"Снова вернулся?" Да, он снова вернулся. Снова вернулся в библиотеку. Улыбка для супервайзера, которая не была возвращена, как не была возвращена ни в один из двух дней, когда он был в Библиотеке в предыдущем месяце, ни в два дня месяца до этого. Улыбка Генри Картера была короткой, ровно настолько, чтобы казаться вежливой. Он поискал свободный столик. - Боюсь, поезд опоздал, - мягко сказал он. Он вытер капли дождя со лба. "Это ужасная служба". На самом деле он был незваным гостем, нежеланным мужчиной в женском мире, и он полагал, что препятствует разговорам о мужчинах, цистите, бюстгальтерах, ставках по ипотеке, подвешивании занавесок, школьном питании, соотношении свинок и акций, тампонах - обо всем, о чем женщины говорят в наши дни. Свободный стол располагался дальше всего от небольшого источника естественного света, который проникал на половину цокольного этажа Библиотеки. В любом случае, освещение было довольно скудным, потому что окна были из взрывозащищенного стекла, которое искажало свет и было окрашено в медный цвет, чтобы блокировать электромагнитные сигналы от компьютеров, за которыми велось электронное наблюдение со стороны Воксхолл-бридж. Непохожий на его день. Казалось, он обходился без обитых свинцом комнат, тонированных окон, компьютеров в кремниевых корпусах и замков с распознаванием отпечатков пальцев на внутренних дверях, обходился довольно неплохо и сохранил несколько секретов ... Ему не стоит жаловаться. Он нашел место на вешалке для своего пальто. Его пенсии, даже с привязкой к индексу, было недостаточно. Он прислонил мокрый зонтик к стене. Два дня в месяц, которые он проводил в библиотеке, были желанными, ну, в общем, чертовски необходимыми. За свободным столом, под наблюдением девушек и их начальника дневной смены, он открыл свой портфель. Старый, конечно, тот, который он носил изо дня в день в течение двадцати трех лет с вокзала Ватерлоо, по тротуару у реки и в бетонную башню Сенчури-хаус, с выцветшим золотым тиснением на клапане. Первой вышла утренняя газета "кроссворд, начатый в поезде". Затем его бутерброды, чеддер и маринованный огурец, приготовленные им самим. Затем его термос (молока и сахара хватит на четыре порции). Затем журнал Королевского общества защиты птиц, который приятно приберечь для часового обеденного перерыва. Если бы RSPB был готов к тому, что он будет работать с их реестром членов больше одного дня в неделю, тогда ему не нужно было бы два дня в месяц унижаться в знак благодарности в библиотеке ... Супервайзер склонился над своим столом. Она прижимала папку в картонной обложке к своей узкой груди. Она неискренне извинилась: "Тут небольшой беспорядок". Что ж, в наши дни было так много файлов, в которых царил некоторый беспорядок. Старые файлы нуждались в приведении в порядок и редактировании перед отправкой на компьютерные диски. Генри Картер был хорош в уборке и редактировании, и именно поэтому его вызывали на два дня в месяц и усаживали за стол подальше от естественного света. Он предположил, что женщины рассматривали работу неполный рабочий день как угрозу их собственной безопасности на работе, потому что между ними никогда не было ни приветствия, ни дружбы. "Я думаю, мы сможем с этим разобраться .. . Интересное, не так ли? "Я бы не знал". Папка упала на стол. Она повернулась и пошла прочь от него, стуча каблуками по композитному полу. В библиотеке Сенчури-Хауса было ковровое покрытие. Ковер был достаточно хорош для старого здания, но не для "Вавилона на Темзе", которым стало новое чудовище на Воксхолл-Кросс. Слишком вульгарно, слишком броско для здания штаб-квартиры Секретной разведывательной службы, неуместно ... Он снял резинку с папки с документами. Слова, напечатанные на машинке, от руки и печатными буквами, бросились ему в глаза. Он посмотрел на потолок, на батарею встроенных ламп. Небольшая снисходительность, но Генри Картер жил с ностальгией. Где-то поблизости, возможно, в пристройке, возможно, уже перенесенные на диск, были файлы операций, в которые он был вовлечен с самого начала, когда он не был просто подметальщиком дорог, нанятым за 5.47 в час на шестнадцать часов в месяц убирать чужой мусор. Легкая дрожь, как всегда, когда он позволял себе это. Нет необходимости вызывать бывшего сотрудника на пенсии, а то и никогда им не являвшегося, для проверки файлов операций Генри Картера ... Он вспомнил дни, когда контролировал человека, отправленного через внутреннюю границу Германии в Магдебург. Он вспомнил ночной допрос, когда он низвел начальника отдела, одного из их собственных, до плачущего и пристыженного существа. Приличные папки он оставил после себя. Он ... Они наблюдали за происходящим из-за своих дурацких экранов. В этот день было бы неплохо побывать на бывшей железнодорожной ветке в Трегароне, в среднем Уэльсе, потому что это было как раз подходящее время года для кормления редких красных коршунов Milvus milvus. Славные птицы .. Он опустил голову. Он начал читать. В папке действительно был беспорядок, никакого порядка и никакой формы. Он быстро переворачивал страницы. Пятнадцать машинописных листов, четыре факса, девять сигналов Министерства иностранных дел и по делам Содружества, тринадцать листов бумаги, исписанных тремя разными наборами почерков, и желтый конверт с фотографиями. Старый кабинетный воин потрошил страницы, его тренировка взяла верх. Генри Картер сказал бы, если бы его спросили, а его никогда не спрашивали, что в досье, которое было для него новым, была наркотическая зависимость. Он был пойман на крючок. Почти не поднимая глаз, он позвал контролера. "Мне нужна карта, пожалуйста". "Чего?" Из-за того, что он прочитал, из-за образов, уже возникших в его сознании, его пронзило раздражение. Это была не шутка и не озорство. "Вряд ли это вид на море в Богнор-Реджис, нет, спасибо ... В большом масштабе, 1: 1000, если это возможно. Бывшая Югославия, то, что они называют Хорватией. Район, который Силы Организации Объединенных Наций по охране обозначают как Северный сектор ... - Он развернул листы бумаги, теперь беспорядочно разбросанные по столу. Он потянулся за термосом, и локоть Генри Картера, кожаная нашивка на его спортивной куртке, задел конверт с фотографиями. Конверт упал со стола. Фотографии рассыпались. Он посмотрел на них сверху вниз. Он посмотрел вниз на гротескное изображение молодого лица. Хуже, чем у старика, застреленного на вспаханной полосе возле этого отвратительного немецкого забора. Хуже, чем у повешенной иранки, подвешенной к отвратительному строительному крану в Тебризе. Он вздрогнул. Он едва слышал пронзительный голос. "С такой картой вам придется подождать до завтра. Мы не сможем получить ее раньше завтрашнего дня. Знаете, мистер Картер, это не наша работа... "
Он наклонился, чтобы поднять фотографии. Он вгляделся в лицо. Ему стало интересно, была ли она хорошенькой до того, как разложение при погребении оплыло. Его пальцы шарили в поисках фотографий и не реагировали, и он почувствовал, как холодный пот выступил у него на пояснице. Его тело покачнулось в кресле. Он глубоко вдохнул. Он положил фотографии на стол, а затем ухватился за край стола, чтобы восстановить равновесие. Слишком стар для этого, черт возьми ...
Голос обрушился на него. - С вами все в порядке, мистер Картер?
Ближайшая к нему женщина за компьютерным столом громко захихикала. Это хихиканье, вероятно, спасло его от обморока. Оно вызвало всплеск его гнева. Для него было редкостью показывать свой характер. Женщина кормила свое лицо квадратиками молочного шоколада. Он взял фотографию, которая была второй в верхней части стопки, быстрым шагом подошел к столу женщины и положил фотографию на ее клавиатуру. Фотография молодого лица с раной в голове, горле и пулевым ранением с близкого расстояния. Женщина изрыгнула шоколад на блузку.
Генри Картер вернулся к своему столику.
Он крикнул сквозь тишину: "Я в порядке, спасибо. Завтра было бы здорово поработать над картой".
Он успокоился. Мгновение он барабанил пальцами по поверхности стола, затем снова потянулся за термосом и налил себе полмерки в пластиковый стаканчик. Он выпил. Он достал из своего портфеля пакет с заточенными карандашами и трехцветными ручками. Момент был упущен, как будто фотографии устроили ему засаду. Он начал искать на листах бумаги отметки о дате и разложил их по всей ширине стола, а затем начал нумеровать их красным цветом, начиная с первой даты. Ему не потребовалось много времени, чтобы придать папке нужную форму. Если карту пришлют, он наверняка закончит к завтрашнему обеду. Это было бы превосходно. Это дало бы ему время уехать из Лондона до послеполуденного порыва домой и с комфортом проехать по дороге к горам Поуис и железнодорожной ветке, с которой можно было увидеть красных коршунов Милвус милвус.
На первом листе бумаги стояла дата - 3 апреля 1993 года. На мгновение он лениво попытался вспомнить, что бы он делал в тот день двадцать три месяца назад, и потерпел неудачу. Газета была озаглавлена "Врачи за права человека" ... Ему было легко представить это.
Там был большой путь, и переулок, и вонючая грязь, и могила.
ii
Один.
Площадка для раскопок была очерчена грубым прямоугольником из белой ленты. Прямоугольник был примерно десять на четыре метра, если судить по размашистым шагам профессора. Было легко узнать прямоугольник, где они копали, потому что в этом потревоженном углу поля росли только сорняки. По краю прямоугольника, на траве за белой лентой, были навалены новые пограничные знаки из грязной земли. Четверо полицейских копали землю по указанию профессора. Лопаты с длинными ручками и широкими лезвиями были брошены на низкую глинобитную стену. Четверо полицейских и профессор опустились на колени в яму, которую они вырыли. Когда они стартовали, их комбинезоны были чисто белыми, а теперь они были измазаны в серо-черной грязи поля. Между полицейскими не было никаких разговоров, и они реагировали только на короткие указания профессора. Каждый мог понять, что свет начинает падать и будет быстро угасать, потому что дождевая туча была уже ниже уровня вершины лесистого холма, возвышавшегося над фермерским домом. У них был единственный шанс произвести раскопки и эксгумацию, и больше такого шанса не представится, а они не привезли ни портативного генератора, ни фонарей. Все должно быть закончено во второй половине дня. Дождь хлестал по ним, бил по плечам, ягодицам и тыльной стороне коленей. В яме вокруг тел, которые уже были извлечены, образовались грязные лужи. Если бы Профессор работал дома, если бы его вызвала группа по расследованию убийств полицейского управления, то он был бы защищен палаткой из прочного брезента. Если бы профессор работал дома, склонившись над трупом жертвы убийства, то с ним была бы его собственная команда, состоящая из экспертов, и не было бы нехватки времени. Существовал определенный способ ведения дел, существовала определенная процедура, и он придерживался этой процедуры, потому что это была Библия, с которой он работал. Он думал, что они были прекрасными людьми, четверо полицейских, с которыми он вскрывал трупы, высокий молодой канадец, и жизнерадостный француз, и забавный лысеющий португалец, и худощавый кениец, и они молча выполняли его отрывистые указания, которые были приглушены его маской. Каждый раз, когда он поднимал голову, он видел, что дождевая туча ползет все дальше вниз по лесистому склону холма, и он видел, что огни в домах на дальней стороне долины за ручьем горят ярче. Если бы можно было установить над могилой тентовое покрытие, если бы они могли работать с меньшей скоростью, тогда они могли бы воспользоваться скальпелями и узкими кистями. Дождь, обрушившийся в яму, разрушил его надежды на минутную заботу. Полицейские учились у него, наблюдали за ним и копировали, и они соскребали налипшую глинистую грязь с тел маленькими лопатками, похожими на те, которыми пользовалась его жена в саду у себя дома в северном Лос-Анджелесе. Когда они собрали с каждого тела столько грязи, сколько было возможно с помощью совков, то вытерли лица мертвых намокшими тряпками, которые он принес. Когда он был удовлетворен тем, что каждое лицо было очищено в меру своих возможностей, полицейские отходили в сторону, и он фотографировал тело широким кадром, а затем включал автоматическое увеличение на своем карманном фотоаппарате Nikon и фотографировал лицо крупным планом. Там было девять тел, сфотографированных крупным планом, девять лиц, запечатленных крупным планом, девять мешков для трупов, застегнутых на молнию и лежащих близко друг к другу за земляной стеной вокруг его белой маркерной ленты. Профессор использовал блокнот с записями, который был обернут прозрачным пластиковым пакетом. Он составил небольшую схему места захоронения и подробно описал каждый труп, прежде чем его поместили в мешок для трупов. ССК9 носил на шее золотую цепочку, к которой были прикреплены тонкий золотой крест и медальон с надписью. Левая ступня SSK9 отсутствовала, оторванная по щиколотку. На лбу SSK9 виднелось пулевое отверстие в центре. Единственный ботинок торчал из слоя грязи рядом с углублением, которое теперь быстро заполнялось из-за дождя, из которого они взяли SSK9. "О'кей, ребята, это должно быть последнее ..." Голос профессора был похож на рычание. Он говорил коротко, а голос его звучал тихо, потому что так, по его мнению, ему было легче предотвратить желчь, выступающую из горла. Именно от этого запаха его тошнило. Маска для лица была средством защиты от запаха гниения. Ему сказали, что считается, что тела были похоронены в декабре 1991 года, но слой глины в земле был достаточно плотным, чтобы не подпускать к могиле лис и собак, и замедлил процесс разложения. Профессор на мгновение замер и попытался расправить спину, чтобы прогнуть затекшую спину. За ямой, лентой и невысоким земляным валом, за выкрашенными в белый цвет джипами гражданской полиции Организации Объединенных Наций наблюдала небольшая толпа. Он видел, как они собирались в течение дня. Они наблюдали и не подавали никаких признаков. Он видел, как они вышли из тесного скопления домов вокруг церкви на дальнем берегу ручья. В толпе были женщины, пожилые в черном и молодые в ярких пальто; были дети с опустошенными взрослыми лицами, сохранявшие неестественное спокойствие; в толпе были мужчины, некоторые в серой одежде сельскохозяйственных рабочих, некоторые в плохо сидящей промокшей форме, некоторые вооруженные дробовиками и автоматическими винтовками. Ему было интересно, что они думают, толпа, пришедшая через ручей посмотреть на раскопки могилы. Его глаза блуждали. Он перевел взгляд с поля на дорогу, где трава заросла поверх старых тракторных колей, на руины деревни и на церковную башню, где верхняя каменная кладка, на которой должен был стоять колокол, была снесена танковым или артиллерийским огнем. Ему было интересно, что они думают. Он повернулся, чтобы снова посмотреть на толпу ... Канадец пробормотал: "Не смотрите им в глаза, профессор. Всегда улыбайтесь им, приклеивайте улыбку". Кениец пробормотал: "Мы хотим покончить с этим делом, и мы хотим избавиться от дерьма. Не ждите, что вас будут любить ..." Он считал их прекрасными молодыми людьми. Ему шел семидесятый год. Он взял двухмесячный неоплачиваемый отпуск в больнице на севере Лос-Анджелеса, где возглавлял отделение патологии. Дома те, кто были его ровесниками по медицинской школе, давно ушли на пенсию и обосновались в пляжных домиках Санта-Моники и Санта-Барбары. Он считал их дураками. Его сердцу была дорога благотворительная организация "Врачи за права человека". И дороже благотворительности ему было осознание того, что его Служанка на сорок пятом году их брака гордилась своим мужем за то, что он уехал на два месяца в Хорватию. Он рассказывал ей о канадце, французе, португальце и кенийце, замечательных молодых парнях, которые могли мягко пожурить рассеянного старика, который позволял своим глазам блуждать. У него был всего один день на могиле, и этот день почти закончился. "Извините, ребята". Кениец выбрался из ямы и направился туда, где миноискатель лежал в укрытии рядом с колесом джипа. Он спрыгнул обратно в яму и провел машиной по последнему участку земли, за выступающей опорой. Это был четвертый раз, когда миноискатель использовался для прочесывания участка. Они все снова были в яме. Толпа, наблюдавшая за происходящим с края поля, увидела бы только их плечи и ягодицы, а также совки с капающей грязью, которые были брошены из ямы на земляной вал. Это будет последнее тело. Сгущающиеся сумерки придали их работе новый темп. Армейский ботинок, нога в разваливающейся камуфляжной форме, рука с дешевым и потускневшим кольцом, наручные часы, рука, которая была безумно изогнута, потому что центральная кость была сломана. Профессор скребся в поисках черепа. Португальский полицейский похлопал его по плечу, прося внимания. Он обернулся. Рядом со вторым ботинком он увидел маленькую кроссовку. Его жена Эбигейл любила говорить ему, что он был крутым старым козлом, что его юмор, когда он имел дело с мертвецами, был черен как ночь, как веселье газовой камеры. Он подавился. Он почувствовал, как в нем нарастают эмоции, потому что он не ожидал найти в могиле тело женщины. Конечно, он мог иметь дело с женскими трупами, когда работал в отделе по расследованию убийств полицейского управления, но он не ожидал увидеть женское тело, не здесь ... Они были переплетены, камуфляжные брюки и синие джинсы. Они были сцеплены вместе, рукава камуфляжной туники и рукава серой ветровки. Они были прижаты друг к другу, череп молодого мужчины и череп молодой женщины. Канадец склонился над ними и держал фонарик направленным вниз лучом ... Ему хотелось бы встать во весь рост и крикнуть толпе, чтобы она подошла поближе, женщинам, детям и мужчинам с ружьями, ему хотелось бы пригласить их посмотреть на тела переплетенных молодых мужчины и женщины, и он задавался вопросом, многие ли из тех, кто ждал под дождем, знали бы, что будет найдено. Грудь молодого человека была обмотана грязными бинтами. Профессор понял. На всех телах мужчин были видны следы боевых ранений, пулевые отверстия, выбоины от осколков, полевые ампутации. Они были ранеными. Это была дерьмовая маленькая война в дерьмовом маленьком уголке Европы, и раненые остались позади, когда здоровые парни сбежали от них. Он посмотрел вниз, на опухшее и изуродованное лицо молодой женщины. Его собственной дочери был сорок один год, его собственной внучке - девятнадцать. Его собственная дочь назвала его идиотом, раз он ввязался в дерьмовую маленькую войну, а его собственная внучка попросила его в ночь перед его отлетом рассказать ей, почему об этой дерьмовой маленькой войне стоит беспокоиться. Он мог замерзнуть. Было полезно замерзнуть, когда он смотрел в лицо молодой женщины, где началось гниение, но не зашло так далеко, чтобы скрыть смертельные раны. В том, что осталось от светлых волос над правым ухом, было сквозное пулевое отверстие. На горле была ножевая рана, глубоко рассекшая мышцы. На переносице и нижней части лба была рана от удара дубинкой. Все они были смертельными. - Извините, что поторопил вас, профессор ... - взмолился канадец. "Мы должны убираться отсюда к чертовой матери ..." - И тут он понял, что весь свет, к которому он стремился, исходил от факела, который держал канадец. Кениец вынес вперед два мешка для трупов. Он сфотографировал его, сделал необходимые пометки и кивнул головой, давая понять, что удовлетворен. Они отделили вонючий труп молодого человека от вонючего трупа молодой женщины. Когда они подняли тело молодой женщины из ямы, профессор нащупал большую часть мешка с деньгами. Мешок был у нее под ветровкой, свитером и футболкой. Он отложил их, пока его пальцы в резиновых перчатках боролись с застежкой сумки, которая была у нее на пояснице. Он положил сумку в кармашек на штанине своего комбинезона. Согнувшись под их тяжестью, они загрузили одиннадцать мешков с телами через задние дверцы двух джипов "Чероки". Они уехали. Когда они свернули на дорогу, а дождь барабанил по ветровому стеклу, отбиваемый дворниками, Профессор увидел, что толпа расступилась и теперь направляется к домам и огням на другом берегу ручья. На выезде с дороги, в разрушенной деревне, "Чероки" свернул, чтобы объехать ржавую и сгоревшую машину, а затем снова проехал мимо развалившейся фермерской телеги; только когда они выехали на дорогу с металлическим покрытием, ведущую в сторону Глины и пункта пропуска Сисак через линию фронта, профессор попросил канадца одолжить фонарь. Он открыл сумку с деньгами. Он достал пустой кошелек, единственный промокший дорожный чек на двадцать долларов США и паспорт. Он скосил усталые глаза на паспорт, на национальность и имя. Он достал носовой платок и вытер выцветшую фотографию. Он задавался вопросом, что она там делала, оказавшись втянутой в дерьмовую маленькую войну в дерьмовом маленьком уголке Европы. Двигатели были заглушены. На мгновение воцарилась тишина, а затем началась шумная давка, когда пассажиры хлынули к дверям салона. Она сидела в трех рядах от дальнего конца салона. Она осталась на своем месте, как ей и было предложено. Она была высокой и с трудом помещалась в туристическом салоне, но старший казначей рейса по доброте душевной позаботился о том, чтобы ни одно из мест рядом с ней не было занято. У нее был вид и элегантность женщины, которая привыкла к тому, что на нее обращают внимание, как это было с другими пассажирами: темные волосы, хорошо подстриженные и короткие, тщательно подобранная косметика, нитка настоящего жемчуга на шее и уверенное платье. На ней были блузка тициановского цвета и темно-зеленая юбка такой длины, что прикрывала ее согнутые колени, а подол прикрывал верхнюю часть ее хорошо начищенных сапог. Несколько продавцов во время полета, те, кто дольше всех отсутствовал дома, смотрели на нее, гадая, что у нее было за дело в этом унылом городе, из которого они с таким облегчением уехали. В салоне было пусто, музыка из консерватории теперь звучала великолепно, но она, казалось, не слышала наигранной жизнерадостности венского вальса, который гнал ее попутчиков к стойкам иммиграционной службы, к багажной карусели и к таможенному тесту. Не обращая внимания на движение вокруг, она листала страницы журнала "Вог". Невысокий мужчина, ушедший одним из последних, выпятил живот рядом с бриллиантовой серьгой в ее ухе, когда потянулся, чтобы достать хозяйственную сумку из отделения над ее головой, и когда он выдохнул извинения, она, казалось, его не услышала. Казалось, она была совершенно поглощена цветной рекламой, по которой скользил ее взгляд. Она была притворщицей. Казначей думал, что она просто храбрая. Она все еще переворачивала страницы журнала, когда по пустому проходу салона подошла стюардесса. Уборщики следовали за ними, насвистывая, смеясь и собирая бумажный мусор с пола и со спинок освободившихся кресел. Она улыбнулась хозяйке и начала собирать свои пожитки, разбросанные по пустым сиденьям рядом с ней. Сумочка, дорожный саквояж, плащ, пачка сигарет и тонкая золотая зажигалка, футляр для очков, узорчатый платок для головы и одинокая красная роза, у которой цветок не совсем раскрылся, а стебель был завернут в фольгу. Она наклонилась вперед, посмотрела в иллюминатор, увидела низкие серые облака и лужи на асфальте и отпустила небольшую шутку по поводу погоды. Хозяйка протянула руку помощи, и в ее глазах отразилось сочувствие. Снова улыбка, как будто забота хозяйки была совершенно ненужной, неуместной и не требовалась, и она встала и натянула плащ. Она оглянулась, один раз и мельком, чтобы убедиться, что ничего не оставила. Она накинула шарф на голову, затем небрежно завязала его под подбородком. Роза была у нее. Это был скромный жест, но она быстро положила руку на загорелую руку хозяйки, чтобы выразить свою благодарность. Она могла справиться, без проблем, но забота была оценена.
Официантка провела ее по проходу к двери каюты.
Пилот, вышедший из кабины, смущенно наклонил к ней голову.
Казначей пожал ей руку, сказал что-то себе в грудь, чего она не смогла понять, но она тепло улыбнулась ему в ответ, притворной улыбкой.
У люка самолета стоял чиновник из администрации аэропорта. Она подумала, что он, вероятно, делал это раньше. У него не нашлось для нее ни улыбки, ни рукопожатия, ни болтовни о болеутоляющем. Он взял ее сумку. Он отпер наружную дверь в начале расширенного туннеля, ведущего из самолета, и жестом пригласил ее следовать за ним. Дождь и ветер подхватили ее, юбка прилипла к бедрам и взметнула плащ. Она последовала за ним вниз по крутой лестнице, перепрыгнув последнюю ступеньку на фартук. Грузчики уже начали выгружать багаж из грузового люка, они достали из люка чемоданы и перевязанные бечевкой картонные коробки и небрежно бросили их в открытый прицеп. К ней неуверенно приблизилась молодая женщина из таможни и сунула документы ей под нос. Она подписалась предложенной ей ручкой, и чернила растеклись, когда капли дождя упали на бумагу. Двое мужчин в черных костюмах, один из которых жевал жвачку, а другой держал на ладони погасшую трубку из вереска, неподвижно стояли рядом с катафалком. Больше не было ни чемоданов, ни картонных коробок, доставаемых из люка. Люди из катафалка двинулись вперед, словно по сигналу. Она услышала скрежет изнутри грузового отсека.
Гроб был сделан из серого листового металла, и им было тяжело и неудобно маневрировать в ограниченном пространстве.
Трубка была спрятана в карман, жевательная резинка выплюнута.
Гроб подняли. Она шагнула вперед. Она положила единственную розу на крышку гроба рядом с документами, которые были прикреплены к ней клейкой лентой. Ветер, казалось, усилился с асфальта, и она шла рядом с гробом, придерживая розу пальцами, пока они не оказались под защитой катафалка. Задняя дверь за гробом закрылась, и она смогла разглядеть свою розу сквозь затуманенные дождем окна. Машину увезли.
Ее встречали? Нет, у нее была своя машина ... Ее нужно было подвезти? Да, это было бы очень любезно с вашей стороны, на долговременную парковку ...
Мэри Брэддок привезла домой свою дочь, свою Дорри.
- Я сказал, что мы могли бы пойти и перекусить в пабе. Я сказал, что попробую что-нибудь состряпать. Она и слышать об этом не хотела. Сказала что-то о том, что слишком устала, чтобы выходить, и что-то о том, что мне нужно нормально поесть. Она была у себя на кухне и готовила все это ".
"Она такая сильная, она великая женщина".
"Извини, Арнольд, но это притворство. Это было написано у нее на лице, она плакала, бедняжка, всю дорогу домой. Понимаете, я не мог пойти с ней. Ну, вы знаете, что ... Контракт на одиннадцать миллионов фунтов стерлингов, он должен быть подписан послезавтра. Во всяком случае, она сказала вполне определенно, что уезжает, и уезжает одна. Черт бы побрал эту маленькую сучку ... Я женился на Мэри, а не на ее чертовой дочери ... У тебя будет еще одна?
Убежище Чарльза Брэддока, которое он называл своим "уютным", находилось в правом нижнем углу акрового сада за поместьем. Особняк, построенный из кирпича елизаветинской эпохи и добротного дерева, был скрыт от них, за исключением высоких дымовых труб, чередой экранов из старых азалий и рододендронов, живой изгородью из тиса, деревянным каркасом, на котором росли жимолость и вьющиеся розы, и каменной оградой огорода. Под большими голыми ветвями дубов и буков, отделявших сад от фермерских полей, он спроектировал, а затем построил деревянную хижину, которая была его убежищем.
В хижине хватило энергии для небольшого холодильника и места для небольшого шкафчика. Он приходил в свой "уютный уголок", чтобы почитать, поразмышлять о проблемах на работе, проспать летние дни по выходным и выругаться. Рядом с хижиной тянулся забор, граничащий с небольшим садом его соседа, а в заборе рядом с клеткой для компоста и черенков травы была установлена прочная перекладина, которая обеспечивала соседу доступ ко льду, скотчу и джину. Так уж повелось, что, когда Арнольд тяжело перелезал через ступеньку и брал предложенный пластиковый стаканчик, большую часть разговора вел Чарльз Брэддок.
"С ней было нелегко ..."
"Боже, и это еще мягко сказано. Она была безнадежна, невозможна ..."
-И мертв, Чарльз.
"Ты собираешься прочитать мне лекцию? Нельзя говорить плохо и все такое? Если бы она не была девушкой Мэри, вот что я вам скажу, я бы сказал "скатертью дорога". Я бы сказал...
- Лучше тебе этого не делать, Чарльз. Там не так уж много медалей. Я думаю, мы все знаем, что за молодой личностью была Дорри. Спасибо вам ... "
Чарльз Брэддок передал ему снова наполненный пластиковый стаканчик. В "укромном уголке" всегда были пластиковые стаканчики, после них нельзя было мыть посуду, а в углу стоял мусорный мешок для мусора. Он ценил Арнольда. Он считал его разумным, логичным и спокойным. Вероятно, он использовал Арнольда. Старший партнер в юридической практике, занимающийся крупными архитектурными проектами, путешествующий по странам для ведения бизнеса, получающий домой до уплаты налогов минимум 300 000 долларов в год, он нашел у Арнольда терпение и понимание. Боже, этот человек знал практически все секреты в жизни Чарльза Брэддока и его второй жены Мэри ... Но ведь Арнольд умел обращаться с секретами.
И именно "секреты" приносили ему зарплату, значительно меньшую, чем пятнадцать процентов от общей выручки Чарльза. Они бесконечно говорили о работе Чарльза и часто о домашних делах Чарльза. Чарльз знал точную природу работы Арнольда, и это было запрещено, а его семья не упоминалась. Они стояли перед хижиной, кутаясь в пальто прямо после рабочего дня в Лондоне и поезда 6.17 из столицы. Чарльз знал, что Арнольд всегда ездит поездом 6.17 в деревню на границе Суррея и Сассекса, и приложил немало усилий, чтобы успеть на тот же поезд и вернуться домой пораньше.
- Могу ли я что-нибудь сделать или сказать?
- Она не знает, как погибла Дорри, в самом центре зоны боевых действий. Она не знает, что эта несчастная девушка делала там, в деревне, через которую прошли бои. Она не знает, что произошло. Она говорит, что имеет право знать ... Ты же знаешь Мэри, это будет раздражать и волновать ее. Сука, живая, чуть не разрушила наш брак, а теперь сука, мертвая ... "
-Я бы хотел поговорить с Мэри.
Стаканчики были допиты и брошены в пластиковый пакет. Скотч убрали обратно в шкафчик. Свет выключили, а дверь хижины захлопнули и заперли. Они поспешили в темноте по мощеной плитами дорожке, которая вилась вокруг азалий и рододендронов, под деревянным каркасом и мимо стены огорода. Чарльз был крупным мужчиной ростом шестнадцать стоунов, а его сосед был худощавее и едва прикрывал собой свое пальто для хай-стрит. Они побежали, что было сил, сквозь дождь к кухонной двери. Они подошли к давно пробившемуся свету из кухонного окна.
Его жена сидела за широким обеденным столом перед плитой Ага.
Чарльз Брэддок выругался. "Чертова девчонка, мертвая, и ей еще хуже ..."
Его жена обхватила голову руками.
"Она имеет право знать", - тихо сказал Арнольд. "Я обещаю, что сделаю все, что смогу".
Его жена затряслась в рыданиях.
Путешествие заняло весь день и всю ночь.
На это ушел весь день, потому что шины у машины были лысые, а передняя левая была проколота на дороге между Белградом и Биелиной, и под дулом пистолета они убедили владельца гаража в Биелине заменить ее. А задняя левая машина проехала между Дервентой и Мишковцами, что было плохим местом и близко к линии фронта, и даже a pistol не смог добиться замены шины в гараже в Мишковцах, потому что там их не было, и им пришлось ждать, пока починят прокол.
Это заняло всю ночь, потому что после проколов в темноте у машины закончился бензин на дороге между Баня-Лукой и Приедором, под горой Лосина Козарского хребта, и младшие из них пешком добрались до Приедора в казармы, на что ушло четыре часа. Отсутствие шин и нехватка бензина, ублюдочные санкции и рассвет до того, как машина добралась до моста через реку Уна, который был пунктом пересечения границы из Боснии, и они добрались до Двора.
Всегда идет дождь. Всю поездку они ехали под дождем и чувствовали себя неуютно в "Мерседесе" мужчины из Книна, потому что их было трое на переднем сиденье и четверо на заднем.
Дождь не прекращался, но по мере приближения к Глине горькое настроение Милана Станковича уменьшилось. Приближался к дому, приближался к полям, фермам, деревням, лесам, холмам, которые были его домом. Полицейского должны были высадить в Глине, он должен был быть следующим после полицейского, а затем машина направилась бы на юг, в Книн. И когда его отпустили, посмотрим, не все ли ему равно, у них могло быть четыре прокола, и у них мог быть сухой бак, и они могли пройти десять километров за новыми шинами и новым бензином ... Полицейский настоял, чтобы они все остановились в Глине. Они разгромили кафе на главной улице, у моста, и выпили бренди. Он был недалеко от дома, и бренди было хорошим. Подшучивание и смех в машине, разговоры о встрече в Белграде, и об отеле, в который их поселили, и о прекрасных простынях в отеле, и о баре, в котором ничего не платили. И хорошие речи для них в Белграде, и полный зал в течение каждого из пяти дней. Речи сербского народа, и сербская победа, и сербское будущее, и ничего об ублюдочных санкциях, и о том, что у них не будет шин и бензина ... Они поехали по дороге Бович за Глиной и приехали в деревню, которая была его домом и его местом. Он хотел, чтобы большой Mercedes был замечен в Салике, и он хотел, чтобы его видели с большими людьми из Книна. Он не спеша подошел к дверце "Мерседеса", протискиваясь плечами в открытое окно, хлопая себя по щекам и хлопая в ладоши. В Салике было бы достаточно тех, кто увидел бы, что Милан Станкович был другом больших людей из правительства Книна, а тем, кто этого не видел, сказали бы. Он пошел домой. На нем был его костюм, его лучший костюм, который был обычным для свадеб в деревне, костюм, который подходил для выступлений в Белграде, и он нес небольшой чемодан, а на плече у него висела штурмовая винтовка АК-47 с отогнутым назад металлическим прикладом. Бренди было в нем, и он улыбался, махал рукой и выкрикивал приветствия тем, кто уже был на улице Салики, его дома, и из-за алкоголя его озадачило, что никто не подошел к нему. Когда он был недалеко от реки, когда он свернул в узкий переулок за проволочной оградой фермы, который вел к его дому, он позвал по имени своего сына и улыбнулся. Мальчик бежал к нему. Хех, маленькая обезьянка, не вылезающая из пижамы, босиком бегущая по грязи переулка. Мальчик, его мальчик, шестилетний Марко, бежал к нему и прыгал на него. Он уронил свой маленький чемоданчик, обнял мальчика, и тот возбужденно щебетал, а голова его мальчика прижималась к стволу АК47. Он пронес своего Марко последние метры до своего дома, и грязь с ног Марко была вытерта о пиджак его лучшего костюма. А немецкая овчарка прыгала на него, колотя лапами по нему и спине Марко и цепляясь за ремень, на котором висело ружье. Она пришла к нему, его Эвика, свежая, в синем льняном платье, в котором ходила на работу, в школу преподавать, и они все вместе оказались на ступеньках его дома. Его дом, его место, его безопасность. Его сын обнял его, жена поцеловала, а его собака радостно заскулила. Он поднялся по лестнице. Кровать в их комнате, окна которой выходили на деревню, долину и ручей, была не застелена, и он мог видеть с кровати, что его Марко проспал ночь, ожидая его со своей Эвикой. Он бросил кейс и снял с плеча штурмовую винтовку АК47. Он начал снимать с себя костюм со следами грязи и белую рубашку с пятнами грязи. Они были у него за спиной. Он быстро рассказывал ей, согреваемый бренди, быстро и с гордостью, о том, как он был в группе, с которой беседовал Милошевич, более десяти минут. И он разговаривал с Шешелем, Красным герцогом, один на один по меньшей мере четверть часа. И его поздравил лично Кертес, который был начальником разведки. И он пожал руку Бокану, который командовал "Белыми орлами". "... Все большие люди были там, и я был там ". Он наклонился к полу. На нем были только носки, жилет и трусы. Он открыл чемодан. Он порылся среди своей поношенной одежды в поисках свертков, блузки и пластикового игрушечного пистолета, которые купил в Белграде на американские доллары. Его Эвика сказала ровным голосом: "Я пытался дозвониться тебе, это было невозможно ..." Милан поморщился. Конечно, телефон между деревней Салика и Белградом не работал. Телефон часто не работал ни между деревней и Глиной, ни между деревней и Петриней, ни с Войничем, ни с Вргинмостом; конечно, добраться до Белграда было невозможно. Он отдал завернутый сверток своему Марко. Он наблюдал, как мальчик разрывает тонкую бумагу. "Я пытался позвонить тебе, чтобы сказать, что они пришли". Марко вытащил пластиковый пистолет, произвел звук выстрела и взволнованно вскрикнул. Он протянул своей Эвике посылку. Она взяла ее и пристально посмотрела ему в лицо, и он увидел ее страх. Сбитый с толку, усталый, с остатками раннего бренди, Милан сделал это за нее: снял бумагу с блузки и поднес ее к ее плечам и груди. Она оттолкнула его. Она проигнорировала блузку и подошла к окну. Ее спина, голова и шея были в тени. - Они пришли на следующий день после твоего отъезда и откопали их. Он прижимал блузку к ноге. Он подошел к ней и встал позади. Он выглянул в окно и заглянул ей через плечо. Он посмотрел через забор в конец своего сада, где она выращивала овощи, и через поле, где трава зеленела под весенними дождями, и через ручей, который вздулся от зимнего снега. Он посмотрел на деревню Розеновичи. Он увидел разбросанные дома, которые были сожжены, и башню церкви, в которую попал снаряд, и крышу школы, которая представляла собой каркас из деревянных балок. Он знал, где ему следует искать. Двигаясь дальше по дальней дороге, он мог смутно различить следы новых шин в траве, покрывавшей старые колеи от трактора. В конце дорожки, там, где она переходила в поле, виднелся неровный прямоугольник потревоженной черно-серой земли. "Без вас мы не знали, что делать. Они вырыли их и забрали". Арнольд Браун закрыл файл. Он подумал, что, возможно, встречал этого человека один или, возможно, два раза, когда тот давным-давно инструктировал новобранцев филиала F, или в тот короткий период в несколько месяцев, когда он возглавлял 1 (D) секцию Филиала. Ему показалось, что он узнал сходство, но фотография в папке была плохой и тринадцатилетней давности. Из того, что он помнил, он был довольно бдительным и находчивым молодым человеком. По его мнению, и профессиональному самоубийству озвучивать его, для таких людей должно было найтись место в Пятом квартале. Он поднял глаза и заметил, что дверь в приемную закрыта. Теперь у него было то, что его жена без сочувствия назвала менталитетом осады его работы. Он отодвинул папку на свой пустой стол, пустой, потому что мало что существенного в делах Службы безопасности в эти дни попадалось ему на глаза. Он потянулся к своему прямому телефону, набрал номер и заговорил тихо, чтобы его голос не доносился сквозь сборные стены кабинета и закрытую дверь. Он ценил дружбу своего соседа, что вдохновляло его в силе принятия решений, которая больше не приходила ему в голову. "Чарльз, это Арнольд ... Не может много говорить. Мэри, она определенно имеет право знать. Есть человек, который когда-то был в наших книгах ... Если Мэри хочет, чтобы кто-нибудь немного поклевался, у меня есть номер телефона ... Завтра я сообщу ей все подробности, а пока отмечу его на карточке ... Да, я бы порекомендовал его.
Два.
Он сидел в Сьерре еще до рассвета. Двигатель работал на холостом ходу, обогреватель работал, и каждые несколько минут ему приходилось сильно протирать лобовое стекло изнутри, протирать его, чтобы разогнать туман, который затуманивал вид на дом-мишень. Он припарковался на боковой улочке в добрых пятидесяти ярдах от главной дороги, на которой искомый дом был одним из ряда невысоких домов с террасами. Четыре часа назад, когда он впервые припарковал свою "Сьерру" на боковой улочке, он почувствовал легкое удовлетворение; это было хорошее место для парковки, потому что это давало ему возможность ехать направо или налево по дороге без неуклюжего поворота на три точки, именно так он бы это и сделал, прежде чем поскользнуться, съехать с Трассы. Но теперь все было иначе, чем в дни его Службы, и это было одиночное наблюдение, и он работал скрягой, это были пустяки. В дни службы, когда он работал в 4-м отделении Филиала, там должен был быть один дежурный в машине и один за рулем, а в дальнем конце дороги, также припертый к боковой улочке, должна была стоять резервная машина и еще две. В кровавые дни Службы на земле были бы брошены тела, чтобы справиться с наблюдением за целью, те, кто остался бы в машинах, и те, кто мог бы выскользнуть и нырнуть в метро, если бы цель выбрала именно такой способ передвижения ... Но не было смысла скулить, от стонов ничего не было. Мечтать о днях Службы было дерьмово и бессмысленно. Он был сам по себе, и ему просто чертовски повезло, что он нашел место для парковки рядом с "дабл йеллоуз" на боковой улице, и у него все было бы хорошо, если бы цель вышла из дома-мишени и воспользовалась машиной, и у него все было бы плохо, если бы цель вышла из дома-мишени и проигнорировала машину-мишень и прошла четыреста ярдов направо до метро линии Пикадилли или двести ярдов налево до Центральной линии. Важное решение для Пенна: выкурить еще одну сигарету или развернуть еще одну мятную конфету. На ковре у его ног валялся целлофан от сигаретной пачки и серебристая бумажка от мятного тюбика. Он сел на пассажирское сиденье "Сьерры", поразмыслил, принял решение и закурил еще одну сигарету. Он сел на пассажирское сиденье, потому что такова была инструкция, потому что тогда местные жители вообразили бы, что он ждет водителя, и отнеслись бы с меньшим подозрением к незнакомцу на их улице. На учебном курсе, перед тем как он перешел в 4-ю секцию Филиала, наблюдателям, говорили, что персонал должен быть "невзрачным". Поднявший всех на смех, Пенн получил возможность выиграть бонус, потому что его считали хорошим и пристойным "невзрачным", как будто это выходило из моды. Он был человеком, который ничем не выделялся. Пенн был парнем в толпе, который придумывал номера и которого не замечали. Забавное старое дело, химия харизмы ... на первом занятии инструктор действительно вызвал его из толпы и поднял, улыбающегося и застенчивого, как пример того, каким должен быть наблюдатель. Пенн был обычным человеком. Он был среднего роста, среднего телосложения, естественно, носил обычную одежду. Его волосы были среднего каштанового цвета, не темные и не светлые, и средней длины, не длинные и не короткие. Его походка была средней, не резкой и семенящей, не деловитой и спортивной. У него был средний акцент, не умный и привилегированный, не ленивый и небрежный с согласными. Пенн был из тех людей, черт возьми, кого приняли, потому что он мало кого привлекал ... И желание поднимать волну, желание быть признанным было тем, что выгнало его со Службы. Затягиваясь сигаретой ... Дверь дома-мишени открывалась. Затушив сигарету в заполненной пепельнице... Он увидел мишень. Кашляя слюной от Silk Cut и вспоминая женщину из четвертого отделения Филиала, которая пришла в гараж, который они использовали под железнодорожными арками в Уондсворте, и наклеила наклейку "Не курить" на дверцу бардачка, и бросила ему вызов, и, черт возьми, победила ... Объект повернулся, тщательно запер входную дверь дома и пошел дальше. Цель приближалась к припаркованной и прогретой "Сьерре". Он отметил в блокноте время отправления, перенес свой средний вес на рычаг переключения передач и ручку тормоза и скользнул за руль. Непослушный маленький мальчик, мишень, и не играет откровенно с леди, клиенткой. Пенн брал 300 долларов в день, половину компании, по десять часов в день готовил еду в своей машине с дымом Silk Cut в носу, чтобы леди, клиентку, не лишили ее шикарной зарплаты. Была середина утра, и в машине все равно воняло бы из-за его промокших носков и брюк, которые все еще были мокрыми от дождя, когда он обходил дом с тыльной стороны, чтобы проверить, есть ли там задний выход, и чертовски хорошо, что его не было, потому что это было одиночное наблюдение. Целью был четвертый мужчина, вышедший из дома в то утро. Цель следовала за вестиндийцем в спецодежде для строительных работ, азиатом и студентом с охапкой тетрадей и учебников колледжа. Объект был одет в старые джинсы, свободный свитер и бейсбольную кепку задом наперед, и объект прошел мимо него, насвистывая. Отвратительное утро с усилившимся дождем в воздухе его не смутило. Наслаждайся этим, солнышко, потому что это ненадолго. Поздновато, солнышко, отправляться в офис. Хорошо и современно одеваться в этом офисе, солнышко. Цель продолжала идти по дороге, и это была детская забава, потому что цель не подозревала, что за ней наблюдают, и не принимала никаких мер предосторожности. Цель не повернулась, быстро не перебежала дорогу, не поймала такси, не нырнула в метро. Пенн последовал за ним по дороге, обойдя машину ползком, наблюдал, как он переходил дорогу на запрещающий сигнал светофора, и было совершенно очевидно, куда он направлялся в четверг утром. Слишком легко для человека, обученного слежке в соответствии со стандартами Секции 4 Филиала. Целью был киприот-турок, высокий, симпатичный, с лихой походкой, у него не было работы, и он жил в бед-ситландии, а время приготовления соуса как раз подходило к концу. Объект выдоил порядочное количество денег, пока клиент не пришел в компанию Alpha Security, SW19, и ему выделили нового парня в штат. Клиенткой была некрасивая женщина тридцати шести лет, с высококлассным умом и низким порогом одиночества, которая получала зарплату в размере 60 000 с лишним долларов в год, продавая ценные бумаги в инвестиционной команде. Клиент сильно влюбился в свою цель и теперь хотел знать, была ли любовь всей ее жизни тем, кем он себя считал. Клиентке не повезло, что она выбрала цель, на которую попалась, потому что, черт возьми, цель жила небольшой ложью, а заявленная работа в сфере девелопмента недвижимости была экономичной, скупой на правду.
Не повезло, мисс Клиентка.
Он припарковался.
Крутое дело, мистер Мишень.
Он запер свою "Сьерру".
Пенн неторопливо зашагал по тротуару к офису Департамента социального обеспечения. Он вошел внутрь, нашел место на скамейке у двери и стал наблюдать за медленно шаркающей очередью, которая продвигалась к стойке, где девушка с унылым лицом ставила штамп на книги и выдавала деньги. Он наблюдал, как цель продвигается вперед в очереди. Он закурил сигарету, и его рука дрожала, когда он держал горящую спичку. Это было то место, где Пенн едва не оказался. Если бы не "Альфа Секьюрити" и партнеры, трое усталых парней, ищущих свежую пару ног, чтобы заняться торговлей ослами, то Пенн, возможно, просто стоял бы в этой очереди, медленно продвигаясь вперед. Он пересидел это и выкурил еще две сигареты. Он подождал, пока объект не достигнет экрана безопасности у стойки, одарил кислую физиономию обаятельной улыбкой и выиграл у нее что-то взамен, после чего она протянула ему деньги через люк. Объект сгреб деньги и положил их в тонкий бумажник. Объект снова насвистывал, когда выходил из офиса DSS.
Пенн вернулся в Сьерру.
Пока он ехал на юг через Лондон, он мысленно составлял отчет, который должен был составить для клиента.
Когда он давал клиентке отчет, она могла расплакаться и испортить немного макияжа, который наносила на свое невзрачное лицо.
Вернувшись в офис над прачечной самообслуживания на улице за Хай-стрит в Уимблдоне, Дейдра передала ему записку.
- Просто представился как Арнольд. Это его номер. Сказал, что ты должен позвонить ему...
Она не плакала, по крайней мере там, где были видны ее слезы. Мэри вышла из дверей церкви, и Чарльз предложил ей руку, но она отклонила ее. Служащие похоронного бюро были сразу же перед ней и осторожно передвигали тележку со стальной рамой, на которой гроб везли по рыхлой щебеночной дорожке. Это была хорошая услуга. Аластер шел рядом с ней. Аластер обычно шел навстречу, когда от него это требовалось, был чертовски безнадежен, когда дело касалось занятий по конфирмации для деревенских детей, бесполезен, когда дело доходило до консультирования беременных девочек-подростков, но всегда умел оказать услугу, когда горе тяжело висело в воздухе. Аластер семь лет был викарием в деревне на границе Суррея и Сассекса, происходил из промышленного прихода в Уэст-Мидлендс и любил говорить, что он был ожесточен страданиями. Его учили говорить правильные вещи, и говорить кратко. Мэри подумала, что он проделал полезную работу с обращением, подчеркнул положительные моменты, которые, должно быть, заставили его задуматься о своей молодой жизни. Он сказал, что проявляется только поверхностная сторона человеческого характера, и со стороны живых было высокомерием отвергать не проявленные качества в мертвых ... Молодец, Аластер. Она остановилась. Чарльз споткнулся, потому что остановка была внезапной. Его несчастный разум, должно быть, был поглощен контрактом в Сеуле, и он дал ей понять, и не ошибся, что похороны его падчерицы пришлись не совсем кстати. Она остановилась, и Чарльз споткнулся, потому что работники похоронного бюро остановились, чтобы покрепче ухватиться за тележку, везущую гроб. Они убрали тележку с дорожки на траву. Гроб был тяжелым, дорогим, последний жест, бросающий деньги на решение проблемы, и колеса тележки глубоко увязли в мокрой траве. Они снова двинулись вперед, медленно из-за размокшей земли. Джастин, ее первый муж и отец Дорри, кашлянул у нее за спиной, возможно, это было сопение. У рептилии была наглость находиться там, и с его стороны было подло выставлять напоказ свою вторую жену, маленькую мегеру. Именно уход Джастина, побег с маленькой мегерой, послужил толчком к возникновению проблемы. Открытый и приятный ребенок превратился в капризную, неуклюжую и кровожадную страшилку и лучше от этого не стал. Она ненавидела себя за это, за то, что думала о тех временах, но они выстроились в ее памяти, времена, когда ее дочь доводила ее до безумия ... В отчете о вскрытии говорилось, что ее дочь получила ножевое ранение в горло и сдавленный перелом нижней части передней части черепа, как от удара тупым предметом, и огнестрельное ранение (входное) над правым ухом. Она презирала себя за то, что вспоминала о своем ребенке, о своей дочери, которую зарезали, забили дубинками и застрелили до смерти.
Она ничего не знала.
Она следовала за тележкой и гробом, когда они огибали старые камни, и колеса тележки визжали, когда груз направляли по участкам. Это были старые камни и старые участки, и они принадлежали деревне. Мэри и Чарльз Брэддок были новичками, новыми деньгами в поместье. Это было хорошее мероприятие; со стороны старых жителей деревни было уважительно прийти на похороны обеспокоенной дочери нового богатства. Она видела их в церкви: женщину, которая помогала по дому, и мужчину, который помогал в саду, и женщину из магазина, и мужчину с почты, и женщину, которая приходила два раза в неделю печатать письма для благотворительных организаций, с которыми Мэри была связана, и женщин из комитета Института, и мужчину, который был капитаном команды по крикету, который был там, потому что Чарльз купил команде колодки, культи и биты в начале прошлого сезона. О да, совершенно определенно, ее Дорри дала бы им повод для перешептываний и хихиканья, чертова маленькая богатая девочка.
Боже, бедный ребенок ... У ребенка были ножевые ранения, раны от дубинки и пулевые ранения ...
Они подошли к свежевырытой могиле. Она заметила, что по затылку самого крупного из гробовщиков струится пот. Она попыталась представить себе свою Дорри, образ без ран. Худощавого телосложения, но плечи расправлены в постоянном вызове, маленький искрящийся ротик надут в горьком вызове, коротко подстриженные волосы, которые были заявлением, грязная и мятая одежда, так что, когда они потащили ее на воскресные утренние напитки, дома были споры, а потом извинения хозяевам. Ее медовый месяц с Чарльзом ... Господи ... и ни одного родственника, который был бы у нее, у которого была бы девочка, Дорри, и уж точно не ее проклятый отец, и сопровождающий их ребенок, катастрофа ... Она ненавидела себя за то, что вспоминала. Званый ужин для клиентов Чарльза, и музыка, гремящая по Особняку из ее комнаты и спускающаяся по обшитой панелями лестнице, и Чарльз, поднимающийся наверх, и клиенты, слышащие непристойности, выкрикиваемые ему в ответ, катастрофа ... Воспоминания завладели ее вниманием. Ей стало стыдно за то, что она вспомнила. Деревенские мальчишки были на похоронах. Деревенские мальчишки в рабочей и повседневной одежде, кроссовках и серьгах в ушах припарковали свои побитые машины и мотоциклы у ворот церковного двора и повесили головы, как будто им было не все равно. Гроб опустили, Аластер прочел последнюю молитву.
Мэри сняла перчатку, взяла в руку мокрую землю и бросила ее на крышку гроба.
Она стояла рядом с Чарльзом у ворот церковного двора.
Она пожимала протянутые руки и автоматически улыбалась, когда присутствующие произносили ложные соболезнования. Женщина, которая помогала по дому ... Чарльз взглянул на часы. Человек, который помогал в саду ... Чарльз нетерпеливо прикусил губу. Женщина из магазина и мужчина с почты ... Чарльз договорился о встрече так рано, как это сделал бы Аластер. Женщина, которая печатала ее корреспонденцию ... У Чарльза была встреча в Лондоне в полдень. Женщины из комитета института ... Чарльзу не терпелось уйти, и в кармане у него был галстук в цветочек, который он заменит на черный, как только сядет в свой "Ягуар".
Деревенские мальчишки прошли мимо нее, как будто она не была причастна к их потере.
Арнольд был последним в очереди. Солидный, милый и надежный Арнольд, который делал "что-то в Уайтхолле", и она никогда не спрашивала, чем он занимался, и ей никогда не говорили, только что это было "что-то в Уайтхолле". Чарльз поцеловал ее в щеку, пробормотал, что поздно вернулся, пожал ей руку и поспешил к своей машине.
У него был спокойный голос. - Я думал, все прошло хорошо, - сказал Арнольд.
-Да.
- И мило со стороны этих молодых парней, что они пришли.
Мэри сказала: "Раньше я говорила ей, что ей не подобает общаться с мальчиками из муниципального поместья, Чарльз называл их "придурками". Ты не опоздаешь в Лондон? - По тебе не будут скучать, не в эти дни. Кое - кто, кто мог бы вам помочь, у меня есть номер ... - Она услышала, как хлопнула дверца "Ягуара". Могильщик добрался до земляного холмика, изо рта у него повалила струйка дыма, и он на мгновение оперся на свою лопату. Она подумала, не бросит ли он, докурив сигарету, перед тем как начать разгребать землю, кончик фильтра в могилу. "Спасибо, но Министерству иностранных дел давно пора что-нибудь предпринять. Посольство оказало очень небольшую помощь в Загребе, все время, пока она отсутствовала, и на прошлой неделе. Честно говоря, они не хотели знать ... Итак, вы свели меня с каким-то вспыльчивым маленьким государственным служащим, который наконец-то собирается поживиться ... - Она услышала собственный сарказм. Она улыбнулась, маленькая, слабая. - Прости, я благодарна тебе за то, что ты откопал кого-то. Я имею в виду, она была гражданкой Великобритании. Я очень сильно хочу знать, что с ней случилось. Это потому, что, я думаю, Дорри ненавидела меня. Я могу распознать это, одержимость ... Какой бы ужасной она ни была, я должен знать. Мне обратиться к нему, сотруднику Министерства иностранных дел, или он приедет сюда? Я полагаю, это все из-за военных преступлений, не так ли? Что сказал тот американец в прошлом году: "Вы можете бежать, но вы не можете спрятаться". Я полагаю, что все дело в сборе доказательств и подготовке дела против виновных, кем бы они ни были ". - Не расстраивайся, - сказал Арнольд, и на его пересохших тонких губах появилось сочувствие. - никогда не стоит ставить слишком высокие цели. Боюсь, это лучшее, что я могу сделать ... - Он протянул ей маленький листок бумаги. Она прочла название и адрес "Альфа Секьюрити", а также номер телефона. "... Мне жаль, что я так мало могу сделать". Он уходил. Она тихо сказала ему вслед: "А женщины с навязчивыми идеями всегда утомительны, верно?" "Боже, что с тобой случилось?" Дейдра уставилась на него из-за своего стола за пишущей машинкой. Не то чтобы он мешал ей печатать, но ее журнал с выкройками для вязания лежал поперек клавиш. Пенн сказал: "Просто приятель не хотел брать это ..." Он попытался улыбнуться, и это причинило боль его нижней губе, но его гордость была задета сильнее, чем нижняя губа. Он осваивал бизнес "отслеживания пропущенных денег", на местном языке обозначающий розыск должников, а также узнавал, что не всем нравится, когда их поднимают с постели на рассвете и встречают у входной двери с помощью Юридического процесса. Чамми был немного выше среднего роста, немного тяжелее Пенна, он стоял в дверях своего дома, его живот выпирал из-под майки, и из ниоткуда нанес подлый удар правой. Гордость была задета, потому что Пенн был обучен бить туда, где это имело значение, и бить так, чтобы человек оставался лежать, но ударить сейчас означало вызвать встречное обвинение в нападении. Поэтому он бросил "Судебный процесс" на коврик перед входом и потащил его обратно к своей машине. Разбитая нижняя губа была недостаточно серьезной, чтобы наложить швы в травмпункте, но кровь стекала ему на рубашку. "Вы выглядите ужасно, мистер Пенн ..." И он почувствовал себя ужасно ... и он почувствовал себя настоящим слабаком ... и тряпка в носках, которая просрочила платежи финансовой компании за четырехлетний "Воксхолл", наложила на него лапу. "Это заметно?" Дейдра была секретарем "Альфа Секьюрити". Она руководила внешним офисом, и у нее, вероятно, были отношения с Бэзилом, бывшим уголовным инспектором, который девятнадцать лет назад основал частное сыскное агентство вместе с Джимом, когда-то работавшим в Отделе по борьбе с мошенничеством, и Генри, который когда-то работал инженером в Telecom. Он определенно думал, что она была близка с Бэзилом, и что все, что попадало в поле ее лазерного зрения, чертовски быстро возвращалось к Бэзилу. Бэзил вспомнил, что новенький, юный Пенн, вернулся со Службы в Суде с рассеченной нижней губой ... Неплохо для его боевых наград, еще одна медаль, которую можно установить рядом с ударом ботинком по лестнице человека, которого разыскивали в качестве свидетеля защиты, пополнила шкаф с трофеями. Дейдре фыркнула, ей не нужно было говорить ему, что его разбитая губа была видна за сотню шагов. - Твой клиент здесь. Он достал свой носовой платок и приложил к ране, которая сильно болела. Он заглянул через стекло в приемную, в маленькую унылую комнатку, в которой не было ни достаточного освещения, ни достаточно удобных кресел, ни свежих журналов. Она пришла на полчаса раньше. Именно из-за того, что она приближалась, он поторопился с Судебным процессом, ввалился внутрь и получил правым кулаком по нижней губе. Она была высокой женщиной, почти красивой, и носила одежду такого покроя, который не каждый день увидишь в офисе "Альфа Секьюрити" над прачечной самообслуживания. Она опустила голову, а в руках у нее была салфетка, которую она мяла, тянула, мяла в нервном ритме. На ней было хорошее замшевое пальто и длинная черная юбка, а на плечи был наброшен яркий шарф огромного размера. Он подумал, что для нее это было впервые, впервые в офисе частной сыскной компании. На ней были качественные серьги-гвоздики с бриллиантами, и он мог видеть жемчуг у нее на шее. Пенн обвинил: "Разве ты не предложил ей кофе?" Дейдра взбесилась. - Глупый пердун, Генри, вчера вечером не поставил молоко обратно в холодильник, молоко кончилось. Я не могу просто уйти и оставить телефоны ... " "Я хочу кофе, и хочу сейчас". "Вы не слишком привлекательны, мистер Пенн, не для нового клиента". "К черту телефоны", - сказал он. "Кофе, сейчас же ..." И это возвращалось к Бэзилу, как только он появлялся в середине утра. Катание на санках от дорогой Дейрдре, этого мистера Билла Пенна, довольно агрессивного, довольно грубого, и никакого звонка ... Но она собирала свою сумочку. У него была разбита нижняя губа и кровь на рубашке, и он направился к двери приемной. Никогда не объясняй, никогда не извиняйся - хорошее кредо. Должно быть, она услышала его шаги, и когда он открыл дверь, она подняла голову, и на мгновение в ее взгляде промелькнуло изумление кролика, а затем вынужденное самообладание. И что ему нужно было сделать, так это запомнить, и крепко, что "Альфа Секьюрити" теперь оплатила ипотеку, и счет за газ, и за электричество, и за еду, и надела одежду на себя и на Джейн, и подгузники на зад Тома, и разбитые губы, и удары ногами по ступенькам многоэтажки, и одиночное наблюдение были частью игры для парня, выбившегося из пяти, и ему лучше это запомнить ... У нее было открытое лицо. Самообладание было таким, словно нервов и страха никогда не было. Он закрыл за собой дверь. Она смотрела на его рот, но была слишком вежлива, чтобы заметить разбитую нижнюю губу и кровь на рубашке. "Миссис Мэри Брэддок? Я Билл Пенн "Я приехал пораньше, пробок было меньше, чем я ожидал ..." "Это не проблема", - сказал Пенн. "Что я могу для вас сделать?" "Я полагаю, вы занятой человек ..." "Иногда". "... Так что не буду отнимать у вас время. Моя дочь была в Югославии. Она была там, когда шли боевые действия в Хорватии. Она исчезла в конце 1991 года, она числилась пропавшей без вести. На прошлой неделе мне сообщили, что ее тело было опознано при эксгумации массового захоронения в той части Хорватии, которая сейчас находится под контролем сербов. Она была мертва пятнадцать месяцев, похоронена и спрятана. Я хочу знать, что с ней случилось. Я хочу знать, как она умерла и почему умерла. Она была моей единственной дочерью, мистер Пенн. Он перебил: "Разве это не работа для ...?" "Вы должны дать мне закончить, мистер Пенн.. . Но раз уж вы подняли этот вопрос... Разве это не должна быть работа для Министерства иностранных дел? Конечно, должно. Знаете ли вы что-нибудь о правительственных ведомствах, мистер Пенн? Они бесполезны. Это обобщение, и верное. Хороши за чашкой чая в кабинете первого секретаря, хороши в бронировании номера в отеле, хороши в банальностях, и им наплевать, просто какая-то глупая женщина тратит их день впустую. Я был в Загребе, мистер Пенн, я был там, когда пропала Дорри, моя дочь, и я был там, чтобы привезти ее тело домой. Я думал, это их работа - помогать таким, как я, и я ошибался. Арнольд - хороший друг. Арнольд назвал мне ваше имя ... " Вчера его охватило сильное волнение, когда Дейдра сообщила ему, что Арнольд Браун оставил сообщение с просьбой немедленно позвонить. Он сидел в укромном уголке, где Бэзил отвел ему письменный стол, и наслаждался мгновениями перед тем, как поднять телефонную трубку. Все это было какой-то ошибкой, ошибкой отпустить его, и, конечно, они хотели его вернуть ... или ... довольно сильно облажались, потеряв его, но у Службы было много возможностей для работы посторонних, которым доверяли и которые были проверенными, милыми маленькими для него, и, конечно, он не был забыт. И то жестокое разочарование, которое раздавило его вчера, когда он набрал номер прямой линии, поговорил с Арнольдом чертовым Брауном, которому сказали, что у соседа возникли проблемы, что ему нужно немного несложных сведений, что ему нужен хороший работник, - вот что имел в виду этот чертов человек ... Он провел языком по нижней губе.
- Чего ты от меня хотел? - спросил я.
Она открыла сумочку и достала тюбик с мазью. Она не спросила его разрешения. Она выдавила мазь на указательный палец, протянула руку и небрежно, нежно нанесла мазь на рассеченную его нижнюю губу.
- Я хочу, чтобы ты поехал в Загреб ради меня. Я хочу знать, как умерла моя Дорри и почему.
Он считал ее такой чертовски уязвимой, что ей не следовало быть там. Ей не следовало находиться в комнате ожидания, которая одновременно служила комнатой для собеседований с клиентами в убогом, ужасном, унылом маленьком офисе. Он сказал ей, что подумает над этим ночью, что если возьмет его, то приедет утром, если ... Она дала ему адрес. Он подумает над этим и обдумает это. Он проводил ее из офиса, и на лестнице они столкнулись с Бэзилом, и бывший сотрудник уголовного розыска окинул ее взглядом чертового фермера, оценивающего домашний скот. Они стояли на тротуаре перед прачечной самообслуживания.
- Не могли бы вы сказать мне... ?
- Что? - прохрипел он.
- Не могли бы вы сказать мне, в каком он состоянии, человек, который ударил вас сегодня утром?
Он увидел озорные огоньки в ее глазах.
Пенн сказал: "Меня бы посадили за нападение. Нет, если бы я ударил его, как я знаю, тогда меня бы посадили за убийство. В каком он состоянии? Вероятно, довольно хорошем, вероятно, он предвкушает, как напьется в пабе во время ланча и расскажет остальным в "избранном зале", как он меня подставил. Я обслуживал Процесс, но это небольшая победа для пива ... "
Затем озорство исчезло, и она стала серьезной. "Мне нравится побеждать, мистер Пенн, я ожидаю победы ... Я хочу знать, как умерла моя дочь, я хочу знать, кто ее убил, я хочу знать, почему ее убили. Я хочу знать."
Они были на блокпосту уже час. Они сидели в джипе, курили и разговаривали целый час, прежде чем услышали приближающееся покашливание грузовика. Двигатель грузовика заглох бы, если бы он продолжал сжигать плохое дизельное топливо, которое привезли борцы с санкциями. Нет смысла пытаться добраться до Розеновичей по Вргинмостской дороге, потому что на этом маршруте всегда был блок со стороны Сил территориальной обороны. На прошлой неделе, когда они были там и копали, они воспользовались поворотом на Бович с дороги на Глину, затем проехали по дощатому мосту недалеко от деревни Салика, чтобы добраться до Розеновичей. Блокпост находился у моста. На мосту были разложены четыре мины ТМ-46. Мерзкие маленькие ублюдки, и канадец знал, что в каждой было чуть больше пяти килограммов взрывчатки. Это был первый раз, когда он попытался в компании своего кенийского коллеги добраться до Розеновичи после раскопок и вывоза тел. Он надеялся вернуться в деревню и оставить немного еды для старой женщины и немного любви, чтобы быть осторожным. Теперь им не доставляли еду и не приносили любовь, потому что их держали на блокпосту ... Это было то, что кениец назвал "еще одним днем продвижения мира в Северном секторе". Они не доставили бы еду старухе, но это не было достаточной причиной, чтобы отступать. Дави, улыбайся, прощупывай, улыбайся, договаривайся, улыбайся, шаг за гребаным шагом, и половина из них задом наперед, и улыбайся ... всегда, черт возьми, улыбайся. Сержант канадской полиции проработал на базе Петринья 209 дней и мог сказать любому, кто спрашивал, что срок его службы составляет 156 дней. Когда он вернется в Торонто, когда его коллега вернется в Момбасу, тогда они оба, готов поспорить на всю жизнь, никогда не разучатся улыбаться. Они были детьми, они еще не достигли подросткового возраста, но у дерьма из TDF на блокпосту были блестящие автоматы Калашникова, и у них было четыре мины TM-46 для игры, и они были пьяны. Сержант канадской полиции посчитал, что пьяным подросткам с автоматами и минами следует улыбаться... Было бы легко сдаться и развернуть джип подальше от моста, подальше от изуродованной деревни Розеновичи, и спокойно вернуться в Петринью, но бросить старую женщину было бы тяжело. Стоило улыбнуться, что дорога к разрушенной деревне была открыта ... Правило 1 Северного сектора, а также Правило 10 и Правило 100: не спорь, не надо с ребятами, у которых высокоскоростное оборудование, мины и выпивка в кишках. Прошел целый час с тех пор, как он улыбнулся и попросил в первый раз, чтобы ответственному должностному лицу, пожалуйста, разрешили связаться с этим старшим и ответственным должностным лицом, и он был бы признателен им за вежливость, если бы у этого старшего, ответственного и важного должностного лица было свободное время, просто дерьмо ... Они едва могли ходить прямо, ребята из TDF, и каждые несколько минут они отправлялись передвигать мины, пихать их или пинать, и каждые несколько минут они шли выпить еще.
Подъехал грузовик.
Кениец ухмыльнулся. - Теперь ты доволен, чувак?
Грузовик остановился позади их джипа.
"Как свинья в навозе... "
Канадец улыбнулся. Он выглянул через переднее ветровое стекло джипа. Он знал этого человека. Он познакомился с Миланом Станковичем на третий день своего назначения в Северный сектор; он знал Милана Станковича 206 дней. И винить Милану Станковичу оставалось только себя. Длинный язык Салики, большого хвастуна из ополчения. Канадец подумал, что именно большой рот и большое бахвальство объясняли кислое выражение лица Милана Станковича. Ребята пытались держаться прямо, и дети рассказывали об этом дерьмово-кислому лицу Милана Станковича, что они подчинились приказу и не дали джипу полиции ООН добраться до Розеновичей. Канадец широко улыбнулся, он знал, что они не пойдут по мосту, и для старухи не будет еды, и он сдержал улыбку.
В окне джипа виднелась отвратительно-кислая физиономия.
"Ты не можешь перелезть".
- Это часть зоны нашего патрулирования, сэр, - любезно ответил кениец.
- Тебе запрещено туда ходить.
Канадец дружелюбно сказал: "В прошлом у нас никогда не было проблем, сэр".
"Если вы немедленно не уйдете, вы будете застрелены".
- Мы всего лишь выполняем свою работу, нейтральную работу, сэр.
"Еще минута, и я буду тем, кто застрелит тебя".
"Возможно, в другой раз, возможно, мы сможем обсудить это в другой раз, сэр".
- Убирайся к чертовой матери.
Канадец все еще улыбался, когда разворачивал джип прочь от моста, прочь от трассы, ведущей к руинам Розеновичей, прочь от того места, где они копали на прошлой неделе. Он улыбался все время, пока на них смотрели пьяные дети и Милан Станкович. Джип вильнул обратно на Бович-роуд, и он перестал улыбаться и тихо выругался про себя. Он никогда не видел старуху, но слышал, что она была там, в лесу за деревней, и он трижды оставлял для нее еду, и ее забирали. Возможно, это была просто история о том, что там была пожилая женщина, возможно, еду забрали бродячие и брошенные собаки. Кениец сказал: "Возможно, у него проблемы с опорожнением кишечника. Наш хороший друг не казался счастливым ... " "Не настолько счастливым, как свинья в навозе". Канадец знал. Это был болтун. Большой рот сказал: "Здесь не было никаких зверств. Мы, сербы, всегда правильно и бережно относились к нашим врагам-хорватам". Это было большое хвастовство, в котором говорилось: "Здесь нет скрытых могил. Нам нечего стыдиться ". Болтун и хвастун в грязной столовой административного здания лагеря TDF в Салике, и все парни вокруг него это слышат. Канадец представил свой отчет, и он услышал, что Милана Станковича вызвали на встречу на высшем уровне в Белград, и деревня превратилась в обезглавленную курицу, а профессора на целый день утащили с раскопок в Овчаре ... Канадец мог улыбнуться, вспомнив, какими они были, матери в деревне, старики и дети, когда неделю назад появились джипы, и не смог отрицать, что у него было разрешение старого говнюка с кислой физиономией отправиться на поиски братской могилы. Канадец мог улыбнуться, когда представлял себе, как старая хреново-кислая физиономия возвращается из Белграда с разборок и обнаруживает уютный уголок вскопанного поля пустым ... "Мистер, как вы думаете, мы могли бы дать ему что-нибудь от опорожнения кишечника, таблетку, что-нибудь, что сделало бы его счастливым ... ? " Канадец сказал: "Перевернутый камень, под камнем был секрет, и этот секрет известен широкой публике, это могло просто остановить его опорожнение кишечника ". - Но, мистер, вы же не говорите о доказательствах.
Сержант канадской полиции, находящийся вдали от Торонто и Йонг-стрит, а также от шлюх и толкачей дома, не смог нормально выспаться с тех пор, как они сняли черно-серую землю с лица молодой женщины. Нет, он не имел в виду улики ... Это было такое место, Северный сектор, такое место, где улики достаются нелегко.
Арнольд Браун редко выходил из себя.
"... Никогда больше не поступай так со мной, Пенни, или ты потеряна, забыта. Просто помни, кто ты есть, и ты бывшая, Пенни. Ты бывший Пятый, ты бывший филиал "А". Возможно, когда-то ты по глупости питал иллюзию, что есть путь назад, позволь мне сказать тебе, Пенн, что путь назад лежит не через плевок мне в лицо. Ты не думаешь об этом, ты не рассматриваешь это, ты, черт возьми, сразу переходишь к делу, а я оказывал тебе услугу ... Я могу найти дюжину бывших херефордов, которые отдали бы правую щеку своей задницы за такую работу, и я назвал твое имя ... Понял меня?
- Да, мистер Браун.
"Ты не покровительствуешь, думая и обдумывая, ты, черт возьми, справляешься с этим".
- Да, мистер Браун. Спасибо, мистер Браун.
Он швырнул трубку. Да, он редко выходил из себя, и лучше ему от этого не стало. Его гнев был вызван воспоминаниями о Дорри Моуэт, и одному Богу известно, какую боль причинил этот ребенок ...
Он рано ушел из дома.
Он ушел из дома, когда Джейн все еще кормила Тома. Однажды он позвонил с порога, и она, должно быть, отвлеклась, потому что не перезвонила ему наверху. Она слишком часто отвлекалась.
Он ехал по сельской местности к границе Суррея и Сассекса.
Пенн явился на встречу в Мэнор-Хаусе на тридцать пять минут раньше назначенного срока.
Он припарковал "Сьерру" на площадке рядом с магазином. Возле магазина стояли старые бочки, наполненные яркими анютиными глазками,
и там было объявление, поздравляющее общину с призом, занявшим второе место в конкурсе "Аккуратная деревня". Билл Пенн, Джейн и малыш Том жили в мезонете в Рейнс-парке, недалеко от железнодорожной станции, и там, где он жил, не проводились соревнования по чистоте в Деревне. Чтобы убить время, он пошел прогуляться. Прочь от особняка, прочь от магазина, мимо деревенского поля для крикета, где трава на заднем дворе была мокрой, а площадь покрыта толстыми следами червей, к церкви. Под церковью находилось кладбище. Он увидел ее на кладбище. Пенн почувствовал дрожь. Она сидела на траве, и ее вес приходился на руку, упертую в землю. Она стояла рядом с кучей земли, на которой лежал яркий ковер из цветов. Ее голова была наклонена, а губы, возможно, шевелились, как при тихой беседе, и две собаки были рядом с ней. Две собаки, кремово-белые ретриверы, лежали на боку и грызли друг друга за уши и теребили морды. На ней были старые джинсы и мешковатый свитер, и она сидела на своем анораке; он подумал, пошла бы Мэри Брэддок домой, переоделась и предстала перед ним в сдержанном виде, если бы он прибыл в указанное ему время. Он прошел через церковные ворота, и его каблуки захрустели по гравийной дорожке. Поскольку она все еще не видела его, он на мгновение остановился, чтобы проверить, правильно ли завязан галстук, нет ли перхоти на блейзере, не поцарапаны ли ботинки. Когда он сошел с тропинки на траву, собаки насторожились. Они бросились прочь от нее и от могилы, их поводки бешено волочились за ними, а шерсть встала дыбом. Он знал основы обращения с собаками; Пенн стоял неподвижно и мягко разговаривал с ними, пока они кружили вокруг него, и держал руки неподвижно. Она посмотрела на него снизу вверх, казалось, пробормотала что-то цветам, затем поднялась. Он знал, что скажет, и отрепетировал это в машине точно так же, как отрепетировал в постели, когда Джейн спала рядом с ним ... - Я сказал, миссис Брэддок, что подумаю над этим заданием, что я подумаю над ним. Я свободный агент, миссис Брэддок, я никому не принадлежу, и уж точно не Службе безопасности, которая меня уволила, и уж точно не кровавому Арнольду Брауну, который не стоял на моем пути. Чего мне не нужно, миссис Брэддок, так это того, что вы звоните Арнольду чертову Брауну, чтобы я получил совершенно необоснованную взбучку по телефону, когда я думаю и рассматриваю возможность получить задание ... " Это было то же самое, что когда он шпионил за ней в приемной службы безопасности "Альфа". Она отбросила печаль, собрала все свое самообладание. То, что он репетировал, вылетело у него из головы. "Доброе утро, миссис Брэддок". "Спасибо, что пришли, мистер Пенн". Она шла уверенной, высокой походкой с церковного двора, и он следовал за ней на полшага позади. Собаки оглянулись на могилу и цветы, хором заскулили, затем последовали за ней. Казалось, не имело значения, что он оставил свою машину рядом с магазином. Она повела его обратно через деревню. Она повела его по широкой асфальтированной дорожке к особняку. Вьющиеся розы на кирпичной кладке мертво поникли, а жимолость оборвалась, еще не распустив листьев. Такой дом был сфотографирован для продажи в журналах, оставленных в приемной его дантиста. Она провела его в холл, где стояла мебель, которую он заметил бы через окна выставочных залов, когда наблюдал за центром Лондона. Она не сказала ему, куда ведет его. Вверх по широкой лестнице из полированного дуба. По коридору, темному и обшитому панелями. Через маленькую дверь. Светлая и просторная комната. Детская. Аккуратная и прибранная детская комната. Она указала ему на стул, и он осторожно подвинул мягких мишек и освободил себе место, чтобы сесть. Она была на кровати. Билла Пенна привели в храм ... Она быстро сказала: "Моя дочь Дороти была ужасной молодой женщиной. Она могла быть довольно мерзкой и наслаждаться этим. Мой муж, ее отчим, говорит, что она была "дрянью", обычно он во всем прав. Я избалованная женщина, мистер Пенн, у меня есть все, чего я только могла пожелать, кроме любящей дочери. Она была развратницей и расточительницей. Думаю, ей доставляло удовольствие причинять мне боль ... и, мистер Пенн, она была моей дочерью ... И, мистер Пенн, ей перерезали горло, проломили череп, и ее прикончили выстрелом с близкого расстояния ... И, мистер Пенн, даже бешеную собаку нельзя предавать смерти с такой жестокостью, с какой поступили с моей Дорри. Мне взять вас с собой, мистер Пенн? Он кивнул. - Давайте спустимся на кухню, мистер Пенн, я приготовлю нам кофе... Я назвал ее "ужасной", и когда мы выпьем кофе, я приведу вам примеры: я не верю в подкладывание грязи под камни, мистер Пенн ... Кстати, это не та комната, которую она оставила, когда уезжала. Я сделал в ней ремонт. Я сделал комнату такой, какой она должна была быть. Комната - подделка. Новые занавески, новое одеяло, новый ковер. Я пошел и купил новые книги и новые игрушки. Глупая женщина, пытающаяся поверить, что она может начать все сначала ... Мы отвезли ее в Лондон и посадили на самолет до Брисбена. Последнее, что мы видели, когда она проходила через зал вылета, и она даже не потрудилась оглянуться и помахать рукой, и мы испытали такое облегчение, увидев, что она ушла, что, когда мы вернулись сюда, домой, мой муж откупорил бутылку шампанского. Я вам надоела, мистер Пенн? На следующее утро после ее ухода я позвонила декораторам. Я прихожу сюда каждое утро, мистер Пенн, пока мой муж одевается, и плачу. Вы знаете что-нибудь о Югославии, мистер Пенн? Он покачал головой. "Это чья-то другая проблема, не так ли? Это чья-то другая война, верно? Моя беда в том, что "кто-то другой" - это я ... Я даже не знал, что она там, я думал, она все еще в Австралии ... Не могли бы вы съездить туда, пожалуйста, мистер Пенн?" "Если мы разберемся с моим гонораром, моими расходами, да, я думаю, что рассмотрю это". Это было грубо с его стороны. "Вы были в Службе безопасности, это верно, не так ли?" Он резко сказал: "Это не та область, которую я могу обсуждать". Она прямо посмотрела на него. "Я просто хотел узнать, почему вы ушли. Если я возьму вас на работу... Мне просто интересно, почему офицер Службы безопасности оказался там, где оказался ты. "Удивляйся сколько угодно, но это не твое дело". Не ее дело ... Никого не касается, кроме него и Джейн. Его и Джейн бизнес, и всех ублюдков, к которым он обращался за поддержкой. Нет, не было письменных благодарностей, которые могли бы лежать в его личном деле. Да, были поздравления, похлопывания по спине, ехидные слова, но в его личном деле ничего такого не было. Он пошел к руководителю своей группы, к руководителю своего отделения и к руководителю филиала - все выпускники. Он попросил их поддержать его заявление о приеме во внутреннее ядро Службы, в Общую разведывательную группу ... и он обратился к Гэри Бреннарду из Отдела кадров. Это было не ее дело ... На Службе в новом стиле мужчины из команд Transit van вошли в историю как динозавры. Новый стиль заключался в том, чтобы сидеть на корточках перед экраном компьютера. Ближневосточный отряд заканчивал работу. Отряд профсоюзов сокращался. Отряд кампании за ядерное разоружение сворачивался. Будущее, лишенное ученой степени, было связано, заперто перед экраном компьютера вместе с другими людьми среднего возраста, обойденными вниманием, не имеющими надежды. Будущее заключалось в просмотре фотографий со скрытых камер наблюдения на железнодорожных станциях, в торговых центрах и на оживленных тротуарах. Будущее искало мужчин с шарфами на лицах, женщин с поднятыми воротниками пальто, которые несли сумки и бросали их в мусорные баки, чтобы поскорее убраться отсюда, пока не взорвался чертов Семтекс ... Это было не ее дело, что он пытался поступить в Белфаст, не сказал Джейн и получил отказ, сказав, что это не для "женатых", не его уровня. Дугал Грей, лучший друг, разведен, получил назначение в Белфаст ... Не ее дело, что он верил в свою работу, считал, что защищает свое общество, получал удовольствие от того, что великие чертовы невежды немытые храпели по ночам в своих кроватях в безопасности, потому что он сидел в чертовом фургоне "Транзит" с бутылкой мочи для компании и "Лейкой" ... Не ее дело, что за последние два года были чертовы дети, выпускники, назначенные отвечать за него и читать ему лекции о процедурах, и взбираться по чертовой лестнице, в которой ему было отказано ... Не ее дело. Он не чувствовал к ней ни теплоты, ни нежности. Еще одна богатая женщина, воюющая с другим богатым ребенком ... Но в ее слабости была лишь искорка. Минуточку, в ее мольбах ... Его мать и отец жили в частном коттедже, его отец был батраком на ферме, который большую часть времени водил трактор, его мать почти каждое утро выходила из дома, вытирала пыль и убиралась в большом доме в поместье. У него было не так уж много времени на богатых. И она отвела его вниз, на кухню, и разогрела старый железный чайник на плите, и сварила ему растворимый кофе, и рассказала ему страшные истории о поведении Дорри Моуэт.
Час спустя он сказал: "Я подсчитаю, сколько это будет стоить и сколько дней, по моим оценкам, займет. До свидания, миссис Брэддок. Я вам еще сообщу".
Три.
Паб находился дальше по дороге от прачечной самообслуживания, за углом. "Ты знаешь, кто ты, Пенн? Ты настоящий джем, мой ублюдок". Паб, "питейное заведение" Бэзила, был убогим, грязным и темным. За барной стойкой был его столик, вне опасности для игры в дартс. Бэзил, бывший детектив-сержант, сам накрыл стол после ухода на пенсию из столичной полиции девятнадцать лет назад. Большую часть времени Бэзил обедал за столом с Дейдре. "Ты доешь это, сын мой, потому что это крем для кошки. Ты его раскручиваешь, сын мой". Джим не заходил в паб в обеденное время, оставляя Бэзила наедине с Дейдрой, но он приходил почти в пять вечера. Джим, бывший детектив-констебль в Отделе по борьбе с мошенничеством, любил поиграть в бильярд в баре и быстро пропустить пинту, а то и три, с Бэзилом. Именно там обсуждались непростые дела "Альфа Секьюрити". - Они не садятся на деревья, молодой человек, это дары небес. Ты упал на ноги, молодой человек. Генри, бывший инженер по телекоммуникациям, приходил в паб только на Рождество, день рождения или во время празднования и пил апельсиновый сок. Генри был ценным человеком, всегда трезвым, и тратил деньги на выпивку на жучковое оборудование и аппаратуру для прослушивания жестких линий, а новой гордостью и радостью стал комнатный УВЧ-передатчик, встроенный в настенную розетку на тринадцать ампер. "Дои это ...", "Запускай это ...", "Наслаждайся этим ..." Об этом не говорилось, но Пенн предположил, что Бэзил, Джим и Генри подрабатывали за пятерых. Работа, которая была скучной и незаконной, будет передана на откуп, предположил Пенн. Это должно было быть хорошее предположение, потому что, когда он готовил свое уведомление на Гауэр-стрит, когда Джейн расспрашивала его о том, откуда поступят деньги по закладной, раздался тихий звонок с четвертого этажа и просьба явиться в офис старшего исполнительного директора Арнольда Брауна. Мягкое слово сочувствия, хмурый понимающий кивок и предположение, что "Альфа Секьюрити", SW19, возможно, ищет способного человека. Он предположил, что была построена маленькая империя, раскинули щупальца, и Генри, казалось, никогда не испытывал недостатка в дорогостоящем снаряжении, причем гораздо большего, чем он экономил, выпивая только апельсиновый сок. Они были хорошей маленькой командой: сделай Бэзилу три телефонных звонка, и он нашел бы взломщика сейфов; дай Джиму полдня, и он смог бы распечатать годовой отчет налогового управления; Генри мог бы за двадцать четыре часа сделать звук наилучшего качества и. визуальное наблюдение. Они были хорошей маленькой командой, но нуждались в молодых ногах, молодых глазах и парне, готовом вытерпеть все это дерьмо, связанное с хлебом с маслом .. Но они праздновали в пабе не какую-нибудь ерунду с хлебом с маслом, а Пенн покупал выпивку, это был чертовски хороший контракт за границей, с деньгами, которые делились пополам с партнерами ... Пенн испытывал тихое удовлетворение, потому что Бэзил почти ревновал, и Джим не мог полностью скрыть зависть, а Генри казался не слишком веселым. Пенн потянулся за их бокалами, и никто из них не крикнул, что это его раунд. Пенн сказал: "Вообще-то, она вполне приличная женщина ..." "Чушь собачья, она игрок". "Дневной тариф, плюс расходы на каждого из них, плюс перелеты клубным классом". "Половина суточной нормы вперед, с учетом расходов, записанных вашей жирной рукой за чистую неделю до отъезда, и это не включает отель по вашему выбору". Пенн сказал: "Жаль, что ее дочь была настоящей маленькой дурочкой ..." Он взял стаканы и направился к бару. Две пинты лучшего горького, апельсиновый сок, и Пенн пил слабоалкогольный напиток, потому что, когда он их выпьет, он вернется в офис через прачечную самообслуживания и будет печатать финансовые документы и отправлять их по факсу в Мэнор-Хаус на границе Суррея и Сассекса, а потом он поедет домой к Джейн и будет молить Бога, хоть немного надеяться, что ребенок крепко спит ... и молить Бога, хоть немного надеяться, что Джейн не лежит на спине от изнеможения ... У Джейн все шло наперекосяк, не солиситоры и судебная сцена, а просто пресно, и он не знал, что с этим делать, и имело ли это значение, если он ничего не предпринимал по этому поводу. Он принес напитки обратно, протиснувшись сквозь толпу продавцов, механиков в спецовках и рабочих со стройплощадки, которые все были в "черном". Его бы не увидели там, не увидели бы там мертвым, когда он был на Гауэр-стрит. Это все еще жгло его, и будет мучить чертовски долго, воспоминание о том, как он вернулся домой в Рейнс-парк, сойдя с поезда на Ватерлоо, и сказал Джейн, что с него хватит, отработал свое увольнение, ушел. Джейн на седьмом месяце беременности, в истерике, а он не в состоянии сдержать крик. Она сделала это, Джейн, она завела его, когда забросила свою работу, потому что должен был родиться ребенок. Она подсчитала суммы по домашним счетам, сказала ему, что они не смогут выжить, ни с появлением ребенка, ни без ее денег, если он сам не получит повышения. Она сказала ему, что его следовало бы повысить с должности старшего помощника до должности старшего помощника, и, как чертов дурак ... Бэзил взял свой бокал. "Твое здоровье ... Я собираюсь дать тебе совет, ты заглушишь моего ублюдка. Не впадай в сентиментальность, не впутывайся ". Джим взял пинтовый стакан и кивнул в знак согласия. Генри отпил апельсинового сока. "Удачной поездки ... Просто собери бумаги, отчеты, анализы, стенограммы интервью, как будто ты был занятым мальчиком". "Я вас понял". Он извинился и оставил их все еще разговаривать, спорить, выяснять, какой должна быть норма расходов на каждого из них. Он вышел на улицу. Они закрывали ставни во фруктово-овощном магазине и запирали магазин джинсов, а прачечная самообслуживания была битком набита. Гэри блади Бреннард из отдела персонала не стал бы отпирать облупленную дверь рядом с прачечной самообслуживания и возвращаться к работе в 18.33 вечера, а Гэри Блади Бреннард из отдела персонала даже не вспомнил бы свой короткий разговор с Биллом Пенном, исполнительным директором. Он сам виноват, потому что не попал на новую сцену в пять. Слишком тупой, чтобы оценить новое настроение в пять. Допуск в Группу общей разведки был ограничен высшими должностными лицами, новая обстановка, разве он не знал? Допуск в группу общей разведки был ограничен выпускниками университетов, было новое настроение, разве он не знал? Им не нужны были ни наблюдатели, ни санитары, ни канавщики ... Им нужны были аналитики и менеджеры по управлению информацией, и они хотели выпускников. "У тебя нет степени, не так ли, Билл?" Ухмылка Гэри Бреннарда. "Ты не поступил в университет, не так ли, Билл?" Его ноги застучали по линолеуму над прачечной самообслуживания. Он сорвал крышку с пишущей машинки. "Без ученой степени, без университетского образования ты достиг своего плато, не так ли, Билл?" Он начал печатать. Он принял задание. Он перечислил полуторачасовую норму, подлежащую оплате авансом, и размер их расходов ... Он застучал по клавишам пишущей машинки. "Если ты так считаешь, то тебе следует подумать о передаче своих талантов частному сектору. Мы бы не хотели недовольных младших офицеров, не так ли, Билл?" Он прочитал газету. Нет, он не стал бы сентиментальным. Нет, он не стал бы ввязываться в это дело. Он набрал номер. Он смотрел, как уходит факс. Света было недостаточно, чтобы он мог аккуратно закончить шитье. Он старался, как мог, и это была плохая работа, потому что он едва мог видеть, куда вдевает толстую иглу, и его руки дрожали. Его руки дрожали от страха. Хэм пришивал полоски черной резинки к рукавам и тунике. Остальные наблюдали за ним и ждали своей очереди с одной иглой и катушкой плотного хлопка. Он изо всех сил старался скрыть дрожь, потому что каждый из пяти других мужчин, которые должны были идти с ним, верил в его профессионализм. Это было то, за что ему платили, за что он был там, - передавать профессионализм. Теперь на его тунике было восемь отрезков черной резинки, и он уже пришил пять отрезков к своим боевым штанам, и когда они спускались к реке, когда были готовы надеть надувную лодку, они собирали старую траву и заправляли ее за эластичные ремни. Форма и силуэт были важны. Он передал иглу, катушку для хлопка и моток черной эластичной ленты. Он принялся за работу над блеском. Он поплевал себе на ладони, а затем зачерпнул крем из баночки и, смешав все это месиво, размазал его по бровям, носу, щекам и подбородку, по ушам, горлу, запястьям и кистям рук. Он передал баночку тем, кто ждал, чтобы воспользоваться иглой и ватным рулоном. Он рассказал им о запахе, и он, черт возьми, прочитал им лекцию о том, что не следовало курить с середины дня, и он проверил, была ли фольга в его собственном боевом рюкзаке для их дерьма и закапывания ее. Он прочитал им лекцию о звуке, и он потряс каждую из ремней безопасности, которые они будут носить, чтобы они услышали грохот незакрепленных магазинов с патронами, и он заставил их всех ходить вокруг него по кругу, пока не убедился, что их ботинки бесшумны.
Хэм научился Форме, Силуэту, Блеску, запаху и Звуку на складе в Олдершоте, и никому из остальных, дремучих ублюдков, было наплевать ... Им это было нужно, чертовски правильно, им нужны были Форма, Силуэт, блеск, Запах и Звук там, куда они направлялись ... остальные были из 2-го Бн 110-й (Карловацкой) бригады, и они были пьяны с утра, а Хэм был трезв как стеклышко, и у него тряслись руки, и внутри все сжималось. Они были тупыми ублюдками, с которыми пришлось провести ночь за рекой Купа, в тылу. Далее по списку ... Патроны к "Калашникову", нож, перчатки, рация, под которой, слава Богу, он не согнулся, сухие пайки, балаклава, бутылка с водой, в которой не было ни чертового бренди, ни обычной сливовичной мочи, карта и компас, полевые перевязочные материалы ... Самый большой страх, от которого у Хэма скрутило живот, затряслись руки, был от ранения, от того, что его бросили. В старые времена было лучше, лучше, когда интернационалисты облепляли землю, как мухи мясо, потому что тогда было обещание, что Интернационалисты, "мересы", позаботятся о своих, если кто-то будет ранен. Вы бы не знали, имея дело с этой бандой, не знали бы, отвалят ли они к чертовой матери и уберутся ко всем чертям в паническом бегстве обратно к реке из-за линии фронта. Они посмеивались над ним, остальные, и именно потому, что они смеялись над его заботой и основательностью, Хэм почувствовал страх.
Они были тупыми ублюдками, но не было никого другого, кто согласился бы иметь Сидни Эрнеста Гамильтона, покойного из 3 Para, покойного из восточного Лондона, покойного из Интернационалистов хорватской армии. Его пальцы нащупали двойные жетоны, висевшие на потускневшей цепочке у него на шее. Жетоны были перевязаны скотчем, чтобы не шумели. На бирках были указаны его номер из 3 пункта, его имя и группа крови, а также его номер, имя и группа крови из хорватской армии. Он знал, что для любого из них было бы плохой новостью, если бы они были ранены, взяты в плен на другом берегу реки, и вдвойне плохой новостью для наемника.
Хэм не стал есть предложенный ему хлеб, отказался от алкоголя и подумал, что хорваты, должно быть, поняли, что он чертовски напуган.
Был уже поздний вечер, когда они двинулись вниз к реке Купа, где была спрятана надувная лодка.
В новой обстановке, в новом настроении у старшего исполнительного директора было мало работы по дому.
Этих мелких хлопот было достаточно, чтобы напомнить Арнольду Брауну, что он находится за пределами мэйнфрейма сервисных операций. Раз в неделю, выполняя небольшую рутинную работу, он встречался со старшим исполнительным директором из Six, и они в течение часа обсуждали банальности, пустяки, прежде чем отправиться на ланч по поводу расходов. Небольшая рутинная работа, потому что было немыслимо, чтобы Служба предоставила ценную информацию Шестой, и немыслимо, чтобы Шестая добровольно предоставила ценную информацию Службе безопасности, Ценная информация, достойная информация - это власть, и ее нельзя растрачивать на сестринскую организацию ... Итак, Арнольд Браун, который был старой гвардией и в старые времена, парировал и допытывался целых шестьдесят минут с человеком, у которого тоже не было будущего, а затем пошел на чертовски вкусный ланч. Зондирование и парирование в то утро включало в себя утомительный вопрос об украинских ядерных боеголовках, и он не извлек ничего стоящего или ценного. Конечно, было нелепо, что Шестерка не поделилась своей информацией с Украины, чтобы Пятерка могла следить за попытками киевского правительства привести в действие оборудование бывшего Советского Союза, чертовски жалко, но, с другой стороны, Арнольд Браун не поделился с Шестеркой тем, что Пятерка узнала о приобретении оружия PIRA на Континенте. Он не распределял вину. Это была манера сестер ссориться, препираться, держать свои карты при себе. Но обед был вкусным, и на личном уровне он наслаждался обществом Джорджи Симпсон. Тарелка пасты, бутылка из региона Фриули, тарелка печени со шпинатом, заказали вторую бутылку, и разговор перешел на Хорватию. Безопасная территория, потому что Джорджи Симпсон никогда не выходила за пределы внутреннего Лондона, и у нее не было секретов, которые нужно было бы охранять. Отрыжка от гостя, приглашенного на ланч к Арнольду. "... Я, как и все великое британское стадо, мне до смерти надоело это место. Виктория теперь даже не хочет показывать это по телевизору, сразу выключает его. В прошлом году она занималась ерундой, собирала посылки, потом прочитала, что все собранное ею лежит на складе; сейчас она занимается посылками для Сомали. Я имею в виду, они же просто животные, не так ли? Они животные, все до единого, между ними нет ни малейшей разницы. Что меня раздражает, так это то, что люди здесь, в своем невежестве, кажутся удивленными скотством этого места. Это место было вбито в меня моим отцом с рождения. Еще во время войны он сопровождал канонерские лодки, которые доставляли оружие к побережью Далмации для партизан, сторонников Тито. Два или три раза мой отец сходил на берег, и ему приходилось подниматься в горы, чтобы встретиться с сербами, и он видел кое-что из того, что сделали с ними хорваты ... Неудивительно, что все они отличники по жестокости. Не хочу лишать тебя еды, Арнольд, но хорваты, фашисты из движения усташей, обычно выколачивали глаза на лицах своих сербских друзей, сажали их в мешки и отправляли обратно своему героическому лидеру в Загреб ... Мой отец говорит, что усташи могли заставить СС покраснеть. Я имею в виду, это был не просто геноцид, это было хорошее развлечение. Мой отец говорил, что дело было не только в убийстве людей, они наслаждались этим, больше всего им нравилось причинять боль. Невероятные люди, варвары. Следует оставить в покое негодяев ..." Возможно, дело было в вине, возможно, в компании, но Арнольд внушал доверие. Он говорил спокойно, без стеснения, о своем соседе, о второй жене своего соседа и о падчерице своего соседа. "... Которая, должно быть, была полной дурой, раз позволила себе ввязаться в эту историю. То, что я бы назвал нанесенной самому себе раной. - И раной для всех остальных, - добавил Арнольд. Он махнул официанту, чтобы тот принес еще кофе и счет. "И она, мать, хочет знать, что произошло? Если хочешь знать мое мнение, ей следует оставить это в покое. Это как почесывание укуса, да? В итоге получается кровь и боль. Там разные ценности, их ценности и наши не смешиваются ... " "Не такая женщина, чтобы оставлять это без внимания. Грустно, на самом деле, но она не успокоится, пока не получит полной картины ... На самом деле, я связал ее с частным детективом ... " "Ради всего святого, зачем?" Арнольду принесли счет. Он заплатил наличными, и прошел месяц, прежде чем деньги были возвращены по Счетам. "Я подумал, что если у нее есть что-то на бумаге, какие-то доказательства, то она, возможно, сможет просто отделиться, воссоединиться с живыми". "Где это произошло?" На счетах не было чаевых. Арнольд зачерпнул сдачу с блюдца. "Дочь была убита недалеко от Глины, территория которой сейчас оккупирована сербами. Кажется, это называется Северный сектор ... " Джорджи Симпсон громко рассмеялась, по-настоящему от души. "Тогда это будет довольно тонкая книга, отчет этого шутника ... Отличная еда, спасибо, это поднимает мне настроение, куда пойти на следующей неделе ... Это было бы чертовски интересное место, чтобы принюхаться". "Конечно, это всего лишь бромистая работа, это не острая ..." На них были куртки, они стояли на тротуаре, их голоса доносились издалека. "Брось, Арнольд, что бы ты когда-нибудь знал о работе острым концом ... ?" - хихикнул Арнольд Браун. "То же, что и ты, Джорджи, будь проклято все из ничего ..." День клонился к вечеру, сквозь облака пробивался слабый солнечный луч, и трава в саду подсыхала. Ребенок играл между яблонями, которые росли над огородом. Пластиковый пистолет был у Марко. Он не спускал с нее глаз с тех пор, как отец принес ее ему, отнес в школу, положил на подушку его кровати. Он пробрался между стволами старых деревьев и увидел старого врага-устасе, выстрелил в них и убил. Это была игра, в которую он играл каждый день, с деревянной палкой, имевшей форму винтовки, до того, как его отец привез ему пластиковый пистолет из Белграда, чтобы убить врага-усташей. Он играл один. В деревне раздался автомобильный гудок, похожий на сигнал тревоги, и Марко услышал крики мужчин. Он играл один, потому что его друг, единственный друг в его жизни, ушел. Как будто он больше не верил, что сможет снова найти хорошего друга. Ему было шесть лет, и на следующей неделе должен был состояться его день рождения, и хотя прошло много месяцев с тех пор, как ушел его друг, он все еще так ясно помнил осознание того, что его друг предал его, что его друг был частью врага устасе. Там, где Марко играл, пригибаясь, бегая, бросаясь на траву, чтобы найти укрытие для стрельбы за яблонями, он мог видеть через поле, и через узкий ручей, и еще через несколько полей деревню, где жил его друг. Он мог видеть дом в деревне за ручьем, и на доме не было крыши, и там, где обвалилась боковая стена дома, он мог видеть ярко-кремовые и красные обои в комнате, которая когда-то принадлежала его другу. Летом большую часть дней он переходил вброд ручей или его друг шел к нему тем же путем, а зимой, когда ручей разливался, большую часть дней он шел по дощатому мосту или его друг шел к нему тем же путем. И теперь он знал, что его друг был врагом усташей, и он знал, что родители его друга и все жители деревни за ручьем планировали перерезать горло своим соседям - сербам ... Он знал это, потому что ему рассказывал об этом отец. Он часто задавался вопросом, пришел бы его друг ночью со всеми остальными врагами устасе, взял бы нож и перерезал себе горло. Для него было слишком большим предательством найти другого друга. Игра Марко закончилась. По дорожке, ведущей к их дому, с визгом пронеслась машина. Машина затормозила и разбрызгала грязь перед домом, а его отец выпрыгнул из машины, пока она еще двигалась, и побежал к большой двери. Собака залаяла и побежала за отцом в дом. Марко торопливо вышел из сада. Он свистнул собаке, чтобы та подошла к нему. У собаки теперь не было имени, но она пришла на свисток. В машине было пятеро мужчин, и они вставляли обоймы в свое оружие. Собака была его. Он спас жизнь своей собаке. Собака принадлежала семье его друга, который теперь был врагом устасе. Это было перед битвой за деревню за ручьем, когда его друг отправился со своей семьей, набитой чемоданами и постельными принадлежностями, в машину Юго. Он наблюдал за происходящим из-за яблонь. Он прятался за яблонями, потому что в течение недели снайперы вели огонь через узкий ручей, и его мать побила бы его, если бы знала, что он был в задней части дома. Они оставили собаку. Он видел, как собака побежала за придавленной машиной "Юго", и слышал, как отец его друга проклинал собаку за то, что она бежала рядом с колесами, и собака бежала за машиной, пока они не скрылись из виду. Прошла неделя после битвы, когда он услышал ночью собачий лай рядом с домом своего друга, и его отец сказал, что утром пойдет застрелить собаку, и он звал собаку так, как никогда не звал своего друга ... Его отец перешел ручей и привел собаку домой, и его отец сказал, что нет смысла давать собаке новое имя, потому что она не откликалась, и они не могли использовать старое имя собаки, потому что это было имя устасе. Он держал собаку за ошейник, когда его отец выскочил из большой двери дома. Его отец нес свой армейский рюкзак, маленькую рацию и винтовку. Послышался рев отъезжающей машины. Марко выбежал из ворот на дорогу. Дальше по дороге, на деревенской площади, он увидел, что собралось еще больше машин, и услышал крики. Мать держала его за плечо. Он должен быть внутри дома. Он не должен выходить из дома. Мать рассказала ему, что отец отправился на поиски шпионов усташей, которые переправились через реку Купа и находились в лесу и на холмах над деревней Розеновичи. Весь остаток дня Марко простоял у окна своей спальни и смотрел через узкий ручей на завесу деревьев, покрывавших склон холма. Она быстро расплатилась с таксистом, сунула банкноту водителю и не стала дожидаться сдачи. Моросящий дождь вернулся, и влага прилипла к плечу Чарльза. Типично для него - ждать ее на тротуаре. Она принялась придумывать оправдания: погода, поздний поезд, отсутствие такси ... Она увидела выражение его лица, жесткое и раздраженное. - Извините, извините ... - Он зашагал вверх по широким ступеням офиса. - Я видел вашего мистера Пенна. Я сказал ему, что его цифры смехотворны ... " "И ... ?" "... Я сказал ему, что они были грабительскими". "И ... ?" - "Он сказал, что это была его ставка". "И ... ?" "Он сказал, что если мне это не понравится, я могу засунуть это себе в ..." "И ... ?" "Ему чертовски повезло, что он застал меня счастливой. Он выиграл. Чарльз Брэддок кисло усмехнулся. "Он сказал, что утром уезжает в Загреб. Но не думайте, что вы получите что-то большее, чем пачку бумаг ... Ему чертовски повезло. Она поцеловала мужа в щеку. - Спасибо. Он мне даже понравился. Что мне в нем понравилось, так это то, что он посоветовал мне не совать нос не в свое дело. Не слишком пресмыкается ни перед тобой, ни передо мной ... " "Пошли". Они направлялись к лифту. Швейцар распахнул перед ними двери, гордо носил свои медали и почтительно склонял перед ними голову. Пенн сказала мужу, что если ему не нравятся условия, он может отказаться от задания, а он посоветовал ей не лезть не в свое дело ... Довольно забавно. Двери лифта закрылись. Мэри сказала: "Я предполагаю, что его плохо использовали. Он довольно милый, но такой наивный ... " "Если бы мы могли, пожалуйста, просто насладиться нормальным вечером ... " Это была обычная встреча Мэри Брэддок со старшими коллегами своего мужа, командой дизайнеров и клиентами, ради которой они отправились в Лондон. Она подумала, что ее мистер Пенн не выстоял бы и кошачьего шанса, его бы вышвырнули в шахту лифта, если бы в тот же день клиенты не поставили чернила на контракты. Она порхала по салону, вступала в разговоры и прекращала их. Ее мысли были далеко, далеко с мужчиной, который должен был отправиться в Загреб, далеко от ее дочери, которая была мертва, похоронена, исчезла ... К ней подошел худощавый, похожий на сорняк мужчина, финансовый контролер ее мужа, и он поймал ее. "Самые искренние соболезнования, дорогая Мэри, для тебя это ужасное время ..." Искренность - он не знал, что означает это слово. " Приношу искренние извинения, Мэри, за то, что я не смог приехать на похороны, просто не хватило часов в сутках ..." Нет, он не стал бы отлынивать на похороны из-за небольшого контракта. - И все же с ней было так трудно, не так ли? Мы должны надеяться, что, наконец, она покоится с миром. Твоя Дороти, она была для тебя таким испытанием. Она сделала это умело и быстро. Она приложила свой куантро и лед к левой стороне его бледно-серого пиджака. Она думала, что пятно останется надолго, надеялась, что оно не попадет в химчистку. Янтарный цвет растекся по серому. "Дорри, она была моей, черт бы тебя побрал, она была моей ..." Она сидела в кресле у двери и наблюдала за ним. Она не помогла ему собрать вещи. - Как долго ты собираешься там пробыть? Его чемодан стоял на кровати. Его одежда была сложена рядом с чемоданом, и он попытался мысленно отметить, что ему понадобится. "Где ты собираешься остановиться?" У нее на плече был ребенок, Том, и она крепко обняла его. Ее заявления прозвучали как пулеметные очереди, раня его. "Какой во всем этом смысл?" Его ботинки отправились на дно чемодана вместе с сумкой для умывания, зубной пастой, бритвами и путеводителем по бывшей Югославии, а рядом с ними лежали его носки и нижнее белье. Пенн тихим голосом сказал своей жене, что, по его мнению, его не будет как минимум неделю, и назвал ей название отеля, в котором он был забронирован, а также рассказал о Мэри Брэддок. Поверх носков и нижнего белья он положил две пары темно-серых брюк. - Значит, я должен просто сидеть здесь и ждать, когда ты снова появишься? Все его рубашки были белыми. Для него это было как униформа - он носил темно-серые брюки, белые рубашки и неброские галстуки. Он всегда носил форму, когда ходил на работу на Гауэр-стрит. Джинсы, свитера и повседневные рубашки, которые подходили для четвертого отделения Филиала, хранились в шкафчике. "Если бы ты не выставляла себя такой дурой, то не бегала бы повсюду с этим убогим снаряжением, не так ли?" Их дом с двумя спальнями на одном этаже стоил 82 750 долларов. Их ипотечный кредит составлял 60 000 долларов. Они не смогли бы купить дом и обставить его без помощи ее отца, используя его сбережения строительного общества. Они были не совсем "отрицательным капиталом", но чертовски близки к этому. Они не могли продать дом, не растратив то, что одолжил им ее отец, или то, что строительное общество выделило им в качестве аванса. Они оказались в ловушке в этом проклятом месте. И это был уже не дом, а маленькая ярко раскрашенная тюрьма. Он подумал, что в чемодане хватит на неделю, и еще кое-что останется. "То, чем ты сейчас занимаешься, грязно, не так ли? Это совать нос в жизни людей. Как ты держишь голову высоко?" Что ж, он высоко держал голову, потому что каждый месяц в банк приходил чек, и это должно было быть достаточно веской причиной, чтобы высоко держать свою чертову голову. Он наденет свой блейзер в самолете, а не уберет его в чемодан. Он больше не забирал Джейн домой, к своим родителям, в коттедж тидд, и они еще не видели своего внука Тома. Никто ничего не сказал, но все они поняли, что он не отвез Джейн домой. Если звонила его мать и Джейн брала трубку, то его мать просто вешала трубку. Мезонетка была ярко раскрашенной тюрьмой, а брак - запертой дверью камеры, но у него не было времени думать об адвокатах, и у него не было денег, чтобы думать о новой арендной плате в счет старой закладной. Он закрыл чемодан, защелкнул замок и поставил чемодан на пол в изножье кровати. - И какой смысл тебе туда идти, что кто-то от этого выиграет? Это было в ее стиле - подначивать его. Он посмотрел в испуганные маленькие глазки на ее лице, они покраснели от слез, выплаканных до того, как он вернулся домой. Она смотрела на его губу, которая теперь была получше, но все еще некрасивая. Пенн мягко сказал: "Я не еду в зону боевых действий, зона боевых действий - это Босния. Я еду в Хорватию, война в Хорватии закончилась больше года назад, война продолжается в Боснии ... Я собираюсь обойти посольство, я собираюсь посетить тамошние министерства, я собираюсь взять интервью и получить стенограммы у нескольких беженцев, я собираюсь написать отчет. Это то, что они собираются получить, - небольшой напечатанный отчет. Я собираюсь получить за это хороший гонорар, а они получат хороший напечатанный отчет ... "Слезы снова навернулись на глаза. "Тебя засосет". "Никаких шансов". Он не мог обсудить это с ней. Никогда не мог, но сейчас было еще хуже. У него вошло в привычку прикрываться отрицаниями. Он мог бы обсудить это с Дугалом, своим лучшим товарищем по транзитной команде, но Дугал Грей был в Белфасте, продлил свое турне, и открытки с пожеланиями туристов больше не приходили. Только с Дугалом он когда-либо обсуждал рабочие проблемы и проблемы Джейн ... и немного посмеялся ... и однажды заменил молоко на растворитель для белой краски в серебряных столешницах старого дома мизери ... и однажды ... лучшие времена в Пути были с Дугалом, а потом Дугала не было рядом, чтобы рассказать о том, как его бросила Служба. И Дугала уже давно не было, когда он провел худший, отвратительный час в своей жизни, возвращаясь домой на поезде, идя пешком от станции до входной двери, готовясь сказать Джейн, что работа закончена. "Тебя засосет, потому что ты всегда хочешь принадлежать". "Ни за что". "Правда? Ты будешь глупым" Пенн опустился на колени рядом со стулом. Ему было так мало, что ей сказать. Ему не нужно было предлагать список их социальных договоренностей, с которыми он теперь не сможет познакомиться, потому что у них не было никакой социальной жизни. Мужчины из PO Box 500 не были частью какого-либо внешнего сообщества, и статус парии сохранялся за отвергнутым. Не было любительского театрального общества, которому можно было сказать, что он пропустит репетицию. Не было команды pub skittles, которой можно было бы сообщить, что он пропускает следующий матч лиги. Не было вечерних занятий, потому что он никогда не мог гарантировать свою посещаемость. Не было ни званого ужина, ни ужина с друзьями, потому что Пятеро мужчин, бывших Пятерых мужчин, избегали большого немытого места. Он уедет на неделю, и никто в их многоквартирном доме, на их улице, не узнает и не заметит. Возможно, это просто история его чертовой жизни ... Он положил руки ей на плечи, и она отпрянула от него, крепко прижимая к себе их ребенка. Неужели она просто не поймет, неужели она не может попытаться понять, что он, возможно, просто хочет уйти ... ? "Я обещаю, что не буду глупой. Это просто репортаж, Джейн, это не чушь о рэмбо. Это просто репортаж, который положит конец мучениям какой-нибудь бедной женщины. В нем нет ничего особенного. " "Не думай, что если ты разыграешь героя, они примут тебя обратно". "Если бы ты встретил ее ..." Он вспомнил измученную женщину, сидящую со своими собаками у могилы, и он вспомнил, что цветы на могиле потеряли свой блеск. Он подумал, как жаль, что его дочь, Дорри, была всего лишь "занудой". Он думал, что работа была бы более интересной, приносящей больше удовлетворения, если бы девушка была стоящей. В том, что ему рассказали о девушке, когда он сидел рядом с Ага на кухне и пил растворимый кофе, не было ничего стоящего.
"Я даже не смогу приблизиться к этому, даже если бы захотел. Люди, которые это сделали, убили девушку, вне досягаемости, они в тылу ... Это всего лишь для того, чтобы написать отчет ".
Четыре.
Он начал писать после обеда. У Генри Картера был четкий почерк, и за это он был очень благодарен школьной учительнице, которая более пятидесяти лет назад железной рукой руководила начальным классом. Он никогда не утрачивал искусства разборчивого медного почерка. Когда он заканчивал текст, когда супервайзер уходила на дневной перерыв для отдыха, он передавал листок Пенни, милой и уважительной девушке, и Пенни печатала его за него. Отпечатанный лист прилагался к файлу, когда он был готов представить его для переноса на диск. Генри Картер считал, что всегда необходимо иметь справочную информацию. Никто не мог сказать, когда будет запрошен файл, когда будут собраны материалы. Это может быть в следующем году, но тогда это может произойти не раньше, чем через десять лет. Возможно, человек, молодой мужчина или молодая женщина, которые вызовут досье, сейчас был в коротких брюках или носках по щиколотку. Война могла быть просто историей, когда требовалось досье. Он смахнул крошки со стола и провел языком по губам, пытаясь избавиться от привкуса сыра и маринованных огурцов. Что его удивило ... о да, он все еще мог иногда удивлять самого себя ... так это то, что он просидел с файлом весь установленный законом час обеденного перерыва, он даже не вынул журнал RSPB из почтовой упаковки. На чистой бумаге отточенным карандашом он быстро что-то написал. Было бы неплохо иметь предысторию, полезную ... СХЕМУ: После распада Советского Союза, на волне оптимизма в отношении будущего, этнические группы империи снова потребовали государственности, которая подавлялась с момента установления коммунистических режимов после Второй мировой войны. Коммунистическому централизму не удалось существенно смягчить такие требования. ЮГОСЛАВИЯ: всегда искусственная, первоначально в ней частично доминировала Османская империя, а частично Австро-Венгерская империя. Достигла фальшивой национальной идентичности между 1918 и 1941 годами, которая дала трещину при вторжении Германии. Вторая мировая война: чувства сторонников и противников Оси поляризовали основные этнические группы. Хорваты (РК и ориентированные на Европу) перешли на сторону нацистов. Сербы (православные и славяне) сформировали основное сопротивление (четники и партизаны). Мусульмане (очевидно) были склонны рассматривать это как ссору других и разжигали враждебность обеих фракций. Характерной чертой сербского сопротивления против хорватского фашизма была ужасающая жестокость? 700 000 сербов были убиты хорватами. ТИТО: Главный лидер сопротивления, коммунист Иосип Броз Тито, благодаря харизме и безжалостному правлению объединил юную Югославию. Сербское большинство было чрезмерно вознаграждено бюрократической работой, плюс внутренней безопасностью и вооруженными силами. Смерть Тито, банка с червями снова не закрыта. ПОСЛЕ ТИТО: Проблемы разных культур, разных амбиций не решаются, и в этом направлении не прилагается особых усилий; связующим звеном является коммунистическая дисциплина. ПОСТКОММУНИСТИЧЕСКИЙ КРАХ: словенцы (менее важные) и хорваты (критически важные) стремятся к обретению государственности. Немцы подбадривают хорватов (снова лезут не в свое дело) и называют дату. Никто не подумал о страхах нескольких сотен тысяч сербов, проживающих на территории, объявленной новой республикой Хорватией. Среди сербохорватского населения были сильны воспоминания о зверствах Второй мировой войны, а также знание того, что привилегированному статусу придет конец. Проблема Боснии не рассматривалась, не имеет отношения к этому файлу. ВОЙНА: сербско-хорватское население сформировало Силы территориальной обороны (разношерстное ополчение), которым помогала контролируемая сербами ЮНА (регулярная армия). Основные районы проживания сербов и хорватов были захвачены в ходе военных действий, за которыми последовала "этническая чистка" (удаление или убийство хорватского населения в захваченных районах). Основные усилия войны 6? длились 5 месяцев, прекращение огня было прекращено в январе 1992 года, когда 22 процента новой Хорватии были потеряны сербами. (ПРИМЕЧАНИЕ: ДОРОТИ МОУ была убита в декабре 1991 года, когда сербское ополчение и ЮНА захватили хорватскую деревню Розеновичи, муниципалитет Глина.)
СИТУАЦИЯ НА МОМЕНТ ВИЗИТА ПЕННА В ХОРВАТИЮ: (ПРИМЕЧАНИЕ:
ПЕНН прибыл в Загреб 18 апреля 1993 года.) Коренные сербы, населяющие части бывшей Хорватии, провозгласили "Республику Краина". Согласно соглашению о прекращении огня при посредничестве ООН, территория должна была контролироваться Силами Организации Объединенных Наций по охране (СООНО), но растущая враждебность сербов к международному сообществу серьезно ограничила способность СООНО выполнять свой мандат. СООНО определили четыре зоны ответственности: Южный сектор, Северный сектор, Западный сектор и Восточный сектор (муниципалитет Глина в Северном секторе). Линия прекращения огня поддерживается обеими воюющими сторонами в состоянии повышенной боевой готовности, с преимуществом сербов в количестве и качестве бронетехники, артиллерии. В Секторах продолжается жестокость по отношению к нескольким хорватам, оставшимся после всеобщего бегства. (ПРИМЕЧАНИЕ: ДОРОТИ МОУ В ЖУРНАЛЕ body recovered 3 апреля 1993 года.) Он перечитал статью. Его справочный материал немного многословен, но он не считал возможным оценить события той весны двухлетней давности, если не знать контекста. Ему было тридцать четыре года, и это было то, чем он хотел заниматься с детства. Пенн смотрел из окна большого поезда. Он мог оправдать это тем, что пятнадцать лет назад за ужином в столовой Учебного заведения один из старших инструкторов заметил, что во времена качественных полевых операций всегда лучше пересекать Европу поездом. Инструктор сказал, что ночной пограничный контроль, когда сонные пограничники листают свои толстые книги с именами "нелегалов", никогда не был таким тщательным, как на столах иммиграционной службы в аэропорту. Инструктор сказал, что если оперативник хочет проникнуть незамеченным, беспрепятственно в восточную Европу, то у него всегда есть шансы выше среднего, если он сядет на раскачивающийся, петляющий и медленно движущийся поезд. Это было оправдание, достаточно слабое, но самая веская причина заключалась в том, что Пенн всегда мечтал о возможности прокатиться на отличном поезде по горам центральной Европы. Он смотрел из окна в ночь, и горы казались темными тенями, за исключением тех мест, где они поднимались достаточно высоко, чтобы весенний снег еще держался, и высокие леса вдоль железной дороги казались сплошной черной массой, а реки отливали серебром в свете, падавшем из вагонов. Радость от путешествия исчезла с наступлением вечера. Радостью была послеобеденная прогулка по Австрии, и перед глазами у него стояли образы высоких и разрушенных замков, примостившихся на утесах, ферм с опрятностью игрушечных городков, расположенных в долинах ниже трассы, и миниатюрных тракторов, которые работали на полях "носовых платков", вытаскивая тележки с навозом из деревянных коровников для скота. Не в его стиле было думать умные вещи о том, что он пересекает нейтральную полосу между цивилизованностью старой Европы и варварством новой Европы. Его стиль состоял в том, чтобы вдыхать красоту и величие высоких гор и крутых долин, густых лесов и грубых выступов скал, запечатлевать красоту и величие в своем воображении и представлять, как приятно гулять там. Он задавался вопросом, будут ли здесь те же олени, те же лисы, те же барсуки, что были на полях, в лесах и на холмах вокруг привязанного коттеджа его детства. Место, где мужчина может побыть один. Поэтому он воспользовался шансом прокатиться на большом поезде. Утром он вылетел из Хитроу в Мюнхен, пересек Мюнхен на автобусе из аэропорта, купил билет на вокзале Hauptbahnhof, съел сэндвич и сел в поезд Mimara Express Зальцбург, Филлах, Любляна - Загреб. Это была его мечта, это была коллекция открыток, и наступили сумерки, а затем вечер; и он сомневался, что скажет Джейн, когда вернется в Хитроу, Рейнс-парк и 57B the Cedars, что сел на большой поезд по рельсам, которые пролегают через Австрию. Его портфель лежал на сиденье рядом с ним. Он потянулся за ним ... Это был портфель, который он купил подержанным в магазине на Гауэр-стрит, с гордостью купил тринадцать лет назад. Портфель был черным, но при длительном использовании предыдущим владельцем клапан потерся, края обтрепались, а поверхность поцарапалась. Возможно, когда-то портфель принадлежал вышестоящему должностному лицу, даже старшему по званию, но его купил клерк класса В, и это был его символ того, что он принадлежит к сердцу Службы безопасности. Символ EIIR, когда-то золотой, был потерт, и это была одна из игр, в которые играли клерки класса "Б", чтобы представить, какие секреты хранились в портфеле ... Теперь, черт возьми, секретов не осталось.
Он достал из портфеля свои записи. Он уже говорил на наречии своего клиента. Это были заметки, которые он быстро нацарапал на столе рядом с портретом ужасной молодой женщины по имени Дорри. Как ужасная молодая женщина, Дорри, испортила медовый месяц своей матери; как она устроила шикарную сцену, когда гостем на ужине был местный мастер фоксхаундов, и она вылила томатное пюре на смокинг мужчины; как она устроила шикарное шоу с танцем стриптиза, который прошел в полный рост на вечеринке в честь ее шестнадцатилетия; как она взяла визу своей матери, подделала подпись и купила нынешнему "связному" у муниципалитета 500-кубовую "Ямаху", новую; как она обругала отчима так, чтобы весь мир мог ее услышать; как она украла у него 500-кубовую "Ямаху". , облажался . ,
Они выехали из Любляны. Они неровно остановились на остановочной станции. Раздалось хлопанье дверей и визг свистков. Поезд тронулся в ночь. . Как она ушла, умерла, похоронена. Он думал, что его собственный отец пристегнул бы эту ужасную молодую женщину ремнем, а его собственная мать заперла бы ее в спальне, чтобы она кричала, голодала, делала все, что ей было нужно. В портфеле были две фотографии. Там была фотография, на которой она откинулась назад и была наполовину скрыта за позирующей парой, ее матерью и отчимом, с выражением агрессии на лице. Это была вторая фотография, которая заинтересовала Пенн больше: смеющаяся девушка с миловидным лицом и трое "связных" из муниципальных домов, обнимающих ее, как будто они знали каждый ее уголок. Эта фотография была спрятана в ее комнате и найдена ее матерью. Возможно, он найдет, какая из фотографий настоящая, возможно, нет ... Над ним возвышался мужчина. Все было так, как сказал инструктор. Мужчина в униформе из дешевой ткани, с дешевым кожаным ремнем, на котором висела дешевая кожаная кобура, и дешевой сигаретой во рту ждал его, пахнущий дешевым лосьоном. Его паспорт проверили и вернули ему. Номер его паспорта не был записан. Он был в Хорватии. Возможно, было важно, что не было сделано никаких записей, а может быть, и нет. Он вернулся к фотографиям и своим заметкам. Ему, безусловно, было бы легче, если бы дочь клиента, Дорри, была чем-то большим, чем просто ужасной молодой женщиной. Она знала звук "Ягуара". И она знала, что по звуку торможения "Ягуара" можно определить его настроение. Торможение было резким, шумным. Боже ... Она изобразила на лице улыбку маленькой женщины, вернувшейся домой и ожидающей сердитого кормильца, возвращающегося с коммерческой войны, с его проклятым носом или ушибленным проклятым эго. Обычно ей удавалось смягчить его характер, превратить гнев в угрюмое смирение. Мэри открыла входную дверь. "Бедняжка, что за кризис?" Дверь захлопнулась за Чарльзом Брэддоком, захлопнутая его каблуком ... Хорошо, что он захлопнул дверь каблуком своего ботинка с железным наконечником, но боже сохрани деревенского мальчишку, который всего лишь задел локтем краску ... "Кризис в этих чертовых корейцах, кризис в том, что они через двадцать четыре часа после нанесения чернил на бумагу требуют пересмотра условий о штрафных санкциях. Чертовски невозможно ... " "Бедняжка. Джин ждет". Обычное время. В маленькую гостиную. В свое кресло. Четыре кубика льда, две порции джина, половинка ломтика лимона, сверху полейте тоником и дайте ему настояться. Мэри присела на подлокотник кресла, ее пальцы выводили узоры на его шее, и уровень джина в стакане понизился, как будто гнев застрял у него в горле. Проклятия, непристойности, уступившие место негодованию, жалости к себе, ничего не изменили. После ужина, когда она убирала посуду, она могла бы просто подтолкнуть его в сад, к его "уютному месту", а могла бы просто позвонить в соседнюю дверь и попросить Арнольда явиться на дежурство по ту сторону ограды.
- Я имею в виду, как ты можешь вести дела с людьми, обо всем договариваться, заставлять этих чертовых юристов все просеивать, заставлять их подписывать, а потом эти маленькие засранцы снова хотят начать торговаться? Это просто невозможно ... "
Ее пальцы успокаивали его. - Бедняжка...
Смирился. "Как прошел твой день?"
- Он звонил, - радостно сообщила она. - Он звонил из аэропорта...
- Я бы подумал, что он, черт возьми, так и сделал, и ему следовало быть чертовски веселым, учитывая те чертовы деньги, которые мы ему платим.
"Вообще-то, не веселый. Какой-то отстраненный..."
Она знала, что не должна была этого говорить. Это было как еще один кремень в прогулочном ботинке.
Она увидела, как он нахмурился, и попыталась вырваться. - Не знаю... Я приготовлю ужин.
- Погоди, погоди, что значит "отстраненный"?
"Ну, это был аэропорт. Он как раз вылетал. Никто не общается, когда звонят из аэропорта ..."
- Дай это мне.
Она перевела дыхание. "Это было так, как будто он был непричастен, конечно, он не причастен. Как будто это была просто другая работа, конечно, это просто другая работа. Почему он должен быть вовлечен ... ? "
И она почувствовала усталость, и ей не хотелось говорить об этом, и она не хотела думать об этом, и она весь день просидела в комнате Дорри. Она устала, и гнев на его лице снизошел до нее, а его голос зазвучал над ней.
"Его проблема, проблема Пенна, в том, что он второсортный. Он не такой, каким его представлял Арнольд. Он агрессивный и второсортный. Если бы не ты, говорю тебе, я бы не потерпел его грубости по отношению ко мне. Он поймал меня, и он, черт возьми, второсортный игрок. Он везет меня, тебя, нас в чертову поездку.
Щелчок. Она пыталась вспомнить это, счастливое лицо маленького ребенка. Тяжесть шагов на сухой ветке. У нее было тело ребенка и одежда ребенка. Она пошла на кухню. Лицо было старым, зрелым, не детским, и скривилось от неприязни. Она кричала ему в ответ. Перед глазами всегда было перекошенное лицо молодой женщины, никогда - счастливого ребенка. Ее пронзительный голос: "Он должен вступить в клуб. Верно? Должен вступить в клуб, потому что мы все второсортные по сравнению с вами. Верно? Начиная с моей дочери ". Свет над платформой был приглушен, подачу электричества сократили для экономии электроэнергии. Вагон Пенна между Любляной и Загребом был пуст. Он снял с полки свой чемодан, проверил, застегнут ли портфель, и направился к двери. Он спустился на платформу, в полумрак помещения. Мимо него протолкались двое немцев в костюмах бизнесменов, и Пенн подумал, что они, должно быть, проклинали то, что не полетели. Внизу платформы он увидел двух военных полицейских, допрашивавших молодого человека у грязной кирпичной стены, и один из них держал на коротком поводке собаку-ротвейлера, и Пенн предположил, что они проверяют, нет ли армейских дезертиров. Он последовал за немцами через арку выхода и дальше по коридорам мимо закрытых кассовых окошек. Там были мужчины, женщины, спящие по углам на жестком полу, и Пенн вспомнил, что где-то в темноте, за городом, идет война. Он заторопился. Он знал, куда пойдет, потому что выучил карту из путеводителя. Над Загребом был туман. Он споткнулся на булыжниках улицы. Яростно прозвенел звонок, и он испуганно поднял голову, увидев приближающийся трамвай. Он рванулся вперед и споткнулся о трамвайную линию. Он увидел неоновую вывеску отеля. Усталый персонал ждал его на стойке регистрации. Он прошел мимо закрытого входа в бар. Он заглянул в казино, пустынное, если не считать крупье. Он прошел мимо столовой, закрытой. Лифт медленно поднял его наверх. Он дал носильщику монету в фунт стерлингов, и носильщик скривился, как будто это была грязь. Он хотел немецкие марки или американские доллары, и Пенн подумал, что может набить их сам. В темноте завыла сирена. Все вокруг него, в ночи, было враждебным. Это чужое место, не дом Пенна. А всего в тридцати пяти милях вниз по дороге проходила линия прекращения огня и начиналась зона боевых действий, и это была война не Пенна. Он бы сказал, что ему хорошо быть одному, но в гостиничном номере он почувствовал свое одиночество. Не его место и не его война ... Он сбросил одежду. Он умылся. Он распаковал свой чемодан. В отеле, вдали от дома, могли быть и другие мужчины, которые ковырялись в своей жизни за запертыми дверями. Он предпочел безрадостно царапать свой брак, словно грязными ногтями. Оставшись один в комнате, он смог собраться с духом и честно сказать, что виновата не Джейн, а он сам. Пять лет назад мы вели светскую беседу на железнодорожной станции в ожидании поезда, задержанного из-за тумана, и ходили выпить, когда поезд наконец отменили, и ехали в одном такси. Она так отличалась от женщин, девушек с Гауэр-стрит. Она была хорошенькой, пышной, и ее юбка всегда задиралась до середины бедер и поднималась кверху, а он был тихоней, за которым можно было спрятать секрет своей работы. Должно быть, она испытывала волнение оттого, что была с человеком, который выполнял секретную работу на правительство, нечто такое, о чем нельзя было говорить, и это волнение длилось до замужества, а затем испортилось. Расстроился, потому что она возвращалась домой от агента по недвижимости, а он, может быть, просто выходил на ночную смену с бригадой сторожей в фургоне "Транзит", или, может быть, он не спал всю ночь и полдня, а потом лег спать и ожидал, что она будет ходить по мезонету на цыпочках, как соня, и, может быть, он будет рычать, потому что она разбудила его телевизором и мылом, или, может быть, это был плохой, чертовски ужасный день, который невозможно было пережить, потому что таковы правила Обслуживания. Может быть, это он накинулся на ее друзей, потому что не мог ответить на их такие чертовски простые вопросы о своей работе. Может быть, дело было в том, что он наотрез отказался позволить ей попросить у отца еще денег для очередного взноса за дом, упорно наступая на пятки. Может быть, это был он, почти застенчиво предположивший, что путь вперед для него - взять трехлетний отпуск, поступить в колледж и получить чертову степень. И, может быть, она была права, когда съязвила в ответ, что ни за что не проживет три года, вынашивая его, оплачивая все счета, и она не сдала ни одного экзамена со школьной скамьи, а Уэйн, управляющий агентства недвижимости, ездил на подержанном "Порше" и никогда в жизни не сдавал экзаменов ... Может быть ... Ребенок должен был помочь, но не помог. Ребенок, Том, должен был связать их узами. Ребенок лишил ее денег ... Пенн верила, что муж должен обеспечивать. Отец должен идти на работу, мать должна оставаться дома с ребенком. Старомодный Пенн, скучный Пенн, и он сказал, что она ни за что не вернется к работе с няней, чтобы присматривать за его ребенком ... Она сказала ему, вся в слезах, что не послушалась его, вернулась с коляской к агенту по недвижимости, дошла до зеркальной витрины с яркими фотографиями недвижимости и увидела, как Уэйн склонился над новенькой девушкой, а рука его легла на плечо блузки новенькой девушки, и она развернулась и покатила коляску обратно в мезонет. А на следующий день после этого он пошел к тем, в кого, как ему казалось, он верил, на верхние этажи Гауэр-стрит, и попросил возможности поработать в General Intelligence Group ... и был предан. Он лежал в постели. С улицы внизу он почувствовал нарастающую тишину ночи незнакомого города ... Но это было место Доума и война Доума. Колонна муравьев нашла его руку, преграду, и деловито преодолела ее. Он чувствовал их неудержимое продвижение, но не осмеливался пошевелить рукой, чтобы стряхнуть их. Он чувствовал себя так, словно умер ... Хэм не думал, что смог бы пробежать еще ярд, проползти еще фут, подняться еще на дюйм. Линия деревьев была первой целью, а скальный откос - второй, и конечной целью было достичь, бегом, ползком, карабкаясь, вершины отрога. Он чувствовал себя мертвым ... он был бы мертв, если бы у них была хорошая собака или если бы у них были организация и дисциплина. Он мог видеть их с того места, где лежал. Они были внизу, занимая четверть поля, которое находилось за откосом, ниже линии деревьев из весенне-зеленых берез. Хэм слышал их крики и свистки, но у них не было собак. Именно из-за раненых они приостановили темп поисков. Именно раненые спасли его и троих других, которые вместе с ним бежали из засады. Свет падал на траву на поле, и солнце пробивалось сквозь верхушки деревьев и пятнами падало на вершину скального откоса. В них попали с первыми лучами солнца, когда серое пятно уже оседало на полях и деревьях. Они были пойманы группой и слишком близко друг к другу на тропе, которая, если бы разведданные были точными, привела бы их в тыл артиллерийской позиции. Если бы засада была организована должным образом, как учили в Олдершоте или на полигонах над Бреконом, то выживших бы не было, но засада была дерьмовой, и не было управления огнем, и они выбрались оттуда и побежали. Все они бежали, слыша крики и хаотичную погоню позади себя, и они выскочили на открытое место без предупреждения. Черт, чертово невезение, открытое поле. Именно там их двоих застрелили. И он побежал, чертовски правильно, и остальные, в кого не стреляли, побежали. Посмотрев вниз, сквозь редкую раннюю листву, Хэм увидел шеренгу, которая продвигалась, пригибаясь, а затем убегая, к двум раненым мужчинам. Муравьи ползли по его руке, а он не двигал рукой и не поворачивал головы. Он шептал уголком рта, как будто думал, что рискнет выйти из своего укрытия, если его губы шевельнутся. - Шевельнитесь хоть раз, ублюдки, шевельнитесь вообще хоть раз, и я сломаю ваши чертовы шеи. Он слышал, как они втроем стояли позади него, все пытались подавить тяжелое дыхание, все были отрезвлены засадой, атакой и восхождением на вершину откоса, а также видом линии оцепления, смыкающейся вокруг двоих раненых. Черт, нет, они не послушали Хэма, когда пересекали реку Купа на надувной лодке, и они не послушали его, когда он сказал им, ругаясь, что им следует прекратить добавлять выпивку в бутылки с водой, и они не послушали его, когда выдвинулись, чтобы подобраться поближе к артиллерийской позиции под ночным покровом, которого теперь не было. Черт, да, теперь они послушались его ... И если бы не то, что засада была дерьмовой, то они, все шестеро, были бы на земле, без всякой помощи, когда линия оцепления закрылась. Они слушали и изо всех сил пытались контролировать свое дыхание, и они смотрели, как смотрел Хэм. "Ты ничего не можешь сделать, так что, блядь, и не думай, что тут что-то есть". Он знал, что брат одного из них, стоявшего позади него, был ранен и лежал в поле. Для Хэма это было худшее, что когда-либо было. В горле у него пересохло от пыли. Живот скрутило тугим узлом. Его руки и ноги были бы одеревеневшими, неуклюжими, если бы он попытался пошевелиться. Наворачивались слезы ... Слишком, черт возьми, несправедливо ... Он знал парней, которые были убиты в результате стрельбы с близкого расстояния, и парней, которые были потрачены впустую, когда бронетранспортер был разбит, и парней, которые были искалечены, когда их застали без прикрытия, когда ракеты из пусковой установки Organj упали. Он знал парней из Международной бригады, которые были в Осиеке, в Туране, под Сисаком и были отправлены посольством домой в коробках, но это было больше года назад, больше полутора лет назад. Он знал парней, которые говорили, что в Хорватии после прекращения огня было чертовски скучно, и которые добрались автостопом до Боснии, но это было чертовски сумасшедшее место, чтобы погибнуть ... Чертовски несправедливо ... В дни работы в Сборной Хэм считался снайпером первого класса, стрелял по неподвижной мишени из длинноствольного ружья Драгунова тремя выстрелами из четырех с расстояния 1000 метров. Через несколько дней после того, как the Internationals покинули сцену или были уволены, у него был дерьмовый опыт Теда в области боеприпасов. Нет дома, куда можно вернуться, пришлось нести чушь, чтобы остаться. Большая чушь, если бы ему не предстояло отправиться в Боснию и на безумную кровавую войну ... Это было бы чертовски несправедливо ... Им нужен был артиллерист, чтобы переправиться через реку Купа и разведать артиллерийские позиции на возвышенности, а их собственные артиллеристы были бы слишком ценны ... Как специалист по артиллерии, он был бы в состоянии определить тип и калибр артиллерийских орудий на позиции, их запасы боеприпасов, их угрозу ... Большая чертова чушь, и эта чушь привела его к тому, что Хэму стало хуже, чем когда-либо было Хэму. Он считал небезопасным пользоваться биноклем. Это могла быть вспышка или блеск линз от низко поднимающегося солнца. Он мог видеть достаточно и без бинокля. Он знал, что увидит. Он знал это, потому что это приснилось ему во временной спальне за старым полицейским участком в городе Карловац. Сон был агонией Хэма. Хэм знал, что раненые, изо всех сил стараясь не отставать от тех, кто не был ранен, побросали бы свое оружие, когда они неуклюже ковыляли за теми, кто бежал. Если бы у них тогда было оружие, они, несомненно, как Христос, применили бы его. Несомненно, как Христос, они применили бы свое оружие и оставили одно напоследок. Стрельбы не было. Линия оцепления доходила до той части поля, недалеко от линии деревьев, где лежали раненые. Он мог видеть это достаточно ясно без бинокля. Ему следовало отвести взгляд, но он не мог. Материал из снов Хэма, материал, который заставлял его потеть, метаться, иногда кричать по ночам. В центре линии оцепления стоял бородатый мужчина, крупный и хорошо сложенный, во рту у него был свисток, и это был командный голос. Хэм не мог видеть раненых, лежащих в густой весенней траве поля, но он знал, где они, потому что видел, как бородатый мужчина сильно ударил ногой в траву, и стон донесся с поля, через деревья и достиг вершины скального откоса. Он увидел, как бородач небрежно повернулся, словно играл в детский футбол, и снова ударил ногой. На мгновение воцарилось замешательство, люди окружили бородатого мужчину и, наклонившись, образовали две небольшие группы тел. Он услышал приказы бородатого мужчины, отрывистые в солнечном свете. Двоих раненых держали вертикально перед бородатым мужчиной, и он ударил их кулаками, одного в лицо, а другого в низ живота, и из-за того, что их держали, они не могли упасть. Затем банданы с голов двух мужчин, которые держали их, были использованы, чтобы завязать раненым глаза. На поясе бородатого мужчины блеснул нож. Нож вошел низко, быстро, в пах раненого мужчины, у которого были пятна крови от колена и вниз по правой ноге. Хэм повернулся, его первое движение разогнало колонну муравьев, и он ударил ладонью по глазам брата раненого. Он услышал вой боли, рыдания ... Слезы текли по его лицу, и подступала рвота. Он наблюдал за этим, за каждой инструкцией бородатого мужчины, за каждым ударом ножа. Это было хуже, чем сон ... Когда все закончилось, когда забава закончилась, бородатый мужчина вытер свой нож о траву и вложил его в ножны на поясе, и все они сели в поле, рядом с тем местом, где лежали тела, и они пили и смеялись.
У них не было ни организации, ни дисциплины.
После того, как они выпили и рассказали свои анекдоты, они снова двинулись к линии деревьев, но сердце у них отлегло от поисков. Они не заходили далеко в березовые заросли, покрывавшие склон холма, и не приближались к скальному обрыву.
Они вернулись тем же путем, каким пришли, и на мокрой траве остались следы их ботинок и тропинки, по которым волочили два тела.
Хэм наблюдал. Он украдкой вытер лицо, и его слезы размазали камуфляжный крем. Его глаза все время были прикованы к широкой и мощной спине бородатого мужчины, который шел легко, шел беззаботно. Проще простого, если бы у него была СВД Драгунова калибра 7,62 мм, а не автомат Калашникова, проще простого для снайпера первого класса.
- Вот настоящий ублюдок, - пробормотал Хэм.
Брат кастрированного мужчины спокойно прошептал: "Это Милан Станкович".
"Этот правильный ублюдок нуждается в сортировке ..."
"Это Милан Станкович, он командует подразделением TDF в деревне Салика. Сейчас он отрастил бороду, потому что, по его мнению, это больше делает его похожим на сербского солдата. Это, наверное, в десяти километрах отсюда, его деревня. Он был клерком. Он был младшим клерком в администрации кооператива в Туране. Все фермеры региона приходили в кооператив со своей продукцией, и оттуда она поступала на рынок. Летом мы с братом приходили в кооператив каждую неделю. Работой Милана Станковича было проверить бумагу, которую мы принесли, убедиться, что мы не жульничаем, а затем проштамповать бумагу. Проверять бумагу и проштамповывать ее - теперь он важный человек. Он бы сразу узнал лицо моего брата. Часто мы приносили ему самую лучшую капусту, или морковь, или мясной гарнир, немного сыра, потому что тогда он быстрее проверял наши бумаги и ставил на них печать. Мы всегда заботились о Милане Станковиче. Он знал моего брата ... и убил его. Это Милан Станкович ... " Они скрылись за деревьями на дальней стороне поля. Хэм сел. Он достаточно разбирался в войне, чтобы поверить, что если бы братья, один мертвый и один живой, взяли в плен бородатого мужчину, которого они знали, тогда сверкнул бы еще один нож, еще один нож нанес бы удар. Он сказал: "Мы ничего не могли бы сделать, если бы кто-нибудь выстрелил, мы бы все пропали ... Это называется SERE, ребята, это значит Выживать, Уклоняться, Сопротивляться, Убегать ... " Они пролежали бы остаток дня. С наступлением сумерек они отправлялись к реке Купа. Улицы были оживленными, в магазинах продавались хорошие товары, сточные канавы чистыми. Бары были полны, кофемашины для приготовления эспрессо громыхали, а стулья в уличных кафе были заняты. Светило солнце, было достаточно тепло, чтобы Пенн повернулся на каблуках после сотне ярдов ходьбы, снова взял ключ от номера и сбросил пальто, шарф и перчатки. Прекрасное утро для прогулки, и во второй раз он миновал стоянку такси на дороге перед отелем. Все это было культурным шоком для Билла Пенна, и у него был путеводитель, в котором говорилось, что это старый город, исторический и прекрасно сохранившийся, и он не мог сопоставить его с тем, что видел в своем гостиничном номере по телевизору в спутниковых новостях. В новостях по всей стране показывали Сребреницу, где город подвергался обстрелу и морили голодом, вынуждая сдаться, и в том же бюллетене были четкие цветные фотографии обугленных тел погибших британских солдат, и молодой офицер сказал, что его людям понадобится консультация, если они не хотят, чтобы у них на всю оставшуюся жизнь остались шрамы. И там был фильм, на котором американский авианосец пересекал акваторию, взлетая с бомбовым грузом на месте для тренировочных полетов. Война в Боснии по всей стране, и ничего из этого Пенн не увидел, когда впервые увидел столицу страны Загреб. Он шел быстро. Он не был туристом. Он был на задании. Он почистил свои черные ботинки в своей комнате, надел темно-серые брюки и блейзер и смахнул пятна с плеч. На нем была его белая рубашка и неброский галстук, и он нес свой старый портфель, и ему было трудно осознать, что прошли месяцы, что это не было "правительственным" заданием. У него было место для старта, но еще не была составлена программа. Он поднялся по улице Хуликова, пересек Андрие Хебранга, поднялся по улице Прерадовичева и вышел на широкую площадь. Он чувствовал себя комфортно; ему нравилось ощущение этого места; он написал бы хороший быстрый отчет; он подумал, что Джейн понравилось бы ощущение города ... На Илике, посмотрев налево, отпрыгивая с пути проклятого трамвая, он увидел флаг. Красное, белое и синее, выглядевшее так, словно его нужно было хорошенько постирать и поворошить, и безвольно свисавшее. Это было старое здание с арочным входом во внутренний двор и медной табличкой на боковой двери. Конечно, посольство было отправной точкой Перми. Он видел плакаты на стенах лестницы. Эдинбургский замок, британские бабочки, деревня в Котсуолде, барсуки возле сада, Букингемский дворец - это был мир, которому он когда-то принадлежал ... В маленьком вестибюле, англичанка за стойкой, улыбающаяся и спрашивающая его с нарочитой вежливостью: "Могу я помочь?" "Меня зовут Пенн, Билл Пенн. Я хотел бы видеть одного из ваших дипломатов, пожалуйста. Это связано с мисс Моуэт. Это о покойной мисс Дороти Моуэт. Он словно выругался или расстегнул ширинку, потому что улыбка внезапно исчезла с ее лица. Она жестом попросила его подождать, и лицо ее было холодным. Он подумал, была ли она здесь, Дорри, заставлявшая холодеть лица. Он подумал, что Мэри Брэддок была бы здесь, сидела бы на жестких стульях в маленьком вестибюле и листала страницы английских журналов, убивая улыбки. Он мог видеть англичанку размытым пятном за матовым стеклом соседнего кабинета. Ему стало интересно, вздрогнул ли кто-нибудь, когда Мэри Брэддок пришла в первый раз, чтобы начать поиски своей дочери, и потерпела неудачу. Размытые очертания скользили по поверхности стекла к двери. Он подумал, что бумаги должны были быть отсортированы здесь, проштампованы здесь, продублированы здесь для репатриации трупа. Англичанка остановилась в дверях, жестом пригласила Пенна пройти вперед и отступила в сторону. Когда-то комната была большой, возможно, это была гостиная в квартире с хорошими пропорциями, но теперь она была разделена на кроличьи клетушки. Это был высокий мужчина в рубашке с короткими рукавами и подтяжках, довольно молодой. Он не протянул руку для рукопожатия. Над пепельницей клубился сигаретный дым. Он не назвал своего имени. Бумаги на столе были в беспорядке. Он встал. - Я первый секретарь. Кого вы представляете, мистер Пенн? - Я представляю мать мисс Моуэт. Меня наняла миссис Мэри Брэддок." "А кто вы, мистер Пенн?" Педераст, нет ... торговец наркотиками, нет... сутенер, нет ... частный детектив, да ... "Я частный детектив, меня наняла миссис Брэддок для расследования обстоятельств убийства ее дочери". "Зачем вы пришли сюда?" Пенн сдержался. "В качестве отправной точки. Она была британкой, я британец, достаточно естественно посещать лекционный зал Ее Британского Величества ... ""Мы оказали миссис Брэддок всю возможную помощь, она уехала отсюда, зная столько, сколько было в человеческих силах знать". "Не могу с этим смириться. Она написала записку, миссис Брэддок, о том, что ей сказали, которую я прочитал. Ей ничего не сказали. Если бы ей ничего не сказали, меня бы здесь не было. Потому что... - Голос был резкий, пронзительный. "У нас полный объем работы и около половины персонала, необходимого для ее выполнения... Нет, не перебивай, слушай. Миссис Брэддок рассказали о смерти ее дочери все, что удалось выяснить, абсолютно все. Я бы не подумал, что у частных детективов слишком много времени на чтение газет. Если бы вы регулярно читали газету, то знали бы, что здесь, внизу, шла довольно ужасная война, а факты, правда, как правило, стоят довольно далеко в порядке приоритетов. Там, где умерла мисс Моуэт, мог погибнуть только сумасшедший. Она умерла, потому что была дурой. Что касается фактов, то в той маленькой грязной войне погибло около 20 000 хорватов, более 30 000 были ранены, 7000 пропали без вести, предположительно погибли, 250 000 покинули свои бывшие дома ... Я ясно выражаюсь? Здесь произошло землетрясение человеческих страданий, и на фоне реальности этих разрушений требования матери о более полном расследовании смерти одной молодой сумасшедшей женщины совершенно неразумны. Первый день здесь, не так ли? Что ж, возьмите себе карту, мистер Пенн, подучите немного географии. Место, где она умерла, находится в тылу сербов, где ее убили, закрытая территория. Я бы не хотел больше видеть вас или слышать о вас, мистер Пенн, потому что, если я снова вас увижу или услышу о вас, это будет означать, что вы доставили неприятности. У меня достаточно забот и без того, чтобы фрилансеры вмешивались в деликатные области и создавали проблемы ... " Он вырвал лист бумаги из блокнота. Он быстро что-то написал на нем, передал бумагу Пенну. "... Я полагаю, вам нужно оправдать завышенный гонорар. Я не думаю, что вы бегло говорите по-сербскохорватски, нет? Это переводчик. Второе - это имя человека, который руководит хорватским отделом по военным преступлениям, он ничего не будет знать, но он произведет впечатление на ваш отчет. Кстати, вы не знаете, как миссис Брэддок узнала, что ее дочь здесь? Требование денег. Вы знаете, как она узнала, что ее дочь пропала? Деньги не были собраны, их отправили обратно. Разве она вам не сказала? Понимаете, мы говорим не об очень заботливой молодой женщине... Уходите, мистер Пенн, и я советую вам оставить мертвых спать. Он подошел к двери и открыл ее для Пенна. Пенн прошел мимо англичанки к главному входу. Он вышел на улицу, оцепенев. Как будто подул холодный ветер. Голодовка распространялась на третий этаж. Мужчины стали больше курить в спальнях, а она кричала и угрожала. Утром к ней приехало еще больше семей из Боснии, и в зоне размещения уже было полно народу. В тот день она принимала улыбающуюся, жизнерадостную и притворную делегацию Шведского Красного Креста. Время близилось к полуночи, и она была измотана. Она вызвала полицию, обвинив детей в городском воровстве. Мужчины из Приедора, расположенного на втором этаже, были близки, почти к бунту у стойки "Поступательного движения". Еще один день закончился для Ульрике Шмидт, когда она едва удержалась на ногах, выходя из высоких тяжелых дверей Транзитного центра. Она пошла к своей машине, припаркованной на площади, и не оглянулась на старое здание казармы, которое было транзитным центром для боснийских мусульманских беженцев. Закончился еще один восемнадцатичасовой рабочий день, и ей не нужно было оглядываться на здание. Здание поглощало ее внимание восемнадцать часов в сутки. Она тяжело опустилась за руль маленького "Фольксваген-жука", закусила губу и повернула ключ зажигания. Впереди ее ждал холодный ужин в холодильнике ее квартиры, тяжелый и неблагодарный сон ночью, звон будильника. Такова была жизнь Ульрике Шмидт, которой Верховная комиссия Организации Объединенных Наций по делам беженцев платила за управление Транзитным центром в Карловаце. Мужчины объявили голодовку из-за того, что им пообещали въезд со своими семьями в Австрию, документы были на месте, но визы были отложены. Члены делегации Шведского Красного Креста были обезоруживающе дружелюбны, но непреклонны в том, что они могут предложить только лекарства, а не разрешения на въезд. Если мужчины курили в комнатах казармы, где полы были застланы матрасами, где каждая семья делала личные ящики из висящих одеял, то риск пожара был просто ужасающим. Если бы пришла полиция и потребовала права на обыск, и если бы полиция забрала детей за воровство, то началась бы драка. И если утром приезжало больше семей, и семьи, проживающие здесь, приходилось выталкивать, освобождая для них место ... если на стойке "Поступательное движение" не было других разрешений на въезд ... Она уезжала. Она оставила это позади, на шесть часов, страдания 2400 беженцев, которые были на ее попечении. Ульрике Шмидт сказала делегации Шведского Красного Креста, что боснийские беженцы-мусульмане были самыми травмированными людьми в мире. Она сказала им, что то место, где они стояли, сжимая в руках свои информационные бюллетени, было самым травмированным местом в мире. Как она справлялась? ее спросила женщина с суровым лицом из Гетеборга. "Когда ты падаешь, тебе приходится подниматься, вытирать грязь и начинать все сначала". И она улыбнулась, и они все рассмеялись, и они не понимали, чем была ее жизнь в течение восемнадцати часов в сутки. Она ехала по пустынным улицам прифронтового города к своей квартире. В этот день обычно приходило письмо от ее матери из Мюнхена. Своей жизнью, своими эмоциями она делилась только с родителями, которые писали ей раз в неделю. Она никому больше не позволяла иметь доступ к своим эмоциям. Джип проехал мимо нее. Ее фары осветили открытую заднюю часть джипа, а затем автомобиль с высокомерным управлением врезался в нее. Она затормозила. Она замедлила ход. На заднем сиденье джипа находились четверо мужчин. Фары выхватили их лица, которые были неразличимы из-за грязи и камуфляжного крема. Джип резко остановился у заваленного мешками с песком входа в старый полицейский участок. Она двигалась на скорости ползка. Трое мужчин выскочили из джипа, спрыгнули вниз, таща за собой оружие и рюкзаки. В джипе остался один человек. Проходя мимо, она посмотрела ему в лицо. Мужчина сидел на открытом заднем сиденье джипа, и его руки были сжаты на стволе винтовки. Он был старше остальных, и у него были массивные подбородки и щеки. Глаза были полны страха и потрясения. Она увидела, как дрожит тело мужчины, и он заморгал от света фар ее машины, но не сделал ни малейшего движения, чтобы вылезти из джипа. Она увидела грязную форму, заляпанную грязью и промокшую насквозь. Ульрике Шмидт поняла. Она поехала дальше. Страх, потрясение и дрожь принадлежали тем, кто пришел из-за линии фронта, из-за реки Купа. Через шесть часов, после утреннего сигнала тревоги, она будет на контрольно-пропускном пункте в Туранже и встретит новую партию беженцев, для которых у нее не нашлось места в Транзитном центре, и она увидит тот же страх, потрясение и трепет у тех, кто пришел из тыла.
Она прибавила скорость на своей машине.
На ее губах заиграла беззвучная молитва о том, чтобы письмо от матери ждало ее дома.
Пять.
Сидя прямо, испытывая неудобство, Йович ждал. Пенн научился пользоваться лестницей, а не ждать бесконечного лифта. Он остановился под углом лестницы и сразу увидел молодого человека. Вестибюль отеля был заполнен людьми, собравшимися перед первой сессией Конгресса (Международного) хорватских врачей. До него донеслась смесь акцентов и языков, но он сразу увидел молодого человека. Почему-то он представил себе школьного учителя на пенсии. То, что он увидел, было молодым человеком студенческого возраста с изможденным и бледным лицом, коротко подстриженными светлыми волосами, в джинсах, оборванных на лодыжках, и тяжелой кожаной куртке. Врачи, хирурги, анестезиологи столпились вокруг молодого человека, который, казалось, не замечал их, но сидел неподвижно. Это был резкий разговор по телефону. Да, он был переводчиком. Да, он был свободен. Да, он будет в отеле утром. Пенн отметил агрессивность молодого человека по имени Йович ... он не мог обойтись без переводчика. Краткие представления, обмен именами. Пенн обладал способностью смотреть человеку в лицо. Из-за того, что он посмотрел в глаза, в лицо Йовичу, из-за того, что они не пожали друг другу руки, прошло мгновение, прежде чем он понял, что правая рука Йовича была оторвана по локоть. Правый рукав кожаной куртки, ниже локтя, болтался свободно и бесполезно. Круг замкнулся. Ампутация стала причиной изможденного и бесплотного лица, опустошенной бледности щек и откровенной агрессии. Их окружали приветствия встречи выпускников, американские и австралийские акценты, языки шведский, немецкий и швейцарский французский. Йович снова посмотрел в лицо Пенну. "Покровительственные ублюдки ..." 8? У него был школьный английский акцент. "... приезжают сюда, чтобы похвастаться своим успехом на глазах у метрополии, и выписывать чеки, и заламывать руки, и тешить свое самолюбие, а утром убираться ко всем чертям". Его голос был хриплым. Не хочет ли он кофе? Молодой человек, Йович, огляделся, и на его губах появилось презрение. Он первым вышел из вестибюля отеля, протиснулся мимо дневного портье в униформе и посыльного, и Пенн последовал за ним через улицу. Они шли под лучами солнца к площади с открытыми кафе. Йович занял столик, крикнул на своем родном языке официанту и заказал эспрессо, не спрашивая Пенна, то ли это, что он хотел, и сидел молча, пока их не принесли, а затем подтолкнул счет к Пенну для оплаты. Он мог неловко опираться правым локтем на стол, мог щелчком выбить сигарету из пачки и старательно чиркнуть спичкой. "Как это произошло?" "Вы были на войне, мистер Пенн? Нет? Тогда вы бы не поняли, как это произошло". "Где это произошло?" "Вы знаете Сисака, мистер Пенн? Нет? Тогда вы не знали бы, где это произошло. - Когда это произошло? - Когда вы были в безопасности в своей стране, мистер Пенн. Полтора года назад, мистер Пенн, вас волновала борьба за независимость Хорватии? Нет? Тогда это и произошло ". Пенн продолжил: "Верно, молодой человек ... Хорошо, Йович ... Если тебе не нужна эта работа, так тому и быть. Я не обязан ни от кого терпеть дерьмо. Я предлагаю тебе вернуться в тот угол, из которого ты вылез, и стонать в одиночестве ". Широкая улыбка тронула бледные уголки рта Йовича. Пенн сердито посмотрел на него. Он сказал, что он художник. Он сказал, что учился в Школе искусств. Он сказал, что узнал о Констебле и Тернере, но больше всего он восхищался Хокни. Он сказал, что в новом настроении и застенчиво, что учится рисовать левой рукой. Он сказал более смело, что его ставка составляет восемьдесят долларов США в день. Он протянул свою левую руку, вывернутую, Пенну для рукопожатия, и на его пальцах была масляная краска, а под ногтями - грязь ... это были деньги Чарльза Брэддока ... Мощный захват сокрушил кулак Пенна. Он быстро добавил, пока их руки все еще были связаны, что, если понадобится машина, он может ее взять, и что его плата за машину составит сто двадцать долларов США в день. Пенн, казалось, видел руку, кровоточащую и свободно свисающую, и он, казалось, видел паническое бегство с передовой и ухабистую поездку к месту сбора раненых, и он, казалось, видел свежую перевязанную культю, и он, казалось, видел первые пробные взмахи кисти, которой руководила левая рука. Он кивнул, с деньгами проблем не было. "Спасибо, мистер Пенн, так в чем заключается ваша работа в Хорватии?" Вот почему он надеялся, что ему не придется таскаться повсюду с переводчиком, и нерешительно начал рассказывать все, что знал о Дорри Моуэт. Без переводчика он мог бы с таким же успехом сидеть в своем гостиничном номере, но трудно было поделиться. История была личной. Это была история женщины, сидящей на свежей могиле со своими собаками и вдыхающей аромат свежесрезанных цветов. Йович не перебивал. Он откинулся назад, помешивая остатки кофе в чашке, и его рот скривился, как будто эта история была плохой шуткой. Возможно, он пытался произвести впечатление на молодого человека, возможно, он думал, что молодой человек смог бы лучше выполнять свою работу, если бы знал все это. Он перечислял преступления Дорри Моуэт, и ему было стыдно, когда он произносил литанию, и пока он говорил, он смотрел в жесткие глаза, которые мерцали, тускнея, в ответ на него. Он был мертв без переводчика, и накануне он трижды пытался позвонить по номеру, указанному ему в посольстве, но в ответ услышал невнятную речь на местном языке, но его не поняли. Пенн задумался, на что было бы похоже попробовать рисовать левой рукой. Он чувствовал, что обманул доверие, доверившись рассказу незнакомцу. Он пододвинул к ней через стол номер телефона, который ему дали в посольстве. - ... Она хочет знать. Меня наняли написать отчет. Ее мать хочет знать, как умерла ее дочь. Вот почему я пришел. Он смотрел в спину Йовичу. Йович разговаривал по телефону на стойке бара. Когда он вернулся к столу, его лицо напоминало маску. Он взял сигареты и холодным жестом пригласил Пенна следовать за ним. Пенн почувствовал себя невиновным.
"Душили меня, но мы ничего не могли поделать. Я взял на себя ответственность, я сказал, что мы должны уйти от них. Я запомню этого ублюдка, этого Стенковича, если он когда-нибудь попадется мне на глаза. Но Спецназ не может болтаться без дела ... Мне действительно было больно расставаться с ними".
Ветчина была отдохнувшей, и это была вкусная котлета. Скороговорка была пронизана тем, что сделал бы третий пункт, и он придал коктейлю бодрости, сказав майору и капитану в комнате на первом этаже старого полицейского участка, что ни RLI, ни коммандос разведки SADF, ни их 44-я парабригада не поступили бы иначе. Он выучил эту скороговорку, когда служил в Сборной, и там были шутники из Родезийской легкой пехоты и парни, которые сражались в южноафриканских силах обороны. Тогда были джокеры и парни, которые прошли обход, отсидели срок как Воины Принципа и Солдаты Совести, и Хэм научился у них достаточно, чтобы выдавать хорошую скороговорку.
Хэм сказал: "Мы не могли действовать лучше. "Черные ястребы" не поступили бы иначе. Я не знаю, как им удалось напасть на нас. Мы ничего не видели до того, как на нас напали. Чертовски жаль, потому что мы были не так уж далеко от позиции, но как только они напали на нас, казалось, что все вокруг сотрясается от них. Если бы мы попытались перестрелять его, то нам всем конец. Мы сделали, что могли, и большего вы не можете требовать ".
Это была отличная фраза для "Черных ястребов", потому что они были "заявлены" как элита хорватской армии, и он видел, как майор сделал пометку карандашом. Хэм думал, что их всех вызовут, выживших из Северного сектора, но он был рад, что его вызвали первым. Это была безумная идея - послать шестерых придурков форсировать реку Купа и за линию фронта в северный сектор оккупированной территории, и было хорошо, что майор и капитан поняли это слишком правильно.
- Я бы не хотел, чтобы вы думали, майор, что это были напрасные усилия. Я подготовлю это для вас сегодня вечером, мою оценку маршрута входа и выхода, полную информацию о расположении минных полей, какие опорные пункты мы видели, общее передвижение TDF, расположение бронетехники под корпусом .. . Сегодня вечером это будет у вас на столе, майор ... Майор, то, что я хотел бы сказать, там нелегко. Мы действительно хорошо поработали, чтобы продвинуться так далеко, как у нас получилось. Нет, я не знаю, как на нас напали, но они были тяжелыми на земле ... Майор, это плохое место ". Он думал, что правильно сформулировал скороговорку. Нехорошо было бы показывать страх, хорошо было бы проявить скрупулезность. Все офицеры избегали страха и преклонялись перед проницательностью. Майор был бюрократом, откомандированным в начале войны из Министерства финансов, и ничего толком не знал. Майор кивнул. Майор получал документ с описанием пройденного ими маршрута, расположением минных полей, танков и опорных пунктов, и майор относил его своему полковнику. Он был полезен своей болтовней о ерунде. Хэм сказал искренним тоном: "Мне действительно жаль, что мы не смогли сделать больше для этих храбрых парней, я действительно огорчен этим. Если цель достаточно важна, тогда, конечно, мы должны вернуться, вы не будете возражать, если я скажу это, но если мне придется возвращаться, я бы попросил более опытных солдат сопровождать меня ... " Он отрепетировал эту фразу. Последнее было сказано, глядя прямо в глаза майору, хорошая искренность. У них не было более опытных солдат во 2-м Бн, 110-я (Карловацкая) бригада. Если майор доложит об этом полковнику, если совет будет принят, то "Черным ястребам" будет поставлена задача провести следующую разведку артиллерийских орудий и складов боеприпасов, и ни в коем случае "супер дерьмовые Черные Ястребы" не возьмут с собой кровавого наемника. Если бы его допрашивал только майор, Хэм счел бы, что справился хорошо, но капитан, хладнокровный ублюдок, ничего не сказал. Капитан пристально смотрел на него, не обращая внимания, смотрел на него как на дерьмо. Капитан был офицером разведки, выступал в качестве связного. "В заключение, сэр, я хотел бы сказать, что для меня большая честь служить с теми молодыми людьми, которые не вернулись ... " Хэм отдал честь. Лучший салют. Это было приветствие, которое он отдал бы своему командиру роты в тренировочном лагере на Бреконсе, или на оперативной базе в Кроссмаглене в Южной Арме, или в Дворцовых казармах к востоку от центра Белфаста. Дерьмовый салют. Он надеялся, Боже милостивый, что его никогда больше не отправят через эту чертову реку, в этот чертов ад.
Позже, когда наступал вечер, когда он мог ускользнуть и вечерняя тьма опускалась на улицы Карловаца, он шел в бар, где телефон находился в тени, за ширмой.
Майор сказал: "Спасибо вам, Гамильтон, спасибо за хорошую и находчивую работу".
"Ни за что, сэр..."
Он проснулся сквернословящим и в дурном настроении.
Ее мужчина обругал ее, пока она одевалась, а когда маленький Марко зашел к ним в комнату поиграть в кроватке, он проклял ребенка.
Для Эвики ее муж был новым человеком.
Она приготовила завтрак, угостила их хлебом, который испекла накануне вечером, и джемом, который разлила по бутылкам осенью, и попыталась смириться с тем, что ее муж стал другим человеком. Она одела своего Марко, и они отправились в школу, где она преподавала третий год, а Марко учился во втором классе. Она вернулась к себе домой в конце переулка во время обеда, чтобы приготовить небольшой легкий ужин на середину дня, и обнаружила, что Милан все еще сквернословит и находится в дурном настроении. Он сидел за столом на кухне, вокруг него были разбросаны бумаги, и он не предпринимал никаких попыток убрать их. У нее было мало времени в середине дня, когда она брала часок из школы, мало времени, чтобы тратить его на уборку стола, и она должна была тратить это немного времени впустую ... Никогда не было смысла спорить с ним, но его мрачное настроение, сквернословие и дурной нрав, были более частыми. Марко сидел за столом рядом с отцом и держал в руках пластиковый пистолет, который был привезен из Белграда и был достаточно взрослым, достаточно разумным, чтобы молчать. Ее бывший мужчина, клерк в кооперативе в Туранже, никогда не приходил домой в середине дня и не ждал, когда его накормят; это был новый способ нового мужчины ... Потому что она любила его, любила с тех пор, как была ребенком в деревне, новый мужчина, который стал ее мужем, причинил ей боль. Только борода изменила его внешне. Внутри изменилось все. Он больше не играл в баскетбол в Глине, он больше не следил за крупными матчами футбольной лиги, которые проводились в Белграде, он больше не работал тихими вечерами в огороде за домом, он больше не разговаривал с ней ласково. Война сделала ее, Милан, другим человеком. Война задушила Эвику Станкович. Она считала войну своим врагом и не осмелилась бы сказать это. Война была его жизнью в часы бодрствования, и война была с ним, когда он спал, потому что теперь на коврике на полу с его стороны кровати лежала начищенная автоматическая винтовка. Эти встречи в часы бодрствования, и ее кухня часто была заполнена, когда она возвращалась днем из школы, мужчинами из деревни, которые были невежественны и глупы и несли какую-то чушь об огневых позициях и схеме патрулирования, а ее кухня по вечерам была вонючим местом из-за дыма их сигарет и запаха бренди. Она не жаловалась, да и не посмела бы. В часы сна ее новый мужчина иногда ворочался в постели и плакал ... Она была интеллигентной женщиной, получила образование преподавателя в колледже в Загребе и умела читать книги на немецком, итальянском и английском языках, но сейчас у нее не было возможности достать книги из-за войны, и она не жаловалась. И она была достаточно умна, чтобы понимать, что уважение, которое теперь проявляли к ней в деревне, было связано не с любовью и не с дружбой, а с положением ее нового мужчины. Ее новый человек раздавал бензин и запчасти для тракторов, решал, кто может записаться в ополчение и, следовательно, получать зарплату, контролировал квоты на сельскохозяйственные семена. Все они заискивали в деревне перед ее новым мужчиной, и все они выказывали уважение его жене... Она ненавидела войну. Они были разбросаны по полу, там, где он их бросил. Он сидел к ним спиной, сгорбившись за столом. Носком ботинка она подтолкнула стопку форменной одежды. Их оставили, чтобы она постирала. На них были темные пятна крови. Милан ничего ей не сказал, Милан хранил молчание с тех пор, как вернулся, пьяный, тихий, накануне вечером. Ей рассказала об этом тем утром женщина, которая убирала в школе, жена Стиво, деревенского могильщика. Ей сказали, что ее новый мужчина, Милан, перерезал горло двум попавшим в плен устасе. А его камуфляж, на котором были пятна крови двух устасе, теперь был оставлен на полу, чтобы она постирала. На стене над плитой, подвешенный на нитке к гвоздю, который он вбил в штукатурку, висел штык. Прошло почти полтора года с тех пор, как он принес штык с чердака. Штык проржавел, а рукоятка сгнила. Это был выпуск немецкой армии, он был снят с пояса солдата вермахта и использовался двоюродным братом отца Милана Станковича, чтобы зарезать солдата до смерти. Он принес штык с чердака, где он пролежал нетронутым сорок лет, вбил гвоздь в стену, привязал нитку к рукоятке штыка и повесил его. На следующее утро ее новый человек возглавил ополчение в нападении на Розеновичи.
Солнечный свет играл на окне ее кухни.
Она спешила, и время работало против нее. В раковине она смывала землю с моркови с грядки. Она могла видеть Розеновичи, разрушенную церковь, разрушенные дома, потревоженную землю на краю поля в конце переулка.
Вид за рекой, разрушенная деревня, были как подушка, которую прижали к ее лицу, к носу, закрывая рот. Это зрелище всегда было с ней. Когда она смотрела из окна своей кухни, из окна своей спальни, когда она ходила за дровами из кучи, наваленной у стены сарая, когда она ходила на огород, когда она ходила в сад собирать валежник, когда она ходила развешивать белье на веревке, подушка закрывала ей нос и рот. От взгляда Розеновича никуда не деться.
У нее были друзья, хорошие друзья в деревне Розеновичи, но она не осмеливалась говорить о них. Она очистила морковь от кожуры. С тех пор как он вернулся домой из Белграда, с тех пор как она рассказала ему о копании в углу поля, он все время сквернословил и был в дурном настроении.
Эвика не сказала ему, да и не осмелилась бы сказать, о том, как изменилось за последние две недели отношение к ней директора школы. Директор школы проявлял лукавство, самодовольство, дистанцировался от нее после раскопок. И он бы услышал, как услышала она, передачу по радио. Он бы слушал, как слушала она, радио на английском, на коротких волнах, потому что это было маленькое окошко, через которое они могли пролезать каждый день, когда каждый был один. Лишенное книг, радио было ее свободой, а также свободой директора. Это был голос американца по радио.
"... Должны быть выявлены и преданы суду эти виновные в преступлениях против человечности ... " - Она увидела из окна своей кухни вскопанную землю в углу поля. "... С ними будут обращаться точно так же, как с соратниками Гитлера в Нюрнберге ... " Ее не было с теми, кто перешел мост через вздувшуюся реку и пошел посмотреть, как поднимают тела из влажной серо-черной земли. " ... Назовите несколько имен, дайте им понять, что в долгосрочной перспективе они могут убежать, но не смогут спрятаться.. Она видела из окна своей кухни, как тела в мешках грузили в джипы.
Она нарезала морковь и бросила ее в кастрюлю.
Война задушила Эвику Станкович.
Автобус на три часа отставал от расписания, когда прибыл. Вокруг нее были нигерийские солдаты и двое мужчин из офиса УВКБ ООН в Загребе, которые нетерпеливо расхаживали с распечаткой списка имен. Автобус медленно подъехал, пристроившись за выкрашенным в белый цвет бронетранспортером, к контрольно-пропускному пункту нигерийцев. Ульрике Шмидт всегда испытывала оцепенение от отчаяния, когда подходила к контрольно-пропускному пункту в Туранже, чтобы поприветствовать автобус из-за очереди. Ее отец, конечно, знал о тотальной войне и статусе беженца, а первая жена ее отца погибла, когда бомбардировщики прилетели в Магдебург. Один из мужчин из управления Верховной комиссии ООН по делам беженцев в Загребе, подтянутый и пахнущий лосьоном для тела, пошутил в ее адрес, как будто было умно смеяться, когда проезжал автобус, как если бы это был взрослый человек, но она проигнорировала его, на самом деле она едва слышала его. Автобус подъехал к контрольно-пропускному пункту, и там были сербы, стоявшие на дальней стороне огороженной мешками с песком позиции, которую охраняли нигерийцы, и сербы сверяли распечатанный список имен с документами тех, кто был в автобусе. Она никогда не видела стыда на лицах сербов, когда они проверяли новую партию беженцев, и писала об этом своим отцу и матери в Мюнхен. Из распечатки она знала, что беженцы представляли население последней деревни в районе Приедора, подвергшейся зачистке. Там была бы деревня, маленькие домики, мечеть, магазин, некогда аккуратные поля и авторемонтная мастерская, которые теперь были бы сровнены с землей, и население деревни переезжало бы из домов, которых больше не существовало, и они не знали бы, оставлено ли им будущее. Их деревней был автобус, а после автобуса их деревня располагалась по углам спальных комнат Транзитного центра в Карловаце. А несчастный дурак, молодой человек из УВКБ ООН в Загребе, все еще смеялся над своей шуткой, и она не могла вспомнить, что он сказал ... Она увидела разбитые окна автобуса. Переднее ветровое стекло, справа от поля зрения водителя, представляло собой сеть трещин, расходившихся от места удара камня, а три левых боковых стекла позади водителя провалились. Она увидела лица беженцев. Молодой человек снова что-то говорил ей, но она его не слышала. Такие тихие и запуганные лица беженцев, ничего не выражающие. Возможно, сербы забросали их камнями в Приедоре, или это могло быть позже по пути, или это могло быть, когда они были в последней сербской деревне перед последним контрольно-пропускным пунктом. Она никогда не выезжала за пределы контрольно-пропускного пункта, никогда не была в тылу, и ей казалось почти невозможным понять этническую ненависть, которая побудила сербов изгнать своих соседей-мусульман, и в этом не было никакого стыда. Она была невысокой женщиной. Ее узкую талию туго перетягивал пояс джинсов. Волосы у нее были цвета красного дерева, но теперь их тронула седина, которой не было до того, как она стала управлять Транзитным центром. На ней была отглаженная белая блузка с открытым воротом. Она не пользовалась косметикой, потому что косметика могла показаться оскорблением для беженцев, приехавших из деревень Боснии, у которых ничего не было. Она изобразила на лице улыбку. Окружавшие ее мужчины казались ей карликами. Она оживленно улыбалась и направлялась к двери автобуса. Позже она услышит истории о зверствах. Она услышит, кто был изнасилован, и кто подвергался пыткам, и кто был избит ... Она видела себя символом того, что с прошлым, с изнасилованиями, пытками и избиениями покончено. Молодой человек был рядом с ней, возвышаясь над ней и быстро разговаривая, как петушок, вышагивающий перед курицей, и он, потому что они всегда так делали, предлагал ей свой номер телефона, чтобы узнать, когда она в следующий раз сможет приехать в город и будет обещан ужин, а она, как всегда, игнорировала его. Она остановилась у двери автобуса. На ступеньках стояли сербы, и она вызывающе смотрела на них, пока первый не ослабил свою решимость и не уступил ей место. Они спустились с подножки автобуса и старательно касались ее своими телами, а позади них были невыразительные лица беженцев. Стыда не было. История ее собственной страны была для нее всего лишь академическим предметом до назначения в Хорватию. Кое-что, чему учили в средней школе учителя-защитники. Нацистские годы, высокомерие людей в форме, жестокость людей с оружием, страх перед обездоленными беженцами не были для нее реальностью, пока она не приехала в Хорватию. До Хорватии она была среди тысяч молодых людей, влачивших безбедное существование в агентствах по оказанию помощи ... Теперь все изменилось. Культура агентств заключалась в том, чтобы подставлять щеку, улыбаться, отводить оскорбление, и это было возможно для нее, пока она не приехала в Хорватию. Мало что могло подготовить ее к тому, что она обнаружила. Перелет в Женеву, собеседование при приеме на работу, трехдневные курсы, и ее перебросили в Карловац. Она училась на ногах ... Она научилась ненавидеть людей в форме и их оружие. Поскольку стыда не было, Ульрике Шмидт страстно желала видеть, как их растопчут и унизят. Внутри она взывала о том, чтобы настал день расплаты для тех, кто не испытывал стыда. Однажды ... Ее отец сказал ей, а он знал, потому что работал младшим переводчиком у британского прокурора, что охранники лагерей в районе Нойенгамме фотографировали обнаженных еврейских женщин, пробегавших мимо них на медицинский осмотр, и не испытывали никакого стыда. Она думала, что молодые сербы, которые прижимались к ее груди в дверях автобуса, не чувствовали стыда и считали себя в безопасности, в безопасности от возмездия. Главные охранники лагерного кольца Нойенгамме были повешены британцами, но они не думали, что их повесят, когда фотографировали. Каждое утро, после звона будильника, она молилась о силе. Ее улыбка придавала теплоту. "Что меня мотивирует, так это моя вера в то, что если военные преступники окажутся вне закона, то мы вступаем в новую эпоху варварства ... " Мужчина курил не переставая. Они просидели на жестких стульях в коридоре целый час. "Привлечение людей к суду, к суду по закону, будет трудным делом, на это уйдет много лет, но это самое главное ... " Мужчина оперся локтями о заваленный бумагами стол. Они проходили через массивные старые двери, поднимались по широким темным лестницам, протискивались мимо заваленных паутиной папок. "Убивать из мести бесполезно. Необходимо найти правду, а затем правосудие ... " Мужчина откашлялся густой мокротой. Йович сказал Пенну, что это офис министерства по сбору доказательств военных преступлений. Они просидели долгий час, прежде чем их вывели из коридора в кабинет. Он попытался поговорить, чтобы убить время, и потерпел неудачу. "Необходима тщательная подготовка доказательств. Я полон решимости, что мы не выйдем за рамки законности. Если, когда дело дойдет до судебных процессов, будет катастрофой, если обвинение рухнет из-за технических соображений ... " Мужчина говорил так, словно обращался к аудитории, и дым клубился в прядях его бороды. Час в коридоре, а теперь полчаса, пока изображалась работа офиса. Пенн тщательно делал свои заметки. Он не мог пожаловаться на перевод Йовича, устойчивый и в хорошем темпе. У него было имя этого человека, и его должность, и заметки, которые хорошо читались. Жаль, что заметки были мусором, они не имели значения. Он дважды пытался направить разговор в нужное русло, и дважды его игнорировали, потому что это было подготовленное время выступления для посетителей, а посетителям полагалось почтительно склонять головы. Секретарша просунула голову в дверь и скорчила мужчине гримасу. Пенн знал эту форму. Речь должна была закончиться. Рукопожатия, прощания - и этот человек стремительно покидал офис, направляясь на новую встречу. "Я работаю совместно с Комитетом ООН по правам человека и организацией "Международная амнистия" ...""Розеновичи, в муниципалитете Глина". Пенн сказал это громко. "Я не получаю денег от своего собственного правительства ..." "В декабре 1991 года было сражение за деревню Розеновичи в муниципалитете Глина". Пенн продолжал биться. "Материалы, которые я собираю, будут переданы в Комиссию ООН по судебному преследованию военных преступников ... " "Вы занятой человек, я занятой человек ... " Пенн увидел, что Йович задал ему вопрос, и его бровь приподнялась в легком веселье. "... Меня не интересуют военные преступления. Меня не интересует судебное преследование или свобода военных преступников. Я хочу знать, что произошло в Розеновичах в декабре 1991 года, когда была убита мисс Дороти Моуэт. Прошу прощения, но это все, что меня интересует. - Он увидел, как на лице мужчины отразилось раздражение. - Вас не беспокоит величайшее нарушение прав человека в Европе за последние пятьдесят лет? "Я хочу знать, что произошло в Розеновичах в декабре 1991 года, когда умерла мисс Дороти Моуэт. Точка ... " Он увидел, как усмешка скользнула по губам мужчины. "Вы пересекаете великий континент Европы, Вы посещаете нашу бедную и скромную страну. Вы прибываете поздно после войны, в которой моя бедная и скромная страна боролась за само свое выживание. Вы приходите, когда лучшие из наших молодых людей пожертвовали своей жизнью, после того, как наши старики были замучены, им выпотрошили животы, после того, как наши старухи были избиты, изнасилованы, после того, как были убиты наши дети ... Но вы хотите только знать, как была убита молодая англичанка ... Вас интересуют не закон и правосудие, а составление отчета ... - ровным голосом сказал Пенн. - Мне заплатили за то, чтобы я составил отчет об обстоятельствах смерти мисс Дороти Моуэт. Усмешка стала шире. - И она была драгоценна, а тысячи погибших не имели никакой ценности? Чтобы сделать ее такой драгоценной, она была королевой? Рядом с Йовичем заскрипел стул. Это был конец интервью. Пенн встал. Он чувствовал себя чертовски уставшим. Это было потрачено впустую, как и время в посольстве. Пенн сказал: "Из того, что я слышал, что мне сказали, она была свиньей".
"Здесь нет чертовой горячей воды ..." Марти стоял в дверях и кричал в отчаянии. Полотенце болталось у него на талии. "... Я хочу чертовски горячей воды".
- Здесь нет горячей воды.
"Хех, умник, я не дурак. Я знаю, что здесь нет горячей воды. Я хочу принять душ, я хочу горячей воды. Я плачу за горячую воду ... "
"Горячей воды нет. Утром для вашего душа будет горячая вода".
Доктор сидел за столом из голого дерева, перед ним лежали учебники. Наступил вечер, и в комнате было скудно освещено, но доктор не включил электричество и не включил погружной аппарат, который нагревал воду для душа.
Американец заорал: "Черт возьми, я плачу за горячую воду. В стоимость аренды входит то, что я могу пойти принять душ, но не утром. Я хочу ... "
И Марти отпустил это. Он отпустил это ради собственного выживания. Если он не успокоится, если продолжит кричать о том, что ему нужна горячая вода для душа, тогда он снова попадет в большую историю. Большой историей был Вуковар. Не то чтобы Марти Джонс не считал, что эту историю следует рассказать, просто он знал историю каждого дня, каждой ночи, каждого часа Вуковара, потому что доктор рассказал ему ее. Доктор находился в госпитале во время осады Вуковара. Марти платил 175 долларов в неделю, по 700 долларов за каждый календарный месяц, за свою комнату и за совместное пользование гостиной, кухней и ванной комнатой, и предполагалось, что в стоимость аренды будет входить горячая вода каждый вечер для душа. Он пропустил это мимо ушей ... и доктору не следовало изучать крупный шрифт без электричества, и он пропустил это мимо ушей. Доктор оплачивал свой путь в колледже хирургов, и он содержал свою мать, овдовевшую в Вуковаре, и своих племянников, осиротевших в Вуковаре, и он содержал семью своего близкого друга, убитого в больнице в Вуковаре при падении 250-килограммовых кассетных бомб. Он знал все это, потому что ему это сказали. Американцу, нанятому из Женевы Комитетом ООН по правам человека, было нелегко найти хорошее жилье в Загребе. При тех пособиях, которые ему платили, было чертовски невозможно найти что-либо, что было бы личной квартирой с отдельной входной дверью. Он поселился у доктора, это было лучшее, что он мог найти. И если Марти Джонс жаловался, что у него опять нет горячей воды для душа, то ему рассказывали об ампутациях, выполненных с помощью пилы для дров, и о том, как раны пострадавших промывали кипяченой дождевой водой, и о том, как прооперированных пациентов согревали женским феном, и о том, как трупы складывали во дворе, потому что хоронить их было слишком опасно, и не было гробов, и о том, как свиньи и собаки одичали и набросились на них ... Ему не нужны были эти истории, не тогда, когда он был раздражен и разгорячен, и в конце рабочего дня. "Хорошо, без душа. Без душа и без проблем ... " Он вернулся в ванную. Он повернул кран с водой и намыл подмышки губкой с мылом. Врач окликнул его: "Марти, у тебя был хороший день ...?" Он вздрогнул под струями холодной воды. Трудно было хорошо провести день в переоборудованном грузовом контейнере, который был брошен на углу парадной площади казарм на Илице, его рабочем месте. Завтра будет хороший день, когда он поедет на джипе в Карловац и поговорит с новоприбывшими из какой-нибудь деревни Приедорского муниципалитета. Но лучшие дни для Марти Джонса действительно были, когда он сидел в переоборудованном грузовом контейнере, где солнце прожаривало внутренности, где у него был компьютер. Лучшими днями были, когда он сканировал память компьютера с помощью того, что он называл своими "моментальными снимками". Это были его интервью с беженцами, теперь из Боснии, ранее из Хорватии. Лучшими днями были те, когда он сканировал память с помощью трассировки, когда он взломал повторяющееся имя. Это может быть имя офицера бывшей ЮНА, или это может быть имя местного полицейского, или имя мэра, или имя человека, который ушел из гражданской жизни, чтобы занять командную должность в ополчении, или имя полевого командира, такого как Аркан или Шешель. Сохранившиеся в памяти допросы всегда записывались либо на аудио, либо на видеокассету, и поскольку Марти был юристом по образованию, он знал, что необходимо в качестве доказательства. Лучшими днями были, когда он находил следы, когда имя всплывало, когда имя собирало улики. Это было то, за что ему платили, - готовить дела и накапливать улики. Близкий друг доктора был убит после падения Вуковара, когда регулярная армия передала раненых ополченцам, когда в Овчаре была вырыта могила, когда раненых застрелили. Был назван человек, были хорошие следы, были доказательства того, что был отдан приказ о военном преступлении.
"Добираясь туда, не такой уж плохой день ..."
Он разорвал страницы с посланиями на множество кусочков.
Две страницы сообщений, поступивших по телефону из Англии от миссис Мэри Брэддок с просьбой перезвонить.
Он порвал их, выбросил в мусорное ведро в ванной и вышел из гостиничного номера.
Он ни за что не собирался бросаться к ней, ни за что, черт возьми, не собирался висеть у нее на веревочке. Она подождет, пока он не будет готов доложить, и она может потеть, волноваться, что угодно, пока он не будет готов ... А ему почти нечего сообщить. Он мог бы сообщить о неудавшейся встрече с первым секретарем посольства и о неудавшейся встрече с чиновником из нереального офиса, полагающим, что в один прекрасный день придет кавалерия и отведет плохих парней к дереву терновый куст, где висела веревка ... Йович сказал, что приготовит что-нибудь к утру. Что бы он приготовил на утро? Нечасто Пенн чувствовал одиночество, но здесь он почувствовал его после двух потраченных впустую дней, вот почему он ухватился за предложение выпить с друзьями переводчика.
Йович ждал снаружи, как будто отель был мусором. Они шли в темноте прочь от отеля.
- Пока не знаю, но кое-что, мне нужно сделать еще несколько звонков. Ты слишком волнуешься, и что-нибудь произойдет...
"А теперь послушай сюда..."
"Ты хочешь сделать это сам? Ты свободен. Вы составляете свою собственную программу, просто скажите мне, в какое время, в каком месте, и вы это организуете ... " Но тогда Билл Пенн не был выпускником, у него не было чертовского интеллекта, и его вышвырнули. Билл Пенн не подходил для General Intelligence Group. Билл Пенн был клерком, исполнительным офицером, жалким типом, которому нужна была няня, которая крепко держала бы его за руку. Билл Пенн был "джем, мой ублюдок", который оставил в покое большого толстяка, и который был не в своей тарелке, и который мог бы остаться на взыскании долгов, рытье в мусорных баках, Службе судебных процессов и слежке за придурком, который не знал, что за ним наблюдают. Два дня были потрачены впустую, и ему нечего было сообщить. "Делайте, что можете", - сказал Пенн. Улицы были яркими и многолюдными. Витрины освещали юные лица, разглядывающие груды товаров из старой Европы. Перед широко раскрытыми глазами подростков предстало лучшее из Лондона, Парижа, Рима и Франкфурта. Фотоаппараты и компьютеры, меха и холодильники, скотч и шелка - все это было выставлено в витринах торгового центра Bana Jelacica. Возможно, Йович читал его. "Иллюзия", - сказал художник. "У нас нет ничего, кроме независимости. Старики говорят, что независимость важна. Что касается меня, то я предпочитаю иметь две руки, без войны, и я предпочитаю рисовать, а не таскаться за невинным человеком. Вы чертовски снисходительны, мистер Пенн .. . Сюрприз, сюрприз, в их магазинах есть хорошие товары. Они богаты . . Невинность для меня - дерьмо. Невиновность означает, что вы не потрудились выяснить это до того, как пришли ... Правильно, мистер Пенн, поймите нашу правду. У нас нет работы, у нас инфляция, у нас нет фабричного производства, но наши магазины переполнены, и поэтому вы поздравляете нас. У кого есть деньги, мистер Пенн, чтобы ходить по магазинам? Спекулянты? Дельцы черного рынка? Сутенеры, прихлебатели, мошенники? В нашем независимом национальном государстве теперь можно купить все, что угодно ... Чего вы хотите, мистер Пенн? Если вам нужна женщина, вы можете купить ее. Если вам нужен пистолет, вы можете купить его. Если вам нужна жизнь, мистер Пенн, вы можете купить ее. Вы были бы удивлены, в своей невинности, насколько дешево стоит женщина, или оружие, или жизнь ... " Они подошли к клубу. Музыка грохотала по тротуару. И свет, пробившийся из дверного проема, упал на гневное лицо Йовича, и он ткнул обрубком руки в лицо Пенна.
-... Но вас бы не интересовала цена женщины, оружия или жизни. Я прошу прощения, что забыл о ваших интересах ... Вы бы сочли, что все, кто умер здесь, были свиньями? Свиньей была только мисс Дороти Моуэт?"
Они были внутри, у них был столик. Пенн был одет в свою униформу: темно-серые брюки, белую рубашку, неброский галстук и вычищенный блейзер. Они проигнорировали его. Он купил пива Йовичу и друзьям Йовича, а они проигнорировали его. Дым от гашиша ударил ему в нос. Ему стало интересно, бывала ли здесь Дорри; это было место в ее вкусе, а не Пенни. Они разговаривали, возбужденные, смеющиеся, на своем родном языке, и он купил еще пива, и бутылки заполнили стол, и Пенн почувствовал себя дураком и неудачником, а одна из девушек прислонила голову к его плечу, как будто он был колонной или стеной. Музыка группы "Новоорлеанский креольский джаз" наказала его. Он потерпел неудачу, потому что она вышла из-под его контроля.
"Йович, утро ..." - кричал Пенн, и голова девушки налилась свинцом. "Что мы будем делать утром?"
Йович стучал своим пустым стаканом среди пустых бутылок, и на его лице была насмешка. "Она действительно была свиньей ? .. "
Шесть.
"Да, мистер Пенн, это я эксгумировал труп..."
Пенн почувствовал легкую дрожь, возбуждение, но скрыл это, потому что такова была его тренировка.
Йович забрал его из отеля. Йович был угрюм и замкнут в себе. Они встали в очередь на трамвай, протиснулись внутрь и влились в утреннюю толпу. Йович вел свою игру, без разговоров, вел его как на веревочке и отвез в больницу. Йович бросил его в больничном коридоре, где царил хаос, и поспорил с регистраторшей, потом с менеджером, а потом и с врачом. Йович провел его по коридорам, через вращающиеся двери, мимо палат и, наконец, вниз по бетонным ступенькам в подвал.
- Я слышал, что миссис Брэддок была в городе две недели назад? Когда я услышал, что она в городе, я застрял в Восточном секторе. У нас там большие раскопки, сотрудники вуковарской больницы. У меня просто не было возможности оторваться. Моя проблема сейчас в том, что мне нужно успеть на самолет из Загреба во Франкфурт, а из Франкфурта я вылетаю в Лос-Анджелес сегодня вечером. Пятнадцать минут - мой максимум ... "
Рука Пенна потянулась к портфелю за блокнотом, за карандашом, но не слишком быстро, потому что он привык скрывать глубокое облегчение.
Профессор патологии из Лос-Анджелеса был крупным мужчиной. Он хорошо сохранился, но Пенн посчитал, что ему больше семидесяти лет. Седые волосы на голове были редкими, а кожа под ними - пятнистой и обесцвеченной. Этим утром он не брился, и вместо бороды у него была седая щетина. Тощая шея и руки с выступающими венами. Он казался человеком, которому не все равно.
"Я могу сказать вам, когда она умерла, это было в начале декабря 1991 года. Я могу сказать вам, где она умерла, в поле, где экскаватором была вырыта могила недалеко от деревни Розеновичи в муниципалитете Глина. Я могу рассказать вам, как она умерла, не со всеми техническими подробностями, но ножевые ранения в горло, удары тупым предметом в нижнюю часть черепа, затем смертельный выстрел с близкого расстояния над правым ухом. Я сожалею, и вы должны мне поверить, что я не могу сказать вам, кто убил Дороти ... " Пенн быстро писал. Они были в приемной, и женщина принесла профессору пластиковый стаканчик с кофе. В рычащем голосе американца чувствовалась энергия, но в теле чувствовалась усталость, и он сделал большой глоток кофе. "Это адское место, деревня Розеновичи. Это место отвратительной смерти, здесь было совершено убийство. Те, кто несет ответственность за убийство, они должны были прийти с другого конца долины, из соседней деревни, это Салика. У нас был единственный шанс проникнуть туда, и мы им воспользовались. Они наблюдали за нами, людьми из Салики, и из-за своей вины возненавидели нас. Они не захотели говорить ... И они были осторожны, такие люди всегда осторожны, насколько я слышал, выживших не было, свидетелей не было ... Чтобы узнать, кто убил тех людей и Дороти, тогда вам пришлось бы оцепить ту деревню и найти каждый нож, каждый молоток, или джемми, или инженерный гаечный ключ, каждый пистолет махарова ПМ калибра 9 мм. На ноже, вероятно, все еще остались бы следы крови. На молотке, джемми или гаечном ключе все еще остались бы ткани, которые можно было бы сопоставить. Пистолет, это точно ... " Пенн поднял глаза. Американец тяжело поднялся из-за стола и подошел к картотечному шкафу. Он выдвигал ящики на полозья, вытаскивал папки, выбрасывал их, что-то искал. Рядом с картотекой был открытый дверной проем. В следующем помещении находилась плита морга, а на плите лежал скелет. Срезы костей были помечены прикрепляемыми этикетками, а на дальнем конце тела находился череп, и на нем была приклеена красная стрелка, указывающая на темное отверстие диаметром с карандаш. На полу рядом со столом в морге стояли три расстегнутых мешка, в которых, как увидела Пенн, были кости. Шкаф для хранения документов был захлопнут. Профессор положил перед Пенном прозрачную пластиковую папку в обложке, в которой была грубо нарисована карта-эскиз, и еще одну папку с черно-белыми фотографиями. Фотографии были разложены так, чтобы он мог их видеть, и пальцы Профессора перетасовали их. Он увидел ее лицо. Не лицо с фотографии ее матери и отчима, не лицо, позирующее деревенским мальчикам. Он заставил себя взглянуть в лицо смерти, опухшее, израненное. Он на мгновение закрыл глаза. На столе что-то загремело. Пуля, бесформенная, в крошечном пластиковом пакетике, подпрыгнула перед ним, покатилась, была неподвижна. Пуля была тускло-серой.
"Найдите пистолет Махарова ПМ калибра 9 мм, сопоставьте нарезы, и у вас будет дело. Найдите пистолет, и у вас будут доказательства. Вы со мной, мистер Пенн?
- С тобой.
"Может быть, не при моей жизни, но когда-нибудь ... В Гааге, в Женеве, здесь, может быть, в Лондоне ... Я старый человек, мистер Пенн, может быть, не при жизни, но я верю в длинную руку закона. Я верю в холодное и бесстрастное правосудие. Я верю в смирение виновных с помощью надлежащей правовой процедуры. Я хочу верить, что это произойдет при моей жизни. У меня есть только обрывки для работы, но я вижу картину. Она была прекрасной молодой женщиной ... "
Голос Пенна дрожал в горле. - Расскажи мне.
Он смотрел на часы. Женщина, которая принесла ему кофе, скорчила ему гримасу и указала на часы на стене. Его сумки стояли рядом с креслом. Он ткнул пальцем в фотографию: две фигуры, в которых можно было узнать только трупы, сцепленные, ноги и руки вместе, туловища вместе, черепа вместе. Пенн уставилась в непроницаемые слезящиеся глаза.
"У меня есть только обрывки ... Она была прекрасной молодой женщиной, потому что ей не нужно было там быть. Из обрывков получается мозаика, и ты должен собрать ее обратно. Ей не обязательно было быть там. Они все были ранены, все мужчины. У всех них были старые раны, в основном от артиллерийских или минометных осколков. Это были парни, которые сражались за деревню, и они были серьезно ранены, и все, кто был достаточно здоров, чтобы уйти, сбежали от них до того, как деревня пала. Они были брошены на произвол атакующих сил. Она была прекрасной молодой женщиной, потому что осталась с ранеными ... " Ему показалось, что он слышит голос Мэри. Кража карты Visa, взятой из сумочки ее матери, и подделка подписи ее матери. "У нее не было старой раны. Она могла бы выбраться, но никто из мужчин не смог, они были бы, все до единого, на носилках. Она осталась с ними. Это было бы ее решение - остаться с ними. Это делает меня прекрасной молодой женщиной ... " Ему показалось, что он видит, как Мэри легко передвигается по кухне, наливает ему кофе и приносит ему. "Должно быть, был один мальчик, которого она любила. Это должна быть любовь, мистер Пенн, оставаться с теми, кто обречен, когда тебя самого можно спасти. Подумай об этом, мистер Пенн, подумай так, как я тебе сказал. Это мой лучший шанс узнать правду. Я старый человек, я видел в этой жизни почти все, чего вы не хотели бы видеть. У меня от нее, мистер Пенн, слезятся глаза. В конце концов, она пыталась, Дороти пыталась защитить своего молодого человека от ножей, ударов и огнестрельного оружия. Судя по тому, как они лежали, обрывки говорят мне об этом..." Он услышал Мэри и увидел ее. "Прекрасная молодая женщина, которой можно гордиться ... " Комната наполнилась. Был директор, были менеджеры и был персонал морга. У Дорри Моуэт больше не было времени. Профессор улыбнулся Пенну, как будто это была не его вина, что самолет не дождался. Директор и менеджеры пожимали профессору руку и обнимали его, а женщины из персонала целовали его, и одна из них принесла ему цветы. Пенн испортил прощание с двумя месяцами неоплачиваемой работы. Он слышал, что машина ждет, и они опаздывают на рейс. Крокодил взбежал по лестнице из подвального морга, прошел по коридорам, через вращающиеся двери и пересек вестибюль. Пенн последовал за ним, а Йович молча последовал за ним. Из открытой дверцы машины профессор поймал его взгляд, крикнул сквозь толпу и неловко прижал цветы к груди. "Удачи, мистер Пенн. Возбудите дело, соберите улики. Мне хотелось бы думать, что мы еще встретимся в суде ... удачи. Он не сказал этого, что был там только для того, чтобы написать отчет. Он помахал рукой, когда машина тронулась с места. Ботанический сад всегда был его местом встречи. Именно туда Первый секретарь предпочитал приводить своих информаторов. Ботанический сад на Михановичеве, сейчас немного запущенный по сравнению со временем до обретения независимости, все еще давал хорошее укрытие; здесь было достаточно вечнозеленых кустарников и хвойных деревьев, чтобы обеспечить уединение до начала основного летнего цветения. Это было его второе назначение, и шел четвертый месяц его последнего года в качестве оперативного сотрудника в столице Хорватии, и большую часть того времени он был знаком с Гамильтоном, Сидни Эрнестом. Досье на Гамильтона, Сиднея Эрнеста, обозначаемого как "Свободное падение", было толстым, а это означало, что первый секретарь, как он сказал своему начальнику отдела во время последнего визита в Лондон, знал об этом отталкивающем коротышке столько, сколько только было возможно знать. Таким образом, бизнес велся за деревьями и кустарниками, подаренными городу Загреб в веселые дни неприсоединения. Карта маршрута, проложенного через реку Купа, по территории Северного сектора, была оплачена американскими долларами. Первый секретарь проверил, была ли карта небольшой ценности с обозначенными минными полями и опорными пунктами. Он был резок до грубости, когда обсуждал карту и действия в тылу. Из всех своих информаторов в Загребе он считал, что этот человек, Фрифолл, ему не нравится больше, чем кто-либо другой. Он зашагал прочь. Карта будет лежать в толстой папке. С уходом профессора в морге стало еще холоднее. Без его присутствия, без его страсти и заботы здесь стало еще холоднее и темнее. Пенн думал, что работа пойдет медленнее. Он был чужаком, и ему не предложили кофе. Но они дали ему то, что он хотел. Он уехал с ксерокопиями эскизной карты места захоронения в Розеновичах, заметками профессора об эксгумированных телах, фотографиями мертвых и подробным описанием смертельной пули, оборвавшей жизнь Дорри Моуэт. Пенн вышел вслед за Йовичем из вестибюля больницы. Он испытывал чувство замешательства. Он считал, что умеет отличать добро от зла, что его мать и отец с тех пор, как он себя помнил, учили, что есть хорошее и есть плохое. Чертовски просто, не так ли? Слишком, черт возьми, просто, чтобы понять, как раненых могли избить дубинкой, зарезать и застрелить. Он не мог понять, как мужчина мог посмотреть в лицо Дорри Аловат и убить ее. Фотокопии были в его портфеле. Весеннее солнце ударило ему в глаза, свежий воздух наполнил легкие.
Как хорошо было уйти из этого места холода и темноты.
Она нашла его в коридоре, отходящем от главного прохода, огибавшего второй этаж Транзитного центра. Проход выходил на внутреннюю площадь, но он устроил себе укрытие в затененном углу коридора, куда не проникал дневной свет.
Ульрика опустилась на корточки рядом со старым беженцем. От него воняло. Она обняла его за плечи. Он затрясся от слез. Это было изможденное, потрепанное временем лицо, и морщины страдания прорезали белую щетину на его щеках, и слезы бежали по этим морщинам и капали на щетину. Она не знала его и предположила, что он приехал накануне на автобусе.
Она не знала его и поэтому не знала его истории, но могла предвидеть это, потому что слишком часто слышала эту историю. Когда она сидела в своем кабинете с делегацией Шведского Красного Креста, Австрийского Красного Креста или Немецкого Красного Креста, когда она моргала от света телекамер RAI, ZDF или BBC, когда она писала письма домой, она всегда говорила, что хуже всего приходится старикам, которых вывели из тыла. Он плакал. Она взяла его за руки, хрупкие, исхудавшие и искривленные от работы в поле, и почувствовала, как затвердели кости в ее пальцах. Глядя на его руки, она подумала, что он всю свою жизнь проработал в поле, что осенью он пошел бы в лес с ленточной пилой для заготовки топлива на зиму, что каждое зимнее утро он с трудом спускался бы по лестнице с кормом для своего немногочисленного скота, что он был бы гордым человеком. Она крепко держалась за его руки, стараясь не придать старику сил. Его дом, дом его отца, был бы разрушен взрывчаткой. Его сарай был бы сожжен. Его скот и свиньи были бы украдены. Он мог знать, что его сын, любимец, был убит. Хуже всего было старикам, которые потеряли все и надежду. Дети всегда искали Ульрику в Транзитном центре, и теперь они нашли ее. Дети стояли в коридоре и смотрели, как она присела на корточки рядом с плачущим стариком. Она не могла даже представить, как повлияет на детей вид их разрушенных домов, горящих амбаров и угоняемого домашнего скота, а также боевые действия. Она видела это в старике, чувствовала влагу его слез на своем лице.
Она понимала диалект деревни в муниципалитете Приедор. Его голос был хриплым от боли. Ей было больно от того, что дети смотрели. Дети не должны были видеть старика, потерявшего надежду, забывшего гордость.
"Наши соседи, наши друзья, с которыми мы работали. Как они могли так поступить с нами? Наши соседи, наши друзья, все наши жизни, их жизни, как они могли уничтожить нас? Неужели нет никакого наказания за то, что они сделали ... ? "
Когда она нашла его, то шла из спальни на верхнем этаже, где, как она, возможно, полагала, курили марихуану, вниз, на кухню. Она выбивалась из графика. Она больше не могла сидеть со стариком и держать его за руку, пока он плакал. Она могла предложить ему успокоительные таблетки. Очень хороший, великолепный, блестящий, флакон таблеток успокоительного. Гордость, нет. Уважение, нет. Таблетки успокоительного, конечно.
"... Неужели нет никого, кто накажет их?"
Она не могла ответить. Она назвала его имя. Начальники охраны лагерей Кольца Нойенгамме были наказаны петлей за то, что они сделали. Главные стражники были побежденными, победители так и не были наказаны. Она записала его имя, чтобы по пути на кухню оставить сообщение в аптеке и попросить успокоительные таблетки для старика. Позже молодой американец должен был быть в Транзитном центре. Возможно, тихий и серьезный молодой человек с Аляски найдет время поговорить со стариком о наказании. Она подтолкнет его к тому, чтобы в Америке терапия сочеталась с успокоительными. Она поцеловала его в лоб. Она похлопала по рукаву его пальто, пахнущего его телом и телами его животных.
Он шел вместе с Йовичем, следуя за ним.
Джейн понравился бы этот город. Он попытался прокрутить в уме каждое слово, сказанное ему Профессором, но Джейн перехватила его инициативу. Как будто она была с ним, как будто она тянула его назад, чтобы он посмотрел на яркие витрины магазинов, как будто она тянула его к залитым солнцем кафе, как будто она требовала от него, чтобы он купил ей цветы, чтобы подержать их, когда они будут бродить по площадям и улицам с охристыми стенами. Джейн не стала бы прислушиваться к словам и доказательствам Профессора, но она бы станцевала под оркестр с Йовичем и его друзьями. Любить Джейн за ее красоту, ненавидеть ее за то, что теперь она находила его скучным, медлительным, измотанным .. Джейн спускается в коттедж, чтобы встретиться со своими родителями ... Джейн в короткой юбке и тонкой блузке ... Джейн не помогает матери мыть посуду в раковине после напряженного обеда, потому что она целый час занималась ногтями ... Джейн не гуляет с отцом в поле после обеда, потому что шел дождь ... Он не предупредил ее, не сказал ей, что это не ее вина. Джейн считала их грязными, они считали ее безвкусной. Два лагеря на свадьбе ...
Сам во всем виноват, черт возьми.
- Куда мы направляемся? - спросил я.
- Вы хотели увидеть людей, которые были в Розеновичах, не так ли?
Неисправность кабеля между звуком и камерой задержала Марти.
Он методично работал в грузовом контейнере, чтобы шаг за шагом найти неисправность, а затем устранить ее.
Он не мог работать снаружи, ему нужна была поверхность стола, и пот струился по его телу и по пальцам.
Грузовой контейнер, по его расчетам, был припаркован как можно дальше от административного корпуса на парадной площади казарм Илика. Из открытой дверцы своего грузового контейнера он мог видеть через парадную площадь, мимо строящихся шведских войск, мимо ряда больших спутниковых тарелок административный корпус. С ним обращались так, как будто у него была чума, как будто те, кто контактировал с ним, находились рядом с ним, рисковали заразиться. В первый же день ему сказали в лицо, что подготовка судебного преследования является "неуместным делом". В первую неделю ему прямо сказали: "Все, чего вы добиваетесь, обманывая людей своей наивностью, - это еще больше снижаете доверие к СООНО". То, что они сказали, те, кто думал, что у него чума, было: "Конечно, судебных процессов никогда быть не может, потому что самые большие преступники - это те, кто нам нужен, чтобы расхлебывать кашу", и они часто это говорили. Те, кто думал, что он заразился, плюнули ему в лицо: "То, что ты делаешь, Джонс, это всего лишь косметический жест, направленный на то, чтобы отодвинуть несколько ушибленных угрызений совести за границу". Один в своем переоборудованном грузовом контейнере, разгоряченный, как повар на кухне, он игнорировал то, что говорили в больших офисах административного блока. Он мог справиться ... Он вырос в Анкоридже. Он знал, каково это - быть брошенным на произвол судьбы, лишиться оптимизма. Анкоридж был "ложными источниками", когда нужно было взламывать снежную впадину, державшуюся до конца апреля. В Анкоридже рухнули цены на нефть, и хорошие люди, друзья его отца, остались без работы. В Анкоридже культивировалась философия упрямства, направленного на проклятие, свинячьего упрямства. И, чтобы подкрепить свое упрямство, он получил степень по международному праву в Университете Аляски и докторскую степень в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. Его разум, методично ремонтировавший звуковой кабель от камеры, был хорошо приспособлен для работы по сбору улик. То, что о нем думали в административном блоке, не мешало спать. Для него, мальчика из Анкориджа, никогда не имело значения, что думают мужчины в костюмах. Они были из его прошлого, люди, которые прилетали на вертолетах, люди, которые разъезжали на лимузинах в офисы своих нефтяных компаний, люди, которые вылетали на частных самолетах, когда приводили в порядок балансовые отчеты и губили несколько жизней, как они губили жизнь его отца. Марти Джонс ненавидел деньги, привилегии и высокомерие, и эта ненависть глубоко укоренилась в нем с детства. Он считал, считал с первого дня, как появился в кампусе, что надлежащая правовая процедура - это единственное оружие, которое может лишить людей в костюмах денег, привилегий и высокомерия. Ненависть переросла в силу и жестокость мясников. Ненависть сделала его хорошим следователем.
Он ничего бы ей не подарил, это было слишком демонстративно, не в его стиле, но он с нетерпением ждал возможности проехать по шоссе в Карловац и встретиться с женщиной, которая управляла Транзитным центром. Он думал, что немка в Транзитном центре была самым прекрасным человеком, которого он знал ... Но он не сказал ей, не знал, как выразить это чувство.
Марти снова вытер пот со лба, тяжелые линзы его очков запотели. Камера работала, индикатор уровня звука мигал ... Но улыбки достижения не было; Марти редко рисковал улыбнуться.
- Она называла себя Дорри. Я бы никогда ее не забыл...
Йович сказал, что это был лагерь для кадетских офицеров.
По-прежнему неразговорчивый, художник ничего не объяснил. Пенн не спрашивал, он предположил, что Йович вернулся в офис министерства, и, возможно, он извинился за грубость Пенна, и, возможно, он пошутил по поводу невежества Пенна, и, возможно, он просто сказал, что англичанин был дерьмовым дураком.
Йович перевел ровно, без эмоций и выражения.
"Да, я помню ее. Она приехала в Розеновичи примерно за месяц до нападения партизан. Я помню ее..."
Они поехали на трамвае в лагерь для кадетских офицеров. К западу от города, в том месте, которое должно было быть промышленным кварталом, но было серым и прокуренным. Кадеты-офицеры были хорошо обеспечены. Йович вышел вперед и что-то быстро сказал охранникам. Рядом с небольшим караульным помещением был припаркован фургон без опознавательных знаков, и охранники вышли из фургона, где они разговаривали с водителем. Заглянув через барьер, преграждавший въезд в лагерь, Пенн увидел водителя фургона. Лицо водителя фургона было круглее, полнее, чем то, что Пенн привык видеть вокруг себя, и на шее водителя фургона была татуировка, но он не мог определить, где именно, а стол в караульном помещении был завален пачками сигарет Marlboro. Охранники у шлагбаума хотели, чтобы Йович убрался. Быстрые инструкции. Пенн догадался, что сигареты были на черном рынке, и знал, что это не его дело.
"Линия фронта была уже к северу от нашей деревни. Проехать по дороге было невозможно. Мы были изолированы в Розеновичах. Бои шли по всей нашей деревне, и по ночам мы слышали грохот орудий, а днем видели танки партизан, продвигавшиеся вперед по главной дороге, но война еще не докатилась до Розеновичей. Мы чувствовали себя в некоторой безопасности, потому что у нас всегда были хорошие отношения с сербами в Салике. Мы доверяли этим хорошим отношениям. Они были нашими друзьями, они были нашими соседями, они были нашими коллегами по работе. Мы чувствовали, что они заступятся за нас. Мы не представляли военной угрозы для сербского народа в Салике, в нашей деревне было очень мало оружия, мы ничего не могли сделать, чтобы вмешаться в войну ... " Ее звали Мария. Она делила комнату со своей сестрой, которая была бы мала для размещения офицера-кадета. Она сказала, что ее сестра в тот день была в городе в поисках работы. Она сказала, что работала секретарем менеджера по экспорту мебельной фабрики в Глине. Она сказала, что разведена. Комната была безупречно чистой. Пенн думала, что ей, беженке, нечего делать, кроме как убирать комнату. Пока он слушал, его глаза блуждали по комнате, и он увидел, что здесь не было никаких украшений, ничего из прошлого женщины, которой, по его оценкам, было за сорок, никаких безделушек, ничего, что поддерживало бы воспоминания. "Она приехала с мальчиком из Австралии. Она приехала, потому что он вернулся в свой дом. Когда началась война, многие мальчики вернулись в свою страну. Я полагаю, они хотели помочь, хотели сражаться. Они не были солдатами, этот мальчик не был бойцом. Мы верили, что будем в безопасности, а когда обнаружили, что это небезопасно, все дороги на север были перекрыты. Это было во вторник вечером, когда артиллерийские орудия и танковые орудия были направлены на Розеновичи. Той ночью несколько человек пытались бежать, они ушли в лес и сказали, что попытаются идти по лесам и холмам, пока не достигнут позиций хорватской армии. Я не знаю, что с ними случилось. Остальные из нас думали, что обстрел нашей деревни регулярной армией был ошибкой, мы думали, что будет налажена связь с Саликой, с нашими друзьями, соседями и коллегами по работе. Мы думали, что они скажут офицерам-партизанам, чтобы они не стреляли в нас. Они обстреливали нашу деревню всю среду. В деревне были только винтовки, чтобы отстреливаться от них. Это было днем в среду, когда ее мальчик был ранен ... " Видеть Мэри Брэддок на кухне, пить кофе, чувствовать тепло Ага, слушать спокойный рассказ. Вечеринка в честь шестнадцатилетия, и Чарльз уезжает по делам, и Мэри пытается поступить правильно, и приглашает подростков своих друзей из деревни на границе Суррея и Сассекса, и покупает новое платье для Дорри, а Дорри его не носит, и деревенские парни из муниципальных домов проводят вечер, и Дорри танцует. "Через дорогу от церкви стоял большой фермерский дом, дом Франьо и Иваны. Это было самое старое здание в деревне, в нем был лучший и самый большой погреб. Именно туда доставляли раненых бойцов. Пострадали именно бойцы, потому что они пытались удерживать линию обороны, они не могли спрятаться в зданиях. Некоторые были ранены, мертвы, некоторые были ранены. Она привела его обратно с линии обороны в подвал фермерского дома Франьо и Иваны. Она была такой маленькой, а он был тяжелым мальчиком и ничего не мог с собой поделать. Она несла его обратно через поле от линии обороны, и снайперы стреляли в нее, и мы слышали их голоса, снайперов, и они кричали друг другу и заключали пари, кто из них попадет в нее. Она отвела его в подвал и снова пошла через поле к линии обороны, чтобы вернуть другого ... " Танцующая Дорри. Дорри в джинсах и черной футболке. Мальчики, ее друзья, курящие марихуану и передающие таблетки, и подростки друзей Мэри, отдаляющиеся и напуганные. Мэри, выходящая из кухни, беспомощная и потерявшая контроль, и Дорри, сидящая за овальным столом из орехового дерева, который обошелся Чарльзу на аукционе в 2800 долларов, и снимающая с себя джинсы, футболку и брюки во время танца. Мэри стояла в дверях, ошеломленная, безмолвная, видя неглубокую грудь Дорри и растрепавшиеся волосы, слыша, как ломается антикварный столик. "Она была наедине с ранеными бойцами всю ночь со среды на среду. К тому времени, как в среду вечером наступила темнота, снайперы "Партизан" подобрались так близко, что фермерский дом Франьо и Иваны оказался отрезанным от остальной деревни. Мы не смогли добраться до подвала, а находившиеся там мальчики были слишком ранены, чтобы выбраться самостоятельно. Она могла бы прийти. В темноте ей одной, возможно, удалось бы прийти. Я думаю, она решила остаться ... " Мальчики из дома советов захлопали в ладоши, ускорили танец, белые вспышки тела Дорри. Танец закончился, когда стол рухнул и раскололся. Дорри пьяна, Дорри курит, Дорри глотает таблетки, Дорри оскорбляет ее, когда она ошеломленно, молча, стоит в дверях. Мэри рассказывала это спокойно. Мэри сказала, что это было сделано, чтобы причинить ей боль. "Деревня пала в четверг днем. Утром в четверг, еще до рассвета, многие люди покинули деревню, взяв с собой все, что могли унести, в лес. Я и моя сестра, мы не могли пойти, наш дом, где мы укрылись, находился недалеко от магазина в Розеновичах, что на востоке деревни, и он был открыт для стрельбы со стороны Салики. "Когда деревня пала, нас осталось очень мало. Я думал, что когда будет поднят флаг, в деревню войдут регулярные войска. К палке была привязана простыня, и ее протягивали из окна магазина. В деревню приехали люди из Салики, это были наши друзья, соседи и коллеги по работе. Они ехали по мосту из Салики. Все они были одеты в форму, но я знал их как плотника, который сделал стол для моей кухни, и могильщика, который выкопал могилу для моего отца, когда наш собственный могильщик заболел, и почтальона, который приносил письма в нашу деревню, и других, кого я знал, и командовал ими человек, который был младшим клерком в кооперативе в Туранже. Они забрали все, что у нас было, наши наручные часы, серьги, ожерелья и наши деньги. Они посадили нас в грузовик и отвезли в лагерь в Глине, который раньше был тюрьмой. Я мочусь кровью из-за того, что было сделано в Глине: "А Дорри, что случилось с Дорри?" "Она была с ранеными в подвале фермерского дома Франьо и Иваны, когда деревня была взята ... " "Что с ней случилось?" По лицу женщины Марии текли слезы. Йович сказал: "Она не знает. Она рассказала вам все, что могла знать ... " Пенн сидел, наклонившись вперед на маленьком жестком стуле, и усердно писал. Он откинулся на спинку стула. Он увидел лицо в дверном проеме и поношенную застиранную форму. Он не знал, как долго водитель фургона слушал его, человека с полным круглым лицом, стриженым черепом и татуировкой на шее. Говорила женщина, Мария, и она настойчиво взяла Пенна за руку. Она захлебывалась словами. Когда он снова посмотрел на дверь, лица водителя фургона уже не было. Он понял, что это за татуировка, крылья и парашют. Исчезла. Йович перевел без эмоций, без выражения. "Она была ангелом. Она оставалась с ними, когда никто другой с ними не оставался. Она была ангелом в своей красоте и ангелом в своей храбрости ... " Пенн сжал руку женщины. Он последовал за Йовичем на солнечный свет. Там играли дети, пиная мяч, женщины развешивали белье на веревках, натянутых на деревья, которые были в первом цвету. Йович невозмутимо спросил: "Это пойдет на пользу вашему репортажу, да?" Потенциальный читатель должен был знать этого человека. Если бы этот человек не был композитом, не фотографией, то любому будущему читателю файла было бы совершенно невозможно его понять. Непросто, чертовски сложно, составить картину. Генри Картер, вспотевший, потому что в библиотеке было чертовски жарко, попытался придать форму доступным кусочкам. ИМЯ: Пенн, Уильям Фредерик. Дата рождения: 27 мая 1958 года. МЕСТО жительства: Сайренсестер, Глоукс. РОДИТЕЛИ: Джордж Уилберфорс Пенн (рабочий на ферме) и Мэвис Эмили (урожденная Гордон). Дом 4, Фермерские коттеджи, Ампни Крусис, Нью-Йорк Сайренсестер, Глоукс. ОБРАЗОВАНИЕ: Начальная школа Дриффилда и общеобразовательная школа Сайренчестера (имя не указано), 5 уровней "О", пятерки по географии и истории.
МЕСТОРАБОТЫ:
ПОСЛЕДУЮЩИЕ
МЕСТОРАБОТЫ:
ЖЕНАТ:
АДРЕС СЕМЬИ:
УВЛЕЧЕНИЯ: ОТДЫХ: ИНТЕРЕСЫ: КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ:
Министерство внутренних дел, 1978-1980, класс клерка. Служба безопасности, 1980-1992 (уволился). Работал в отделениях F (подрывная деятельность) и A4 (наблюдение). "Способный офицер в области полевой работы, но ограниченный в способности анализировать сложный материал". . . (Вступайте в клуб, молодой человек!). . Подал в отставку после того, как Персонал сообщил, что продвижение в Группу общей разведки доступно только выпускникам академических курсов.
"Альфа Секьюрити Лтд", Уимблдон, SW19, в качестве частного детектива.
Джейн Фелисити (урожденная Перкинс) 1989 г. р. 1 сын, Томас Генри, РОДИЛСЯ 9 января 1993 г. 57B the Cedars, Рейнс-Парк, Суррей.
Нет в списке. Нет в списке. Нет в списке.
Достиг плато в Службе безопасности. Было неразумно бросать вызов системе продвижения по службе. Мог бы продолжить на существующем уровне. Возможно, верил, что его убедят остаться, отозвать свою отставку. "Глубоко уязвлен" тем, что такого убеждения не последовало? (мое примечание HC).
Здесь не так уж много, черт бы все побрал, подумал старый кабинетный воин, и абсолютно ничего, что могло бы заранее предупредить о том, как отреагирует молодой человек, столкнувшись с этим чертовски ужасным местом, с этим избытком чертовски ужасных страданий.
Пенни нужно было напечатать еще кое-что, когда драконица, начальник дневной смены, ушла на перерыв и попила чая из столовой.
У него был огромный запас опыта, который редко добывался и которым редко пользовались, и это был урок, который он усвоил ... Скучные люди, у которых не было хобби, обычные люди, у которых не было развлечений, без интересов, обычно умудрялись удивлять ... Боже, храни скучных, заурядных и занудных. Боже, защити человечество от волнующих, уникальных и обворожительных мужчин ... Это был урок, который усвоил Генри Картер.