С M18 на A1(M), а оттуда на A1. А оттуда на север… и домой.
 Теперь было темно. Темно, и всякий раз, когда небо было видно, виднелись крошечные звёздочки. Но темно, как в мрачной дискотеке, с мерцанием фар приближающихся и обгоняющих автомобилей; почти гипнотическое мерцание света усиливало общую усталость пассажиров.
 Хойл закурил сигарету, и на мгновение показалось, что трое пассажиров на заднем сиденье выделились в оранжевом пламени зажигалки. Усталость от поездки отпечаталась на их лицах, а пламя зажигалки подчеркнуло тени. Хойл выкурил четверть сигареты молча, а когда заговорил, то сделал это спокойным тоном. Тоном человека, стремящегося понять.
 «Вы сами себе навредили, Уордман».
 «Нет». Уордман уставился перед собой и произнес это единственное слово с выражением безнадежной, почти полной капитуляции на лице.
 «Это довольно нелепое заявление о том, что вы приняли душ, потому что чувствовали себя неопрятно, а потом вы вдвоем сидели голыми и вели бессмысленный разговор».
 Уордман кивнул.
 «В суде это бы не очень хорошо восприняли, не так ли?»
 "Нет."
 «А теперь вот это».
 Когда я приехал, он был мертв», — простонал Уордман.
 «Если бы ты раньше не лгала так много раз…»
 Хойл не закончил предложение. Это было всего лишь замечание. Напоминание. Он оставил все как есть, и тишина растянулась на секунды… а затем на минуты.
 Наконец Уордман выдохнул: «Он мертв », и это прозвучало почти как эхо его предыдущих слов.
 «В таком случае, — мягко заметил Хойл, — вам следовало позвонить в полицию».
 Уордман тупо кивнул.
 «Зачем душ?» — спросил Хойл. «Ты же принял душ?»
 «Кровь». Уордман вздрогнул, словно его коснулся внезапный порыв холодного воздуха. «Кровь повсюду».
 «Я знаю… мы его видели».
 «Везде». Уордман словно озвучивал собственные мысли. Свои воспоминания. Ужасные воспоминания. Он смотрел прямо перед собой, говоря: «Я не знал… не понимал. Столько крови на одном человеке. Везде! Я… я пытался перевернуть его. Пытался поднять. Но… но моя рука соскользнула. Кровь, понимаете. Он не был мертв. Я не верил, что он мертв. Не мог поверить». Медленно текли слезы по его лицу. «Но он был … Я говорил с ним… но он был мертв. Его череп. Его лицо. Клайв, о, Клайв. Он был… он был…»
 Голос затих, но слезы продолжали литься.
 Хойл выкурил сигарету и оставил Уордмана жить своей жизнью. Кларк чувствовал рыдания, тихие и полусдерживаемые, но он чувствовал их. На передних сиденьях Белами смотрел каменным взглядом вдоль линий ближнего света фар. Сержант патрульной машины сжимал и расслаблял пальцы на руле в размеренном ритме; это было расследование — «расследование преступлений» — и оно действовало ему на нервы. Это было отвратительно. Хуже любой дорожной аварии. Ужаснее. Хуже и очень преднамеренно. Взять взрослого мужчину и расчленить его — сердце, душу, разум, всё — а потом наблюдать за его страданиями и даже не проявлять сочувствия.
 Сержант мотопатруля немного сбавил скорость. Машина набрала скорость.
 Ради Бога, домой. Дома и в семье.
 Курсант постучал в дверь. Фленсинг позвал: «Иди сюда». Курсант вошел в кабинет Фленсинга и аккуратно поставил на стол поднос с чаем и тарелкой печенья.
 «Спасибо», — сказал Фленсинг, когда курсант повернулся, чтобы уйти. — «Вы опоздали, юноша».
 «Да, сэр», — усмехнулся курсант. «Всю ночь, сэр. Это приучает нас к работе в ненормированное время».
 «Это и есть теория?»
 «Нам нельзя выходить на улицы, сэр».
 «Думаю, нет».
 «Думаю, нам следует это сделать, сэр». Курсант немного осмелел.
 «Почему?» — улыбнулся Фленсинг.
 «Опыт, сэр. Он сделает нас лучшими офицерами».
 « Когда ты офицер», — добавил Фленсинг.
 «Да, сэр».
 Фленсинг разломил печенье на две половинки, а затем спросил: «Зачем, сынок?»
 "Сэр?"
 «Сила — эта сила, любая сила — что заставило вас вступить в ряды полиции? Почему вы захотели стать полицейским?»
 «Отличная работа, сэр».
 «На время забудь о звании, сынок», — Фленсинг засунул в рот кусочек печенья. — «Не надо выдавать ожидаемые ответы. Правда… что тебя побудило вступить в ряды армии?»
 «Мой отец — сержант, сэр».
 «Эта сила?»
 «Нет, сэр. Лондон.»
 «И он не пытался вас отговорить?»
 «Он… э-э… он не был в восторге, сэр».
 «Нет, — задумчиво произнес Фленсинг, — он бы не стал. Но он не смог бы тебя отпугнуть, правда?»
 «Я пошёл ему навстречу». Курсант наслаждался этой тихой беседой с вышестоящим офицером. «Я не шёл служить в столичную полицию».
 «Старшая полиция, отличная сила», — протяжно произнес Фленсинг.
 «Второй лучший вариант, сэр».
 «Ваш отец, конечно, может с этим не согласиться».
 «Он предвзят».
 «А вы нет? »
 «Моя мать родом из Йоркшира, сэр».
 «Ах!»
 «Она очень довольна».
 «Да, она бы согласилась». Фленсинг отпил чаю, поставил стакан на поднос и сказал: «Спасибо, сынок. Вернись за пустыми стаканами примерно через полчаса».
 «Да, сэр. Спасибо, сэр».
 Фленсинг уставился на закрытую дверь, жевал печенье и пил чай. Хороший мальчик. Такой, какого он хотел бы видеть своим сыном. Таким, какого он сам хотел бы видеть своим сыном. Уверенного в себе, но не высокомерного. Знающего, где заканчивается вежливость и начинается подхалимство. Таким сыном он хотел бы быть. Достаточно смелым, чтобы противостоять отцу, но достаточно послушным, чтобы идти ему навстречу.
 Отец?
 Сержант из лондонской полиции. В форме или в уголовном розыске? Не имело значения. В бочке было много яблок, и некоторые из них были гнилыми. Некоторые из больших яблок были гнилыми. Но не отец кадета, это я могу предположить. Продажные полицейские — ужасные родители. Нет. Отец этого мальчика был в большинстве. Звучатое яблоко вызывало подозрение, когда в его желудке оказывались личинки.
 Так что со временем из него получился бы хороший полицейский. Можете на это тоже поставить. Хороший полицейский и разочарованный человек. Эти два качества неразрывно связаны. Разочарование было частью опыта, а опыт сформировал полицейского.
 Работа в полиции. Отцовство. Брак. В его голове проносились воспоминания, возможности… и невозможности. Конечно, у них случались ссоры. У него и Хелен. Когда она была целой; до того, как ее разбили и поставили в такое положение, где ни один порядочный мужчина — ни один порядочный муж — не мог проявить ничего, кроме любви и понимания. Были и грандиозные ссоры.
 «Однажды мистер Эверетт сказал мне: „Я же предупреждал тебя не выходить за него замуж“…»
 Кто, черт возьми, такой мистер Эверет? Какой-то придурок, жаждущий совать нос в ухо молодой жене мудрые советы по семейной жизни. Кроме этого, Фленсинг не мог вспомнить, как он выглядит. Не лицо, а личность. Этот заносчивый маленький выскочка, достаточно взрослый, чтобы понимать, что к чему, но с пристрастием к красивой фигуре.
 Она выпалила это, и тут разразилась настоящая ссора. Почему она не послушала совета мистера Эверрета? Почему она не позволила знающему мистеру Эверрету выбрать ту самую дуру, за которую ей предстоит выйти замуж? Зачем тратить время на самостоятельные размышления, когда всезнающий мистер Эверрет всегда готов дать совет? Да и вообще, кого же имел в виду этот чертов мистер Эверрет?
 Это была одна из самых крупных ссор. Одна из тех, которые стоит запомнить. Они оба использовали свои языки, как кнуты. Хлестали, причиняли боль и, более того, хотели причинить боль. Но причина ссоры? Крошечная, незначительная искра, которая вызвала великий взрыв в Эверете. Черт возьми, он не мог этого вспомнить . Как и все ссоры, каждая ссора. Тот самый шаг, который зашел слишком далеко… это и стало отправной точкой.
 Воспоминания боролись за место в памяти. Хорошие и плохие. Но все они были частью семейной жизни. Нормальной семейной жизни.
 Боже мой, почему они больше не могли грести? Почему этот плоский, неинтересный пейзаж, без холмов и лощин? Он любил ее — черт возьми, он боготворил ее — но пусть хотя бы будет какое-то разнообразие. Иначе все зачахнет. Иначе это станет бессмысленным. Этот проклятый аппарат искусственного дыхания превратил ее в жеманное создание; выжал из нее всю силу;…
 «Черт возьми!»
 Фленсинг приложил усилия и заставил себя избавиться от мрачного настроения. Это ожидание. Это недоумение. Это беспокойство. Это проклятое дело!
 Он доел последние булочки, осушил стакан и встал. Ему нужен был воздух и физические упражнения. Он ничем не мог помочь.
 «Ты его любила?»
 Хойл задал вопрос тихо и искренне. Это был такой вопрос, который Белами никогда бы не задал.
 «Что?» — Уордман поднял недоуменные, покрасневшие глаза.
 «Ричардсон. Ты его любил? А он тебя любил?»
 «Боже мой, нет». Это был мягкий, горький ответ. «Клайва никто не мог любить. Он был слишком эгоистичен».
 «У вас был ключ».
 «Так поступали и другие люди».
 «Он просто…» — Хойл помедлил, а затем закончил: «дал ключи».
 «По-своему. Он был мужским проститутом. Платили… наличными или чем-то другим».
 «И, — говорите вы , — он был мертв, когда вы приехали?»
 Уордман кивнул головой в знак согласия.
 "Неряшливый?"
 «Боже мой, вы его видели . Вы, должно быть, видели…»
 «Конечно, я его видел», — успокаивал Хойл.
 «В таком случае…»
 «Меня вот что интересует, — Хойл сделал паузу, а затем пробормотал: — Он явно мертв. Он явно убит . Зачем его трогать? Зачем его переворачивать?»
 «Я его не переворачивал. Я лишь пытался его перевернуть».
 «Хорошо, зачем пытаться?»
 «Он был…» — Уордман попытался пошевелить руками, но наручники не позволяли ему свободно двигаться. «Возможно, он был жив».
 «Ну же! » — это была легкая, насмешливая улыбка.
 «Я не эксперт», — пробормотал Уордман.
 «Вы всерьез думали, что он может быть жив?»
 «Это… это казалось возможным».
 «С проломленным затылком? С половиной мозга, торчащей наружу?»
 «Прекратите!»
 «Черт возьми, я это остановлю, я хочу узнать правду!»
 «Да. Я думал, что он еще жив. Я надеялся, что он еще жив. Я хотел , чтобы он был жив». Уордман пробормотал это шепотом: «А кому хочется, чтобы кто-то умер таким образом?»
 «Кто-то», — бесстрастно ответил Хойл.
 «А вы думаете, что я?»
 «Не „желательно“». Хойл тщательно подбирал слова. «Скажем так, сделал … не осознавая этого».
 «Почему именно я? » — взмолился Уордман.
 «Вы там были. Почему бы и вам не быть там ?»
 «И только это? » — Он скривил губы, и в его голосе прозвучало возмущение.
 «И ещё кое-что», — тихо сказал Хойл.
 «Душ? Боже мой! Я же тебе говорю… кровь. Она была повсюду. На руках, на одежде, даже в волосах. Мне нужно было ее смыть. Я не мог…» Ему пришлось перевести дыхание. Этот взрыв эмоций, казалось, заполнил мчащуюся машину, заглушив шум проезжающих машин. Безумное желание, чтобы ему поверили, вырвалось из его уст. «Черт возьми! Пойми. Попытайся понять. Попытайся … Мне нужно было помыться — принять душ — чтобы смыть с себя кровь. Люди не думают. В таких обстоятельствах люди не останавливаются, чтобы подумать. Клайв был мертв, а я был в ужасном состоянии. Я… я разделся и принял душ. Попытался отмыть с одежды как можно больше. Вот и все. Это все, что я сделал. Я хотел выбраться оттуда. Я был…»
 «Почему?» Этот вопрос остановил поток.
 «Почему что?»
 «Почему вы хотели оттуда выбраться?»
 «Ты что, с ума сошёл? Мертвец — убитый человек…»
 «Я побывал на месте происшествия. Увидел его. Остался там довольно долго. Мне не понадобился душ, чтобы смыть кровь».
 «Ради Бога!»
 «Почему ты это сделал?»
 «Я же тебе говорила. Я дотронулась до него. Мне показалось…»
 «Лично у меня не было никаких сомнений. Он был мертв. Совершенно мертв».
 «Полагаю…» — Уордман сглотнул. — «Это всего лишь мечты».
 «Вы хотели, чтобы он остался жив?»
 "Конечно."
 "Почему?"
 никто не нужен был …»
 «Исходя из весьма проблематичного предположения, что вы его не убили…»
 «Я же тебе постоянно говорю…»
 «…Почему вы не позвонили в полицию?»
 «Я… я…»
 «Он был в спальне?»
 "Да."
 «В спальне был телефон?»
 Уордман кивнул.
 Хойл сказал: «Пожалуйста, расскажите обо всём по порядку. Прежде чем мы продолжим, почему вы не позвонили в полицию?»
 После дневной жары ночной воздух был прохладным. Звезд было множество, луна в первой четверти отполирована, словно хорошо сохранившийся клинок ятагана. Фленсинг поправил воротник пиджака, чувствуя мурашки по коже, засунул руки в карманы брюк и неспешно пошел по узкой тропинке, которая пересекала ухоженный газон и розовые клумбы, образувшие площадку перед зданием региональной штаб-квартиры Лессфорда.
 Всё аккуратно. Всё чисто. Розовые клумбы очищены от сорняков, трава коротко подстрижена, на небе каждая звезда на своём месте, а луна именно там, где ей положено быть.
 Было приятно это вспомнить. Утешительно. Доказательство того, что не всё так уж плохо.
 Конечно, Фленсинг не был в этом уверен. Просто предчувствие. Подозрение. Сродни тому, как если бы вы, будучи зрителем, наблюдали за тем, как фокусник распиливает пополам какую-нибудь эффектную молодую леди; у вас было бы ощущение, что пила на самом деле не отделяет её грудь от ягодиц, и вы, ради неё, надеялись бы, что оказались правы. Вот такое чувство. Чувство, которое почти перерастало в уверенность… почти.
 Только на этот раз наоборот.
 Играть в козла отпущения с помощью салонной психологии было делом для дураков. Эта пила (в переносном смысле) была эффективна. Этот трюк не сработал.
 В расследовании убийства у вас либо были доказательства, либо их не было. Доказательств было достаточно для вынесения обвинительного приговора. Или же ничего. Просто «знать» было недостаточно. Быть уверенным на 99,9% ничего не значило. Забудьте об этих 0,1% — забудьте о доказательствах, которые они представляли — и человек, совершивший убийство, оставался на свободе.
 «Почему вы не позвонили в полицию?» — повторил Хойл.
 «Я был в ужасе», — пробормотал Уордман.
 «Чего?»
 «О ситуации. Об этом ».
 «Невиновный человек позвонил бы в полицию», — настаивал Хойл.
 Уордман медленно покачал головой. Отчаяние было абсолютным.
 «Хорошо, — продолжил Хойл. — Давайте представим, что вы сейчас это рассказываете. Вы видели тело, прикасались к нему, мылись под душем. А что потом?»
 "Я ушел."
 «Куда?»
 «Машина. Я припарковал свою машину. Я сидел там — ну, не знаю, сколько времени. Дрожал».
 «В мокрой одежде?» — тихо спросил Хойл.
 "Что?"
 «Ты пытался отмыть кровь с одежды, помнишь? Наверное, водой».
 «Они были… влажными. Не совсем чистыми».
 «Но вы же в них сидели?»
 "Да, конечно."
 «В машине?»
 Уордман кивнул.
 «Где была припаркована машина?» — спросил Хойл.
 «В парке. Недалеко от дома Ричардсона».
 «Не на улице».
 "Нет."
 «Есть ли на парковке другие машины?»
 «Думаю, да. Грузовик. Я помню грузовик».
 «На каком расстоянии от дома Ричардсона?»
 «Примерно сто ярдов. Может, больше».
 «Вы, конечно, знали об этом?»
 "Что?"
 «Эта парковка? Тебе не нужно было её искать ?»
 «Да, я… я уже использовал это раньше».
 «Сколько раз?»
 «Ну, не знаю. Три или четыре раза. Может, и больше».
 «И ты просто сидел там?»
 Уордман кивнул.
 «Почему бы не уехать сразу? Зачем ждать?»
 «Мне было страшно».
 «Поэтому почему бы не уехать? Вы испугались, почему бы не отдалиться как можно дальше от того, что вас напугало, как можно быстрее?»
 «Я был в ужасном состоянии».
 "Почему?"
 «Боже мой, я только что ушёл…»
 «Но, если вам верить, вы его не убили».
 Уордман хранил молчание.
 Хойл продолжил: «Вы нашли тело. Тело жертвы убийства. Жертв убийств находят … почти всегда. Люди не убегают. Не если они невиновны. Они сообщают в полицию. Вы этого не сделали».
 «Вы искажаете мои слова», — выдохнул Уордман.
 « Вы невиновны?» — равнодушно спросил Хойл.
 «Конечно. Я уже говорил об этом, не знаю, сколько раз…»
 «А если нет?»
 Уордман нахмурился.
 «Ты признаешься?» — поддразнил Хойл.
 «Я… я полагаю, нет».
 «Вы видите, на какой позиции мы находимся?» — улыбнулся Хойл.
 «Вот что я и сделал», — простонал Уордман. «Я выбежал из дома, потом сел в машину. А потом уехал. Я не герой. Мне было страшно».
 немедленно уехать ? »
 «Я так и поступил. Принимайте это или нет».
 Балансирование. Вот к чему это сводилось; безупречно выполненное балансирование. Признание неизбежно… или же вся эта затея была пустой тратой времени. Но для сохранения равновесия было жизненно важно продолжать движение. Какое-либо движение. Не создавать ситуацию, в которой Уордману пришлось бы сопротивляться; если бы он сопротивлялся, движение прекратилось бы. Инициатива должна была оставаться за Хойлом. Это был вопрос — допрос — а не спор. Спор предполагал сомнение. Сомнение с одной стороны, сомнение с другой, сомнение с обеих сторон. Сомнений не было . Споры приравнивались к компромиссам… а компромисса быть не могло.
 Хойл сказал: «Хорошо, мы это возьмём. Примем это как есть… чего бы это ни стоило. В конце концов вы уехали. Куда?»
 "Дом."
 «Домой?» Это был одновременно вопрос и восклицание. «От Лессфорда до южного побережья?»
 «Там я живу».
 «Дорога очень длинная», — заметил Хойл. «Очень длинная».
 «Я остановился, позвонил, сказал, что мне плохо, а потом поехал домой».
 «Вам придётся заправиться».
 «Конечно. Я остался на трассе А1. Воспользовался станцией самообслуживания».
 "Который из?"
 «Не знаю. Я не заметил. Только один».
 «Еда?»
 «Я не останавливался, чтобы поесть».
 «Просто… домой? Прямо домой?»
 "Да."
 «Необычно сильный приступ паники», — размышлял Хойл. Уордман отказался от комментариев.
 «За невиновного человека», — добавил Хойл.
 « Вы говорите, что я виновен».
 Хойл проигнорировал замечание и сказал: «Вы живёте один».
 «Ты же знаешь, что знаю».
 «Что вы делали, когда возвращались домой?»
 «Я принял ванну». Он помедлил, а затем добавил: «Потом я сжег свою одежду».
 «Ах!»
 «Они были испачканы».
 «Они также являлись доказательствами», — пробормотал Хойл.
 «Доказательства чего? »
 «Пятна крови. Кровь Ричардсона. Доказательство того, что вы там были …»
 «Я уже признался…»
 «Ах, да. Сейчас … Но тогда … Меньше всего вам хотелось получить доказательства того, что вы были где-либо рядом с телом Ричардсона. Сожгите одежду… какая связь?»
 «Вы всё искажаете», — пробормотал Уордман.
 «Я ничего не искажаю, — холодно ответил Хойл. — Я лишь пытаюсь докопаться до части правды. Не до всей, но до кое-чего. Искажения, уклонения и перехитривания — вот что до сих пор было вашим методом действий. Ложь, основанная на лжи». Он посмотрел сквозь мрак в глаза Уордману. «Неприукрашенная правда. Какой бы мерзкой она ни была. Какой бы отвратительной она ни была. Это меня удовлетворит… и ничего меньше».
 Это было немного похоже на ощущение связи с содрогающимся вулканом. Или на первые предвестники землетрясения. Может быть, наручники и близость мужчины. Как бы то ни было, Кларк это почувствовал.
 Это было ужасное чувство. Ни радости. Ни ликования. Даже удовлетворения от того, что убийца вот-вот признает свою вину.
 Ужасное чувство. Более того… пугающее чувство.
 Один человек против машины. У него не было ни единого шанса. Полицейская машина, оснащенная криминалистикой, неисчерпаемым количеством человеко-часов, неограниченным числом сотрудников, достаточным для расследования, почти искусством идентификации отпечатков пальцев, бездонным кошельком и организацией, охватывающей каждый квадратный дюйм Соединенного Королевства, а при необходимости и за его пределами. Все это против одного человека.
 Он собирался разбиться. Он должен был разбиться.
 Это знание повергло Кларка в глубокую печаль.
 «Почему вы мне не верите?» — взмолился Уордман.
 — Какую версию? — мягко поддразнил Хойл. — Версию о том, как мы сели и поговорили? Версию о визите к старому другу? Версию о том, как мы сидели в машине после отказа? Выбери ту версию, в которую хочешь, чтобы я поверил. Ничего не обещаю, но мы сосредоточимся на этой версии.
 «Я… я солгал».
 «Ого!»
 "Мне жаль."
 «Вы также пытались сбежать. Отговорите его от этого».
 «Я… я боялась».
 «Испуганы. Всегда напуганы. Уордмен, поверьте мне, невинные мужчины не боятся. Не настолько, как вы. Если их застают в компрометирующей ситуации, им становится неловко. Возможно, немного стыдно. Они немного колеблются, пока не одумаются. Испуганные — это виновные… всегда».
 «Вы считаете меня виновным. Вы всё ещё считаете меня виновным».
 «Я знаю, что ты виновен». В тоне Хойла не было ни малейшего сомнения. Ни ненависти, ни презрения, ни даже неприязни. Но, тем не менее, ни малейшего сомнения. Он продолжил: «Именно поэтому тебя и забрали. Именно поэтому мы проехали сотни миль, чтобы вернуть тебя туда, где тебе место. Ты уже обошелся налогоплательщикам Лессфорда в немалую сумму, Уордман. Виновен? Ты виновен до мозга костей… и ты это знаешь».
 Уордман вздохнул. Глубокий и долгий. Содрогнувшийся вздох поражения.
 Хойл сказал: «Проще говоря, Уордман. Мы можем подтвердить ваше присутствие на месте преступления, в момент его совершения. Мы можем доказать, что ваши руки были в крови. В крови Ричардсона . Вся эта чушь о том, что вы бросили его после вашего короткого разговора…»
 «Я уже говорил…»
 «…Все зафиксировано. Доказательства. Доказательства лжи. Затем смена направления. Доказательства еще большей лжи. Ложь, ложь, ложь. Уордман, вы не понимаете, что сделали. Осознание придет — может прийти — через несколько месяцев. Когда вы окажетесь в тюрьме. Когда у вас будет время все обдумать. Главный инспектор полиции, сержант-детектив, сержант в форме, констебль в форме. Нам не нужно лгать. Нам даже не нужно преувеличивать. Мы просто следуем друг за другом на свидетельскую трибуну, говорим простую правду, и ваша ложь приведет вас туда, где вы заслуживаете быть. К лучшему адвокату в мире. У него нет дела. У вас нет дела. Эти двенадцать присяжных должны вынести правильный вердикт».
 Белами получал урок допроса, и, к его чести, он понимал это. Это был не его стиль допроса. Его стиль был «громкий, громкий, мощный», и до сих пор он думал, что это единственный правильный стиль. Он учился. Учебники — а их было немного — все настаивали на установлении взаимопонимания между допрашиваемым и допрашиваемым; своего рода взаимообмен, который, теоретически, должен был привести к тому, что каждый из мужчин испытывал бы к другому невольное уважение. Белами давно уже отбросил эту теорию в сторону. Белами считал — считал — что словесный эквивалент пыток и пыток приносит домой продукты; что всё, что меньше этого — всё остальное — пустая трата времени для всех.
 Это не так!
 Хойл предлагал третий путь. Мягкий, тихий путь «пытки водой». Никаких криков. Никаких истерик. Никаких угроз. Просто продолжал говорить… и говорить… и говорить. Достигнув точки — точки, где допрашиваемый наговорил достаточно лжи, — он взял эту ложь и сплел её в мягкий монолог бесконечных обвинений. Не оставляя пробелов, в которые он мог бы вставить отрицания. Кирпичик за кирпичиком, слово за словом, ложь за ложью, он построил вокруг себя стену. Стену, созданную им самим. Тюрьму без дверей и окон.
 В конце концов, Уордман закричал, чтобы его выпустили. Он должен был! Это был его единственный способ сбежать.
 Белами грыз нижнюю губу и смотрел сквозь лобовое стекло, не обращая внимания на дорогу впереди. Ему не доставляло удовольствия. Совсем не доставляло. Он был так уверен. Так уверен… и так ошибался . Этот чертов толстяк на заднем сиденье казался таким мягким. Мягким, как молочный пудинг. Но это было не так. Ни за что! Он выдержал все удары, которые Белами мог ему нанести, и все равно потребовал еще.
 Но теперь…
 Белами нахмурился и задумался, чем это закончится. Нет, чем это закончится. Просто чем .
 В голове Белами происходили события. События, которые ему не нравились, но над которыми он не имел контроля.
 СЕМЬ
 Участок трассы A1(M) был печально известен тем, что на нем скапливался туман. Он прорезал промышленный Йоркшир к западу от Донкастера, соединяя систему автомагистралей с A1, и, по какой-то географической причуде, притягивал выбросы с заводов и электростанций, а иногда, когда все остальные участки автомагистрали были совершенно чистыми, оставлял на пути мчащихся автомобилей адскую смесь серо-зеленой грязи. На протяжении двенадцати миль этой трассы происходило больше аварий на милю, чем на любой другой дороге в Соединенном Королевстве.
 Сержант мотопатруля мысленно вознёс молитву. Он устал. «Кортина» создана для дальних поездок, но даже у «Кортины» — или, если не у машины, то у водителя — есть пределы. Гул двигателя, казалось, проникал сквозь руль, сквозь педали, в его руки, а затем отскакивал от черепа. Стробоскопические вспышки проезжающих фар. Монотонное шипение дорожного шума. Постоянное сдавливание ремнём безопасности. Всё!
 Боже, пусть этот участок трассы A1(M) останется свободным от тумана.
 Он бы сломался. Он бы точно сломался, если бы они наткнулись на стену тумана. За его спиной Хойл не переставал говорить. Говорил, говорил, говорил. Вбивая улики в мозг Уордмана, в мозг сержанта мотопатруля.
 «Сядьте в эту скамью присяжных, Уордман. Будьте членом этого жюри. Ничего особенного. Обычный мужчина — обычная женщина — слушает и знает то, что знают все остальные. Это не внезапно. Это произошло несколько недель назад. Телевидение. Радио. Газеты. Убийство, которое попадает в заголовки. Гомосексуалист, забитый до смерти. Все ужасающие подробности. Когда, где, как. Освещение в СМИ по всей стране. И — если вам верить — вы нашли тело …»
 «Если вам можно верить!»
 «Но кто, черт возьми, тебе поверит? Кто? Невинный человек находит жертву убийства. Он истязает ее. Очевидно, что она мертва… очевидно, мертва. Кровь и грязь повсюду. Но по какой-то причине, известной только ему самому, он истязает ее. Обливается кровью. Его одежда пачкается. Затем он спокойно принимает душ. Он не звонит в полицию. В комнате есть телефон. Все, что ему нужно сделать, это поднять трубку и набрать девять-девять-девять. Этого достаточно. Но вместо этого он истязает изувеченное тело, затем принимает душ, одевается и уходит.»
 « Невиновный человек?»
 «Затем идут новости. Телевидение, радио, заголовки во всех национальных газетах. «Убийство месяца». Он должен знать об этом. Он должен знать, что полиция хочет получить как можно больше помощи. Он не может не знать. Но что он делает? Он сидит неподвижно. Он не говорит ни слова… этот «невинный» человек. Даже сейчас он мог бы позвонить. Даже сейчас он мог бы зайти в любой полицейский участок страны — остановить любого полицейского на улице — и сказать: «Этот человек, убитый в Лессфорде. Я знал его. Он был моим другом. Я навещал его в ночь убийства. Он был мертв. Я не убивал его, но могу более точно определить время его смерти». Он все еще может вести себя нормально. Немного опоздать. Немного объясниться. Но если его история правдива, ее можно проверить, и ему поверят. Его даже поблагодарят за помощь полиции… этому «невинному» человеку.»
 «Эти присяжные — мужчины и женщины в этом жюри — они бы поняли. Они бы поверили ему на слово. Слабость. Паника. Но когда он взял себя в руки, он поступил правильно».
 «Но что же он делает вместо этого? Он запирается в углу. Он никому ни слова не говорит. Он даже сжигает одежду, которая на нем была. Этот „невинный“ человек…»
 «Позвоните им, — предложила Хелен. — Попросите их сообщить нам, когда они прибудут в штаб. Оставайтесь со мной до тех пор. Пожалуйста».
 Альва согласно кивнула.
 Правда заключалась в том, что Альве приходилось сдерживать своё нетерпение. Ей нравилась — более того, она любила — Хелен Фленсинг, но в данный момент эта дама доставляла ей немало хлопот. Ладно, любому, кто обречён жить в аппарате искусственного дыхания, не над чем было смеяться, но, чёрт возьми, всему есть предел. Конечно, у всех женщин бывают плохие дни, но хитрость заключалась в том, чтобы пробиться на поверхность, а не пытаться утащить всех остальных на дно. И правда в том, что Хелен доставляла немало хлопот.
 Альва сказала: «Сначала мы выкурим сигарету».
 «А вы не думаете…?»
 «Думаю, моя дорогая, — спокойно сказала Альва, — тебе давно пора взять себя в руки и встряхнуть себя».
 "Ой!"
 «Выкури сигарету». Альва открыла сумочку, достала сигареты, закурила две и протянула одну Хелен.
 Хелен попыталась улыбнуться.
 «Осторожно, — предупредила Альва. — Возможно, ты перестанешь жалеть себя».
 Улыбка стала шире, и Хелен сказала: «Я волнуюсь».
 «У них всё получится», — успокаивала Альва.
 «Я лишь надеюсь…»
 «Не надейся. Знай ». Альва затянулась сигаретой. «Мой Дэвид может отшлифовать слона до состояния борзой. И твой старик тоже не отстаёт».
 «Если бы мы только могли помочь».
 «Мы можем помочь, став для них опорой. Это всё, о чём они просят. Чего они точно не хотят, так это парочку жалких стерв, которые будут твердить им, как они всё сделали неправильно».
 «Простите меня… извините».
 «Да, ты всё время это повторяешь. А теперь перестань извиняться. Начни быть энергичным. С практикой это легко даётся».
 «Вы бессердечная женщина, Алва Хойл».
 «Разве я не прав?»
 Но этот обмен репликами сопровождался взаимными улыбками, и Альва поняла, что одержала победу.
 «О чём мы будем говорить?» — спросила она. «И уж точно не о работе полицейского».
 «Расскажи мне про Уэльс», — предложила Хелен. «Я там никогда не была».
 «Уэльс». Взгляд Альвы озарился легкой мечтательностью. В ее голосе появилась легкая, ностальгическая нотка. «Хоры и угольные шахты, моя любовь. Они неразрывно связаны. Видишь ли, от трубок скапливается старая пыль. Эти мужские хоры. Часовни и долины. Скажу тебе вот что, дорогая. Нет никого лучше хорошего валлийца… и нет никого хуже плохого».
 «Знаете что? Черные горы. Южный Уэльс. Вокруг Поуиса и Дифеда. Страна короля Артура, понимаете? Не обращайте внимания на то, что говорят старые корнуэльцы. Черные горы. Говорят, что Святая Чаша спрятана где-то там. Так гласит легенда. Спрятана в Черных горах. Лишь горстка людей знает, где, и они никому не скажут. Не смеют говорить . Из поколения в поколение, понимаете? Прямая линия от самого Артура. Заставляет задуматься. Заставляет задуматься…»
 Она обладала валлийским даром красноречия и говорила о месте, которое любила. Правильно это или нет, правда это или вымысел — это совершенно не имело значения. Слушать было приятно, и Хелен слушала и становилась счастливой.
 «…этот „невиновный человек“». Хойл сделал паузу, чтобы закурить еще одну сигарету, а затем продолжил: «Конечно, мы говорим о вас. Каковы ваши шансы, если вы признаете себя невиновным? Без преувеличения, Уордман. Сейчас вы так не думаете, но пока вы в тюрьме, вы поймете правду. Что я пытаюсь вам помочь. Конечно, ничего вам не обещая. Никаких сделок. Мы не можем этого сделать. Но, допустим, нам не нравился Ричардсон. Мы не присылали венок. Но его убили. Вы его убили. Поэтому я пытаюсь помочь. Быть объективным. Заставить вас быть объективным. Показать, с чем вы столкнулись и насколько это безнадежно».
 «В суде мы обязаны говорить правду. Всё просто. Без прикрас. Без словесных уловок. Только то, что вы сделали. То, что вы сказали».
 «Послушайте вашего собственного признания. В момент убийства вы были в Лессфорде. Вам не обязательно было быть в Лессфорде. Вам следовало быть в Бордфилде, но вместо этого вы были в Лессфорде. Навещали Ричардсона. Двое геев. Возможно, это оправдание. Но очень слабое оправдание, если рассматривать его в контексте всего остального, что вы нам рассказали. Еще слабее — и, по сути, это уже вовсе не оправдание — когда мы знаем то, что знаем . Что вы человек со вспыльчивым характером. Жестокий человек. Мы не можем дать это в качестве доказательства, но нам это и не нужно. Нам и так достаточно без этого. Предыдущие судимости влияют на приговор, Уордман. Судье сообщат об этом, и он решит, добавлять ли к приговору какое-либо дополнение. Жестокий человек, который, будучи пойманным и осужденным, даже не пытался помочь полиции. Он вас засудит, Уордман. Он посадит вас навсегда. И почему? Потому что вы чертов дурак. Потому что вы даже себе помочь не хотите. Потому что мы ничего не можем сказать — ничего ! — «Ваша милость…»
 Трасса A1(M), круговое движение, а теперь и сама трасса A1. Слава Богу за маленькие милости! Несмотря на вспышки встречных фар, не заглушаемые идиотами, которым вообще не место за рулем… слава Богу за маленькие милости. Домой. Еще несколько миль. Ничто по сравнению с расстоянием, которое они проехали за день. Потом домой. Горячая ванна; долгое купание в горячей, пенящейся воде. Всего несколько миль.
 Сержант мотопатруля цеплялся за это обещание, как тонущий человек за бордюр. Не за рулём. Вождение было само собой разумеющимся. Никаких усилий. Вождение давалось очень легко. Но этот проклятый, бесконечный монолог с заднего сиденья… Боже мой!
 Он всегда считал Хойла хорошим парнем. Тихим, хорошо выполняющим свою работу, но безобидным. Но нет! Он мог быть — и был — ублюдком. Мерзким, безжалостным, садистским ублюдком.
 Уордмен?
 Уордман терпел критику. Всю критику в мире. И это было неправильно. Да что там, это было правильно. Ричардсон был одним из тех людей, которых рождено убить, ненавидимых даже своими же. Вши, которых можно было бы затоптать много лет назад. Которых следовало бы затоптать много лет назад. Он (сержант мотопатруля) мог назвать десяток человек, которые могли бы его убить. Которые убили бы его, если бы у них был хоть какой-то шанс избежать наказания. Так зачем же так издеваться над Уордманом? Зачем сдирать кожу с бедняги заживо? Почему, почему, почему?
 Это было неправильно. Всё было неправильно. Это никак не могло быть правильно.
 «…Вы говорите, что Ричардсон был жив, когда вы ушли. Это ваша история, Уордман. Ваша первая история. Вы звонили, но он был жив, когда вы ушли. Ложь. Небольшое давление — совсем немного — и вы меняете версию. Он не был жив, когда вы ушли. Он даже не был жив, когда вы приехали . Теперь от нас ожидают, что мы поверим в это. От присяжных ожидают, что они поверят. Жив в одной версии. Мертв в другой. Ложь за ложью, ложь за ложью».
 «Немного приукрась. Так же, как ты приукрашивал это с самого начала нашей кампании. Твой друг. Ричардсон, твой друг. Твой единомышленник-гомосексуалист. Ты навещаешь его в Лессфорде. Друзья. Но он не просил тебя остаться на ночь. Просто «Привет» и «До свидания». Друзья! Так друзья не поступают, Уордман. Совсем не так поступают друзья. Все эти твои слова. Эти вариации нам придется повторить на трибуне свидетелей. Подумай об этом. Подумай, насколько ты поверил бы любому, кто так часто меняет свои истории. Вариации. Помнишь? Ты не просто воспользовался туалетом, ты воспользовался туалетом. Ты не остался, ты остался поговорить. Он впустил тебя, у тебя есть свой ключ. Уордман, мягко говоря — очень мягко говоря — у тебя нет ни единого основания для обвинений…»
 Джин Белами сидела в ночной рубашке и халате, поджав босые ноги под себя, и, удобно устроившись в кресле, размышляла о жизни, в которую она неосознанно ввязалась. Хорошая жизнь? О, да, поначалу. Пока Дик был всего лишь полицейским — тем, кого он теперь презрительно называл «деревянным башмаком», — это были счастливые дни. Великий человек в те дни. Для нее бог среди людей. Грубый алмаз, но нежный.
 Мужественность. Грустная — почти ностальгическая — улыбка коснулась ее губ, когда это слово зацепилось за ее размышления, словно ниточка, зацепившаяся за ткань юбки. Мужественность. Он был так горд. «Когда я перестану хотеть заниматься с тобой любовью, тебе будет о чем беспокоиться». Не то чтобы он был чрезмерно сексуальным. Ничего подобного. Да и она, если уж на то пошло, не была недостаточно сексуальной, по крайней мере, так она думала. Конечно, не фригидной. Просто радостная, счастливая любовь. Иногда приправленная животной страстью. Достаточно, чтобы это было чем-то большим, чем просто хладнокровное совокупление. Настоящее, и частое, но уже не так.
 Ладно, они старели. Не совсем старые, но всё же старели. Но в наши дни…
 Она едва сдержала смешок. Грустный, слегка горьковатый смешок.
 Считалось, что у женщин бывают «головные боли». Это женщина «не хотела болеть». Это она чувствовала себя «слишком уставшей».
 Но не в этом доме. Не в этой семье.
 Конечно же, работа. Восьмичасовые смены остались в прошлом. Сейчас он работает до изнеможения. Причем почти каждый день. Часто всю ночь. Очень часто до поздней ночи.
 Полицейские! Копы, полицейские, рядовые, бойцы спецподразделений. Они говорили на своем языке. На языке, который она понимала лишь наполовину. Но мало кто задумывался о женах этих копов, этих полицейских, этих рядовых, этих бойцов спецподразделений. Однажды кто-нибудь… кто-нибудь, возможно … Какой-нибудь статистик. Боже мой, его ждет шок. Уровень распавшихся браков. Количество женщин — количество жен — которые сказали: «Хватит!». Которые ушли от мужчины, которого когда-то любили, потому что эта проклятая работа была гораздо тяжелее любой любовницы. С этим нельзя бороться. С этим, в лучшем случае, смиряешься с достоинством, но втайне ненавидишь.
 «…так что время на исходе, Уордман. Быстро. Как только мы доберемся до Лессфорда — как только мы запишем все, что ты сказал, все твои уловки и повороты сюжета в наши блокноты, а затем и в дело — все, мой друг. Это конец, насколько тебе известно. Бог знает, тебе дали достаточно времени. Больше времени, чем большинству мужчин в твоем положении. Время все обдумать. Боже, у тебя было все время на свете. Подумай, чувак, подумай… Твои отпечатки пальцев на занавеске в душе. Группа крови — группа крови Ричардсона — на каждом пятнышке. В сифоне душа. А ты начал с того, что выдумал какую-то чертову чушь о том, что принимал душ, потому что был «грязным». О том, что Ричардсон все еще жив . О том, что вы вдвоем сидели голыми и разговаривали. В какую чертову ложь ты рассчитываешь поверить присяжным? Или ты всерьез думаешь, что они поверят во что угодно? »
 Уордмен?
 Да, даже Уордман понимал, что ему нужно сломаться. Он сдерживался до подходящего момента. Не больше. Белами сделал свою часть работы. Жесткий, суровый номер; номер, которого он ожидал; номер, в котором он уже участвовал раньше и который он презирал. Сломиться ради Белами было бы неправильно. Слабо. Глупо. Это заставило бы Белами выглядеть совсем не тем человеком, каким он был на самом деле.
 Но Хойл. Хойл олицетворял собой непреодолимую силу. Медленное давление, ведущее к краю, которое невозможно сдержать. Аргумент без контраргумента — вот что представлял собой Хойл.
 Поэтому он (Уордман) должен был сломаться. Он был обязан сломаться.
 Вопрос был только в том… когда?
 «…эта слегка нелепая попытка побега. Невинные люди не убегают, Уордман. Они не перелезают из одного туалета в другой, а затем пробираются через окно. Не невинные люди. Даже испуганные люди.»
 «Ты не дурак. Не полный дурак. Да ты же можешь, ради Бога, поставить себя на место какого-нибудь присяжного, выслушать ту чушь, которую ты нам рассказал, а потом…»
 «Я подъезжаю сюда».
 Монолог прервался. Сержант патрульной машины заговорил громче обычного, почти криком. Он резко свернул на узкой проселочной дороге, резко затормозил в проеме в живой изгороди, а затем выпрыгнул из-за руля. Оставив дверь машины открытой, он согнулся вперед и его стошнило.
 Остальные наблюдали, видели, как он постепенно выпрямился, сделал несколько глубоких вдохов, вытер губы платком, а затем вернулся к машине медленной и слегка неуверенной походкой.
 «Лучше?» — спросил Белами, когда сержант мотопатруля снова сел за руль.
 Сержант мотопатруля кивнул, закрыл дверь, пристегнул ремень безопасности, а затем медленно поехал вперед, выискивая место для разворота.
 «Ты что-нибудь ел?» — предположил Белами.
 Сержант мотопатруля кивнул во второй раз, но по-прежнему молчал.
 И дело было не в «том, что он съел». Это было нарастание напряжения. Как боязнь сцены, но в тысячу раз хуже. Он думал, что видел всё. Пережил всё. Дорожные аварии, кровь и бойня повсюду, истерика… всё подряд. Но ничего подобного. Это было похоже на пребывание в какой-то камере пыток, где дыбы поднимаются всё выше и выше с каждой секундой. Ни криков — ни слышимых криков — но крики были. Они были частью атмосферы. Безмолвное сопровождение к непрекращающейся, бесконечной речи Хойла.
 Уордман. Что же, черт возьми, чувствует Уордман? Он извивается, мечется, замыкается в себе. Невиновность — даже возможная невиновность — не была частью этой игры. Но, Боже мой, он был невиновен! Хойл разглагольствовал о присяжных и о том, какой вердикт они могут вынести. Но Уордман был невиновен . Среди прочего, так говорил закон. Не нужно идти дальше презумпции невиновности… Уордман был невиновен . И они (полиция) представляли закон. Порядочность. Справедливость.
 Или должно быть…
 Сержант мотопатруля осторожно свернул в начало конной тропы, остановился, дал задний ход и с невероятной легкостью выполнил идеальный разворот в три приема, после чего направился обратно к главной дороге.
 «…ты ехал домой, ты ехал на юг по трассе А1. По этой дороге — но не по автостраде — до самого Лондона и дальше. До южного побережья. Оружие? Кто знает? Кому какое дело? Где-то вдоль трассы А1, если гадать. Его не найдут, но это неважно. Нам не нужно это оружие. У нас и так слишком много других вещей. Расходы на поиски не оправданы. Не с тем, что у нас уже есть. Не с твоим собственным гнездом лжи».
 «Уордман, ты можешь мне не верить — мне плевать, веришь ты мне или нет, — но правда в том, что ты связан крепче, чем любая рождественская индейка. Мы вызовем свидетелей, но они, по сути, не понадобятся. То, что ты уже сказал. Огромная стена лжи. Слишком высокая, слишком прочная, слишком широкая. Ты сам её построил. Ты! Никто не вкладывал тебе в уста слова. Никто даже ничего не намекал . Всё твоё, Уордман. Каждое предложение. Каждое слово. Ты убийца, осужденный собственными устами, и у тебя нет ума это понять…»
 Кларк знал, почему патрульный сержант затронул тему сердца. Он знал, что это правда. Кларк тоже был зрителем в камере пыток; он тоже был свидетелем того, как человека систематически разрывают на части; он тоже испытывал отвращение от этого.
 Более того, даже больше.
 Стальные звенья, прикреплявшие его к Уордману, словно вобрали в себя часть шока, который испытывал заключенный. Часть молчаливой боли. Часть безнадежности.
 И еще усталость.
 Боже, как же он устал! Усталость притупила чувства, иначе он бы тоже выплюнул свое кольцо вместе с сержантом мотопатруля. Быть копом, да? Быть святее всех. Но они не были такими, понимаете? Белами был ублюдком. Более того, Хойл был еще большим ублюдком. Вот это сюрприз! Но так быть не должно. Звание — вот что важно. Чем выше звание, тем больший ублюдок. По крайней мере, с точки зрения уголовного розыска. Раньше он этого не понимал. Но очевидно . Ступени лестницы, понимаете? Чертова лестница не вела вверх — поднималось только звание — ступени лестницы вели вниз .
 Боже, как же он устал!
 Послушайте, Уордман был безумен, как беглец из психушки. Расскажи историю, а потом придерживайся её. Ладно, пусть докажут, что это чепуха. Пусть докажут, что это чепуха. Пусть докажут, что это чепуха. Не меняйся, как пьяный сумасшедший. Не делай за них их чёртову работу. И ради бога, не убегай. Это действительно доставит тебе по полной. Боже! Он заслужил тюремное заключение.
 «…и внутри. Мне не нужно тебе рассказывать , Уордман. Ты там был. Ты знаешь, каково это. Ты найдешь так называемых „любовников“. Об этом мне не нужно тебе рассказывать. Но есть и другая сторона. Ты убил одного из них . Не забывай об этом. Чем дольше ты там пробудешься, тем опаснее станет. Один из них тебя зарежет… рано или поздно. Рано или поздно. Может быть, кто-нибудь из приятелей Ричардсона. Долгосрочно. Они тебя достанут, Уордман. Как ночь сменяет день, они тебя достанут. Если будет достаточно долго…»
 «Это делает Дэвида особенным», — глаза Алвы Хойл заблестели, когда она это сказала. «Я имею в виду, он даже не валлиец . Йоркшир. Глупый графство, честное слово. Они больше думают о крикете, чем о регби. Поверьте, мой отец чуть не отрекся от меня, когда я сказала ему, что собираюсь выйти замуж за йоркширца».
 «И даже шахтёра нет», — улыбнулась Хелен.
 «Нет, конечно». Альва ответила ему взаимной улыбкой. «Но теперь он папе нравится. Он его обожает, если честно. Даже Йоркшир. Несколько лет назад он приехал к нам, и мы взяли его с собой в долины. „Почти как в Уэльсе“, — сказал он. Это был замечательный момент, могу вам сказать».
 «Он прекрасный человек». Хелен все еще улыбалась.
 "Папа?"
 "Дэйвид."
 «Ох… Дэвид». Она наклонила голову, словно изучая точку в пространстве, чуть выше уровня глаз и на расстоянии менее метра. «Он… как бы это сказать? Есть очень изысканное слово для этого… самоучка. Тот, кто хочет стать самоучкой. И это, мой дорогой, делает его занозой в заднице».
 «Что это вообще такое…»
 «Самоучка? Любой человек, который самостоятельно освоил предмет до такой степени, что его признают учёными . Такие встречаются, и, если они искренние, то это замечательные люди. Вместо учёных степеней – энтузиазм, понимаете? Они взяли какой-то предмет – любой предмет, может быть, даже несколько – изучили его от и до, а затем свели к обыденному языку. Они чудаки, в самом лучшем смысле этого слова».
 «А вам не нравится, что Дэвид — э-э — ведёт себя развратно?»
 «Мой питомец», — Альва преувеличенно вздохнула. — «У Дэвида нет времени. У него нет концентрации. И, честно говоря, у него нет и мозгов. Он полицейский — чертовски хороший полицейский — но это всё, что от него требуется. Добавлять к этому лишние мелочи сводит его — и меня! — с ума».
 «Ты не… э-э… я имею в виду…» — Хелен нахмурилась.
 «О, моя любовь, я бы его ни за что не променяла», — Альва громко рассмеялась. «Я бы его не бросила. Он мой муж. Мой мужчина».
 «Я рада». Хелен немного поколебалась, а затем добавила: «Потому что ты учёный , дорогая. Никакой ложной скромности. Твой ум…»
 «Мой мозг, — мрачно перебила Альва, — доставляет мне гораздо больше хлопот, чем то, что ты на себя накинула. И это так же очевидно».
 «Я не понимаю…»
 «Дэвид, — сказала Альва, — это шовинист-свинья. Все йоркширцы такие. Женщина из Грира не продержалась бы и пяти минут к северу от залива Уош. Кормилец, босс. Очень простой. Очень примитивный. Очень милый , если у тебя правильный мужчина… и это мой Дэвид. Очень уверенный в себе. Но они хотят быть лучшими — чувствовать себя лучшими — во всем. Дэвид этого хочет, но не может этого получить. Он никогда этого не получит, и я ничего не могу сделать, чтобы убедить его. Боже мой! Знаешь, что нам приходится слушать? Что смотреть по телевизору? Открытый университет. Мы слушаем и смотрим всякую чушь, которая никому из нас не нужна. Потому что он хочет знать. Все обо всем». Она надула щеки. «Кому, к черту, интересны ремесленный дизайн и технологии? Археология как основа древней истории? Самые древние скальные обнажения в Великобритании? Кому, к черту, это интересно? Это знания для новичков, но он этого не понимает. Он хочет иметь возможность говорить об этих вещах. Это его оправдание. Чего он не понимает, так это того, что его работа и то, как он ее выполняет, превращают все эти странные темы в…»
 «Ты в коктейле?» — спросила Хелен.
 Альва вздохнула и сказала: «Ах, как бы хотелось еще раз посмотреть «Касабланку » . Даже «Унесенные ветром » не помешали бы ».
 «…вы должны явиться в зал суда. Если вы не явитесь в зал суда, ваши слова ничего не будут значить. Если же вы явитесь в зал суда, вас будут допрашивать. Подумайте об этом, Уордман. Допрос адвокатом высшей квалификации и разгром в пух и прах. Он…»
 « Хорошо! » — почти крикнул Уордман, прерывая его, а затем, более тихим тоном, повторил: «Хорошо».
 Казалось, момент был выбран идеально. Почти намеренно. Восклицание совпало с тем, как Cortina слегка сбавила скорость и съехала с трассы A1 на дороги, ведущие в Лессфорд.
 Хойл ждал.
 Уордман пробормотал: «У меня нет ни единого основания для претензий».
 «Тебе конец», — тихо согласился Хойл.
 Белами приподнял подбородок. Недостаток сна и долгая дорога почти заставили его закрыть глаза. Теперь он бодрствовал и прислушивался.
 Спокойным, размеренным голосом Уордман произнес: «Вы хотите, чтобы я сказал, что убил Ричардсона?»
 «Я хочу, чтобы ты сказал правду».
 «Но… что я убил Ричардсона?»
 «Правда», — повторил Хойл.
 Тело Уордмана было не таким устойчивым, как его голос. Кларк чувствовал легкую дрожь, когда заключенный пытался сохранить самообладание. Это было усилие. Физическое усилие. Мышцы его правой руки дрожали, как тетива лука после выпуска стрелы.
 «Если… если я скажу, что убил его…»
 «Никаких сделок», — вставил Хойл.
 "Я имею в виду…"
 «Это не переговорная стойка, Уордман. Нам не нужно признание».
 «Но… а что, если бы я это сделал?»
 «Это пойдёт вам на пользу. Это совет, а не предложение».
 Сержант мотопатруля сосредоточился на вождении. Каждый нерв. Каждая мышца. Он старался не слушать, но это было невозможно. Позади него человек превратился в пыль. Пыль без достоинства. Пыль… готовая развеяться.
 Уордман сказал: «Я не знаю, где находится оружие».
 «Это неважно».
 «Если… если бы я убил его, я бы применил оружие».
 « А если бы ты его убил?»
 Наступила тишина, затем Уордман сказал: «То, что я вам уже говорил».
 «И что с того?»
 "Доказательство?"
 «Мы будем действовать осторожно», — пообещал Хойл, а затем добавил: «Если вы нам позволите».
 «Если… э-э… если я сделаю заявление?» — предложил Уордман.
 «Это уже на ваше усмотрение».
 «Заявляешь, что я его убил?»
 Хойл пошевелил плечами.
 Уордман пробормотал: «Честно говоря, он мне не очень нравился».
 «Я не знаю», — категорично ответил Хойл.
 «Просто если бы у меня было другое место… куда бы пойти, я имею в виду».
 Хойл ждал.
 Уордман сказал: «Дайте мне подумать».
 «Подумайте об этом?» — Хойл притворился удивленным.
 «Что ж, знаете, что я буду делать дальше?»
 «Уже всё решено», — тихим и мрачным голосом произнес Хойл. — «Вы предстанете перед Королевским судом по обвинению в убийстве Клайва Ричардсона… а оттуда отправитесь в тюремную камеру».
 Фленсинг волновался. Фленсингу было о чем беспокоиться. Эта затея была рискованной; безусловно, самым рискованным за всю его полицейскую карьеру. Если бы все получилось, возможно, был бы розовый сад. Но если бы не получилось!
 И карты уже не были так уж и легкодоступны. Утаивание улик не приветствовалось, и эти карты уже были розданы. Должно быть, к этому времени так и было. Уордман не был простаком. Не был каким-то ковбоем в зеленой форме. Уордман знал полицейскую тактику, но не знал тактики Флеминга .
 Следовательно, это азартная игра.
 Он закурил сигарету и стал бродить по своему кабинету, и его мысли, полные беспокойства, стали мрачными. Мрачными, горькими и, возможно, с изрядной долей жалости к себе.
 Хелен постепенно проникала в его мысли. По правде говоря, Хелен никогда не покидала его. Хелен… жена, которая не могла быть женой… по сути, и, насколько он понимал, голова без тела. Он был мерзавцем, раз так смотрел на вещи, но как иначе? Он также был полноправным членом мужской части человеческого рода. У него были чувства. У него были желания. Он не был святым, и безбрачие не входило в его брачные обеты. Так что, он мерзавец?
 Черт возьми, зачем он вообще об этом думал? У него были дела поважнее.
 Что-то более важное?
 Имело ли это значение? Имело ли вообще значение, играл ли Уордман так, как они с Хойлом договорились? Имело ли это вообще значение? Черт возьми, всю свою жизнь он (Фленсинг) прозябал в какой-нибудь проклятой выгребной яме. Если это был не Ричардсон, то какой-нибудь другой мерзкий ублюдок, которому не место на свете. Какой-то вороватый пёс. Какой-то отвратительный экземпляр человечества. Поэтому, кашлял ли Уордман по пути на север или нет, не имело такого уж большого значения. Кашлял он или нет. Работало или не работало. Кого это вообще волновало? Сегодня, завтра, в этом году, в следующем году какой-нибудь настоящий преступник нажмет кнопку, и после этого уже не о чем будет беспокоиться.
 Полиция? Убийство? Железные легкие? Целибат?
 Вся эта перестрелка сводилась к тому, чтобы поддерживать накал страстей до тех пор, пока какой-нибудь ненасытный ублюдок не переборщит с газом.
 Кошачьи глаза уловили лучи фар и устремились к ним. Крошечные шарики мимолетного свечения направляли сержанта патрульной машины по извилистым дорогам. А усталость была настолько сильной, что лучи били ему в глаза, словно нескончаемый поток миниатюрных взрывов.
 Он был хорошим водителем — водителем, прошедшим подготовку в полиции, — и он знал, что ему нужно остановиться. Немного размяться. Прогуляться от машины, а затем вернуться к ней. Подышать чистым ночным воздухом. Забыть о вождении, хотя бы на несколько минут.
 Невозможно!
 Штаб-квартира была слишком близко. В проклятой машине пахло подмышками борца, затхлым сигаретным дымом и прочим. Шум от дороги напоминал крошечную электрическую дрель, пробивающая дыры в его черепе. Мышцы лица болели от челюсти, которую он, казалось, не мог разжать.
 Черт возьми, он должен остановиться, но это невозможно.
 Уордман сказал: «Заявление».
 «А как насчет заявления?» — вопрос Хойла был бесстрастным и лишенным эмоций.
 «Вам нравятся заявления. Вам, людям… вам нравятся заявления».
 «Не тогда, когда они не нужны».
 «Я…» — Уордман глубоко вздохнул. — «Я об этом подумал».
 «Ты собирался».
 «Доказательства. Ну, знаете, косвенные улики».
 «Это гораздо больше, чем просто „косвенные доказательства“».
 «Хорошо, доказательства». Уордман повернул голову. «Этот файл».
 «Довольно. Нам не нужно никаких заявлений».
 «Я имею в виду, изложить свою версию событий». В тоне Уордмана прозвучала нотка отчаяния.
 « Ваша сторона?»
 «Всё против меня. Всё!»
 «А что, чёрт возьми, ещё? Ты убил человека».
 «Я…» — Уордман остановился, сглотнул, а затем сказал: «Но это моя версия событий. Возможные причины. Мне это, конечно, позволено?»
 «Отговорки?»
 «Причины, если хотите. Боже мой, мне позволено изложить свою версию событий».
 «Объяснения?»
 «Они там». Уордман покачал головой, а затем прошептал: «Мне разрешено кое-что сказать ».
 «Вы пытались сбежать из-под стражи?»
 «Мне было страшно. Я могу это объяснить».
 «Ты уже раз шесть менял свою версию событий?»
 «И это тоже. Причины».
 «Ты виновен до мозга костей, Уордман. Какие оправдания?»
 «Причины».
 «Ради Бога!» — Белами больше не мог молчать. Он полуповернулся на переднем пассажирском сиденье и прорычал: «Если эта вошь хочет что-то сказать, почему бы и нет?»
 «Вы хотите сделать заявление, Уордман?» — спросил Хойл.
 «Я… я так думаю».
 «Только „думать“?»
 «Да… я хотел бы сделать заявление».
 «В этом нет необходимости».
 "Пожалуйста!"
 «Какая от этого польза? Как вы думаете, какая от этого польза?»
 "Инспектор…"
 «Заткнитесь, сержант». Затем, обращаясь к Уордману: «Ну же. Какого пользы вы от этого ожидаете?»
 Уордман смочил губы, сделал паузу, хватило которой собраться с мыслями и подобрать слова, а затем заговорил тихим, напряженным, но полным отчаяния голосом.
 «Вы, инспектор Хойл. Я… я думаю, вы хороший человек, очень честный человек. Работа плохая. Полицейская деятельность… это плохо. Но вы должны выполнять её как можно гуманнее…»
 «Давай уже, Уордман».
 «Что вы говорите? Я вам верю. Не думаю, что вы солжете. Доказательства есть в этом деле… и доказательства говорят, что я убил Клайва Ричардсона. Убил его. Нет никакой надежды… вот к чему я клоню. Чем больше я кричу: «Я этого не делал», тем хуже для себя становлюсь. Я… я готов в это поверить. Ваш совет. Я готов его принять.»
 «Перекрестный допрос. Как вы говорите, — за ложь, которую я уже сказал, за попытку побега — меня бы просто разнесли в пух и прах. Мне это не нужно. Только не это. Признаю вину, понимаете? Не трачу время суда. Не расстраиваю судью. Делаю все возможное, чтобы угодить всем. Это может — просто может — сократить срок на несколько лет. Не знаю, но стоит попробовать».
 Он помолчал немного, а затем продолжил: «Но я бы хотел, чтобы моя версия событий — знаете, моя версия — была услышана в суде. Не от адвоката, понимаете? От меня самого. Без всяких замысловатых „обвинительных заявлений“. Я не думаю, что это поможет. Я верю вам, это не поможет. Он ничего не сможет сказать. Но мои слова. То, как я это рассказываю. Что… что Ричардсон был гнилым. Что единственное, что нас объединяло…»
 Снова пауза и увлажнение губ.
 Он продолжил: «Я не болтун. Вот и все. В суде, со всеми этими париками и мантиями — с судьей наверху — я бы замолчал. Я бы не смог. Но если бы я сделал заявление. Знаете, заявление ... Это все, что вам нужно. Признание вины, отсутствие доказательств, а затем зачитайте мое заявление. То, что я должен сказать. То, что я не мог выразить словами. Зачитайте это за меня вы. Один из ваших людей. Я... я имею на это право, не так ли?»
 «Вы имеете на это право», — согласился Хойл.
 «Тогда вот чего я хочу. Когда мы доберемся до Бордфилда, просто запишите это для меня… кто-нибудь из вас. Запишите все, что я скажу. Как я это скажу. Я признаю себя виновным. В суде низшей инстанции, в Королевском суде… везде. Без условий. Просто признаю себя виновным, а затем зачитаю свое заявление. То, что я хотел бы сказать, но знаю, что не смогу. А потом, если… послушайте, я не ставлю условий, но если вы позволите, пожалуйста, смягчите все, что я сказал с тех пор, как вы меня задержали. Когда я пытался сбежать, и тому подобное. Я хочу…»
 Он замолчал. Он был словно сломленный человек, прижатый к стене. Это чувствовалось в его голосе. В опущенных плечах. В той атмосфере поражения и горя, которая, казалось, наполняла мчащуюся «Кортину».
 «Что?» — мягко спросил Хойл.
 «Я… я не хочу провести остаток жизни в тюрьме», — прошептал он. «Вот и всё. Позволь мне сделать что-нибудь — сказать что-нибудь — чтобы убедить судью. Никогда больше, понимаешь? Ты… ты меня заполучил».
 «Прибит к полу шестидюймовыми гвоздями», — согласился Хойл.
 Он кивнул, затем выдохнул: «Просто дайте мне шанс вымолить немного свободы… когда-нибудь».
 ВОСЕМЬ
 Патрульные ночной смены еще не пришли на ужин. Еще час — примерно — и они начнут заходить, распаковывать свои бутерброды и направляться к автомату с горячими напитками. Чай, кофе, какао, суп. Может быть, даже газировка после дневной жары. Какой-нибудь придурок включит радио, и безумные разговоры диджея будут чередоваться с шумом, замаскированным под музыку. В столовой никогда не бывает много людей одновременно; они приходят небольшими группами, а затем их заменяют по мере возвращения на улицы в течение более чем двух часов. Но на данный момент, за исключением сержанта мотопатруля и дежурного ночного отдела уголовного розыска, детектива Шоу, комната была пуста. Пустая и грязная. Уборщики придут чуть позже шести, пепельницы будут опустошены, столешницы протерты и отполированы, пол подметен, и все будет приведено в порядок и расставлено по местам, но пока…
 Сержант мотопатруля отпил чаю из пластикового стаканчика, затянулся сигаретой и решил, что содержимое фляги отражает его собственное настроение. Очень усталый, немного дезориентированный и, самое главное, испачканный.
 Он намеревался припарковать «Кортину», забрать свою машину, а затем поехать домой, чтобы принять ванну и лечь спать.
 Хойл сказал: «Оставайтесь здесь, сержант. Вас могут вызвать».
 «Но, сэр, я…»
 «Просто подожди. Я тебе сообщу. Будь в столовой, тогда я буду знать, как с тобой связаться».
 «Вы выглядите совершенно измотанным, сержант», — заметил Шоу с улыбкой.
 «Разгромлен?» — медленно повторил сержант мотопатруля. Он кивнул, а затем задумчиво произнес: «Знаешь, сынок, это как раз подходящее слово. Разгромлен. Контужен. В шоке».
 «Ужасно долгое путешествие. Туда и обратно в те времена».
 «Дело не только в самом путешествии».
 «Нет?» — Шоу выглядел озадаченным.
 «Долгий путь… это правда». Сержант мотопатруля отпил чаю. «Но есть и другие вещи. Гораздо худшие вещи».
 «Авария? Я вас слышу…»
 «Нет. Не авария… хотя это тоже не помогло».
 «В таком случае…»
 «Я бы ни за что не взял вас на работу за сто фунтов в час», — тяжело вздохнул сержант мотопатруля.
 Губы Шоу медленно расплылись в улыбке. Отдел уголовного розыска (он знал) был очень требовательным подразделением правоохранительных органов. Приятно, когда тебя ценят. Улыбка сменилась хмурым выражением лица, когда сержант мотопатруля продолжил свою небольшую речь.
 «Работать на таких ублюдков, как Белами и Хойл, и выполнять их приказы. Только не если мне понадобится тачка, чтобы донести зарплату домой».
 «Эй! Подождите минутку…»
 «О Белами я знал. Слышал о нем. Ладно, он хуже, чем говорят слухи, но не намного. А вот Хойл — это совсем другое дело. Брат!»
 «Что случилось с Хойлом?» — взгляд Шоу стал жестким.
 «Сегодняшний день стал переломным в моей жизни, сынок». Сержант мотопатруля затянулся сигаретой и уставился на стену столовой за плечом Шоу. Казалось, он разговаривал сам с собой. Тихо. Торжественно. Словно напоминая себе о вещах, которые раньше считал слишком нелепыми, чтобы даже думать о них. «Я слышал эту избитую фразу о том, что для того, чтобы прижать другого ублюдка, нужен мерзавец. Много-много раз я это слышал. Но никогда не верил в это до сегодняшнего дня. Теперь я никогда не буду в это верить».
 «Послушайте, если вы предлагаете…»
 «Сынок, тебя там не было». Сержант мотопатруля встретил гневный взгляд Шоу, глядя ему прямо в глаза. «Тебя там не было. Ты этого не слышал . Уордман. Мне плевать, кто такой Уордман, что он сделал, ни один человек не заслуживает того ада, через который ему пришлось пройти».
 «Вы имеете в виду, что вас допрашивали?»
 «Допросили? Да, пожалуй, допросил Белами. Этого было достаточно. Но Хойл не стал его допрашивать. Хойл просто говорил… и говорил… и говорил. Он не хотел ответов. Да и вообще, ваш главный инспектор не хотел ответов. Он даже не оставил места для ответов. Он злорадствовал, сынок. Злорадствовал! Этот бедняга-укрывник был систематически подвергнут пыткам . Ничего меньше. Психическим и психологическим пыткам… и Хойл не мог остановиться. Вот насколько этот ублюдок наслаждался. Вот это садизм. Он чертовски наслаждался этим».
 «Вы говорите о главном инспекторе полиции Хойле», — холодно предупредил Шоу.
 «Вот о ком я и говорю», — согласился сержант мотопатруля.
 «Я не собираюсь сидеть здесь и слушать такого достойного человека…»
 « Что? »
 «Черт возьми, он стоит десяти…»
 «Не задирай нос, сынок». Сержант патрульной машины уже был сыт по горло. Непривычная резкость прозвучала в его тоне, когда он выпалил: «Этот „прекрасный человек“, которого ты так рьяно защищаешь. Я был с ним весь день. Я видел его в действии вблизи, и мне не понравилось то, что я увидел. Я высказал свое мнение. Мое мнение. Но не задирай нос, парень, только потому, что я высказал это мнение. Иди скажи ему, если хочешь. Иди к черту, мне все равно. Чего ты точно не должен делать, так это думать, что я буду сидеть здесь и терпеть плевание от такого ничтожества, как ты. Ты можешь думать, что, будучи сотрудником уголовного розыска, ты — сливки с верхушки молока, но я выше тебя по званию… на одну ступеньку. Это значит, что я могу тебя отшлепать — отшлепаю тебя — если твой рот выйдет из-под контроля. И это, мой маленький подающий надежды сотрудник уголовного розыска, почти сделает мой день».
 Хойл сказал: «Хорошо. В комнату для допросов номер один, Кларк». Затем Белами добавил: «Теперь он весь ваш, сержант. Он хочет сделать заявление. Убедитесь, что оно будет убедительным».
 Белами, усмехнувшись, роскошно потянулся, вылез из машины и ответил: «Сэр, это будет нечто особенное. Водонепроницаемое, огнеупорное, всё как положено».
 «Это всё, о чём я прошу. Приведите Кларка в качестве свидетеля».
 «Он не такой», — возразил Шоу.
 Кульминационный момент миновал. Шоу, несмотря на свой юный возраст, был достаточно рассудительным парнем. Он знал — и видел своими глазами — что у сержанта патрульной службы выдался ужасный день. Да и сам сержант патрульной службы не был из тех, кто помешан на выпивке. Всё это было сплошной чепухой… которую следовало принять и отмахнуться от неё как от чего-то незначительного.
 Что касается сержанта мотопатруля, то вспышка гнева утихла, вырвалась наружу и погасла, как плохо сделанный фейерверк. Усталая, искалеченная ухмылка была тому полным доказательством. Таким образом, они оба вернулись к состоянию, близкому к «нормальному», насколько позволяли время суток и душевная усталость.
 Сержант мотопатруля сказал: «Я видел, как он мчится на полной скорости, сынок. А ты, может, и нет».
 «Я несколько раз с ним работал».
 Сержант мотопатруля хмыкнул.
 «Он всегда казался порядочным человеком. Справедливым».
 «Я всегда так думал». Сержант мотопатруля пошевелил плечом. «Он не такой».
 «Я могу понять Белами…»
 «Белами — свинья. Одна из причин, почему нас всех называют свиньями».
 «Вот что я имею в виду. А Хойл?»
 «Сегодня…» — сержант мотопатруля подавил зевок. — «Хойл мог бы доехать до финишной черты еще до того, как Белами переключился на вторую передачу».
 Хойл плюхнулся в кресло в кабинете Фленсинга и вздохнул: «Возможно».
 «Только „возможно“?» — нахмурился Фленсинг.
 «Боже мой, как же я много работал», — выдохнул Хойл.
 «Крепкий напиток?» — Фленсинг направился к шкафу с алкоголем.
 «Это было бы очень мило».
 «Тогда мы позвоним вашей жене. Она с Хелен».
 «Не то что Хойл».
 В голосе Шоу звучала речь ребенка, внезапно осознавшего ужасную правду: все эти годы Санта-Клаус был всего лишь мошенником.
 «Никто не достигает этого звания без шероховатостей», — успокаивал сержант мотопатруля. «Такое случается. Я видел это слишком часто».
 «Но Хойл… », — взмолился Шоу.
 «Ладно, он твой кумир». Сержант мотопатруля устало махнул рукой. «Живи своей мечтой, сынок. Будь счастлив».
 Белами закрыл дверь комнаты для допросов номер один, затем махнул рукой в сторону стула.
 Он сказал: «Так, ты, ужасное существо, садись. Придвинь стул к столу и устраивайся поудобнее. Мы здесь надолго».
 Он обратился к Кларку.
 «Снимите наручники, констебль, затем найдите стул… а после этого — ничего . Вы здесь, чтобы слушать, и это единственная причина вашего присутствия здесь».
 Белами поставил к столу третий стул, открыл ящик и достал пачку бланков заявлений. Пока Кларк снимал наручники, а двое других сидящих занимали свои места, Белами продолжал говорить.
 «Заявление. Вы хотите сделать заявление? Отлично. Скажите, я запишу. Не кокетничайте, сынок. Не стесняйтесь. Вы никого не шокируете. Все эти кровавые, грязные подробности, верно? Но сначала мне нужно кое-что записать. Имя, адрес, род занятий… всякая чепуха. Потом обычная ерунда о том, что никто не оторвет вам руку и не ударит вас ею по голове, чтобы заставить говорить. Конечно, вежливо. Но в конечном итоге все сводится к этому. Потом вы подписываете, потом говорите. Вы рассказываете все. Понимаете? Потому что если вы не расскажете все, это ни черта не стоит, и все остальные ухищрения придется выставлять в суде. Так что… все . Все, что меньше, меня не интересует…»
 Хелен повернула голову, когда Альва открыл дверь и вошел в палату.
 «Они вернулись», — улыбнулась Альва.
 "И?"
 «Теперь всё зависит от Белами». Альва закрыла дверь и направилась к кровати и аппаратуре посреди комнаты.
 «О, Боже!» — пробормотала Хелен.
 «Мы знали, что так и будет, моя дорогая», — успокаивала Альва. «Всё остальное было бы чудом».
 Хелен выпрямила голову и безутешно уставилась в потолок.
 «Мы так и знали, моя дорогая», — повторила Альва. «Белами тоже в этом замешан».
 «Какой мерзкий человек», — прошептала Хелен.
 «Давайте скрестим пальцы и будем надеяться, что всё будет достаточно плохо».
 «Начнём с того, что возьмём быка за рога». Шариковая ручка Белами торчала над бланками заявлений. «Как насчёт: „Я сексуальный извращенец и часто бываю в доме Клайва Ричардсона, чтобы практиковать свои извращения“? Отличное сочное начало для заявления».
 «Это не совсем правда», — пробормотал Уордман.
 «Нет?» — нахмурился Белами, затем выражение его лица прояснилось, и он сказал: «Нет, конечно, нет. Неправильное время глагола. „Я часто звонил по…“ Сейчас звонить бессмысленно».
 «Мне… э-э… не нравится слово „часто“».
 «Давай не будем вдаваться в мелочи, сынок. Ты же поехал, когда смог, верно?»
 «Полагаю, да».
 «Что из этого происходило как можно чаще?»
 «Да».
 «Хорошо», — начал писать Белами. — «Я сексуальный извращенец и, как можно чаще, навещал дом Клайва Ричардсона». Давайте для начала это определим».
 «Если Белами переборщит…», — размышлял Хойл.
 «Белами останется Белами», — протянул Фленсинг. «Он будет делать то, что считает нужным… по-своему».
 «Его стиль», — согласился Хойл. Он попробовал виски. «Интересно, какое удовольствие он от этого получает?»
 «Ему это доставляет удовольствие?» — возразил Фленсинг.
 «Похоже, это его не расстраивает».
 «Это его работа, как он её понимает. Он не считает, что поступает неправильно».
 «Он, должно быть, дурак», — прямо заявил Хойл.
 «Нет, не дурак», — улыбнулся Фленсинг. «Конечно, не слишком мудрый. Но не дурак. Он мыслит крайностями. Он не понимает — и даже не признает — серые зоны».
 «По моим меркам, он дурак, — настаивал Хойл. — Более того, он опасный дурак».
 «Хорошо, ты в Бордфилде, — сказал Белами. — Скажем так. „Я был в Бордфилде. Мне захотелось немного сексуального удовлетворения, поэтому я решил навестить Ричардсона в Лессфорде“. Вот и всё?»
 Уордман тупо кивнул.
 Белами написал эти слова в анкете.
 «Должна быть причина», — пробормотал Шоу.
 Сержант мотопатруля хмыкнул, отошел от стола, наполнил свой стакан свежим чаем и вернулся.
 «Это не в стиле Хойла, — настаивал Шоу. — Он так не работает».
 «Я не знаю». Сержант мотопатруля производил впечатление человека, слишком уставшего, чтобы обращать на это внимание.
 «То есть, должна быть причина ».
 «Слушай, сынок, я вымотался». Сержант мотопатруля отпил глоток свежего напитка и пошарил в кармане в поисках сигарет. «Зачем, черт возьми, я здесь, я не понимаю. Хойл велел мне подождать. Я жду. Почему? Это его тщательно охраняемая тайна. Я точно знаю только одно: какой-то ублюдок заплатит сверхурочные. Хойл мне не ручная охрана, поэтому я подчиняюсь приказам, потому что у него есть звание, но я делаю это не из добрых побуждений».
 Белами пристально смотрел на Уордмана через весь стол. Он задумался, прежде чем продолжить свое высказывание.
 Он сказал: «Теперь перейдём к самому интересному. Вы говорите, у вас есть ключ от дома Ричардсона?»
 Уордман кивнул.
 «Итак, вы вошли, Ричардсон был там. Он был голым, вы разделись, а потом приступили к делу. Это примерно всё объясняет?»
 Уордман снова повернул голову и вздохнул. Казалось, он во сне; совершенно ничего не осознавал и совершенно не интересовался происходящим вокруг. Кларк смотрел на него и чувствовал, как будто вот-вот расплачется. Этот человек был пуст; лишен всяких чувств; вакуум в плане каких-либо эмоций. Полиция — даже жесткая полиция — не требовала этого. Никто, даже подозреваемый в убийстве, этого не заслуживал .
 Белами говорил: «Простым языком, сынок. Вот что нам нужно. Скажем так: „У меня есть ключ от дома Ричардсона. Я использую его, когда хочу предаться гомосексуальным практикам с ним. Я использовал его в эту ночь и для этой цели“».
 Взгляд Уордмана оставался безжизненным. Он ничего не сказал, и Белами, восприняв молчание как согласие, продолжил записывать заявление.
 Затем: «Настоящие развлечения. Как насчет того, чтобы сказать: „Ричардсон был голым, когда я приехал. Я разделся и тоже был голым. Мы позволили себе все, что хотели, как обычно в таких случаях“. Это должно подойти, не так ли?»
 Хойл взглянул на часы и пробормотал: «Боже, они не торопятся».
 «Терпение, Дэвид».
 Звание Фленсинга было очевидным. Причина, по которой он носил это звание. Со временем Хойл всё поймёт. Терпение, но ещё важнее — тихое принятие того, что всё, что можно было сделать, было сделано. После этого — спокойствие.
 Фленсинг поднял пустой стакан Хойла, вернулся к шкафу с алкоголем, налил виски в пустой стакан, а также во второй стакан. Он протянул Хойлу его стакан, а затем устроился в вращающемся кресле за столом.
 «Это происходит в комнате для допросов номер один», — тихо сказал он. « Что происходит, мы не знаем. Мы можем только гадать… и надеяться, что окажемся правы. В данный момент мы ни на что не можем повлиять».
 «Нам необходимо это заявление». Хойл смочил губы.
 «Конечно». Губы Фленсинга медленно, на мгновение расплылись в улыбке. «Белами очень занят тем, что добывает это для нас. Стоит это запомнить».
 «Белами!» — выдохнул Хойл.
 "Довольно."
 «А что, если он этого не сделает?»
 «В таком случае, — мягко сказал Фленсинг, — мы потерпим неудачу. Сегодняшний день будет потрачен впустую. Нам — и мне в частности — предстоит ответить на очень неудобные вопросы, а у нас в деле нераскрытое убийство. Неприятная перспектива, согласен, но что еще?»
 «Конец твоей карьеры. Конец моей. По меньшей мере, конец репутации каждого из нас».
 «Возможно», — спокойно согласился Фленсинг. «В самом деле, вероятно . За это нам и платят, Дэвид. Если использовать такое выражение… именно поэтому мы и пришли сюда».
 «Ради таких подонков, как Ричардсон». В голосе Хойла слышалась горечь.
 «Нет», — Фленсинг медленно покачал головой. — «Ради нашего душевного спокойствия мы, по крайней мере, можем сказать, что попытались. Мы сделали все возможное, чтобы посадить убийцу на скамью подсудимых в Королевском суде. Неважно, кого он убил. То, что он совершил убийство, — этого достаточно».
 «Общественность воспримет это иначе. Когда газеты…»
 «В любом случае, это станет новостью», — протянул Фленсинг. «Они сообщат об этом, приукрасят, вероятно, неправильно процитируют нас обоих и, если мы не будем очень осторожны, перепутают наши звания и имена. Ты слишком опытный, чтобы об этом беспокоиться, Дэвид». Фленсинг сделал паузу, отпил виски и продолжил: «Публика? Мы ничего не должны публике, Дэвид. Никаких объяснений. Никаких извинений. Ничего. О, они думают, что должны». Он лениво махнул рукой. «Но это только потому, что некоторые меньшинства слишком много шумят. Они отвлекают внимание. Они концентрируют интерес на преступнике, а не на преступлении… а не на жертве . Конечно, мы «не правы». Мы представляем Закон, Закон представляет собой ограничения, а никто не любит быть ограниченным. Поэтому мы «не правы». Человек напивается — слишком пьян, чтобы позаботиться о себе — и мы его арестовываем. Не ждите, что он нас поблагодарит. Человек водит машину как маньяк — подвергает опасности других участников дорожного движения — поэтому мы принимаем меры, чтобы лишить его права водить машину на несколько лет. Он нас не поздравит. Мелочи… и большие. Кто-то совершает убийство. Так кто может жалеть труп? Вот к чему все сводится. Сочувствие должно куда-то деться. Грабитель, а не тот, кого грабят… потому что тот, кого грабят, не должен был идти один по темному переулку. Насильник, а не изнасилованная женщина… она сама напросилась, она не должна была идти одна в каком-то уединенном месте.» Не волнуйся , Дэвид. Прими это. Мир вывернут наизнанку, перевернут вверх дном. Мы с тобой — такие, как мы — сумасшедшие, поэтому мы единственные здравомыслящие люди вокруг.
 «Ты циник». Улыбка была кривой и немного грустной.
 «Конечно. Каждый добросовестный полицейский — циник… иначе он бы через месяц оказался в мягкой камере».
 «Вы поссорились?» — спросил Белами. «Из-за чего-то?»
 Уордман, похоже, не услышал.
 «Ответь мне, сынок», — прорычал Белами.
 «Я… я полагаю, что да», — выдохнул Уордман.
 «Вот и всё. „Мы поссорились. Подрались. Мы оба были голые. Поэтому на моей одежде не было крови“. Вот и всё?»
 Не дожидаясь ответа, Белами написал эти слова на бланке заявления.
 Он поднял голову и сказал: «Из-за чего был спор? Лучше запишем это». Затем, помолчав, когда Уордман ничего не ответил, он продолжил: «Что-то связанное с тем, чем вы занимались? Это должно быть ответом, не так ли? Из-за чего еще вы, мерзавцы, ссоритесь?»
 Уордман повернул голову. Медленно. Почти мучительно. Его хмурое выражение лица, выражающее полное непонимание, усилилось, и он слегка кивнул. Возможно, это был кивок. Возможно, что угодно.
 «Хорошо», — удовлетворился Белами. — «Допустим, во время наших сексуальных отношений у нас произошла ссора. Я потерял самообладание». Как вам такое начало?»
 Не дожидаясь ответа, Белами снова начал писать.
 Кларк сделал вид, что собирается что-то сказать, но затем передумал и замолчал.
 «Чего я никогда не смогу понять…»
 Хойл постепенно понял, что Фленсинг говорил просто ради разговора. Чтобы занять свой ум — и умы обоих — вместо того, чтобы позволить тишине дать возможность поразмышлять о том, что может происходить в комнате для допросов номер один.
 «Чего я никак не могу понять, — сказал Фленсинг, — так это откуда у этих писателей берется представление о том, что Скотланд-Ярд — это самая большая тюрьма в Соединенном Королевстве. Ты там когда-нибудь был, Дэвид?»
 «Нет». Хойл заставил себя сосредоточиться.
 «Немного похоже на Ватикан… или Кремль. Сплошные идеи, но никакой активности. Очень утонченная атмосфера. Картографические комнаты, телевизионные комнаты, информационные комнаты, всевозможные гаджеты — и, конечно же, десятки роскошных офисов от пола до потолка — но ни одного работающего человека в поле зрения».
 «Новое место?»
 «Да, конечно. В старом здании на берегу Темзы стены начали крошиться из-за давления бумаги изнутри. Здесь же стены прочнее. Больше места. Мешки, больше места для бумаги. И золотая тесьма. Много-много золотой тесьмы. Комиссар, конечно. Затем заместители комиссара. Помощники заместителей комиссара. Помощники комиссара. Заместители помощников комиссара. Варианты просто поражают воображение. Даже самые старшие констебли находятся далеко внизу иерархии. На самом деле, все это место — это…»
 «Ральф, пожалуйста!» — улыбнулся Хойл, перебивая его. — «Скотланд-Ярд не посмеет сделать то, что сделали мы».
 «Нет. Конечно, нет». Фленсинг ответил обеспокоенной улыбкой. «Для этого нужна северная хитрость».
 «Что-то вроде того».
 «Или северная глупость».
 «Допустим, нам не нравится, когда убийцы разгуливают по нашим окрестностям».
 «Молиться?» — усмехнулся Фленсинг. — «Это всё, что у нас осталось. Божественное вмешательство».
 «И, конечно же, Белами».
 «Может, скажем так: „Я сошёл с ума“?» — спросил Белами. «Это хорошее слово. Оно означает „потерял рассудок“, и…»
 «Я знаю значение слова „берсерк“», — вздохнул Уордман.
 «Хорошо. Тогда воспользуемся. Вы оба совершенно голые, верно? Шутки и пощечины пошли наперекосяк. Причина не указана. Да и не нужно. В любом случае, гетры уже наполовину перевернулись с ног на голову».
 «Неужели это так?»
 «А?»
 «Это не имеет значения». Тон Уордмана был бесстрастным и безэмоциональным.
 «Я пытаюсь тебе помочь, сынок», — Белами сердито посмотрел на него.
 Уордман пошевелил плечом, всего одним плечом, и то совсем немного.
 «Я делаю все, что в моих силах, ради тебя», — настаивал Белами.
 Уордман хранил молчание.
 Белами продолжил: «Хорошо, давайте скажем так. „Мы поссорились, потому что Ричардсон не хотел делать то, что я от него хотел. Я потерял самообладание и пришел в ярость. Я начал бить его по голове“. Этого достаточно?»
 «Если вы так говорите». Голос был таким же пустым и бесстрастным, как всегда.
 «Это твоё заявление, сынок».
 Губы Уордмана слегка шевельнулись, и он пробормотал: «Вы это напишете, сержант. Я подпишу».
 «Достаточно хорошо», — кивнул Белами. «Тогда мы так и напишем».
 Сержант мотопатруля нахмурился и сказал: «Мне здесь не место. У меня был долгий и тяжелый день. Я хочу спать».
 «А кто этого не делает?» — Шоу потянулся, затем прикрыл рот рукой, чтобы не зевнуть. — «Эта ночная смена в резерве — пустая трата времени».
 «Я вожу машины. Я разбираюсь в машинах». Казалось, каждый из мужчин вел отдельный разговор, не слушая другого, а высказывая свои мысли вслух. «Дайте мне четыре колеса и хороший двигатель под капотом. Это все, о чем я прошу…»
 «…Вы сидите здесь или в комнате отдела уголовных расследований, ожидая чего? Если дело крупное, вызывают цирк. Если мелкое, о нем сообщают только завтра утром…»
 «…Хорошо обслуживаемый двигатель. Следите за уровнем масла и давлением в шинах. Это вас не подведет…»
 «…Подумайте сами. Что может произойти в это время ночи? О чём могут сообщить? Об угнанных машинах? Они сразу же отправляются вам, людям. / Не могу их найти…»
 «…Ночная езда. Мне, честно говоря, очень нравится ночная езда. Конечно, после хорошего дневного сна. Тихо. Держитесь подальше от главных дорог. Дикие животные, запечатленные в свете фар. Я видел лис. Я видел барсуков. Я видел почти всё…»
 «…Возьмем, к примеру, изнасилование. Какая-то женщина врывается сюда и говорит, что ее только что изнасиловали. Какой от этого толк? Она не собирается рассказывать мне ничего стоящего. Я даже не женат. У меня даже нет девушки. Я не знаю, какие вопросы задать. Как их задать…»
 По сути, они разговаривали сами с собой. Тот факт, что они сидели за одним столом, якобы составляя друг другу компанию, ничего не значил. Никто из них не слушал другого.
 Причина была, но причина была странной. Причина, которую ни один из них не смог бы объяснить.
 Региональный штаб Лессфорда представлял собой огромное здание. В нем было много комнат, много коридоров, и оно было построено так же прочно, как и любое другое здание в городе. И все же казалось, что оно вибрирует. Беззвучно и неподвижно, но все же вибрирует. Как будто где-то внутри его огромных недр нарастало невероятное напряжение, готовое вот-вот взорваться. «Ощущение»… ощущение, которое проникало в каждый уголок каждой комнаты. Казалось, оно пропитывало все здание. Что-то — что-то ужасное — должно было произойти.
 Зазвонил телефонный звонок в столовой.
 Шоу отодвинул стул и, пройдя по паркетному полу, направился к нему.
 Вернувшись, он сказал: «В офис Фленсинга. Они хотят, чтобы мы оба были там».
 Сержант мотопатруля кивнул и встал из-за стола. По всей видимости, он ожидал повестки.
 Фленсинг положил трубку обратно и взглянул на Хойла.
 «Вы… э-э… понимаете?» — мягко протянул он. — «Это ощущение, что сейчас или никогда».
 Хойл кивнул, ничего не говоря. Он понимал. Он был действующим полицейским, а значит, понимал. Этому никто не мог научить. Этому никогда не найдётся объяснения ни в одном учебнике. Время... Либо правильное, либо неправильное, но решение нужно было принять… правильное или неправильное.
 Словно по команде, они допили остатки виски из своих стаканов, а Фленсинг встал из-за стола и поставил стаканы обратно в шкаф с алкоголем. Он тихо и медленно закрыл дверцу шкафа, а затем вернулся на свое место за столом.
 Они ждали молча. Их нервы были настолько напряжены, что они чуть не подпрыгнули, когда раздался стук в дверь.
 Фленсинг откашлялся и крикнул: «Входите».
 Дверь открылась, и Кларк вошел в кабинет. Он оставил дверь слегка приоткрытой, затем, выпрямив ноги, подошел на расстояние около тридцати сантиметров к краю стола Фленсинга. Он проигнорировал Хойла — казалось, не замечал его присутствия — затем вытянулся по стойке смирно и, несмотря на то, что и он, и Фленсинг были в гражданской одежде, отдал честь. Он остался стоять по стойке смирно, устремив взгляд на точку над головой Фленсинга.
 «Ну?» — тихо спросил Фленсинг.
 «Я не могу быть частью этого заявления, сэр».
 Голос был тихим, но сдержанным. Никакой страсти. Никакого возмущения. Просто прямолинейное изложение фактов.
 «Заявление Уордмана?» — спросил Фленсинг.
 «Это не заявление Уордмана, сэр». Кларк не опустил глаз.
 «Немного подробнее остановитесь на этом замечании, констебль».
 «Уордман не сделал никакого заявления, сэр. Он почти ничего не сказал. Это заявление Белами . То, что Белами хочет, чтобы он сказал, его собственными словами».
 « Сержант Белами», — мягко напомнил ему Фленсинг.
 «Сержант Белами, сэр», — вежливо повторил Кларк.
 «Вы понимаете серьезность этого обвинения, констебль?»
 «Да, сэр».
 «Неужели сержант — детектив-сержант с немалым опытом — „подготавливает“ подозреваемого?»
 «Он имеет право на справедливый суд, сэр».
 «Уордман?»
 «Да, сэр. И он этого не понимает. Его заставляют подписать признание, которого он не давал».
 " Сделал? "
 «Он подпишет, сэр. Нет ничего более надежного».
 «Физическое насилие?»
 «Нет, сэр».
 «Угрозы физического насилия?»
 «Нет, сэр».
 «Обещания? Сделки?»
 «Нет, сэр. Ничего подобного, сэр».
 «Констебль», — Фленсинг откинулся на спинку стула. Его голос по-прежнему звучал мягко и протяжно, но с той стальной ноткой, которая была присуща его званию. — «Речь идёт о двух мужчинах. Один из них — сержант-детектив. Другой — человек, подозреваемый, — серьёзно подозреваемый, в убийстве».
 «Да, сэр».
 Шоу и сержант мотопатруля распахнули дверь шире и вошли в кабинет. Хойл жестом приказал им замолчать, а затем указал на два стула с высокими спинками, стоявшие у стен кабинета позади Кларка. Кларк, казалось, не заметил их появления.
 Пока Фленсинг продолжал говорить, Хойл наклонился вперед и толкнул дверь кабинета.
 Фленсинг сказал: «Вы весь день были прикованы наручниками к Уордману, верно?»
 «Да, сэр».
 «По всей видимости, сержант Белами допрашивал Уордмана в машине».
 «Да, сэр».
 «Вы высказывали какие-либо возражения?»
 «Нет, сэр».
 "Почему нет?"
 «Это было… необычно, сэр».
 "Другой?"
 Кларк не отрывал глаз от точки над головой Фленсинга и сказал: «Он утверждал, что невиновен, сэр».
 «Это не ответ, констебль».
 «Он лгал, и это всё».
 "Ложь?"
 «Он несколько раз менял свои показания, сэр».
 «Какой истории вы поверили?» — мягко спросил Фленсинг.
 "Сэр?"
 «Констебль, вы здесь, чтобы подать серьёзную жалобу. Серьёзное обвинение. Вы не дурак… Я дам вам презумпцию невиновности. Следовательно, у вас должны быть основания для этого обвинения. По вашему собственному признанию, Уордман — лжец. Он меняет свои показания, чтобы соответствовать любой линии допроса. Все имеющиеся у нас доказательства подтверждают, что он убил Ричардсона. Насколько я понимаю, он добровольно согласился дать полные показания по поводу…»
 «Нет, сэр», — перебил Кларк.
 "Извините?"
 «Он не добровольно вызвался , сэр. Его обманом заставили. Уговорили — или, скорее, запугали».
 Фленсинг сардонически поднял бровь и пробормотал: «Сержант Белами, похоже, чем-то похож на…»
 «Не сержант Белами, сэр». Кларк смочил губы и впервые опустил взгляд, глядя прямо в лицо Фленсингу. Он повторил: «Не сержант Белами».
 «Нет?» — Фленсинг подождал.
 Кларк искоса взглянул в сторону, а затем почти шепотом произнес: «Главный инспектор Хойл, сэр».
 «Мистер Хойл, что скажете?» В этом вопросе чувствовалось почти презрение.
 «Он издевался над ним, сэр. Даже не позволял ему говорить».
 Из-за спины Кларка сержант мотопатруля прорычал: «Аминь».
 «Сержант?» Фленсинг слегка повернул голову и посмотрел на сержанта мотопатруля.
 Сержант мотопатруля поднялся и присоединился к Кларку за столом.
 «Вы согласны с констеблем Кларком?» — промурлыкал Фленсинг.
 «Да, сэр».
 «Этот Уордман подвергался… э-э… скажем так, преследованиям?»
 «Серьезное преследование, сэр».
 «Физический? Вербальный?»
 «Что касается Белами, то оба варианта были верны». Сержант мотопатруля, раскрыв свои карты, продолжил, как он считал, говорить правду. «Белами ударил его по лицу».
 «В машине?»
 «Нет, сэр. Когда мы остановились поесть. Когда Уордман сходил в туалет».
 — Э-э-туалет, сержант.
 «Когда он пытался сбежать из-под стражи», — тихо добавил Хойл.
 Фленсинг выдохнул: «Ааа!»
 «Его поймали, — прорычал сержант мотопатруля. — Он снова под стражей. Не было необходимости прикасаться к нему».
 Фленсинг помолчал немного, затем посмотрел прямо на сержанта мотопатруля и спросил: «Какое у вас мнение по поводу гомосексуалов, сержант?»
 «Им следует позволить жить своей жизнью».
 «Кларк?» — Фленсинг слегка повернул голову.
 «То же самое, сэр. Их не следует преследовать».
 Очень мягко — очень многозначительно — Фленсинг сказал: «Клайв Ричардсон был гомосексуалистом». Он сделал паузу, чтобы слова успели дойти до слушателей, а затем добавил: «Ему не позволяли жить своей жизнью. Ему даже не позволяли жить » .
 «Сэр, мы не обсуждаем…»
 «Я прекрасно понимаю, о чём вы говорите, сержант». Протяжность в голосе Фленсинга исчезла. Внезапно её сменила жёсткость и резкость. «Вы оба защищаете убийцу. Вы забываете о человеке, забитом до смерти в собственном доме. Я — нет! »
 «Вы, Кларк, вы сочли нужным выдвинуть первую жалобу. Что сержант-детектив не принимает показания так , как вам бы хотелось. Вы… рядовой констебль. Выносите суждение об опытном сержанте уголовного розыска. По сути, суть вашей жалобы — убийца не получает справедливости. Это ваше мнение. Не моё. Позвольте мне напомнить вам, Кларк. Справедливость. Она также означает наказание виновного. Невиновным нечего бояться. В равной степени виновные получают по заслугам».
 «Нам необходимо это заявление. Оно не является жизненно важным — у нас достаточно доказательств, чтобы представить Уордмана на скамье подсудимых с девяностопроцентной уверенностью в обвинительном приговоре — мне нужна стопроцентная уверенность. Поэтому мне нужно это заявление. Сержант Белами это знает. Сержант Белами получит для меня это заявление… с вами или без вас в качестве свидетеля. Он сделает это по-своему, и справедливость восторжествует».
 Фленсинг переключил свое внимание на сержанта мотопатруля.
 «Вы, сержант. Ваша работа — водить машину, а не критиковать старших детективов. Скажите мне — для протокола — сколько расследований убийств вы провели?»
 «Никаких, сэр». Сержант мотопатруля напрягся, когда Фленсинг, подразумевая оскорбление, ударил его в самое сердце.
 «Но вы же знаете, как это должно быть сделано? Вам это дается легко? Вы впитали это с материнской груди?» Едкий сарказм сменился яростным выпадом. «Сержант, к вашему сведению, я не принимаю во внимание критику в адрес старшего офицера уголовного розыска, когда эта критика исходит от рядового, чья сильная сторона — вождение автомобилей. Уордман виновен… поймите это и никогда не забывайте. И вы, и этот заблудший констебль, имеете наглость — слепую глупость — защищать убийцу от полиции. От своих же».
 «Если бы были хоть какие-то сомнения — даже тень сомнения — я бы попытался понять. Но нет! Вы сами себя поставили судьёй и присяжным. Оба». Он взглянул на побледневшего Кларка. «Вы приняли решение. Вы мало что знаете о множестве доказательств против Уордмана, и всё же вы приняли решение. Ему не дали «справедливого шанса», если использовать инфантильное выражение, которое предпочитает Кларк. А как насчёт Ричардсона? Или он не имеет значения?»
 «Он важен, сэр». Голос сержанта мотопатруля был напряженным от сдерживаемого гнева.
 «Сомневаюсь», — огрызнулся Фленсинг. «Не так, как вы двое спорите. Человеку разбили голову вдребезги… и без всякой причины. А вы двое заботитесь о животном, ответственном за это. Вы отстаиваете его интересы. Ему нельзя причинять неудобства. Ему нельзя заставлять чувствовать себя некомфортно. Что это за логика, сержант? Что это за работа полиции ?»
 «Хорошая работа полиции». Сержант мотопатруля начал сопротивляться.
 « Хорошая работа полиции !»
 «Он невиновен, пока…»
 «Сержант, не нужно мне цитировать учебники по праву. Не нужно возводить себя на пьедестал и рассказывать мне о том, что можно и чего нельзя делать, как это делают академические безумцы, которые даже не знают, как начать расследовать тяжкие преступления. Виновен . Виновен до мозга костей. Так говорят доказательства, а доказательств слишком много, чтобы оставить хоть малейшее сомнение. Он идет туда, куда должен. Как он туда добирается, не имеет значения».
 «Нет…»
 «Это совершенно неважно. Если его нужно «исправить», он это сделает . В случае с Уордманом требуется совсем немного исправлений… но то, что нужно, он получит с моего полного одобрения».
 «Ты с ума сошёл!» — взорвался сержант мотопатруля. «Просто в ярости. Ты такой же полицейский, как и все мы. Не судья, не присяжный, не палач… не кто иной. Ты не можешь просто…»
 «Черт возьми , я могу ! Я сделаю это ! Уордман — убийца, сержант. Настоящий негодяй среди людей…»
 «…совершать лжесвидетельство просто ради того, чтобы никогда не ошибаться. Ваше проклятое звание не дает вам на это права ».
 «…и он заплатит. Он заплатит сполна. Это я тебе обещаю. Что касается лжесвидетельства… расставь приоритеты, дружище. Что такое лжесвидетельство по сравнению с убийством? Мелкая ошибка, чтобы исправить самую большую из всех. Боже мой, неужели я бы не колебался, если бы хоть на секунду задумался…»
 «Он невиновен». Это прозвучало как выдох воздуха; словно давление возросло до такой степени, что Кларк больше не мог его контролировать. Он едва сдерживал вздох: «Боже мой, он невиновен… Я убил Ричардсона. Не Уордмана. Я убил его ».
 ДЕВЯТЬ
 Наступила тишина. Должна была быть тишина; долгая тишина; тишина, которая, казалось, была заряжена статическим электричеством. Полицейский признался в убийстве в присутствии четырех своих коллег. И это было признание. Тон голоса, почти крикливые слова, страсть, с которой эти слова были произнесены. Ничего пустого. Ничего дикого и нелепого. Ричардсон был забит до смерти, и человек, ответственный за это, признавал свою вину… без всяких оговорок.
 Фленсинг перестал притворяться и более мягким голосом сказал: «Пожалуйста, принесите ему стул, мистер Хойл».
 Хойл встал, поднёс стул к столу, и Кларк медленно — словно внезапно постаревший — опустился и сел, обхватив колени руками. Бледный, но с каким-то странным выражением облегчения на лице. Словно с него сняли огромный груз.
 Фленсинг кивнул, и сержант мотопатруля вернулся на свое место и сел.
 Шоу широко раскрыл рот от изумления. Он понял, что стал свидетелем чего-то почти уникального… и это немного его напугало.
 Фленсинг сказал: «Констебль, не торопитесь. Скажите то, что хотите сказать, но помните, что вам не обязательно говорить что-либо ещё».
 «Об этом… об этом нужно рассказать, сэр», — прошептал Кларк.
 «Ради Уордмана?»
 Кларк кивнул.
 «В таком случае знайте, что вы находитесь среди людей, которые попытаются вас понять», — сказал ему Фленсинг.
 «Да, сэр. Спасибо, сэр».
 Это была простая история, рассказанная простыми, но неуверенными словами. Никаких оправданий. Никаких сложных объяснений. И, прежде всего, правда, которую Фленсинг и Флойл признали истиной .
 «Я гомосексуалист, сэр. Я пытался бороться с этим. До поступления на службу — и даже после того, как я поступил на службу — я пытался бороться с этим. Пытался быть тем, кого вы бы назвали «нормальным». Я… я не смог. Я потерпел неудачу. Я даже пытался завести девушку. Я не смог. Я мог быть друзьями… быть её другом. Но не более того. Эта… мысль о…»
 Он остановился и опустил голову, не в силах подобрать нужные слова.
 «Кларк», — голос Фленсинга был тихим и отеческим. Он слегка наклонился вперед, говоря: «Кларк, я думаю, здравый смысл подсказывает, что такие слова, как „нормальный“, „ненормальный“, „извращение“ — подобные слова — излишни. Вы отказываетесь позволить невиновному человеку предстать перед судом за преступление, совершенное вами. Для меня это единственное, что действительно важно. Уже одно это делает вас мужчиной… полноценным мужчиной».
 «Спасибо, сэр». Кларк поднял голову и продолжил свой рассказ. «Видите ли, сэр, гомосексуалист. И полицейский. Я подумал, что это может сработать. Возможно, так и есть. Может быть, есть полицейские -гомосексуалисты. Не вижу причин, почему бы нет. Не вижу причин, почему они не могут быть хорошими полицейскими».
 «Я тоже», — пробормотал Фленсинг.
 «Но… но лучше меня, сэр. Мудрее меня». Он смочил губы, затем провел тыльной стороной ладони по рту. «Я… я хотел сохранить это в секрете. Мне было стыдно… Нет, сэр. Мне не было стыдно. Я уже перерос этот этап. Но мне было страшно. Боялся, что меня попросят уйти в отставку. Я думаю…» Он печально покачал головой. «Я думаю… со всем уважением, сэр… я думаю, что полиция должна дать об этом знать. Официальное отношение к таким, как я. Пока они выполняют свою работу. Пока они не позорят службу. Я… я думаю, что об этом следует знать , сэр».
 «Я… э-э… склонен согласиться. Пора принять решение » .
 «Да, сэр. Вот почему…» Он откашлялся, прежде чем продолжить. «Я… э-э… конечно, узнал о других. О других гомосексуалах. О некоторых из них. О большинстве, я думаю. Это часть работы… знать их . Я хотел стать одним из них. Открыто, я имею в виду. Чтобы меня приняли как одного из них. Без стыда. Без секрета. Я полагаю… я думаю … мне нужен был компаньон. Один компаньон. Как муж и жена. Такие отношения. Кто-то, кому я мог бы доверять. Создать вместе дом. Быть тем, кем мы были, и при этом оставаться полицейским».
 «Конечно, это было невозможно. На самом деле, это была лишь мечта. Я даже не осмеливалась к кому-либо подойти. Вот почему я связалась с Ричардсоном. Не потому, что он мне особенно нравился. Я, конечно, не любила его. В конце концов, никто не мог полюбить такого человека, как Ричардсон…»
 «Его, наверное, уже одолели», — проворчал Белами. «Он нам, в общем-то, не нужен . Это мне ты делаешь заявление, сынок. А теперь ты ему по голове ударил. Сколько раз?»
 «Я… э-э… я не знаю».
 "Ну давай же!"
 «Я не помню», — настаивал Уордман.
 «Просто продолжала петь во весь голос, и всё?»
 «Э-э… да… полагаю, что так».
 «Хорошо». Белами снова задержал шариковую ручку. «Я много раз бил его по голове. Не знаю, сколько. Даже когда он был мертв, я продолжал его бить». Это примерно всё объясняет?»
 «Это один из способов выразить это», — вздохнул Уордман.
 «Ну да, сынок, не нужно теперь притворяться. Ты же сам так поступил. Пусть всё и произойдёт».
 «Ричардсон был…» — Кларк на мгновение замолчал, глубоко вздохнул и продолжил: «Он мертв. Он не может защитить себя. Но если поспрашиваете, наведите справки». В быстрой, искаженной улыбке читалась лишь печаль. «Мы как женщины, не так ли? Вот к чему все сводится. Хорошие жены и шлюхи. Мы такие же , только мы мужчины. Ричардсон был шлюхой. Шлюхой нашего рода».
 «Я пошла с ним, потому что… это было необходимо . Мне нужно было… О, Боже, как я могу это кому-нибудь объяснить? Кому-нибудь понять? Мне следовало быть более сдержанной. Мне следовало…»
 — Вы пошли с Ричардсоном, — успокаивающе перебила Фленсинг. — Мужчины ходят с распутными женщинами. Вы пошли с Ричардсоном. То же самое. Мы понимаем .
 «Спасибо, сэр». Кларк помолчал немного. Казалось, он собрался с мыслями, словно у него открылось второе дыхание. «Видите ли, я навещал его, сэр. Нечасто. Не регулярно. Просто… просто изредка. Он… э-э… он знал, что я полицейский. Сначала я пытался скрыть это от него, но однажды он встретил меня на дежурстве. В форме».
 «Мне было страшно. Ужасно страшно. Видите ли, как я уже говорила, я не знала . И… и если бы он кому-нибудь рассказал… В общем, он никому не рассказал, и… казалось, все в порядке. Я… я звонила. Иногда, не часто, но иногда, когда была на дежурстве. Недалеко от того места, где он жил, понимаете. Не всегда ради… секса. Иногда просто поговорить. Я… э-э… я даже наводила справки. О некоторых мелких преступлениях. Казалось, он знал большинство людей и мог бы помочь. Он… э-э… не мог, или не хотел».
 «Тогда… тогда я позвонил в последний раз. В ночь его смерти. В ночь, когда я его убил. Он… он предложил мне то, что он назвал «косяком». Сигарету. Марихуану. Черт возьми, я был на дежурстве, а он предложил мне это…»
 «Чем ты ему голову пробил?» — прямо спросил Белами.
 «Я же тебе постоянно говорю, — пробормотал Уордман. — Я не знаю ».
 «Конечно, ты прекрасно знаешь. Чем ты это сделал?»
 "Я не знаю ."
 «Если я напишу здесь…» — Белами указал на бланки заявлений. — «Если я напишу здесь: „Я отказываюсь сообщать полиции, какое было орудие убийства и что я с ним сделал“, это будет выглядеть очень плохо. Никакого сотрудничества, ничего стоящего. Нет…»
 «Мы можем подождать, пока констебль вернется?» — взмолился Уордман.
 «Кларк?» — Белами сердито посмотрел на него. — «Кларк нам не нужен. Боже мой! Ты в удобрениях. По уши в них. Какая от Кларка польза?»
 «Наркотики, понимаете, сэр, наркотики». Кларк убрал руки с колен, сжал пальцы, слегка наклонился вперед и положил сложенные руки на передний край стола Фленсинга. Постепенно он стал спокойнее. Постепенно он понял, что этот главный инспектор полиции ищет только правду. Кларк продолжил: «Он не был крупным. Я этого не утверждаю. Просто он употреблял наркотики. Курил эти косяки. Я не знаю, где он их брал… Я не спрашивал. Но я спросил его, предлагал ли он их другим людям, и он ответил утвердительно. Детям. Молодым людям, ищущим острых ощущений».
 «Он… он был не очень крупным ». Кларк разжал, а затем снова сжал пальцы. «Я не думаю, что он был наркоторговцем. Даже не таким крупным. Но он продавал детям косяки. Он… он признался в этом. Он даже посчитал это забавным. Он смеялся, когда признался. И… ну, вы понимаете – нюхание клея, наркотиков, все такое. Вот из-за этого и был спор. Спор, который закончился тем, что я его убил».
 В паузе Фленсинг сказал: «Я должен напомнить вам об официальном предупреждении, Кларк. Вы, конечно, знаете о нем».
 «Да, сэр».
 «Просто чтобы напомнить, вот и всё. Это относится к вам не меньше, чем к любому другому человеку».
 «Я не буду прятаться за этим, сэр». Быстрая улыбка была грустной, но в то же время, в каком-то странном смысле, не лишенной достоинства. Он продолжил: «Что мы сделали, сэр. Рядом со спальней есть небольшая комната — гардеробная. Когда я пришел, Ричардсон был в халате. Это все, что на нем было надето. Я разделся в маленькой комнате и присоединился к нему в спальне».
 «Потом — после того, как мы закончили, после того, как он предложил мне косяк — у нас произошла ссора. Я… я, наверное, немного переборщил. Глупо, правда. Я пригрозил арестовать его. Дети, понимаете. Мне было на него наплевать , но дети… Это… это сделало его злым. Он сказал, что уничтожит меня. Добьется моего увольнения из полиции. О, не знаю, ссоры… они начинаются с пустяков, а потом перерастают в настоящую бурю. Так не должно было случиться, но случилось. И это… это продолжалось. Должно быть. Я знаю, что он докурил косяк и выбросил пепел, а ссора становилась все хуже и хуже. Мы ругались друг с другом. Угрожали друг другу. Обзывали друг друга…»
 «Сонни», — голос Белами понижался, превращаясь в угрожающее рычание. — «Сонни, если ты думаешь, что избежишь обвинения в убийстве, просто умничая передо мной , ты выбрал не того человека».
 «Нет. Я не собираюсь…»
 «Конечно, ты знаешь, чем ты его, черт возьми, ударил».
 «Нет. Клянусь…»
 «Вы же уже все эти разговоры про „мотив“, „средства“ и „возможности“… верно? Думаете, вы держите нас всех за горло только потому, что мы не можем найти чертово оружие?»
 «Нет. Дело не в этом. Просто…»
 «Ну, позволь мне сказать тебе, сынок. Это чертово оружие будет названо . Оно будет найдено . И ты назовешь его и укажешь, где его можно найти, в этом чертовом заявлении… понимаешь? Над своей жалкой подписью, отвратительный гомосексуалист».
 Уордман моргнул, прикоснулся пальцами к губам и прошептал: «Только если здесь нет констебля».
 «Что?» — глаза Белами слегка расширились.
 «Констебль. Я подпишу заявление только в том случае, если констебль будет здесь».
 «Вы имеете в виду Кларка? »
 «Я думаю, ему следует…»
 «Кларк — ничтожество, — прорычал Белами. — Кларк — чертов деревянный волчок. Как дверная ручка. Для тебя я — Джек-мальчишка, сынок, а не Кларк. Важно то, что я говорю».
 «Я… я думаю, мы немного сошли с ума. Уверен. Мы оба. Я… я не ожидаю, что другие поймут, но… То, что мы только что сделали… Знаете , стыдно, сэр. У меня есть стыд. Не должно быть, я знаю. У других геев его нет. У хороших. У честных. Они знают… знают… это наш образ жизни. Отличается от так называемого «гетеросексуального», но не хуже. Но… но у меня стыд всё ещё есть. Это, и наркотики, и то, что я давал их детям, и его угрозы выгнать меня из полиции… всё вышло из-под контроля».
 Наступила небольшая пауза. Кларк посмотрел на лицо Фленсинга, но не увидел ни отвращения, ни одобрения. Только терпение и попытка понять. Кларк продолжил: «Вот тогда-то это и произошло, сэр».
 «Когда ты его убил?» — мягко спросил Фленсинг.
 Кларк кивнул и сказал: «Я оставил свою одежду — я уже говорил вам… в соседней комнате. Я зашёл туда и взял свою дубинку. Вот чем я его убил. По голове. Бог знает, сколько раз». Затем, шёпотом: «Как только я начал, я не мог остановиться! »
 Он подвинулся в кресле, вытащил полицейскую дубинку из кармана, спрятав её в правый бок брюк, и аккуратно положил на стол. Он помедлил, затем пошарил в заднем кармане и положил наручники рядом с дубинкой.
 Он сказал: «Извините, сэр. У меня нет с собой служебного удостоверения».
 «Это тот самый?» Фленсинг кивнул в сторону дубинки.
 «Нет, сэр. Я его сжег. Он был… ну, вы понимаете… весь в крови. Этот я взял из раздевалки. Он принадлежал одному из других мужчин. Не знаю кому. Он… он его, наверное, пропустил».
 «Он наверняка заказал себе новую дубинку. Это ты имеешь в виду?»
 Кларк кивнул.
 «Мы проверим. Продолжайте.»
 «Ну вот и всё, сэр. Это был не Уордман. Это был я. Я смыл с себя всю эту грязь, оделся и ушёл. Вот и всё. Это был не Уордман. Уордман просто… ну, вы понимаете… испугался. То, что он увидел позже. Но это был не он ».
 Признание оборвалось внезапно и резко. Всё. Закончено. Рассказано. После этого — тишина. Густая, почти непроницаемая тишина, которая была чем-то большим, чем просто отсутствие звука. Кларк слегка дрожал, дышал чуть чаще обычного… словно только что закончил изнурительную гонку.
 Фленсинг пробормотал: «Заявление?»
 «Это необходимо, сэр. Чтобы снять с Уордмана ответственность».
 "Конечно."
 «Но только не Белами. Я этого не потерплю…»
 «Не Белами», — успокоил Фленсинг. — «Главный инспектор Хойл?»
 Кларк помедлил, а затем сказал: «Я сам это пишу».
 "Конечно."
 «Никаких подсказок. Никакого вписывания слов в мои уста».
 «Каждое слово — твоим собственным почерком», — пообещал Фленсинг.
 «Главный инспектор был лишь свидетелем. И ничего больше».
 «Включите его в заявление, если хотите».
 Кларк кивнул.
 "Что-нибудь еще?"
 Кларк повернул голову. Он уставился сначала на Хойла, затем на Шоу, потом на сержанта мотопатруля. Хойл и Шоу опустили глаза. Сержант мотопатруля встретил их взгляд и задержал его. Кларк снова повернулся к Фленсингу, попытался заговорить, не получилось, потом попробовал снова. Из него вырвалось лишь хриплое хриплое бормотание.
 «Я… я прошу прощения, сэр. Насчет силы. Простите, что я…»
 Он опустил голову, поднял руки, чтобы закрыть лицо, и из глаз потекли слезы.
 «Шоу».
 "Сэр."
 «Отведите его в комнату для допросов номер два». Тон был достаточно мягким, чтобы прозвучать как просьба. «Посидите с ним. Дайте ему прийти в себя. Мистер Хойл скоро подойдет».
 «Да, сэр». Шоу поднялся со стула.
 «И Шоу. Позвоните в комнату для допросов номер один. Скажите сержанту Белами и Уордману прийти в этот кабинет… и принести с собой все заявления и документы».
 «Да, сэр».
 Три женщины спали или дремали. Настало время для сна, и после эмоционально изматывающего дня было невозможно удержаться от сна.
 Хелен Фленсинг положила голову на подушку, склонив её набок. Её тяжёлое дыхание почти сводилось к тихому храпу, а струйка слюны стекала из уголка открытого рта, смачивая материал, на котором она покоилась.
 И пока она спала, ей снились сны. О западном побережье, о длинных участках пляжей, о чистых волнах, в которых она и сержант-детектив плескались, плавали и гребли. О высоком голубом небе, о кричащих чайках, ныряющих за брошенным хлебом, и о молодоженах, соревнующихся друг с другом на мокром песке. О смехе, поцелуях и любовных ласках — таких любовных ласках — в тайных песчаных дюнах… и все это навсегда.
 Джин Белами спала в кресле, поджав ноги под себя, склонив голову вперед и положив подбородок на грудь. Сон был поверхностным — отчасти сон, отчасти дремота — но ей тоже снились сны. Сны и воспоминания. Воспоминания… возможно, даже немного сожаления. Споры, ссоры, глупости. Он был ее мужчиной, но он мог быть и ее ребенком. Она принимала высокомерие за силу характера. Фанатизм за опыт. Догматизм за мудрость. Она не первая… и не последняя. Его можно было изменить. Правильную женщину — более сильную женщину — и его можно было изменить. Сделать более приятным человеком. Более цельным мужчиной. Она могла бы сделать из него ребенка, которого у них никогда не было… ребенка-заменителя, не давая ему об этом знать. Показать ему путь. Заставить его быть разумным. Настаивать на том, что она важнее его работы.
 Что же тогда? Что же тогда?
 Какая другая жизнь. Какая приятная жизнь. Какое спокойствие. Но никогда не для неё… никогда для них.
 Альва тоже спала. Сидя на не слишком удобном стуле, скрестив руки на прикроватной тумбочке, она наклонилась вперед, положив щеку на предплечья… и видела сон.
 Уэльс. Дикие долины ее юности, дикая кровь ее юности и мужчина — совершенно незнакомый человек — обнимающий ее и любящий так, как мог только валлиец. Никакого Дэвида, этого незнакомца. Никакого белокожего, жеманного англичанина. Никакой нежной, робкой любовной игры. Дикий путь, валлийский путь. Настоящий путь . Черные волосы развеваются, белые зубы блестят, темная кожа сверкает плотским потом. Сочетание животной дикости и, на заднем плане — за холмами — звуки мужских голосов, поющих. Какой-то монументальный мужской хор, ревущий и смягчающийся так, как могут только валлийские хоры. Минорная тональность, несущая валлийский язык как аккомпанемент валлийской любовной игре… и никогда не будет, никогда не сможет быть.
 Но какая это была мечта! Какая невероятная возможность!
 Хойл поставил стул на место. Патрульный вернулся, сел и выглядел более-менее расслабленным. На столе, рядом с дубинкой и наручниками, лежала небольшая стопка бланков заявлений и папка с материалами расследования Ричардсона. Уордман занял место, ранее занимаемое Кларком; Белами сначала выразил формальное возражение, но Фленсинг сказал: «Пусть сядет, сержант», и Белами неохотно подчинился. Белами тоже сел. Его стулом был тот самый, которым пользовался детектив-констебль Шоу.
 Это немного напоминало семинар, где Фленсинг занимал место председателя. Ожидание. Напряжение. Тревога по поводу начала работы.
 Фленсинг закурил сигарету, придвинул пепельницу на пару сантиметров ближе, а затем своим обычным, сдержанным протяжным голосом заговорил.
 «Расследование убийства, господа. Все вы в нём участвуете». Он слегка кивнул сержанту патрульной машины. «Даже вы, сержант, участвуете. Чтобы знать, кто убийца. Чтобы иметь достаточно доказательств, чтобы знать , но недостаточно, чтобы надеяться на обвинительный приговор». Он вздохнул. Это был театральный вздох; он подчёркивал свои слова. «Такое случается, господа. Это случается гораздо чаще, чем думает широкая публика. Мелкие преступления? Это раздражает, но мы можем подождать. Мелкие преступления повторяются, и, будем надеяться, в следующий раз преступник совершит ещё большую ошибку. Больше доказательств. Уверенность в обвинительном приговоре».
 Он затянулся сигаретой и продолжил: «С убийством все иначе. Человек совершает убийство… и точка. Шансы на то, что он снова совершит убийство, ничтожно малы. Поэтому только один раз. Если человек, которого мы разыскиваем, — это «А», если после изучения всех имеющихся у нас доказательств мы убедимся, что это «А», — тогда «А» должен быть привлечен к ответственности… в рамках закона, разумеется».
 «И так было». Пока Фленсинг делал паузу, Белами заговорил. Он кивнул в сторону Уордмана и продолжил: «Он кашлянул. Всё это есть в заявлении».
 Сержант мотопатруля откашлялся, казалось, собирался что-то сказать, но промолчал.
 «Это… э-э… заявление», — пробормотал Фленсинг.
 «Всё там есть, сэр».
 Фленсинг очень деликатно заметил: «Констебль Кларк предположил, что это заявление больше ваше , чем заявление Уордмана».
 «С уважением, сэр…»
 «Не надо!» — улыбнулся Фленсинг. «Эти три слова неизменно предвещают что-то неуважительное . Просто скажите то, что хотите, сержант. Не портите всё, перестраховываясь».
 «Кларк понятия не имеет, о чём говорит», — прямо заявил Белами.
 «Это мое мнение», — кивнул Фленсинг.
 «Это нужно было сказать».
 «И это уже было сказано». Фленсинг перевел взгляд на Хойла и продолжил: «Главный инспектор. Изначально это была его идея. Думаю, ему следует продолжить эту историю».
 «Спасибо, сэр». Хойл смочил губы. «Доказательства, но недостаточно доказательств . Вот с чем мы столкнулись. Нам нужно было заявление. Более того, нам нужно было признание вины… с минимальной вероятностью того, что это признание может быть изменено в суде».
 «Ничего не изменится, сэр», — пообещал Белами.
 «Ради Бога!» — прошипел сержант мотопатруля.
 Хойл улыбнулся Уордману и странно мягким тоном спросил: «Вы сделали какое-либо заявление, мистер Уордман?»
 «Сержант Белами записал слова», — бесстрастно заявил Уордман.
 «Это ваши слова?»
 « Его слова. Его интерпретация того, что я должен был бы …»
 «Это чертова ложь!»
 «Белами». Сержант мотопатруля больше не мог сдерживаться. «Разве ты не видишь, что тебе дают веревку? Ты уже повесился, глупый ты сам. Ради Бога, не надо…»
 «Убийцы». Хойл повысил голос достаточно высоко, чтобы прервать разговор. Затем, понизив голос, он продолжил: «Убийцы — не все злые люди. Конечно, некоторые — да. Было бы глупо предполагать обратное. Но не все. Некоторые слабы. Некоторые совершают это под влиянием момента. Некоторые совершают убийство спонтанно и сожалеют об этом всю оставшуюся жизнь».
 «А некоторые, — тихо продолжил Хойл, — достаточно хорошо разбираются в законе — в уголовном праве — чтобы понимать, что для вынесения обвинительного приговора требуется необычайно большое количество конкретных и косвенных доказательств». На этот раз пауза длилась несколько мгновений без перерыва. «У нас были доказательства. Но недостаточно. Тем не менее, доказательств было достаточно, чтобы убедить нас в том, что человек, которого мистер Фленсинг счел нужным назвать «А», — это наш человек… и наш человек знал закон. «А» знал, что мы наткнулись на тупик. Мы раскопали все, что могли , а он все еще был на свободе. Его даже не допрашивали. Его имя было известно, но только трем сотрудникам нашего отдела. Начальнику полиции, потому что он должен был знать, детективу-суперинтенданту Фленсингу и мне. Дело — настоящее дело — держалось в строжайшей тайне».
 « Настоящий файл?» — прорычал Белами.
 «В деле были отпечатки пальцев, но недостаточно точек сравнения, чтобы использовать их в качестве доказательств. В деле были указаны обстоятельства — возможности, — но эти обстоятельства могли относиться и к другим людям. Мотив мы не знали. Мы гадали, и были отчасти правы. Ричардсон, и то, каким человеком он был, и убийца — и то, каким человеком он был — давали подсказки. Хорошие подсказки. Но были вещи, которые мы не знали».
 «Круто», — пробормотал сержант мотопатруля.
 «Что за наркотики?» — Белами выглядел озадаченным.
 «Необходима была хитрость». Хойл улыбнулся и проигнорировал сержанта патрульной машины и Белами. «Оценка характера убийцы». Затем он обратился непосредственно к Белами и промурлыкал: «Убийца с совестью, сержант? Это возможно?»
 «Я бы сказал, нет».
 «Укоренившиеся представления».
 «А?»
 «У тебя очень устоявшиеся взгляды.»
 «Я знаю, что правильно, а что неправильно».
 «Это делает вас умным человеком, сержант. Я этого не знаю».
 «Вычурные слова, сэр». В его глазах мелькнуло презрение. «Я полицейский. Я не трачу время на размышления о причинах. Копаюсь в возможных причинах».
 «А гомосексуалы?» — мягко спросил Хойл.
 «Гомосексуалисты? Это их выбор. Если им нужны извращения, пусть занимаются своими делами».
 «Всё предельно ясно, верно?»
 «Это делает меня хорошим полицейским».
 « Неверно », — тон Хойла стал жестче. «Именно поэтому вас и выбрали, сержант. Вы оправдали все ожидания».
 «Это заявление», — указал Белами. — «Оно точно попадает в цель». Палец сменился на большой палец, и большой палец дернулся в сторону Уордмана. « Он знает, насколько оно сильное. Ты его поймал. В машине ты его поймал. Но я его смягчил. И там, в комнате для допросов номер один, я чертовски убедился…»
 Его голос затих, когда Фленсинг взял со стола бланки заявлений, медленно и размеренно разорвал их пополам и бросил в мусорную корзину.
 Уордман тихонько усмехнулся и сказал: «Какое-то заявление».
 «Слушай, сынок, если ты думаешь…»
 «Сядьте, сержант, и замолчите». Фленсинг сменил Хойла. Он поднял папку со стола, разорвал и её, а затем бросил в корзину вместе с заявлением.
 Фленсинг сказал: «Мы избавим вас от страданий, сержант Белами». Затем, обращаясь к Хойлу: «Я возьму на себя командование, Дэвид».
 «Да, сэр», — кивнул Хойл.
 «Знай своих людей». Фленсинг наклонился и вытащил из ящика стола папку с документами. Он положил её перед собой и продолжил: «Или, если быть точнее, знай своих людей …»
 «Ты, Белами. Идеальный деревенщина-полицейский. Задира. Вот почему ты ездил на южное побережье и обратно. Чтобы устроить убийце ад. Ад, на который способны только такие, как ты. То, что ты считаешь хорошей работой полиции. Ты, сержант, — он перевел взгляд на сержанта патрульной машины, — человек, способный проехать отсюда до южного побережья и обратно за день. С умеренной скоростью и с максимальной безопасностью… и с минимальным отдыхом за рулем. Главный инспектор Хойл не смог бы тебя толком описать. У него были другие дела. В том числе, следить за тем, чтобы расследование шло в правильном направлении».
 «Афера?» — прорычал Белами.
 «Один огромный обман, сержант». Фленсинг улыбнулся, но в его глазах и голосе появилась холодок. «Вы были главной звездой. Ваш… э-э… так называемый „стиль“. Без него ничего бы не вышло».
 «Сэр, я назначил Уордмана…»
 «Сержант-детектив Уордман. Настало время присвоить ему полный титул и звание».
 Белами открывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба.
 «Видите ли, — продолжил Фленсинг, — у нас не совсем был Кларк».
 «Кларк?» — прошептал Белами.
 «Полицейский констебль Кларк… человек, прикованный наручниками к инспектору Уордману. Каждый раз, когда вы разговаривали с инспектором, вы, по сути, разговаривали с Кларком. Кларк это знал. Вы — нет».
 «Но…» — сержант мотопатруля оправился от шока после этой новости. — «Он сбежал из-под стражи. Он пытался скрыться».
 Уордман сказал: «Чтобы собрать доказательства против себя, сержант. Чтобы немного помочь».
 «Это не может быть Кларк», — сказал Белами.
 «Это Кларк ». Фленсинг постучал по папке, которую достал из ящика стола. «У нас почти достаточно… почти, но не совсем. Теперь достаточно . Он признался. Во всем. Он ждет, чтобы сделать заявление».
 «В таком случае, какого черта…»
 «Успокойся, Белами», — перебил Хойл. — «Ты никогда этого не поймешь. У Кларка есть совесть. Он действительно думал, что другой человек понесет наказание за преступление, совершенное им самим. Он не мог этого допустить».
 « Меня обманули», — прохрипел Белами.
 «Да, именно так», — кивнул Фленсинг. «Это была идея главного инспектора Хойла. Как я уже говорил, мы использовали именно этот "деревенский" подход».
 «И… и… и…» — Белами задохнулся от слов. «Тот файл, тот файл, которым я размахивал в машине, тот файл, которым я…»
 «Это тот самый файл, который я разорвал?» — улыбнулся Фленсинг.
 «Это… это были одни яйца? Это было…»
 «Это было дело в том виде, в каком мы хотели бы его видеть. Скажем так. Полные отпечатки пальцев там, где на самом деле у нас есть только частичные отпечатки — бесполезные в суде. Заявления, которых никогда не было. Подделанное дело. Подделанное с определённой целью».
 «Чтобы… чтобы выставить меня полным идиотом».
 «Нет», — покачал головой Фленсинг. — «Чтобы заставить тебя сыграть роль».
 «Чтобы заставить тебя вести себя естественно», — прорычал Хойл.
 « Ты справился не так уж плохо!» — воскликнул Белами.
 «Ах, но я знал, — сказал Хойл. — Инспектор Уордман знал. Только мы вдвоем. То, что я сделал — то, что он сделал — было на благо Кларка. Разница, понимаете, сержант. Вы работали над тем, чтобы сломить инспектора Уордмана. Инспектор Уордман и я работали над тем, чтобы сломить Кларка».
 «Я иду домой». Сержант мотопатруля поднялся со стула. На его лице отражалось общее отвращение. «Меня ждет кровать. Мне нужно поспать». Он помолчал, а затем добавил: «Мне также нужна горячая ванна, хотя бы для того, чтобы смыть с себя всю эту мерзость, накопившуюся за сегодняшний день».
 «Мы раскрыли убийство, сержант». Фленсинг, воспользовавшись своим служебным положением, мягко, но уверенно заявил: «Есть ещё один последний приказ. Он касается всех вас. Тишина. Абсолютная тишина о сегодняшних событиях. Кларк будет полностью изолирован. Абсолютно. За исключением адвоката, которому будет сообщено только то, что сможет рассказать Кларк, он ни с кем не будет видеться. Возможно, вам нравится этот человек». Фленсинг понимающе кивнул. «Возможно, вы даже подумаете, что с ним обошлись несправедливо. Вы имеете право на такое мнение, если будете держать его при себе. Главное, чтобы вы помнили , что, будучи действующим сотрудником полиции, он совершил убийство». Он пристально посмотрел на сержанта патрульной машины. «Понятно, сержант?»
 «Совершенно ясно, сэр».
 Сержант мотопатруля вышел из кабинета, выпрямив ноги. Он тихо, но очень размеренно закрыл дверь, уходя.
 И вот теперь Белами стоял у стола напротив Фленсинга. Как ни странно, в этом человеке чувствовалось необычное, но яростное достоинство. Он говорил тихим голосом — едва слышным рычанием, — но, несмотря на периодическую дрожь, голос был сдержанным.
 Он сказал: «Я недоволен, сэр».
 «Я этого от вас и не ожидал, сержант». Жесткость тона Фленсинга соответствовала тону Белами.
 «Мне не нравится, когда из меня делают обезьяну».
 «Не обезьяна. Горилла. Вот что нам было нужно».
 «Каналы для жалоб?» — напряженно спросил Белами.
 «Какие каналы? Какая жалоба? Вы сделали то, что вам кажется естественным».
 «Меня использовали».
 «Конечно». Фленсинг коротко кивнул.
 «Меня больше не будут использовать».
 «Верно». Фленсинг приподнял клапан папки и вытащил уже заполненный бланк. Подтолкнув его к Белами, он сказал: «Вы уходите с улиц, сержант. Вы будете работать в административном отделе, в секции отпечатков пальцев. Заниматься обработкой отпечатков… а не посещением мест преступлений. Вы начинаете работу в понедельник в девять. До тех пор вы в отпуске».
 Белами некоторое время смотрел на бланк, а затем, взяв его в руки, с недовольным видом произнес: «Ну и что?»
 Из-за спины Белами Уордман пробормотал: «Попробуй постучать по бланкам для снятия отпечатков пальцев».
 Белами резко обернулся, сделал шаг и оказался лицом к лицу с Уордманом. Накопившаяся ярость и разочарование сделали его голос и выражение лица отвратительными.
 «Уордман. Инспектор Уордман… как тебя там, черт возьми, зовут? Я тебя избил. Да, я тебя избил. Надо было сломать тебе шею».
 Не сказав больше ни слова, он вышел из кабинета. Они наблюдали за ним, но ничего не говорили.
 Фленсинг криво усмехнулся, а затем задумчиво заметил: «С каждой минутой мы становимся всё менее популярными».
 Виски и сигареты были на столе, и трое мужчин сидели в произвольном порядке вокруг стола Фленсинга. Все получилось; авантюра увенчалась успехом, и убийство было раскрыто. Но никто не бросал шляпы в воздух от радости.
 «Вы отлично справились», — поздравил Хойл Уордмана. «Этот трюк с «побегом» был шедевром».
 «Да», — Уордман дотронулся до своего опухшего и обесцвеченного лица. — «Это было необходимо. Массовая авария нарушила концентрацию. Нужно было что-то сделать, чтобы вернуть трамвай на рельсы».
 «Белами очень физически активен».
 "Очевидно."
 «Я отправлю конфиденциальный отчет вашему начальнику», — пообещал Фленсинг.
 Возможно, он сломался», — предположил Уордман. «Хороший допрос — настоящий допрос, а не в стиле Белами — он мог бы сломаться. Он слаб… но не так уж плох».
 «Он полицейский, — вздохнул Фленсинг. — Или был им . Методы "детской психологии" не сработали бы. Он достаточно умён, чтобы держать рот на замке и оставаться в безопасности».
 "Может быть."
 «Очень жаль, — продолжил Фленсинг, — что всё это приходится держать в секрете». Он отпил виски и затянулся сигаретой. «Эти сумасшедшие, которые кричат о создании какой-то квазигосударственной организации для контроля над полицией. Только мы могли это провернуть. Полицейские».
 «Хитрые ублюдки». Замечание Хойла было произнесено со слабым отвращением.
 «Если потребуется», — улыбнулся Фленсинг. — «Или вы предпочли бы иметь убийцу в полиции?»
 «Это было необходимо», — грубо согласился Хойл.
 «Вас ждет кровать», — сказал Фленсинг Уордману. «Кровать и английский завтрак. В отеле Plymouth Sound. Как ни странно, это любимое место Кларка, где он любит выпивать… по крайней мере, так мне сказали».
 «Плимутский залив?» — Уордман выглядел слегка удивленным.
 «У нас есть "Турецкая голова", — улыбнулся Хойл. — Боюсь, это никак не связано с Турцией. Кто-то придумывает такие названия».
 «Даже в Сноудонии», — добавил Фленсинг. — «У ночного портье вы найдете билет на поезд первого класса, чтобы вернуться домой».
 "Спасибо."
 "Спасибо . "
 «А что насчёт лица?» — спросил Хойл.
 «Шрамы от боя». Уордман встал со стула и одновременно допил свой напиток. «Я поеду в отель. Помою его. Выглядит хуже, чем есть на самом деле».
 Фленсинг потянулся к стационарному телефону: «Ещё раз… спасибо. Я вызову полицейскую машину, чтобы отвезти вас в отель».
 Джин Белами стояла на кухне своего дома и ждала, пока заварится кофе. Она стояла, облокотившись руками на край рабочей поверхности, покрытой ламинатом. Она стояла, склонив голову… но довольная.
 Чрезвычайно — до глупости — счастлив.
 Бред, ругань, слепая ярость — всё это ничего не значило. Всё пройдёт. Всё умрёт. А потом он вернётся. Тот, за кого она вышла замуж. Грубый, предвзятый дурак, для которого всё было либо чёрным, либо белым — правильно или неправильно — без места для серых зон. Но её ...
 Работа с девяти до пяти. Каждый день. Рабочий день, свободные каждые выходные. О, поначалу он будет это ненавидеть. Презирать. Но он привыкнет. Примет это. Тогда у них будет совместная жизнь… настоящая жизнь. Жизнь, не ограниченная действиями злых людей. Не ограниченная несколькими часами в неделю, когда Дик не вел то, что он стал воспринимать как личную войну.
 Он немного смягчится. Конечно, смягчится. О, он никогда не станет льстивым или красноречивым. Никогда таким не был и никогда не станет. Но та элементарная порядочность — та элементарная честность, которую она когда-то знала, — не исчезла навсегда. Она не могла исчезнуть навсегда. Он вернется к своему прежнему состоянию. Медленно. Возможно, очень медленно. Но верно.
 Слезы навернулись ей на глаза. Слезы счастья. Слезы облегчения.
 Фленсинг и Хойл потушили сигареты в большой стеклянной пепельнице на столе Фленсинга.
 Фленсинг сказал: «У тебя был долгий день, Дэвид».
 «Ещё ничего не кончено». Хойл прикоснулся рукой к губам, чтобы сдержать зевок. «Это утверждение нужно принять к сведению».
 «С ним лучше не связываться», — мягко сказал Фленсинг.
 «Мне… э-э… мне нужно восстановить свою репутацию».
 «Он страдал», — голос Фленсинга был полон печали. «Не Уордман. Уордман знал, что невиновен. Но Кларк знал, что виновен — он принял все обвинения в свой адрес — и не мог ответить. Особенно мягко он говорил о своей гомосексуальности».
 "Конечно."
 «И скажите ему. Дайте ему понять. Мы не можем быть на его стороне, не можем заходить так далеко… но мы чтим его память».
 Ночная сестра осторожно открыла дверь, заглянула внутрь и закрыла дверь.
 Она отвела Фленсинга на несколько шагов от двери и сказала: «Они оба спят».
 «Оставьте их», — вздохнул Фленсинг. «Муж Альвы не будет свободен еще пару часов. По крайней мере. Я зайду позже к Хелен».
 «Они очень высокого мнения друг о друге», — заметила ночная сестра.
 «Угу», — кивнул Фленсинг. — «Две прекрасные женщины».
 «У каждой из них хороший муж».
 «Для того, чем мы занимаемся, — печально согласился Фленсинг, — мы делаем все, что в наших силах. Но, понимаете, наша работа сводится к разрушению. В лучшем случае мы „необходимы“».
 «Вы выглядите уставшим, главный инспектор».
 «Очень устал».
 «У меня в кабинете есть свежезаваренный чай. Также есть свободная палата с кроватью, где кто-нибудь может поспать. Это сэкономит мне дорогу домой… и обратный путь».
 «Это, — мягко сказал Фленсинг, — было бы оценено по достоинству. Оба варианта. Очень высоко оценены».
 Об авторе
 Джон Уэйнрайт родился в Англии в 1921 году. Он поступил на службу в Королевские ВВС с началом войны в 1939 году. После ухода из военно-воздушных сил он поступил на службу в полицию и проработал там двадцать лет, прежде чем уволиться, чтобы полностью посвятить себя писательству. Его опыт работы в полиции придал его произведениям особую достоверность; как пишет Publishers Weekly , его романы передают «реальную картину полицейского опыта, как это мог бы сделать только эксперт». К настоящему времени Джон Уэйнрайт написал более пятидесяти романов, включая «День убийства перцем» (лауреат престижной премии «Серебряный кинжал», присуждаемой Ассоциацией криминальных писателей Англии), « Винтовая лестница » («шедевр психологического триллера» — Chicago Sun-Times ), «Тупик» («незабываемый роман» — Жорж Сименон) и «Лес» («мастерски построенная история саспенса» — Library Journal) .
 
 
 Оглавление
 Один
 Два
 Три
 Четыре
 Пять
 Шесть
 Семь
 Восемь
 Девять
 ПОЕЗДКА
 Джон Уэйнрайт
 
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"