Клубы пыли поднимались от крутой грунтовой дороги, иссушенной долгими бесдождными годами африканского солнца в эритрейской глуши на северо-востоке Эфиопии. Жара въелась в камни, а камни были стерты в пыль сотнями тысяч босых, похожих на скелеты ног: голодающие коренные жители Эритреи покидали свои мертвые фермы, чтобы пробиться к последней надежде на пропитание — в лагеря беженцев, развернутые международными комитетами помощи.
Бесконечная колонна облаченных в белое жертв самой продолжительной за последнее время африканской засухи тянулась почти до горизонта в обоих направлениях. Колонна двигалась медленно, с большими разрывами, так как обессиленные за годы голода люди спотыкались и шаркали вперед, и ряды их редели с каждой минутой. Одни падали прямо на дорогу со своими вздутыми животами и выпирающими костями, другие, пошатываясь, уходили в сторону, чтобы рухнуть в кюветы и колючий кустарник, слишком истощенные, чтобы двигаться дальше.
Сквозь эту оборванную колонну отчаяния прокладывал себе путь быстро идущий патруль эфиопской армии. Солдаты толкали и пинали голодающих беженцев, убирая их со своего пути, и хохотали, когда толкали какого-нибудь особенно истощенного человека, который, пошатываясь, падал лицом в пыль. Те, кто был посильнее в этой оборванной орде, старались уйти с дороги сытых солдат, но большинство лишь брели дальше, не замечая ничего, кроме своего голода, а самые слабые падали от одного прикосновения военных и оставались лежать неподвижно там, где упали. Солдаты едва удостаивали взглядом едва живых пешеходов. В конце концов, это были эритрейцы. Повстанцы. Враги. Пусть дохнут с голоду.
В том месте, где горы подступали вплотную к пыльной дороге, спускавшейся к равнине и лагерям помощи, офицер, командовавший патрулем, резко взмахнул рукой. Солдаты свернули с дороги на узкую тропу, которая петляла вверх по крутому склону среди кустарника и сухих, как порох, деревьев. Они исчезли в считанные секунды, и поток несчастных людей потек дальше, словно солдат здесь никогда и не было. Для большинства из них, погрязших в боли, голоде и слабости, солдат действительно никогда не существовало.
Один высокий мужчина — его изодранные лохмотья развевались поверх черной кожи, чалма была настолько грязной, что невозможно было поверить, будто она когда-то была белой, а кожа покрылась такой пылью, что казалась скорее серой, чем черной — потащился за исчезнувшим патрулем. Его тянуло, словно мотылька на звук их шагов, непреодолимо влекло самой их скоростью, их силой. Животное, идущее за всем, что движется, в надежде на пищу.
Замыкающий солдат патруля оглянулся на дорогу и реку беженцев и увидел оборванного крестьянина, который, покачиваясь, пробирался за ними; его глаза были закачены к небу, словно у слепого, а рот был открыт, хватая ртом воздух. Солдаты отстал и подсек беженцу ноги. Оборванец рухнул в пыль и кусты и замер.
— Жри землю, свинья, — пробормотал солдат. — Это научит тебя не идти против своих вождей.
Солдат поспешил вернуться на свое место в хвосте патруля. Отряд скрылся в кустах. На склоне горы воцарилась тишина. Слышалось лишь шарканье ног внизу, на бесплодной дороге, да крики птиц в сухих деревьях.
Крестьянин поднял голову. Глаза, которые только что слепо косились в небо, быстро осмотрели пустынный склон. Он был один. Он вскочил на ноги, сошел с тропы и побежал вперед бесшумным, размашистым шагом параллельно тропе. Казалось, он скользил словно змея сквозь густой кустарник, тихий, как призрак, и такой же незаметный.
Он нагнал спешащий патруль внизу на тропе и затем пошел легким, размашистым шагом параллельно солдатам. Вместе они двигались вверх по склону горы: солдаты шли гуськом по узкой тропе, а незамеченный оборванный крестьянин — в двадцати ярдах выше по склону, среди густого кустарника и деревьев.
В миле от дороги, на небольшой поляне на склоне горы, офицер поднял руку. Патруль резко остановился. Офицер посмотрел, прислушался, а затем жестом приказал своим людям занять позиции по периметру поляны. Сам офицер сел, прислонившись спиной к толстому дереву, прикурил длинную русскую сигарету и пустил ленивые струйки дыма. Похоже, он чего-то ждал, никуда не торопился, наслаждаясь отдыхом и сигаретой.
Сверху на склоне горы все еще невидимый крестьянин в грязной чалме вел наблюдение.
Откуда-то впереди по тропе донесся резкий птичий крик.
Офицер на поляне выпрямился, зажав в руке неподвижную сигарету.
На горе затаившийся крестьянин прислушался.
Птичий крик повторился. Это была хорошая имитация, но для слуха крестьянина — недостаточно хорошая. Офицер на поляне дождался третьего крика. Затем он сложил ладони лодочкой и издал ответный крик.
Офицер встал, отдавая жестами приказы своим людям. Они рассредоточились среди деревьев, чтобы прикрыть поляну. Офицер смотрел на тропу впереди. Его тонкая черная ладонь лежала на рукоятке пистолета.
На склоне горы крестьянин навел мощный бинокль на двоих прибывших. Они вошли в фокус, когда их приветствовал офицер патруля. Он разглядел, что один из них был эфиопским генералом, а второй — невысоким коренастым гражданским в брезентовой куртке-сафари с эмблемой наблюдателя ООН на нагрудном кармане.
Он перевел бинокль, чтобы рассмотреть правую руку гражданского с четырьмя перстнями. На левой руке коренастого мужчины отсутствовал кончик безымянного пальца. Затем он изучил высокого, подтянутого генерала в щегольской захакированной форме и портупее Сэма Брауна, несмотря на жару и труднопроходимую местность. Он убрал бинокль обратно в карман своей грязной чалмы и извлек из-под рваных одежд небольшой прямоугольный футляр.
Пока генерал, гражданский и офицер патруля совещались в центре поляны под прицелом бдительных солдат патруля, затаившийся наблюдатель на склоне горы открыл футляр и собрал короткую компактную винтовку с оптическим прицелом. Лежа ничком, он прицелился в совещающихся на поляне внизу.
— А-а-а-а-а-х-н-н-н-х-н-н-н-н!
Крик агонии разорвал тишину леса. Стая птиц взмыла в воздух с сухих деревьев. Животные бросились врассыпную по густому кустарнику. На поляне солдаты уставились на тропу, откуда пришли генерал и гражданский.
— Н-н-н-н-х-х-х-х...
Сдавленный стон боли оборвался на краю поляны, где появились двое солдат, тащивших что-то истерзанное, красное и истекающее кровью. Его лицо представляло собой месиво из багрово-черных синяков и крови, одежда была настолько порвана и окровавлена, что в ней едва можно было узнать одежду, да и само это существо едва ли походило на человека. Но это был человек, избитый и замученный до такой степени, что потерял человеческий облик.
Голос генерала разнесся по округе.
Один из солдат, тащивших едва сознающего себя человека, ответил:
— Он больше ничего не сказал, генерал.
— Вот как? Тогда зачем он нам нужен?
Высокий генерал, безупречный в своей накрахмаленной форме и портупее Сэма Брауна, выхватил пистолет, замер на мгновение, приставив ствол к окровавленной голове бесчувственного человека, и выстрелил. Двое солдат позволили телу упасть в лесную грязь.
На склоне горы затаившийся мужчина выстрелил из своей компактной винтовки в эхо этой казни.
На поляне гражданский в куртке-сафари с эмблемой ООН отлетел назад и тяжело рухнул, раскинув руки; его глаза уставились в гущу ветвей лесного шатра, а кровь начала впитываться в землю вокруг головы.
— Вон там, наверху! — крикнул офицер патруля.
Солдаты бросились к подъему на гору.
Оборванец снял двоих прежде, чем они успели сделать три шага; брызги окровавленного мозгового вещества и осколки костей полетели на тех, кто шел сзади. Остальные нырнули в укрытие. Генерал упал за дерево.
— Вытащите меня отсюда! — взревел он.
Офицер патруля обернулся:
— Но, генерал, там наверху...
— К черту того, кто там наверху! Окружите меня своими людьми и уводите меня отсюда немедленно!
Молодой офицер выкрикнул команды. Солдаты полупригнувшись, полуползком попятились назад от склона горы к месту, где генерал ждал за своим деревом. Молодой эфиопский офицер оглянулся туда, где вел наблюдение затаившийся крестьянин. С выражением крайнего отвращения на лице он махнул своим людям. Окружив трусливо сжавшегося в середине генерала, они зашагали обратно по тропе к далекой дороге и бесконечному потоку беженцев.
В лесу воцарилась тишина.
Даже птицы исчезли.
Высокий мужчина на склоне поднялся во весь рост в своей грязной чалме и изодранной местной одежде. Он какое-то время прислушивался. Не было ни звука. Ничего не двигалось. Внизу, на пыльной поляне, лежали четыре тела, вокруг которых все еще растекалась кровь. Постепенно птицы начали перекликаться, петь и кричать друг другу высоко в кронах деревьев. Животные настороженно зашевелились в кустах. Мужчина со снайперской винтовкой спустился по склону горы на поляну.
Он некоторое время стоял, глядя в ту сторону, где скрылись патруль и генерал. Он громко рассмеялся.
— Вот уж точно генерал, который дорожит собственной шкурой, — сказал он деревьям, кустам и запевшим птицам.
Затем он наклонился, чтобы осмотреть двух мертвых гражданских. Сначала он изучил того, что был в куртке-сафари, которого застрелил сам. Он раздел труп, обыскивая одежду быстро, но тщательно, со всем мастерством человека, обученного и имеющего опыт в поиске спрятанных предметов. Он повернулся к самому обнаженному телу и, наконец, извлек тонкую стальную иглу из-под кожи в районе лопатки покойного. Он спрятал иглу в потайной разрез своих драных сандалий, после чего повернулся к избитому и замученному человеку, казненному единственным выстрелом в голову.
Даже его повидавшие виды глаза, казалось, дрогнули, когда он увидел всю тяжесть увечий, нанесенных мертвому гражданскому. Но это были глаза человека, который слишком часто видел, что люди способны сотворить с ближним своим, поэтому он вернулся к делу и обыскал это тело. Он извлек тонкое портмоне и достал из него карточку. Некоторое время он пристально разглядывал испачканную кровью карточку. Затем его проницательный взгляд переместился дальше, на землю прямо под правой рукой покойника. Там, на твердой пыльной земле, казненный успел вывести собственной кровью всего одно слово:
МАМБА
ГЛАВА ВТОРАЯ
Через бескрайнюю пыльную африканскую равнину, где вдали высились туманно-лиловые бесплодные горы, поток беженцев брел в сторону раскинувшихся лагерей помощи. Здесь была хотя бы надежда на еду, и если им суждено было умереть, то среди людей, а не в одиночестве, подобно животным, в зарослях какого-нибудь глухого каньона.
Закатив свои «слепые» глаза к безжалостному солнцу, оборванный крестьянин, который выслеживал патруль и ликвидировал гражданского на поляне, хромая, вошел в лагерь вместе с другими стремящимися туда беженцами. Оказавшись внутри, среди сборных бараков и палаток, тянувшихся до самого горизонта, он, пошатываясь, отделился от толпы и побрел в одиночку мимо построек, пока не добрался до главного административного здания лагеря. Казалось, он совершенно бесцельно поднялся по ступеням неокрашенного сборного барака.
Внутри кабинета за столом с табличкой «Джеймс Донован, Служба помощи США» сидел крупный краснолицый мужчина с ошеломленным взглядом. Он, Донован, устало поднял глаза, когда в помещение, шатаясь, вошло это видение в рваной одежде и грязной чалме.
— Мне жаль, — сказал он на аккуратном английском, — но вам нельзя сюда входить, если у вас нет дела.
«Крестьянин» оскалился сквозь въевшуюся в черное лицо пыль и грязь и начал разматывать свою грязную чалму.
— Что вы делаете? — воскликнул Донован. — Я же сказал, вам сюда нельзя!
Оборванец уже снял чалму и теперь держал грязную ткань, в которую был завернут мощный бинокль.
— Черт возьми, я не говорю на амхарском! Почему они не прислали сюда кого-то, кто знает амхарский! Послушайте, вы не можете…
Донован осекся. Он уставился на оборванного «туземца», чьи густые темные волосы были коротко подстрижены по западной моде. Все еще ухмыляясь, «беженец» принялся стирать тканью чалмы грязь со своего лица. Из-под черноты проступила загорелая европеоидная кожа. Пара холодных, полных иронии глаз наблюдала за изумлением Донована.
— Остальное смою позже, когда доберусь до душа, — сказал «крестьянин». — А сейчас мне нужна помощь. Вы ведь Донован, верно? Мне понадобятся ваши документы, чтобы…
— Документы? Помощь? — пролепетал Донован, моргая от неожиданности. — Кто вы, черт возьми, такой? Что вы здесь делаете? Я обязан доложить…
— Никаких докладов, — отрезал незнакомец с холодным взглядом. Он залез под свои рваные белые одежды и протянул карточку. — CRA-5. Этого достаточно? И не говорите мне, что вы не являетесь хотя бы полевым контактом ЦРУ.
Донован посмотрел на карточку, но брать не стал. Он встал и прошел в заднюю комнату. Замаскированный мужчина последовал за ним в помещение, где стояли два стола и два телефона. Донован присел на край одного из столов.
— Ладно, вы — Найджел Коннорс, ЦРУ. Мне велено оказывать вам все возможное содействие. Мне это не нравится, Коннорс. Я здесь для того, чтобы помогать голодающим людям, а не для того, чтобы шпионить за их правительством или выполнять прихоти Конторы за счет тех, кому я должен помогать. Так что давайте ближе к делу, чего вы хотите?
— Это позже. Сначала душ и какая-нибудь одежда. А прямо сейчас — держите язык за зубами и оставьте меня здесь одного.
— С большим удовольствием, — бросил Донован и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Не всем в правительстве нравилось играть в шпионов для ЦРУ.
«Беженец» некоторое время стоял неподвижно, прислушиваясь. Донован не задержался за дверью, и вокруг шаткого барака никого больше не было. Удовлетворенный, он сел за один из столов, снял телефонную трубку и набрал комбинацию цифр.
Последовала долгая пауза, затем в трубке раздались многочисленные щелчки и треск. Наконец ответил мягкий, томный голос:
«Чертов компьютер». Ник Картер усмехнулся в пустой комнате. Этот голос — очередная шуточка Хоука.
— Код Икс, дорогуша, — сказал Картер. — Дэвида Хоука, как можно скорее, пожалуйста… (muy pronto, por favor).
— Обработка Кода Икс, — промурлыкал голос. — И перейдите на английский, N3; испанский закодирован для вас только на случай крайней необходимости.
Картер усмехнулся в ожидании, подсчитывая время в Вашингтоне, округ Колумбия. Далекий город казался находящимся в других галактиках, но по часам разница составляла всего восемь часов. Там было четыре часа утра — самое время для того, чтобы Хоук проснулся от настойчивого звонка у своей постели, снял трубку и раздраженно рявкнул.
— Самое время, N3! Но это могло бы подождать и до шести часов, учитывая, что вы просрочили выход на связь на три дня!
— И вам доброго утра, сэр, — бодро произнес Картер, стирая с загорелого лица очередную порцию черного пигмента вместе с потом в удушливой жаре эритрейского полудня.
— Ну? Да или нет?
— Да, — ответил Картер. — Стал бы я звонить, если бы было «нет»?
— За тобой такое водилось.
— Только не на сделках подобного масштаба.
— Мертв? Без вариантов?
— Сам проверял пульс.
— Документы?
— В игле под кожей. Целы и невредимы.
— Кому он продавал их на этот раз?
— Эфиопам. Точнее, эфиопскому генералу по имени Мени Хайле Тенаму, если только он не работает на себя — что весьма и весьма вероятно. И, конечно, эфиопы могли передать этот материал кому угодно, но, скорее всего, в Москву.
— Разумеется, это пойдет в Москву, — проворчал Хоук в своей темной спальне. — Значит, у него была советская фаза. Ладно, отличная работа, N3. Терпеть не могу тройных агентов. На них нельзя положиться.
— То ли дело старый добрый, надежный двойной агент.
— Именно. А теперь я могу наконец поспать?
— Не уверен, — сказал Картер.
В душной комнате он промакивал лицо, стирая полосы черного грима, и ждал. Одним ухом он ловил любые звуки вокруг здания, которые могли означать опасность или подслушивание, а вторым ждал, пока Хоук переварит тот факт, что Картеру нужно обсудить кое-что еще. Он услышал щелчок бутановой зажигалки своего босса в далекой спальне в Александрии, штат Вирджиния. Он почти физически почувствовал вонь дешевой сигары — единственного порока и одного из немногих удовольствий Хоука.
— Что у тебя, Ник?
Картер рассказал ему о том, что произошло на глухой поляне в эритрейских горах.
— У него было секретное удостоверение ЦРУ. Агент ЦРУ под умеренным прикрытием, меня никто не предупреждал, что он работает в том же районе. Я не знаю, что он делал в Эритрее и как попал в руки генерала Тенаму. Знаю только, что Тенаму хотел выбить из него что-то, чего так и не получил, и потому убил его.
Последовала долгая пауза, и звук выдыхаемого дыма в далекой темной комнате.
— Меня тоже никто не предупреждал, что ЦРУ работает там, N3. Назови мне номер удостоверения.
Картер продиктовал его.
— Сэр? Он умер не сразу. Он продержался ровно столько, чтобы написать в грязи слово собственной кровью.
— Какое слово?
— Мамба.
— Только это? «Мамба»?
— Да.
Картер почти наяву видел облако дыма вокруг головы Хоука и то, как тот хмурится в темноте.
— Ладно, я передам это в ЦРУ. Это не наша забота, но из соображений вежливости…
— Воровская честь? — хмыкнул Картер.
— Что-то вроде того. Возьми выходной, Ник. Хорошо отдохни, а завтра будь в Каире для получения нового назначения.
— Я, пожалуй, возьму даже два дня, — сказал Картер и повесил трубку.
Он еще долго сидел в этой жаркой задней комнате временного сборного барака. Он представлял, как Хоук чертыхается, когда линия разъединилась. Это была игра, в которую они играли с Хоуком, но за ней скрывалось нечто большее. Хоук требовал дисциплины инженера, контроля компьютера над своей организацией. Картер же хотел свободы художника, той самой непредсказуемости, которая и делала его лучшим агентом в сверхсекретном подразделении «АКС» (AXE) — свободы время от времени следовать своей интуиции и прихотям.
Картер глубоко, медленно вздохнул и решил, что прямо сейчас его главной прихотью был душ — долгий, горячий и мыльный. Очень много мыла и горячей воды. На него накатила своего рода апатия, как это всегда бывало в конце задания, будь то ликвидация или что-то еще. Сделав над собой усилие воли, он встряхнулся и встал.
Он вышел из парилки задней комнаты; пыль, проникавшая сквозь все щели барака, скрипела под его босыми ногами. Американский администратор лагеря, Донован, все еще сидел за своим столом. Теперь он смотрел на Картера с любопытством.
— Сделали то, что хотели?
— Спасибо, — ответил Картер. — Теперь все, что мне нужно — это горячий душ и какая-нибудь одежда.
— И не мечтайте, — отрезал Донован. — Это будет посложнее, чем позвонить в Вашингтон или что вы там внутри делали. Все, что у нас тут есть — это тяжелая работа, пот и водка. Поверьте, водки здесь гораздо больше, чем воды. Одежду я вам найду, но водочное обтирание — это максимум, что я могу предложить вместо ванны. Попробуйте — вдруг вам понравится.
— Нет, спасибо, водка будет позже. Где мне найти душ?
— Ну, вы могли бы попытаться добраться до Асмэры, но я бы не советовал. Самолет на Аддис-Абебу летает почти каждые два часа. Это ваш лучший вариант.
— Где мне сесть на этот самолет?
— На другом конце лагеря, на низине. Любой на джипе вас туда подбросит. Я бы и сам отвез, но через десять минут мне нужно успокаивать делегацию голодных старейшин. Пешком туда тоже недалеко, но вам лучше одолжить шляпу или намотать обратно эту чалму.
— И как вы собираетесь успокаивать голодных старейшин?
— Еда подошла бы лучше всего. Но поскольку примерно половина поставок из Аддис-Абебы или откуда бы то ни было еще мы, похоже, никогда не дождемся, я посмотрю, чего можно добиться с помощью разумной лжи, обмана и махинаций.
— Удачи, — сказал Картер.
Донован лишь пожал плечами, а Картер снова намотал чалму на голову и шагнул наружу, под убийственное солнце. Его лицо пошло черно-белыми полосами там, где он стер темный грим, но он не беспокоился об этом: беженцы были слишком голодны, чтобы обращать внимание, а персонал лагеря — слишком занят.
Он пробирался сквозь толпы голодающих эритрейцев. Они сидели на иссушенной земле — истощенные руки, скелетообразные ребра и плечи, вздутые животы. Молодые и старые, с огромными глазами, покорные, словно умирающий скот. Некоторые были настолько слабы, что лишь смотрели перед собой застывшими, слепыми глазами; ушла даже надежда. Другие жались в тени палаток, прячась от безжалостного солнца. Немногие, те, кто был посильнее и злее, толпились жестикулирующими группами, и их истощенные черные руки мелькали в воздухе, словно лапки огромного черно-белого жука, беспомощно барахтающегося на спине.
Двое мужчин появились из большой группы, собравшейся у ворот, чтобы послушать невидимого оратора, который высоким голосом призывал их к каким-то действиям, вряд ли угодным руководству лагеря. Это были двое широкоплечих, упитанных, крепко сбитых мужчин в серой форме без знаков различия, вооруженных штурмовыми винтовками — автоматами Калашникова АК-47. Шляпы-панамы, десантные ботинки, личное оружие в кобурах, фляги, патронташи. Полная экипировка.
И пришли они вовсе не за местными.
Картер нырнул в ближайшую палатку.
Первый шквал огня разорвал брезент палатки в клочья, разбрызгав кровь и осколки костей двух стариков, сидевших на раскладушках в тени, прямо на остальных кричащих беженцев, переломил центральный шест и обрушил палатку на мертвых, вопящих и обезумевших от ужаса людей, прятавшихся под раскладушками.
Сквозь брезент и веревки, сквозь орущую и мечущуюся толпу голодающих двое упитанных мужчин в сером пробивали себе путь прикладами и проклятиями. Умирающие туземцы отчаянно не хотели умирать — во всяком случае, не в этот момент. Обреченные, они не собирались позволить убить себя раньше времени. Они бросились врассыпную, поддавшись панике, мешая друг другу и двум нападавшим.